Что с нами происходит?: Записки современников (fb2)

- Что с нами происходит?: Записки современников 1.76 Мб, 417с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Алесь Адамович - Коллектив авторов - Василий Михайлович Песков - Валентин Григорьевич Распутин - Юрий Михайлович Лощиц

Настройки текста:



ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ?
Записки современников



Общественная редколлегия:

С. С. Аверинцев, М. Ф. Антонов, Л. Н. Гумилев, В. Д. Дудинцев, М. П. Лобанов, С. В. Ломинадзе, Ю. М. Лощиц, С. А. Лыкошин, В. М. Песков, В. Г. Распутин, Н. Н. Скатов, Н. И. Толстой, И. В. Толстой, О. Н. Трубачёв, С. М. Успенский, П. В. Флоренский, Ф. Я. Шипунов.


Составитель В. Я. Лазарев

Рецензент С. А. Небольсин


© Издательство «Современник», 1989

От составителя

Наверное, каждый из живущих сейчас и не безразличных к изменениям общественного климата людей не может не задаться вопросом: «Что с нами происходит?» Это вопрос животрепещущий. Иной раз мучительный. В самом деле, многое, происходящее ныне и у нас в отечестве, и во всем мире, далеко не однозначно и свидетельствует о напряжении сил противоборствующих. Полемика приобретает неповторимые черты времени. С одной стороны, бросается в глаза ее газетно-журнальный характер. Сюда могут быть причислены и устные дискуссии, споры, диалоги, разного рода толки, охватившие всю страну. С другой стороны, существует полемика, подобно подземным рекам, проистекающая на глубине.

Ясно одно: мы переживаем острый, обнаженный и во многом тревожный период времени. И от того, сколь верно мы осмыслим происходящее, в немалой степени будет зависеть и наше будущее.

Сколь дальновидны авторы предлагаемого сборника, покажет время. Но дальний свет мысли в высшей степени необходим современникам.

От ошибок не застрахован никто. Одно можно сказать: голоса, звучащие в книге, — искренние голоса. И будем надеяться, что эти записки современников будут продолжены в последующих выпусках сборника.


ВЛАДИМИР ЛАЗАРЕВ

На острие времени

В. Песков День текущий, день завтрашний

Проблема проблем. Не знаешь даже, с какой стороны подступиться…

Недавним летом я как-то особенно остро почувствовал одну потерю, не всеми, возможно, замеченную. В полях не поют перепелки. Тихо в полях. А ведь поле, степные наши равнины немыслимо было представить без переклички перепелов. Это была поэзия жизни, с детства входившая в душу сельского человека. Грустно, когда исчезают с лица земли слоны, тигры и журавли. Еще грустнее от того, что умолкают поля. Перепелка незатейливой своей песней подавала нам знак о здоровье земли. Из наших воронежских мест отловленных перепелок когда-то поставляли в Париж. Тем же торговым курсом везли и пшеницу. Если бы перепела ныне были принесены в жертву баснословно большим урожаям, и тогда стоило бы огорчиться и озаботиться исчезновением птицы, ибо не единым хлебом жив человек на земле. Но урожаи-то (на эталонных по плодородию воронежских черноземах!) собираются стыдно маленькие. И перепелка — лишь одна из потерь на пространствах, призванных и кормить и радовать человека.

Едешь по черноземным проселкам и часто видишь, как дорога делает петлю — обходит овраг. А он растет. И дорога, по которой постоянно ездят и агроном, и местный председатель колхоза, отступает петлею все дальше в поле. Скорость роста оврага известна: три метра в год. Кто пролетал над степными районами на самолете, видел эти растущие язвы земли. Ежегодно десятки тысяч гектаров бесценной плодородной земли оврагами пожирается. Можно ли этот процесс как-то остановить? Можно. Деды и прадеды наши в начале этого века в головах оврагов ставили кирпичные кладки или хотя бы плетни. Кладки по сию пору целы и свидетельствуют: работа была не напрасной. Казалось бы, с приходом в хозяйства техники обуздать овраги нетрудно. Нет. Землю оврагам сдавали без боя и повсеместно. А восполняли потери «поиском резервов» пашни.

На воронежских землях особенно преуспел в этом руководитель, повсеместно ставший известным тем, что ввиду приезда высоких гостей приказал прикатать к земле рельсом неубранный урожай кукурузы. Громкий скандал, однако, не помешал «имениннику» остаться на месте и ревностно искать земельные резервы там, где элементарная грамотность делать этого не позволяла. Были распаханы под урез поймы маленьких речек, были осушены все болотца, питавшие речки. Сами реки спрямлялись, превращались в каналы, канавы. Восставший против этих грозивших бедою деяний агроном и писатель Гавриил Троепольский был объявлен в области человеком, «не понимающим государственных задач». И жилось, я знаю, в Воронеже ему неуютно.

Жизнь быстро рассудила, кто в этом споре был прав. В 1970 году я предпринял маленькое исследование — прошел от истока до устья по речке Усманке, на которой прошло мое детство. То, что увидел, меня потрясло. Река, на плесах которой во время войны тонули лошади и неводами ловили рыбу, текла теперь жиденьким ручейком. В тех местах, где были когда-то лески, болотца, нависавшие над водой лозняки, не было теперь ни единого кустика, ни единого деревца. Лугов тоже почти не осталось. Пашня местами подходила к самой воде. Местами побуревшую пашню успели уже бросить, и на ней росли лишь мать-мачеха и колючки. Ни одной мочажины, ни единого ключика не текло в реку. Местами можно было только угадывать руслеца пересохших ручьев. Река лежала раздетая, беззащитная. Берега, обозначавшие прежнее русло, теперь заполнены были смытым песком. И только посредине песчаной реки текла вода, временами столь мелкая, что были видны спины пескарей, убегавших от моей тени. У родного села Орлова я увидел тракториста, пахавшего заливной луг. Пыль бурым холстом повисала в том месте, где обычно по осени лежали туманы. Я поздоровался с трактористом и спросил: что собираются тут посеять?

— А кто его знает что. Расти ничего тут не будет.

— Зачем же пашете?

— А наше дело какое, наше дело пахать…

Разговор этот я продолжил с директором совхоза, моим однофамильцем Песковым Ильей Николаевичем. Он согласился: «Да, речку губим. А главное, губим без толку».

Выяснилось: приречные земли осушили и распахали по указанию из области под огурцы. Результат… Привожу точную запись ответа директора совхоза: «В первый год взяли с гектара по 130 центнеров огурцов. На второй — столько же. На третий год — ноль, ничего не взяли… Теперь эту землю даже залужить вряд ли удастся».

Я процитировал строчки из очерка «Речка моего детства», опубликованного в «Комсомольской правде» в 1970 году. Писем на публикацию было четыре мешка. Общий смысл почты: «Вы написали не только о своей речке, но и о нашей!»

Пять лет спустя еще в одной экспедиции по рекам лесостепной зоны было выяснено: за пятнадцать лет только в Липецкой области из 485 больших и малых рек сохранилась в лучшем случае лишь половина. Причины везде одинаковы: осушение болотец, питавших реки, вырубка хранивших воду лесков, потрава приречных кустарников, распашка под урез поймы, заиление смывом почвы речных родников… Сегодня всем очевидно: вода становится природной ценностью номер один. Благополучие водных артерий зависит от капилляров — малых рек и ручьев. Капилляры эти сейчас пытаются как-то спасать — лесничества с помощью пионеров и комсомольцев сажают по берегам кустарники и деревья, кое-где пробуют углублять русла. Реанимация — черта крайняя. Чудеса у этой черты случаются, но не часто. Сложный живой организм под названием речка важно, как лошадь, не загнать до упаду. Мы это сделали. Сами.

То же самое — почвы. На создание одного сантиметра хорошего чернозема природа тратила 200–300 лет. Мы же транжирим это богатство — отдаем ветру, отдаем смыву, истощаем, не давая органических удобрений, перенасыщая химикатами. Исчезновение перепелки — это потеря, действующая на наши чувства, а сколько иных потерь в этой цепи! С кого спросить? Воронежский руководитель сейчас растит клубнику на пенсионной даче. Какой с него спрос? Вообще о спросе с кого-то за потери таких размеров говорить сложно. Гораздо разумнее, пока не поздно, поставить вопрос иначе: как сделать, чтобы подобное не случалось?

Начав с перепелок, с маленьких речек и творенья степей — чернозема, обратимся теперь к селедке, перенесемся на побережье Тихого океана, где когда-то она ловилась. Она хорошо ловилась! В 1965 году, попав на селедочную путину, я был свидетелем лова. На селедку возле олюторского побережья Камчатки суда наводил самолет. Просто и хорошо. Сверху давалась команда. Судно с цифрой на палубе делало разворот. И вот уже от фиолетового пятна селедочного стада, хорошо сверху видно, отрезан сетью ломоть. Еще ломоть… Еще. Судов в этом месте, маленьких и больших, толпилось более сотни. И каждый хватал селедку. Берег не успевал ее принимать, перерабатывать. Все равно ловили.

Перебираю снимки двадцатилетней давности — столпотворение судов, масса мятой селедки в воде, горы бочек на берегу. Вывозить их не успевали. Но суда, забыв, что в океане есть и другая рыба, толкались возле селедки. Тесня колхозные МРСки (которым этой селедки хватило бы до скончания веков), рыбу рвали большие суда, пришедшие со всего побережья Камчатки, с Сахалина, Приморья. Селедку, только селедку! Выгодно было рыбакам, выгодно было министерству…

Кто-нибудь возражал? Возражали председатели прибрежных рыболовецких колхозов, которых исчезновение селедки грозило пустить по миру. Робко возражали ученые. «Неразумно, бесхозяйственно ловим…» — писал в камчатской газете Иннокентий Александрович Полутов. Биологу за это выступление в печати выговорили, де, забывает государственные интересы.

В «Комсомольской правде» обо всем этом было рассказано. Рассказано в выражениях строгих, с употреблением слова «хищничество». Министерство рыбного хозяйства немедленно откликнулось: «Все верно написано, наладим, наведем порядок…» Но конюшню собрались запирать, когда лошадь была уже уведена. Впрочем, как выяснилось, даже в этот момент «конюшню» запирать не спешили…

Двадцать лет уже ждут рыбаки всей Камчатки: скоро ли возродится селедка? Нет, не спешит возрождаться… Бывший министр рыбного хозяйства ловит сейчас на удочку окуньков в подмосковных озерах. Какой с него спрос? И потому вторично поставим вопрос: как сделать, чтобы подобное не случалось?

Чтобы не ворошить только прошлое, оглядимся вокруг себя. Вот ведомство, призванное улучшать наши дела в землепашестве, — Министерство мелиорации и водного хозяйства. Оно не может пожаловаться на недостаток техники, сверхщедро оно финансируется — деньги исчисляются миллиардами. Благие дела должно вершить министерство. Но почему-то во многих местах слово «мелиорация» стало почти ругательным. Появление землеройных машин зачастую воспринимается людьми как бедствие.

Под словом мелиорация понимается улучшение земли — очищение земли от кустарников, остановка роста оврагов, очищение пахоты от камней, посадка лесозащитных полос… всего насчитывается чуть ли не четырнадцать разных работ, улучшающих землю. Мелиораторы же в своем ведомстве работу сосредоточили почти исключительно на осушении либо на обводнении земли. К чему привело осушение болотец и спрямление речек в засушливой зоне воронежских и липецких черноземов, уже говорилось. А вот собственные наблюдения последних лет в Нечерноземной зоне. Со сносом так называемых «неперспективных» деревень изымались из оборота, зарастали березняком и земли, извечно кормившие тут человека, — лучшие земли этих краев, не случайно же именно на них деревеньки и возникали.

Взамен утраченных ищутся земли «просторные», где есть возможность вовсю развернуться мелиоративной технике и где предположительно хорошо будет также комбайну и плугу. Такими обширными полигонами чаще всего являются болотца. Даже при идеально аккуратной и добросовестной работе болота больших урожаев не сулят. Но если учесть, что гончарные дренажные трубы в землю закапывал выпивший тракторист, если почти все на таких полигонах делается через пень-колоду, «облагороженная, улучшенная» земля представляет собою загубленную природу и кладбище народных денег. Примеры, позволяющие именно так говорить, я видел в Кировской области, на рязанской Мещере, в пойме реки Дубны под Москвой. И это в то самое время, когда овраги съедали более шести миллионов гектаров плодороднейших черноземов.

Подсчитано недавно, на осушительно-оросительные работы налаженный маховик мелиорации гонит средств в двадцать шесть (!) раз больше, чем на все остальные работы по улучшению земли. Министерство делает то, что выгодней самому министерству, что позволяет «быстро осваивать» щедро выделяемые деньги. Конечный же результат — земля и урожай на ней — оказывается на втором плане.

В последнее время обнаружилась еще одна беда, связанная с мелиорацией на черноземах. Поливные черноземные земли под тяжестью современной техники теряют свойственную им структуру — уплотняются до состояния камня. Это угрожает гибелью самой плодородной земле. И еще: обильный, очень часто бесконтрольный полив вызывает засоление черноземов. Тут мы пока что стоим у истоков беды. Но если она грядет, последствия будут необозримо печальными — восемьдесят процентов всего хлеба в стране мы получаем на черноземных землях.

Авторитетные ученые ставят вопрос о незамедлительном создании ведомства по охране почв. Резонно! Но разве только почвы страдают от необдуманных, грубых, нередко преследующих лишь ведомственные интересы вторжений в природу? Сколько все та же мелиорация осушила озер, свела к прямой линии живописных речек, не получив при этом никакой экономической выгоды и нанеся громадный урон нравственный. Ведь вздыбленная, исковерканная земля, исчезнувшие речки и озера, лески — это частица того, что мы называем Родиной. Зоркий глаз должен следить не только за благополучием почв. Весь обширный фундамент жизни, именуемый Природой, не должен давать трещин под ударами узковедомственных интересов, от соблазнов латать хозяйственные прорехи за счет природы, от стремления получать сиюминутные выгоды без заботы о завтрашнем дне, от бескультурья и равнодушия, наконец.

Во всех многочисленных и часто громадных по размерам конфликтах человека с природой природа почти всегда остается страдающей стороной. Она приносится в жертву при сведении концов с концами в хозяйствовании. Кто возьмется это оспорить? Неисчислимые примеры, подтверждающие сказанное, перед глазами: запланированные, но не построенные (или недостроенные) очистные сооружения заводов, брошенный на дне водохранилищ перед плотинами лес, ценнейшие руды в отвалах горных выработок, снимание нефтяных «сливок» на новых месторождениях… Грустный перечень может быть бесконечным. Причина всему: бесхозяйственность, бесконтрольность. И еще — запоздало живущая философия: о, страна большая, надолго всего хватит!

Действительно, страна немаленькая, громадный сундук природных богатств до поры до времени может маскировать безответственно запускаемую в него руку. Но всему есть предел. Сегодня, вооруженные громадной техникой, берем не щепотью, гребем лопатой, экскаваторной лопатой. И вот уже даже Сибирь застонала: не так, нерачительно ведем дело! А как его надо вести? Где регулятор процессов природопользования? Оглядевшись, мы его не увидим. Его нет.

Нет человека в стране, не лишенного чувства гражданственности, которого не волновала бы судьба четырех пятых запасов всей пресной воды государства, хранимой Байкалом. Всем уже очевидно: строительство на Байкале целлюлозно-бумажного комбината было большой ошибкой. И если бы комбинат закрыли, все вздохнули бы с облегчением, ибо чистоте и сохранности байкальской воды угрожают не только выбросы злосчастно рожденного комбината, но и вырубка для него леса вокруг Байкала, леса — хранителя озера. А рубят его, оказывается, не только, так сказать, «планово», рубят без оглядки, в том числе там, где рубить нельзя ни в коем случае. Любопытно, что обвинение это Минлесхоз РСФСР принял без возражений: «Действительно, на территории водоохранной зоны оз. Байкал имеет место нерачительное отношение к делу, допускался переруб расчетных лесосек… лесозаготовки приурочены к легкодоступным путям…» Какие комментарии тут нужны? И случай не исключительный, случай типичный, капля воды, в которой видно все, о чем до этого говорилось.

Как же сделать, чтобы подобное не случалось? Ответ на этот вопрос существует. В государственном механизме должен быть орган, представляющий интересы природы (и, значит, долговременные интересы нашего государства, народа). Можно предложить и название его: Государственный комитет по охране природы.[1]

Сразу же скажем: предложение не новое. Осознание необходимости такого комитета существует давно. Об этом говорилось (и горячо!) на высокого уровня совещаниях и в печати. Вспоминаю свою беседу (опубликована в «Комсомольской правде» в 1976 году) с первым секретарем Брянского обкома КПСС Михаилом Константиновичем Крахмалевым. Это был человек с государственным, мудрым подходом к этой проблеме. Я изложил ему кратко примерно то, о чем сказано сейчас в этой статье. Его ответ: «Полностью разделяю ваши соображения. Практика жизни дает возможность наглядно судить, насколько важны, просто необходимы координация и контроль сложнейших и многообразных отношений в природопользовании. Ведомства, мы должны это понимать, такого регулировщика примут без энтузиазма — гораздо спокойнее жить, когда никто не кладет на плечо тебе руку, не говорит: „Так нельзя, это будет иметь такие-то последствия, это противоречит закону“. Но это как раз то, что крайне необходимо. Это в конечном итоге будет иметь и другую хорошую сторону — будет приучать к дисциплине, к рачительному и экономическому хозяйствованию. Я за комитет. И, как говорится, двумя руками».

В 1978 году был образован Государственный комитет СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды. Людям понимающим сразу было ясно: это не тот комитет, в котором государство и общество особо остро нуждаются. Его задачи и полномочия никаким образом не влияют и не могут влиять на все, что изложено выше. Нужен комитет, действительно способный «положить руку на плечо ведомству и сказать: так нельзя, это будет иметь такие-то последствия, это противоречит закону», нужен комитет, который в особо сложных и спорных случаях мог бы квалифицированно ставить вопрос для решения его правительством и твердо стоять при этом на позициях охраны природы.

Глубоко убежден, задача эта насущно необходима. Мы все понимаем, что стоим на пороге нового экономического рывка. Неразумно было бы заблуждаться, что движение вперед возможно без вмешательства в природу. Вмешательство неизбежно. Но оно должно быть контролированным, разумным образом регламентированным. Оно должно считаться с хорошими, принятыми у нас природоохранительными законами. Мы не должны действовать так, как будто их вовсе не существует.

Я хотел бы еще раз особо обратить внимание в этих заметках на слова М. К. Крахмалева, сказанные в 1976 году. Они приобретают особую значимость сегодня. Рамки рачительного пользования природными ресурсами — верный путь к бережливости, к поискам наилучших путей хозяйствования. Феноменальный экономический рывок японцев сделан в условиях крайне ограниченных природных ресурсов. Не будем бедность сырьевой базы считать за благо, однако приходится вспомнить и старую притчу: «Имея одно яблоко в руке, съедают его до семечек. Имея в руках решето с яблоками, плоды надкусывают и бросают». Мы имеем не решето, имеем громадную корзину с «яблоками». И мы должны думать, что съесть сегодня, а что оставить на завтра. И обязаны также помнить, чтобы ничто не потревожило здоровья дерева, дающего нам плоды.

Не надо быть пророком, чтобы предсказать необозримой величины беды, если интенсификацию всего хозяйства мы будем вести без соблюдения правил обращения с природой. А соблюдать их мы можем, только имея в государственном механизме наделенное властью, широкими полномочиями компетентное, авторитетное ведомство, напрямик выходящее на правительство. Другого способа гармонично сочетать эксплуатацию ресурсов и их сохранение, на мой взгляд, нет. Но хотелось бы выслушать авторитетных ученых, важно было бы также услышать голос крупных хозяйственников, а также тех, кто так или иначе посвящен жизнью в эту немаленькую проблему, имеющую и хозяйственное и нравственное значение.

Рост и совершенствование производства не являются самоцелью. Все в конечном счете должно служить благу человека, лучшему устройству его жизни, его благополучию. Но благополучие и качество жизни — это не только крыша над головой, телевизор в жилье, автомобиль, добротные штаны и ботинки. Приемлемое качество жизни немыслимо без здоровой пищи, без чистого воздуха и чистой воды, без радующего глаз пейзажа, без цветов и пения птиц. Мудрость состоит в том, чтобы сегодня, предрешая завтрашний день, помнить об этом.

М. Лемешев Природа и общество: логика взаимоотношений

Человечество все отчетливее осознает опасности, связанные с ухудшением и разрушением окружающей среды. Народы мира кровно заинтересованы в сохранении ресурсов земли — нашего общего дома.

Из Коммюнике Всемирного Конгресса Мира в Москве, 1973 г.
В чем суть проблемы?

В наш динамический век, наряду с восхищением успехами человека в его познании и покорении природы, во всем мире непрерывно возрастает озабоченность общества по поводу оскудения природных ресурсов и ухудшения качества окружающей среды. Особую тревогу в связи с этим проявляют широкие круги научных работников, и прежде всего представители биологических дисциплин, поскольку наибольший урон воздействия человека несет живая «оболочка» Земли — биосфера. Впервые это понятие вошло в научный обиход еще во второй половине XIX века. Выдающийся французский ученый и общественный деятель, активный участник Парижской коммуны Э. Реклю в 1868 году писал: «Вся совокупность живых существ на поверхности нашей планеты образует как бы своего рода тонкую оболочку или покров. Этот слой живых существ — растений и животных, — облекающих поверхность почвы, носит название биосферы, т. е. живой оболочки земли».[2]

Трудами великого русского ученого В. И. Вернадского в 20-е годы нашего столетия была сформулирована фундаментальная физико-биохимическая концепция биосферы, которая ныне утвердилась во всей мировой науке. Основоположники научного коммунизма К. Маркс и Ф. Энгельс неоднократно указывали на необходимость рационального, научно обоснованного взаимоотношения общества с природой. «Культура, — писал К. Маркс, — если она развивается стихийно, а не направляется сознательно, — оставляет после себя пустыню».

Ныне возрастающий дефицит энергетических ресурсов, ограниченность удобных и плодородных земель, вырубка лесов, постоянно растущая нехватка пресной воды, пригодной для питья, бытовых и производственных нужд, чрезмерное скопление населения в гигантских городах — «миллионерах», увеличивающееся загрязнение воздуха, воды и почвы бытовыми и производственными отходами в мире, и прежде всего в развитых капиталистических странах, создали ситуацию так называемого «экологического кризиса».

Тревога за судьбу биосферы, а следовательно и за благополучие человечества в последнее десятилетие породила гигантский поток литературы о взаимоотношениях человека и природы. Ежегодные библиографические справочники содержат тысячи наименований работ, посвященных экологическим проблемам.

Книги и брошюры, статьи и доклады, издаваемые в западных странах, чуть ли не в один голос пророчат гибель природы и современной цивилизации. Чтобы в этом убедиться, достаточно обратить внимание хотя бы на их названия: «Самоубийство человечества», «До того, как умрет природа», «Оскальпированная земля», «Безмолвная весна», «Пределы роста», «Замыкающий круг», «Земля только одна», «Путь к выживанию» и десятки им подобных буквально ошеломляют современного читателя. Как видим, ситуация вырисовывается весьма мрачная. Причиной же такой ситуации объявляется развитие современного индустриального производства, стремление людей к удовлетворению своих возрастающих потребностей. В соответствии с этой концепцией на Западе возникла даже особая теория «нулевого роста», суть которой сводится к необходимости стабилизации численности населения и масштабов производства.

Так экономика была противопоставлена экологии, так была провозглашена несовместимость дальнейшего экономического развития с сохранением и развитием окружающей природной среды.

Советские экономисты придерживаются принципиально иной точки зрения, согласно которой антропогенная деятельность может не только ухудшать, но и улучшать окружающую природную среду. Современное производство, если оно целенаправленно и планомерно организовано, может и должно не только использовать, но и воспроизводить природные ресурсы. Однако, для осуществления крупных природоохранных и природовоспроизводящих проектов нужны крупные средства, которые могут быть выделены на эти цели только при наличии мощного экономического потенциала.

Возможен ли союз природы и производства?

По мере развития науки и техники, умножения производительных сил общество получает возможность все более активно воздействовать на природу с целью использования ее ресурсов и естественных сил для удовлетворения своих постоянно возрастающих потребностей. Это воздействие носит двоякий характер. Оно может способствовать развитию природы, облагораживать ее, повышать полезную продуктивность биологических систем. Однако успех в области преобразования природы сопутствует людям лишь тогда, когда они изучают законы природы, считаются с их действием, учитывают их объективные требования в своих взаимоотношениях с природой.

К сожалению, эти совершенно необходимые требования принимаются во внимание далеко не всегда и не в полной мере. Возросшие производительные силы общества, особенно промышленный потенциал и мощь современной техники, породили у многих инженеров, конструкторов, да и у других представителей науки уверенность в возможности и даже необходимости «покорения» природы. Технократический подход во взаимоотношениях с природой базируется на глубоко ошибочном представлении о том, что человеку, вооруженному современной мощной техникой, «все по плечу». Гигантская техническая мощь, несомненно, позволяет одерживать в отдельных случаях победу над природой. Однако необходимо постоянно думать о том, как бы такая победа не оказалась пирровой. На возможность подобных ситуаций еще более 100 лет назад указывал Ф. Энгельс.

«Непредвиденных» последствий в практике природопользования, увы, немало. Так, развернув широкое ирригационное строительство в Средней Азии без соответствующего совершенствования оросительных систем и технологии полива, наряду с резким увеличением производства хлопка мы столкнулись с засолением и заболачиванием старых орошаемых земель, сокращением поливного клина, огромными затратами на рассоление и осушение. Осушение части верховых болот в Белорусском Полесье позволило включить их в сельскохозяйственное производство и значительно увеличить сборы зерна, картофеля, кормовых культур. Однако параллельно с этим понизился уровень грунтовых вод на смежных сельскохозяйственных угодьях, в результате снизилась их продуктивность.

Разумеется, подобные негативные последствия, сопровождающие хозяйственную деятельность, отнюдь не означают, что следует отказаться от развития орошаемого земледелия, осушения, избыточно увлажненных земель и т. д. Эти примеры приведены для того, чтобы напомнить о необходимости глубокого изучения законов развития природы, ее реакции на вмешательство в естественный ход природных процессов и учета этой реакции при обосновании различных вариантов природопользования.

Нетрудно заметить, что упомянутых выше негативных последствий можно было бы избежать, если бы строго соблюдались требования бережного отношения к природным ресурсам. Наши современные знания, уровень развития науки и техники, общественная собственность на средства производства и плановый характер ведения хозяйства создают для этого все необходимые предпосылки. На реализацию данных предпосылок с учетом всего накопленного положительного опыта природопользования ориентированы принятые XXVII съездом КПСС «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1986―1990 гг. и на период до 2000 года». В этом документе выделен специальный раздел «Охрана окружающей среды, рациональное использование природных ресурсов». В нем предусматривается, в частности, повышение эффективности мер по охране природы, широкое внедрение безотходных и малоотходных технологий, развитие комбинированных производств, обеспечивающих полное и комплексное использование природных ресурсов, сырья и материалов, исключающее или существенно снижающее вредное воздействие на окружающую среду, совершенствование управления делом охраны природы.

Для гармонизации взаимоотношений с природой нам всем еще предстоит научиться экологически мыслить, чтобы не растрачивать ресурсы на ненужную и вредную «борьбу» с природой. В этом свете непреходящее значение имеет мысль В. И. Ленина о том, что «заместить силы природы человеческим трудом, вообще говоря, так же невозможно, как нельзя заместить аршины пудами. И в индустрии и в земледелии человек может только пользоваться действием сил природы, если он познал их действие, и облегчать себе это пользование посредством машин, орудий и т. п.».[3]

Это ленинское высказывание как нельзя лучше указывает верный путь к гармонизации взаимоотношений между обществом и природой. Общество не может отказаться от воздействия на природу, так же как оно не может произвольно затормозить собственное развитие. С развитием общества его воздействие на природу, естественно, будет не свертываться, а возрастать. Однако это воздействие должно быть организовано таким образом, чтобы оно не разрушало ее сложные механизмы функционирования, саморегуляции и самовоспроизводства. При этом неизбежно и преобразование природы. Но оно должно быть строго целенаправленным и научно обоснованным.

Природу с ее многообразными ресурсами нельзя рассматривать как простой источник сырья для развития материального производства. Жизнь человека (общество) — составная часть всеобъемлющего биогеохимического процесса и кругооборота веществ в живой природе. Она не должна противопоставляться жизнедеятельности и функционированию биосферы. В то же время жизнь человека и общества не может развиваться без развития производства, а следовательно, без вмешательства в природные процессы. Из этой дилеммы следует лишь один вывод: современное производство должно учитывать требования экологии, то есть использовать такие технику и технологию, которые могли бы органически вписываться в функционирование биосферы или по крайней мере не вступать в конфликтные противоречия с естественными процессами, протекающими в природе.

Можно считать установленным, что основная причина отрицательного воздействия производства на окружающую природную среду состоит не столько в расширении масштабов производства, сколько в несовершенстве его технологии. В основе экологических бедствий лежит не сам факт роста, а способ роста (технологии и формы производства). Следовательно, интересы экономики (экономического роста) и интересы экологии (сохранения природной среды) не обязательно противоречат друг другу: развивая производство в соответствии с экологическими требованиями, общество сможет продолжать свой рост, сохраняя и улучшая состояние природной среды.

В настоящее время выделяются два принципиально различных пути преодоления отрицательных экологических последствий производства. Первый состоит в очистке вредных выбросов промышленных и сельскохозяйственных предприятий, второй — в разработке экологически ориентированных технологий и постепенной экологизации производства. Второй путь — создание малоотходных и безотходных технологий — более радикальный, так как устраняет не последствия, а прежде всего причины загрязнения. Однако он не получил еще достаточного развития. И это нельзя объяснить лишь техническими трудностями. Напротив, с чисто технической стороны само развитие современных промышленных систем, рост их многообразия создают реальные предпосылки для осуществления принципа экологически малоотходного производства. Следовательно, причину нужно искать не в технике, а в экономике.

Пути преодоления противоречий

Социализм, утверждая общественную собственность на средства производства, и прежде всего на природные блага — землю, недра, воды, леса и т. д., призван гармонизировать нарушенные капитализмом отношения между обществом и природой, между экономикой и экологией. Социалистическое воспроизводство включает в себя, как известно, воспроизводство (то есть постоянное возобновление) трех основных элементов общественного производства: средств производства, рабочей силы и социалистических производственных отношений.

Марксистско-ленинское учение о взаимоотношениях человека и природы дает основание сделать вывод о том, что в современной экологической ситуации социалистическое воспроизводство должно включать в себя воспроизводство природных ресурсов и благоприятной для человека окружающей природной среды.

Современный научно-технический потенциал и плановый характер социалистической экономики нашей страны создают необходимые предпосылки для последовательного перехода от экстенсивных способов утилизации природных богатств к интенсивным, то есть к ресурсосберегающим, малоотходным и безотходным технологиям. Такой поворот в природопользовании тем более необходим, что с освоением малоотходных и безотходных технологий непосредственно связано успешное решение проблемы охраны окружающей природной среды.

Однако эти объективные возможности на практике реализовывались неудовлетворительно. Рост промышленного и сельскохозяйственного производства СССР достигался ценой расхода значительного объема природных ресурсов, в том числе невозобновляемых. За последние двадцать лет общий объем валовой продукции промышленности возрос более чем в 3 раза, в то время как объем продукции добывающих отраслей промышленности увеличился в 4 раза, в том числе горнодобывающей промышленности — почти в 5 раз. Если учесть, что население страны за этот период увеличилось на 17 %, то станет очевидным, что высокие темпы роста промышленности в целом, и особенно ее природопользующих отраслей, не сопровождались адекватным ростом фонда потребления и, следовательно, уровня жизни. В общественное производство вовлекались все новые и новые природные ресурсы, а объем их потребления непрерывно увеличивался. Весьма характерно при этом резкое (на порядок и более) опережение темпов роста потребления природных ресурсов по сравнению с темпами роста населения.

В СССР темпы роста капитальных вложений пока опережают темпы роста национального дохода. Такое соотношение не просто следствие исторически обусловленных особенностей становления и развития советской экономики. Высокая капиталоемкость была в основном вызвана недостаточной отдачей в природопользующих отраслях. Из общего объема капитальных вложений производственного назначения 20 % направлялось в сельское хозяйство и более 30 % — в промышленность группы «А», причем львиная доля их приходилась на добывающие отрасли.

Недостаточная отдача капитальных вложений в этих отраслях обусловлена низким коэффициентом полезного использования исходных природных продуктов (например, неполное извлечение полезных ископаемых на разрабатываемых месторождениях, потери воды при орошении, большие затраты на борьбу с засолением и заболачиванием староорошаемых земель и на ирригационную подготовку вновь осваиваемых площадей, потери калийных солей при добыче в недрах и последующей переработке).

Увеличивающийся дефицит природных ресурсов обусловлен главным образом экстенсивным до недавнего времени характером развития природопользующих отраслей хозяйства. А это, в свою очередь, связано прежде всего с отсутствием экономической оценки природных ресурсов и принципом безвозмездности в производственном потреблении природных благ.

Чтобы перейти к более экономным и интенсивным способам утилизации природных ресурсов, необходима разработка новых малоотходных и безотходных производственных технологий. Это потребует дополнительных затрат и в результате вызовет удорожание выпускаемой продукции и снижение ныне принятых показателей эффективности данного производства. В таких условиях предприятия-природопользователи оказываются не заинтересованными во внедрении новых, ресурсосберегающих технологий. Между тем высокая экономическая эффективность производства с позиций хозяйствующего субъекта вовсе не является таковой с позиций народного хозяйства страны в целом, поскольку она достигается ценой большого расхода природных ресурсов и загрязнения окружающей среды.

Другой аспект проблемы затрагивает случаи, когда воздействие одних экономически эффективно развивающихся хозяйственных отраслей непосредственно и быстро оказывается убыточным для других, например, при промышленных загрязнениях атмосферы, вод и почв. Загрязнения наносят особый ущерб здоровью населения, сельскому хозяйству и тем отраслям промышленности, которые предъявляют повышенные требования к чистоте среды и вовлекаемых в оборот природных ресурсов. Наконец, третий аспект обусловлен сохранением так называемого экологического равновесия.

О нем следует сделать несколько особых замечаний, поскольку экологическое равновесие служит предметом дискуссий, возникающих из-за недостаточного понимания самого термина. Естественное, или экологическое, равновесие нередко совершенно неверно отождествляется с неподвижностью, полной консервацией, с так называемым «нулевым ростом». Экологическому равновесию при таком понимании противопоставляется целенаправленное преобразование природы. При этом совершается двоякая ошибка. Во-первых, равновесие в естественных и экономических процессах означает не неподвижность, а лишь динамическую сбалансированность явлений. Остановки развития такое равновесие не предусматривает. Во-вторых, никакого отношения к немарксистским теориям «нулевого роста» экологическое равновесие не имеет.

Неравновесные естественные системы не могут развиваться. Их удел — разрушение. Поэтому без сохранения экологического равновесия невозможно «экоразвитие» человечества, вероятна лишь экологическая разруха. Она возможна во всех регионах с напряженным экологическим балансом. Но и там, где он пока еще благоприятен для хозяйственной деятельности, его следует улучшить, а не ухудшать. В ряде случаев улучшение возможно только путем организации заповедников, где экологический баланс поддерживается на необходимом уровне. При этом валовой продукт, получаемый с усредненной единицы площади, в общем исчислении возрастает, компенсирует потерянное на заповедных участках, а затем и превышает объем, полученный ранее. Это явление позволяет даже заповедные земли считать не исключенными из хозяйственного оборота, а вовлеченными в его особую форму. Следовательно, и консервация природы есть механизм роста, а не сокращения темпов социально-экономического развития.

На основе исследований советских и зарубежных специалистов в области природопользования можно сформулировать три ныне достаточно очевидных положения.

1. Любое отраслевое природопользование конкурентно по отношению к другим природопользующим отраслям. При увеличении социально-экономической эффективности хозяйства, а любая его отрасль базируется на природопользовании, следует рационально планировать общий, интегральный процесс использования природных предпосылок развития общества.

2. Естественные и трудовые ресурсы в настоящее время находятся в столь тесном единстве, что рассматривать их в отрыве друг от друга нельзя. Потери на здоровье людей, на производительности их труда и социальные издержки при неверном ведении хозяйства могут оказаться столь значительными, что суммарный ущерб перекроет хозяйственный эффект, получаемый за счет дешевых загрязняющих технологий. В данном случае вновь неизбежны не узкоэкономический расчет и даже не изолированная оценка интенсивности использования природных ресурсов и трудового потенциала, а комплексное эколого-социально-экономическое планирование предпосылок общественного развития в целом.

3. Преобразование природы, необходимое для экономического развития, должно быть действительно рациональным, то есть таким, которое ни в ближайшей, ни в более отдаленной перспективе не приводило бы к обострению эколого-экономической обстановки. Такое преобразование возможно лишь при условии учета и предотвращения периодически возникающих наиболее острых ситуаций в соотношении хозяйства и природы, а также при правильном определении тенденций в развитии долговременных экологических процессов. Природно-антропогенное экологическое равновесие даже на первых этапах следует направлять не на малозаметную деградацию экосистем, а на их максимальное благополучие.

Специалисты Центрального экономико-математического института АН СССР (с участием автора статьи) попытались определить в рублях общий дополнительный эффект, который могла бы иметь наша страна при учете природоохранно-экологических параметров в пределах трех сформулированных положений. Пока это не точный экономический расчет, а лишь экспертная оценка, однако она производит достаточно внушительное впечатление.

Экономический выигрыш за счет снижения заболеваемости и роста производительности труда в условиях достижения оптимальных параметров качества природной среды за вычетом необходимых затрат на эти цели был бы порядка 15―20 млрд руб. в год. Столь же велики возможности экологического планирования — поддержание равновесного экологического баланса. Оно могло бы дать значительный и устойчиво растущий экономический выигрыш в размере не менее 20 млрд руб. за счет роста сельскохозяйственной и рыбной продукции, ресурсов промыслов, а также рекреации.

Общий экономический прирост, таким образом, оценивается в пределах 35―40 млрд рублей. Сюда не входят социальные преимущества, перевести которые в рубли чрезвычайно сложно, а порой и невозможно. Эксперты исключили из указанной суммы также издержки, неизбежные при любых перестройках хозяйства. Поэтому она представляет собой чистую прибавку совокупного конечного продукта. Разумеется, прирост продукции произойдет не сразу после того, как будет принято правильное решение. Придется немало потрудиться над его осуществлением.

Следует иметь в виду, что природоохранные мероприятия не ограничиваются, как иногда принято думать, ликвидацией местных ущербов от загрязнения среды, защитой вымирающих видов животных и растений и тому подобными действиями. Они представляют собой весьма значительный раздел планирования народного хозяйства. Предпосылку успешного развития всех трех блоков общественного производства: материального, воспроизводства трудовых ресурсов и природно-ресурсного потенциала. Охрана природы как охрана существенной части национального богатства нашей страны, пройдя этап общественного движения, возведена в ранг государственной политики, подоснову развития социалистического общества.

Следовательно, охрану природы необходимо рассматривать как искусство управления сложным комплексом экологических, экономических и социальных составляющих. Первая линия управления идет по отраслевому руслу. Рациональное использование природных ресурсов необходимо в каждой хозяйственной отрасли. Вторая предполагает, что отходы одной отрасли промышленности, которые могут быть использованы как сырье для смежных отраслей, должны становиться источником доходов, а не убытков. Третья линия начинается с узкорегиональных проблем. Одна ее ветвь ставит задачу — как свести загрязнение среды к минимуму, другая — как максимально нейтрализовать убыточные последствия конкурентного использования природных ресурсов различными отраслями хозяйства. Эта ветвь, в свою очередь, тоже имеет два направления. Первое связано непосредственно с вовлекаемыми в хозяйство ресурсами, а второе — с взаимозависимостью между использованием природных благ и воспроизводством трудовых ресурсов.

Поднимаясь по иерархической лестнице регионов от локальных участков к планете в целом, в управлении средой жизни и использованием природных ресурсов переходят от решения социально-экономических вопросов к разработке социально-политической стратегии «экоразвития». Подоснова же остается все той же — экологической, природоохранной.

Проблемы охраны природы относятся к той категории проблем, решение которых усложняется с течением времени. Например, сохранение сравнительно еще многочисленного животного или растительного вида не требует особых затрат. Достаточно введения лимитов пользования. Вид, численность которого существенно подорвана неразумной эксплуатацией, можно сохранить, а тем более приумножить до промыслового запаса, лишь сделав заметные экономические вложения и весьма ужесточив юридические основы пользования. Восстановление редкого вида до промысловой численности требует многих лет кропотливого труда и длинного списка специальных, порой дорогостоящих мер по воспроизводству. Попытки воссоздать исчезнувший вид в экономическом отношении бессмысленны. Следовательно, эффективность природоохранных мероприятий имеет со временем тенденцию к падению. Чем раньше они начинаются и чем интенсивнее проводятся, тем более они рентабельны и успешны.

У природоохранных мероприятий есть и еще одна особенность, правда не слишком оригинальная. Скорее тривиальная. Чем с большим знанием мы подходим к природоохранным проблемам, тем легче, дешевле и практически результативнее достигаются поставленные цели.

Существенная трудность состоит в том, что накопленные знания об управлении природными процессами недостаточны. Экологи порой опираются лишь на интуицию, и им часто не верят (хотя интуиция хорошего специалиста сильнее малых знаний плохого специалиста, а тем более неспециалиста). Не целесообразно ли создать в стране достаточно мощное специализированное научное подразделение не биологического и не традиционно географического профиля, а комплексное, современное? То, что над проблемами охраны природы и среды жизни в СССР работает более 2 тыс. учреждений, весьма слабое утешение. Если десяток лет назад для решения текущих экологических проблем можно было ограничиться созданием неких подразделений на уровне отделов в академических институтах, то в настоящее время достаточно серьезно можно обсуждать вопрос об организации специализированных научно-исследовательских центров типа центров в Черноголовке или в Пущино. Через несколько лет, возможно, придется говорить уже об экологическом и природоохранном отделении или даже секции Академии наук СССР со множеством институтов, опытных станций и опорных пунктов.

Стратегия экономического роста в условиях социализма должна строиться на принципе рационального с экологической и социальной позиций антропогенного воздействия на окружающую среду. Перед экономической наукой это ставит задачу более глубокого исследования взаимосвязи между эффективностью, степенью и характером использования природных и трудовых ресурсов. Необходимо также создание таких моделей, которые позволили бы свести к минимуму общественно необходимые затраты, включая и расходы на природоохранные мероприятия, то есть каждая производственная единица не только выпускала бы те или иные материальные ценности, но и участвовала бы в воспроизводстве природных благ (восстанавливала нарушенные и деградированные земли, вырубленные леса, очищала загрязненные воду и воздух и т. п.).

В соответствии с этим требованием нужно совершенствовать систему планирования и управления общественным производством и процессами природопользования в особенности. Недопустимо, чтобы такое совершенствование ограничивалось лишь экономным расходованием природных ресурсов, как это ни важно. Природные блага — не только фактор роста материального производства, но и ничем не заменимые условия для нормальной жизнедеятельности человека, гармоничного развития всех его способностей.

Социальный аспект проблемы

Социальный и научно-технический прогресс в настоящих условиях вносит глубокие изменения в характер труда и производства, а также в средства и формы удовлетворения возрастающих потребностей трудящихся. На смену преимущественно физическому труду и простейшей механизации приходят умственный труд и автоматизация производственных процессов. Эти изменения ведут к уменьшению затрат мускульной силы и энергии человеческого организма и в то же время к увеличению затрат нервной энергии работника, расширению его знаний, повышению внимания и к специальной подготовке. Повышенные нервные нагрузки порождают всевозрастающую потребность людей в общении с живой природой как источником восстановления и развития физических и духовных сил.

С изменением структуры народного хозяйства меняется социальная структура общества. Быстро растет доля рабочего класса и интеллигенции при одновременном относительном и абсолютном сокращении численности крестьян, идет перелив населения из сельской местности в крупные и крупнейшие города. Данные изменения вызывают принципиальные сдвиги в потребностях людей. Возрастает потребность в свободном времени, в отдыхе, в туризме, в общении с природой. Чистые воздух и вода, зеленый лес и естественный природный ландшафт становятся столь же необходимыми, как и материальные блага, производимые индустриальным путем.

Это важнейшее экологическое требование все еще недостаточно учитывается в практике планирования и управления народным хозяйством и ростом благосостояния в особенности. Главное внимание при планировании повышения уровня жизни по-прежнему сосредоточивается на достижении более полного удовлетворения потребностей населения в материальных благах. Показатели же качества окружающей природной среды в практике планирования еще не стали полноправными показателями роста благосостояния населения. Следствие этого — тенденция к опережению роста производства «традиционных» материальных благ, особенно предметов длительного пользования, таких, как автомобили, телевизоры, радиоприемники, стиральные машины и др., по сравнению с повышением качества окружающей природной среды. Более того, в отдельных регионах и промышленных центрах увеличение выпуска предметов потребления и обеспеченности ими населения сопровождается относительным ухудшением качества природной среды, понижением уровня чистоты воздуха и водных бассейнов, сокращением зеленых насаждений и рекреационных ресурсов.

Проблема охраны окружающей природной среды и рационального использования природных ресурсов носит комплексный, междисциплинарный и многоплановый характер. Это определяется прежде всего сложностью структуры управляемого объекта, каким выступает система «человек — общество — производство — природа». В ней достаточно четко выделяется множество важных аспектов, каждый из которых ждет своего решения. Но сколь много бы их ни было, основополагающим, по нынешнему убеждению, является вопрос экономических взаимоотношений в социалистическом обществе по поводу природопользования.

Накопленные опыт и знание в управлении охраной природы пока используются недостаточно полно, с явно малой социально-экономической отдачей. Происходит это в значительной мере от псевдоэкономии в области охраны природы, сковывающей инициативу экологов, не позволяющей им перейти к широким исследованиям, чрезвычайно необходимым и общественно высокоэффективным.

В оценке социально-экономической эффективности природоохранных мероприятий сложилось несколько принципиальных подходов. Приведем основные из них.

1. Одни эксперты исходят из того, что правильно поставленная охрана природы обеспечивает стабильность или даже значительный общемировой, региональный и локальный прирост экологических ресурсов (куда в качестве составных частей входят озоновый слой, кислород и углекислый газ атмосферы, очистительная способность экосистем, их водорегулирующие функции), расширяет рекреационные возможности, снижает убытки от дисбалансов и загрязнений, улучшает общее «качество жизни» людей, что в сумме дает огромный экономический эффект. Этот эффект, во-первых, слагается из таких показателей, как дополнительный прирост леса, увеличение урожайности сельскохозяйственных культур. Во-вторых, в него входит прирост производительности труда. В целом экологическая оптимизация среды жизни может дать прирост производительности труда не менее 3 %.

Поскольку к совокупному экологическому ресурсу относится сама возможность существования человека и сохранения его здоровья, природоохранные мероприятия имеют не столько экономическую, сколько социальную сущность. Никто не согласится пожертвовать жизнью, ни своей, ни своих близких, ради иллюзорного экономического богатства. Поэтому эксперты считают, что природоохранные цели имеют высший приоритет, а социально-экономическая оценка их эффективности стремится к разумному максимуму.

2. Другие эксперты (это, как правило, экономисты-природопользователи) исходят из строго экономической оценки лишь той части природных ресурсов, которая вовлечена или в ближайшее время может быть вовлечена в хозяйственный оборот. В рамках методов, развиваемых в ЦЭМИ АН СССР, в целом это соотнесение реальной цены единицы получаемого ресурса с максимально допустимыми общественными затратами на такую же единицу. Подобная мера оценки не может считаться идеальной, поскольку упускает из виду глобально-экологические и отчасти государственно- и локально-экологические цели. Она, как правило, не в состоянии учесть и цепи неизбежных последствий от эксплуатации ресурса. Однако с чисто экономической точки зрения такие методы, как и широко известный модельный метод «затраты — выгоды», весьма эффективны. Это пока лучшая и наиболее конструктивная из имеющихся методик, хотя, повторяем, с социально-экономической, и особенно эколого-социально-экономической, точки зрения она явно страдает изъянами.

3. Наконец, эксперты (как правило, хозяйственники) полагают, что природоохранные мероприятия не только экономически неэффективны, но и сокращают темпы экономического развития на 10―11 %. Такая точка зрения абсолютно ошибочна. Корень зла таится в недопонимании стратегических, долговременных законов развития экономики. Природоохранные мероприятия можно сравнить с обновлением основного капитала. Период реконструкции, конечно, всегда задерживает на какое-то время текущее экономическое развитие, но затем позволяет сделать рывок вперед.

Природные ресурсы получают различную экономическую оценку в зависимости от того, с помощью какого из отмеченных выше подходов к экономической эффективности охраны природы они оцениваются. Оценки могут различаться в 400―450 раз.[4]

Воспитание экологического сознания и природоохранных социально-психологических установок должно помочь нам избавиться от нередких пока еще, к сожалению, крупных экологических просчетов, влекущих существенные экономические убытки. Так, недостаточное внимание к проблеме отходов объясняется не только техническими и организационно-экономическими трудностями их комплексного использования, но в значительной мере и устаревшим представлением о них как о «бросовых» материалах и продуктах.

Один из путей рационализации природопользования лежит в области экологического прогнозирования и управления экологическим равновесием. Дополнительный эффект (35―40 млрд руб. в год), о котором упоминалось выше, даже без учета социальных преимуществ — огромная сумма. Из нее не менее 1―2 млрд руб. составляет «клад», закрытый в национальных и природных парках, если их использовать для рекреационных целей. Так, например, Кавказский заповедник во многом способствовал нормальному снабжению водой курортной агломерации Сочи.

Экономическое значение всей системы охраняемых территорий (заповедники, заказники, парки, леса I группы и т. п.), занимающих 8 % площади страны, столь велико, что целесообразно было бы рассмотреть вопрос о выделении территориального заповедного фонда в особый земельный фонд наравне с государственными земельными и лесными фондами. Эта мера пресекла бы попытки отдельных хозяйственников включать в хозяйственный оборот охраняемые лесные территории. Кстати, фонд, имеющий существенное экономическое значение для поддержания природного баланса, мог бы стать одной из экономических основ создания государственного комитета по охране природы.

Охрана природы в широком смысле слова — один из самых доходных секторов экономики. Социально она глубоко оправдана. Охрана природы — действенный гуманизм, ибо без сохраненной природы жизнь человека невозможна. Этого вполне достаточно, чтобы признать за охраной природы абсолютный приоритет во всей человеческой деятельности.

Заключительное замечание

Современное представление о взаимосвязи общественного производства и окружающей природной среды, получившее отражение в понятии «социально-эколого-экономическая система», обусловливает необходимость дальнейшего совершенствования всей системы планирования и управления природопользованием. Проблемы охраны окружающей среды, рационального использования и воспроизводства природных ресурсов предъявляют новые, более высокие требования к хозяйственному механизму природопользования на всех уровнях: общегосударственном, региональном, отраслевом, включая отдельные территориально-производственные комплексы и первичные звенья народного хозяйства — производственные объединения и предприятия.

Задача состоит в том, чтобы встроить этот механизм в единый социалистический хозяйственный механизм на основе обобщенного критерия социально-эколого-экономической эффективности. Как бы хорошо ни были разработаны сами по себе планы мероприятий по охране природы и использованию ее ресурсов, эти меры должны основываться на системе экономических рычагов и нормативов, побуждающих коллективы предприятий и организаций экономить и рационально использовать материальные ресурсы. Разработка некоторых из таких нормативов уже ведется, другие ждут своих исследователей. Важно вести эту работу целеустремленно и последовательно, и тогда успех несомненно придет.

Еще одна ответственнейшая сфера приложения сил экологов и представителей смежных наук — тщательная проработка, экологическая экспертиза крупных научно-технических сооружений, крупномасштабных природопреобразующих проектов с тем, чтобы исключить в ходе их эксплуатации (даже при самых маловероятных аварийных ситуациях) все опасные для человека и окружающей среды факторы. Ученым совместно с практиками предстоит глубоко всесторонне проанализировать то, что произошло в Чернобыле. Но уже сегодня ясно, что в условиях быстрого развертывания НТР первостепенное значение приобретают вопросы обеспечения безопасного освоения великих и грозных природных сил, надежности новой техники.

Наконец, важно расширить международное научное сотрудничество по проблемам природопользования, которые перестают ныне быть делом отдельных государств и требуют для своего решения объединенных усилий правительств и народов.

Ю. Лощиц Ты — человек! (Фельетон)

Друзья мои, не будем тешить себя иллюзиями, «окружающая среда» подошла к концу и на дворе уже четверг. Может быть, это календарное наблюдение покажется кому-то шуткой, неуместной при столь тревожных обстоятельствах. Тогда иначе скажу: развязка гораздо ближе, чем мы предполагали. Красная книга природы переполнена списком жертв, пора бы уже завести очередной том, но есть опасение, что бумаги для него не хватит.

Если б знать наверняка, что ее все же наскребут по макулатурным сусекам, я бы, пожалуй, послал для той книги и толику своих «горестных замет» об увиденном в лесу, в поле, на огороде и на прибрежной луговине в течение последних двадцати лет. Когда-то зайцы мирно паслись среди лета прямо у меня за избой, в лопухах ботвы. Теперь я больше не встречаю их в природе, — только телевизионный «заец» назойливо скачет по экрану, сотрясаемый папановским рыком. Когда-то двухчасовой прогулки по закрайкам леса хватало, чтобы принести домой в корзине от ста до полутора сот белых грибов. Теперь я их изредка вижу на рынке, но не покупаю, потому что «рупь за штучку». Когда-то в заповедных глухоманях у нас водился белый груздь — козырной туз народных застолий. Теперь там белеют только горькие скрипухи. А майские морозные зори, когда на старых березах в полуверсте от избы висело по полдюжины тетеревов, похожих на темные ушанки! Одни вороны шевелятся теперь на тех сучьях. А два здоровенных голавля, которых я поймал однажды с помощью обыкновенной удочки! Сейчас мне остается лишь писать об этой необыкновенной удаче для «Рыболова-спортсмена». Что уж говорить про деревенский творог, который я когда-то привозил детишкам в город как гостинец «от лисички». Нынче я вожу творог только в обратном направлении, снимая тем самым очередное противоречие, возникшее между городом и деревней. И молоко тоже вожу, предварительно вскипятив, чтоб не скисло в дороге (если не свернулось еще при кипячении, что бывает очень часто, потому что и в Москву его тоже пока довезут). Как видите, я не говорю об экзотических животных либо растениях, наоборот, о самых обычных. Вообще, напрасно Красная книга отдает предпочтение только экзотам. Наряду с некоторыми редкими птицами, я бы вписал в нее и… колбасу. Ведь «найкраща птыця — ковбаса» (по меткому определению стародавнего украинского баснописца) в сельской нашей местности тоже давным-давно вывелась.

Как-то в августе я отправился по грибы, и ножик мой, войдя в мякоть щеголеватого подосиновичка, вдруг уперся лезвием во что-то инородное. На срезе ножки матовой капелькой дрожала ружейная дробинка — «тройка» или «пятерка». Я вспомнил, что накануне было открытие осеннего сезона и что как раз в этом леске особенно рьяно палили. Ощущение возникло такое, будто она попала мне на зуб, эта дробинка. Может быть, в ту минуту меня исподволь и настигло предчувствие, что один день природы иссяк и наступает новый, неизвестно еще какими сюрпризами начиненный.

И вот сегодня, испробовав вместе с остальными соотечественниками на вкус и на цвет немалую толику всевозможных экологических сюрпризов, но несмотря на это сохраняя самое, так сказать, трезвенное гражданское самочувствие, я позволю себе произнести вслух:

Товарищи и господа экологи! Ваши тщания заведомо обречены на провал. И произошло это давно, — в тот злополучный час, когда вы легкомысленно и высокомерно обозвали природу «окружающей средой». В мире идей слишком много зависит от чистоты и недвусмысленности первоначально данных названий. Для вас же природа оказалась даже не мастерской, как ее запанибратски нарекли нигилисты прошлого века, даже не лабораторией, а какой-то подсобкой при человечестве технических революционеров. Ветхой подсобкой с безнадежно прохудившейся крышей.

Вот и настала расплата. «Окружающая среда» обернулась вчерашним днем, а нас всех плотно окольцевал четверг во всем его зловещем великолепии, имя же этому дню, истинное и подлинное, «окружающий фон». Теперь у нас все в мире будет «приближаться к фону» — радиация, химическое засорение планеты, отравление всех ее пор нашим самоубийственным практицизмом. Сегодня мы считаем фон почти что нормой благополучия, правда, с едва различимым отклонением от нее. Но фон — это не столб, врытый и утрамбованный в заданном месте. Фон — это лес, зловещий шекспировский лес, грозно движущийся навстречу людям, и завтра его смещение может обозначить порог смерти.

Боже упаси, не намерен я никого пугать. Мы и так все слишком уж запуганы страшными цифровыми выкладками ученых, статистическими реестрами невосстановимых потерь. Одного лишь сведения, что современный реактивный лайнер за время полета с континента на континент сжирает столько-то килограммов кислорода (сознательно не привожу пугающую большую цифру), — одного лишь этого сведения вполне достаточно, чтобы все человечество стало заикаться, как… ну, к примеру, как поэт Николай Тряпкин. Но, видимо, только он у нас, бедолага, такой тонкокожий, все же другие настолько притерпелись к страхам, что однажды вдруг совершенно перестали чего бы то ни было бояться и не страдают отныне никакими дефектами речи. Один лишь Тряпкин все еще трусит, остальное же человечество — от грудных младенцев до беззубых старушек — бесстрашно садится в пузатые лайнеры и летит себе, разжевывая инкубаторскую курятину, глазея на белоснежные облака и упорно не догадываясь, что за спиной у них с каждой секундой все больше вытягивается в длину еще один черный коридор пустоты.

Деревья, голубчики, отцедите нам на круг еще хоть полведра озону в сутки, добрые есенинские березки и клены, пособите напоследок! И вы, «клейкие листочки» Достоевского, и ты, толстовский дуб-великан, и ты, лермонтовская пальма, пошелестите еще для нас хотя бы до двухтысячного года, когда всё, надеемся, переменится к лучшему.

Не экологи, нет, лишь великие поэты сумели истинно определить, что такое есть для человека Природа. Когда Пушкин наименовал ее в известном стихотворении «равнодушной», то он, смею надеяться, имел в виду вовсе не безразличие природы к человеку, а то, что она, наравне с ним, человеком, наделена душой и потому только способна «красою вечною сиять» у гробового входа, милосердно примиряя человека с неизбежностью завершения земного пути. Природа — не пьедестал для людского сообщества, не безжалостно эксплуатируемая безгласная раба, из которой господин жестоковыйно точит кровь и соки; нет, природа во всем равна человеку, — вот нравственный императив Пушкина, поэзии вообще.

Приглядимся к тысячелетиям мировой лирики, и мы увидим, что природу постоянно уподобляли человеку: ее озера — глазам, ее реки — жилам, ее облака — думам и мечтаниям людским, холмы и долы — женскому телу, разветвления древа — движению мысли, кору — коже, дрожь — дрожи. Как известно, наукой давно доказано, что тростник не дрожит, стекло не плачет, море не смеется, куст не способен заглядеться в воду, солнце не в состоянии ходить по небу, а месяц вынимать ножик из кармана, и, наконец, лесные колокольчики конечно же не могут о чем-то там грустить в день веселый мая, да еще и головой качая… Все эти неправильности и детские шалости поэзии у ученых-языковедов давно систематизированы и названы «олицетворением», то есть таким поэтическим допущением, такой поэтической вольностью, когда неодушевленной природе приписываются действия или переживания чувствующего и мыслящего лица.

Но поэзия, упорно не вмещаясь во всякие там «олицетворения», снова и снова лезет на рожон. Лжете, вагнеры науки, неодушевленной природы никогда не было, не бывает, не может быть, и дух дышит, где хочет.

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…

Я почти слышу, как широко, со сладкой хрустцой в челюстях зевают при этих строках на экологическом Олимпе. Подлинно, «они не видят и не слышат», для них тютчевское пророчество — лишь поэтическая побрякушка. Право, какая там свобода, какая еще любовь может быть у «окружающей среды»! Просто она прохудилась, эта беспомощная среда, и экология обязана героическими усилиями заткнуть течи. И начали было затыкать, но от этих затычек, от этих очисток выгребных ям с помощью пипетки проку пока мало. Свежие заплатки на ветхом мешке, известное дело, тут же раздирают мешок. Раньше в таких случаях прохудившийся мешок выкидывали, заменяя его новым.

Так пора бы поступить и с «окружающей средой». Вышвырнуть из людского обихода это убогое прозвище, обернуться лицом к подлинной, новой природе. То есть к той Вечной Природе, которая была до пресловутой «среды».

Нужно посмотреть на природу как на живое существо, как на человека, бессовестно нами эксплуатируемого, с каждым годом все более страдающего от соседства с нами. Сердцем пора содрогнуться, увидев его измученное тело, все в синяках, кровоподтеках, гнойных опухолях, экземах, глубоких ранах, затянувшихся и свежих, сочащихся сукровицей. Прислушаться к неровному, выпадающему пульсу этого надорванного сердца. Ужаснуться, глядя на эти жилы рек, когда-то голубые, а теперь безобразно вздутые, наполненные чем-то тухло-зеленым… Се — человек! Слышите, се — Человек, и он умирает. И он умрет за час-другой до нашей смерти. Мы-то еще чуть-чуть продержимся за счет заблаговременно всосанных от него соков.

Но проймешь ли чем экологов и технократов? Может быть, лишь этим соединительным союзом «и» между теми и другими. Первые все же возмутятся: как же так, ведь они честно воюют против технократического взгляда на вещи, постоянно требуют ограничить эксплуатацию среды. Но вторым только и нужно, чтобы речь велась о частичном ограничении, не настолько же они бесчувственны, чтобы уж совсем ни в чем не уступить. Зато уступив в одном месте, тут же наступят в другом. Так они и будут играть с экологами в кошки-мышки до скончания века. И те и другие при деле, и прогресс как будто куда-то движется. Словом, программы почти одинаковые, с микроскопическими разночтениями. У практиков технической оккупации земли более сжатые сроки. Экологи же доказывают, что «среда» рассчитана на большой срок, если не будем забывать всяких там зверюшек: аистов, тритончиков, пиявочек (ведь они тоже нужны для баланса!), забавных волчишек (без них тоже не будет вожделенного равновесия), милых удавчиков, скучающих в городских ваннах, всяких там бульдогов и догов, заглатывающих ежедневно целые эшелоны говядины… Постойте, постойте! — воскликнет наивный читатель. А как же коровы? Вы вот тут про говядину… Коров, значит, жалеть не надо?.. Но при чем же здесь говядина, — возмутятся экологи. Прямо даже неприлично слушать столь старорежимные, отдающие патриархальщиной выступления. С коровами, товарищи, у нас все ясно. Коров нужно доить. А потом, выдоив до плана, везти на комбинат им. Микояна, и они уж там разберутся, что на сосиски пустить, а что выделить собачкам-медалисткам и сиамским голубоглазикам…

Такова, в общих чертах, логика экологического гуманизма. Но уж давайте, вопреки ей, полюбим сперва в природе человека, человеческое свечение ее лика, а уж затем подробности, пусть и сверхлюбопытные, ее фауны и флоры. Что мы плачем о пропаже какой-то там разновидности питонов, когда между тем вся природа нуждается в реанимации. Что мы сюсюкаем о пропаже какого-то отряда летучих крысок или мышек, когда зашевелились, зашуршали по трещинам устои целого мироздания!

Будет вам гладить хомячков и прочих бурундушек, почтенные профессора от экологии, погладьте сперва тело своей матери-земли, стонущей от боли и обиды!

Не могу без горькой ухмылки вспомнить опубликованные лет десять назад в печати новогодние грезы одного видного нашего физика-теоретика (ныне, кажется, уже покойного). Мечтая о судьбах человечества в будущем веке, он крупными мазками изобразил следующую картину: все объекты производства, в том числе и сельскохозяйственного, будут выведены на околоземную орбиту, а сама земля превращена в гигантский парк культуры и отдыха. Если ученый муж пошутил, так царство ему небесное. Но если говорил взаправду, то получается, что физик этот не был в ладах с математикой, а то даже и с арифметикой. Ведь чтобы совершить такой тотальный переброс всех земных средств производства и жизнепитания в космос, понадобится до такой степени изрешетить живую атмосферу, точнее, то, что сегодня у нас от нее осталось, что в предполагаемом парке дышать будет совсем уж нечем, и чертовы колеса станут крутиться вхолостую, вздымая с лысой земли клубы отравленной пыли.

Но, повторяю, у меня вовсе нет намерения запугать читателей желчными антиутопиями. Наоборот, и я тоже хочу помечтать о лучших днях человеческой недели, иначе бы не производил на свет себе подобных. Хочу помечтать о том, что на смену пресловутой среде, фоновому четвергу и так далее придет все же воскресенье. И что это подлинно будет день воскрешения нашей долготерпеливой природы, воскрешения в ней ее человеческой ценности и сути, а значит, и наших лучших людских свойств.

А что касается экологов, то ей-ей, я им не враг и искренне переживаю, что лидеры движения совершили такую досадную оплошку при первых же самодеятельных шагах. Но истинно: язык мой — враг мой… Любая языковая неточность, едва уловимый привкус фальши в области идей тут же отзовется цепью поражений в области действий. Это вовсе не безобидно — «среда обитания». Потому что это унижение природы, ее усреднение, низведение к чему-то посредственному. Пренебрежительная кличка действует в области духа как ДДТ на заячьей опушке. Не зря же кличку эту с удовольствием приняли на вооружение все напичкиватели природы смрадом и ядами. В своих отчетах по инстанциям они так радеют о голубушке «среде», так о ней пекутся, что будь все, как у них на бумаге, мы бы уже сегодня заливали улицы не асфальтом, а излишками паюсной икры.

Надеюсь, среди экологов немало найдется людей, думающих в том же направлении, что и автор этих обидных строк. Выверенность в отношениях с природой, признание в ней равноценного человеку существа помогли бы нам всем избавиться от назревшего замора экологических идей и лозунгов.

Давайте же собеседовать с природой на языке равноправных, не унижая ее отмашками либеральствующих бар. Давайте же произнесем ей подлинное, а не фальшивое, признание в любви:

— Прости нас за столь позднее открытие, но ты, природа — человек…

Ф. Шипунов Судьба русского Севера

Проезжая по русскому Северу от края до края, от олонецких земель на западе и пермских на востоке, по тем просторам, что раскинулись севернее великой Волги и в Приволжье, спрашиваешь себя: что случилось с этой благословенной землею? Лежит она в запустении да в руинах, — как будто злой недруг прошел здесь, порушая все на своем пути!

А именно здесь, на северной земле, так ощутима была неразрывность природных и зодческих начал бытия человека. Именно здесь так неповторим был художественный облик каждого храма, ансамбля храмов, селения, города, ставших плотью и кровью людей, их чаяний и помыслов, их радостью и смыслом жизни. А как здесь, в северном крае, был привязан житель к своему селу, холму, реке, озеру, берегу моря, создавая благодатную среду обитания и живя в мире с окружающей природой!

Природная красота северной земли тончайшими струями вливалась в красоту рукотворную. Почему это было так? Что видели ушедшие от нас прадеды, деды, отцы? Духовный мир, в лучах которого преображался мир материальный. В центре бытия северного человека стоял храм или ансамбль храмов как символ небесного мира, под сенью которого развивался очаг общественной жизни, начиналась организация всего сущего на земле, проявлялся вековечный замысел жизни человека — одухотворить землю, опоэтизировать свой труд. Здесь человек входил в мир, и здесь же он уходил из него.

На Севере и сейчас еще чувствуешь дыхание небесного мира — оно живо в остатках тысяч куполов, соединяющихся с небом, под крылом которого строился мир земной. Потому небесному миру было отдано первенство. Весь поселенский и тем более хозяйственный мир человека был подчинен небесному!

И по сию пору тянет сюда человека, чтоб хоть раз взглянуть на эту дивную красоту, прикоснуться к своим истокам. А ведь это лишь тысячная доля той красоты, что была создана северорусским народом. В наши дни уже трудно представить себе, как «украсно украшена» была Русь Северная. О той Руси напоминают нам только чудом уцелевшие Кирилло-Белозерский, Ферапонтов Белозерский, Спасо-Прилуцкий Дмитриев, Гледенский-Троицкий, Тотемский Спасо-Суморин, Антоньев-Сийский, Соловецкий Преображенский монастыри, частично сохранившие свой былой облик города — Вологда, Великий Устюг, Устюжна, Белозерск, Кириллов, Каргополь да не покинутые еще народные творения деревянного зодчества — десятки тысяч деревень и сел.

А ведь еще каких-нибудь 60―70 лет тому назад только в Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерниях сияло в небесной лазури 80 монастырей да тысячи храмов. Среди них — духовные и нравственные твердыни народа — Спасо-Каменный, Павло-Обнорский-Троицкий-Комельский, Покровский, Глушицкий, Горицкий, Воскресенский, Палеостровский Рождественский Богородицкий, Александро-Ошевенский, Троицкий Александро-Свирский монастыри. От многих из этих величайших творений народа не осталось и следа, а большинство занято складами, мастерскими, домами инвалидов, психбольницами и другими подобными заведениями, которые и довершают их век. А рядом десятки тысяч деревень — тех деревень, коим нет подобия в свете по красоте, — брошены иль доживают последние дни, как брошены окрест них миллионы гектаров веками ухоженных, плодоносных земель.

Что же заставило народ, который так самозабвенно и горячо любил свою северную родину, оставить эти святые места, свою вековечную, потом и кровью политую землю? Почему по высоким берегам и живописным излучинам рек Суды, Колпи, Мологи, Уфтюги, Кубены, Вожеги, Вытегры, Сухоны, Кеми, Ваги, Северной Двины, Вычегды, Мезени, Пинеги, Онеги, Емцы — да и всех не перечесть — с их раздольными лугами, ухоженными полями и древесными кущами, где бы нашим людям жить да радоваться, стоят тысячи заброшенных деревень с пустыми глазницами окон? Почему даже по бойким трактам Ярославль — Вологда — Архангельск, Вологда — Никольск — Великий Устюг, Архангельск — Плецеск — Каргополь — Вытегра — Ленинград, Череповец — Тихвин — Ленинград и другим большакам на протяжении тысячи километров мелькают покинутые уж давно иль только вчера деревни, коим несть числа? Почему сердцевина северной земли — Вологодская область — уступает по численности населения не только довоенному времени, но и началу века?

Послушаем народ

Понимает ли северорусский, а вместе с ним и весь наш народ, что сталось с его матушкой-землею и так ладно устроенной для жизни средою за более чем полувековое лихолетье? Что произошло с тем богатейшим краем, где зародилась, росла, крепла и мужала великая наша культура? Вот что записали мы, беседуя с жителями сел и деревень, со специалистами и руководителями сельскохозяйственного производства — на проселках дорог, у околиц деревень и сел, в полях, на берегах рек, в кабинетах за рабочим столом.


1983 г. ВЛАДИМИРСКАЯ ОБЛАСТЬ, село Березники. Рассказывает бывший председатель колхоза «Новая жизнь» Н. Ф. Удалов.

«Колхоз имеет площадь всех земель 13,7 тыс. га. На этой земле когда-то кормилось население более 20 сел и деревень. Ныне половина из них исчезла или запустела. Из этой площади сельскохозяйственные угодья занимают всего 4,2 тыс. га, т. е. около 30 %, в том числе пашни — около 1 тыс. га (около 7 %), сенокосы — 2,2 тыс. га, пастбища — около 1 тыс. га. Структура посевных площадей такова. Зерновые озимые и яровые занимают соответственно 29 и 15 %, картофель — 14 %, овощи и кормовые корнеплоды — около 1 %, силосные культуры — 21 %, однолетние травы — 18 % и многолетние травы — 2 %. Фактически в колхозе существует неправильный севооборот без плодосмена: яровые возделывают по яровым более десятилетия! Паровой клин отсутствует. В 1980 году урожайность озимой пшеницы составила 6,8, яровой — 6,6, ячменя — 6,6, овса — 6,6, картофеля — 120, кормовых корнеплодов — 150, сена естественных сенокосов — 9,7, зеленых кормов естественных пастбищ — 39 ц/га. Бывают годы, как, например, 1975-й, когда яровой ржи и овса собирают 1,5, кормовых корнеплодов — 10, сена естественных сенокосов — 3,9 ц/га! А нормы высева семян озимой ржи составляют 3,0, ячменя — 2,6, овса — 2,3 ц/га. В среднем за 1974―1976 годы урожайность зерновых составила — 4,1, озимой ржи — 5,5, картофеля — 51 ц/га. В 1965―1975 годы производился посев гречихи, которая давала не более 3 ц/га. В колхозе имеется 1480 голов крупного рогатого скота (в том числе 560 коров с надоем молока 1200 литров с каждой). На 1 га существующей пашни приходится 1,4 голов. Однако навоз на поля не вывозится, вносятся только минеральные удобрения до 1 ц/га действующего вещества. Некоторые поля не видели навоза десятки лет. Что было на этой земле в 30-е годы? Сельскохозяйственные угодья занимали не менее 10 тыс. га, то есть более 71 %, в том числе пашни — более 3 тыс. га (более 21 %); так что за последние 50 лет заросло кустарником, мелколесьем, лесом около половины сельскохозяйственных угодий. На полях тогда возделывались рожь, озимая и яровая, овес, гречиха, просо, картофель, лен, сенные травы. Рожь озимая давала зерна до 30―35 ц/га, а яровая — до 16 ц/га, гречиха — до 5―7 ц/га, картофель до 200 ц/га. Сеялся и горох пищевой. Севооборот был таков: I поле — пар с навозом до 30 т/га, II — озимая рожь, III — клевер 1-го укоса, IV — клевер 2-го укоса, V — вика, VI — яровая рожь, VII — картофель или лен, просо, гречиха, овес. Навоз же из ржаной и гречневой соломы вносился через три года на четвертый под пар в конце мая — начале июня. Конский навоз шел на огороды. Количество крупного рогатого скота доходило до 4,5 тыс. голов (в том числе коров — 2 тыс. голов), то есть на 1 га пашни приходилось до 1,5 голов, и весь навоз вывозился на поля. В садах выращивались яблони, груши, вишни, сливы с обязательным присутствием в них пасек. Луга занимали пойму и заливные земли. Каждый год речные русла очищались, чтоб не заболачивались луга».

На вопрос, что же случилось, почему земля стала так неплодоносна, председатель, а он — здешний старожил, ответил, что на 1 га пашни надо вносить добротного навоза под озимую рожь до 30 т, под картофель — до 30 т, под силосовые и кормовые корнеплоды — до 40 т, а еще лучше под пар для озимой ржи вносить до 60 т. Некоторые почвы пора известковать с внесением 2―8 т/га извести. Вот тогда, как и бывало раньше, урожай зерновых поднимется до 35―50 ц/га. Необходимо восстановить утраченные сельскохозяйственные угодья на площади не менее 3 тыс. га — особенно за счет улучшенных сенокосов, — а вместе с ними и поголовье скота, особенно коров (с доведением удоев до 3000 л). «Тогда, — сказал Н. Ф. Удалов, — мы сохраним и восстановим наши ныне запустелые села и деревни, а земля возродит свои плодоносные силы».

В последние годы земли колхоза «Новая жизнь» переданы в подсобное хозяйство Владимирского тракторного завода и еще более запустели и потеряли свое былое значение. Оставшийся на них десяток деревень все более приходит в упадок. Жители этих деревень спрашивают: «Как можно отдавать деревни и окрестные 10 тысяч га земель тракторному заводу, с которого сняли госпоставки сельхозпродукции? Это же обернется полным разорением земли и издавна населенных мест!»

1983 г. НОВГОРОДСКАЯ ОБЛАСТЬ, село Сергово, на берегу озера Ильмень. Рассказывает старожил этого села Федор Алексеевич.

«От реки Веренды, впадающей в озеро, до Новгорода было 64 села и деревни, теперь осталось 16. В нашем селе Сергово в 1936 году насчитывалось 380 коров и 200 лошадей. В июне под пар вносили навоз, теперь этого не делают, да и паров нет. Собирают зерновые по 10 ц/га, а озимой ржи до 13 ц/га. Сенокосов на личный скот не дают, хотя хозяин от своей коровы сдает за сезон более 1200 литров молока. В озере рыбы стало мало. Рыболовецкий колхоз, который несколько лет ведет отлов электрическим тралом, убивающим все рыбное население, подрывает в корне запасы здешней рыбы. А когда поставишь мережу, то она вся покрывается мазутом, — раньше за ночь по пуду ловили в нее рыбы. Тетеревов в лесах еще 25―30 лет назад было уйма, а на току пели по 18 глухарей. Теперь их нет — лес вырублен».

На вопрос, что стало с Перекомским Николаевским Розважским мужским монастырем близ устья реки Веренды, основанным в XV веке, наш собеседник ответил следующее: «Монастырь был закрыт в 1931 году и затем взорван. На его территории находился большой сад, культурное пастбище с прудами, прекрасные ухоженные пашни, с которых снимались высокие урожаи, — до 20―30 ц/га и более. Теперь все это хозяйство погибло».

Рассказывает главный агроном Новгородской опытной станции Нина Васильевна.

«Сельскохозяйственные угодья опытного хозяйства занимают 6300 га, в том числе пашня — 3354 га, остальные земли отданы под сенокосы и пастбища. Улучшенные сенокосы и пастбища занимают соответственно 693 и 626 га. В 1981 году зерновых собрали 21,4 ц/га, в 1982-м — 28,8 ц/га. Озимая рожь дала в первый год 14,5 ц/га, а во второй — 17,7 ц/га. Картофель в эти годы дал соответственно 144 и 88 ц/га, травы — 51,9 и 51 ц/га. От 1200 коров качают по 100 тонн в день навозной жижи, а хранилища рассчитаны на 3000 тонн. На поля вносится 8 т/га компостов из торфа, обмоченного в этой жиже. Но это мало помогает полям. Картофель по картофелю сажают уже 8 лет. При плодосмене урожай картофеля достигал 300 ц/га. Быстро растут стоимости мелиоративных работ. Если раньше открытый дренаж полей стоил 600―700 руб./га, то теперь — 800 руб./га, а закрытый уже стоит 1500 руб./га».

1980 г. ПСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, деревня Мелехово, близ озера у верховья реки Алолы. Рассказывают жители этой деревни.

«Наш край был захвачен фашистами с июля 1941-го по 1944 год. Здесь проходила линия фронта, и минные поля лежали с двух сторон. И уж после войны на этих полях погибло не меньше людей, чем в военное время. В деревне до войны было 25 дворов, сейчас — 11. Еще 10 лет назад у нас выходило на работу 40 человек, теперь — не более 10. В совхозе — 25 деревень. Он организован в 1970 году из двух колхозов. До дальних деревень — 15―20 километров. При парах и навозе собирали 20 ц/га ржи, сейчас без навоза — не более 7 ц/га, а высевают 2,5 ц/га. Навоз со скотных дворов на поля не вывозится, а паров нет. Поля и сенокосы заросли лесом и кустарником. В деревнях остались одни калеки да старики — и они вымирают. Зимой совхозный скот кормят ветками с комбикормами, а сена дают всего 1,5―2 кг в день. У нас шутят иногда: надо на наших землях сделать заповедник для выращивания лосей… А вообще не радостны стали люди, смолкли их неугомонные песни. Люди смолкли — и птицы смолкли: все тихо стало!»

1983 г. Рассказывают жители деревни Страшеницы, что стоит на реке Шелонь.

«До войны у нас было 60 дворов и более сотни коров. Сейчас осталось 30 дворов и 6 коров. Живут одни старухи, и только одна женщина работает на скотном дворе с телятами. Поля запустели. Рожь дает в среднем 7―8 ц/га. Многие поля засевают поздно, и хлеба не успевают вызревать».

Со слов жителей соседней деревни Федоровки.

«Раньше в деревне было 36 дворов, сейчас — 29, в которых содержится 17 коров. Хлеба теперь вымокают, так как осушительные канавы забиты. Навоз не вывозят на поля, а раньше с каждого двора брали навоз. Председатель и бригадир колхоза живут в городе Порхове, за десятки километров, и редко бывают в деревне». В 1946―1947 годах колхозники пахали на себе. Вначале им выдали 12 рублей месячной пенсии, теперь они получают 28 рублей.

1984 г. ЯРОСЛАВСКАЯ ОБЛАСТЬ, деревня Захарьино, что расположена на берегу Рыбинского водохранилища. Беседуем с жителем деревни М. С. Ефремовым.

«В 1938 году началось выселение народа из веками обжитых деревень, а в 1941-м, когда было образовано Рыбинское водохранилище, в округе затопили более 30 деревень и сел. Вот некоторые из них: Борочек, Падуй, Копорье, Букшино, Аньгово, Грязливая, Круглица, Обухово, Боброво, Хебово, Севино, Бор, Захарьино, Михальково, Изино, Язвица, Роя, Среднево, Заозерье, Росская, Ягорба, Глушиха, Горелое, Нижний Падуй, Средний и Задний Дворы, Новоселка, Черново, Старово и другие. Во многих селах стояли чудные храмы. Затоплен удивительный по красоте город Молога, перенесен и изуродован город Весьегонск. Ушли под воду усадьба Верещагиных (знаменитых братьев — художника и маслодела), Леушинский Иоанно-Предтеченский монастырь со своими златоверхими храмами, что стоял в 12 км от села Захарьино. Вместе с тем затоплены были богатейшие луга, поля, леса, ягодники. Теперь — одни топи, болота да хляби».

1979 г. ВОЛОГОДСКАЯ ОБЛАСТЬ, село Матвеевское Тотемского района. Рассказывают жители села.

«В соседних деревнях Димитровская, Володская, Владимирская и Стража было 100 дворов и 400 га пашни, да сенокосов поболее 300 га. В наши дни осталось 100 га пашни, засеянной овсом, остальную заклеверили. Раньше сеяли рожь, ячмень, овес, лес. Рабочих возят на работу за 70 км. Вначале в этих деревнях был один колхоз, затем его объединили с Матвеевским. В 1974 году эти деревни ликвидировали. Школу закрыли в 1970-м. В наши дни только при Матвеевском сельсовете из 14 деревень осталось 6. В одной из деревень Ляпино было 30 дворов и засевалось 200 га. Ныне пашня занимает 30 га, остальное отдано под сенокос. Леса вокруг рубит Камчугский ЛЗУ в объеме 250 тыс. кубометров. Их дорубят здесь в ближайшие 10 лет, и села и деревни останутся без деловой древесины».

1982 г. Рассказывают жители села Прокшино, что стоит на реке Кеме.

«В совхозе всего десять человек работоспособных, остальные — старики и инвалиды. На уборке сена и кормов для 1000 голов совхозного скота участвуют в основном шефы — лесхоз, ЛПХ и стройучасток. Хозяйство сидит на дотациях. В округе большая часть деревень и окружающих их земель заброшены. В селе Прокшино скотный двор стоит прямо на берегу реки Кемы, и навозная жижа стекает прямо в нее. Навоз не вывозится на поля, и его скопилось столько, что в нем гибнут телята. До 30-х годов в каждом селе и деревне имелись свои ветряные и водяные мельницы. В 1964 году, когда в нашем озере было отравлено естественное рыбное население, туда решили запустить карпа, но и он не прижился, и озеро стало безжизненным. Травят лесоберезу и осину — на вырубках, чтоб елка шла, год-два стоят они с желтой листвой и затем оживают. Но при этом гибнет все живое — зайцы, тетерева, глухари и другая живность. Леса в округе вырублены. Сплав по реке Кеме идет десятилетия».

На вопрос, что стало с удивительной деревянной церковью, стоявшей на границе Вологодской и Архангельской областей, жители села Прокшино отвечают: «Уничтожена год назад».

1983 г. Рассказывает житель села Ростилово, которое расположено на тракте Ярославль — Вологда. Он живет с семьей в доме с ванной и газом. Из 66 семей, проживающих в доме, 22 имеют приусадебные участки, из них коров содержат только 3 семьи. Работает он скотником. Родился на реке Обноре в деревне, где осталось 3 дома.

«На территории Вараксинского сельского Совета с центром в селе Плоском до 40-х годов было 57 деревень. Сейчас осталось 27. В 1982 году Ростиловский совхоз собрал на круг 20 ц/га, а в 1983-м — 17 ц/га (в основном озимой ржи). Но там, где землю удобряют навозом, снимают по 40 ц/га. Большая часть навоза остается на скотных дворах. Многие сенокосы заросли. В деревне Сопелкино (где живет мать нашего собеседника. — Ф. Ш.) до 40-х годов было 50 дворов, ныне — 8 старых и 14 новых; в новых двухквартирных домах, построенных совхозом, никто не живет. Народ сильно пьет. Стали пить и подростки. На реке Обноре стояло 13 мельниц, в запрудах которой водилось много рыбы. Мололи хлеб — и для выпечки, и для кормов».

1983 г. Рассказывают жители деревни Моисеевской на реке Ваге.

«До войны в ней было 60 дворов. Сейчас в деревне живут в 11 домах, и в каждом — по одной старушке. Стоит восемь пустых домов. На окрестные поля навоз не дают уже более шести лет. В деревне всего 5 коров, а еще в 1955 году в ней было два стада коров. В округе радиусом 4 км заброшено семь деревень. С фронта в Моисеевскую и соседнюю деревню Бачурино не вернулось 40 мужиков. Пришли с войны только трое, один из них, весь израненный, покончил жизнь самоубийством. Школу закрыли 6 лет назад, а магазин — год назад. Вблизи деревни было много хуторов, которые ликвидировали еще до войны, в период коллективизации. Стоявшая в центре деревни чудная деревянная церковь закрыта в 30-е годы и отдана под склад. Ныне она почти разрушена».

1984 г. Рассказывает председатель Тотемского райисполкома В. Ф. Захаров.

«В районе в 1950 году было 40 тыс. га пашни и 56 тыс. га сенокосов. Сейчас осталось пашни — 27 тыс. га и сенокосов — 30 тыс. га, то есть площадь пашни сократилась на 1/3, а сенокосов — наполовину. Осушено 4600 га, с которых собирают урожай почти такой же, как и со старопахотных земель, а местами даже меньший. Урожайность зерновых в отдельных хозяйствах достигает 40 ц/га, а в среднем по району — 20 ц/га. Бич района — бездорожье. Многие хозяйства оторваны от дорог, люди ходят пешком. Городу Тотьме не дают ни грамма битума».

Главный инженер-землеустроитель В. В. Дурягин дополняет рассказ.

«При строительстве Камчугского гидроузла в Тотемском районе (при отметке 109 м) будет затоплено 4087 га земель, в том числе 1474 га сельхозугодий, 2049 га леса, уйдет под воду 22 га дорог и 69 га построек. И даже при отметке 107 м будет загублено 2698 га земель, в том числе 1320 га сельхозугодий, и каких земель! — пойменных и заливных — основной житницы района. Их никакими землями не заменишь!»

1984 г. Рассказывает председатель колхоза «Коминтерн» Кирилловского района Г. М. Селезнев.

«В колхозе почти 20 тыс. га земель, из них сельхозугодий — около 8 тыс. га, пашни занимают 3,9, сенокосы — 2,1, пастбища — 2,2, леса — 16,5 тыс. га, приусадебные участки — 168 га. Урожай в среднем за пять лет (1979―1983 гг.) озимой ржи составил 15, яровых — 28, льноволокна — 4,2, семян льна — 1,4, картофеля — 77 ц/га, корнеплодов — 215, зеленой массы многолетних трав — 197, сена многолетних трав — 36, сена естественных сенокосов — 8,8 ц/га. Пашни получают минеральных удобрений от 2 до 2,6 ц/га; органических удобрений в 1979 году внесено 8,6, в 1980-м — 11,2, в 1981-м — 5,7, в 1982-м — 10 и в 1983-м — 8,1 т/га. Поголовье скота в совхозе — 3191 голов, в том числе коров — 1740 голов. На 1 га пашни приходится 0,8 головы скота. Колхоз продал государству в 1979 году — 719, в 1981-м — 724 и в 1983-м — 503 т зерна. В хозяйстве недостает дорог. Не хватает культурно-бытовых строений и жилого фонда. Ежегодно на эти цели требуется 500 тыс. рублей, а на мелиорацию земель — не менее 3 млн рублей».

Заместитель председателя колхоза Н. И. Шабалов добавляет:

«При заполнении Череповецкого водохранилища колхоз потерял сотни гектаров лучших пойменных и заливных земель, были затоплены десятки деревень и сел и десятки их снесены из зоны подтопления».[5]

Порушение вековых традиций земледелия

Пожалуй, нигде и никогда не бывало так, как на русском Севере: здесь требовалось великое умение и терпение возделывать землю, необходим был особый подход к земле, особые знания земли и ее жизни. Опытный глаз мог бы заметить все это и ныне: там, где теперь стоят чистые белоольховые или еловые леса да высокоствольные березы, были продуктивные пашни, дававшие рожь и ячмень, а закустаренные луговины, перелески со смешанными ольхово-сосновыми лесами и низкорослой березой — на месте луговых и выгонных земель, мало удобренных или не успевших побывать в руках доброго земледельца. И тянутся эти — некогда плодоносные — земли сотни километров. Они были созданы вековой системой подсеков, сыросеков и кубышей.

Каковы же основные традиционные черты русского земледелия, что нет-нет да и теперь еще заметны по северному краю?

Очевидны следы давнего стремления земледельцев к сложным системам хозяйства. Экологически интенсивные хозяйства имели в своем составе и рыбное, и пчеловодческое, и садовое, и кустарное. Одно хозяйство дополняло и восполняло другое, отчего выигрывали в целом все системы хозяйства. Земледелец всюду стремился сохранить равновесие между растениеводством и животноводством, ибо знал, что мало лугов — мало и скота, а значит, и мало навоза, без которого невозможно держать землю плодоносной. В этих сложных системах хозяйства все более широкое распространение имели столь же сложные и высокоразвитые системы земледелия. Кое-где можно было встретить еще системы экстенсивного земледелия (пастбищную и переложную), но явствен был повсеместный переход к паровой, зерновой, многопольно-травяной, улучшенной зерновой, а в 20-х годах текущего столетия — к плодосменной — системам земледелия с высокой интенсивностью. Все более входили в практику и интенсивные системы севооборотов. Выгонная система земледелия повсеместно сменялась улучшенной зерновой и плодосменной, которые включали севообороты многопольно-травяные с парами, хлебами, кормовыми, травами, корнеплодами. Еще при выгонной и паровой системах применялись 6-, 9-, 12-польные севообороты, а при улучшенной зерновой — 6-, 9-, 12-, 14-польные севообороты. А вот при плодосменной системе земледелия практиковались не только 7-, 9-, 10-, 12-польные, но и 17-, 22-, и даже 24-польные севообороты.

В обширные по площади и упомянутые системы земледелия входила, как самый важный элемент, пойменная и луговая система земледелия, без которой вряд ли смогли бы существовать все остальные, ибо последняя базируется на неистощимом природном плодородии. Именно эта система земледелия и связанные с ней другие кормили не только народ, расселенный вдоль многочисленных рек, но и, по существу, всю Россию. Она была как бы кладовой жизненных припасов, откуда можно было черпать их, не опасаясь, что они иссякнут! Отсюда поступала основная часть луговых трав и, следовательно, навоза на все земли, связанные с пойменной и заливной землею. С этой же землей была тесно связана огородная система земледелия — основной поставщик овощей и огородных продуктов. А ведь еще существовала и прудовая — своеобразная переложная система земледелия, скажем, дававшая коноплю и рыбу.

Разнообразие систем хозяйства, земледелия и севооборотов, гибкость их применения во времени и пространстве — все это создавало устойчивость земледелия к природным и историческим невзгодам, надежность в завтрашнем дне!

Но вот удар по всему сельскому хозяйству страны, по его системам хозяйства, земледелия и севооборотов пришелся как раз со стороны пойменных и заливных луговых систем земледелия. Страшно подумать, что здесь было сотворено. Ведь затопили более 7,5 млн га неистощимых по плодородию, самых драгоценных для народа пойменных и заливных земель на Волге, Каме, Шексне, Мологе, Доне, Кубани, Днепре, Оби, Иртыше, Енисее, Ангаре и других реках. Под водой оказались более 4 тысяч сел и деревень с 238 тысячами индивидуальных дворов…

Только на Волге под воду ушло более 1,5 млн га пойменно-заливных земель, 96 городов и поселков и 2,5 тыс. сел и деревень со 155 тысячами дворов и строений, из них одно Рыбинское водохранилище поглотило более 500 тысяч гектаров земель, 3 города и 740 сел и деревень с 23 800 дворами. Сколько слез и горя испытала эта земля, увидевшая небывалое переселение народа с обжитых и родных своих углов, сколько бед! Об этом у нас не писалось и не говорилось, а ведь то самая что ни на есть трагическая страница в истории наших дней.

И чтобы восполнить хоть как-то ущерб, нанесенный этим деянием плодоносной земле и народному хозяйству, пришлось сокращать площадь зерновых, а главное — площадь паровавшейся земли и засевать ее кормовыми. Если в 1913 году зерновые составляли почти 90 % посевной площади, а кормовые — всего 3 %, то в 1978 году площадь зерновых упала до 60 %, а кормовых возросла до 30 %. Рожь озимая — основная кормилица не только северного, но и всего нашего народа — в структуре посевных площадей составляла в 1913 году 24 %, а в 1978-м — только 3,5 %, овес — соответственно 16 и 5 %. Еще в 1940 году паровавшаяся земля занимала там до 20 %, а к 80-м годам ее площадь сократилась до 5 %. Как только к середине 70-х годов были уничтожены основные пойменные и заливные луговые земли, так сразу площадь зерновых снизилась до 60 %, в том числе озимой ржи — до 7 %, овса — до 3 %, а кормовых увеличилась до 26 %. Еще в начале второго десятилетия текущего века озимые в системе севооборотов занимали 44 %, а яровые — 56 %. В 80-е годы они составили соответственно 23 и 77 %. Эта же причина — уничтожение основной неистощимой житницы страны, то есть пойменных и заливных луговых земель, — самым негативным образом сказалась на системах хозяйства, земледелия и севооборотов, что в свою очередь не могло не привести к резкому снижению продуктивности всего сельского хозяйства.

Забвение законов земледельческих

Испокон веку бытовало в народе понятие «спелость почвы», то есть такое ее состояние, когда она только и могла рожать хлеба и иные плоды. Брошенное зерно в неспелую почву, пусть самое доброе, — пустая затея, к голоду ведущая. Землица тогда спела, когда наилучшим образом пригодна для культур по своей рыхлости, связности, пористости, водоудержанию и проницаемости, то есть способна к принятию воды, воздуха, тепла, света, живых существ. А имея все это, она как бы оживает, набухает, готовится к роду хлебов. Незримые живые существа, коим несть числа, множатся в ней, как на пару, и готовят ее к спелости. Бросай зерно — не ошибешься!

Вековой опыт показывал, что никогда почва не достигнет этого наиболее благоприятного для растений состояния, если на ней разводятся все одни и те же растения или даже растения однородные. Коли выращивать постоянно одни и те же растения, она становится твердой или рыхлой, пронизанной пылью. При этом всегда помнилось, что различные растения требуют различной степени спелости почвы. Бобовые (горох, бобы) с крупными и богатыми белками семенами могли довольствоваться и неспелой почвой, а вот злаковые требовали почвы максимально спелой. Потому и смотрели, чтоб между двумя злаковыми обязательно росли корнеплоды или бобовые.

И знали доподлинно, как готовить спелую почву в разных местностях да на разных землях. Вот, например, как это делалось. Распаханное поле из-под залежи называлось пластом. Снимали с него урожай и осенью снова пахали на чуть большую глубину с обратным поворотом пласта. Полуперепревшая дерновина, лежавшая внизу, на этот раз поднималась наружу, к свету, засыпалась крупкой. Такое поле носило название оборота. Растениями по пласту и обороту считали лен, просо, яровую пшеницу (из твердых пшениц), а вот ячмень и озимая пшеница менее выносили такую почву — она для них была неспела. Так было на землях более южных. На северных землях вместо пшеницы, проса, льна на семя возделывали лен на волокно, рожь озимую и яровую (ярицу), ячмень, овес, реже — гречиху и даже корнеплод — репу. А далее опять глядели, как бы сохранить спелость почвы, и труда к земле для того надо было приложить еще более. Ее поддерживали то вспашкой, то боронованием, то посевом одного за другим растений все менее прихотливых — гороха, гречихи, овса. А там, где по природе почвы были плодородные, способные к выветриванию, спелость почвы поддерживалась многолетним паром.

И вот этот закон земледельческий — всемерно поддерживать спелость почвы и обработкой ее, и чередованием растений на ней, и парованием ее, и отдыхом ее, и залужением ее — все это как-то ушло в прошлое. Куда ни приедешь — видишь одно: нет и в помине пласта и оборота, чередности культур, отдыха активного, многолетнего пара, а только: идет мощный «Кировец» и буровит песок да глину наверх. Есть хозяйства, где рожь яровая сеется на таком ежегодно переворачиваемом песке более 10―15 лет подряд, где снимают урожаи по 1,5―3 ц/га.

Но это было бы полбеды. Забыто еще более важное понятие — «утомляемость почвы». Повсеместно сталкиваемся мы с таким явлением: еще не потерявшая перегной почва, хорошо обработанная и удобренная перестала плодоносить! Так долго практиковавшаяся в России «трехполка» с клевером привела к кризису в начале текущего века. И только введение более интенсивного плодосмена вывело почву из этого тяжелого состояния. Утомленная почва требует не только отдыха и ухода, но и лечения — и вдумчивой обработки, и бережного использования, но главное — осторожного плодосмена и проверенного выбора предшественников, скажем, рожь — перед овсом, но не перед ячменем, а клевер на то же поле должен приходить не раньше как по прошествии 5―6 лет.

Устала наша земля еще и потому, что гоняем по ней без надобности и без разбору тяжелую технику и многочисленные прицепные орудия, и оттого все больше замечаем, что с каждым годом она становится плотнее и плотнее: говоря языком физики, ее плотность становится критической — до 1,2―1,5 г/см3. А на такой земле урожай снижается до 60 %. И списываем этот недополученный урожай на засухи, суховеи, дожди, морозы, вымокание. На самом же деле — все это утомляемость почвы. Устала она, как загнанная лошадь!

За планами, за авралами, за нехваткой рабочих рук и времени забыли, что почва — живое существо. Она может рожать хлеба только тогда, когда спела и неутомлена! Как правило, утомленную почву, если ей не помочь, добивают болезни, и она гибнет. Именно утомляемость земли способствует развитию многочисленных вредителей растений, с которыми мы ведем безуспешную химическую борьбу. К числу таких вредителей относится колорадский жук — бич картофеля. Он снижает урожай в 2―3 раза (а иногда и в 10 раз!). Но смени мы картофель, на несколько лет, там, где жук зимует в почве и выползает на готовый корм, другой культурой — гибель жуку обеспечена. Но нет — пытаемся вывести вредителя химическими средствами, убивая вместе с тем все живое вокруг.

Об истощении почвы пишут много, но воз и ныне там. Понятие «истощение почвы» стояло в ряду понятий «спелость и утомляемость почвы», но ему уделялось второстепенное значение, потому что знали: обогащать почву навозом да сберегать гумус в степях само собой разумеется. Более того, считали это за праздник — навозницу, веселую страду ребятишек под Троицу. Навоз навозу был рознь. Не только в отдельных губерниях и местностях, но и в отдельных селах и даже хозяйствах готовили разный навоз, исходя из того, какая земля — глинистая или песчаная, влажная или сухая, северная или южная, чем и сколько была занята, много или мало жизнеродных сил из нее ушло. Потому глядели: сколько к ржаной соломе подбавить пшеничной да овсяной, а то и гречневой, сколько примешать землицы да листа ольхового и березового, сколько подложить навоза рыхлого из-под лошадок, и чтоб дождь вдруг не промыл соки этого добра понапрасну.

По северным землям знали, что добротный навоз не только пища земле, но и теплая «шуба», а на юге — так и влага в корневом слое, росой выпадающая там, где горит как в печи навоз, а над почвой воздух еще холоден. Было впитано это знание у земледельца с молоком матери. Что же видим теперь? Стоят коровы в промышленных комплексах, воздвигнутых, как «дворцы», на самых красивых местах (мол, скотные дворы — превыше всего), стоят на привязи, — на 2 кв. метрах бетонного пола без выгула и подстилки, откуда жижа стекает по трубам в резервуары (она потом используется для мокания в нее торфа!). Такой «тюремный» режим ведет к тому, что коровы не живут более 3 лет, приносят 3 телков вместо 10―12, как было у крестьян, когда буренки почитались как члены семьи. И скот есть, а проку нету! И стоят на полях скирды соломы, и сжигают их, чтоб не мешали пахать. И гибнет скот, гибнет земля… В центрально-черноземных областях скопилось более 100 млн тонн навоза, а в Нечерноземье миллиарды тонн. Не вывезем его на поля — беда нам и внукам! Коровам нужны сочные луга, воля и свобода, мягкая постель, а нивам — навоз, согретый и удобренный скотом. Кислый торф, даже смоченный в жиже, не каждой почве идет впрок, особенно теперь, когда с неба льются кислые дожди. Разбрасывайте на поле только торфяную крошку 5―10 лет подряд — и оно погибнет. Чтоб того не случилось, надо следом известковать почву. Кто это делает? Редко кто.

И вот результат — падение урожайности на полях и продуктивности скота в промкомплексах!

К великому сожалению, забыта и земледельческая заповедь, проверенная веками: «Выпаривай землю — получишь урожай!» Кто ж не знал еще 60―70 лет назад: по выпаренной земле нередко рожь давала больший урожай, чем по удобренной навозом. После ржи такая выпаренная земля несколько лет приносила высокие урожаи овса и яровой ржи. Многолетний пар дает о себе знать многие годы. Содержание значительных площадей пашен под паром еще в 40-е годы сказывается и поныне. Именно многолетний пар особенно важен для тех почв, где долго практиковалась лесопольная система земледелия, то есть на северных землях — олонецких, вологодских, архангельских, пермских, вятских. Бессменное возделывание льна истощило почву, и она одичала, сильно задернев под мхами и белоусом. Но после пара и такая земля дает высокие урожаи ржи и овса. Лучшие почвы требуют всего 1,5 года пара, а иногда и годового без навоза. На следующий год за паром снимали рожь по 2-польному севообороту. На менее плодородных участках рожь заменяли овсом, и тогда севооборот был иной: пар, овес, пар, овес. Затем запускали многолетний пар. Уж не говорим о том неистощимом земледелии, когда пар сопровождался унавоживанием.

А теперь едешь по обширному северному краю и диву даешься, куда же делись вековые традиции здешнего земледелия: кругом разнополье иль даже пестрополье — ни пара, ни правильного чередования культур! Где ж великий завет русского высочайшего агрономического знания, которое не иссякало в веках?

А завет этот гласил: «Хочешь быть с хлебом — выпаривай землю». Потому что искони крестьянин смотрел на землю как на существо одушевленное, которое, утомившись продолжительной работой производства хлебов, нуждается в отдыхе для того, чтобы набраться новых сил, начать работу сызнова. И до сих пор тайна такого «набирания сил земли» еще не полностью раскрыта, ибо не так просто ее познать. Потому-то землю, много работавшую, оставляли то в залежи, то в перепарье, то в зеленом пару, когда земля с весны свободно зарастает травами. Этому пару было даже название — Иванов пар. А был еще и ранний взмет пара — в первой половине мая с обязательной запашкой соломистого навоза. А самым совершенным слыл пар черный, распаханный и удобренный с осени, что и ныне водится в передовых хозяйствах. Он давал самые высокие урожаи хлебов. Иногда черный пар, при нужде, переводили в занятый паровыми растениями, посеянными с весны (овсом, рапсом, горчицей, гречихой), а иногда — и в сидеральный пар, занятый азотсобирающими и плугопольными растениями, например, на севере — репой, а на юге — кукурузой. К началу XX века пришли твердо к выводу: в будущем сельском хозяйстве страны черный пар займет преимущественно север и юг, а занятый пар — среднюю Россию. Но не исполнили этот завет земледельческий! И хоть есть у нас крохи паров (а кто посмелее — имеет и поболее), формы их настолько несовершенны, что налицо все огрехи нашего земледелия, влекущие за собой малые продуктивность и доходность сельского дела. Тут и кроется одна из важных причин нашего постоянного недобора хлеба, а местами и безхлебья!

На Севере стало частым явлением оставлять пар на песчаных или легких почвах, где питательные вещества, созданные паром, вымываются вниз. Нередко пар оставляют на жирных глинистых почвах, где он скапливает избыток влаги — и тем больше, чем непроницаемее подпочва и чем тоньше пахотный слой.

А кто ж еще полвека назад не помнил и того старинного завета, что добротно подготовленную почву надо обсеменить отборным сортовым зерном, к месту и времени наиболее пригодным. Одних мягких пшениц у нас было 663 сорта, а твердых — 160. А с народными сортами — так и поболее, пожалуй, не меньше 1000,— кто ж их тогда считал! Теперь «в ходу» 22 сорта пшеницы. Подобное случилось и с рожью, отличавшейся разнообразием именно народных сортов. Ведь бывало даже: каждому полю — свой сорт!

А там, где возделывались сады, подсолнечник, гречиха, клевер, люцерны, овощные и другие медоносные культуры, обязательно заводились пчеловодческие хозяйства, которые давали прибавку в урожае до 25―40 %. 2―3 пчелосемьи на 1 га гречихи или подсолнечника давали прибавку в урожае до 3―5 ц/га. В памяти нашей сохранилось, что гречиха раньше по урожайности не уступала зерновым, ее собирали до 20 ц/га. В некоторых хозяйствах Татарии, где этот завет не забыт, и сейчас собирают такие же урожаи гречихи.

Был завет и по мелиорации северных земель. Никогда и нигде низменное суболотное место, хотя бы и с хорошей почвой, не готовилось под пашню, зерновые. Такие земли только и годились под покосы.

А был еще стратегический завет земледелия: усиление скотоводства, что способствовало повышению производительности русского земледелия, требовало пересоздания сельскохозяйственного строя и лада, великого труда и терпения со стороны земледельца. И все шло к тому: к установлению равновесия между производством хлеба и животных продуктов, к ограничению возделывания зернового хлеба в средней черноземной полосе, где к началу века уже не было ни клочка луговой земли, и к увеличению площади производительных земель на севере, где все еще земледелию отводилось мало места. По рассказам сельских тружеников, приведенным выше, мы видели, как эта стратегическая задача порушалась. Но в глубокой основе сему порушению предшествовало забвение еще более важных законов, чем земледельческие. Законов экологических и нравственных.

Как нам спасти землю

Предав забвению вековые земледельческие, экологические, хозяйственные и нравственные законы жизни человека, мы оказались на пороге таких событий, которые грозят нам тяжкими, а может быть, непоправимыми бедствиями. Вот один из признаков того.

Россия на протяжении длительного исторического времени была мировой житницей. И если раньше она всегда была центром вывоза жизненных припасов, и в особенности хлеба, то в наши дни все больше становится мировым иждивенцем.

Подумать только: в начале второго десятилетия нашего века Россия собирала около половины мирового урожая ржи, по сбору ячменя и овса занимала первое, а по пшенице — второе место в мире! Шесть месяцев в году она кормила хлебом всю Европу. Заглянем в справочники и увидим, что в 1911 году (даже не столь урожайном!) Россия вывезла 13 млн тонн зерна, в том числе 4 млн тонн пшеницы и 4 млн тонн ячменя, 74 тыс. тонн масла животного, 156 тыс. тонн семян льна, 83 тыс. тонн семян кормовых трав, 54 тыс. тонн пеньки, 16 тыс. тонн домашней птицы и битой дичи. За границу было отправлено около 100 тыс. лошадей. Для сравнения укажем, что привоз хлеба в том же 1911 году составил всего 150 тыс. тонн (в основном сортовой ржи). В наши дни он составляет десятки миллионов тонн! На душу населения в 1913 году производилось 544 кг зерна (вместе с овсом), а в 1980-м — 510 кг. Сбор волокна в 1911 году достигал 347 тыс. тонн, а в 1980-м — 284 тыс. тонн. В том же 1911 году на 1 га пашни (в пересчете на крупный рогатый скот) приходилась одна голова скота, а в 1980-м только 0,6 головы. Обеспеченность лугами в 1911 и 1980 годах была равна соответственно 24 и 15 %. А вот средняя урожайность некоторых культур в 1911 и 1980 годах в целом по России и СССР соответственно: пшеница озимая — 10 и 10,1, пшеница яровая — 7,3 и 6,6, кукуруза — 9,4 и 13,8, ячмень озимый — 6,5 и 8,6, ячмень яровой — 9,2 и 10,8, овес — 8,9 и 8,3, просо — 7,2 и 7,4, гречиха — 5,1 и 6,4, зернобобовые — 7,0 и 6,9, лен — 3,4 и 3,4 ц/га.[6] По России средняя урожайность за 1976―1980 годы яровой пшеницы не поднялась выше 13,2, Казахстану — 10,7 ц/га, где и озимая пшеница, не дала более 12,5 ц/га! А кормилица наша — рожь озимая — в среднем за эти же годы давала по РСФСР лишь 12,3, Украине — 17,8, Казахстану — 4,9, Латвии — 18,2 ц/га! Даже в центральночерноземных областях средняя урожайность зерновых на лучших и богатейших землях не поднялась выше 24 ц/га![7]

Особенно в тяжелом положении оказалась наша северная земля, которая считалась житницей страны, спасавшей ее не раз в трудные годины.

Север был искони ячневой, ржаной, гречневой да овсяной кормилицей России. На овсах, выращенных здесь, откармливались табуны лошадей, на которых держалось северное земледелие. Ржаная мука Севера славилась на всю Россию. Закупки ее вели западные страны. Но Север был и одеждой российской — основным поставщиком льна — самого драгоценного, самого дорогого из волокон! Теперь называемые нечерноземными российские губернии собирали 254 тыс. тонн льна, в том числе Вятская давала более 23 тыс. тонн, а Тверская — более 41 тыс. тонн этого драгоценного продукта. Уж не говорим о том, что эти же земли были всероссийской масленицей: еще и теперь в памяти знаменитое вологодское масло — продукт столь же знаменитых вологодских лугов да любовного ухода за скотом!

Север был и всероссийской рыбницей — и по праздникам, и в будни и малому, и великому — вдоволь!

А что сталось с ячневым, ржаным, гречишным и овсяным хлебными царствами? Как мы убедились, подорваны они, да так, что великий труд нам предстоит, и не на одно десятилетие, чтоб восстановить их былую славу. На обширных пространствах заросли некосью, кустарником, мелколесьем травяно-луговое да льняное царства. А те луга, что могли бы пойти под укос, часто уходят под снег. То же можно сказать и о выращенном льне: то оставим его под снегом, то свезем к льнозаводу и сгноим там в необработанных годами скирдах.

Иссякает и лесное наше богатство. Только островки оставшихся вековых лесов по великой северной земле кое-где недорублены, но и над ними висит топор неумолимого лесодобытчика. А выруби их совсем — исчезнут навеки, как исчезли с лица земли многие уничтоженные виды растений и животных. Вместе с тем уж подорван и кров российский: где будем брать строевой лес, откуда привезем его, чтоб построить добротный дом, прочный сарай и навес, уютную баню да и все то, чем славилось деревянное наше зодчество? Ведь вырастить строевой лес — дело не одного столетия.

Но есть опасность и еще бо́льшая. Небывалая беда, от которой мы вряд ли поднимемся на ноги, ждет нас тогда, когда исчезнет с земли последний целомудренный и умиротворенный своим трудом земледелец, крестьянин, от века бывший знатоком земли, ее радетелем и духовным подвижником. С каждым годом таких вечных тружеников становится все меньше и меньше, особенно на Севере, а ведь они — становой хребет страны! И нет для нас сейчас проблемы важнее, чем продолжающийся уход крестьянина с земли. Остановим его уход, сбережем его на земле — будем живы!

И ведь, зная, видя все это, находились ретивые проектировщики, которые стремились усугубить создавшееся положение. Что они предлагали конкретно? А вот что: все наше сельское хозяйство перевести на путь крупномасштабного орошения, а водные мелиорации сделать основой будущего земледелия. Другими словами, мыслилось перевести сельскохозяйственное производство на экстенсивный путь развития, но без какого-либо экологического обоснования систем земледелия, севооборотов и плодосмена, что, совершенно ясно, привело бы к уничтожению и черноземных на юге, и веками обжитых земель на севере. Для таких якобы хозяйственных мероприятий предлагалось взять воду на севере, где ее дефицит растет с каждым годом и составляет уже десятки миллиардов кубометров. При проектируемых завышенных в 1,5―2 раза нормах полива южных земель неизбежны деградация, засоление и уплотнение черноземов и, как следствие, утрата их продуктивности. А на севере, в бассейнах рек Печоры, Онеги, Двины, Сухоны, Шексны, Волги и ее притоков с новой силой продолжится процесс уничтожения поймы и заливных лугов, который и без того уже привел к трагическим последствиям. Мало того: на северных землях зона капиллярной размычки грунтовых и почвенных вод на больших площадях составляет 1,5―2 м, а то и меньше, и не избежать нам беды, если их искусственно сомкнуть, — произойдет снижение температуры почвенных растворов на 2―3 градуса, и тогда не вызреть там нашим хлебам, льну и другим культурам. Да и вообще погибнет северное земледелие. Стоит лишь сделать несколько подпоров на дренирующей водоносной реке, скажем, такой, как Северная Двина. А на северных реках таких подпоров намечалось более двух десятков — тогда неминуема ломка всей структуры почвенной и подпочвенной гидросферы и вместе с ней — облика всего растительного мира — с катастрофическими последствиями. И тогда уже не вызволить наши северные земли из беды. А они-то — наше будущее, земледельческие «бастионы» России, оставленные потомкам на предстоящие времена.

И неужели у нас недостанет сил и ума, чтоб остановить продолжающееся затопление сел и деревень, городков и городов, особенно то, которое намечалось совершить на северной земле? И ведь до сих пор вопрос этот до конца не решен! Мало нам тех тысяч сел и деревень, сотен городов и городков, уже затопленных понапрасну, мало тех слез, ни за что ни про что пролитых народом, если опять выдвигаются идеи затопить десятки сел и деревень, уродовать стариннейший край?!

Предлагаемые проекты так называемой переброски северных вод на юг и их осуществление — явная погибель северной и южной наших житниц. Такое деяние будет не только антиэкологическим и антихозяйственным, но антинравственным и антинародным. С подобными планами надо вести решительную борьбу!

Так что же нам делать, чтоб спасти нашу землю от беды? Главное — дать соотечественникам исполнить свой нравственный долг на земле и с помощью земли. А осуществление этого долга неразрывно с соблюдением экологических законов, и прежде всего — законов неотчуждаемости живой земли от живого человека, воспреемственности экологического опыта и связанного с ним хозяйственного уклада и быта народа от поколения к поколению. А исполняя и соблюдая эти эколого-нравственные законы, извлекая их из забвения, поднимем и воскресим из столь же глубокого забвения и будем беречь как зеницу ока вековые традиции земледелия и основанные на них законы земледельческие. Нельзя более ни на один день, ни на один год оставлять землю беспризорной. И не только землю, которую возделываем, но и землю в широком смысле — с ее водами, растениями, животными, воздухом, со всем тем, что поддерживает жизнь. Нельзя более оставлять беспризорным и созданное тяжелым трудом воспомоществование земле — строения и удобрения, технику и орудия труда, требующие заботливого к себе отношения. Тогда и земля отплатит нам добром и наладится жизнь наша. Вспомним, как писал Ф. М. Достоевский: «Это уж какой-то закон природы, не только в России, но и во всем свете… если в стране владение землей серьезное, то и все в этой стране будет серьезным, во всех то есть отношениях, и в самом общем, и в частностях» (Дневник писателя за 1877 г.).

Потому надо незамедлительно пересмотреть нашу современную систему землепользования, все отношение к земле и к производству на ней, заложенные еще со времен коллективизации, когда были совершены недопустимые нарушения экологических и нравственных законов жизни человека. Тогда многомиллионная масса крестьян оказалась отчужденной от земли, средств и результатов своего труда. И это положение сохраняется до сего дня. Пора нам свести воедино (и более не разделять!) работу на общественной и личной — семейной и индивидуальной — земле. Причем последнюю необходимо рассматривать как общественное служение Родине, как общественный долг. Надо соединить их так, чтоб личное служение на земле ширилось, перерастало в общественное, и, наоборот, общественное становилось кровным, личным служением на ней. Эта святая заповедь, духовная твердыня жизни общества должна быть незыблемой.

Далее последует и не менее важное дело: сбережение драгоценного экологического приобретения, наследия наших отцов и дедов — каждого экологически безопасного источника энергии и технологии, — скажем, ветряного двигателя, водяной мельницы, кузницы, сушильницы, склада, гумна, овина, погреба-холодильника, навеса, амбара или колодца. Они потребуют не только восстановления, но и совершенствования.

Вспомним: то, что сейчас многие развитые страны только ставят на повестку дня (теоретически обосновывают и вводят мелкомасштабную экологическую энергетику), Россия разработала и применила на практике еще более 60 лет тому назад. Еще и теперь ныне живущее поколение соотечественников помнит, как на взгорьях и холмах нашей необъятной страны стояли бесчисленные ветряки, а по малым рекам, ручьям и даже арыкам — столь же многочисленные водяные мельницы, толчеи, крупорушки, маслобойки, лесопилки и т. д. Россия, как развитая аграрная страна, не смогла бы существовать без столь же развитой, автономной энергетики (теперь ее называют экологической), то есть введенной в природную среду без ее повреждений и нарушений. Особенно такой энергетикой славилась северная земля. Система малой водяной энергетики, мудро экологически и хозяйственно продуманная, тонко вписанная в окружающую природу, не являлась самоцелью, так как не строилась в ущерб другим природным ресурсам, а, наоборот, обогащала их. Она преследовала много целей: регулирование и накопление воды, поддержание оптимального уровня грунтовых вод, обводнение пойменных и заливных лугов в паводок, орошение этих лугов и межень, сохранение чистоты воды, развитие рыбного хозяйства, увеличение прироста лесов, сбережение ягодных угодий и, наконец, получение энергии без какого-либо урона для природы и хозяйства. Водорегулирование начиналось с верховьев рек, и тем самым обеспечивалась их полноводность в нижнем течении, поддерживались их судоходные глубины. Почвы и грунты на всем водосборе пропитывались влагой, и поток ее шел с верховьев вниз с выклиниванием в родниках, ключах и речках. В таких условиях засухи воздушные и почвенно-грунтовые были редким явлением. Смыв почв по склонам был минимальным, а заиливание водостоков и водоемов незначительным. Именно такое водное хозяйство поддерживало высокое плодородие почв и стабильную урожайность сельскохозяйственных культур, которая при правильной агротехнике была очень высокой. Всех благ от искусно вписанных в природу водных устройств и не перечислишь! Многоцелевую роль, которую исполняли водяные мельницы в природе и хозяйстве человека, дополняли ветряные двигатели, стоявшие в тех же бассейнах рек. Они вырабатывали значительную долю экологически чистой энергии. В начале нашего века было учтено 250 тысяч крестьянских ветряных мельниц с установленной мощностью до одного миллиона квт. Они перемалывали два миллиарда пудов зерна в год. К 30-м годам количество ветряных двигателей разнообразного предназначения, по-видимому, превышало 800 тысяч с суммарной мощностью до 4 миллионов квт. Известно также, что мощность малых ГЭС в 1952 году составляла 300 тысяч квт, а в 1959-м — 480 тысяч квт!

Судьба, к сожалению, не уберегла это экологическое энергетическое хозяйство страны, в котором было заложено важнейшее направление будущего нашей энергетики. Потому именно это энергетическое хозяйство требует скорейшего восстановления и совершенствования. Малые гидроэнергетические установки только, например, в Ивановской и Ярославской областях могут дать по установленной мощности соответственно 800 и 1 200 миллионов квт/часов, а вся европейская часть страны — 320 миллиардов квт/часов электроэнергии в год. Ветроэнергетический потенциал в стране в 10 раз превышает выработку электроэнергии за 1985 год. Скажем, по установленной мощности ветра Архангельская область может дать 200 миллионов квт, а по годовой выработке электроэнергии — 1 210 миллиардов квт/часов. Чувашская АССР обладает ветроэнергетическими ресурсами в 9 миллионов квт, то есть мощностью в 6 раз большей, чем мощность строящейся Чебоксарской ГЭС. Татарская АССР обладает мощностью этого вида энергии в 34 миллиона квт, то есть в 27 раз больше, чем мощность строящейся Нижнекамской ГЭС. Все это свидетельствует о том, что весь агропромышленный комплекс, особенно на северных землях, может быть переведен на экологическую энергетику, использующую возобновимые ее источники (энергию ветра, воды, солнца, биоэнергетические ресурсы). И тогда нам не потребуется создание загрязняющих среду, расточительных и экономически не оправданных мощных ГЭС, ТЭС, АЭС и ГАЭС. Тогда появится возможность избавить миллионы гектаров пойменных и заливных луговых земель от затопления и подтопления и перейти на продуктивное и дешевое кормодобывание, высвободив от этого миллионы гектаров пахотных земель, где мы часто применяем дорогостоящее орошение. Это позволит нам ежегодно экономить десятки миллиардов рублей. Только на Волге надо освободить для этих целей более 1,5 миллионов гектаров пойменных и заливных лугов, ныне затопленных.

Такие же примеры можно привести относительно издавна существовавшей технологии производства на земле, которая также была неоправданно порушена. Потому и сельскохозяйственная технология должна быть восстановлена и усовершенствована. Как важно и неотложно нам теперь присмотреться к прославленному в веках гумновому хозяйству и взять от него все то, что сбережет наши земли от истощения, а урожай от потерь!

Воссоздавая все эти ценности, не дадим кануть в Лету и тем образцам крестьянского искусства, которые были сотворены за долгую историю Родины! Сохраним эти художественные произведения народа — мельницы и мосты, амбары и навесы, предметы обихода и быта.

Изменим и экологическую стратегию по отношению к сельскому населению, которое мы всеми правдами и неправдами вынуждаем переезжать в города и населенные пункты городского типа. Будем же помнить: если бы по какому-то глубокому и роковому заблуждению все наше население сосредоточилось в городах, скажем, с числом жителей в каждом из них в сотни тысяч и более, то никаких сил природы, никаких человеческих сил и технической мощи не хватило бы, чтоб исправить огромный экономический и экологический ущерб, нанесенный нашей стране. Та страна, которая сосредоточит свое население только в городах современного, антиэкологического типа, — не жизнеспособна. Потому так необходимо беречь природно благодатные деревню и село! Необходимо сберечь не только уцелевшие села и деревни, но и восстановить в прежней красе своей и добротности те из них, которые не существуют сейчас по нашему заблуждению. Много ли сел и деревень в наши дни заброшено и разрушено? Только в Нечерноземной зоне — более 100 тысяч! Все это потерянное нами сельское достояние, и надо незамедлительно восстановить, благоустроить и украсить да подвести к нему дороги. На строительство дорожной сети потребуется 30 млрд рублей, а на воссоздание покинутых сел и деревень — в 2―3 раза более. Но браться за это созидательное дело надо, невзирая ни на какие великие расходы и тяжелый труд, иначе — не устоять нам под солнцем!

Следом за всем тем надлежит нам поднять и системы сельского хозяйства до уровня самых сложных экологических, то есть более сложных, чем те, что существовали даже на переломах сельскохозяйственного дела в России. Такие системы хозяйства должны включать в свой состав дополняющие друг друга звенья полного экологического баланса: и животноводство, и пчеловодство, и садоводство, и овощеводство, и рыбоводство, и луговодство, и лесоводство и, конечно, зерноводство. А по условиям обеспечения плодородия почв они должны иметь производительное навозно-гумусовое хозяйство. Переведем, и как можно быстрее, системы земледелия, севооборотов и плодосмена с экстенсивного пути на интенсивный, а потому откажемся от тянущейся за нами, как гибельный хвост, 2-, 3- «полки» и перейдем к правильному многополью: как минимум к 9- 24-полью, чтоб сохранить многообразную и богатую жизнь земли и поддержать ее максимально высокое плодородие. Будем же, наконец, соблюдать самые элементарные правила: не бросать доброе зерно в неспелую, истощенную, утомленную и невыпаренную почву! Восстановим во всем своем величии ячменное, ржаное, пшеничное царства, как и сопутствующие им — овсяное, гречневое, льняное и луговое! Поднимем на ноги и продуктивное животноводство, помня, что на 1 га пашни надобно иметь в пересчете на крупный рогатый скот, как минимум, 1,5―2 головы! Вот тогда мы вправе ждать от северо-западных, приволжских, заволжских и северных земель дополнительно 25―30 млн тонн зерновых. А заботливо ухоженная степная и лесостепная земля, где лес станет звеном севооборота, даст нам дополнительно 70―80 млн тонн зерновых!

Вместе с этим нельзя допускать того, что ныне мы так безответственно совершали: ликвидацию школ, медпунктов, элементарного обеспечения и уюта в десятках тысяч затухающих сел и деревень. Пусть в такой деревне появились даже двое-трое первоклашек, — им немедленно надо послать учителя (а уж тем более, если там еще ходят в школу 10 детей). Именно им необходимо привить, и теперь же, беззаветную любовь к земле и Отечеству и заложить основы истинного просвещения. С них, с этих детей, надо начинать готовить духовно здоровый народ, без которого не сможет существовать здоровая земля. Нельзя сказать, чтоб это исполняла теперешняя городская школа, перегруженная безмерными программами обо всем, но, в сущности, ни о чем! Пусть там, в этой деревне, живет один работоспособный человек — и даже и того нет, — одни старики, но и тогда сохраним и поддержим в ней медпункт и магазин, побеспокоимся об освещении и отоплении домов. Сохраним ныне тысячу живых очагов на земле — завтра их станет миллионы!

Напомним и о том, как важно и неотложно сохранить и восстановить красоту северной земли с ее великолепными храмами и монастырями, где творилась нравственная и духовная история народа. Не сохраним и не восстановим это национальное достояние — северную нравственно-духовную сокровищницу — значит, сгубим историческую память, без которой не быть нам великим народом и не строить свою самобытную культуру.

Сделаем все это — и через десятилетие Россию не узнаешь!

А. Адамович На живой земле

Давно не верю нашему брату писателю, когда он жалуется-завидует, что вот кто-то работает, пишет, а он, мол, бездельничает. Не поверил и Валентина Распутина письму: «Где-то еще пишут книги и говорят о них, где-то снимают фильмы и надеются с помощью слова и камеры переменить людей, я же ничего не делаю…»

И правильно, что не поверил: пока мы с Элемом Климовым снимали горящую деревню для фильма «Иди и смотри», Валентин писал и написал свой «Пожар», — вот так они и сошлись во времени, два пожара. Страшный наш хатынский и тоже страшный распутинский, хотя там никто никого не жег, лишь склады сгорели над Ангарой. И тем не менее страшен пожар в повести Распутина: прежде чем склады, души человеческие незаметно выгорели, многие дотла, многих, пугающе многих людей души. Водка и бессмысленность существования их испепелили, хотя, казалось бы, почему, откуда это?..

Впрочем, ничем нас сибиряк не удивил. Есть, есть это и на нашем конце…

На тех же киносъемках насмотрелся, всякое в войну и после видел, но и к такому привыкнуть тяжело…

— И возле моей хаты стоит машина! А я уже думала, никогда не будет возле моей хаты стоять машина.

Снова и снова нам это сообщает женщина, все куда-то срывается бежать, мешает киноосветителям, но вот, слава богу, задержалась у забора на скамейке и громко радуется, что и «возле ее хаты…». Невыносимое одиночество женщины-пьяницы, большего не бывает. Большой несмелый, добродушный пес, не сводящий заботливых глаз с хозяйки, только подчеркивает это одиночество. Вдруг снова вскочила женщина и, хлопая порванными резиновыми сапогами, быстро-быстро засеменила к своей хате, собака следом. Уже несколько раз уходили и возвращались, и всем ясно зачем…

Хозяин двора и дома, где мы готовимся снимать военного времени сцену, тоже навеселе, румяненький, в празднично-белой рубахе. Впрочем, у него есть повод (хоть вряд ли и он в нем нуждается), у него «праздник» даже больший, чем у той женщины, и нам от дружелюбной улыбки его некуда деваться…

Видел я всякие хаты белорусские. До пожаров, а потом в войну, горящие. Послевоенные землянки. Все было, но не было этого ощущения, что своя хата крестьянину — неинтересна, недорога, как чужая. Вроде той заношенной одежды, которая уже не для носки, а так — дырку заткнуть, обтереть грязь. Не живут, а доживают. И не оттого, что выехать куда-то собрались, собираются переехать, а просто потому, что «и так сойдет», а детям это не понадобится. Сын у хозяина — в Минске, иногда приезжает, наверное, и ждут его здесь, и сам рад, когда собирается в родную деревню с городской своей семьей.

А вот и следы гостевания его: окна заклеены целлофаном, нам приходится вставлять стекла — необходимо для съемок. Приезжал сынок и по пьяному делу переколотил.

— Что, так и зимовали?

— Ага, — усмехается хозяйский мальчишка. Господи, и этот уже помечен: подергивается, глаза косит. Ну, этот в город не уедет, а для деревни, вот такой деревни, сгодится, так что задержится, будет работник…

В хате на стенах старые литографии с ненашими пейзажами (хозяин, судя по ним да по фотографиям, — бывший фронтовик), в углу огромный телевизор, но грязь и неустроенность, какой и в войну в деревнях не видел. На гуталинно-черной простыне и подушках пьяно спит сама хозяйка прямо в сапогах (все тех же резиновых), ни визжащая в сарайчике голодная свинья, ни киносъемки в доме разбудить ее не в состоянии.

Незадолго до этого пришлось мне побывать в иной белорусской деревне (ну, прямо-таки по распутинскому «Пожару»!), которая «с иголочки» — вся в асфальте, в клумбах, новеньких коттеджах, таких же чудно-ненаших, как те настенные литографии. И новоселы все больше приезжие, не местные. Все в новой деревне подчеркнуто щедрое, даже расточительное, если не сказать демонстративно-выставочное, не деревня даже, а какое-то наше виноватое швыряние денег, извинение, поклон до земли и упрашивание: только живите, только работайте на земле! Не за те ли годы и десятилетия поклон и извинения, когда только брали от деревни, у земледельца и ничего почти не давали? Но как-то все это получается: задолжали одним, а поклон — совсем другим. Оценят ли? И удержат ли их коттеджи, асфальт, городские условия труда и отдыха? Тогда как тех удержали бы (да что удержали бы: они и не собирались никуда!) какие-то минимальные вещи. Ну, не очень щедрый трудодень был, так хоть бы не стесняли с огородом, скотиной, сенокосом («…и квакать учились курицы, чтобы не попасть под налог». — Е. Евтушенко). Хоть бы не мудрили все напропалую.

Все, включая и нашего брата писателя, литературу, которая незаметно, но все тверже в разговоре с деревней, с крестьянином, усваивала тон начальственный, поучающий, распекательный.

Ну да об этом чуть погодя.

Читаем в центральной прессе, как пришлые мелиораторы (уже белорусские) окультуривают запущенные угодья, земли в Калининской области, а их просят не спешить со сдачей: некому земли те принимать, работников еще не завезли… из Узбекистана.

Да, коттеджи и розарии-клумбы вдоль асфальтовых дорожек да целина со всем, что поглотила и что отдала нам, — все это тоже поиски путей, выхода, но пока искали такое и подобные «разовые» решения, чтобы все проблемы да одним ударом, выбирая обязательно какие-то наддеревенские, надкрестьянские решения, пути, упустили нечто важное, не нечто, а самое-самое — земледельца, крестьянина упустили. Теперь завозим — как заморских специалистов — людей редкой профессии!

А ведь так оно и есть. И в промышленности, в технике-технологии наверстывать упущенное нелегко, непросто. Но тут еще сложнее. На крестьянина «учатся», «обучаются» не год и не пять — нужны поколения. Восстановить крестьянство, да это как плодородие восстановить на площадях, снесенных подчистую ураганным суховеем. А площади вон какие — из конца в конец!

Глеб Успенский: «Оторвите крестьянина от земли, от тех забот, которые она налагает на него, от тех интересов, которыми она волнует крестьянина, — добейтесь, чтобы он забыл „крестьянство“, — и нет этого народа, нет народного миросозерцания, нет тепла, которое идет от него. Остается один пустой аппарат пустого человеческого организма. Настает душевная пустота, „полная воля“, то есть неведомая пустая даль, безграничная пустая ширь, страшное „иди, куда хошь“».[8] Оторвали. Добились. И вот имеем.

Наша классика всегда болела вопросами: кто виноват? что делать? и кто там идет, что грядет?..

Вот и мы, нет-нет да и вопрошаем, уже в глобально-экологических масштабах: кому это надо было — отнять строго по науке у украинца чернозем вокруг Каховки, пообещав море, хоть залейся, воды, а вместо того подарив болото или солончаки, а белоруса лишить влажного дождеобразующего Полесья и придвинуть к нему пустыню?..

Спрашиваем с других. А не спросить ли и с самих себя? Какова во всем этом, например, роль литературы нашей?

Стол заказов при СП — непонятное, ставшее привычным веселье клиентов с авоськами и портфелями, ирония неизвестно в чей адрес, — и вдруг над всем «голос»:

— Вам не положено!

— Почему?

— Вы — писатель?

— Конечно!

— Вот поэтому. А если о деревне всю жизнь писали — тем более. Романы, поэмы о торфоперегнойных горшочках сочиняли? А о том, что для размаха, чтобы простор был технике, надо всех со всеми слить, объединить — писали? И снести «неперспективные» деревни — об этом тоже? Чтобы травы запахать, Трофима Лысенко, «народного академика», поддержали дружно? Что черные пары — расточительство — громко кричали? И что кукуруза и за Полярным кругом — королева. Что молоко для колхозника в магазине, а не в его сарае. Что приусадебный огород — пережиток, помеха общественно полезному труду. Писали? Ратовали? Учили, учил? Ну так пойди, брат, попляши!..

Помню, как спросили коллегу нашего (год 1950 или 1952), почему он ни разу не заглянул в «отстающий» колхоз, а все — «Рассвет» да «Рассвет».

— А я к гультаям (лентяям, бездельникам) не поеду! — горячо так, начальственно-гневно.

Рассердился, на весь крестьянский народ разгневался писатель. Ведь в ту пору «неотстающим» у нас в Белоруссии был едва ли не один «Рассвет» Кирилла Орловского. Его одного и хватало на весь СП. Да на приезжих гостей.

Назвать все это литературой можно, но только если хорошенько забыть, что слово это, деятельность, профессия означает.

Но ведь не все вот так, было и другое, другие были. Те же Овечкин с Дорошем, а у нас в Белоруссии — Брыль («На Быстрянке»), Макаенок («Камни в печени»). А сегодня — тем более. «Русская пшеница», «Про картошку», «Комбайн косит и молотит», «Очерк про очерк» — литература и телевыступления Юрия Черниченко — решительное, практическое отрицание литературного верхоглядства, безответственности, скажем резче, литературного паразитизма на колхозных нивах, где и без этого сорняков хватало.

Но и эта, и такая «литература» жить хочет. У нее и защитники находятся: попрекают того же Ю. Черниченко, Л. Иванова, А. Стреляного как раз за дотошное, заинтересованное знание предмета, то есть проблем сельского хозяйства, экономики. Мол, не подменяйте экономистов, министерства, ученых мужей, не роняйте звание художника, характеры, характеры нам дайте (как будто знание кому-то мешало рисовать характеры), пафос, пафос — вот ваше оружие!

Этой критике поначалу и вся «деревенская» проза не легла на душу. Но пришлось смириться, обновляющая волна слишком мощной оказалась, прямо-таки девятый вал. Признав ее законченность, тут же взялись звать, кликать ее «вперед», а если точнее — к прежним стереотипам. Нет, не топчется «деревенская» проза на месте (в чем ее уже упрекали), «оглянувшись окрест», она двинулась снова и действительно вперед.

Об этом и будет здесь разговор.

Вообще это характерно: чуть-чуть углубится литература в реальность во всей ее суровой сложности (военную ли, деревенскую ли или еще какую), тотчас, всполошась, вострубит чей-то высокий вкус, утонченный запрос: художественности жажду! романтизма! объелись этой вашей голой документалистикой да публицистикой!

Как будто та самая художественность (самая из самых) добывается на каких-то иных путях-дорогах, а не на этой, где и ноги обобьешь о камни-рытвины, и в грязь того и гляди окунешься по самую макушку.

Критик жаждет какой-то поверх проблем века «художественности», а вот художник из художников вдруг признается: не могу я дожидаться, пока моя тонкая художественная материя исподволь, где-то там в будущем повлияет на людей. Немедленно, немедля надо спасать самое это будущее!

Так говорил, это говорил в телебеседе с Сергеем Залыгиным всегда такой сдержанный Валентин Распутин. Об этом же немного ранее — в интервью «Советской культуре»: «У нас нет другого выхода, если мы собираемся быть и жить, как бороться одновременно и за завтрашний день, и за послезавтрашний, и за тот, когда станут жить наши внуки.

И вот попробуйте в этих обстоятельствах умыть руки и сослаться на то, что вам некогда, что вы заняты „вечным“ словом, которое станут читать не только современники, но и потомки. Может ведь случиться, что некому будет читать» (Советская культура. 1985. 19 марта).

Если вспомнить его последние рассказы, тоже многих смутившие, можно понять (а точнее, лишь догадаться), какой душевной работой выстрадан призыв этого писателя, обращенный к «деревенщикам», — выходить открыто, не боясь «публицистики», к самым болевым точкам нашего времени, сопрягая «деревню» с делами и заботами всей планеты, глобальными проблемами.

В том же интервью: «Из огромной проблематики, принесенной нам жизнью в последние десятилетия и годы, хотел бы назвать только три вопроса, три из тех, на которых сейчас стоит земля. И все три — охранные. Пришло время прежде приумножения говорить, как о главном факторе продолжения человеческой жизни, о сбережении. Это вопросы сохранения мира, сохранения природы и сохранения памяти. Их можно и нужно ставить в один ряд, потому что от каждого из них последовательно зависит все наше отнюдь не отдаленное будущее».

Нет, не исчерпала себя «деревенская» художественная проза. И не грозит ей самоповторение. Она развивается, идет вперед, и, надо сказать, не в одиночестве. Если считать деловую, практическую прозу о заботах деревенских (Л. Иванов, Ю. Черниченко, И. Дубровский, А. Стреляный, И. Васильев и др.) достаточно самостоятельной ветвью современной советской литературы, тогда можно говорить, что деревенская художественная идет на прямое с ней сближение: слившись, и одна и другая станут еще мощнее.

Рядом и «военная» проза, хочется надеяться, что наработанное ею за последние годы и именно в том направлении, куда выходит и «деревенская», сгодится для общего дела. Как в свою очередь опыт «деревенщиков», белорусских и русских, необходим был Василю Быкову, когда он работал над повестью «Знак беды» (до этой вещи казалось, что Быкова, его творчество вполне можно объяснить самой войной. А ведь это не так: слишком многое в его военных повестях объяснимо лишь довоенной его и его героев деревенской судьбой).

Две мощные ветви современной многонациональной литературы — деревенская и военная — действительно из одного ствола произрастают. И к одному свету тянутся, в одном направлении.

Сбережение самой жизни на Земле — их общая, сегодня главная тема, задача, идея.

Живой человек возможен лишь на живой Земле — об этом молят и кричат коленопреклонно и гневно одновременно и «Царь-рыба», и «Прощание с Матерой», и «Колесом дорога» — Астафьева, Распутина, Козько, равно как и проза Абрамова, Залыгина, Мележа, Можаева, Друцэ, Белова, Брыля, Матевосяна, Е. Носова, Гранина, Гончара, Кудравца — многонациональная наша «деревенская» проза.

Действительно — всем миром навалиться. Пока не поздно!

И тут уж невозможно ограничиться разговором только о «военной» и «деревенской». Вся, какая есть, — только так литература сегодня и может оправдать свое право называться литературой. Да, город, да, завод или стройка, институт — свои конфликты, характеры. Свои традиции у разных национальных литератур и своя специфика у различных жанров.

Но вот это — сбережение самих основ существования — касается всех без исключения, и тут уж не место действия, не национальные особенности, не жанр — ничто не может оправдать глухоту и слепоту литературы, писателя (и критики тоже):

«Если мы сегодня отстоим мир и добьемся права на завтрашний день, послезавтра мы можем погибнуть от отравления воздуха, воды и земли. Если мы сумеем и природу отстоять, через два дня новая опасность, не менее трагическая, — свихнуться и погибнуть от беспамятства и безразличия, от потери чувства самосохранения».

Вот так сегодня «деревенская» проза (словами Валентина Распутина из того же интервью) ставит себя в зависимый контекст со всей литературой, которая живет проблемами рода людского.

Да, сбережение сущего — главная задача всех. Сберечь живого человека на живой земле, сохранить живое в живом — но как? Через безоглядное «давай, давай!» люди как раз и примчались к краю пропасти.

Не пора ли озаботиться тормозами. Чтобы отступить от края, пойти назад, обязательно нужно остановиться. Это верно в сфере разоружения. Но и в экологических делах тоже. Не в том смысле, что должна прекращаться производственная деятельность человека, но чтобы отлаживался, совершенствовался механизм торможения, остановки, когда это необходимо. Не когда уже наломали дров, что дальше некуда, а чуть-чуть пораньше. Чем мощнее мотор, тем надежнее должны быть тормоза.

Во время прямой телетрансляции из Тюмени, говоря о примерах бесхозяйственности в разных отраслях и производствах, М. С. Горбачев выделил положение с сибирским лесом, где, по его определению, «психология временщиков» связана «с самыми разрушительными последствиями».

Да и в каких делах такая психология не бедствие.

Лес порубили на тысячах гектаров, а вывезти заготовленное нет сил, нет техники и условий, но «план есть план», зарплату надо лесорубам платить исправно, да и премии не помешают: рубим дальше, давай, давай! Видел я сибирский лес по дороге к Байкалу, непроходимый от так вот бессмысленно загубленных вековых деревьев, мне показалось — убитых, и весь лес как место безудержного разбоя. Такому «давай, давай» не стыдится поддакивать и наука, не вся, но именно та, которая уже и 40-летние сосны согласна считать «перестойным лесом» (см.: Лисеев А. Сколько дереву жить? // Наш современник. 1985. № 8), а безоглядное «глубокое осушение» белорусских земель, приводящее к гибели также и леса, поспешно и послушно обосновывала «научными опытами», поставленными чуть ли не в ящиках, которые домохозяйки устанавливают на балконах (см.: Козлович А. Позиция // Дружба народов. 1982. № 5).

Вот уж действительно: не наука, а «адвокатские конторы при ведомствах», которые «тратят чуть ли не весь свой арсенал для оправдания сложившейся обстановки». Нет печальнее зрелища, чем наука на посылках у министерств, заинтересованных лишь в «благополучии плана».

Не на эту ли, такую «науку» ссылаются те, у кого поверх головы излишек бюджетных денег, непривычно много людей, техники — единственная и одна забота — куда их закопать, миллиарды, чтобы звучали литавры-реляции, сыпались поощрения, сочинялись о «трудовых подвигах» романы-поэмы (говорят, приходили заключать «договор» с писателями) — и вот еще одно озеро спущено в море, «рассеванилось», еще сотня-другая малых рек послушно «выпрямилась», «выпрасталась» (в белорусском языке синоним слову «умереть»), а на месте чернозема, вековой пашни возникло море без берегов, тут же обернувшееся болотом или еще хуже — солончаками? (см.: «Круглый стол» ученых-почвоведов // Наш современник. 1985. № 7). Вот они — разрушительные последствия «психологии временщиков»!

Никто не станет всерьез выступать против мелиорации как таковой — в огромной сложнопочвенной и сложноклиматической стране такие работы неизбежны.

Но хороша была бы медицина, признающая один лишь скальпель, потому что другие, более щадящие средства ей, видите ли, «мало дают для плана». Если ученые-почвоведы протестуют, так именно против этого — сведения всей мелиорации к осушению и поливу, нежелания использовать более тонкие и безопасные пути, методы и средства.

Не наяву, так хоть бы во сне явился к ним, к теоретикам и практикам таких «преобразований природы», хирург и предложил бы на собственном их теле (как они на живом теле земли!) «спрямить» или «вспять повернуть» вены, артерии, влить кровь венозную в артериальную и наоборот…

Что нам бесконечно вредит, так это то, что мы почему-то все еще уверены, что безмерно богаты. Лесами, землями, природными ресурсами. Как тут остановиться перед Байкалом, перед Онежским озером, перед черноземами (на которые наползают города и промышленные объекты, а теперь — и угроза «мелиоративного засоления»), перед регулирующими климат, дающими нам кислород лесами и болотами и пр. и пр. — если всего столько? Миллионы и миллионы кубометров сибирского леса остались под водой, когда делались «плотины века», — недосуг, и просто лень, и просто наплевать кому-то было, кто обязан был очистить «ложе», теперь лес-утопленник всплывает, таранит катера, забивает решетки плотин, но хорошо бы и совесть нашу протаранил! (см.: Правда. 1985. 11 сент.).

У тех, кто не научился или отвык считаться с ограниченными конечно же возможностями кормилицы-природы, нет достаточного стимула крутить-вертеть мозгами. Как японцы, почти лишенные природных богатств, вынуждены делать. В поучение всему миру. Почти анекдотическую изобретательность сингапурцы проявили: воды пресной не имеют — на этом и зарабатывают. Покупают неочищенную, перегоняют по трубам из Малайзии, у себя очищают и продают ее, уже пригодную для питья, малайзийцам — таким образом, и вода у них бесплатная, и еще изрядный приработок.

Конечно, можно всем торговать, продавать, покупать. Но есть ресурсы восстановимые (хлеб, например) и теряемые безвозвратно (газ, нефть). Об этом уже пишут, и как не писать?! Что поделаешь — снова Ю. Черниченко (Черниченко Ю. Свой хлеб // Новый мир. 1985. № 8).

Ведь когда мы теряем из-за неистребимой ведомственной, министерской волокиты наши технические идеи, а потом их, одетые в металл и пластик, покупаем за границей (см.: Лынев Р. Потерявши — платим // Известия. 1985. 6 авг.), мы платим не чем-нибудь, а невосстановимым, то есть из кармана наших потомков.

Людям будущего в копеечку влетит наш сегодняшний бюрократ!

Вот мы все о других. Ну, а роль и миссия наша, литературы? Наше участие или соучастие каково?

Да, с гордостью можем вспомнить и напомнить, что это «мы» (а точнее — Сергей Залыгин) подставили ножку энтузиастам Обской низины (а заодно и тюменской нефти). Вместо того чтобы привычно и, как писателям положено, саккомпанировать на поэтической лире захватывающим планам и деяниям. Может быть, с гордостью будем когда-либо вспоминать усилия и озабоченность писателей судьбой северных рек, может быть… И то, что им дело было и до русской «сильной» пшеницы, и до белорусских болот и дубрав, до сохранности украинского и русского чернозема или рукотворных льно-пожаров на Вологодчине…

Фу, какая приземленность! Да, именно при-земленность. А мне почему-то не очень верится, что без нее возможен сегодня стоящий писатель. Это качество действительно роднит сегодня разнонациональных писателей Залыгина и Айтматова, Распутина и Козько, Астафьева и Друцэ, Гончара и Черниченко, Быкова и Матевосяна, Белова и Брыля, Адамчика и Чигринова, Семенова и Сипакова, Стреляного и Стрельцова, Носова и Пташникова.

Писатели эти решительно отстраняются от соучастия в «войне с природой» (даже под видом «преобразований»), потому что, как и в любой другой глобальной войне, победы и здесь быть не может, а лишь самоубийство — для всех.

Думаю, что кое-кто из воителей на реках и в лесах, все еще чувствовавших себя неуязвимыми, посмотрев и послушав теледиалог Залыгина с Распутиным, их требование и обещание памятники ставить разорителям и погубителям природы (но только «головой вниз»), а еще больше — прочтя материалы «Круглого стола», организованного «Нашим современником» (1985. № 7), вполне могут даже обидеться, жаловаться: им объявляют войну!

Ну что ж, кажется, что сегодня это единственно допустимая и разумная война.

Кстати, о памятниках. Их бы и некоторым писателям ставить, такие же. Если бываете в Крыму, на каждом шагу можете увидеть запаханные виноградники. И сюда пришла, прорвалась филлоксера, корневая зараза, когда-то разорившая виноградарей Европы. Но Крым оберегал себя — строжайшими санитарными кордонами. Более ста лет успешно удерживал оборону наш «зеленый крест».

Но разве устоять ему было перед пафосом, энтузиазмом кликнувших клич: «Превратим Крым в край садов и виноградников!» Дружно подхваченный и бряцающими на лирах. Идея хорошая, но если бы по-деловому, с оглядкой на «зеленый крест», на эту самую филлоксеру. Но не до того было, все (и литература) — наперегонки. То самое: давай, давай! И примчались. Как и во многих других делах и случаях.

Нет, тут возможна и экономия: писателям-бряцателям памятники, пожалуй, ставить не обязательно. Они сами себе ставят. Река загублена, но поэма-то осталась. Чем не памятник? Море сгнило — все помнят фильм. Залив умертвлен — живет роман.

Но прежде бывало (будем справедливы) — люди действительно не ведали, что творят. И как аукнется. Чем отзовется их «романтика» борьбы с «дикой природой». Сегодня же…

Каждую (каждую!) минуту 50 гектаров леса уничтожаются. Почти половина из них — тропического. Где-нибудь по Амазонке, а это значит, вместе с флорой гибнет и уникальная фауна.

Словно донесения, реляции с места затяжных, неутихающих боев (а война-то, оказывается, «мировая», планетарная!). Согласно «стратегическим данным», если и впредь столь же успешным будет наступление на природу, через каких-то 20―30 лет исчезнет 50 % видов растительного и животного мира. Вот насколько сузится плацдарм живой жизни, без которого и человеку на планете не удержаться.

Как не вспомнить тут кое-кому казавшиеся интеллигентски-наивными швейцеровские призывы к благоговению перед всем живым. Сегодня это уже не «роскошь духа», такая бережливость, благоговение, а условие выживания самого человека. В связи с этим как не радоваться, что кто-то где-то (например, в школах подмосковного Пущина) детей учит быть людьми через добрые дела на природе, пробуждая в них «доброту сильного», сострадание, сопереживание любому деревцу-листочку, жучку-букашке.

Транснациональные корпорации, протягивающие ненасытные щупальца к мировым запасам земных недр и безжалостно отравляющие все и вся, рвущие в клочья озонный щит над планетой продолжающиеся ядерные испытания, как и любые ракетные игрища в космосе (а что последует, если «стратегическая оборонная инициатива» Рейгана перейдет в стадию испытательных ядерных взрывов на космической высоте!), — так вот, побочный продукт всей той «деятельности» — фосген и другие ядовитые газы, знакомо именуемые БВО (боевые отравляющие вещества)! Ученые с тревогой замеряют их и отмечают возникновение и наличие в атмосфере газов, доселе неизвестных. На земле комбинируют бинарные и тому подобные БВО — для «противника», «для империи зла». А там, на высоте, возникают, копятся — для всех. Человечество уснет, даже не заметив! — предупреждают ученые. И снова роковая цифра — 30 лет или чуть больше.

Хватает и без того традиционных причин, поводов для взаимных обвинений, конфликтов, чтобы еще и экологические претензии излишне заострять, вытаскивать наверх. И все же, и все же: если тебе отданы на сбережение амазонские «легкие планеты» — необозримые пространства лесов — ты, именно ты в ответе за дыхание планеты. Так же и с пресной водой, и с плодороднейшими черноземами — имей чувство ответственности перед всем родом людским.

Не этим ли, пусть обходным, путем выходить и к проблемам ядерного разоружения? Здесь чувство рода, общечеловеческий интерес, как говорится, за горло берет! Тут уж все очевидно: если дышать, то всем, а если задыхаться — тоже всем. В документальном фильме «Василь Быков», созданном В. Дашуком, на очевиднейшую эту дилемму последовала горькая догадка-реплика писателя: ну и что, мы задохнемся, зато и вы тоже!

Неужто на самом деле такова сила, необратимость взаимных претензий, споров — о словах, понятиях-«ценностях»?..

А все-таки «экологическая бомба», тоже грозная, больше допускает односторонних, далеко идущих действий, чем это наблюдается в сфере ядерных интересов. И этим надо бы немедля воспользоваться — для общих проектов совместных действий. Что, возможно, помогало бы находить общий язык и в других делах. Действительно, никто не станет губить свою реку, озеро только потому, что сосед свои уже загубил. В ответ, так сказать. Или выжигать свои леса, чтобы опередить другого, других. Здесь гонка бессмысленна еще более, чем бессмысленная гонка вооружений.

Вот они — важнейшие глобальные проблемы, все более смыкающиеся в человеческом сознании. Так что «военной» и «деревенской» литературам, все более открыто выходящим к этим проблемам, идти в тесном взаимодействии просто необходимо.

В фильме Элема Климова «Прощание» (по повести Валентина Распутина «Прощание с Матерой») «пожегщики» расправляются с лиственем все более азартно, шумно, распаляя самих себя… Так и хочется сказать: как каратели в его же последнем фильме. А ведь действительно: не выступает ли человек по отношению к природе все более в роли, да, страшно сказать — карателя. Заметьте, та же психология: чтобы жить, прожить свой срок (или хотя бы «до вечера», как часто бывало у настоящих карателей), одним словом — жить как набежит, человек в часы, минуты истребляет то, что природой копилось миллионы лет, походя растаптывает живое, растущее. А если «временщикам» приходится оправдываться — те же «аргументы». Мне приказали, я птица маленькая! Или наоборот: сам я мухи не обидел (лишь приказывал, разрабатывал, одобрял-воспевал). И вроде бы нет виновных.

Когда-то Джон Мильтон, автор «Потерянного рая», «Возвращенного рая», говорил, что убить книгу — то же самое, что человека убить. То есть они живое — книга и литература. Но живое умеет и убивать. Только не дело это литературы. Уж кому-кому, а ей в таких делах никакого оправдания. Отныне лишь жизнь сохраняя, оберегая, она сохранит и себя, свое значение.

История распорядилась, чтобы мы по-хозяйски отвечали за 1/6 часть планеты, в полном порядке передали бы из рук в руки потомкам. Сохранив не только богатство, но и красоту земли. Кому много дано, тот спрашивать с себя построже обязан.

Снова и снова убеждаешься, какая ведомственно-бюрократическая стенка встает, когда (даже после истории с северными реками и Байкалом) общественность вмешивается в дела и проекты удивительной организации затопления пашенных земель, лесов, весей и даже городов, засоления черноземов, иссушения подзола — по-иному их уже и не назовешь, наших славных мелиораторов. Так и кажется, что для их губительных проектов скоро уже не хватит 1/6 планеты. Теперь уже мы на себе все это испытываем — белорусы, латыши, пытаемся и никак не можем остановить подготовку к затоплению жизненно важных территорий наших республик. О проекте этом Залыгин говорил в новомирской статье «Поворот»: «…что станет с маленькой Латвией, какие потери ни за что ни про что понесет Белоруссия, если будет построена самая неэкономичная в каскаде ГЭС — Даугавпилсская?» (Новый мир. № 1. 1987).

Белорусская Витебщина, на которую покушаются затопители, самая пострадавшая, обезлюдевшая в годы войны, от Чернобыля меньше остальных областей потерпела. Это наш печальный резерв; сюда могли бы переселяться люди из пострадавших районов. Но затопители тут как тут — со своим давним, пронафталиненным прожектом! И снова те же (хорошо знакомые и Залыгину с Распутиным) окрики: не лезьте не в свое дело, не ваша это компетенция!

Почва и судьба

В. Лищенко, А. Стреляный Месяц в деревне (Американская ферма и советский колхоз: ученый и писатель обмениваются впечатлениями)

Анатолий Стреляный. Вы провели месяц в США, я — в своей Старой Рябине. Обменяемся впечатлениями?


Виктор Лищенко. Чаще всего мне в Америке приходилось слышать два вопроса. Первый: действительно ли мы собираемся перестать покупать американское зерно? И второй: действительно ли мы хотим покончить с пьянством?


А. С. О том же меня спрашивали и в Старой Рябине. И удивлялись, когда я говорил, что сам затем и приехал, чтобы в родном селе получить ответы на эти вопросы. Так мы там друг друга и спрашивали: сосед Иван, тракторист — меня, а я — его.

Несколько лет назад я писал, что нашу Рябину заставляют занимать бесценный чернозем кабачками, хотя всем известно, что урожай их некуда девать. Великолепные кабачки шли по копейке за килограмм в соседний колхоз свиньям. Описывая эти дела, я рассуждал о том, сколько пшеницы мог бы получать с этой земли колхоз, если бы его оставили в покое.

Сообщаю вам: история с кабачками повторилась и в нынешнем году. Как ни в чем не бывало! Решения XXVII съезда писаны не для нашего колхоза — говорили мне в Старой Рябине. Не для нашего района — говорили в Великой Писаревке, райцентре. Не для нашей области — в Сумах. Не для нашей республики — в Киеве. Именно после съезда партии там, в Киеве, невозмутимо расписывали, сколько чего должна посеять каждая область. Пары делили, как гвозди. Мало, видите ли, на Украине земли, чтобы позволить колхозам иметь паров столько, сколько нужно. А под кабачки, которые пойдут свиньям по копейке за килограмм, земли не жалко. «Эх вы, хозяева!» — говорит моя мать.

Так что, судя по тому, что делается сейчас в Рябине, нужда в покупном зерне отпадет не скоро. Без вас тут, правда, как-то показывали по телевидению селекторный зал союзного Агропрома…


В. Л. Селекторный зал? Там есть такой?


A. С. Есть, показывали. Глядите, мол, какое конкретное руководство сельским хозяйством осуществляет Агропром, скоро все будет хорошо. Не хотят понимать самых азов. Такое конкретное руководство, для которого требуется селекторная связь, должно осуществляться на уровне колхоза, не выше. Селектор в райцентре — и то это уже признак пустого администрирования. Народ не случайно смеется над этим чудом, называя его радионяней. А тут радионяня не на областном, не на республиканском даже уровне — на союзном! И гордятся, радуют зрителя…


B. Л. Я часто завтракал в одном придорожном кафе близ Кун Рэпидса, штат Айова. Это что-то вроде клуба. По утрам там собираются фермеры, едят свою яичницу, обсуждают новости. Слушая вас, я вспоминал, как ругаются они. Тоже всем недовольны. Кроют правительство, Рейгана, западных европейцев…


A. С. Нас?..


B. Л. Нас — меньше всех. Мы ведь покупатели, а западные европейцы — конкуренты.


A. С. Что, они уже конкурируют с фермерской Америкой? За ними поистине не успеваешь следить.


B. Л. Еще несколько лет назад мало кто был готов в это поверить, но факт есть факт: маленькая старушка Европа на сегодняшний день — крупнейшая житница планеты. Она научилась получать огромные и устойчивые урожаи. Зерновое хозяйство там построено на уровне самой передовой американской технологии и… на гигантских государственных субсидиях. «Общий рынок» перещеголял американцев по части финансовой помощи земледельцу — и его зерно стало дешевле американского. А тут подоспели и Аргентина с Бразилией — у них тоже зерно дешевле. Покупателю же американскому, пищевым компаниям не важно, чьи продукты покупать, отечественные или заморские, лишь бы дешевле. И вот Америка на наших глазах становится крупнейшим покупателем продовольствия. Неожиданно и почти мгновенно. Покупает все больше, продает все меньше. Свое лежит непроданное, а чужое покупается. Потому что чужое — дешевле.

Как это отразилось на фермерах? Со времен великой депрессии тридцатых годов их финансовое положение не было таким тяжелым, как сейчас. Этот кризис надвигался постепенно. Сельскохозяйственный советник американского посольства в СССР мистер Бигли рассказывал однажды, как он оказался в Москве. У него была небольшая ферма в штате Айова, он работал на ней вместе с отцом. Несколько лет назад отец — девяностолетний старик — сказал ему: «Сынок, ты, я вижу, прикипаешь душой к сельскому хозяйству. Слишком любишь землю. Это опасно. Бросай ее к чертовой матери. Дела в сельском хозяйстве плохи, а будут еще хуже». И Бигли-младший, послушав старика, устроился на государственную службу, на казенные хлеба. Недавно он покинул Москву. В связи с его отъездом американский посол давал обед. Среди приглашенных был и я. В своей прощальной речи Бигли сказал: «За последнюю неделю я встречался с двумя людьми, беседы с которыми имели для меня большое значение. Я должен был решить вопрос, как жить дальше: оставаться на государственной службе и принимать назначение в Бангкок или возвращаться на свою ферму, садиться на землю и хозяйствовать. В это время в Москву приехал губернатор Айовы. Я спросил его, как дела в Айове. „Прекрасно“, — ответил он. Потом в Москву вернулся доктор Лищенко. На мой вопрос, как дела в Айове, он ответил: „Плохи, Бигли, очень плохи“. Доктор Лищенко был ближе к истине, чем мой губернатор, и вот я еду в Бангкок…»

В США я был гостем моего старого друга Джона Кристала, банкира-аграрника. Он холостяк, ночевали обычно в его старом отцовском фермерском доме. По дороге заезжали в магазин, покупали снедь (как обычно, больше, чем нужно, потом приходилось выбрасывать…), после ужина выходили на крыльцо и продолжали наши беседы. Однажды сидим — мимо проезжает молодой фермер на «пикапе». Джон рассказывает: это такой-то, живет в десяти километрах отсюда, сын такого-то, а поехал он на танцы. Я говорю: «Для танцев он, кажется, все-таки староват. Мог бы пригласить девушку в ресторан». Не может, отвечает Джон, это дорого, а там он обойдется бутылкой кока-колы. Американский фермер-миллионер (а этот парень — миллионер, они там почти все миллионеры) не может пригласить девушку на ужин, потому что его миллион — в машинах, скоте, земле, удобрениях, постройках, а в кошельке пусто.

Из-за трудностей со сбытом получается так, что фермер работает, но не зарабатывает. Поэтому без финансовой помощи правительства, без субсидий и льгот он не может прожить ни одного дня. Джон Кристал говорит прямо: если бы прекратились субсидии, американское сельское хозяйство просто перестало бы существовать. А программ правительственной помощи так много, они такие запутанные, в них столько всяких рогаток и подвохов, что фермер, который кое-как кончал когда-то школу, в них не разберется. Нужно или обращаться к консультантам, платить им, или вообще свертывать деловые отношения с государством, выходить из игры. По образу своей жизни, по интересам и психологии он давно не мужик, не крестьянин и не сельхозрабочий, а делец, коммерсант, участник игры, где ставкой может быть жизнь.

Джон познакомил меня с своим братом Томом. Том — фермер, у него жена, сын и один наемный рабочий. Иногда — два. У Тома дела пока идут хорошо. У него новейшая сеялка с компьютером, которая стоит почти столько, сколько трактор, а трактор стоит сорок тысяч долларов — цены страшные, но она, эта сеялка, сокращает сроки посева, обеспечивает ему точнейший высев и контролирует глубину заделки семян. Хорошая дорога, высококачественные семена, испытанные технологии — чтобы всегда иметь добрый урожай, Тому не надо быть гениальным человеком, ему надо хорошо знать технику и не лениться.

Погода его интересует меньше, чем конъюнктура. Его не волнует технология: сколько сделать дополнительных культиваций или подкормок, как добиться высокого урожая. Это все само собой, тут он, как говорится, с закрытыми глазами управляется. Больше всего его интересует сбыт. Как продать урожай? Кому? Когда? Мучительные вопросы. В нынешнем году у них лежало 140 миллионов тонн прошлогоднего непроданного зерна. Это большая беда. Когда я говорил им про наши беды, они пожимали плечами. Каждое утро Том должен побывать в нескольких местах в радиусе 50―60 километров: собрать новости. Новости о положении на внутреннем и мировом рынке, о Чернобыле — обо всем, что происходит везде и всюду. Основное время уходит на это. Два-три раза в день он вынужден припадать к персональному компьютеру: на входе слишком много данных, нуждающихся в переваривании. Готов поверить любым слухам: настолько напуган, запутан, обескуражен.

С ним-то, с Томом, я и заходил в придорожную забегаловку, где изо дня в день ругают вашингтонских чинуш. Ругают за бюрократизм, волокиту, мелочность, за то, что хотят все поставить под контроль, за то, что черт ногу сломает в этих их программах…


A. С. Неужели эти программы такие же запутанные, противоречивые и лукавые, как и системы оплаты в наших колхозах и совхозах?


B. Л. Не проще, никак не проще, бюрократ везде одинаков.

Том втолковывал мне: «Поймите, я должен постоянно рисковать. Только тот, кто рискует, может устоять на ногах». Американские фермеры хорошо помнят одну из многочисленных крылатых фраз Эрла Батца, бывшего министра сельского хозяйства США: «Приспосабливайся или умрешь!» Из тех фермеров, которых знал в своей жизни Том, каждый второй оставил свое дело потому, что не мог успевать за научно-техническим прогрессом. «Было непросто, но понятно всем: нельзя отставать. В общем, жилось неплохо — и деньги были, и душа радовалась». Сейчас все не так. Банкротами становятся уже не только слабейшие, но и сильные, хорошие фермеры. Причем в массовом порядке. Такого в истории США еще не было. Сельское хозяйство было последним, так сказать, оплотом… Продовольственные товары были единственной группой товаров, по которой у США было положительное сальдо. Покупали на 15―17 миллиардов долларов, а продавали на 40―45. А теперь совершенно иное соотношение. Я ехал, чтобы присмотреться, что заставляет фермера хорошо работать. В наших беседах вы так напирали на материальную заинтересованность, что я решил присмотреться. Для себя. И опоздал. Приехал — а фермера-то уже нет, почти нет, исчезает фермер. Пять процентов фермерских хозяйств дают больше половины валовой продукции. Среди них, кстати, и Том.

Где совсем недавно было три-четыре фермы, теперь стоит одна. Разоряются, уходят. Иные стреляются, вешаются, спиваются. Едем — и Том показывает: вон стоит заброшенный дом, там жил такой-то, разорился и застрелился, а вон и дома нет, его разобрали и сожгли, остались только деревья, чтоб была тень и вид веселее, там жил такой-то — разорился и повесился, а вон ничего не осталось, ни дома, ни деревьев, там жил такой-то, любил виски, спился и куда-то сгинул.

Показывая мне окрестности, Том делится своими планами: вот эту землю он не хочет покупать, она плохая, вот эту — купит.

Исчезают не только фермы, но и фермерские городки. В Кун Рэпидсе тоже дела сворачиваются. Если раньше ездили за два километра купить запчасть к комбайну, то теперь — за сорок — пятьдесят, ближе — негде, не у кого. Хиреет в городке бизнес — хиреет и почта, пустеет школа и церковь. Прекрасные дороги, постройки — и запустение. Смотреть на это странно, тяжело даже мне, а каково им? Не случайно некоторые начинают спиваться. Так один их жгучий вопрос — о наших закупочных планах соединяется с другим — о нашем антиалкогольном опыте, о первых результатах этой политики.


А. С. В Рябине говорят: кто пил, тот и пьет. Это так и не так. Кто пил, тот и пьет, но — заметно меньше. Поскольку спиртного нет в свободной продаже, резко упало число случайных выпивок и попоек. Водка или вино в магазине появляется раз в неделю, а то и реже. Мгновенно выстраивается очередь, и через час прилавок уже пуст. Я разговаривал с председательницей рабкоопа в Правдинке. Это рядом с Рябиной. У нее несколько торговых точек. Раньше она брала на водке до семидесяти тысяч рублей в месяц, сейчас — семь. Продавщицы, говорят, ругаются: «Не завози водку». Вы, конечно, знаете, что такое продавщицы, не заинтересованные как следует торговать?


В. Л. Еще бы!


A. С. Это, наверное, единственное, что мы знаем лучше всех в мире. А тут, представьте себе, это свойство додумались использовать во благо. Введены какие-то хитрые коэффициенты, в которых, как и положено, черт ногу сломает, но общий смысл продавщице ясен: чем больше продаст она водки и вина, тем меньше заработает. Что еще? Одеколонов в лавках нет. Выпиваются в день поступления, если еще не на складах. Самогон — гонят. Не скажу, что гонят, как и гнали, но гонят. Прежде гнали, чтобы угощать и покупать друг друга, теперь — в основном для собственных нужд. Ведь «казенка» до рядового потребителя практически не доходит. Став дефицитом, она, как и положено дефициту, достается в первую очередь начальству. Понаблюдал я, как оно теперь пьет… Понаблюдал и в родных местах, и по соседству — в Белгородской и Харьковской областях. Смотришь на иного председателя, который после каждой встречи с секретарем райкома раньше двенадцати часов следующего дня на работе не появляется, и думаешь: как они не боятся? Потом убеждаешься: нечего и некого им бояться. Никому они не нужны, никто их не трогает. В Рябине говорят: если пьянка у нас и сократилась, то это заслуга Москвы. Одной Москвы. Местного вклада в это дело — никакого.


B. Л. Выпившего начальника, наверное, поймать труднее, чем рядового. Уехал в лес, в поле, за пределы района…


А. С. Наоборот! Пьянку начальника «засечь» намного легче, чем рядового. Он же на виду. За ним смотрит сотня глаз. Я приезжаю в одно село, где у меня старые друзья, и через час-два уже могу не только рассказать, но и доказать, когда, где, что и с кем пил председатель в течение последнего месяца. На Украине нет села, где бы кем-то не велась тетрадка таких сведений. Приезжает в Ахтырку (это центр соседнего района) представитель Сумского обкома партии проводить совещание. Вечером у него пьянка с одним председателем. Утром я уже знаю все: для чего и где поили этого человека, сколько в него влили, чем закусывал, кто еще присутствовал, когда закончили, кто в какую сторону поехал. Я знаю, какую махинацию провел колхозный завхоз, чтобы добыть председателю деньги на этот пир, и как спрятаны концы в воду. Я это все узнаю утром, а кое-кто знал еще до того, как они подняли по первому стакану. И я не верю, чтобы этого всего не знал хоть кто-нибудь из тех, кто обязан знать такие вещи и принимать меры. Не верю. Все всё прекрасно знают, но не хотят выносить сор из избы. Я не обнаружил ни малейшего признака, что в Старой Рябине и вблизи нее кто-нибудь, у кого есть какая-то власть, осознал, на какое зло поднялась Москва. Никакого рвения, никакой инициативы. Вялое исполнительство, не больше. Завел человек хорошую теплицу, выращивает в поте лица много хороших цветов или огурцов — тут мы как тут, мигом возбудим дело, пропечатаем в газете. Борцы! А поймать представителя обкома, берущего взятки водкой, секретаря райкома, председателя колхоза, чуть ли не всю ночь орущего пьяные песни «на природе», — нет, тут у нас и штатов мало, и сигналов не поступало.

Короче: нужен, я думаю, сухой закон. Если что и показал наш непродолжительный антиалкогольный опыт, так это малую пользу половинчатых мер. Это же, впрочем, показывает и то, что происходит в последнее время в экономике.


В. Л. Ваши земляки сейчас у всех на устах. Я говорю о Сумском эксперименте — об опыте самофинансирования машиностроителей.


А. С. Пишут об этом и местные газеты. Многие, похоже, верят, что объединение имени Фрунзе на самом деле теперь само зарабатывает себе средства на жизнь, а не получает их от правительства. Должен вам сказать, что грамотные сумские экономисты и инженеры из молодых относятся к этому эксперименту довольно сдержанно. Потому что объединению с самого начала созданы тепличные условия. Ему оставляют за семьдесят процентов его прибыли…


В. Л. Фантастика!


A. С. …тогда как по современным мировым стандартам должно быть обратное соотношение: четверть — предприятию, три четверти — государству. Это первая причина сумской удачи. Вторая — цены. Цены на продукцию, выпускаемую объединением, — «затратносреднепотолочные». То есть сильно завышенные. Таких денег за такие изделия на мировом рынке никто сегодня не даст. Таким образом, это не самофинансирование, а игра в самофинансирование. Безвредная, даже полезная, но — игра… Вы, кстати, не знаете, почему мы не начали покупать зерно у европейцев, а продолжаем — у американцев?


B. Л. По неразворотливости. Я думаю, это дело требует специального сурового анализа, несмотря на то что руководитель Экспортхлеба (так стыдливо называется организация, занимающаяся импортом) недавно строго наказан… Вместе с тем не думайте, что американцы так легко уступят наш рынок. Раньше, когда я говорил им, что кукуруза, которую они нам продают (а этот самый Экспортхлеб не глядя покупал), низкого качества, они и бровью не вели. В этот же раз, стоило мне сказать об этом в беседе с главным редактором местной газеты, на следующий день в этой газете появилась самокритичная карикатура: изображен огромный советский корабль, в который загружается американский мусор. Теперь они предлагают нам не только хорошее зерно по сходным ценам, но и помощь в доведении его до ума — технологии, «ноу-хау», научные разработки. Губернатор Айовы не зря приезжал не так давно в Москву…

Некоторые из моих московских собеседников удивляются, когда я говорю, что американцы, ежегодно продавая больше ста миллионов тонн сельхозпродукции, не умеют торговать. Не умеют торговать в новом мире, в изменившихся условиях. Они привыкли к «силовой» торговле, к тому, что покупатели зависят от них, не имеют выбора и можно с ними не церемониться.

Но американцы научатся церемониться, уже учатся. Почему Рейган почти каждый день повторяет, что прекратит выплаты фермерам? Выплаты, которые в их доходах составляют ни много ни мало — 80 процентов… Он хочет быстрее расчистить место для нового сельского хозяйства, для новых людей, которые смогут конкурировать с Европой, будут уметь церемониться с покупателями — повышать качество продукции, удешевлять ее, переходить от простой грубой торговли к широкому торгово-экономическому сотрудничеству.

Фермер пущен под нож, но продовольственный магазин стал лучше. Это учтите. Я бы даже сказал, что фермер был пущен под нож для того, чтобы продмаг стал еще богаче.

Американцы тратят на питание более трехсот миллиардов долларов в год. Деньги у людей есть, люди готовы покупать хорошие и разнообразные продукты, поэтому в последние годы бурно развивается пищевая промышленность, поэтому лучше становится продмаг. Правительство открыло двери для импорта, потому что если бы продмаг стал хуже, оно слетело бы. Продмаг для американца — это очень серьезно, тут шутки в сторону. Не может дать чего-то свой фермер — купим у чужого. Пищевая компания, получив разрешение правительства, осматривается на мировом рынке и прикидывает, где что купить дешевле. Я никогда не видел такого обилия, к примеру, сухофруктов, как сейчас. В прекрасных упаковках, в чистых бочках со стеклянными колпаками… И какое разнообразие! Ты испытываешь удовольствие не только от того, что продуктов хватает, но и от того, что можешь купить, скажем, плод киви из Новой Зеландии. А кроме экзотических, они импортируют и обычные продтовары. Мясо покупают, сахар, зерна купили на 700 миллионов долларов, овощей почти на два миллиарда, напитков на столько же.


A. С. Бестрепетность, с которой это общество пустило, как вы говорите, под нож своего земледельца, наводит на размышления.


B. Л. «У вас происходит депопулляция, — сказал я, выступая там по телевидению. — Исчезает сельский житель. И нам понятна тревога тех немногих американцев, которые обращают на это внимание. Мы ведь на собственном опыте теперь знаем, как легко потерять сельского жителя и как трудно — возвращать». Но сло́ва «бестрепетность» я бы не употреблял. Рейган все время грозит фермерам прекращением субсидий, ведь его республиканская партия всегда была против фермерских программ. И те же республиканцы, тот же Рейган оказались вынужденными делать то, что делали когда-то демократы. Причем в таких масштабах, которые демократам и не снились. С 1982-го по 1984 год правительство потратило 60 миллиардов долларов на помощь фермерам. Оно не может допустить, чтобы число самоубийств было выше определенного уровня.


A. С. Стало быть, фермера режут, но с соблюдением приличий…


B. Л. Ваши слова — как будто из того кафе, где мы с Томом завтракали. Рейгана там и ругают за эту половинчатость, противоречивость. Говорят: лучше бы уж он пустил все на самотек — все кончилось бы быстрее. Они верят в рыночный механизм. Сильнейшие, перестроившись, остались бы, остальные закрыли бы лавочку и пошли на все четыре стороны — что ж сделаешь, в западном мире ни одно хозяйство не работает в спокойных условиях, не чувствует себя в безопасности, западный человек всегда готов к риску, а значит, и к поражению. Но Рейган так дело и ведет, чтобы львиная доля субсидий доставалась именно сильнейшим. И не просто сильнейшим. Я же говорил: создается новое сельское хозяйство. Фермера заменяет агропромышленное объединение — комбинат, комплекс. Ему конкуренция со старушкой Европой по силам. Это то, что предвидел и начинал знаменитый фермер Гарст. Он постепенно превратил свое семейное хозяйство в агропромышленное объединение. Индустриализация пришла не извне, а выросла из нужд развивающегося хозяйства. Ему нужны были удобрения и другие химсредства — создал тукосмесительный завод, который стал обслуживать еще полсотни фермеров. Ему нужно было наладить хранение растущих объемов зерна — создал свой элеватор, который тоже стал служить и соседям. Ему нужны были семена — создал семеноводческий завод, постепенно ставший крупнейшей селекционно-генетической компанией США. Ему нужно было эффективно использовать корма — создал животноводческую ферму. Наконец, он нуждался в финансировании этих дел — купил банки, шесть банков, которые тоже, естественно, обслуживают всю округу. И все это является практически одним громадным многоотраслевым хозяйством на базе одной ведущей отрасли — семеноводства. Со своими дорогами, складами, со своей территорией и населением…

Вот такие объединения и становятся преобладающей формой американского сельского хозяйства.


A. С. Один герой последнего романа Василия Белова сравнивает избу с подводной лодкой, пригодной к автономному плаванию, способной сохранять жизнеспособность в любых условиях, при любых потрясениях…


B. Л. Если бы изба — то есть связанный с нею образ жизни, быт, форма хозяйства, уровень производства — была действительно подобна подводной лодке автономного плавания, то в ней до сих пор жили бы и мы и американцы.


A. С. И хоронили бы четверых из пяти младенцев, рождающихся в этой избе, при этом образе жизни, форме хозяйства и уровне производства. Впрочем, герой Белова полагает, что упразднение избы — результат некоего всемирного заговора. Не случайно, говорит он, избу везде уничтожали в первую очередь. То есть заговорщики таким способом хотели выкурить крестьянина из деревни, чтобы растлить его, невинного, в городе.


B. Л. Да в избе — кто жил в ней, тот знает — дует же изо всех щелей! Как ни конопать, дует… Сколько ни топи… И тараканы лезут. Это не значит, что мне не нравится старая деревня, что мне ее не жалко. Жалко! И семейную ферму, которую Америка приносит в жертву своему желудку, от которой она отвернулась, как девка, идущая за тем, кто лучше угостит (не мое сравнение — я слышал его в придорожном кафе), — жалко. Это было славное «изобретение». Семейная ферма сформировалась сто — сто двадцать лет назад. Она была эталоном сельского хозяйства. Она достигла высочайшей производительности труда, организованности, мобильности, вокруг нее сформировалась социальная деревенская инфраструктура. Но не хотят уже люди жить на фермах. Молодая хозяйка не хочет, как она говорит, хоронить себя на хуторе. Усадьба сына Тома Кристала всего в двух километрах от маленькой деревушки, есть отличная дорога, есть машина — нет, его жена не хочет жить у себя на усадьбе, ей надо к людям.


A. С. В какую-никакую, но — толпу… Как всякий нормальный человек, я не против того, чтобы существовали наши малые деревни, а захиревшие — возрождались. Но возрождались бы не по нашему, городских служащих, писателей, ученых, желанию и решению, а по желанию и решению их самих, этих деревень, по желанию и решению людей, которые живут или будут там жить. Мы все-таки слишком верим в творческую, так сказать, силу начальства. Нам кажется, что при желании и должных знаниях можно найти и выдержать золотую середину. Много мы видели золотых середин? Мы упоминали свежайший пример: борьба с нетрудовыми доходами… Во что она выразилась, не успев родиться? И это, к сожалению, естественно. Вы можете привести пример, когда по команде появилось что-то новое и значительное?


B. Л. Сколько угодно! Я вам назову только те дела, в которых с самого начала, еще на стадии изучения чужого опыта, участвовал сам. Создание бройлерной промышленности. Промышленное производство яиц. Звероводство. Внедрение культуры сорго. Семеноводство кукурузы, без которой сегодня никто не мыслит сельского хозяйства: сначала мы купили пять семеноводческих заводов, потом построили еще двести — и пошло.


A. С. Двести семеноводческих заводов — это хорошо, а кукурузы-то все равно не хватает, покупаем, потому что по телефонограмме: «Приступить к прикатыванию зерновых и однолетних трав…» — урожаи не растут. И не имеет значения, откуда они летят в Старую Рябину — из сельхозуправления, как вчера, или из РАПО, как сегодня, или из райкома, как всегда.


B. Л. К сожалению, вы правы. Это угнетает. А ведь от того, будет ли найден способ защитить хозяйство, трудовой коллектив от этих телефонограмм, от всего и вся, что за ними стоит, зависит судьба, наше будущее. И ведь оно может быть прекрасным, может! Пятьдесят лет назад появились колхозы (совхозы — несколько раньше) — новая форма хозяйства при общественной собственности. Они показали образцы ведения крупномасштабного хозяйства и большие возможности для решения социальных вопросов. И мы с ними тоже в конце концов пришли к агропромышленному объединению.


A. С. Точнее бы сказать: к идее такого объединения. Оно пока существует сугубо формально, само себе не хозяин, ему нет до себя никакого дела, оно, по сути, не подозревает о своем существовании, это вывеска, да и только. А как интересно, сильно, умно начиналось… Возникало снизу, из нужд самих хозяйств, местности… Не создавалось, а именно возникало, пыталось возникнуть… Потом подключился бюрократ — подключился сверху, с инструкций, шаблоном, селектором. Что произошло бы с объединением Гарста, если бы взять да и поставить над ним контору в округе, а над окружной конторой — контору в столице штата, а над штатной конторой — контору в Вашингтоне? И чтоб в этих конторах сидели тысячи служащих на твердых окладах от правительства…


B. Л. Как бы нам это прокричать во весь голос, как бы прокричать?! Что нельзя гробить прекрасные, жизненные идеи… Что нельзя из Москвы навязывать каждому району огромной страны одну и ту же схему управления, вывески, штаты… Приезжаешь в иной район, где десять — двенадцать колхозов и совхозов, начинаешь считать и за голову хватаешься. На каждое хозяйство — не меньше полутора — двух десятков служащих райцентра. Да и в самом хозяйстве не меньше трех десятков.


А. С. С некоторых пор я коплю вырезки из кубанских и украинских газет на тему борьбы с приусадебными теплицами в селах и особенно в райцентрах. В последние годы сначала, кажется, на Кубани, а потом и в других зонах страны совершен крупный шаг в развитии приусадебного земледелия, возникла культура тепличного хозяйства. Наконец-то совершен переход из девятнадцатого века в двадцатый. Этот переход имеет важные социальные последствия. Впервые в нашей истории свежий огурец стал массовым продуктом питания в марте месяце.

И вот как только эта новая отрасль стала на ноги, на нее набросились местные власти. Знаю одну станицу на Кубани, в каждом дворе — теплица. Масса замечательных огурцов: сладкие, изящные, один в один. Люди рады бы продавать их колхозу с тем, чтобы он продавал их в своих ларьках где-нибудь на побережье Черного моря. Но колхоз не покупает. Во-первых, у колхоза (кубанского!) нет денег на это, во-вторых, председатель боится, как бы райком не обвинил его в поощрении «частника», в-третьих, колхозу велено производить огурцы в общественном хозяйстве. Видели бы вы эти огурцы: не огурцы, а дубовые полена — никому, естественно, не нужны, когда на рынке есть лучшие. Люди просят: берите с нас налог, продавайте нам стекло, кирпич, горючее. А им в ответ или молчок, или бульдозер с дурачком-корреспондентом, который с восторгом опишет, как искоренили еще одно «кулацкое» хозяйство. Вместе с теми, кто его посылает, он думает, что из этой теплицы, если ее своевременно не разрушить, вырастет советский фермер, кулак, вырастет и приберет к рукам нашу родную Советскую власть.


В. Л. Не вырастет и не приберет.


A. С. То же соображение — и в тайной, а местами и открытой борьбе против самой идеи семейного подряда.


B. Л. Советский фермер, советский кулак не вырастет и никого к рукам не приберет, даже если этого кто-то очень захотел бы. Даже американский фермер, американский единоличник, как видите, сходит на нет, не выдерживает конкуренции с агропромышленным объединением… Те, кто рушит сейчас теплицы «частников» на Кубани и Украине, — это ведь, помимо всего, еще и очень темные люди. И это те же лица, те же бюрократы, которые мешают нормально развиваться и колхозам. К колхозам они относятся не лучше, чем к «частникам». Мне кажется, подчеркивать это на каждом шагу очень важно с политической точки зрения. В борьбе с ними нам надо «задействовать» всю память, весь опыт великой нации, каковой мы являемся и каковой нас считают в мире. Мы должны найти в себе силы не давать таким людям власти. А кому по ошибке дали — быстрее забрать. От всей этой «шелупони» надо своевременно освобождаться. Что такое «шелупонь?» Это термин моего друга, экономиста и писателя Николая Шмелева. Этим термином он объединяет всех тех мелких ретроградов, которые мешают нам жить и нормально вести хозяйство.


А. С. Психология «шелупони», как я ее понимаю, — это психология завистливого, озлобленного босяка. В совхоз «Ивановский» приехал наш районный прокурор. Собрал руководителей, специалистов, актив, стал объяснять новый закон о нетрудовых доходах. Если, говорит, вам положена служебная машина и вы заехали на ней домой, допустим, пообедать, — можете быть привлечены. Использование государственного транспорта в личных целях. Вот такие кадры проводят в жизнь новые законы, новую линию… Поставь, говорит, машину в гараж, потом иди обедать.

Я попал в Старую Рябину к сенокосу. Сначала накоси в колхоз, потом — себе. Коровы одинаковые, а отношение к коровам со стороны властей разное. Та корова, что у колхозника, — она как бы нечистая, ей все в последнюю очередь. И вот один колхозник (мой сверстник, мы с ним ходили в один класс) вместо сена привез на ферму громадного железного ежа, завернутого в сено. Для веса… Чтобы быстрее выполнить свой долг перед колхозной коровой и приняться косить для своей, хоть она и нечистая. Он, конечно, сделал плохо, он дурной человек, но я думал о другом.

Какая, к шуту, перестройка, если ничего, ровным счетом ничего не меняется в положении этого человека, в его связях с землей, с колхозом, с обществом? Фермер, который везет коровам завернутого в сено ржавого ежа весом в три центнера, — возможен? Агропром вместо министерств, селекторный зал вместо курьеров, РАПО вместо райзо, — да какое это все имеет значение? Как можно играть в эти игрушки? При чем тут Агропром с РАПО и с чем угодно, если председатель колхоза (знаю такого — и не одного!) приходит наутро после «избрания» в диспетчерскую, где его ждут специалисты, и говорит: «Здравствуйте, ослы!» — и продолжает говорить это и кое-что похлеще вот уже три года, потому что он не избран этими людьми, а привезен к ним, и ничего они с ним сделать не могут, пока за него райком.

О перестройке, кажется, сказаны все слова, даже и о том, что на местах должны принимать смелые, нестандартные решения. Не сказано только одного — главнейшего! — слова и ничего не сделано для подкрепления его. Слова об этих председателях: чтобы их себе подбирали и выбирали, а если надо, вышвыривали все-таки те, кто косит сено. Ржавый еж в сене нацелен своими иглами против современной «продразвестки». Или колхоз станет самоуправляемым, или не поможет никакой Агропром. Подлинная перестройка начнется в тот день и там, когда и где люди сами выберут себе председателя, сами положат ему оклад-жалованье, сами условятся с ним по всем пунктам их взаимных отношений.

Мне, конечно, хочется, чтобы эта, всемирно-исторической важности, перестройка началась со Старой Рябины, но я понимаю, что такие перестройки от газетных статей не начинаются…


В. Л. Слушая вас, говорю себе: надо больше ездить по стране, глубже опускаться в жизнь, общаться с рядовыми людьми. Восемьдесят шестой год, а он: «Здравствуйте, ослы!» Да…


A. С. Молодой человек. Пятьдесят пятого года рождения. Никого не слушает: «Да, я такой, слушать могу только себя». Не будь за ним райкома, он не продержался бы и часа. И в сельсовете был бы другой человек. И в райцентре произошло бы то же самое. Новые люди — неожиданные, такие, которых сейчас нет ни в одном списке, встали бы к рулю почти везде. Некоторые замены делаются, но исключительно по старинке: сверху. Перестраивать же и перестраиваться по-настоящему будет только тот, кого подняли над собой низы, кто только их, низов, и будет бояться, только от них и будет зависеть. Это же азбука…


B. Л. В районном, областном центрах знают про методы этого самодура, про то, как относятся к нему люди?


А. С. Я уже давно не удивляюсь, как плохо знают руководители районов и областей положение на местах, как плохо знают они людей, которых выдвигают и удерживают изо всех сил. Но критиковать их, призывать, требовать: лучше изучайте, больше доверяйте низам — это все бесполезно, это все уже было. Нужно другое: неформальная колхозная демократия. Допустить ее способен только тот, кто не будет бояться ее. А не бояться будет только тот, кто ей же, демократии, и обязан будет своим выдвижением.


В. Л. Многие ли захотят выдвигаться?


А. С. Сейчас, когда и председатель колхоза, и директор совхоза по-прежнему связаны по рукам и ногам, — захотят очень немногие. Директор объединения овощеводческих совхозов рассказывает: «Продавали арбузы по тридцать шесть копеек килограмм. Через неделю упал спрос — надо снижать цену, а я не могу. Вопрос должен пройти десяток инстанций. Пока утрясут, наши арбузы никому и даром не будут нужны». И накачки, выволочки идут сейчас такие, каких никогда не было. Встречаю на днях знакомого, только что поднявшегося на очередную ступеньку в Москве, в Агропроме. Месяца три, рассказывает, что-то чувствовалось, какие-то попытки избежать канцелярщины, наладить живую работу были. Потом все стало еще хуже, чем в бывшем Министерстве сельского хозяйства. «Считаюсь, — говорит, — немалым начальником, а только то и делаем со своим аппаратом, что с утра до вечера пишем справки, отчеты, докладные да речи для еще больших начальников». Я посоветовал ему плюнуть на это место, принять под Москвой какой-нибудь совхоз и делать дело: «Скучно ведь и унизительно с вашей агрономической квалификацией и опытом низовой работы сочинять кому-то речи!» — «А директорам совхоза сейчас еще унизительнее, — отвечает он. — Тут на днях уполномоченные так накричали на одного директора, что мужик чуть ли не на ходу выскочил из их машины и бросился куда глаза глядят». И осуждать их трудно. Хозяйственной демократии не прибавилось, а результаты «перестройки» надо давать. Что остается секретарям райкомов и предрикам? Только нагнетать атмосферу. О председателях РАПО я не говорю. Председатель РАПО — четвертое лицо в районе. Какой может быть у него вес, какие возможности, если даже первый секретарь с предриком не в силах избавить Рябину от кабачков?


В. Л. У нас давно и много, хотя и безрезультатно, говорят о просторе для колхозов и совхозов и очень мало — о хозяйственных правах районов, областей. Я это тоже замечал во время последних поездок по стране: райцентр нагнетает атмосферу именно от своего бессилия, бесправия.


A. С. Решениям XXVII съезда КПСС о товарно-денежных отношениях предшествовала довольно острая идейная борьба. Саму мысль о развитии этих отношений объявляли крамольной, «не нашей». Главный редактор журнала «Плановое хозяйство» П. Игнатовский, например, писал, что нужна не перестройка управления хозяйством на началах «продналога», а новые кадры управления. Он порицал тех, кто надеялся на «продналог». К счастью, этих порицаний не испугались, хотя на деле продналогом пока и не пахнет. Но вот какое настроение среди сумских инженеров в связи с «самофинансированием». Мне говорили: «Чтобы мы не топтались на месте, нам надо самофинансироваться в конкурентной борьбе с каким-нибудь Питсбургским объединением».


B. Л. О, тогда сумчанам успех так легко не дался бы! Туго им пришлось бы…


А. С. Зато они кожей знали бы свое подлинное место в том соревновании, итоги которого подводит не наша доброжелательная общественность, а тот же американский фермер, венгерский кооператор и китайский коммунар. «Приспосабливайся или умрешь!» Мои сумские собеседники, насколько я понял, очень хотели бы, чтобы под похожим лозунгом шла вся хозяйственная перестройка, если ей, конечно, суждено когда-нибудь начаться. Эксперименты не в счет. Что самофинансирование хорошая вещь, давно ясно и без экспериментов. Какой «продналог», какие товарно-денежные отношения, если по-старому не будет допускаться конкуренция? Это говорили одни. Другие обвиняли их в том, что они хотят воспрепятствовать воспитанию коллективизма, которое и так продвигается с большим трудом. Напоминали, что на Западе конкуренция не ограничивается одними капиталистами. Среди рабочих тоже есть своя конкуренция. Так или иначе, она портит всех, не случайно не было ни одного крупного писателя ни на Западе, ни на Востоке, который приветствовал ее волчьи законы.


В. Л. Конкуренция, кажется, такое дело, в котором разбираются все: и те, кто за нее, и те, кто против. Я не встречал человека, который бы спросил меня: а что это, собственно, такое?


A. С. Обычно думают так. Конкуренция — это когда предприятие, выпускающее лучшие, допустим, велосипеды, богатеет и разрастается, а предприятие, выпускающее худшие, — беднеет и разоряется. Но как это представляет себе наш человек? Читает в газете, что разорился такой-то завод, такая-то фирма, такой-то концерн или даже целый город: обанкротился, читает, Нью-Йорк. Или шестьдесят пять тысяч фермеров за один год… Что это значит? Завод перестал существовать? Случается, но ведь далеко не всегда и отнюдь не обязательно по причине разорения. Представить переставшим существовать город Нью-Йорк еще труднее. А земля этих шестидесяти пяти тысяч фермеров? Скот, машины и постройки? Что ж, они тоже перестают существовать? А целые обанкротившиеся страны? Есть ведь и такие…


B. Л. Меняются отношения с банком. В силу вступают особые режимы — наподобие наших особых условий кредитирования. Только у нас эти условия формально особые, а там нет, там на деле. Разорился, обанкротился — значит, для тебя перекрывается кредит и ты должен свое предприятие продать или залезть в кабалу, сократить какие-то важные расходы, свернуть какие-то программы.


A. С. Такая конкуренция, такое разорение Лениным не только не отрицались, а предполагались. Насколько я понимаю, это не противоречит ни марксизму-ленинизму, ни здравому смыслу. Речь всего-навсего о том, чтобы от убытков реально страдали лодыри и бракоделы с их начальниками. Это будет заставлять их лучше работать. Когда Ленин требовал судить — притом с конфискацией имущества! — членов правлений убыточных трестов, это и было в духе действительной конкуренции.


B. Л. Допустимо, ничему не противоречит даже такое, что прогоревший завод может быть продан другому объединению. С конкуренцией дело обстоит точно так же, как с прибылью. Есть капиталистическая прибыль и есть социалистическая. Есть капиталистическая конкуренция вплоть до разорения — и должна быть, будет социалистическая конкуренция тоже вплоть до разорения! Почти вплоть…

Что касается самофинансирования, то с ним еще сложнее. Правительственные субсидии — это уже давно обыкновенная вещь на Западе. Это очень интересный вопрос, очень интересное явление. Ни одно хозяйство в богатых капиталистических странах не развивается без огромных правительственных субсидий. Сейчас, когда бизнес должен проявлять невиданную гибкость, быть способным к мгновенным переменам, к скачкам научно-технического прогресса, набирающего космические скорости, — сейчас никто не может обойтись своими средствами.

Взять близкое мне селекционное дело. Разве в нем совершился бы такой скачок, если бы не нашлись нефтекомпании, которые решили вложить сюда деньги? Я же хорошо помню, как в 1982 году сидел с руководителями компаний «Гарст Сидс» и они при мне говорили между собой, мечтали, как бы пробить, организовать селекционный центр. А где взять деньги — шесть миллионов? Они не валяются на дороге. Капитализм их так просто не дает — только под сформировавшееся направление, под то, в чем он уверен. Я знаком с работой банков. Джон Кристал каждый день заставляет своего служащего бежать к тому, кто получил кредит, смотреть за ним. Президент банка может единолично решить вопрос о выдаче миллионного кредита. Совет директоров — пять миллионов. А когда речь идет о десяти, собираются все банкиры города Демойна. Это не такая стихия… То есть это стихия, но в ней свой жесткий порядок, свои законы.

Итак, к делу жизни Гарста, к селекции и семеноводству подключились нефтеперерабатывающие компании. Богатейшие корпорации увидели, что биотехнология, биоинженерия — это такие дела, в которые стоит вкладывать деньги. Приезжаю и узнаю: «Гарст Сидс» уже объединила свои капиталы с крупнейшей нефтяной корпорацией Великобритании, у которой под Лондоном свой научный центр биотехнологии, там занято двести человек. А «Гарст Сидс» была частью компании «Пионер», потом они разделились. Делились судом, суд шел более полутора лет. Выделившись, «Гарст Сидс» поставила себе задачу: хоть теперь у нее и половина сил, но сделать больше, чем делалось до раздела. Они не только выводят сорта, но создали нечто в своем деле: так называемый завод родительских линий. Штат — тридцать человек. Они заняты размножением материала, поступающего только от селекционеров.

В земледелие пошли «нефтяные» деньги — и видите что в результате. Новое сельское хозяйство. Оно рождается сегодня.


A. С. Сказали бы вы еще пару слов об американском продмаге… Какой он в столице, какой — в городке Кун Рэпидс…


B. Л. Никакой разницы. Продмаги одинаковы везде. Восемь — десять видов сахара. Если раньше была одна сахароза, то есть известный нам сахар, называемый теперь «белой смертью», то теперь это и фруктоза, и декстроза, и глюкоза. Фруктоза — тот же мед, никакого вреда для организма, в полтора раза слаще, получают ее (миллионы тонн!) ферментацией кукурузы. Революция в сахарной промышленности. Знаете, кстати, сколько фруктозы мы могли бы получать из той картошки, которая сейчас сгнивает?.. В отделе масел — там тебе не только подсолнечное, там и льняное, конопляное, кукурузное, оливковое, ореховое — какое хочешь. Двадцать видов вареных овощей я насчитал… Тут же можешь выбрать, взвесить и взять с собой подливки, готовые супы. Мясопродукты — любого вида и на любую цену. Недавно начали массовое использование белковых добавок. Это пища будущего, это то, что американцы готовили для других стран, а теперь самым полным ходом пошло внутри страны. Я не мог заказать себе завтрак в кафе быстрого обслуживания. Негритянка назвала мне блюдо, а я не понял — это было неизвестное мне английское слово. Это была котлетка из птичьего мяса в сухарях. Но чем она отличалась от обычной и почему новое название? Другой вкус. В ней, кроме мяса, — соевый излят. Из килограмма мяса они получают полтора килограмма мясопродукта — и потребитель покупает, потому что этот продукт и дешевле, и вкуснее, и более диетичен. Я поехал на мясокомбинат и там увидел, что за последние три-четыре года в переработке мяса произошла революция. Переработка стала безотходной. Мякоть отделяется от кости прямо тут, на конвейере. Кость — на кормовую муку, мякоть и прочее — на разные продукты.

Рождается принципиально новая промышленность двадцать первого века, основанная на безотходных технологиях. Чтобы ничего и нигде не пропадало. Скотомогильников в США нет. Я был на заводе, где перерабатывается павший скот. Джон ужасался: «Куда тебя понесло? Страшная вонь!»


A. С. В США такой падеж скота, что для него существуют целые заводы?!


B. Л. Есть и падеж, но сырье для этих заводов дает беспощадная выбраковка слабого молодняка, старых коров и так далее. Требования к качеству продаваемого фермером скота — высочайшие. Понятия: прирезать и отправить на мясо или съесть самому — нет. Выбракованного или павшего поросенка приедут и заберут. Специальный транспорт. Фирмы делают на этом большие деньги. Собирают они такого сырья ни много ни мало — тринадцать миллионов тонн в год. Эта промышленность сейчас концентрируется.


A. С. Наше годовое производство мяса — шестнадцать миллионов тонн…


B. Л. Тушу коровы мгновенно разделывают. Шкура снимается, плохое мясо идет на изготовление корма для кошек и собак или превращается в порошок. Через три минуты туша превращается в мясной фарш. Огромные дробильные устройства, везде сталь, специальные фильтры. Эта работа хорошо оплачивается. И понятно: кромешный ад!.. Видите, вы спрашивали о продмаге, а я забрался в эту вонь… Но эта вонь дает им миллиардные прибыли, в этой вони, в этом чаду видны контуры индустрии следующего, повторяю, века — безотходной, из грамма сырья делающей то, что вчера из килограмма, берегущей природу…


A. С. Без химии в сельском хозяйстве?


B. Л. Без химии. Но потому без химии, что сейчас она используется в растущих масштабах. Противоречия ищущего, накапливающего знания человечества. Люди, которые оголтело призывают уже сейчас отказаться от химических удобрений, пестицидов, гербицидов и приводят примеры отдельных хозяйств, просто не понимают, о чем они говорят. Оголтелая «зеленость» ничего не решит, не остановит, только собьет с толку какое-то число увлекающихся. Впрочем, пусть, ничего страшного. Я у Джона Кристала был не первый раз, но что меня поразило этим летом: в доме полно молочных галлонов. «Зачем вам столько молока?» — интересуюсь. Он отвечает: «Я не люблю молока, это не молоко, это питьевая вода из магазина». Понимаете? Они уже не пьют колодезную воду — она заражена пестицидами, хотя культура внесения таких веществ у них очень высока. Только из магазина. Особенно если в семье есть маленькие дети. Страшно? Еще бы… Но без химии пока невозможно, будет еще страшнее. Негде взять такое количество рабочих рук для борьбы с сорняками, вредителями и болезнями растений, которое позволило бы не прибегать к услугам химических компаний. А и были б руки, так хозяйство стало бы неконкурентноспособно. Попытавшись вернуться к старой культуре, сельское хозяйство погибло бы. Если даже сейчас, когда, благодаря химии, вы не найдете у них ни пятнышка на картофелине, ни червивого яблока, ни отмеченного клещом зернышка кукурузы, они не выдерживают напора конкурентов, то…

В современном мире пути назад нет. Ни у кого нет. Только вперед. Надо это в конце концов понять и перестать молоть чепуху, на что-то надеяться. А можно и не понимать — все равно ничего не изменится, остановки не будет, этот поток несет и будет нести всех — и «зеленых», и красных, и черных. Просто химия, постепенно развиваясь, должна будет прийти к безопасным средствам и способам — химико-биологическим, к интегрированным схемам борьбы с болезнями и сорняками. Вот-вот появятся совершенно новые пестициды общего действия. Это яд, убивающий все живое, но сам быстро разрушающийся. Вносить его будут микродозами. А пшенице «привьют» ген устойчивости к нему. Генная инженерия свое дело делает.

Происходит революция в методах и организации селекции. Тот же «Гарст Сидс» за три года создал такой научно-селекционный центр, которого в Америке не было. Из выпускников Айовского университета отобрал семерых селекционеров в возрасте до тридцати лет, нанял для них полтораста человек персонала. Сейчас там 176 тысяч делянок. Когда я рассказал об этом нашим, они не поверили, потому что такого числа делянок у нас не имеют самые крупные институты. Громадный размах — и техника, компьютеры подняли продуктивность работы селекционера на небывалую высоту. Тэду Кросби, когда он там начинал, был тридцать один год, сейчас ему тридцать пять — и он уже успел с помощью новейшей техники создать два новых гибрида. У нас делянки до сих пор убирают серпом, а там я видел комбайны с компьютерами, которые мгновенно учитывают целый ряд параметров. Я спросил Кросби, кто ему сделал эти компьютеры. «Пойдем покажу». В закутке сидят четыре парня лет по двадцать. У них все детство прошло у компьютеров, ничего, кроме ЭВМ, для них не существует… Селекционер карандашом не пользуется. В поле с ним портативное устройство, в которое он сразу вводит информацию. Вечером подключил к телефону — утром получает результаты… Делянки с автоматическим капельным орошением. Все закомпьютеризировано на их опытной станции на Гавайских островах.


A. С. Еще совсем недавно такого рода описания заграничных магазинов и базаров у нас беспощадно вычеркивались. Опустим шторы в купе и будем делать вид, что едем, что за окном ничего интересного, поучительного, служащего нам вызовом и укором нет. Еще и выговорят: вы что, не понимаете политики? Или помягче: зачем раздражать наш народ — он ведь такой замечательный, доверчивый, нам с ним жить, большие дела вершить. Или: народ у нас в целом принимает все правильно, но и обыватели есть, попадется такому ваше описание венгерского базара — будет незрело смаковать… Вот и довели до того, что международной информации нашего телевидения, по некоторым данным, верит только треть зрителей.


B. Л. Треть? Я никогда не думал об этом. А с внутренней информацией как?


А. С. Не помню, нет под рукой цифры. Я, во всяком случае, не верю и внутренней, не могу верить. Возьмите хотя бы репортажи с уборки. Послушать — так не мы покупаем зерно, а у нас его весь мир покупает. Такие у нас успехи на хлебной ниве.


В. Л. Труд. Труд и организация труда — вот что нам надо, а не вычеркивание описаний американских и венгерских продмагов. Сидим как-то с Джоном Кристалом перед его домом, смотрим в поле, и он вспоминает… Вспоминает воспоминания своего отца: шестьдесят лет назад эти земли были непригодны для возделывания, без дренажа к ним было не подступиться. Дренаж делали вручную… Да, на этих огромных просторах — вручную. Тяжелейшая грабарская работа, рытье канав. «Когда я был маленький, — рассказывал Джон, — у нас работал один ирландец-эмигрант, копал с утра до вечера пять дней в неделю, чтобы заработать деньги и завести свою ферму. У меня осталось в памяти, что он очень много ел — потому что очень много работал, и мы, дети, должны были чистить для него картошку. Как много приходилось ее чистить!»

Я думаю, если нашему читателю и телезрителю мы будем рассказывать не только о том, какой продмаг в Америке, но и об этом ирландце, об этой картошке, о трудовом детстве нынешнего процветающего банкира Джона Кристала, то нечего бояться, что кто-то нас неправильно поймет.

Ю. Бородай Крестьянский труд и сельская общность (Философско-экономические предпосылки перестройки аграрного производства)

Постановка проблемы в трудах Маркса и Ленина

Нашему земледелию очень дорого обошлось забвение той простой истины, что суть крестьянской работы — забота о благе живых организмов, какими являются почва, растения и животные, — несовместима с индустриальными формами организации наемного труда.

Большинство экономистов-плановиков, несмотря на очевидность неэффективности в сельском хозяйстве традиционных методов построения крупно-промышленного производства, по сей день не желают принять этот факт во внимание. Видимо, уж таков склад инженерно-экономического мышления, стремящегося исключить из расчетов не поддающиеся измерению «иррациональные» факторы, например такие, как привязанность деревенского труженика к земле, на которой родился, чувство хозяина, без которого невозможен добросовестный сельский труд. Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что даже такой величайший экономист, как Маркс, отнюдь не сразу пришел к осознанию уникальной специфики сельскохозяйственного труда.

Проблемы специфики аграрного производства Марксу пришлось решать в период работы над завершающим, III томом «Капитала». Факты, из которых он исходил, заключались в следующем.

Аграрная революция в Англии дотла разорила сельскохозяйственное производство, практически полностью ликвидировала крестьянство, превратив большую его часть в доведенных до крайней степени деградации люмпенов — бродяг, проституток, нищих, разбойников, которые, как казалось правительству, были годны лишь на то, чтобы их вешать.[9] Но объективно таким способом был создан рынок дешевой наемной рабочей силы, что и явилось главным условием генезиса капиталистической крупной индустрии и основой ее чрезвычайно быстрого и бурного развития.

Характерно, что особое значение Маркс придавал такому фактору, как крайняя степень деградации бывших крестьянских масс. Он показывает, что машина — это не столько техническое изобретение, сколько результат социального процесса массовой пауперизации населения, что требовало расчленения целостного ремесленного труда[10] на ряд частичных примитивных операций, доступных полуидиоту или ребенку: «…в середине XVIII века некоторые мануфактуры предпочитали употреблять полуидиотов» (Т. 23. С. 374). С конца XVIII века начинается массовое применение в промышленности женского и детского труда. Все это ведет к дифференциации и упрощению инструментов различного назначения с целью приспособить их к «исключительным особым функциям частичных рабочих» (Там же. С. 353), а это, в свою очередь, — «создает одну из материальных предпосылок машины, которая представляет собой комбинацию многих простых инструментов» (Там же. С. 354).

Таков подробно описанный Марксом «классический» путь капиталистической индустриализации. Логично было предположить, что параллельно с крупной фабричной промышленностью и на подвергшейся «чистке» земле[11] будет строиться столь же высокоэффективное крупное сельскохозяйственное производство, основанное на базе машинной техники и дешевом наемном труде. И действительно, оно строилось — на родине капитализма, в Англии, что побудило Маркса сделать вывод о всеобщей закономерности данной тенденции (См.: Т. 23. С. 752―759). И хотя позже, в период работы над III томом «Капитала», сам Маркс вынужден был констатировать неадекватность прежних своих обобщенных прогнозов действительности (в той же суперпромышленной Англии вопреки первоначальной тенденции со временем утвердилась и по сей день процветает в качестве основной рентабельной формы аграрного производства вовсе не крупноиндустриальная, а семейная ферма, практически не применяющая наемного труда), именно первоначальный — преждевременный вывод Маркса был превращен в основополагающую аксиому нашими теоретиками конца 20-х годов. И по сей день редко кто решается посягнуть на эту «священную» догму, несмотря на то что вся мировая практика земледелия опровергает ее.

Наиболее убедительно эту догму опровергает опыт промышленно развитых стран, где, казалось бы, крупному капиталу давно пора вытеснить из аграрной сферы крестьянина, организующего самостоятельное семейное производство, и где именно это относительно мелкое производство по сей день тем не менее остается ведущим и наиболее эффективным, хотя уже и основывается не только на частной собственности (классический фермер), но и на разных формах владения: от бессрочной аренды до семейно-фермерского подряда в рамках крупного агробизнеса. Что касается последнего, то на индустриальной основе крупные агрофирмы США организуют, как правило, лишь предприятия переработки, сбыта и технического обслуживания; сам же процесс непосредственного производства аграрной биопродукции оказалось выгоднее предоставить разоренным банками относительно мелким семейным фермам, потерявшим право собственности на землю, но продолжавшим хозяйствовать на условиях подрядного договора (контракта). В этой феноменальной устойчивости традиционных форм крестьянско-семейного производства, доказывающих свою незаменимость даже внутри проглотивших их мощных агропромышленных монополий, видимо, есть закономерность, отражающая специфику деятельности земледельца.

Сам Маркс к концу своей жизни уловил эту специфику. В завершающем, III томе «Капитала» он, вопреки своим прежним прогнозам, вынужден был констатировать неспособность крупных аграрных «фабрик» конкурировать с мелким крестьянским хозяйством. Оказалось, что в странах, где в той или иной форме сохранилось традиционное крестьянское хозяйство (в Швеции, Франции, США), хлеба больше и он дешевле: «…в странах с преобладанием парцеллярной собственности цена на хлеб стоит ниже, чем в странах с капиталистическим способом производства» (Т. 25. Ч. 2. С. 371).

Так обстояло дело во времена Маркса. Точно так же оно обстоит и сейчас: в стране с самым высокоразвитым капиталом, в современных США, несмотря на мощный натиск крупного агробизнеса, подавляющую часть сельскохозяйственной продукции продолжают производить 1 млн 800 тыс. фермерских хозяйств, основанных на личном труде хозяина и членов его семьи. Разумеется, современные фермеры (американские, канадские, европейские) широко используют современную технику и по энерговооруженности не уступают промышленным рабочим.

Таковы факты. Важно дать им теоретическое обоснование. Суть теоретических аргументов, намеченных еще Марксом и объясняющих специфику аграрного производства, можно свести к следующему.

Аграрное производство несовместимо с частичным наемным трудом, поскольку промежуточные сельскохозяйственные работы практически не поддаются измерению и оценке в единицах абстрактного рабочего времени.

Производственный процесс в аграрной сфере нацелен на создание благоприятных условий живым организмам в условиях постоянно меняющейся природной среды. Единственным реальным показателем эффективности вложенного труда здесь является конечный результат — устойчивая урожайность. Качество и эффективность большей части промежуточных работ или отдельных операций принципиально не поддается точной оценке. Поэтому в сельском хозяйстве неадекватны ни почасовая, ни сдельная (например, за число обработанных плугом гектаров) оплата труда.

Живая природа, с которой повседневно взаимодействует крестьянин, не терпит бездушного отношения поденщика. Есть поговорка: «Злой хозяйке и добрая корова много молока не даст». Другими словами, в аграрной сфере важную роль играет такой внеэкономический и внеправовой фактор, как любовь к земле, к своему полю, саду, животным, предрасположенность к такого рода деятельности, которая осуществляется не за страх, а на совесть. Если в промышленности практически всю деятельность рабочего оказалось возможным измерять и регулировать четкими принудительными нормативами, поскольку она складывается из конечного ряда стандартных технологических процедур и ими исчерпывается, то крестьянский труд предполагает беспрестанную заботу о живом с оглядкой на небо и хозяйской оценкой изменчивой перспективы. Такой труд принципиально не поддается внешнему регулированию. От земледельца, если он не наемник и заботится об урожае, а не о поденной зарплате, требуется постоянная творческая корректировка последовательности технических операций, сроков их проведения и, прежде всего, самой их совокупности. Поэтому и плата за аграрный труд не должна зависеть от объемов, пусть даже рекордных, промежуточных работ, что типично и оправданно во многих отраслях промышленности, где рабочий, каждый на своем участке, призван изготовить соответствующий точным нормативам полуфабрикат. Крестьянина, если мы ждем от него эффективной работы, нельзя превращать в узкого специалиста, отвечающего только за свою часть дела; в этом принципиальное отличие земледельца от исторически сложившегося типа промышленного рабочего — обстоятельство, с которым во всех индустриальных, высокоразвитых странах вынужден был смириться крупный капитал, поскольку он не хочет разориться.

Крестьянский труд не терпит стандарта. Даже в пределах одной области биологические процессы протекают в различных и постоянно меняющихся природных условиях. А это определяет крайне ограниченные возможности административного управления издалека. Поэтому в аграрном производстве недопустимо резкое разделение труда на управленческий и исполнительский. Сама специфика отрасли диктует необходимость предельной интеграции исполнительских и управленческих функций, что и было характерно для деятельности крестьянина-хозяина, возлагающего на себя всю полноту ответственности за каждое свое решение.[12]

Что из этого следует?

В III томе «Капитала» Маркс следующим образом подводит итог своим размышлениям о специфике аграрного производства: «Мораль истории, которую можно извлечь, рассматривая земледелие… состоит в том, что капиталистическая система противоречит рациональному земледелию, или что рациональное земледелие несовместимо с капиталистической системой (хотя эта последняя и способствует его техническому развитию) и требует либо руки мелкого, живущего своим трудом крестьянина, либо контроля ассоциированных производителей» (Т. 25. Ч. 1. С. 135. Курсив мой. — Ю. Б.).

Итак, либо — либо, но только не крупное производство, основанное на отчужденном наемном труде.

Следует подчеркнуть, что и обе ленинские аграрные программы, в отличие от догматического «марксизма», исходили из последних Марксовых «либо — либо». В «Аграрной программе социал-демократии» (1908), где речь шла об оценке различных путей развития российского аграрного производства в рамках капитализма, Ленин ставил вопрос так: «Это развитие в капиталистической стране может проходить двояким образом. Или латифундии сохраняются и постепенно становятся основою капиталистического хозяйства на земле, — это прусский тип аграрного капитализма» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 150). Прусский тип, то есть крупное сельскохозяйственное предприятие, основанное на отчужденном труде поденщиков, Ленин отвергал как самый неэффективный. Главной фигурой в сельскохозяйственном производстве быстро развивающейся капиталистической России должен стать, как считал Ленин, — «свободный фермер на свободной, т. е. очищенной от всего средневекового хлама земле. Это американский тип» (Там же).

Это была дореволюционная программа Ленина. К концу своей жизни он, как известно, разрабатывал свою вторую программу, программу социалистической перестройки аграрного производства, где исходил из второго Марксова «либо» — кооперативной ассоциации производителей.

Ленин не успел оставить всестороннего теоретического обоснования своего кооперативного плана. Но стоит заметить, что в период его разработки Владимир Ильич особое значение придавал трудам выдающегося советского экономиста-аграрника А. В. Чаянова, который всю свою жизнь посвятил практике аграрного кооперирования. Суть позиции Чаянова состояла в том, что в сельскохозяйственной отрасли кооперативная концентрация производства оказывается тем более экономически эффективной, чем дальше отстоит подлежащая кооперированию сфера деятельности от непосредственной работы крестьянина с биологическими организмами. Исходя из этого, он предложил дифференциальный метод определения возможностей аграрной концентрации: минимальная концентрация на биологических процессах, последовательное расширение границ и увеличение степени кооперативной концентрации во всех прилегающих сферах — содержание машин и организация техобслуживания, племенная селекция, мелиорация, переработка и сбыт продукции, строительство, кредит и т. п. С этой точки зрения нерациональной оказывается сельскохозяйственная артель — предельная, завершенная форма производственной концентрации, где не остается места для хозяйской деятельности самостоятельного крестьянина и принудительной регламентации со стороны может подвергнуться творческая часть многообразной деятельности земледельца — его повседневная забота о живом предмете труда.[13]

Сейчас трудно установить, до какой степени В. И. Ленин был согласен со всем комплексом теоретических положений, выдвинутых А. В. Чаяновым. Ясно одно — коллективизацию, осуществленную военно-административными методами, никак нельзя считать реализацией ленинского кооперативного плана, ибо сам Ленин неоднократно подчеркивал: «Лишь те объединения ценны, которые проведены самими крестьянами по их свободному почину и выгоды коих проверены ими на практике» (Полн. собр. соч. Т. 38. С. 208).

Сплошная принудительная коллективизация стала базой для построения завершенной системы административно-волевого управления всей сельской экономикой и социальной жизнью, обеспечив возможность осуществления глобальных инженерно-экономических мероприятий, об эффективности которых сейчас в различных наших изданиях появляется множество приводящих в дрожь публикаций.

Курс на индустриализацию аграрного производства
Цена ошибочного подхода к делу

Вопреки классической постановке проблемы, данной Марксом и Лениным, в нашей общественной науке (политэкономия социализма, философия, социология) за последние четверть века прочно утвердилось мнение, согласно которому никакой специфики у аграрного производства быть не должно, а если таковая и присутствует, то ее следует как можно скорее и радикальнее ликвидировать. Отсюда курс на создание системы аграрного производства, которая облегчала бы централизованное планирование и быстрое осуществление глобальных инженерно-экономических мероприятий в масштабах сельского хозяйства всей страны. На практике это обозначало укрупнение колхозов и тенденцию к последующей постепенной замене их сельскохозяйственными предприятиями, основанными на наемном труде: если в 1950 году в совхозах работало 3,1 млн человек, а в колхозах 27,4 млн, то в 1985 году и в совхозах и в колхозах было занято по 12,6 млн, в личных подсобных хозяйствах — 3,2 млн человек. С этим курсом связана и установка на строительство агрогородов, и идея определения чуть ли не большинства деревень как «неперспективных».

Каковы результаты этого курса? Рассмотрим лишь несколько важнейших направлений индустриализации сельского хозяйства, при этом подчеркнем, что в нашу задачу никак не входит оценка эффективности тех или иных технологий самих по себе.

1. Индустриальная технология выращивания сельскохозяйственных культур. Главная роль здесь у химии: «По производству минеральных удобрений СССР прочно удерживает первое место в мире» (Коммунист. 1986. № 17. С. 43). Вложения в эту отрасль громадны: только на реконструкцию и строительство новых заводов в XII пятилетке выделяется 17 млрд рублей, несмотря на то что 15 % всей продукции теряется при транспортировке и хранении (Там же. С. 44). Эффект того, что используется, таков: «…в одиннадцатой пятилетке окупаемость минеральных удобрений урожаем составила по зерновым культурам лишь 79 %, сахарной свекле — 74, картофелю — 53 и овощам — 38 процентов» (Там же. С. 44). Другими словами, чуть ли не половина всех средств, вкладываемых в производство минудобрений, расходуется впустую. И это при условии, что «окупаемость» расчитывается только по валу. Практически никогда и никем не учитывается качество дополнительных валовых тонн, получаемых посредством неумеренного использования химикалий. А между тем эта сторона дела заслуживает пристального внимания; вот, например, только один акт из подборки документов, опубликованных газ. «Известия» (11 декабря 1986 г.): «При токсикологическом исследовании, проведенном Якутской республиканской ветеринарной лабораторией, в пробе картофеля № 4 обнаружено нитратов — 10 г/кг, нитритов — 400 мг/кг… В пробе картофеля № 6 хлорофоса 0,8 мг/кг. Картофель в корм животным не пригоден». Это — животным! Но люди, случается, такой интенсивно выращенный картофель варят в алюминиевых кастрюлях, в результате чего резко повышается токсичность и нитратов и нитритов, и спокойно едят… спокойно, так как при сверхразвитом производстве химудобрений добросовестный токсикологический анализ сельскохозяйственной продукции в нашей стране — дело чрезвычайно редкое, исключительное.

В высокоразвитых капиталистических странах токсикологический контроль налажен хорошо. Результат? В последнее десятилетие в США неуклонно снижается производство и потребление минудобрений и пестицидов, поскольку на мировом рынке зерно, выращенное без применения химикалий, ценится намного дороже.

2. Мелиорация. Сельскохозяйственное производство потребляет 48 % общего забора свежей воды — 25 % ее теряется при транспортировке. Общая протяженность оросительных систем превысила 700 тыс. км, что примерно равно протяженности всех автодорог страны с твердым покрытием.

Сколько все это стоит? «За 1966―1985 годы на развитие мелиорации земель за счет государственных капитальных вложений и средств колхозов израсходовано 129,7 миллиарда рублей… Из общей площади орошаемых земель на двух третях не достигнута проектная урожайность сельскохозяйственных культур» (Коммунист. 1986. № 17. С. 27). Проектная урожайность не достигнута даже при том, что «повсеместно установлены устаревшие завышенные нормы полива, да и те на практике, как правило, превышаются в 2―3 раза… Такая практика вредна не только тем, что ведет к расточительному расходу воды, но и к засолению, потоплению, заболачиванию орошаемых почв, к развитию на них водной эрозии и как следствие — резкому снижению или полной потере плодородия» (Там же).

3. Эффективность механизации уборки зерновых. За последние 25 лет парк комбайнов в стране увеличился почти вдвое: 47 тыс. машин в 1960 году и 83,2 тыс. в 1985 году (См. Народное хоз. СССР в 1985 г. С. 178). Сегодня у нас и тракторов и комбайнов больше, чем где бы то ни было в мире. Затраты на производство и ремонт этой техники колоссальны — только ежегодный выпуск новых комбайнов перевалил за 100 тыс. штук. Вместе с тем средняя длительность уборки все эти годы остается одинаковой — 24 дня; средняя урожайность в течение последних 15 лет держится в пределах 15 центнеров с гектара (Там же. С. 183). Потери зерна при комбайновой уборке достигают 10 %, при этом рассеивается по полю отброшенная солома и полова — ценный корм для скота.

4. Индустриализация животноводства. «Магистральным путем» в молочном животноводстве 10 лет назад был объявлен крупный бетонный «комплекс» с механизацией и доения, и кормления, и уничтожения навоза. По сей день практически ни один из этих коровьих дворцов-заводов не окупил затрат на строительство. Комплексы сократили коровью жизнь в среднем до трех отелов, тогда как в нормальных (доиндустриальных) условиях коровы телятся 15―16 раз и до седьмого отела только прибавляют надой. Другими словами, в промышленных комплексах коровы в массе своей не доживают до биологической зрелости: «…ежегодно — 7,5 миллиарда рублей основных средств, не успевших себя окупить и похищенных на „магистральной дороге“! А с кого прикажете спрашивать?» (Новый мир. 1986. № 12. С. 195).

Есть и другая сторона в этом «передовом» начинании — потеря навоза, ведущая к хронической нехватке органических удобрений.[14] Сейчас «их вносится в среднем более четырех тонн на гектар. А для того чтобы только приостановить убыль гумуса, требуется не менее семи тонн. В результате наши поля не наращивают, а теряют свое плодородие» (Коммунист. 1986. № 17. С. 44). К этому над добавить, что хороший эффект химудобрения могут дать только при сочетании их с органикой.

Таков эффект некоторых глобальных мероприятий (здесь дан далеко не полный их перечень), призванных перевести аграрное производство на индустриальные рельсы.

Почему все эти мероприятия заканчиваются провалом? Только лишь потому, что в основе их лежали технически ошибочные решения? Где искать объективный критерий их правильности?

Что лучше: кукуруза или горох, плуг или безотвалка, стационарный ток или комбайн?

Как нам представляется, хуже всего то, что на все такого рода вопросы отвечает у нас не крестьянин, полностью лишенный инициативы и самостоятельности, не крестьянский кооператив, призванный, по мысли Ленина, решать весь комплекс производственных, финансовых и соцкультбытовых своих проблем, но организованная в жесткую систему институтов и контор бюрократия, с точки зрения которой население — это абстрактный «трудовой ресурс», вроде угля или руды, а самопрокормление державы — инженерная задача, требующая обобщенного экономико-математического анализа и утвержденного вышестоящим органом в качестве единственно правильного для всех директивного решения. Со временем обязательно обнаруживается, что решение было «ошибочным» (а оно априори ошибочно, поскольку навязано сверху всем без разбору — принудительно). Потом будет другое решение, третье… А ведь вроде бы уже ясно, что задача самопрокорма страны требует не новых глобальных технократических экспериментов, а радикальных социально-политических реформ. Это вовсе не техническая, не инженерно-экономическая задача. И если директивно-ведомственный подход к делу сейчас уже не приносит успеха даже в промышленности, то в сфере аграрного производства, которое принципиально не совместимо с индустриальными формами жестко регламентированного отчужденного труда, такой подход к делу грозит окончательным разорением.

Признаки этого разорения — брошенные деревни и заросшие сорным лесом поля Нечерноземья. Причины этого безобразия отнюдь не только в глобальных инженерно-экономических экспериментах, полигоном которых становились прежде всего области, призванные обеспечивать Продовольственную программу, то есть производящие хлеб, мясо и молоко. Еще более разорительными оказались перекосы централизованной бюджетной политики, отсутствие объективного механизма «определения стоимости» и система произвольно назначенных монопольных цен.

В. И. Ленин писал: «Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно, и к всякому другому прогрессу, движению вперед» (Полн. собр. соч. Т. 27. С. 397). Вопреки этому ленинскому положению, на все основные виды сельскохозяйственной продукции у нас назначаются цены, чаще всего не имеющие никакого отношения ни к реальным трудовым затратам, ни к их подлинной меновой стоимости. Например, в течение многих десятилетий сохранялись относительно низкие цены на хлеб (пшеницу, рожь), картофель, лен, по сравнению с ценами на хлопок, чай, цитрусовые. В результате у колхозника в РСФСР, имеющего самую высокую в стране нагрузку посевной площадью и самое большое число отработанных в год человеко-дней, доход почти в два раза ниже, чем в Таджикистане, где площадь пашни на одного колхозника в 8 раз меньше, чем в РСФСР (См.: Народное хозяйство СССР, 1922―1982: Юбил. стат. ежегодник. М., 1982. С. 292―293).

В 50-х годах стоимость валового сбора продуктов растениеводства за один трудодень по закупочным ценам в Нечерноземной зоне была в 10 раз ниже, чем в Узбекистане, и в 15 раз ниже, чем в Грузии (См.: Вопросы истории. 1970. № 6. С. 13―16). Похоже, что с тех пор это положение мало в чем изменилось. Надо ли удивляться, что население тает именно в тех регионах, которые призваны выполнять Продовольственную программу: «…во многих областях РСФСР и УССР, в Латвии и Эстонии смертность в сельской местности превысила рождаемость» (Наш современник. 1986. № 12. С. 136).

Общеизвестно, что ни Маркс, ни Ленин никогда не идеализировали мелкокрестьянскую частную земельную собственность. Маркс в III томе «Капитала» писал: «Мелкая земельная собственность создает класс варваров, который наполовину стоит вне общества» (Т. 25. Ч. 2. С. 378).

Однако, написав это, Маркс счел нужным тут же заметить, что, с другой стороны, крупное аграрное производство, основанное на отчужденном труде, «подрывает рабочую силу в той последней области, в которой находит убежище ее природная энергия и в которой она хранится как резервный фонд для возрождения жизненной силы наций — в самой деревне» (Там же. Курс. мой. — Ю. Б.). Эти слова Маркса должны звучать сейчас как пророческое предупреждение: если, пытаясь построить централизованно управляемое индустриальное сельское хозяйство, мы большинство деревень обрекаем на смерть в качестве «неперспективных», то рискуем окончательно подрыть корни не только аграрного производства в стране, речь идет о возможностях физического воспроизводства и морального возрождения социалистических наций.[15]

Нам представляется, что возродить деревню — это первоочередная задача социалистической перестройки на современном этапе развития. Вспомним, что и свой нэп Ленин начинал с деревни — замена продразверстки продналогом, что сразу же привело к оживлению рыночных отношений и в сфере собственно промышленного производства, поскольку крестьянин получил возможность своим живым рублем диктовать городской промышленности, что именно ему нужно, а чего ему и совсем не надо навязывать. Но проблема не сводится только к оживлению рыночных отношений, есть вещи важнее.

Философская проблема «отчуждения труда» с точки зрения перестройки

Цель перестройки — так наладить производственные отношения, чтобы каждый трудящийся смог относится к делу не бездушно, как наемный поденщик, а по-хозяйски, с ответственностью за конечные результаты ассоциированного труда. Выражаясь философски, это значит «снять» отчуждение — безразличное отношение работника к своему делу.

В чем же суть отчуждения?

В философской литературе весьма широкое распространение получила тенденция связывать отчуждение с разделением труда — вплоть до их отождествления. Легко показать, что эту тенденцию первоначально задал сам Маркс в таких своих относительно ранних, по преимуществу философских, трудах, как «Экономическо-философские рукописи 1844 года» и «Немецкая идеология»; именно эти работы Маркса очень хорошо освоены философами. К сожалению, гораздо меньше освещен тот факт, что позже, в период написания «Капитала», — произведения по преимуществу экономического, — Маркс весьма существенно откорректировал и свою исходную общефилософскую позицию, при этом наиболее радикальному пересмотру подверглось понятие отчуждения труда.

Разделение труда неустранимо: оно было важным фактором прогресса в докапиталистических обществах, стало определяющим принципом капиталистической индустрии и, очевидно, будет и в дальнейшем только углубляться при социализме. И, вместе с тем, главная задача социалистического строительства на современном этапе — «снять» отчуждение. Как это совместить?

Чтобы не путаться в противоречиях, очень важно твердо осознать, что зрелый Маркс — Маркс «Капитала» — связывал отчуждение уже не с «частичным трудом», то есть не со специализацией, но прежде всего с наемным трудом.

Отчужденный труд — это принудительный труд. Это либо труд раба, либо труд наемного рабочего, «который по своей сущности всегда остается принудительным трудом, хотя бы он и казался результатом свободного договорного отношения» (Т. 25. Ч. 2. С. 385). Вся современная промышленность базируется на наемном труде. Но специфика аграрного производства в том и заключается, что даже в рамках капитализма оно оказывается несовместимым с отчужденным наемным трудом.

В добуржуазных обществах, основанных на земледелии, у непосредственных производителей, конечно, тоже отчуждается часть их овеществленного труда — в форме натуральной подати или денежной ренты. Но при этом отчуждению не подлежит сама способность к труду — рабочая сила, не отчуждается конкретная трудовая деятельность крестьянина или ремесленника. Другими словами, у крестьянина, даже крепостного, сохраняется еще весьма значительная доля хозяйственной самостоятельности. У него отнимают часть готового продукта (или принуждают продавать эту часть на рынке — денежная рента), но при этом общая цель, последовательность операций и сам смысл его повседневной трудовой деятельности не задаются извне; в отличие от наемного труда, труд крестьянина — «хозяина», хотя и не обязательно собственника, — сохраняет характер целесообразной деятельности и, соответственно, значимость нравственной ценности.

Что касается традиционных форм земледелия, общинного или парцелярного, исключением здесь являлось лишь крупное плантаторское производство, основанное на применении рабского труда, что было характерно для древнего Карфагена, позднего Рима и южных штатов США. Поэтому за пределами капитализма зрелый Маркс фиксирует отчужденный труд только «в тех земледельческих хозяйствах древнего мира, в которых обнаруживается наибольшая аналогия с капиталистическим сельским хозяйством, в Карфагене и Риме» (Т. 25. Ч. 2. С. 349. Курсив мой. — Ю. Б.). При этом Маркс замечает, что как в древности, так и в новое время развитие производства, основанного на рабском труде, стимулировалось потребностями развитого международного рынка (южные штаты США были придатком английской текстильной индустрии, а сицилийские латифундии призваны были снабжать товарной продукцией римскую армию) и сопровождалось явлениями, характерными для эпохи первоначального накопления — засилье ростовщиков, бурный рост денежно-торгового капитала.

В III томе «Капитала» Маркс настолько тесно связывает сущность рабского труда с наемным (по степени их отчужденности), что невольно встает вопрос: почему еще в античности не сложилось производства, аналогичного капиталистическому? Впрочем, сам Маркс постоянно подчеркивает эту аналогию, но при этом замечает, что нигде в древнем мире производственное использование рабского труда не достигало слишком больших размеров, основным производителем оставался крестьянин. В США до 1864 года число рабов, занятых непосредственно в производстве, было намного большим, чем в рабовладельческом Риме и Древней Греции, вместе взятых.[16]

Сущность всех традиционных форм аграрного труда Маркс видел в том, что производитель «самостоятельно занят своим земледелием… Данная форма тем и отличается от рабовладельческого пли плантаторского хозяйства, что раб работает при помощи чужих условий производства и не самостоятельно» (Т. 25. Ч. 2. С. 353―354. Курсив мой. — Ю. Б.). Таким образом, причину рабства (отчуждения не готового продукта труда, а самого труда — принудительного управления самой деятельностью работника под угрозой палки или безработицы) Маркс видит в том, что раб работает при помощи чужих средств производства — точно так же, как наемный рабочий. Но если в докапиталистических обществах, основанных на земледелии, отчуждение живого труда в производстве — явление эпизодическое, поскольку не основано на соответствующем базисе, то при капитализме оно становится всеобщим условием всего строя производственных отношений и подкрепляется здесь соответствующим уровнем развития производительных сил: «При развитом капиталистическом способе производства, — пишет Маркс, — рабочий не является собственником условий производства — поля, которое он возделывает, сырого материала, который он обрабатывает, и т. д. Но этому отчуждению условий производства от производителя соответствует здесь действительный переворот в самом способе производства» (Т. 25. Ч. 2. С. 145).

Таким образом, с точки зрения Маркса, отчуждение — это глобальная характеристика именно капиталистического способа производства. Откуда же оно взялось у нас?

После гражданской войны мы получили в наследство от капитала вековую систему наемного труда со всем его отчужденным сознанием, и это сознание (безразличное отношение работника к делу) невозможно было «переменить» посредством простой передачи всех средств производства в собственность государству. А нам нужно было быстро догнать высокоразвитый капитал или просто не быть вообще. Догоняли путем усиления принудительных мер. Но сейчас пора честно признать, что на этом пути мы не только не ликвидировали отчуждение, но в значительной мере его усилили, сделали универсальным. Ведь в условиях капиталистической конкуренции по меньшей мере сам капиталист-предприниматель кровно заинтересован в эффективности труда нанятых им рабочих, и он добивается максимальной эффективности их труда посредством кнута или пряника или их сочетания. У нас же 18 миллионов управленцев дружно демонстрируют подчас показушно-казенное отношение к делу. Весьма негативную роль в процессе универсализации отчуждения сыграли директивное централизованное планирование и бюрократически-ведомственное, по существу, военно-дисциплинарное управление всем производством сверху вниз, подавляющее хозяйственную предприимчивость и творческую инициативу на всех уровнях.

Особенно пагубной эта система оказалась в аграрной сфере, так как, в отличие от промышленности, сельскохозяйственное производство, имеющее дело с живой природой, не поддается внешней регламентации и не совместимо с отчужденным трудом, о чем предупреждали и Маркс и Ленин.

Аграрное производство не терпит поденщика. Земле нужен хозяин.

Кому быть владельцем земли? — вот вопрос, который все более остро встает сейчас в ходе перестройки.

Сразу оговорюсь, что речь идет не о собственности. Земельный собственник у нас один — государство, и этот краеугольный принцип социализма не подлежит пересмотру.

Другое дело — владение. Владельцами на условиях срочной или бессрочной аренды или подрядного договора могут стать и предприятие, и семья, и отдельная личность, кооперативное объединение или любой другой коллектив, оформленный как юридическое лицо. Проблема оценки различных условий землевладения, выбора их оптимальных форм сочетания и способов их юридического оформления — главный вопрос аграрной теории. И от того, как решается эта проблема в теории и в правовой сфере, в значительной степени зависят практические результаты — производственные, социальные, нравственные. Ведь реальное мировоззрение человека, его нравственный идеал и повседневная практика всегда находятся в диалектическом взаимодействии. Так, практику администрирования, практику жесткой регламентации всех проявлений жизни сельских тружеников можно рассматривать как продукт известных теоретических установок, категорически отрицающих традиционно-семейные формы крестьянского землевладения. В начале 30-х годов эти ультралевые установки стали непререкаемой директивной догмой. Практика раскрестьянивания, определенная этими доктринерскими представлениями, породила и по сей день еще продолжает в массовом масштабе формировать на селе психологию безразличного ко всему, кроме поденного заработка, временщика, способного равнодушно взирать, как под снег уходит неубранный урожай льна, готового, если так приказали, сажать у Полярного круга диковинный субтропический кок-сагыз или кукурузу, и — хоть трава не расти. Ведь поденщику нужно закрыть наряд, получить свои деньги, и — пусть голова болит у начальства. Но не болит! Потому что начальство — это не конкретное ответственное лицо, но лабиринт бюрократических учреждений с хорошо отлаженным механизмом круговой переброски ответственности. Там, в конторах, формируются свои варианты «практического» мировоззрения, совсем непохожие на официально провозглашенные.

Попытки бороться с многообразными вариантами психологии временщика на земле посредством лекций и разных форм агитации, не меняя фундаментальных основ землепользования и, соответственно, способов управления, самой системы производственных отношений в сельском хозяйстве, — предприятие безнадежное. Мировоззрение и практика — две стороны одной медали. Когда сегодня кричат об отрыве мировоззренческих идеалов от жизни, то чаще всего имеют в виду не действительную систему взглядов людей, но парадную прекраснодушную риторику, которая приобрела формально-ритуальное значение, в определенной мере стала обязательной, как когда-то молебен, но неспособна влиять на подлинное мироощущение реальных людей. А последнее, в отличие от парадной риторики, всегда самым тесным образом связано с повседневной практической прозой — нельзя изменить одно, не меняя другого.

Революционная перестройка может быть осуществлена только как комплексная программа, касающаяся всех сторон производственной, социальной и духовной жизни советского общества в целом. Но, как во всякой сложной системе действий, и в программе начавшейся перестройки есть свои приоритеты — первоочередные задачи, от решения которых зависит успех всего дела. Таковой является задача коренного преобразования аграрных производственных отношений.

В постановлении ЦК КПСС «О неотложных мерах по повышению производительности труда в сельском хозяйстве…» (декабрь, 1986 г.) констатируется: «Среди различных форм коллективного подряда лучше проявили себя небольшие по численности звенья и бригады интенсивного труда, за которыми на договорной основе на длительный срок закрепляются земля, техника и другие средства производства. Во всех регионах страны все большее распространение получает семейная форма подряда» (курсив мой. — Ю. Б.).

В мае 1988 года М. С. Горбачев на встрече с работниками сельского хозяйства в ЦК КПСС подчеркивал особую эффективность арендного подряда, и прежде всего семейную аренду.

Секрет успеха именно таких форм подряда заключается, на наш взгляд, в том, что небольшой трудовой коллектив, если он складывается добровольно в качестве тесно спаянной неформальными связями «естественной общности», получив во владение землю, может легко обойтись без повседневной опеки разного рода контор, без извне заданной нормативной регламентации трудовой деятельности своих членов и их внутренних отношений точно так же, как без надзора и принудительной правовой регламентации своей жизни обходится всякая нормальная семья. Только в условиях неформальных производственных отношений, основанных на прочной внутренней нравственности, а не на кодексе и инструкциях, может воспитываться неотчужденное добросовестное отношение к своему делу — труд не за страх, а на совесть. И только за добровольно складывающимися на таких основаниях коллективами, очевидно, имеет смысл закреплять на длительный срок землю, технику и т. д.

Конечно, даже в рамках небольших коллективов, взявших арендный подряд, современное производство будет требовать от каждого отдельного работника той или иной степени профессиональной специализации, то есть своего рода «частичности». Вместе с тем цель перестройки — добиться, чтобы каждый член простой или сложной кооперации смог относиться к своему делу с позиции универсальности, не как наемный узкий специалист, безучастный к тому, что не входит в его компетенцию, но как реальный хозяин, заботящийся о целом, начиная с малого целого (например, семьи, кооперативной ассоциации) вплоть до большого целого — общенародный государственный интерес. Этого можно добиться лишь путем радикального изменения отношения производителя к средствам своего производства и к своей роли в общественном производстве.

Маркс в «Капитале» писал: «Рабочий в действительности относится к общественному характеру своего труда, к его комбинации с трудом других ради общей цели, как к некоторой чуждой ему силе» (Т. 25. Ч. 1. С. 97.). Однако, зафиксировав этот факт, Маркс счел нужным тут же разъяснить, что подлинной причиной отчужденного отношения работника к общему делу является не разделение труда, которое неустранимо, не комбинация различных видов «частичных» работ сама по себе. Все дело в том, что в условиях капитализма в качестве персонификатора всеобщей связи общественного труда, извне задающего массе наемников цель и смысл их деятельности, выступает перед рабочим наниматель — собственник средств производства: «…всеобщая связь общественного труда, — пишет Маркс, — …касается фактически только капиталиста» (Там же. Курсив мой. — Ю. Б.). Наемный работник заведомо смотрит на эту «всеобщую связь» как на дело ему самому совершенно чуждое: если это только твое, а не мое благо, тогда и заботься о нем сам, хлопочи, приказывай, разве спрашивают у подневольных согласия? — так рассуждает рабочий. Причиной его отчужденного отношения к делу является не комбинация частичных работ, но то, что — «условием осуществления этой комбинации является чуждая рабочему собственность, расточение которой нисколько не затрагивало бы интересов рабочего, если бы его не принуждали экономить ее. Совершенно иначе обстоит дело на фабриках, принадлежащих самим рабочим, например, в Рочдейле»[17] (Там же. Курсив мой. — Ю. Б.).

Кто должен распоряжаться на наших фабриках и полях? Сами работники — это фундаментальный принцип социализма. Цель перестройки — добиться того, чтобы каждый член нашего общества смог воспринять этот главный принцип социализма не просто как лозунг.

Характер человеческих отношений в естественно сложившейся сельской общности

В нашей литературе бытует традиция все отношения между людьми — семейные и профсоюзные, этнические и классовые — трактовать как однозначно общественные. Между тем Маркс различал два принципиально разных типа связей между людьми — Bürgerliche Gesellschaft и Gemeinwesen; анализ их несовместимости, противоположности — важнейший пункт философско-исторической концепции Маркса.

Gesellschaft — это гражданское общество.

Gemeinwesen — в русских переводах Маркса обычно передают терминами: «природная» или «естественная общность» и «община» — подразумеваются различные формы крестьянской общины. Первые переводы, на наш взгляд, точнее, поскольку в рамки природной или естественной общности Маркс включал не только различные формы общины, но семейно-родовые, племенные и этнические отношения, основанные на нравственности и обычае.

Очень удачной наглядной картиной жизни деревенской естественной общности является, на наш взгляд, книга В. И. Белова «Лад» (в данном случае мы выносим за скобки дискуссию о том, насколько эта картина соответствует реальностям русской предреволюционной деревни — это другой вопрос). Что же касается Маркса, его занимали не просто наглядные образы, — он разработал систему философско-экономических определений данного феномена, в которых давно пора разобраться.

Общеизвестно положение Маркса о том, что в конечном счете все общественные отношения (Gesellschaft) сводятся к отношениям производственным. (Иное дело с отношениями типа «природной общности».)

В руках наших обществоведов это положение Маркса превратилось в «методологический» штамп, согласно которому из трудовых отношений следует не только теоретически выводить, но и практически подчинять производственным интересам все человеческие проявления — может быть, даже любовь… И действительно, в буржуазном индустриальном обществе даже любовь обретает производственно-экономические основания: браки там давно заключаются не на небесах, а в нотариальных конторах, где оформляются договоры (контракты), аналогичные трудовым соглашениям профсоюзов с предпринимателями. Маркс в своем определении буржуазных общественных отношений просто констатировал реальное положение вещей. Он убедительно показал, что буквально все юридические отношения «обособленных индивидов» в гражданском обществе в конечном счете так или иначе сводятся к отношениям производственным и имущественным. Это важнейшие, главные отношения того общества, где производство и накопление становятся самоцелью, где не производство для человека, а человек для производства.

Однако даже в рамках капитализма продолжают жить не только частичные люди, ощущающие себя производственной функцией, — винтики индустриальной машины. Сельский труженик, если его не превратили в поденщика, если он остается еще крестьянином, тяготеет к таким человеческим отношениям, которые не являются юридическими производными капиталистических форм организации наемного труда.

В своей деревне крестьянин не может действовать как «обособленный индивид», как суверенное юридическое лицо, заключившее здесь трудовой договор, но глубоко безразличное к местным обычаям, — таковым на селе становится пришлый поденщик или назначенный сверху начальник; крестьянин же выступает не только в качестве «производителя», но как представитель природно сложившейся здесь нравственной целостности — местного рода, семьи или общины.

Маркс констатировал, что в городской промышленности, основанной на найме формально свободных работников, не связанных между собой никакими узами, кроме служебных обязанностей, типичной стала «абстрактность коллектива, у членов которого нет ничего общего, кроме разве языка и т. п.» (Т. 46. Ч. 1. С. 479. Курсив мой. — Ю. Б.). В аграрном производстве, имеющем дело с живой природой, такой «абстрактный коллектив» оказывается, по меньшей мере, нерентабельным, если не вредным. Поэтому, говоря о земледелии, Маркс подчеркивал, что здесь — «первоначальные условия производства выступают как природные предпосылки, как природные условия существования производителя… Производитель существует как член семьи, племени, рода и т. д.» (Там же. С. 478.).

Сегодня это положение Маркса следовало бы учитывать при решении вопроса о том, за какими именно коллективами целесообразно закреплять на длительный срок землю и технику. Практика последних десятилетий убедительно доказала, что в сельском хозяйстве не эффективны искусственно созданные трудовые подразделения, составленные посредством найма из разного рода обособленных лиц — единиц абстрактной рабочей силы. В отличие от городской индустрии, на селе — «природная общность выступает не как результат, а как предпосылка совместного присвоения (временного) и использования земли» (Т. 46. Ч. 1. С. 462).

Категорию «присвоение», которую в данном контексте употребляет Маркс, не следует путать с понятием «собственности». В данном случае речь идет не о земельной собственности в правовом, юридическом смысле этого слова, но о том, что крестьянин (но не аграрный наемный работник!) имеет возможность относиться к полю как к своему — «как к своему неорганическому телу» (Маркс), независимо от того, кто обладает юридическим титулом собственника. Чтобы так относиться к полю, самим крестьянам не обязательно обладать правом продать его, сдать в аренду и т. д. — речь идет о праве полной хозяйственной самостоятельности крестьян, объединенных природной естественной общностью. Прежде всего этого сельские труженики и стремились добиться при любом общественном строе, ибо в сельском хозяйстве именно право свободно распоряжаться своим трудом на земле, а не частная собственность — «первоначальное условие производства» (Маркс). Например, еще в Смутное время мужики, вступавшие в ополчение Кузьмы Минина, выражали свою политэкономическую программу таким образом: «Вся земля у нас Государева, но нивы и роспаши — наши»; при этом они хорошо понимали, что юридический титул собственности («земля Государева») отнюдь не пустой звук, он будет выражаться в разного рода государственном «тягле» — натуральных или иных податях, обязанности «кормления» государевых слуг (гражданских администраторов и военных — дворян), но при этом главным для крестьян все-таки было то, что «нивы и роспаши — наши», то есть возможность полной хозяйственной самостоятельности на своих полях.

И не только хозяйственной. Отношения деревенских природных общностей с внешним миром (с государством или с другими общностями) всегда строились на основе юридических, правовых норм. Но внутренние отношения, как во всякой нормальной семье, здесь нравственные — внеправовые. Это не означает, конечно, что здесь допустим любой произвол. Напротив, жизнь деревенской общины регулировалась передаваемыми из поколения в поколение нравственными императивами, которые могли быть намного более жесткими, чем самые строгие правовые нормы. Хотя нравственность и не носит характера внешнего принуждения, она тоже может быть чрезвычайно суровой.

Что же лучше — нравственность или право?

Что касается наемного работника индустриального предприятия, тут дело ясное: его семья — «пережиток» природной общности, поскольку она основывается еще на нравственности, а не на кодексе; напротив, отношения на заводе или в конторе построены по законам гражданского общества — тут все регулируется формальными юридическими нормативами и инструкциями. Где человеку лучше — дома или на работе? Кому — как, но большинству уютнее все-таки дома. А крестьянин должен чувствовать себя и в поле, как дома (не обязательно это поле «собственное», оно может быть арендованным — предпочтительна бессрочная аренда). Если этого нет, если крестьянин начнет относиться к своему живому «предмету труда» исключительно по инструкции, как к чуждой ему вещи, тогда аграрное производство разваливается — в том суть «морали истории», как выражался Маркс.

В промышленности, где человек имеет дело с жестко фиксированным мертвым предметом труда, а не с живой природой, практически все оказалось возможным регулировать четкими принудительными нормативами. Однако, в отличие от западных методов организации индустриального производства, японцы даже в промышленность пытаются «пересаживать» внеправовые ненормативные отношения, свойственные крестьянской общине: отказ от жесткой системы контроля, система пожизненного найма, стимуляция отношения к фирме как к большой семье и т. д. — экономический эффект «пересадки» весьма впечатляющий.

И тем не менее вся либеральная европейская мысль, на которую мы по традиции по сей день ориентируемся, в качестве наивысшей ценности почитает отношения юридически-нормативные. Сложился прочный стереотип оценки нравственных отношений естественной общности как чего-то архаического, рутинного и даже противного цивилизации. Например, русских почти два века ругали за недоразвитое правосознание (почему не японцев?). При этом в качестве «смягчающего вину обстоятельства» никто не хотел принять во внимание даже тот очевидный факт, что по сравнению с воистину свирепой судебно-карательной практикой западноевропейских стран, породившей различные формы весьма «производительных» технологий лишения жизни (от гильотины до электрического стула), Россия за полтора столетия, вплоть до революции 1905 года, так и не сумела выработать сколько-нибудь эффективных навыков палаческого ремесла: «…за 175 лет в ней, — пишет В. В. Кожинов, — по политическим обвинениям было казнено всего лишь 56 человек (6 пугачевцев, 5 декабристов, 31 террорист времени Александра II и 14 террористов времени Александра III). За это же время в Западной Европе было совершено много десятков тысяч политических казней… В высшей степени характерный факт: в донесении генерал-адъютанта Голенищева-Кутузова Николаю I о казни пяти декабристов сообщалось, что „по неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы, при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьев сорвались“. Между тем в это время в любом крупном городе Западной Европы обязательно имелся квалифицированный профессиональный палач» (Наш современник. 1988. № 4. С. 171).

Так обстояли дела в благопристойной Европе XVIII–XIX веков — эпохи прочно утвердившегося правосознания. Правосознание действительно обеспечивало здесь почти образцовый порядок. Но почему оно оказалось здесь крайне необходимым? Каким образом конституировалось?

Здесь нет места подробно анализировать сущность права. Достаточно указать, что отцы европейского правосознания (Гоббс, Монтескье) основывали свои юридические построения на весьма замечательных аксиомах: 1) человек человеку — волк, 2) война всех против всех. Непросвещенному «архаическому» сознанию столь суровая аксиоматика действительно казалась несколько странной. С чего это вдруг взялось?

Ответ простой — с Реформации. Европейское правосознание, органичено связанное с отчужденным наемным трудом, начинает складываться в конце Реформации. В Богемии, где началась Реформация, к началу гуситских войн жило 2,5 млн. человек; к концу Реформации там осталось всего 700 тыс. живых душ. В Германии Реформация захоронила в братских могилах голода и террора больше двух третей населения. Во Франции, Нидерландах, где католики резали гугенотов, а гугеноты — католиков, жертв было чуть меньше. В Англии Реформация осложнилась «чисткой земель» — уничтожением крестьянства.

Это все — голые факты. Они уже не вызывают эмоций. Но все-таки стоит представить себе ту степень взаимного ожесточения — всех против всех! — которая могла привести к истреблению двух третей населения, и это — без современной техники массового уничтожения. К этому нужно добавить еще массовые миграции. А психология переселенца — очень серьезный фактор: человек, оторванный от родных корней, чаще всего начинает действовать в совершенно чуждой ему социальной среде обитания либо как совершенно затравленный, либо как хищный зверь.

Главная цель правового строительства общества типа Gesellschaft — превратить вооруженную (или просто кулачную) «войну всех против всех» в юридическую войну посредством судебного сутяжничества. В Европе это строительство удалось, и Запад очень гордится его плодами.[18] Но с точки зрения естественной общности самое развитое правосознание относится к чувству совести так же, как лошадиное копыто к человеческим пальцам. Конечно, во все времена и у всех народов случаются ситуации, которые лучше всего разрешаются посредством такого копыта, как уголовный кодекс. Однако есть очень много таких деликатных сторон человеческой жизни, где ничего не добьешься копытом. На скрипке можно играть только пальцами.

Если иметь в виду наше общество на современном этапе развития, то задачу нынешней перестройки — добиться того, чтобы люди смогли относиться к делу и к ближним своим по совести, — эту задачу нельзя, на наш взгляд, разрешить лишь путем укрепления правосознания, то есть посредством самого строгого соблюдения существующих норм уголовного и гражданского кодексов и других юридических или ведомственно-производственных нормативов, хотя именно сейчас становится все более очевидным, насколько важны нам четкие недвусмысленные правовые нормы. Очевидно, нужна и «борьба за права». Только вот вопрос: за какие права? За чьи?

Одно дело — технократия, которая громко требует прав (для себя), но в своих наукообразных моделях экономического развития продолжает рассматривать туземное население исключительно как «трудовой ресурс», а перестройку мыслит как возможность осуществить новую серию глобальных технократических экспериментов. Это кажется парадоксом, но даже некоторые ученые привыкли мыслить исключительно технократически, как заядлые бюрократы (с ними они и смыкаются, не разберешь где кто? — на работе, в каком-нибудь гипроводхозе, он бюрократ, в частной беседе — воинствующий демократ), как правило, их меньше всего волнуют права крестьянина, рабочего и добросовестного хозяйственника. Тут интересы расходятся в диаметрально противоположные стороны.

Чтобы возродить нравственность, конечно, нужно и право. Но следует ли из этого, что мы должны копировать буржуазную правовую систему? Коммунизм, с точки зрения Маркса, это социалистически преобразованные отношения типа Gemeinwesen (естественной общности). И нелишне напомнить, что уже в самом начале организации нашей власти (Советской власти) был отброшен стержневой принцип буржуазного права — разделение властей. В своем «Духе законов» Монтескье считал этот принцип главным, видя его не в разделении функций, а именно в противопоставлении властей. Логика тут простая: в буржуазном обществе человек человеку если уже и не волк, то, по меньшей мере, обязательно жулик; следовательно, нужно сделать так, чтобы один жулик (представитель одной из партий, захвативший данный орган власти) контролировал другого жулика — из другой группы, и наоборот, в результате чего аппетиты различных жуликов могут быть хоть как-то нейтрализованы.

В противоположность этому принципу, Советы были задуманы как рабочие органы народного самоуправления, и в ходе нынешней перестройки нужно добиться, чтобы они таковыми стали на самом деле.

На наш взгляд, ключ к разрешению многих наших сегодняшних экономических трудностей находится во внеэкономической сфере — правовой и нравственной. Что касается деревенской общности, здесь на первом месте проблема нравственности. Как ее возродить? Очевидно, только через борьбу за право полной хозяйственной самостоятельности крестьян и их добровольных коопераций.

В. Белов Возродить в крестьянстве крестьянское…

— Василий Иванович, как известно, в Москве прошел IV съезд колхозников. Много вопросов было поднято на нем, в том числе и о развитии кооперации, демократии в деревне. С утверждением их в жизни крестьянин должен почувствовать себя хозяином, творцом. Что вы думаете по этому поводу?

— За последнее время совещаний, собраний, заседаний стало не меньше, а, пожалуй, больше. Почему — не знаю. Но съезд колхозников, мне кажется, все-таки событие нерядовое. Разговор ведь шел о кооперативах, крестьянской предприимчивости. Мы возвращаемся к идеям ленинского плана кооперации, к идеям А. В. Чаянова, других прогрессивных мыслителей… Только на этом пути, используя глубокую личную заинтересованность крестьянина в конечных результатах труда, мы сможем наконец избавиться от дефицита в продуктах питания.

Сельский житель обретает себя как творец только в предоставленной ему свободе действий. Когда не понукают, не поучают, как пахать, что сеять, и не стоят над душой с очередным указанием. Но свобода эта вовсе не свобода от земли. Земля — главная опора крестьянина. Это с достаточной убедительностью подтверждают коллективы, которые берут сейчас в аренду фермы, технику. Они уже появляются на Псковщине, в Новосибирской области, о чем говорили на съезде колхозников. Есть они и у нас на Вологодчине.

Такой пример. В прошлом году в совхозе «Тотемский» звено шофера Валентина Творилова взяло арендный подряд в заброшенной дальней деревне. Людей не подгоняли ни директор, ни агроном, ни бригадир. И что же? В плохую погоду, когда через день лили дожди, восемь человек сумели заготовить столько отличного сена, сколько не под силу среднему по размерам колхозу. Вот она, цена самостоятельности на практике!

Далеко не все, конечно, принимают ее, эту самостоятельность. А кое-где еще пребывают и в неведении.

Недавно в одной из деревень произошел у меня разговор с двумя тамошними жителями. Спрашиваю: вот сейчас разрешается иметь приусадебный участок по пятьдесят соток — знаете об этом? Нет, отвечают, не знаем. Ну, а лошадь хотели бы иметь на подворье? Они говорят: так это же запрещено. Как-то запаздываем мы с разъяснением таких вот насущных изменений…

Проблема, впрочем, намного шире, глобальней. Если бы сейчас, предположим, ввели частную собственность на землю, то у меня на родине, мне думается, мало кто согласился бы взять ее. Выросли поколения, которым уже ничего не нужно — ни земля, ни животноводство, ни родной дом. А свобода действий без земли и дома — пустая, никчемная свобода.

Поэтому-то и важно развивать семейный и арендный подряд, всячески поощрять звенья, бригады, арендующие землю и считающие ее своей. Надо выискивать и всеми силами поддерживать людей, которые любят труд в полеводстве и животноводстве. Кстати, земля и животноводство неразрывно связаны. Их нельзя разделять.

Десятилетиями топчемся в том же молочном животноводстве вокруг двух тысяч килограммов молока от коровы. Такова продуктивность в Смоленской, Брянской, Ивановской, Вологодской, Саратовской, Оренбургской, некоторых других областях. Добрый же хозяин, если у него корова не дает по лету двух ведер молока в день, и держать-то ее не станет… Зачем зазря переводить корма?


— С переходом на самофинансирование, хозрасчет подобные перекосы устраняются, каждый впустую потраченный рубль уже бьет по собственному карману…

— Горько об этом говорить, но во многих хозяйствах сейчас нечем платить зарплату. Где взять деньги? Молока мало — его не хватает, чтобы покрыть все издержки. Надо ждать осени: откормят молодняк, уберут и продадут урожай — тогда появятся средства. А как быть до этого? Я боюсь, что люди вновь побегут в города и поселки, где можно ежемесячно получать твердую зарплату. Если вникнуть, то и винить их нельзя… Говоря о производственных кооперативах, чувствую, какие нелегкие заботы ждут сельских руководителей. О кооперации в деревне мы просто забыли. Многие вековые традиции крестьянства прерваны. Наша историческая наука умалчивает о том, что еще до революции в России была создана мощная кооперативная система. По опубликованным в печати данным, на 1 января 1917 года насчитывалось до 63 тысяч кооператоров, объединявших 24 миллиона членов-пайщиков.

Взять сибирские кооперативы. Они осуществляли грандиозные обороты, торговали с заграницей. У нас на Вологодчине первый кооператив возник в селе Ошта в начале века. Кооперативное движение имело народную основу, хотя правительство, естественно, тоже помогало. Был, к примеру, учрежден Крестьянский банк. Крестьянин мог на льготных условиях взять кредит. Создавались маслоартели, мелиоративные организации, машинные товарищества. Опять же инициатива шла снизу, а не сверху. С 1921 по 1928 год число кооперативов резко увеличилось. В этот период ежегодный прирост сельскохозяйственной продукции составлял десять процентов. Если бы кооперативному движению не помешали «сверху», деревня легко, без натуги обеспечила бы страну не только продовольствием и сырьем для легкой промышленности, но и трудовыми ресурсами. Совершенно безболезненно стали бы высвобождаться рабочие руки, необходимые для индустриализации.

У нас же все случилось наоборот. Система кооперации была разрушена. Осталась лишь потребительская кооперация, существующая и поныне. Правда, она тоже изрядно обюрократилась и, по существу, выродилась, хотя и сыграла положительную роль в 30-е годы и в Великую Отечественную войну. (Многие путают нынешнюю потребительскую кооперацию с производственно-сбытовой, которая существовала в 20-е годы. Но это разные вещи.)

Кооперация в широком ее понимании занималась в деревне не только производством, сбытом и торговлей. Кооператоры внедряли лучший опыт в агрономии, в животноводстве, в народных промыслах. Не чурались они культурных забот и даже издательской деятельности.


— Видимо, пришло время осмыслить негативный опыт. Каково, на ваш взгляд, его происхождение? Как это отразилось на вековых традициях крестьянства?

— Хотел бы начать с того, что русофобия, которая то и дело проскальзывает в западной пропаганде, тесно связана с недоверием, а порой даже с ненавистью к русскому крестьянству. В нем они видят некий реакционный «слой». На мой взгляд, это явление имеет свои исторические корни. Я не о тех, кто нейтрален, кто все понимает или даже с любовью (иногда излишней) относится к пахарю. Говорю о тех, кто его шельмует и ненавидит. А за что ненавидят?

Прежде всего за прошлое. Русский крестьянин был главной опорой огромного государства — в экономическом, военном, духовном, культурном смыслах. После революции бойцов в Красную Армию рекрутировали из крестьянства, кадры для промышленности — тоже. В Великую Отечественную войну основные тяготы легли опять же на крестьянство. Не случайно А. В. Чаянов сравнивал крестьянство с Атлантом, на плечах которого держится все и вся. Эта могучая, неиссякаемая сила и вызывает кое у кого неприязнь. Так ли уж она неиссякаема? Не будем сейчас вспоминать цифры и факты, отметим лишь следующее: не любить крестьянство — значит не любить самого себя… Не понимать или унижать его — значит рубить сук, на котором сидим. Что, впрочем, мы нередко и делали.

Судьба наших кормильцев складывалась порою просто трагично. Не могу в связи с этим не коснуться Троцкого и его отношения к крестьянству. Троцкизм и крестьянство — тема в нашей исторической науке совершенно неразработанная. Вот и сейчас, во времена гласности, она не только не исследуется, но даже замалчивается. Исторические факты вопиют о том, что троцкизм был врагом государства, но в особенности — крестьянства. Это Троцкий и его компания выдвинули идею расказачивания крестьян на Дону. И осуществили ее, прибегая к репрессиям и расстрелам. Как не вспомнить Григория Мелехова из шолоховского «Тихого Дона»! Это самый трагический образ в советской литературе. Образ злободневный — сегодня он по-новому просветляет многие проблемы нашего государства…

Известно, что Троцкий выдвигал идею так называемых «трудармий». По своей сути идея эта была не нова. Она возникла еще при Александре I и воплощалась в форме военных поселений. (Идеологически обосновывал ее и проводил на практике известный и в то время общественный деятель Сперанский.) По моему мнению, замыслы Троцкого восторжествовали после 1928 года. Непосильные налоги, займы, разгон кооперативов, изъятие у них средств и, наконец, репрессии, расстрелы, суды, выселения. Вот чем обернулся троцкизм для миллионов крестьянских семей! Об этом говорят сейчас и наши историки. Но историки не подсчитали, сколько погибло народу. А если и подсчитали, то не оглашают цифру. Репрессии же продолжались вплоть до Великой Отечественной войны — я располагаю документами и фактами.

На мой взгляд, главным троцкистом являлся Сталин, хотя кое-кто из ученых делает вид, что он был антитроцкист. Сталин разгромил Троцкого организационно — убрал его как соперника личной власти. Но суть троцкизма Сталин и его окружение взяли на свое вооружение. Своих оригинальных идей по поводу крестьянства у Сталина не было. Он утвердил наркомом земледелия СССР Якова Аркадьевича Яковлева — человека далекого от сельского хозяйства, мало что в нем понимавшего. Другие руководители отрасли тоже были чужды крестьянству — смотрели на него как на реакционный класс. Потому под видом борьбы с кулачеством была уничтожена не только кооперация…

Коллективизация, в ходе которой с успехом протаскивал свои идеи троцкизм, шла, разумеется, сверху. В результате — первая пятилетка была провалена, вскоре начался массовый голод. С тех пор и до сего дня мы испытываем нехватку продовольствия. И после войны, в 1946 году, люди у нас на Севере умирали от голода, от болезней, связанных с недоеданием. Я был тогда мальчишкой, прекрасно помню: пришел к своему дружку, а его мать, Вера Плетнева, лежит на печи мертвая — умерла от голода. Та же участь постигла и мать моего тезки, жившего в соседней деревне. Да и сами мы голодовали — семья большая, пятеро детей, отец погиб на Смоленщине в 1943 году. Помню, и моя бабушка умерла от недоедания. Люди ходили с опухшими ногами…

Да и позже приходилось несладко. Что, скажем, в нашем колхозе выдавалось на трудодень? По пять копеек и двести граммов зерна. А зерна-то какого? Отходов, которые уже государство не принимало, — третий сорт. Несомненно, идеи троцкизма еще долго действовали.


— Ученым, специалистам предстоит еще немало поработать над изучением этих вопросов, документально внести в них полную ясность…

— В 50-х годах «раскрестьянивание» воплотилось в укрупнение колхозов. Это было вредным явлением — уничтожались лучшие коллективные хозяйства. В нашем Харовском районе на Вологодчине одним из крепких всегда считался колхоз «Нива». Даже в войну люди там не бедствовали. Но вот хозяйство укрупнили — оно стало протяженностью в 45 километров. И это в нашей-то лесной зоне, где контурность поля не превышала двух-трех гектаров! Что же вышло? «Нива», по сути, завяла. Прекрасные земли запущены, зарастают лозой. Крепкие еще и поныне дома (надежно строили деды) гниют и пустуют…

Ну а потом начались кукурузная кампания, перегнойные горшочки, кролики и т. д. Взялись за различные реорганизации в руководстве. И, наконец, доплыли мы до неперспективных деревень. Я считаю, что люди, которые готовили, «протаскивали» идею неперспективности, преподносили ее правительству, должны понести государственную, административную ответственность. Это было преступление против крестьянства. У нас на Вологодчине из-за «неперспективности» прекратили существование несколько тысяч деревень. А по Северо-Западу — десятки тысяч. Вдумаемся: из 140 тысяч нечерноземных сел предполагалось оставить лишь 29 тысяч! Трагические потрясения, пережитые деревней за короткий исторический срок, не могли, конечно, не сказаться на духовных, нравственных устоях народа. Культура и нравственность немыслимы без материальной основы. Земледельческая культура — тем более. Чему же удивляться, если ныне работать и жить на земле, заниматься крестьянским трудом считается неперспективным? Обидно сознавать это…


— Но жизнь, Василий Иванович, как известно, не стоит на месте, надо думать о том, как поднимать экономику деревни, возрождать добрые традиции, укреплять ту же нравственность…

— Пахарю — истинному земледельцу — некогда было раньше пьянствовать, охотиться или играть в карты. Да и сама природа, труд на земле требовали от человека высокой нравственности. Каждый день — это неподражаемый день. Все менялось. Не было в году одинаковых дней. Все дни разные — погода разная, работа разная. Человек как бы срастался с землей, а через нее и с природой. Они зависели друг от друга. Все лишнее, ненужное в этой связи само собой отмирало.

Вот, например, отходничество. Им занимались лишь по жестокой необходимости — надо было платить подати, налоги. Мой отец Иван Федорович до самой войны ходил на заработки, а концы с концами не сводил — у нас не было даже сапог. Можно было бы с теленка шкуру снять да сшить ребятишкам сапоги. Однажды отец так и сделал: выделал шкуру — в бане висела. Так пришли, забрали. Как было жить? Хотел бы я услышать, что сказал бы на это иной «интеллигент», который недолюбливает крестьянство за его мнимую косность…

Крестьянские трудовые и культурные традиции являлись, по существу, общенародными. И сегодня не косность, а великую нравственную силу черпаем мы в народе. В то же время в колхозы нередко высылают из городов всякого рода рецидивистов и проституток — некому, мол, коров доить, пасти. Как это понимать? Где испортили девчонку, там бы и надо ее перевоспитывать. От таких новоявленных «животноводов» один вред…

Внедрение арендных форм на землю, фермы, технику — весьма интересное дело. Боюсь только, что желающих окажется недостаточно, так как промышленность выпускает одни могучие «Кировцы», которые давят на своем пути, как говорится, все — живое и мертвое. Неужели наша мощная индустрия не способна создать для сельского хозяйства малую технику? Ведь делает же она инструменты для рок-музыки, оснащает спорт и туризм. А житель деревни, как и сотни лет назад, вынужден косить косой, копать землю на огороде лопатой…

Говоря о традициях, хотелось бы обратить внимание на народные ярмарки. Когда-то существовали ярмарочные села. У нас в округе таким селом было Кумзеро. Вообще, русская ярмарка — уникальное явление, но мы о ней уже позабыли. Она являлась формой не только экономического, но и культурного, духовного общения между людьми разных национальностей. Наверное, следовало бы возродить стихийные торговые ярмарки. А то вся жизнь у нас движется по административному плану: вот область, вот район — и все, дальше не лезь. Даже книжку, изданную в другом регионе, не купишь. Сегодня крестьянин все еще находится в дурацком положении — он «винтик». Десятки тысяч людей командуют колхозниками — от Москвы до районов. Давайте же дадим сельскому жителю землю в аренду, коли возьмет. Перестанем командовать. Увидим: положение через год-два изменится. И конечно, в лучшую сторону. В крестьянине надо возродить крестьянское…


— Василий Иванович, в одной из ваших статей, опубликованных несколько лет назад в «Правде», говорилось о серьезном отставании строительства дорог на селе. Сейчас принята и выполняется широкая программа по ликвидации этого пробела. Но люди покидают насиженные «гнезда» и из-за многих других нерешенных социальных проблем…

— Из-за бездорожья мы теряем немыслимое количество продукции. Нет нужды называть цифры. Хочется особо подчеркнуть, что растрясаем не только продукцию… Да, на развитие дорог Северо-Запада России, в том числе и Вологодчины, выделены немалые средства. Но дороги нужны не только к центральным усадьбам и деревням. Их надо вести к полям, фермам — именно там наиболее ощутимы потери. Сегодня тяжелые гусеницы сверхмощных машин ползают по земле и так и сяк, мнут и корежат ее. Сколько прекрасных лугов и пастбищ испорчено техникой!

О социальных гранях говорить можно очень долго. Когда в духовно-нравственном смысле город противопоставляют деревне — это нелепость. Однако честно следует признать: по бытовому обустройству деревня сильно обижена. И в других смыслах — тоже. В восьмилетней школе у меня на родине уже несколько лет не преподается иностранный язык, хотя в области два педагогических вуза. Деревенские школьники поставлены в ущербное положение — ведь без знания иностранного ни один не поступит в высшее учебное заведение. А как с больницами, поликлиниками? Медпункт в нашей деревне то откроют, то закроют. До соседней же амбулатории — семь километров. Пошагай-ка с температурой…

Вместе с тем я далек от той мысли, будто нынешняя деревня должна полностью копировать городской быт. Напротив. Надо сохранить неповторимость жизненного уклада по регионам, сберечь все национальные бытовые особенности в республиках. Избежать стандарта, например, в жилищном строительстве не так уж и сложно. Достаточно предоставить человеку возможность самому строить свой дом. Обеспечь крестьянина материалами, дай ему ссуду. Тогда он и будет не временным, а постоянным работником на родной земле. Тот, кто не имеет своего дома, обычно и к земле относится по-казенному, равнодушно. Он становится квартирантом, наемным работником. Такой человек готов в любой день сорваться с места, уехать куда угодно. Что ему земля? Его ничто не держит на ней…


— Деревня существует не изолированно — связана с экономическим комплексом, в частности, русского Севера. В последнее время тут возникло немало экологических проблем. Как совместить хозяйствование с благополучием природы?

— Да, экологических забот на Севере поднакопилось. И ждать дальнейшего обострения ситуации преступно. Нужно срочно ставить диагноз, предвидеть хотя бы ближайшие последствия хозяйственной деятельности. Вот уже вокруг Харькова лесов стало больше, чем вокруг Вологды или Котласа… Тысячи кубометров бесхозного леса уносится в море, ложится на речное дно во время сплава. До 30―40 процентов древесной массы остается в делянках. Дело идет к гибели северных лесов. Как это скажется на жизни страны в широком смысле, трудно даже вообразить. Тундра соединилась с лесостепью. Зона тайги практически исчезает, и никто, как это ни странно, не видит в этом трагедии! Все делают вид, что так и должно быть. Полная безответственность, местническая, отраслевая…

Потому и болит душа. Во времена XV партсъезда и XVI партконференции такие лесозаготовки объявляли временными — вот, мол, создадим индустрию, так сразу и сократим вырубку. Не только не сократили, а увеличили в десятки раз. Лесная промышленность, к слову сказать, выкачала очень много сил из наших колхозов. Колхозников в 30―40-х годах обязывали рубить лес, причем без всякой оплаты. Люди месяцами не вылезали из делянок.

Сейчас вокруг моей деревни с трех сторон — пустынные вырубки.

А возьмем мелиораторов. Не говорю о постыдных проектах поворота северных и сибирских рек, за которые они в свое время так яростно цеплялись да и продолжают цепляться, не вспоминаю о пресловутом плане перегородить Белое море. Минводхоз во главе со своим министром по-прежнему зарывает народные деньги в землю. Это не метафора. Ежегодно министерство «осваивает» по десять миллионов народных рублей, а велик ли толк? Во многих хозяйствах урожайность мелиорированного гектара ниже, чем до мелиорации…

У такого, с позволения сказать, хозяйствования есть и еще один минус — оно снижает нравственный уровень личности. Бюрократ особым талантом и высокой нравственностью обычно не обладает. Но ведь у нас много настоящих, талантливых хозяйственников. Они-то и страдают больше всего от бюрократов вышестоящих, да и нижестоящих тоже. Более подробно об этом я говорю в статье, отданной в редакцию «Нового мира».[19]


— В последние годы все чаще при недородах, снижении продуктивности животноводства в качестве оправдания кое-кем выдвигается такой тезис: мол, природа обделила нашу землю и плодородием, и условиями хозяйствования… Справедливы ли эти упреки?

— Природа ни при чем… Страна издавна славилась высокими урожаями зерновых, широко развитыми маслоделием, сыроделием, пчеловодством… А сколько — и не в так уж давние времена — мы заготавливали рыбы, грибов, ягод, орехов? Теперь же говорим почему-то о скудности нашей природы. Еще не так давно господствовало мнение, что сельское хозяйство — это для государства нечто второстепенное. Думать так — по меньшей мере, глупо. Возьмем США. Национальный доход там создается во многом за счет сельского хозяйства. Нельзя бесконечно производить средства производства для того, чтобы снова производить… средства производства. Много тут и других нюансов.

Не помню, кто из наших экономистов сказал, что экономика имеет национальное своеобразие. Да, это именно так. Во Франции, например, свои особенности, в Японии — свои. Почему мы должны обязательно кому-то подражать? У нас своя стихия, свой национальный характер. Российский крестьянин не похож на немецкого фермера, японский — на американского. Все они разные. Нашим экономистам надо бы побольше считаться и с особенностями того или иного региона внутри страны. Одно дело, допустим, крестьянин на юге, он, может быть, больше любит сам торговать своими продуктами. Совершенно другое дело — наш северянин: этот явно торговлю недолюбливает.

Как-то на днях, будучи в деревне, узнал, что жители наловили очень много речной рыбы. Пироги пекут, уху варят. А остальное-то куда девать? Предлагаю: свезите на рынок в Вологду. Рыбу, да еще свежую, оторвут с руками. Куда там… ловить для них значительно интересней, чем торговать.

Пожалуй, одни бюрократы везде одинаковы. Хотя, может быть, русский бюрократ чем-то и отличается, например, от английского…

А если серьезно, то сейчас подошло время больших дел. Откладывать их дальше некуда.


Беседу вели А. Арцибашев и Г. Сазонов

В. Распутин Если по совести

— Судя по вашим произведениям, публицистическим выступлениям, вы считаете, что главный движитель человека, его поступков и поведения — это его совесть. Вы нас убеждаете в этом; мы читаем и видим, что путь, по которому ведет человека совесть, — единственно верный и что каждый бы поступал так же. Но закрываем книгу и обнаруживаем, что в реальной нашей жизни не всегда так получается. Если бы совестливый человек спросил вас: что мне сейчас нужно делать, в наше непростое, переломное время, как жить — если по совести?.. Что бы вы ему сказали?

— Как жить и что делать по совести? Во-первых, наверное, мы должны быть правильно ориентированными, нравственно и духовно, то есть знать те координаты, по которым должно происходить движение жизни. Потому что во многих случаях произошла подмена или смещение нравственных понятий, и началось это не вчера, не в 30-е годы, а гораздо раньше, наверное, даже с лишним 100 лет назад, и если в какой-то момент происходило выправление общественной нравственности, то затем опять многое терялось.

Когда хоронили Достоевского, огромная толпа народа провожала его в последний путь. Прошло 25 лет, и у могилы великого писателя собралось всего девять человек. Вот насколько изменилось отношение к этому властителю дум, как тогда называли Достоевского, к человеку, которого обожали и который действительно был властителем дум. Думы-то другие стали. И властители появились другие, и отношение к нему в корне изменилось.

Точно так же понятия, бывшие нравственностью, одухотворенностью, совестью, к началу века, по крайней мере к началу первой мировой войны, стали терять прежние очертания и живое значение и все больше превращаться в милую ветхость бабушкиных сундуков. Спустя еще десять — пятнадцать лет о них и вспоминать сделалось неприлично. Их затмили и превратили в старорежимную идеологию новые требования. Дольше всех держалась, кажется, совесть, но затем и из нее сделали инструмент послушания. Нравственность заменили соблюдением писаных законов, политграмотой заменили духовность. Жизнь перешла во внешние формы, внутреннее порицалось.

Можно говорить о возвращении нравственности и духовности в последние два-три десятилетия. Но — в ином качестве. Пожалуй, можно с уверенностью говорить лишь о возвращении слов, которые треплются сейчас нещадно, под словами же сплошь и рядом мы имеем в виду совершенно разные вещи. Теперь, право, трудно разобраться, что нравственно, что безнравственно. И дело не в давлении официальной точки зрения. Официальная точка зрения не воспрещает иметь правильное представление об этих ценностях. Не воспрещает. Но человек успел заблудиться, последовал за какой-то ложной системой координат и позволил увести себя в такие дебри, из которых теперь непросто выбраться. Даже и имея возможность выбраться, он не знает, как это сделать, а чаще всего не знает, что и нужно выбираться, полагая, что находится на правильном пути.

Так что жить по совести — это прежде всего найти свое место в нравственном миропорядке, понять меру своего отклонения, а потом уже, исходя из этого места, исходя из точки, в которой находишься, продолжать движение.

Ну, а что касается чисто практического проявления совести — в отношении к работе, к близким, к окружающим, тут, наверное, все понятней.

Если грубо говорить, совесть существует как бы в двух этажах: духовная совесть — высшая — и практическая. В отношении к практической человек не заблуждается, он знает, как жить по совести.


— Не укради, не обмани, не предай?..

— Да.


— Но ведь и крадут, и обманывают, и предают, а к близким своим, к детям заботливы, добры и тоже наставляют их: не укради, не предай…

— Люди, которые имеют двойную совесть — на службе одна, дома другая (как двойная точка зрения), — это уже от испорченности, от приспособленчества, от флюгерства.

А есть люди, которые так не умеют, они в худшем случае отмалчиваются там, где требуют от них совесть искривлять. Или говорят правду. Страдают за нее, но — говорят.

А ведь было принято лукавить, иметь для общественных нужд совесть одну, а для себя, для личного пользования — другую. Но если совесть участвует во лжи, это уже не совесть, а что-то другое. И остается та малая часть совести, с которой человек приходит домой, считая, что она-то и поможет ему выстоять. Однако не может такого быть, чтобы на службе он лукавил, дома — нет. Ложь — это ржа, она проявит себя и в домашних условиях, в личной жизни. Одна сторона совести не может долго оставаться чистой, заповедной. Заражение так или иначе произойдет. Неискренность будет подавлять искренность, и поражение неизбежно. А отсюда или полный цинизм, или трагедия.


— Валентин Григорьевич, но ориентиры ведь известны, они извечны, о ценностной системе координат каждый имеет представление. И в общественном мнении нравственные ориентиры сегодня определяются с большой откровенностью. В чем же тут вопрос?

— Тут разговор, наверное, уже должен идти о правде. Не может произойти улучшения личностной совести, пока не проявит себя в полной правде общественная совесть.

Шукшин говорил: нравственность есть правда. Это верно. Но правда — не вся нравственность, хотя начинается и стоит нравственность на правде.

Сейчас легче говорить правду. Но делаем мы это как-то очень стеснительно. Только с определенного времени. Только с застойных явлений, а ведь и застойные явления стали возможны благодаря умолчаниям. Мы потому и испытываем сегодня тревогу, что недоговоренность продолжается, а значит, остаются запасные позиции для отступления. Дмитрий Донской, выведя свое войско на Куликово поле, распорядился разобрать переправы — или победа, или смерть. Отступать было некуда. Сейчас для нашего общества столь же решительное время. Умолчание, как метастазы, могут повести к новой лжи, а на преодоление новой лжи нашего нравственного здоровья не хватит.

Непонятно, кого мы боимся обидеть, скрывая правду и не давая определенных оценок коллективизации. Жившее и действовавшее тогда поколение, общественную систему? Но ошибки были не следствием системы, а нарушением ее, не актом необходимости, а актом противозаконности, коль осуществлялся страшный произвол по отношению к крестьянину. Что касается поколения — в лучшей части оно и пострадало от произвола, а с той частью, которая проводила произвол и у которой остались от него приятные воспоминания, можно и не посчитаться. Только в том случае, когда мы отделим лучшее от худшего и дадим тому и другому справедливую оценку, и может произойти необходимое очищение и выправление.

Это относится и к нашим сегодняшним делам. Говоря об ошибках прошлого и добиваясь факта их признания, мы не можем оставлять на будущее и ошибки настоящего. Это значило бы удовлетворяться только правдой о прошлом. В таком случае ускорение может оказаться даже и опасным и завести далеко, если, прибавляя обороты, мы двинемся вперед, занятые освоением расходов, а не прибавлением доходов.

Ни для кого сегодня не секрет та исключительно опасная для природы, экономики и морали бесконтрольная деятельность, которую проводит Министерство мелиорации. Общественность давно ставит вопрос, чтобы контрольные органы провели строгую ревизию. На что тратятся этим министерством десятки миллиардов рублей, что делают они с землей, на которой проводят свои работы, и каков экономический эффект от израсходованных средств? Но по-прежнему к голосу общественности мало прислушиваются. С огромным трудом, благодаря правительственному постановлению, удалось временно остановить проекты поворота северных и сибирских рек. И что же? Проекты остановлены, но что толку с того, если финансирование остается прежним и ни один из виновников не наказан, а министр мелиорации Н. Васильев получает высокую государственную награду. Это вызывает недоумение и понимается как поддержка поворотчикам.

Поневоле приходит на ум абсурдная, казалось бы, но не лишенная оснований мысль: те средства, которые высвобождаются от снятых с вооружения ракет средней и меньшей дальности, — не пойдут ли эти деньги на дальнейшее вооружение и наращивание мощностей Министерства мелиорации, Минэнерго, Лесбумпрома и других министерств и ведомств, практика хозяйничанья которых на родной земле сравнима с колониальной политикой? Увеличение мощностей того же Министерства мелиорации, дальнейшее потворствование затратной экономике может принести государству только вред.

Не буду говорить обо всей стране, что же касается Сибири, то здесь министерства и ведомства хозяйничают кто во что горазд, безжалостно грабя сибирскую землю. Остановить их некому. Местные органы власти в сибирских областях и краях ведут себя по отношению к ним робко и искательно, довольствуясь объедками с богатого стола. Они уже и тому рады, если взамен озер и рек, богатейших черноземов и огромных площадей им пообещают то домостроительный комбинат, то троллейбус в городе, то Дворец культуры. Так происходит сейчас в Горном Алтае. Сделка даже и не скрывается: если будет построен на Катуни каскад ГЭС (а значит, и погублена эта удивительная река в одном из самых экологически чистых на земле мест), Минэнерго оставит из милости после себя домостроительный комбинат. Надо уточнить: панельного домостроения, от которого следовало бы отказаться даже и в том случае, если бы за него давали большие деньги, а не платить благополучием и здоровьем родной земли.

В «Литературной газете» в свое время была статья О. Чайковской «Сдвиг» в связи с прокладкой метро под Библиотекой имени Ленина. Я часто вспоминаю эту статью, в которой речь шла и о сдвиге совести, сдвиге сознания у части нашего народа. Да, не только у технократов произошло отмирание гуманитарной и духовно-охранительной части мозга, эта страшная болезнь распространилась шире и приняла опасные формы. Это в общественном организме тот же синдром приобретенного иммунодефицита, против которого, в отличие от медицинского СПИДа, не только не ведется борьба, но и болезнь не считается за болезнь, а принимается за новое сознание, отвечающее духу времени. А дух этот, надо сказать, к бедам земли глух. Но проник он во все слои общества — от рабочего и младшего научного сотрудника до партийного руководителя.

В связи с борьбой за Байкал я получил и продолжаю получать огромное число писем. Не сотни даже, а тысячи и тысячи. В основном это поддержка усилий по спасению Байкала. Люди предлагают свои услуги, деньги, силы на мероприятия по его охране, возмущаются сторонниками промышленной эксплуатации Байкала. Однако есть и люди, которые спрашивают: Волгу погубили, Днепр, Дунай, Ладогу тоже, почему Байкал должен оставаться чистым? Есть логика в такой постановке вопроса? Логика есть, но как бы перевернутая, когда за образец берется не лучшее, а худшее. На это и рассчитывает сдвинутое набекрень технократическое мышление: отказаться от эталона и опустить норму до таких отметок, уровень которых сравнить было бы не с чем. А тем самым снижается уровень и здравого смысла, и совести.


— Не удивлюсь, Валентин Григорьевич, да и вы, наверное, не удивитесь, если кто-то сейчас скажет: ну вот, Распутин опять о Байкале, о повороте рек… Действительно, ведь много об этом сказано, много написано, так много, что, возможно, в обществе возникла иллюзия достаточности разговора на эту тему, иллюзия решения той и другой проблемы…

— Тревога о природе никогда не исчезнет, а исчезнет — так вместе с природой.

С принятием правительственного постановления проблема Байкала не решена. Постановления принимались и раньше. И если бы они хотя бы наполовину выполнялись, судьба Байкала, конечно, могла быть иной. Но министерствам удавалось или поправлять их следующим постановлением в свою пользу, или, не тратясь даже и на эти усилия, вовсе не обращать на них никакого внимания. Это опять к вопросу о совести, о ее профессиональном и общественном выражении.

Надо признать, что столь решительного и направленного именно на сохранение Байкала постановления, как последнее, принятое в апреле прошлого года, еще не бывало. Но и в нем есть досадное недоразумение. Это прежде всего пункт, предусматривающий строительство водоотвода промстоков Байкальского целлюлозного комбината. Промстоки Байкалу, разумеется, не в радость, но трубопровод не спасет Байкал. Это половинчатая и неэффективная мера. Сказав «а», на «б» духу не хватило.

Не прошло и года после принятия постановления, а уже, что называется, невооруженным глазом видно, как встречными и тайными мероприятиями пытаются ослабить его действие. Лесбумпром, не дожидаясь, когда высохнут на правительственном постановлении чернила, увеличивает для БЦБК план (стало быть, увеличатся сбросы); Госплан намечает в ближайшие два десятилетия значительно увеличить в Приангарье продукцию химической и нефтехимической промышленности (воздушные выбросы понесет в Байкал); на озере Хубсугул в Монголии по межэкономическим связям предполагается строительство мощного комбината по производству фосфорных удобрений (Хубсугул Селенгой связан с Байкалом, пострадает и одно озеро, и другое).

Словом, не мытьем, так катаньем. Шумите, братцы, шумите, а мы своего добьемся: не бывать Байкалу!


— Нередко приходится слышать прямой вопрос: неужто не может наша страна, наше общество обойтись без этого комбината?

— Может. Необходимость его сильно преувеличена. Двадцать лет нас обманывают, будто без байкальской целлюлозы ну никак, хоть караул кричи. Так было со скоростной авиацией, во имя которой-де строился комбинат, но ни грамма байкальской целлюлозы не пошло на скоростную авиацию; так происходит теперь с шинной промышленностью, где байкальская продукция идет на устаревшую технологию и приносит убытки. Нет сомнения, что легкая промышленность тоже обошлась бы без байкальской целлюлозы. Специалисты считают, что и углеродную нить необходимого качества можно получать не обязательно из байкальской целлюлозы. Доказательство тому — запланированное перепрофилирование комбината.

И значит, нет никаких веских оснований, чтобы упорствовать в сохранении комбината на берегу Байкала. Но если бы они даже и были, Байкал дороже.


— Вы думаете, что вопрос о байкальском комбинате из экологического и экономического уже полностью перешел в нравственный?

— Давно перешел. Давно стал показателем нравственной и духовной зрелости общества, его хозяйственной и гражданской культуры. Несколько лет назад мне пришлось принимать участие в разговоре, когда одно ответственное лицо в порыве откровенности сказало: вы что думаете, мы не понимали, что комбинат на Байкале нельзя строить? Понимали. Но нельзя было допустить — ни одно государство этого не допустит, — чтобы в развернувшейся тогда дискуссии победили гуманитарии.

То же самое, похоже, происходит и сейчас. Ни для кого не секрет, что строительство трубы, которая обойдется государству почти в те же деньги, что и комбинат, — ошибка, очевидная ошибка в ряду многих ошибок, свалившихся на Байкал, но признать ее не хотят. Правда, президиум Академии наук единогласно высказался против трубы. В Иркутске в последнее время собрано более 70 тысяч подписей против трубы и за скорейшее перепрофилирование комбината. Отсылать их некуда. Письма, которые отправлялись в ЦК по накатанной дорожке: ЦК — Совмин РСФСР — Иркутский облисполком, — возвращаются обратно.

А в Иркутске люди, собирающие подписи, подвергаются резкой, несправедливой критике в местных газетах и по телевидению, их действия объявляются противозаконными и вредными. Все как встарь, как в 30-х и 60-х годах, только что дело не дошло до арестов. Если подпись под обращением к трудящимся Прибайкалья ставит член партии — выговор ему, как будто членство в партии — это особая совесть. Вот один из примеров. На релейный завод, как только туда принесли письмо, как только там начался сбор подписей, тут же из обкома приезжает человек, письмо изымает, сбор подписей приказывает прекратить. А на следующий день нескольким успевшим подписать письмо коммунистам партком объявляет выговор.

Тем не менее иркутская общественность немалого добилась, пришлось и обкому партии согласиться с теми, кто представил неопровержимые доказательства ненужности трубопровода. Сейчас строительство его приостановлено, но дальнейшая судьба его пока остается неясной.


— Поясните, пожалуйста, что за обращение, откуда взялось?

— Это письмо-обращение инициативной группы, которая была создана на встрече избирателей с депутатом Верховного Совета СССР председателем президиума Восточно-Сибирского филиала Сибирского отделения АН СССР академиком Н. А. Догачевым. В эту группу входят и ученые, которые хорошо знакомы с нынешней ситуацией на Байкале, в руках у которых расчеты и научные выводы. Ничего противозаконного в их действиях нет. Они предупреждают о последствиях и добиваются, чтобы не свершилось очередное головотяпство, которое, с точки зрения здравого смысла, и является противозаконным и противоестественным.


— Можно сказать, что тут прекрасно сработал один из механизмов демократии…

— Именно. О роли общественности в решении государственных вопросов в новых условиях перестройки и гласности не однажды говорилось. Но, кажется, самое большое испытание для нашей демократии — довести слово до дела, до практики. Вот тут механизм торможения и старых, устоявшихся взглядов срабатывает на полную мощность.

Мы сами призвали народ к деятельности, к гражданской активности, самостоятельному взгляду.

Он отозвался на наш призыв — так почему же, как в Иркутске, надо затыкать ему рот и прибегать к недостойным нынешних перемен ярлыкам? Минувшие десятилетия показали: ничто так не опасно для любой страны, как равнодушие народа. Оно плодит бюрократизм и преступность. Оно приводит к непоправимым последствиям в судьбе народа.

Радоваться надо, что общественное мнение вышло из круга забот о собственном животе и откликнулось на государственные интересы, на жизненно важные вопросы судьбы родной земли. А мы вместо этого: цыц! не сметь! В грубом администрировании и технократическом властвовании, как в атомной войне, победителей быть не может. Я ставлю рядом эти, казалось бы, несравнимые понятия не случайно: и в том и в другом случае дальше только гибель.


— Расслоение общества — явление застойного периода — уродливо сказывалось на духовном состоянии жизни. Бюрократические извращения и всякого рода злоупотребления настолько исказили нашу жизнь, что выправление казалось невозможным. Видите ли вы перемены сейчас в этом плане?

— Перемены есть. Если говорить о расслоении вертикального плана: бюрократия и народ — бюрократия сейчас чувствует себя довольно неуютно. Вернее, чувствовала. В последние месяцы она, я думаю, приободрилась. Безнаказанность, с одной стороны, аппаратная солидарность против практического применения нового мышления, с другой, вернули ей настроение прочности. А к шумовым эффектам она начинает привыкать. Она-то и взяла на себя роль устроителя этих эффектов.

Однако самое неприятное расслоение, даже раздробление — в горизонтальном слое. Сейчас трудно говорить о народе как о чем-то едином, объединенном общей целью. Главные цели заговорены и захламлены второстепенными. Как никогда прежде, мы показываем себя населением, стремящимся продемонстрировать свои различия: возрастные, национальные, культурные, вкусовые, профессиональные. Народ всегда объединяла и одухотворяла забота о своей земле как месте рождения, пропитания и вечности; когда же эти заботы ослабли, неминуемо должны были и ослабнуть связи внутри народа. И ничего утешительного впредь при продолжающемся беспамятстве и обирании своей Родины ожидать нельзя. Перестройка сознания должна начинаться с этой азбуки, на которой стоит все и вся, начиная от первого ощущения ребенка и кончая словом государственного деятеля.

При прежней практике отношения к нашей природе новое сознание невозможно. Пока не будет вслух сказано, сколь страшную роль в судьбе Байкала сыграл академик Жаворонков, пока не дана будет справедливая оценка переворотчикам родной земли и воды типа министров Васильева, Бусыгина и других, пока не откажемся мы от психологии потребительства, никакие призывы не смогут принести желанный результат.

Отношение к земле, к прошлому страны, утеря и подмена нравственных идеалов сказались и на культуре. Она потеряла свое самоценное значение и принялась наперебой предлагать разные, порой противоположные идеалы. Мы могли не следовать принципам, но до сих пор мы знали, что хорошо и что плохо, а сейчас эти понятия запутываются и смешиваются.


— Смешение, запутывание происходит на каком-то новом уровне, с новыми оттенками?

— Испытанными способами: что было плохо — объявляется «хорошо», что было уродством — рекомендуется в красоту, ложные ценности претендуют на место истинных, искусство открывает двери для дешевой развлекательности, пошлости, больше того — начинает издеваться над тем, что являлось для человека и народа святынями. Дошло до того, что понятия «родина», «партия», «память», «история» все больше и больше сталкивают в националистическое русло.

Не просто позволяется, а пропагандируется и внедряется массовая культура, рок-музыка, индустрия развлечений. Много ли у нас сейчас молодежные издания и программы говорят с молодыми о труде, об испытаниях, которые ждут их в жизни, о чистых человеческих чувствах, о милосердии, подвижничестве, радетельстве… Почитать, послушать — поневоле покажется, что жизнь состоит из одних приключений и развлечений.

Трудно понять тех, кто хлопочет о таком образе воспитания, жизни и мировоззрения. Ну добьемся, что потеряем последние идеалы, развенчаем последние добродетели, перепутаем всякие противоположности… А что потом? На что рассчитывают апостолы вседозволенности и нравственной неразберихи, неужели они думают уцелеть в посеянной ими буре?

Этот вопрос, кстати, можно адресовать и васильевым, и жаворонковым: если есть у них дети, внуки — как они рассчитывают устроить их существование на поверженной и разоренной ими земле? Или в космос отправят?


— Многих тревожит наступление массовой культуры, подмена нравственных ценностей. Но чем можно противостоять этому наступлению? Запрет, как известно, не лучший способ. Но что — сильное, действенное — можно противопоставить?

— Собственную, национальную культуру и все многоцветье, все богатство культур других народов. В мире сообща всеми народами в старые и новые времена создано столь великое искусство, что оно способно спасти и удовлетворить любую душу. Нужно его только знать, знакомить с ним ребенка с ранних лет, приучать к восприятию дивных звуков и слов.

Массовая культура — это психоз потребительства. Она признак духовной пустоты или неустроенности. Человек, вырастающий в личность, имеющий характер личности, этому психозу не поддается, стадность — удел слабых, копирующих все, что делают другие.

Я не верю, чтобы юноша, знающий Глинку, Мусоргского, Чайковского, читавший Пушкина, Достоевского и Толстого, отдался без памяти року. Словом, сердца, не занятые нами, не мешкая, займет наш враг. А школа в нынешнем ее состоянии, когда процветает формализм и начетничество, умеет лишь отвращать от классики и красоты. Тут-то и появляется телевизор с гоп-компанией. Тут молодежные издания: рок, рок! ничего, кроме рока!


— Валентин Григорьевич, есть ли у вас, скажем, для себя сформулированная программа борьбы с наступлением массовой культуры и с тем отношением к ней, с которым вы не согласны?

— Сейчас везде, во всем мире происходит возвращение к своим истокам. Мы самая беспамятная страна. Верно, что потихоньку и к нам начинает возвращаться память. Собирается и исполняется фольклор, с трудом вспомнили о традициях, о народных ремеслах, решили издать лучшие образцы своей историографии — труды Соловьева, Карамзина, Ключевского, начали отмечать великие даты отечественной истории. Но медленно, вяло, с оглядкой на кого-то, кто любит другие песни и кому наша история не по нраву. Создали в России Общество охраны памятников истории и культуры, но пренебрежением к его работе, его рекомендациям поставили его в бесправное и унизительное положение. В результате снос памятников продолжается. В Москве ли, в Иркутске ли, если требуется поставить дом для элиты, не считаются ни с охранными зонами, ни с исторической неприкосновенностью.

Последний возмутительный факт: снос выявленного памятника в городе Иванове. Выявленного — значит имеющего охранные права. Ни с чем не посчитались, развалили. И снова сошло с рук. Покуда будет продолжаться подобное отношение к нашим святыням, добра ждать не приходится. Мы можем в результате предпринимаемых усилий накормить народ, устроить его быт, но духовная его неустроенность, историческая неустроенность, подрыв нравственных идеалов будут действовать разлагающе и ни к чему хорошему не приведут.

Возвращение к истокам — это сейчас самое главное, остальное пойдет вслед. Да, искусство не может быть только традиционным, стоять на старых позициях и пользоваться старыми формами. Но когда традиция уважается, то и новое искусство будет считаться с нею, оно не позволит себе хулиганства и вероломства. Оно может дурно исполняться, но само по себе не может быть дурно. Ложным тоже не может быть — в том и смысл традиции, что она подготавливалась веками, отстоялась и имеет добротворное, оздоровительное, объединяющее значение.

Немалый вопрос — о бытовой культуре народа. Она невелика. Безразличие, раздражительность, самозванство — этого прежде в таком количестве не было. О невысокой культуре поведения и сознания говорит тот факт, как мы распорядились предоставленной нам свободой и гласностью. Из свободы готовы сделать анархию, из гласности — протаскивание чужих уставов, окрики на патриотическую деятельность. Тысячи неформальных объединений — да это же растаскивание идей, вкусов, нравов, разухабистось в программах и действиях, нежелание считаться с народным опытом. Я вовсе не против неформалов, как раз я и связываю свои надежды с памятно-охранным и экологическим движением. Но тревожит, что подавляющая их часть далека от проблем и нужд народа и страны, занята эгоистическими интересами, паразитированием на демократии.

А проблем много. Не то плохо, что их много, а то, как мы собираемся их решать. Или — по заимствованным программам, или — собственным умом.


— Мы довольно охотно сетуем: это общество сделало нас такими — равнодушными, незаинтересованными.

— Мы перекладывали многое на общество и в конце концов сняли с человека всякую ответственность. Он к этому привык и все свои заблуждения, судьбу, пассивность, а то и никчемность сваливал на общественные условия. Или наоборот: успехи приписывал кому угодно, но только не себе, не личному вкладу, мол, прошла зима, настало лето — спасибо партии за это. В последнее время раз за разом нам говорят: общество состоит из нас, каждый из нас — не часть пассивной массы, а автономная, активная личность: каковы мы, таково и общество, от нашей соединенной позиции зависит общественное мнение, которое начинает играть немалую роль в жизни страны. Кажется, мы начинаем понимать это и входить во вкус. Настораживает только то, что, есть мнение или нет, есть позиция, нет ее, все равно спешим громко заявить о себе. Надо надеяться, что это пройдет и лишняя накипь схлынет.


— Со стороны общества мы конечно же испытываем огромное влияние, общество формирует нас, воспитывает и т. д. От этого никуда не уйти. Но насколько существенно в процессе становления личности самовоспитание?

— Это, пожалуй, главное — самовоспитание. Отсюда и берется самостоятельный взгляд, личность, гражданская позиция. Тем более что общественное воспитание поставлено из рук вон плохо. Словом, на него надейся, да сам не плошай. И добиться успеха можно, лишь зная и умея больше, чем оно дает. В нынешней обстановке, чтобы противостоять антикультуре, нужно представлять, откуда она берется, кто ее хозяева и какие она преследует цели. Чтобы бороться с переворотчиками, следует знать и их скрытые пружины. В газетах этого не прочитаешь, к этому человек приходит сам.

Каждое общество защищает себя с помощью своих ценностных постулатов, это правильно, но человек не должен принимать их слепо. Понимая их значение, их смысл, он будет решительней за них и стоять. Закончу я тем, что нам очень нужна сейчас активная личность. Но личность зрячая, умеющая разобраться в истинных и ложных ориентирах, верно направленная. Вот тогда и получится — жить по совести.


Беседу вела Э. Шугаева

Б. Тарасов Что с нами происходит? (Вопросы одного диалога)

И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше…

Достоевский

Почему же мы дрянь? — Великого нет ничего.

Достоевский

Перечитывая не так давно художественные и публицистические произведения Достоевского и знакомясь одновременно с материалами текущей периодики по злободневным проблемам современной жизни, я обнаружил невольный диалог между прошлым и настоящим. Диалог, вопросы которого становятся все более острыми и заставляют обращать внимание на не столь часто замечаемые парадоксы повседневного существования человека, на не всегда отчетливо представляемые препятствия на пути его нравственного очищения и совершенствования. Но ведь именно от проникновенности и глубины такого внимания зависят в определенной степени подлинное, а не мнимое изменение сознания, действительное, а не словесное улучшение отношений между людьми, настоящая проверка духовной состоятельности ставимых ими целей и задач. И не имеет никакого значения, что отдельные имена упомянутого диалога, возможно, забыты читателями. Важны выраженные в их суждениях ценностные координаты, мощно влияющие на ориентацию мышления и поведения и поучительно отражающиеся в зеркале размышлений великого русского писателя.

Проницательный ум Достоевского был направлен в корни природы человека, тайно питающие плоды его истории, в нервные узлы, а не периферийные окончания общественного развития, социально-бытовых зависимостей, интимно-личностных связей. Это сущностное зрение позволяло ему хорошо видеть, как во многовековом движении истории сильно менялся внешний облик человечества благодаря улучшению материальных условий его существования, что было обусловлено взаимосвязью интеллектуальных свершений и достижений в производстве, науке и технике. Однако в духовно-психологическом ядре человека, где коренятся себялюбие, зависть, тщеславие и т. п., сохранялась относительная устойчивость, предопределяющая постоянство борьбы добра и зла. (Менялись — и очень разнообразно — лишь формы проявления, «одежды» свойств души при неизменном постоянстве их сути, а изменчивость внешней и относительная неподвижность внутренней жизни находились как бы в параллельных плоскостях.)

С точки зрения Достоевского, к подлинным достижениям следует отнести все то, что производит положительный сдвиг в этом ядре и способствует не только интеллектуальному, а прежде всего нравственному совершенствованию человека, что вытравливает из его души весь диапазон эгоистических побуждений, делает его духовно светлее, добрее, что помогает становлению действительно братских отношений между людьми вместо тех, которые он наблюдал в реальной жизни.

Несмотря на прогресс науки и социальных теорий своего времени, писатель видел вокруг картину озлобленности и разделенности людей на взаимоотталкивающиеся единицы, на, так сказать, социальные pro и contra. «Все-то в наш век, — говорит он устами одного из своих героев, — разделилось на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отделяется и, что имеет, прячет… Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей целостности».

Достоевский страстно мечтал о такой целостности, когда люди, преодолев корыстолюбивые слабости своей натуры, могли бы искренне и простодушно обняться друг с другом. «Выше этой мысли обняться ничего нет», — отмечал он в записных книжках. Без этой высшей цели Достоевский считал человеческое существование недостойным и бессмысленным, но вместе с тем он прекрасно сознавал ее «фантастичность», неимоверные препятствия на ее пути. «Я всего только хотел бы, — замечал он в „Дневнике писателя“, — чтоб все мы стали немного получше. Желание самое скромное, но, увы, и самое идеальное». А один из героев «Братьев Карамазовых» словно дополняет: «Всем стало бы легче, если бы каждый стал хоть на каплю благолепнее…»

Стать «хоть на каплю благолепнее», немного получше — оказывается такой задачей, которая по идеальности и сложности неизмеримо превышает трудности покорения тайн природы и ее приспособления для увеличения материального комфорта. Более того, само это увеличение и выдвижение на первый план внешнего прогресса, подавляющего «дух» «камнями, обращенными в хлебы», вовсе не безразличны душевным борениям человека, являются, по мнению Достоевского, одной из капитальнейших причин многочисленных «недоумений» современной цивилизации и связаны с задачей облагораживания лика человеческого отрицательной зависимостью. То есть они способствуют обратному сдвигу в духовно-психологическом ядре человека — в сторону расширения и утончения различных эгоистических побуждений, усиления озлобленности и разделенности людей. Говоря о грядущих гигантских результатах науки в деле преобразования и облагораживания природы, «приручения» вещей, Достоевский спрашивал в «Дневнике писателя»: «Что бы тогда сталось с людьми? О, конечно, сперва все бы пришли в восторг. Люди обнимали бы друг друга в упоении, они бросились бы изучать открытия (а это взяло бы время); они вдруг почувствовали бы, так сказать, себя осыпанными счастьем, зарытыми в материальных благах; они, может быть, ходили бы или летали по воздуху, пролетали бы чрезвычайные пространства в десять раз скорей, чем теперь по железной дороге; извлекали бы из земли баснословные урожаи, может быть, создали бы химией организмы, и говядины хватило бы по три фунта на человека… словом, ешь, пей и наслаждайся. „Вот, — закричали бы все филантропы, — теперь, когда человек обеспечен, вот теперь только он проявит себя! Нет уже более материальных лишений, нет более заедающей „среды“, бывшей причиною всех пороков, и теперь человек станет прекрасным и праведным! Нет уже более беспрерывного труда, чтобы как-нибудь прокормиться, и теперь все займутся высшими, глубокими мыслями, всеобщими явлениями. Теперь, теперь только настала высшая жизнь!“

Но вряд ли и на одно поколение людей хватило бы этих восторгов! Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них украл все разом; что исчез лик человеческий, и настал скотский образ раба, образ скотины, с тою разницею, что скотина не знает, что она скотина, а человек узнал бы, что он стал скотиной. И загнило бы человечество; люди покрылись бы язвами и стали кусать языки свои в муках, увидя, что жизнь у них взята за хлеб, за „камни, обращенные в хлебы“. Поняли бы люди, что нет счастья в бездействии, что погаснет мысль не трудящаяся, что нельзя любить своего ближнего, не жертвуя ему от труда своего, что гнусно жить на даровщинку и что счастье не в счастье, а лишь в его достижении».

При чтении этих слов невольно вспоминаются многочисленные выступления последнего времени на страницах наших газет по вопросам вещизма и потребительства, дискуссии о подлинном и мнимом жизненном успехе и т. п. Рассуждение Достоевского более чем столетней давности по своей сути и глубине намного опережает размышления некоторых авторов подобных выступлений и участников подобных дискуссий. В этих размышлениях разрешение отмеченных проблем сводится иной раз к ускоренному и более справедливому, если можно так выразиться, насыщению материальных потребностей людей, в чем видится порою весьма расплывчатый и никак не определяемый критерий улучшения человеческих отношений. Суть же и глубина приведенного рассуждения, как, впрочем, и некоторых других на сходные темы, заключается в том, что рост благополучия и подлинность человеческих достижений писатель рассматривает в твердом плане высшего нравственного сознания и высшей цели, ведущей, как было сказано, к преодолению несовершенства внутреннего мира человека и способствующего становлению действительно братских отношений между людьми. По его мнению, осыпанность счастьем и зарытость в материальных благах не только не освобождает сознание человека от повседневных забот для духовного совершенствования, не только не делает его прекрасным и праведным, но, напротив, гасит в нем высшую жизнь и устремленность ко всеобщим явлениям, превращает лик человеческий в «скотский образ раба».

Еще в середине минувшего столетия Иван Киреевский заметил существенный контраст между материальными достижениями и понижением нравственного настроя и духовного уровня личности, так как гигантские культурные преобразования внешнего мира, вся душевная жизнь человека были направлены лишь к развитию физического содержания и довольства жизни: «При всем богатстве, при всей, можно сказать, громадности частных открытий и успехов в науках общий вывод из всей совокупности знания представил только отрицательное значение для внутреннего сознания человека; потому что при всем блеске, при всех удобствах наружных усовершенствований жизни самая жизнь лишена была существенного смысла».

Отрицательность очаровывающих удобств и наружных усовершенствований по отношению к существенному смыслу жизни, когда сосредоточенность на ее внешних физических условиях неминуемо околдовывает и усыпляет нравственное чувство, постоянно тревожила и Достоевского, в известной степени определяя его напряженный поиск человека в человеке.

Тревожит она и наших современников, подчеркивающих в беспокойных письмах в газеты и журналы важность вызванной ростом благополучия проблемы вещизма и потребительства, тесную связь этих явлений с нравственной деградацией личности. Приобретательский бум, по их мнению, «приводит к смещению представлений об общечеловеческих ценностях», «рост благополучия просто губит человеческие души».

Не слишком ли остро и парадоксально ставится вопрос читателями, как бы вслед за Достоевским? Как может материальное довольство жизни гасить высшую жизнь, смещать представления об общечеловеческих ценностях, губить человеческие души? Каков механизм подобного гасительного смещения и губительного воздействия?

Писатели и социологи, берущиеся отвечать публично на читательские письма, чаще всего обходят стороной эти вопросы и ограничиваются, как правило, сугубо «экономическими» объяснениями и рекомендациями. Такими, например. Преимущественное право доступа к материальным ценностям одних людей создает внутреннее психологическое напряжение других. Разрядка подобного напряжения путем совершенствования распределения этих ценностей, уравнивания прав к их доступу и соответственно ускоренного, более справедливого, если так можно выразиться, насыщения материальных потребностей человека, должна и разрешить недоумения читателей.

Ну а как быть все-таки с потерей за сытостью способности чувствовать чужие невзгоды, что и составляет главную боль читательских писем? И не приведет ли повальная всеобщая сытость, повсеместная возможность «есть, пить и наслаждаться» к увеличению цинизма, к атрофии сострадательной способности человека?.. «Вам приходилось слышать, — читаем в одном из очерков, — как на киносеансах в самых драматических местах фильма раздается хохот молодых людей? Они не способны откликаться на чужую боль, сопереживать. Страдания других им смешны. Чувствительные центры в их мозгах притуплены».

Там, где для многих проблема заканчивается, для Достоевского она только начинается. По его мнению, полное и скорое утоление потребностей понижает духовную высоту человека, невольно и незаметно приковывает его еще сильнее к узкой сфере самоценного умножения чисто внешних форм жизни, ведущих к культивированию многосторонности насладительных ощущений и связанных с ними «бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок». Все это, в свою очередь, способствует в виде обратного эффекта нескончаемому наращиванию самих сугубо материальных потребностей, беспрестанно насыщаемых разнородными вещами, что делает человека пленником собственных ощущений.

В представлении Достоевского такой цикл не безобиден для нравственного содержания личности, поскольку утончает чувственный эгоизм человека, делает его неспособным к жертвенной любви, потворствует формированию разъединяющего людей гедонистического жизнепонимания. «И не дивно, что вместо свободы впали в рабство, — говорит один из героев „Братьев Карамазовых“, — а вместо служения братолюбию и человеческому единению впали, напротив, в отъединение и уединение… А потому в мире все более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей и воистину встречается мысль сия даже с усмешкой, ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал? В уединении он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше…»

Духовной радости, братолюбивому человеческому единению, целостности людей способствуют, как считал Достоевский, только высшие ценности (милосердие, доброта, совестливость и т. п.), которые составляют лицо и достоинство, человеческое в человеке. Эти высшие ценности не только никак не связаны с культом раздутых материальных потребностей, но и диаметрально противоположны им по существу. Поэтому не расширение и утончение этих потребностей, а, наоборот, их критическое осмысление, отсечение лишних и ненужных, свержение «тиранства вещей и привычек» помогает человеку, по мнению Достоевского, быть подлинно свободным, менее зависимым от различных эгоистических побуждений и склонностей.

«NB. Самоограничение и воздержание телесное для свободы духовной, — отмечал он незадолго до смерти в записной тетради, — в противоположность материальному обличению, беспрерывному и безграничному, приводящему к рабству духа».

Рассеянный по страницам многих его произведений призыв к нравственному воспитанию Желания и Воли человека важен в настоящее время и для той сферы человеческой деятельности, которая к творчеству Достоевского имеет, казалось бы, сугубо косвенное отношение. Устранение опасных дисгармоний между человеком и широко понимаемой окружающей средой, составляющее цель экологического подхода к действительности, происходит по пути взаимодополняющих сдвигов в экономической, социально-культурной и нравственной жизни человека. О первых двух областях речь заходит довольно часто в печати, кино, на телевидении, чего нельзя сказать о последней. Между тем важность нравственных аспектов в решении экологической проблематики очень велика. Ведь именно возрастающие материальные потребности исчерпывают природные ресурсы, перекачивая их в жизненно необходимые и в совсем не нужные вещи. А как раз в критическом обуздании бессмысленных желаний, усложняющих жизнь на ее низшем уровне, заложен отказ от действий, разрушающих природу, заключено положительное воздействие нравственности на окружающую среду. Многие наши желания лишены собственно человеческого элемента. Почему квартира должна быть огромной и роскошной, а одежда дорогой и модной? Пища — изысканной, жирной, сладкой, а унитазы — прозрачно-голубыми? Зачем такое всепоглощающее усложнение, умножение искусственных способов удовлетворения незамысловатых насущных потребностей в крове, одежде, еде и ее переваривании? Вот на это-то усложнение и умножение растрачиваются во многом «камни, обращенные в хлебы».

Идеал, великое, высшее — эти слова и понятия наиболее близки миросозерцанию Достоевского. Только они, не раз отмечал писатель, определяют человека в человеке, способствуют людской целостности и братолюбивому единению. Потому-то Достоевского так тревожило время, полное, по его словам, самых невыясненных идеалов и самых неразрешимых желаний. Еще более его тревожило пренебрежительное отношение некоторой части современников к этим понятиям как «вздору» и «стишкам». «Об идеалах бредят только одни фантазеры, — представлял он в „Дневнике писателя“ мнение подобных людей, — а с грязнотцой-то и лучше».

Но именно в потере вековечных идеалов, великих мыслей, в отсутствии высшей идеи, высшего смысла, высшей цели жизни, в исчезновении «высших типов» вокруг видел Достоевский корни и главную причину духовных болезней своего века. «Почему же мы дрянь?» — спрашивал он и отвечал: «Великого нет ничего». Среди таких взаимообусловленных болезней его особенно беспокоило преобладание плотских интересов за счет духовных, участившиеся случаи внешне не мотивированных самоубийств среди молодежи, случайность русских семейств, распад прочных нравственных связей между поколениями.

По мнению писателя, без великого и высшего «согласиться жить могут лишь те из людей, которые похожи на низших животных и ближе подходят под их тип по малому развитию своего сознания и по силе развития чисто плотских потребностей. Они соглашаются жить именно как животные, то есть чтобы есть, пить, спать, устраивать гнезда и выводить детей. О, жрать, да спать, да гадить, да сидеть на мягком — еще слишком долго будет привлекать человека на земле, но не в высших типах его». Молодежь, считал Достоевский, не может успокоиться на любви к еде, чинам и поклонению подчиненных, везде и всегда она жаждала и жаждет положительных идеалов — во что верить, что уважать, к чему стремиться. Но, не находя подобных идеалов, «молодежь страдает и тоскует из-за отсутствия высших целей жизни», чем и объясняет Достоевский потерю охоты жить среди части ее представителей.

Отсутствием высших положительных идей, обладающих преемственной прочностью и объединяющей общностью, объяснял Достоевский и неблагополучие во взаимоотношениях отцов и детей. По его убеждению, «без зачатков положительного и прекрасного нельзя пускать поколение в путь». Но в действительности все происходит как раз наоборот, ибо «общего нет ничего у современных отцов… связующего их самих нет ничего. Великой мысли нет (утратилась она), великой веры нет в их сердцах в такую мысль. А только подобная великая вера и в состоянии породить прекрасное в воспоминаниях детей…»

Достоевский считал, что всякое устроение общества без ясных идеалов и твердых нравственных ориентиров бесперспективно и грозит трагическими срывами. «Без идеалов, то есть без определенного хоть сколько-нибудь желания лучшего никогда не может получиться никакой хорошей действительности. Даже можно сказать положительно, что ничего не будет, кроме еще пущей мерзости…» Хотя идеал и не совпадает с текущей действительностью, но сила и глубина нравственного запроса в нем, его очищающая корыстолюбивые чувства и препятствующая развитию людских пороков нравственная красота и не позволяют этой действительности быть абсолютно плохой. Чем выше идеал, чем меньше в нем эгоистического расчета, чем определеннее, то есть обоснованнее глубоким знанием человеческой природы, желание лучшего, тем более приближаются люди, по мнению Достоевского, к искомой цели братолюбивого общения.

И наоборот. Ничто так не отдаляет человека от этой цели, как понижение идеала до его незаметного превращения в идола, не искореняющего, а маскирующего и тем усложняющего извечные пороки людей, приспосабливающегося к ним. Таких идолов или «невыясненных идеалов» в системе размышлений Достоевского можно назвать еще «несвятыми святынями». «Я ищу святынь, — писал он, — я люблю их, мое сердце их жаждет, потому что я так создан, что не могу жить без святынь, но все же я хотел бы святынь хоть капельку посвятее, не то стоит ли им поклоняться!»

Высшим нравственным сознанием, качеством святынь и совестью человека, его способностью искренне обняться с другими, пожертвовать не только лишним, но и хлебом насущным измерял Достоевский намерения и подлинность достижений людей, всякую их деятельность и взаимоотношения.

А как выглядят в свете такого подхода наши критерии и оценки? Стоит внимательнее приглядеться ко многим расхожим понятиям, которые мы употребляем часто как сами собой разумеющиеся. К ним относятся, например, понятия счастья, жизненного успеха. Поучительно обратиться к шедшей не так давно на страницах «Литературной газеты» дискуссии о подлинном и мнимом успехе. Этой дискуссии как раз и не хватало представлений о духовном идеале, о человеческом в человеке, о высшей цели его существования. Подход к проблеме почти во всех выступлениях, условно говоря, узкореалистический. То есть она рассматривается с точки зрения того, как бывает в жизни (вернее, как видится происходящее сквозь призму жизненного опыта конкретного выступающего), а не с точки зрения того, как должно быть. В этом случае сама категория успеха не анализируется в твердом плане высшего нравственного сознания и высшей цели, а отсюда — множественность и расплывчатость критериев успеха, сводимых к пестрой гамме различно понимаемых условий для счастья и самоутверждения индивида. И опять-таки понятия счастья и самоутверждения берутся в качестве безусловного фундамента для рассуждений без какого-либо критического осмысления их в деле преодоления несовершенства внутреннего мира человека и небратских отношений между людьми.

Если же перевести разговор в плоскость долженствования, то настоящим успехом, а точнее, достижением (поскольку категория успеха слишком опутана множественностью и расплывчатостью «реалистических» ассоциаций) может считаться лишь то, что как раз способствует такому преодолению.

Какая же получается картина, если под углом таких возможных достижений посмотреть на «реалистические» выступления в дискуссии философа, писателя, литературного критика, публициста, педагога, призванных по роду своей деятельности наставлять на путь истинный, сеять, так сказать, «разумное, доброе, вечное»? Посмотреть на окружающую каждого из нас жизнь?

Вот, например, философ справедливо критикует иллюзорность идолопоклонства перед полыми символами успеха — степенями, званиями, должностями. Он за нормальное, реалистическое отношение к жизни, за надежный, как он пишет, контакт с действительностью, из которого, по его мнению, и должен возникать благодаря честным усилиям и стараниям нормальный, реалистический, а не мифический успех. Однако каково все-таки качество нормального, реалистического успеха? Куда ведут и чему собственно служат честные усилия и старания? Чтобы получить конкретный ответ на эти вопросы, обратимся к той части его статьи, где он пытается доказать правоту репетитора-«реалиста» перед его женой-«символисткой». Последняя, дескать, жаждет от мужа степеней, званий, научных статей, то есть пустых знаков отличия, а тот, трезво оценив свои способности, плюет на символическое признание и самоутверждает себя в качестве «ремесленника», экстраклассного репетитора, что позволяет ему зарабатывать много денег и вновь самоутверждать себя, теперь уже в качестве мужчины, поскольку, как искренне считает философ, быть мало-зарабатывающим мужем унизительно.

Философ приписывает приславшей в редакцию письмо женщине грех «символизма», фетишизации научной карьеры. Но ведь ни о каких степенях и званиях, ни о какой желаемой научной карьере мужа та даже не упоминает. Пугает же ее его чрезмерная «мужественность», слишком уж надежный контакт с действительностью через деньги, из-за которого разрушается душа близкого ей человека, уменьшается необходимая сейчас всем как воздух человечность в повседневности. Ее беспокоит прежде всего то, что муж теряет совесть, превращает репетиторство в конвейер, набивает себе цену, становится жестким и напористым добытчиком. Явная нравственная деградация «ремесленника», гораздо более унизительная, чем возможное безденежье, называемая философом почему-то продвижением по пути «уяснения всей (?!) правды» о себе лично и о жизни человечества в целом (?!), по которому муж прошел дальше жены, и составляет центральный тревожный нерв ее письма. В свете подлинных достижений и «символизм» и «реализм» — два сапога пара. Корыстолюбие, постоянное подгребание под себя (пусть и осуществляемое честными, точнее, законными усилиями), укрепление небратских, чисто функциональных и меркантильных отношений (ты мне — я тебе) — вот настоящие плоды «надежного» контакта с действительностью и «нормального», «реалистического» успеха. Куда же мы придем, должны прийти с такими плодами, бесконечно самоутверждаясь в эгоистических свойствах, разделяющих людей? И что же это за путь «всей правды», если на нем, рассуждая по контрасту, нет ничего «ненормального» или, говоря словами Достоевского, идеального, святого, нет никакого определенного желания стать чуточку благолепнее?

Подобные вопросы возникают и при чтении статьи писателя-«реалиста», который даже сетует на то, что участники дискуссии рассматривают проблему «успех в жизни — подлинный и мнимый» исключительно в морально-этическом плане (это далеко не верно), а не в социальном (как будто эти планы можно механически разъять!). Успех же в социальном плане он понимает как сознательное делание карьеры, которое выгодно для повышения уровня экономико-потребительского общения внутри общества. Ну, скажем, деловые качества главного инженера обувной фабрики, рвущегося на место ее бестолкового директора, отражаются на изяществе ваших штиблет (впрочем, и на кармане самого инженера — об этом главном стимуле карьеристов почему-то умалчивается), да и в очередях за ними придется простаивать меньше. «Принцип материальной заинтересованности, — замечает писатель, — стал сейчас одним из краеугольных камней нашей экономики. Хорошо… Давайте наберемся духу и сделаем следующий шаг. Давайте во всеуслышание заявим, что нет ничего зазорного в стремлении человека продвигаться по службе». Нет ничего зазорного, но только тогда, когда оно служит, перефразируя Достоевского, выясненному идеалу и вполне определенному желанию стать лучше. В противном случае, вне соотнесенности с морально-этическим планом, оно неизбежно замыкается, что вытекает из такой логики, на удобном сервисе и на глаголе «купить», на скором и приятном утолении как нужных, так и излишних потребностей так называемого цивилизованного человека, о разлагающем действии которых на сознание людей уже достаточно было сказано, превращается в бесконечное состязание неутолимых самолюбий. И стоит ли делать шаг вперед, чтобы потом оказаться на десять шагов позади?

Этот вопрос, видимо, не смущает другого «реалиста», литературного критика, который сожалеет, что писатель слишком неуверенно «предлагает нашему просвещенному вниманию человека дела». Вкалывать надо, призывает критик, а не мечтать, произнося возвышенные бессребренные формулы. Прекрасно! Но вот вопрос: для чего вкалывать, куда должна двигать нас деловая активность? Из статьи трудно получить ответ на этот вопрос, хотя контуры возможного ответа очерчиваются: чтобы не стоять в очередях, чтобы кассир, секретарь, информатор обслуживали вас точно и вежливо, чтобы пить воду из целого, а не из разбитого колодца и т. п. Желания вполне естественные и, увы, очень понятные. Только не замыкается ли опять активность «человека дела» на широко понимаемой сфере обслуживания, вне которой она уже теряет свой смысл? А хотелось бы, чтобы сквозь призывы вкалывать были видны, перефразируя Достоевского, святыни не только чуточку, но и гораздо посвятее.

Иначе неизбежно возникает ситуация, подобная не по форме, а по сути обрисованной педагогом-«реалистом». Педагога, как и представителей литературного цеха, возмущает «растительный образ жизни» определенной части сильного пола и потрясает жизненная активность одного ее знакомого, «общительного, делового, веселого». Посмотрим, каковы же достижения этой активности, которые она упоенно перечисляет. Машина и садовый участок с домом, трехкомнатная квартира с самой красивой и самой модной мебелью, библиотека, стереосистема, дискотека. Не правда ли, знакомый набор ценностей? Не он ли призывно маячит перед «карьеристами» и «деловыми людьми»? Знаком и облик общительного и делового молодого человека — «артистичного во всем — и в зарабатывании денег, и в умении их тратить». Деньги же он зарабатывает не на службе, а путем изготовления модных сумок и изящных корзинок, что тем не менее тоже приносит ему «постоянное ощущение необходимости другим людям». Вот так вот: молодой человек, у которого есть «все необходимое для комфорта, для полнокровной духовной жизни» (заметьте, что́ соединяется запятой!), насыщает, реализуя свои качества, алчущее человечество дефицитным товаром и тем самым, оказывается, нужен ему. И опять-таки где же во всем этом «разумное, доброе, вечное», сеять которое призван учитель? Каково качество рекламируемых педагогом качеств? И о тех ли нуждах человечества следует сейчас беспокоиться? И далее опять возникают «достоевские» вопросы: как способствует действительному совершенствованию человеческого существования та, с позволения сказать, «полнокровная духовная жизнь», которой педагог восхищается? Какой смысл подобной жизни, если она не делает человека чище, добрее, сердечнее по отношению к другим людям, а, напротив, способствует укреплению эгоистических побуждений, хватательных инстинктов, пусть и удовлетворяемых не рваческим, а самым архичестным путем, пусть и скрытых под самой изящной оболочкой благопристойности? Неужели подобную личность может педагог представлять образцом для подражания, хоть и противопоставляя его в полемическом контексте робким и ленивым «телеманам в потертых креслах»?

Вопросы возникают и при чтении статьи публициста. Каждый человек, утверждает он, стремясь к самовыражению (опять реализация самости без учета ее качества!), имеет право на счастье и на его особое понимание в зависимости от тех или иных потребностей. Мог ли Санчо Панса, риторически спрашивает публицист, брать пример с Дон Кихота, если ни потребности, ни способности оруженосца не предполагали возможности подвигов славного рыцаря? И отвечает: нет, не мог, да и не должен был этого делать, ибо для счастья Санчо Пансы нужна как раз реальная синица в руках, а не идеальный журавль в небе.

И здесь размышления Достоевского заставляют задать очередной вопрос. А так ли бесспорно в плане высшего нравственного сознания само это право на с-часть-е, на релятивизм в его понимании? Нет ли в основе счастливого состояния элементов чувственного эгоизма, всегда противоположного подлинной духовности и препятствующего совершенствованию внутреннего строя человека? Ведь жить счастливо означает быть привязанным к какой-либо части окружающего мира, доставляющей наибольшее удовольствие и заполняющей все способности человека. «Приятность» в обладании различными фрагментами окружения действуют усыпляюще на душевную организацию, заставляя забывать о других «частях» жизни и о целом, отчуждая от других людей. Даже в состоянии самого высокого счастья, когда, скажем, духовное зрение влюбленного или ученого целиком поглощено предметом их страсти, имеется элемент довольства, сытости, который замыкает людей в несообщающиеся сосуды их своеобразных увлечений и мешает выработке целостных, собственно человеческих, отношений.

А что же говорить тогда о расхожих представлениях о счастье, ассоциируемых с ростом материального благополучия и часто выражаемых ныне в формуле «пожить для себя», в разъединяющих людей афоризмах типа «один раз живем», «рыба ищет где глубже, а человек где лучше», «своя рубашка ближе к телу» и т. п.? В подобной «мудрости» бездуховность и животное начало, таящиеся в чувственном эгоизме (через чувственный эгоизм проблема счастья пересекается с обсуждавшейся проблемой вещизма и потребительства), выражены весьма ясно. «Жить легко, приятно и прилично» (к чему, как известно, стремился судья Головин из повести Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича») — вот внутренняя ценностная установка такого жизнепонимания.

Эта установка, направленная на исключение из жизненного состава «болевых» событий и впечатлений, неизбежно суживает и искажает целостное сознание человеческого в человеке. Довольство жизни без затруднений и страданий маскирует изначальные условия человеческого существования, затемняет их наглядное видение и понимание, что лишает жизнь глубины смысла и высоты подлинной человечности. Ведь истинно значимые факты бытия трудны: трудно рожать, трудно любить других людей, превозмогая всяческий эгоизм, трудно жить согласно идеалу и высшим ценностям. Но именно эти факты подводят человека к возможности определить смысл своего существования и построить его не поверхностно-чувственно, а в соответствии с подлинной важностью различных жизненных ситуаций. И именно трудности создают благоприятную атмосферу для воспитания, проявления и познания истинно человеческих качеств — искренности, совестливости, доброты. К тому же в трудностях образуются действительно прочные и бескорыстно-высокие связи между людьми, основанные на милосердии и обуздании всевозможных эгоистических побуждений.

Стремление жить легко и приятно (безразлично, действует ли оно как сознательная или бессознательная установка) дает обратный эффект: под покровом внешней культурности растравляет животные инстинкты, под видом видимой вежливости сеет семена зависти и внутренней вражды между людьми. Оно же способствует нарушению соразмерности человеческой реакции на происходящее вокруг, целостного духовно-нравственного отношения к различным явлениям, которое дает им по-настоящему реальный масштаб. В сознании человека происходит неразумное перевертывание, воспитывается чувствительность к ничтожному (к вещам, деньгам, престижным благам, эгоистическому «я» и т. п.) и нечувствительность к самому важному, к вопросам о положении в мире и смысле человеческого существования, о должном поведении, вытекающем из их решения, об общем благе и т. д. Другими словами, образуется несоразмерность восприятия вещей и событий в их истинной ценности и природе, разрушение человеческого в человеке. Ведь быть человеком, вероятно, и значит быть иерархически-соразмерным в указанном выше смысле, строить свою жизнь в соответствии с абсолютными ценностями, которые воспитывают в людях не только интеллектуальные качества, позволяющие удобно функционировать в обществе и срывать цветы удовольствия, но и высокую разумность и нравственную духовность, светлую любовь к собратьям, основанную на общечеловеческой судьбе.

Однако о какой соразмерности и человечности может идти речь, когда квадратные метры, машины, дачи охотятся, и довольно успешно, за человеком? Когда высокая должность или модная профессия вызывают больший пиетет, нежели высокие душевные качества? Когда зарплата, а не призвание, определяет место и характер трудовой деятельности?

В связи с подобными вопросами, которые можно умножать, вспоминается газетное письмо одной женщины (по профессии врача), опубликованное несколько лет назад. В этом письме она осуждала многодетную мать за то, что той в силу «низких», по ее мнению, забот и трудностей недоступно наслаждение тонким бельем, французскими духами и чем-то еще в таком же роде. Стоит только взглянуть, что́ (по своей природе и ценности) в данном случае находится на чаше весов, какие «части» жизни составляют счастье так называемых преуспевающих людей, как становится очевидной для простого здравого смысла вопиющая нравственная несостоятельность их существования, несоразмерность поведения человеческому в человеке.

В такой вывихнутости сознания наглядно проявляются отрицательные последствия формулы счастья «пожить для себя», пригнетающей духовное начало в человеке и утончающей животное. Ведь пожить для себя — значит, в конечном счете, многогранно обслужить свое тело — вкусно поесть и попить, красиво одеться и обставиться и т. п. А так называемые культурные мероприятия и развлечения, неизбежно входящие в эстетику «жизни для себя», также связаны лишь с низшей, «телесной» стороной духовной сферы человека. К тому же «легкие» фильмы, книги, зрелища притупляют восприятие настоящих, «трудных» произведений искусства, всегда «болевых» — будящих сострадание и совесть и соответственно выводящих к вопросам о смысле и предназначении человеческого существования. «Когда беспрестанно упрекают наше искусство в том, что оно, дескать, отрывается от жизни, — читаем в одной из статей, — то… хочется сказать и другое: не слишком ли оно оторвано от смерти? Будто мы не смертны уже, будто смерть — это что-то вроде „родимого пятна“ от старого, вроде предрассудка, который вот-вот должен отмереть. Да ведь без смерти не было бы, может, и никакой нравственности вообще — к сведению некоторых оптимистов…»

Хочется продолжить вопрос: а не слишком ли сама наша жизнь оторвана от смерти, без осмысленного отношения к которой действительно не было бы никакой нравственности вообще? Не слишком ли выпячены в нашей повседневности магазины, кинотеатры, стадионы, квартиры с удобствами и прочие атрибуты «счастья», а кладбища и траурные процессии удалены, напоминая о себе лишь черными платочками в пестрой толпе больших городов? Хорошо ли наскоро, почти тайком провожать людей в последний путь, оставлять без ухода могилы родных и близких, лишать себя и детей возможности соединения в памяти с умершими предками?

Нельзя добиться нравственного прогресса, иерархически-соразмерного, подлинно человеческого отношения к окружающим нас вещам и событиям, нельзя воспитать в себе совестливость и волю к добру, устремленность ко всему высшему — высшим ценностям, высшему сознанию, высшим достижениям, — наркотически упиваясь культом раздутых материальных потребностей, сознательно или бессознательно закрывая глаза на страдания и смертность людей, не испытывая настоящей боли за человеческое несовершенство. Без такой боли человек теряет свою человечность и способность сострадания. «Сострадание, — утверждал Достоевский устами одного из своих самых любимых героев князя Мышкина, — есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества». «Зарытость» в счастье, убаюканность какими-либо самоутверждениями, карьерами, успехами гасит совесть и притупляет чувство сострадания. «Если хотите, — отмечал писатель в записной тетради, — человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив. Если же он будет постоянно счастлив, то он тотчас же сделается глубоко несчастлив». О том же писал он и своей племяннице С. А. Ивановой: «Без страданий не поймешь счастья. Идеал через страдание переходит как золото через огонь». Страдание, по его мнению, делает человека глубже, мудрее, «счастливее», то есть человечнее. «Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца», — выражает его мысль Раскольников в «Преступлении и наказании». О том же говорит и Степан Трофимович Верховенский в «Бесах»: «А ведь настоящее, несомненное горе даже феноменально легкомысленного человека способно иногда делать солидным и стойким, ну хоть на малое время; мало того, от истинного, настоящего горя даже дураки иногда умнели, тоже, разумеется, на время; это уж свойство такое горя». Хорошей иллюстрацией этих мыслей Достоевского является повесть Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича», где болезнь и страдания судьи Головина обнаруживают до того незамечаемую им бессмысленность приятно чувственной «комильфотной» жизни и начинают постепенно очеловечивать его искаженное эпикурейским счастьем сознание. В данной связи вспоминаются слова героя рассказа Чехова «Крыжовник»: «Надо, чтобы за дверью каждого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери… Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом». В том более разумном и великом, что, как считал Достоевский, способствует преодолению несовершенства человеческой жизни через абсолютное добро и соответственно придает высший смысл человеческим достижениям и успехам.

Культурное наследие охраняет будущее

А. Лосев Памяти одного светлого скептика

Имея небольшое музыкальное образование (частная музыкальная школа в провинции) и с самых молодых лет разрабатывая вопросы эстетики, я к началу 20-х годов уже имел в Москве некоторую известность, ставшую для тогдашней консерваторской администрации основанием пригласить меня для чтения курсов по эстетике и истории эстетических учений. Первый человек, с которым я столкнулся в Московской консерватории, был Г. Э. Конюс. Нужно сказать, что в тот момент Московская консерватория бурно переживала свое переходное время, критикуя старые учебные планы и находясь в поисках новых. Поэтому я, собственно говоря, хорошенько даже и не помню, какую должность в то время занимал Конюс. Кажется, он был деканом композиторского факультета. Но в то же самое время он заведовал так называемым Мунаисом, то есть музыкальным научно-исследовательским отделением. Была ли это кафедра или часть какой-то кафедры, не знаю. Знаю только одно: Конюс председательствовал на всех заседаниях по теории музыки, почему я и должен был иметь дело прежде всего с ним.

Я должен сказать, что в то время музыкальные теоретики в философско-эстетическом отношении производили прямо-таки гнетущее впечатление. Здесь не только проповедовались давно устаревшие взгляды, но взгляды эти часто проводились весьма воинственно. Конюс, сам композитор и сам теоретик, глубочайшим образом скептически относился ко всем этим праздным и дилетантским теориям и постоянно взывал к изучению самой музыки, а не к изучению побочных и несущественных ее сторон. Будучи благодушным человеком, Конюс никогда не вступал в открытый бой со всеми этими дилетантами, а ограничивался только насмешливой улыбкой.

Известный в те времена профессор истории музыки (правда, его больших исследовательских трудов по истории музыки я не знаю) М. В. Иванов-Борецкий сказал мне однажды: «Ну, как же нам не быть марксистами? Ведь все же зависит от брюха». И для доказательства своих слов стал гладить себя по животу. Э. К. Розенов (при тогдашней неразберихе я теперь уже не могу сказать, был ли он профессором консерватории или только всегдашним посетителем упомянутого Мунаиса) доказывал, что музыка есть «„соляной“ раствор студенистых белков, то есть на три четверти вода». Во время одного из таких докладов Э. К. Розенова Конюс шепнул мне на ухо: «Бирюльки!» С. Л. Толстой (сын Льва Толстого) был большой знаток музыкальной этнографии, восстанавливал шотландские народные песни и напечатал несколько ценных переводов из английских музыкальных теоретиков. Но он всерьез доказывал, что музыка — это не что иное, как биологическая борьба за существование животных видов, причем иной раз доказывал это своими записями каких-то узбекских или таджикских народных песен. Какой-то студент или аспирант прочитал однажды доклад с вдохновенным требованием отменить существующую теорию музыки и заменить ее рефлексологией мозга. Кто-то, не помню, уверял в те времена в консерватории, что две темы сонатного аллегро есть изображение борьбы капиталистов и пролетариата. Упомянутый Э. К. Розенов приносил для своих докладов большой лист бумаги, на котором в центре был круг с надписью «музыка», а со всех сторон начерчены картины человеческого мозга с линиями, соединяющими эти мозговые картины с центральным кругом. Один известный в те времена теоретик музыки, Б. Л. Яворский, проповедовал теорию так называемого «ладового тяготения» в музыке, причем тут же исступленно доказывал, что это есть разновидность всемирного тяготения.

Л. Л. Сабанеев, часто удивлявший меня своими тонкими рассуждениями о музыке, друг А. Н. Скрябина, но бранивший его за слабое владение оркестром, не только печатал в газетах свои рецензии о якобы состоявшихся концертах (хотя они бывали отменены), но однажды вдруг выступил с докладом «Биометрический метод анализа „Золота Рейна“ Вагнера». Этот беспринципный музыковед заявлял, что если художественное произведение есть организм, а биология — тоже наука об организмах, то и к музыке надо применять биометрические методы. Сводилось это у Л. Л. Сабанеева к статистике отдельных, на мой взгляд, малосущественных и мелких композиторских приемов Вагнера. Я уже не говорю об общеизвестном в те времена цинизме Сабанеева, доходившем до какого-то мистического анархизма. Н. С. Жиляев (тоже друг Скрябина) поражал всех своей небывалой памятью в области истории музыки и имел смелость находить в «экстазах» Скрябина чисто механические приемы. Как мне кажется, несмотря на видимую или показную богемность Жиляева, он был тайным теософом или антропософом, находил в музыке индусскую мистику, воспринятую им, впрочем, сквозь призму английских прозаизмов.

Я потому заговорил о тогдашней музыкально-теоретической среде, что без знания о ней нельзя понять самого существа научной деятельности Конюса. Среди всей этой мутной бури вульгарных и дилетантских теорий Конюс всегда чувствовал себя уверенно, спокойно и почти бесстрастно, проповедуя свою уже чисто музыкальную теорию убежденно, уверенно и с каким-то светлым и невозмутимым сознанием своей правоты. Его собственную теорию не очень приветствовали, но его личность всегда была непоколебимо авторитетна, и критики его теории всегда чувствовали себя в сравнении с ним недоучками и приготовишками.

Вот почему я быстро сошелся именно с Конюсом, и вот почему я сохранил с ним дружбу до конца его дней. Конюс не только отвергал все эти дурацкие теории, но внутренне их глубочайше презирал. Конюс был благодушный человек и не любил ссориться. Поэтому все такие доклады с упомянутыми мной тогдашними модными взглядами он терпеливо выносил, не вступая с ними в открытую борьбу, и ограничивался лишь короткими и не очень принципиальными замечаниями. Я думаю, что правильнее всего было бы здесь говорить о скептицизме Конюса в отношении всего того немузыкального, что тогда приписывалось музыке. Я прекрасно знаю, что он вовсе не отвергал музыкальной физики или акустики, не отвергал никаких биологических основ музыки, он просто не занимался ими и не считал себя нужным для этого специалистом и уж конечно ни в каком случае не исключал общественно-политического и общественно-исторического изучения музыки, а лишь не считал это своей специальностью, будучи честным музыкантом и честным человеком.

Я был близок с Конюсом на почве именно этого постоянного стремления изучать в музыке не какие-нибудь ее немузыкальные моменты, но изучать в ней ее же самое. Мы с ним вовсе не отвергали никакой акустики, никакой физиологии и никакой психологии. Но Конюс прекрасно понимал, что воздушные волны, бьющие в нашу барабанную перепонку, есть только физика и физиология музыки, но не сама музыка. В своих тогдашних докладах я много раз выступал в защиту изучения именно этого чисто музыкального предмета в музыке. Оппоненты на моих музыкально-теоретических докладах часто мне говорили: «Но где же это у вас сама-то музыка? Это и не воздушные волны, и не барабанная перепонка, и не мозговые рефлексии». Так где же, в таком случае, возражали мне, находится ваш чисто музыкальный предмет?

Вот подобного рода возражений я никогда не слышал от Конюса. Наоборот, в подтверждение моих теорий он прямо говорил и говорил не раз и не два, а часто: «Ведь если у них музыка есть воздушные волны, то тогда получается, что слушать и понимать музыку могут только профессора физики». Об этой чисто музыкальной предметности у Конюса была своя теория, о которой я сейчас скажу. Но прежде всего нужно отметить, что Конюс слышал в музыке самое же музыку, а не что-либо иное, хотя бы фактически с нею и связанное. Он был абсолютный скептик в отношении всяких немузыкальных теорий музыки и заниматься этими сторонами музыки предоставлял соответствующим специалистам. И скептицизм Конюса был светлый скептицизм. Конюс никогда и не думал отвергать все эти немузыкальные теории музыки. Но зато вместо этого он отчетливо слышал самое музыку.

Тут, правда, надо сказать, что по причине своего всегдашнего скептицизма Конюс никогда даже и не пытался создавать какую-нибудь эстетику или философию музыки. Ему достаточно было одного того, что сама музыка есть специальный предмет; а какие-нибудь философские или эстетические теории, даже и не столь безграмотные, как те, которые я упомянул выше, даже самые правильные теории были ему чужды. И в этом своем понимании чисто музыкальной предметности он был глубочайше восприимчив, а заниматься какой-нибудь философией или эстетикой музыки ему было просто некогда, если не прямо противно.

В 1927 году я издал книгу под названием «Музыка как предмет логики». Мой тогдашний приятель и товарищ по университету П. С. Попов упросил меня сделать у него на квартире доклад по этой книге с приглашением видных тогдашних эстетиков и музыкантов. Характерно уже то одно, что из консерваторских теоретиков я пригласил на свой доклад только одного Конюса, хотя хорошо знал об отсутствии у него философских интересов. После доклада Конюс подошел ко мне и сказал: «Я не философ. Но я чувствую, что в вашем докладе есть что-то эдакое, реальное». Не будучи философом ни по образованию, ни по своим интересам, Конюс, конечно, не мог формулировать сущность того «реального», которое он увидел в моем докладе. Но это реальное было очень просто. Я доказывал, что в основном музыка есть искусство чистого становления, чистого времени и не нуждается ни в какой словесной интерпретации, хотя это никогда не мешало объединяться чистой музыке с искусством слова или вообще с другими искусствами.

Я прямо скажу, что понимание Конюсом музыки как искусства чистого становления было решительным и, как мне кажется, единственным подлинным опровержением тогдашних левацких загибов, сводивших музыку не к искусству становления, а на сплошную политическую рекламу и агитку. В те пролеткультовские времена то и дело выступали теоретики музыки, требовавшие категорического запрета исполнять Чайковского якобы из-за его мещанства и нытья, Римского-Корсакова — за его либеральное народничество, Мусоргского — за его старомосковское мракобесие, Танеева — за академизм, Глинку — за его романтизм и монархизм, Скрябина — за мистицизм, Листа — за пустую и дешевую виртуозность, Рахманинова и Глазунова — за эмигрантство, Вагнера — за фашизм, Шопена — за салонщину. И представьте себе: среди всего этого мрачного смятения умов Конюс со своей теорией чистой музыки невредимо и авторитетно, уверенно и безмятежно продолжал неизменно проповедовать свою чисто музыкальную теорию. Кто критикует сейчас эту теорию, очевидно, не понимает огромной общественно-политической значимости такого здравого и светлого ума, каким был Конюс, неизменно вещавший о неколебимости и неуязвимости искусства чистого времени.

Защищая музыку как чисто временное искусство и умея точнейшим образом расчленять и воссоединять временной поток музыки (об этом я сейчас скажу), Конюс тем самым сохранял необычайную широту своих музыкальных взглядов и органически не мог следовать за теми лозунгами, о которых я сейчас говорил. Может быть, он недолюбливал только Скрябина. Когда я однажды в разговоре с ним стал защищать творчество Скрябина, он сказал мне: «Ваш Скрябин — это прежде всего рекламист». И, к сожалению, Конюс был здесь не совсем неправ. Скрябин, несомненно, любил красоваться, о чем можно было судить даже по его лощеной наружности. Элементы эффекта и сенсации, несомненно, были свойственны Скрябину. И Конюсу, который в душе был классиком, конечно, вся эта показная сторона Скрябина была совсем не по душе. Но он не только не позволял себе требовать запрещения Скрябина, а наоборот, старался даже у этого экстатического композитора находить элементы своей теории. Мне смутно помнится, что он однажды анализировал даже какую-то из последних сонат Скрябина и применял к ней свою теорию. Я пытался ему доказать, что Скрябин — это музыка века стали. Тут мы с ним не сходились.

Теперь я скажу о той уже чисто музыкальной теории, которую глубоко изучал и мастерски оформлял Конюс взамен прочих, немузыкальных теорий музыки.

Конюс исходил из того простейшего предположения, что музыка есть искусство времени, но времени, взятого само по себе, в чистом виде, без всякой необходимости обязательно тут же использовать другие искусства. Но если музыка есть искусство чистого времени, то она должна обладать чисто временной структурой. Но такой структурой может быть только разделение временного потока на отдельные моменты, различные между собою лишь по своей тоже чисто временной длительности. А это значит, что теория чистой музыкальной предметности — это метрика, подобная той, которая имеется и в поэзии, но только метрика в чистом смысле слова. А поскольку всякое произведение искусства есть нечто целое и законченное, то музыка должна обладать определенного рода симметрией, а для симметрии необходимы соответствующие повторы, которые указывали бы на то целое, каковым является всякое музыкальное произведение. Отсюда и то название, которое Конюс дал своей теории. Это, говорил он, есть метротектонический анализ.

Однажды, разъясняя мне свою метротектоническую теорию, он сказал: «Ну, скажите пожалуйста. Разве можно возражать против такого, например, моего рассуждения?» Тут он сел за рояль и проиграл с тихим припевом одну мелодию из городского низового фольклора:

Чижик, чижик, где ты был?
На Фонтане водку пил.

«Смотрите, — сказал Конюс, — здесь в первой строке два хорея и один трибрах. Значит, всего семь слогов. И теперь смотрите вторую строку. Здесь тоже — семь слогов, то есть полное совпадение с первой строкой. Поскольку, однако, в этих двух строках содержатся вопрос и ответ, они представляют собой нечто целое с определенным построением отдельных частей. Это и есть мой метротектонический анализ. Ни о чем другом он и не говорит».

Мне кажется, что все это рассуждение Конюса совершенно безупречно в двух отношениях. Во-первых, это есть учение о чистом времени, а во-вторых, это есть целая картина времени, его симметрическое строение, никуда не выходящее за пределы чистого времени, то есть чистой музыки. Однажды Конюс сказал: «Но разве может кто-нибудь отрицать для живого организма значение его скелета? А я в музыке только одно и изучаю — это ее скелет». Я на это ответил Конюсу: «Позвольте мне немного возразить. Во всех ваших докладах вы всегда говорите о том, что отдельные моменты метротектонической структуры всегда подвижны, всегда разные. Иную паузу вы по времени растягиваете в целях получения симметрии, а иную фермату вы сокращаете в тех же целях. Ведь так же вам всегда и возражают, что, дескать, вы слишком произвольно обращаетесь с теми временными разделениями, которые реально помечены в партитурах». В ответ на эти мои замечания Конюс стал горячо доказывать, что части целого обязательно должны быть живыми и подвижными, органически значащими, а не просто механически сколотыми. Я на это сказал: «Но тогда вы и должны говорить не просто о скелете музыкального произведения, а об его пульсирующем скелете». После этих слов я только лишний раз убедился в честности и неподкупности Конюса в его метротектонических анализах. Он прямо сказал: «Вот это вы формулировали замечательно. Я теперь и буду всегда говорить не просто о скелете музыкального произведения, но именно о пульсирующем его скелете». Так оно и было. В дальнейших своих многочисленных выступлениях он всегда говорил не просто о скелете, а о пульсирующем скелете.

В этих своих воспоминаниях о Конюсе я ничего не говорю ни об его композиторской и дирижерской деятельности, ни о его работе в области гармонии, оркестровки и инструментовки и уж тем более об его административной деятельности в течение нескольких десятилетий. С этих сторон я с ним никогда не встречался и никогда не работал. Конюс в моих воспоминаниях — только автор метротектонического анализа. Скажу прямо: этим анализом я всегда только восхищался. И в своих тогдашних трудах я с большим восхищением говорил, если это было кстати, о глубочайшей эстетической ценности метротектонизма Конюса. Мои восторженные отзывы об этом анализе читатели могут найти в моей книге «Античный космос и современная наука» (М., 1927) и — в книге «Музыка как предмет логики» (М., 1927).

Это я должен подчеркнуть потому, что метротектонический анализ Конюса удивительным образом не встречал большого сочувствия в тогдашней музыкальной науке. Этот анализ большинству тогдашних музыкальных теоретиков представлялся слишком абстрактным и слишком далеким от конкретного восприятия музыки. Все эти возражатели Конюса были совершенно неправы. Я им говорил, что с их точки зрения надо и в литературе отменить всю теорию стихосложения. А ведь тем не менее поэзия, наполненная сложнейшими образами, чуждыми музыке, никогда не мешала расцвету стиховедения, основанного на чисто метрических изысканиях. Почему же это плохо в музыке, которая как раз только и является в основном областью временных отношений, то есть построительно-метрических конфигураций?

Говорили, что метротектонический анализ не затрагивает художественного содержания музыки. И это была абсолютная неправда. Конюс везде и неизменно учитывал как раз это самое содержание, которое только и давало ему возможность расставлять свои метрические структуры в виде симметрии, когда эта симметрия возникала как тектонический строй взаимосоответствующих кратных повторов. Кроме того, в те годы, когда я знал Конюса, этих метротектонических анализов насчитывалось у него несколько сот, начиная с музыки XV века и кончая современной нам музыкой. Для меня это было каким-то громовым доказательством истинности метротектонизма. Всегда придирались к анализам у Конюса каких-нибудь отдельных и мелких музыкальных наблюдений, которые, правда, не всегда были удачны и требовали других подходов. Но отрицать на этом основании весь метротектонизм было равносильно запрету и всего литературного стихосложения.

Сторонников метротектонического анализа Конюса в мое время было мало. Но вот, например, в Москву однажды приехал какой-то крупный музыкальный деятель Германии (фамилии его я не помню). Так называемый ГИМН (тогдашний Государственный институт музыкальной науки) пригласил этого деятеля на одно свое заседание, где выступал Конюс с докладом о своем метротектоническом анализе на немецком языке. Я отчетливо помню тот энтузиазм, который вызвал доклад Конюса у почтенного немецкого посетителя, и как он подбежал после доклада к Конюсу с восторженными и благодарными рукопожатиями.

В 20-х годах Конюс однажды ездил во Францию, где он виделся с Кусевицким и изложил ему свою метротектоническую теорию. Конюс мне сам рассказывал, что после прослушивания его анализа и после демонстрации этого анализа на фортепиано Кусевицкий полез за деньгами и сказал: «Вот вам тысяча рублей, которую вы сейчас же должны истратить на немедленное издание популярной брошюры о вашем анализе. Этот анализ должны знать все музыканты. И сделайте это немедленно».

Мне кажется, что Кусевицкий — это в те времена огромная фигура в музыкальном мире, и мнение такого выдающегося музыканта должно было бы иметь решающее значение. Но если принять во внимание ту низкокультурную музыкально-теоретическую среду, о которой я сказал выше, то слабая популярность теории Конюса была для тех времен явлением вполне естественным. И это только потому, что Конюса интересовала сама музыка, сам музыкальный процесс, а не те побочные явления, которые всегда сопровождали исторически известную нам музыку. Что же касается реально существующих исследований и учебников по теории и гармонии, а также по другим областям музыки, то подобного рода литература имеет у нас хождение и популярность скорее из-за ее практически-технической необходимости для композиторов и для фактологических обобщений истории музыки. Ведь необходимо же, в самом деле, для всякого образованного музыканта знать, что такое соната, или что такое симфония, или что такое фуга и контрапункт.

Это чисто практическое и фактически-техническое отношение к музыке всегда как раз и мешало широкой популярности метротектонической теории Конюса. Меня удивило мнение С. С. Скребкова, высказанное им незадолго до его кончины в 1967 году. Скребков был моим слушателем в консерватории, не в пример прочим музыкантам глубоко интересовался философией и эстетикой и в течение многих лет заведовал кафедрой теории музыки в Московской консерватории. На мой вопрос, как в настоящее время его кафедра относится к метротектоническому анализу Конюса, он ответил: «Этот анализ, можно сказать, у нас совсем забыт». А С. С. Скребков был очень близок к моим философско-теоретическим построениям и даже готовился вместе со мною издать большой курс под названием «Музыкальная эстетика в системе» с использованием высоко ценимой им моей старой работы «Диалектика художественной формы» (М., 1927). И характерно, что даже и такой глубокий знаток музыки, как Скребков, и такой, как он, приверженец музыкального теоретического систематизма все-таки относился к метротектоническому анализу Конюса весьма сдержанно и безучастно.

В свой последующий этап научной работы я отошел от музыкальной эстетики и плохо представляю себе, что творится сейчас на кафедре теории музыки Московской консерватории. Поэтому давать надлежащее объяснение слабой популярности Конюса я в настоящее время не берусь. Я знаю только одно — это ласкающе обворожительный образ Конюса, глубочайшего скептика в отношении всего немузыкального, что говорилось о музыке, но скептика творческого и светлого. Этот светлый скептицизм, защищавший музыку от всего немузыкального, был характерен также и для всей личности Конюса, добродушной, но твердой, всегда принципиальной, но сговорчивой, всегда смелой и бесстрашной, но в глубинном смысле спокойной и уравновешенной.

В конце 20-х годов ректором консерватории был назначен Болеслав Пшибышевский, хотя и сын известного польского писателя, но отчаянный вульгарист и деспот. Он начал с того, что переименовал консерваторию и дал ей название «Высшая музыкальная школа имени Феликса Кона». Посыпались бесконечные изменения учебного плана, произошло дикое сокращение теоретических и беспримерное раздувание политэкономических курсов. Пшибышевский говорил, что самое главное — это политическая образованность студенчества, а музыка придет сама собой. Родившись в высоко культурной семье, Пшибышевский получил хорошее музыкальное образование, так что во время совещаний он вдруг вскакивал с места, подбегал к роялю и проигрывал краткие, но подчеркнуто-виртуозные пассажи из старой музыки. Это была чистейшая показуха, и после своей краткой, но высоко виртуозной игры он тут же возвращался и продолжал вести заседание. В обращении с сотрудниками он всегда был абсолютно галантен, но ото всех требовал обязательного проведения сплошной политической агитки.

Многие консерваторские профессора стали подавать в отставку, и среди них такие крупные и популярные деятели, как А. Б. Гольденвейзер или К. Н. Игумнов (правда, отставка эта наверху не была принята). Я тогда спросил у Конюса: «А вы не боитесь, что Пшибышевский вас отчислит без всякого вашего прошения об отставке?» Конюс ответил на это с таким мудрым спокойствием, которому можно было только позавидовать. Он сказал: «Таких типов, как ваш Пшибышевский, я на своем веку видел немало. И всегда это были только однодневки». И действительно, через год-два Пшибышевский куда-то бесследно исчез, и какова была его судьба, об этом лично я ничего не знаю. Знаю только одно: мы оба с Конюсом согласились в том, что Пшибышевский — это прохвост. И история только подтвердила наши взгляды.

Среди умственных страстей своего века Конюс был скептик, но весьма добродушный, спокойный, мудрый и светлый скептик, неизменно сохранявший позицию здравого смысла и, как мне кажется, неизменно игравший поэтому высокую роль хранителя общественного благоразумия.

Побольше бы таких скептиков!

И. Толстой Русские духоборцы

В июле 1982 года я впервые летел в самолете маршрута Москва — Монреаль — Ванкувер. Советская делегация направлялась на Международный объединенный симпозиум духоборцев, молокан, меннонитов и квакеров. В нем принимали участие представители религиозных сект, общественные и политические деятели, проповедники и ученые из США, Канады, Европы и Советского Союза. Это была первая в истории встреча подобного рода, в таком составе, но самым важным были поставленные этим международным симпозиумом цели — объединение усилий всех людей мира в борьбе за мир и разоружение, провозглашение идеалов братства людей и счастья на Земле.

Мы летели восемнадцать часов, и было вполне достаточно времени, чтобы еще раз, уже в самолете, о многом подумать… Всё ли мы знаем о происхождении и сложной истории этих сект, как сложилась судьба семи тысяч русских духоборцев и их многочисленных потомков на чужбине? Знают ли внуки и правнуки духоборцев, покинувших Россию свыше восьмидесяти лет тому назад, Льва Николаевича Толстого, читают ли его, и если читают, то на каком языке? Сохранили ли они традиции предков и их верования?

Я мысленно перебирал в памяти события новой и более отдаленной истории духоборцев и убеждался, что слишком мало знаю. Духоборчество всегда противостояло официальной церкви и государственности. В России это учение особенно широко распространилось во второй половине XVIII века в Харьковской, Екатеринославской, затем Тамбовской губерниях, а оттуда среди донских казаков, и на юге — в Херсонской, Таврической, Астраханской губерниях. Известны были очаги с духоборческим населением и в Курской, Воронежской, Пензенской, Симбирской, Саратовской, Оренбургской губерниях и в центре России.

Духоборческое движение возникло в России как форма протеста среди государственных крестьян. Они, как известно, пользовались относительной свободой сравнительно с помещичьими: они выплачивали ренту и не знали произвола крепостников, отличались демократизмом и свободолюбием, вылившимся в особые религиозные формы. Особенно быстрое распространение среди государственных крестьян идей духоборчества связывается историками с периодом царствования Екатерины II.

В основе духоборчества — протест против насилия над человеком, признание равенства и братства всех людей. Духоборцы проповедовали и там, где могли, проводили в жизнь общинное устройство, отрицали государственную власть — армию и полицию, отрицали всякое убийство, поэтому отказывались от подчинения гражданским законам империи, а значит, и от солдатской и полицейской службы. Они не признавали официальную церковь и ее представителей — духовенство, иконы и церковные обряды, потому что веровали в то, что Бог в само́м человеке, находится в душе каждого человека и проявляется в любви к другому человеку, ко всем людям. «Бога мы представляем, — говорят духоборцы, — что он есть неограниченная любовь. По силе этой неограниченной, всеобъемлющей любви держится все существующее. Зло разрушает, любовь созидает. Любить ближнего — значит осуществлять любовь к Богу. Приобретая любовь, мы приобретаем Бога в сердца наши. Поэтому мы стараемся не разрушать жизнь, в чем бы она ни была, в особенности человека. Человек есть храм Бога живого, и разрушать его незаконно».

Вся история духоборцев, их учение и традиции всегда передавались устно, из рода в род, — грамоту знали немногие, даже вожди не все умели читать и писать. Мировоззрение духоборцев изложено в псалмах, молитвах и стишках, которым учат с детских лет и которые они несут всю жизнь в сердцах и возвещают во языцех. Собрание духоборческой мудрости составляет «Животную книгу», то есть изустную «Книгу жизни», или живую книгу. «Животная книга» хранит народную мудрость, предания и наставления, учит отношению к Богу, людям, к царям и вельможам. Я упомянул о вождях. Так вот, одним из первых известных нам вождей духоборцев был старик крестьянин Силуян Колесников из села Никольского Екатеринославской губернии (в 1750―1775 гг.), а затем Илларион Побирохин — купец из села Горелого Тамбовского уезда, сосланный за «смущение» народа в Сибирь на поселение.

С 1801 года по указу Александра I началось переселение духоборцев в Мариупольский уезд Новороссийской губернии на реку Молочную, сначала из Слободско-Украинской и Екатеринославской губернии, затем — из Воронежской, Тамбовской и других губерний, вплоть до духоборцев, живущих на Кавказе и даже в Финляндии. На «Молочных водах» возглавил духоборческих переселенцев Савелий Капустин, опиравшийся в своем управлении на совет из 24 стариков — представителей от разных деревень, объединенных в общину: от Богдановки, Спасского, Троицкого, Терпения, Тамбовки, от Родионовки, Ефремовки, Горелого, Кирилловки при Азовском лимане и других.

Вождь обладал большой властью, опирающейся на его авторитет среди единоверцев. Например, Капустин, по преданию, отличался необыкновенным умом, красноречием, замечательной памятью. По свидетельству духоборцев, знал наизусть всю Библию и помнил все, что ни прочел. Был он высокого роста, мужественного сложения, и его величественная осанка, походка, взгляд внушали невольное уважение.

По соседству с духоборцами в Новороссийской же губернии жили и меннониты — колонисты, переселившиеся из Польши, а туда чуть ли не из Голландии и Германии, — близкие по своим религиозным воззрениям к духоборцам. Меннониты жили единолично, но были известны умением хозяйствовать, а также тем, что использовали более передовые методы возделывания земли, содержания и разведения скота.

Савелий Капустин ввел у духоборцев общность имущества и общинное землепользование: поля обрабатывались сообща, а жатву делили поровну. На случай голода были устроены запасные магазины-склады. Соседство же с меннонитами оказалось для духоборцев во многом полезным, так как они охотно перенимали от них передовое ведение хозяйства, методы строительства домов и даже заменили зипун и лапти европейской одеждой и башмаками.

Местное начальство отзывалось о мелитопольских духоборцах самым лучшим образом, отмечало их деятельность, неутомимость в работах, усердие к сельскому хозяйству. В донесениях читаем, что леность и пьянство у духоборцев нетерпимы до того, что зараженных этим пороком они исключают из своего общества. Подати и повинности платят исправно, потому что живут зажиточно, в обращении с начальствующими лицами покорны.

Все это вызывало раздражение прежде всего у русского православного духовенства: священникам было запрещено высочайшим указом 1801 года даже входить в дома духоборцев. Начиная с 1816 года на имя херсонского военного губернатора графа Ланжерона полетели доносы, обвинения духоборцев в укрывательстве преступников и злодеев. Капустина обвиняли в распространении ереси среди соседей «российской породы». Начались преследования Капустина, заключение его в тюрьму, истязания. В 1817 году истощенного 74-летнего старика Капустина отдали на поруки духоборцам, которые вскоре объявили, желая спасти его, что он умер и погребен в селе Горелом, хотя он продолжал жить до 1820 года. Тучи сгущались, надвигались новые испытания для духоборцев.

С воцарением Николая I разразилась над духоборцами гроза: вышло «высочайшее повеление всех принадлежащих к пагубной секте духоборцев переселить в Закавказские провинции». С момента объявления этого указа в 1839 году для духоборцев вновь наступает период освоения новых земель в условиях тяжелейших гонений.

До наших дней на границе с Турцией, в Закавказье, на семи ветрах высокогорного плато, где снег лежит восемь месяцев в году, живут русские люди — потомки ссыльных духоборцев — в деревнях Богдановка, Спасское, Троицкое, Родионовка, Терпение, Тамбовка, Горелое…

С 40-х годов прошлого столетия вдали от России, за хребтами Кавказских гор, обживали эти каменистые земли, разводили скот и быстро богатели 20 тысяч русских сектантов. Ни разбойничьи набеги на них иноверцев, ни лихорадка и суровый климат не сломили их. При каждом селении, как и на «Молочных водах», у них были общие земли, которые обрабатывались сообща, общественные табуны лошадей и скота. Доходы от общинного хозяйства шли на нужды сиротского дома, на помощь одиноким и немощным. Около двадцати лет руководила духоборцами в Закавказье Лукерья Васильевна Калмыкова — Лушечка, как называли ее единоверцы.

После смерти Л. В. Калмыковой, которую духоборцы почитали великой женщиной, вождем стал ее духовный сын, 20-летний Петр Васильевич Веригин (1858―1927). Не успев взять бразды правления в свои руки, он был сослан в Обдорск Тобольской губернии по навету своих противников. Но и из ссылки он продолжал руководить большинством духоборцев, посылая им регулярно наставления о том, как организовать свою материальную жизнь и какими путями совершенствоваться духовно, готовясь к предстоящей неравной борьбе с российской государственной машиной.

Вот некоторые мысли Петра Васильевича, переданные из Обдорска устно Конкиным для сведения и руководства общинникам Закавказья: «…нам предстоит еще борьба с милитаризмом, и, чтобы наши страдания не прошли бесследно, мы должны совершить ее. Предки наши много страдали за освобождение себя и потомков своих от ложных толкователей истинного божьего пути, — это от попов и всех церковных обрядностей. Их так же ссылали, как и нас, но в еще более отдаленные и худшие места: в Колу, Камчатку, заточали их в каменные столбы, где они выдерживали до двенадцати лет и умирали».

Веригин говорит, что духоборцам нужно отказываться от присяги и не идти в солдаты: «Но приступать к этому время будет впереди, а теперь мы должны подготовить себя к этому, и подготовить искренно, сознательно… Работать и трудиться надо. Но труд этот должен быть честный и справедливый, заимствовать труд от другого человека и пользоваться им несправедливо, даже предосудительно». Среди его поучений можно найти и такие: «Пьянства яко ада избегайте, воздержанные живут здраво и хорошо, от невоздержания рождается болезнь, от болезни — смерть. А о курении табака и причинении им вреда не нужно и объяснять».

«Не убий!» — главная заповедь для П. В. Веригина. Он исподволь готовил свой народ к поистине высокому гражданскому поступку — отказаться от военной и полицейской службы. Добиться этого было нелегко. Живя на Кавказе, под влиянием кавказских обычаев люди привыкли носить при себе оружие для защиты от частых набегов и разбоев или держали его дома как украшение. Но это противоречило учению отцов и дедов о непролитии крови. Об этом-то и напомнил единоверцам их новый вождь.

Многое в учении духоборцев было созвучно мировоззрению Л. Н. Толстого 80 — начала 90-х годов. Отсюда столь глубокий, длительный интерес Льва Николаевича к духоборцам, их борьбе с государством, к дальнейшей их судьбе после переселения в Канаду.

Знакомство Льва Толстого с духоборцами произошло в середине 90-х годов, сначала заочное — в переписке, а потом личное — с Петром Васильевичем Веригиным, а также с П. В. Планидиным, С. Е. Черновым, В. В. Веригиным, В. Объедковым, В. Верещагиным, И. Абросимовым, Н. Зибаревым и некоторыми другими.

В мае — июне 1895 года по всем гарнизонам, где служили духоборцы, прошла волна отказов от присяги и военной службы. Их стали арестовывать, отправлять в дисциплинарные батальоны, истязать. В ночь с 28 на 29 июня в духоборческих селах запылали огромные костры: горело сложенное в кучу оружие. Это означало, что духоборцы готовы терпеть посягательства на их жизнь и безопасность, но не позволят сами себе совершить насилие над другим человеком.

«Старички» духоборцы рассказывают, как это было: «Выбрали мы место, с давних времен назначенное для собраний, называемое Пещерой, которое находилось в трех верстах от Орловки, а от других селений наших еще дальше.

Собрались мы на это место, сложили в кучу все оружие, обложили дровами, углем, облили керосином — все это было заранее приготовлено — и зажгли. Народу присутствовало до двух тысяч человек. Так как об этом деле мало кто знал, то, видя пламя костра необыкновенной величины, ночью пришли многие из армянских и татарских селений и дивились этому делу.

За это время сотник Прага, узнав, что случилось сожжение оружия, сообщил высшему правительству, и из Александрополя было выслано два батальона пехоты и из Ардагана две сотни казаков, чтобы учинить экзекуцию. И казаки начали бить нас по чему попало и топтать лошадьми, и сильно избили тех, кто был снаружи, а те, которые были внутри, едва не задохлись от давки. Били так жестоко, что по всему месту, где мы стояли, трава покраснела от крови».

Потом начались экзекуции по аулам. И снова переселение. Духоборцев стали расселять по 5, а иногда 10 семей в татарские и другие иноверческие аулы. И снова они были разорены, снова им грозила голодная смерть.

Сопротивление было огромное. В Екатериноградской крепости оказалось 36 человек, в Тифлисской тюрьме — 13, в Елизаветинской — 120…

В воззвании «Помогите!», послесловие к которому написал Лев Толстой, сообщалось, что более четырех тысяч человек, в том числе женщины, старики и дети, страдают и умирают от голода, болезней, истощения, побоев, истязаний и преследований русских властей.

Лев Николаевич с волнением следил за всеми трагическими событиями на Кавказе, обращался к власть имущим с письмами, к широкой общественности России, Европы и Америки с воззваниями о помощи этим мужественным, кротким и сильным людям.

В статье «Две войны» (в эти годы велась американо-испанская колониальная война) он писал: «В христианском мире идут в настоящее время две войны. Правда, одна уже кончилась, другая еще не кончилась, но шли они обе в одно и то же время, и противоположность между ними была поразительна. Одна, теперь уже кончившаяся, была старая, тщеславная, глупая и жестокая, несвоевременная, отсталая, языческая война испано-американская, которая убийством одних людей решала вопрос о том, как и кем должны управляться другие люди. Другая война, продолжающаяся еще теперь и имеющая кончиться только тогда, когда кончатся все войны, — это новая, самоотверженная, основанная на одной любви и разуме, святая война — война против войны, которую уже давно (как это выразил В. Гюго на одном из конгрессов) объявила лучшая, передовая часть христианского человечества и которую с особенной силой и успехом ведет в последнее время горсть людей — христиан, кавказских духоборов, против могущественного русского правительства…»

Когда я в тот первый раз летел в Канаду, мне вдруг подумалось: «Мы летим в скоростном лайнере уже 8 часов, до Монреаля еще 3 часа полета, но нам кажется, что мы в воздухе уже целую вечность и что Канада невероятно далеко. А каково же, должно быть, было духоборцам, простым малограмотным крестьянам — женщинам, старикам, детям, плывшим из Батума почти месяц, выдержавшим и качку и непогоду?! А главное, мы знаем, куда летим, а они плыли в неизвестность, они прокладывали для своего народа новые пути».

Вот как это было, по рассказу Сергея Львовича Толстого — старшего сына, не только современника событий, но и активного их участника, одного из организаторов переселения:

«В начале сентября (1898 г. — И. Т.) в Ясную Поляну приехали с Кавказа два духобора из числа расселенных — Иван Абросимов и Николай Зибарев. Они сообщили моему отцу, что все духоборы-постники бесповоротно решили переселиться в ближайшее время, что если им не помогут переселиться в Америку, то они просто перейдут через границу в Турцию или переплывут в Румынию.

Расселенные не могли продолжать жить так, как они жили: выселенные из своих домов в низменную, нездоровую местность, живя среди бедного грузинского населения, повально болея лихорадкой и трахомой, без заработка, без права отлучаться, без надежды на улучшение своего положения, они проедали свои последние деньги и вымирали».

Из 4 000 расселенных за два года умерло более 1 000 человек. Приблизительно около 1 000 человек уплыли на Кипр. Оставшимся 2 000 человек необходимо было эмигрировать, и как можно скорее. За ними решили эмигрировать и часть елизаветпольских (около 1 500 человек), и часть карсских духоборов (около 3 000 человек).

В то время в Англии делом духоборческой эмиграции занимались квакеры, В. Г. Чертков и его помощники. Выяснилось, что благодаря посредничеству П. А. Кропоткина и его приятеля профессора в Торонто Джеймса Мэвора канадское правительство настаивало на том, чтобы переселение основной массы духоборов состоялось не раньше весны будущего года: теперь же, осенью, оно соглашалось принять только сто семейств.

Среди тех, кто помогал организовать это сложное дело — переезд, как оказалось впоследствии, свыше 7 тысяч человек, целыми семьями, и старых, и малых, — были единомышленники Толстого, а также такие деятели русского революционного движения, как П. А. Кропоткин, В. Д. Бонч-Бруевич, В. М. Величкина, известные общественные и религиозные деятели Англии, Германии, Америки.

Л. Н. Толстой (впрочем, как и находившийся все еще в ссылке П. В. Веригин, с которым Лев Николаевич продолжал поддерживать постоянную связь) сначала не очень одобрительно отнесся к выезду духоборцев из России. «Веригин пишет мне, — читаем в одном из писем Л. Н. Толстого, — что он почти против переселения, что все дело в том, чтобы самим быть тверже в братской жизни, а это можно и в России, а и в Канаду можно перевезти свои греховные свойства». Но крестьянская община проголосовала за переезд. Денег на переезд не хватало, хотя Л. Н. Толстой, многочисленные его друзья в России и за ее пределами организовали сбор средств. Лев Николаевич принимает решение — издать «Воскресение» и «Отца Сергия» как можно выгоднее и, как исключение, нарушив собственный отказ от авторских прав, получить гонорар и передать его весь духоборцам. Толстой еще в 1891 году объявил через газеты: «Предоставляю всем желающим право безвозмездно издавать в России и за границей, по-русски и в переводах, а равно и ставить на сцене все те из моих сочинений, которые напечатаны в XII томе издания 1886 года и вышедшем в нынешнем 1891 году XIII томе издания, как равно и мои не напечатанные в России и могущие впоследствии, т. е. после нынешнего дня, появиться сочинения».

После такого заявления трудно было найти издателя, который бы согласился платить за новые сочинения Толстого, да еще и по высшей ставке, что в данном исключительном случае было весьма желательно Льву Николаевичу.

Так или иначе, после длительных и очень непростых переговоров с издателями дело уладилось: Толстой получил за «Воскресение» и передал в фонд переселенцев огромную сумму — более 32 тысяч рублей.

Вспоминаются подробности отъезда духоборцев из России, интересные сами по себе и живо описанные С. Л. Толстым, Л. А. Сулержицким и В. Д. Бонч-Бруевичем, которые помогали духоборцам и сопровождали их до Канады на специально для этой цели зафрахтованных кораблях четырьмя партиями: три судна вывезли по 2 000 духоборцев с Кавказа и одно — свыше 1 000 с острова Кипр. Сулержицкий ездил в Канаду дважды.

* * *

В Монреале нас встретили, помогли перебраться на другой аэровокзал, и часа через два новый самолет Эйр Канада отправился дальше на Запад — в Ванкувер, а из Ванкувера с пересадкой на юго-запад Канады в небольшой городок Каслгар. А там — цветы, рукопожатия, радушные лица, улыбки.

— Вы, Илья Владимирович, и вы, Алексей Николаевич, поедете в этой машине к Пете и Луше Войкиным, а вы, Эдуард Васильевич, остановитесь у Гриши и Поли Дьяковых. Их дома рядом, так что мы вас не разлучаем, будете жить вместе.

Это говорил, конечно, по-русски, Иван Иванович Веригин — правнук Петра Васильевича Веригина, нынешний почетный председатель Союза духовных общин Христа. Быстрый в движениях и энергичный, с живым, острым взглядом и мягкой манерой держаться, Иван Иванович представил нам участников симпозиума, и мы сразу почувствовали себя среди своих русских людей. Чувство это не покидало меня с каждым новым днем, которые мы провели в Британской Колумбии.

В тот же вечер было открытие симпозиума в Бриллиантском культурном центре. Строили это здание сами духоборцы по собственному проекту на общественных началах; многие вложили по 400, 800 и даже свыше 1 000 часов бесплатного труда, строили на средства, собранные общиной. Это современное здание в два этажа (первый — цокольный, под землей), вмещающее одновременно до двух тысяч человек. В верхней части огромный зал со сценой и балконом, который используется для больших собраний, молений и концертов; в нижней не меньшая трапезная, в которой можно усадить за столы около 800 человек, хорошо оборудованная современная кухня. Здесь я обратил внимание на ящики с деревянными корцами ручной работы; каждый корец — произведение народного искусства, место которому в музее; их делают из местных пород дерева ремесленники-духоборы в старорусских традициях. В трапезной играют свадьбы, здесь же совершается прощальный похоронный обряд.

Бриллиантским этот центр назван по поселку, в котором он расположен. Название Бриллиант всему этому месту и поселку дал еще в 1908 году П. В. Веригин, увидевший великолепие здешней природы: долина при слиянии двух горных рек — Колумбии и Кутенея, плодородная земля и мягкий климат благодаря величественным лесистым горам, окружающим долину. На том самом месте, откуда любовался П. В. Веригин Кутенеем и Колумбией, на том самом выступе огромной скалы находится теперь его могила — каменная плита в цветущем саду за оградой.

Симпозиум продолжался 4 дня, с утренними и вечерними заседаниями. Но он не был похож на конференции, к которым мы привыкли, потому что в нем принимали участие не только и даже не столько ученые, религиозные и общественные деятели, сколько самые простые люди — крестьяне, рабочие, ремесленники из числа самих духоборцев.

Все мы с большим интересом слушали горячие, взволнованные выступления рядовых членов общины, которые проявили истинную озабоченность будущим всех людей земного шара. О единодушии участников симпозиума свидетельствует принятое тогда единогласно Обращение ко 2-й специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН по разоружению, подписанное представителями духоборцев, меннонитов, квакеров и молокан, а от советской делегации мною. Обращение призывало «к немедленному началу диалога между Востоком и Западом, с тем чтобы ослабить напряженность и выработать эффективную программу сбалансированного взаимного разоружения и согласованных действий для нормализации отношений между великими державами». Обращение призвало ООН «выработать точную и реалистичную программу всеобщего разоружения, ведущую к полному уничтожению всех существующих запасов ядерного, химического и биологического оружия и включающую постоянно действующий мораторий на разработку новых видов оружия».

Актуально звучат эти призывы и сейчас.

* * *

Десять дней мы провели не в гостинице, а в семьях Войкиных и Дьяковых, бывали в гостях у их родственников, иногда обедали или ужинали в домах, куда нас приглашали часто, и обижались, если мы не могли заехать: мы разговаривали с десятками духоборцев — и везде находили сердечность, искренность, гостеприимство, открытость души и искреннюю любовь к своей исконной Родине и тоску по ней.

Духоборцы живут с песней: поют дома, на молениях и собраниях, в машине во время экскурсий, которые были организованы для нас. Поют не в унисон и даже не в два-три голоса, а тем многоголосым хором, который характерен для жителей многих областей нашей родины, особенно донского казачества. Это истинно русское пение, берущее начало в казачьей вольнице, в глубине веков; это память народная, народная история.

Много старинных песен, есть и новые, созданные уже на чужбине. Я говорю «созданные», потому что их не пишут, их создают сообща, их не записывают на нотной бумаге нотными знаками, они выпеваются из сердца, запоминаются, шлифуются следующими исполнителями и передаются новому поколению. И постоянно в простых, искренних стихах и напевах звучит тоска по Родине:

Вспомни, матушка родная,
Про родных своих детей.
Мы страдаем на чужбине
Среди гор, чужих полей.

Духоборцы не едят мяса, не пьют спиртного, не курят. Ни в одном доме не было на столе вина, не было мяса, но стол ломился от разнообразных, очень вкусных и типичных русских кушаний: пироги с капустой, с горохом, с картошкой и грибами, оладьи, налистники с творогом, свежие и соленые огурцы, помидоры, сюзики (так духоборцы называют черемшу), конечно, щи, или окрошка, или очень вкусные и по-разному сваренные овощные супы, жареные грибы… Никто из нас не вспомнил ни разу о мясе: мы поняли, что пища духоборческая — здоровая и сытная.

Мне рассказывали, как еще в первые годы после переселения канадские фармали (фермеры) и ранчеры (владельцы ранчо) смеялись над вегетарианством духоборцев, говорили, что без мяса человек становится физически слабым. Как-то Петр Васильевич Веригин в шутку им сказал: «А вот у нас Павлуша — простой фермер-рабочий и строгий вегетарианец. Если кто из вас найдется побороть его, то, может, и правда, что вы говорите о мясе». Довольно часто приходилось вегетарианцу-духоборцу бороться с различными фермерами и ковбоями. Находились и такие, которые с гордостью и некоторым пренебрежением брались бороться с Павлушей, но ни разу не нашлось такого, кто своей силой превзошел бы его.

Были мы в школе, очевидно недавно построенной: все новое, сверкает чистотой. Большой спортивный зал с отодвигающимися на колесах шведскими стенками, кольцами, перекладинами и другими спортивными снарядами, рядом подсобное помещение — там лыжи, клюшки, ярких расцветок разные мячи.

— За какую команду болеешь? — спросил я мальчишку лет 12.

— «Монреаль Канадиенс».

— А советские хоккеисты тебе нравятся?

— Нет, — ответил он, улыбнувшись. — Они выигрывают у канадцев.

В классе мы встретились с группой школьников разного возраста и несколькими учителями, они показывали нам книги на русском языке; библиотечка, к сожалению, бедная, больше книг на английском языке: в школе преподают русский язык как иностранный.

Кроме того, существуют воскресные школы для духоборческих детей, в которых говорят только по-русски, читают сказки и рассказы для детей Л. Н. Толстого; поют не только псалмы, но и русские и даже советские песни. Так сохраняется язык, воспитывается любовь к добру и справедливости, так передаются традиции отцов и дедов новому поколению русских духоборцев в Канаде.

Самые сильные впечатления связаны с людьми. Встреч у нас было много. И до и после заседаний, и в перерывах, и во время поездок в духоборческие селения ко мне подходили старые и молодые, чтобы выразить свою любовь и уважение к «дедушке Толстому». Я познакомился даже с теми, кто помнит Льва Николаевича и переселение в Канаду. Не забуду старика, рухнувшего передо мной на колени со словами: «Поклонись от нас русской земле и могиле Толстого».

Как-то подошел ко мне человек средних лет, с выразительным и интеллигентным лицом, представился: «Малов Петр Петрович». Это был сын известного духоборческого историка и общественного деятеля — Петра Николаевича Малова, с которым мой отец и я познакомились в 1960 году в Ясной Поляне: он приезжал в СССР в дни, когда наша страна отмечала 50 лет со дня смерти Л. Н. Толстого. А в библиотеке Ванкуверского университета мне показали книгу моего деда Ильи Львовича с теплой надписью Петру Николаевичу в знак дружбы и любви. Илья Львович переписывался с П. Н. Маловым, делился своими мыслями о духоборческом движении, о своей жизни в Америке и о жизни духоборцев в Канаде:

«Духоборчество должно быть на высоте религии и не должно опускаться до уровня узкой секты, — писал Илья Львович в одном из писем Малову. — Не знаю, поймете ли вы меня. Религия объединяет всех людей. Секта отделяет одну ячейку от другой и поэтому опасна. Религия — это океан, секта — это лужа. Океан всегда чист, лужа должна загнить и высохнуть. Духоборческие основы религии настолько широки, что они обнимают все вопросы жизни, и задача теперешних духоборов — это остаться широкими и распространяться, а не сжиматься в ограниченные группы».

Прав был Илья Львович, предупреждая об опасности узкосектантских взглядов и устремлений части духоборцев. Не все благополучно среди русских Британской Колумбии и в 80-х годах нашего столетия. То и дело пылают костры из автомобилей, горят жилые дома и общественные здания духоборцев. Это так называемые «свободники» — их небольшая горстка, крайних фанатиков, анархиствующее крыло сектантов — «освобождают» своих братьев от дьявола собственности, «помогают» погрязшим в земном благополучии, заблудшим овцам. На улицах появляются группы обнаженных мужчин и женщин («голяки»), демонстрируя равенство всех людей перед всевышним: «Не голого тела нужно стыдиться, — утверждают они, — а грехов своих».

Но мы были гостями Союза духовных общин Христа, они лишены крайних взглядов, и их главная забота — достижение всеобщего взаимопонимания, сближение разных точек зрения во имя утверждения всеобщего мира.

Возили нас и в музей истории канадских духоборцев. Это было в день празднования годовщины сожжения оружия. На территории старой коммуны собрались сотни людей, провели собрание-моление, вспомнили своих героев-отцов и дедов, о которых поется в песне:

Из мира тьмы в мир просвещенья
Стремились чистым вы путем;
Гоненья, пытки и мученья
Встречали на пути своем.
Пред вами злобно и сердито
Витал кошмар. Струилась кровь.
Но шли вы смело и открыто
За честь, свободу и любовь.
С горячей верою и рвеньем
В мир радость жизни вы несли.
Для блага юным поколеньям
Тернистый путь свой вы прошли.
Да, вас уж нет, но ваше дело
Зовет нас всех идти вперед;
Как шли вы, братья, — гордо, смело
Среди страданий и невзгод.

Потом нас провели по музею. Это три двухэтажных деревянных дома, в которых жила одна из общин. На первом этаже кухня-трапезная, на втором вдоль коридора жилые комнаты общинников, отдельно детские. Сейчас там представлены одежда, предметы быта, фотографии, относящиеся к первым годам освоения канадских прерий. Они производят ошеломляющее впечатление. Многие из этих снимков сделал Сулержицкий фотоаппаратом, взятым в Ясной Поляне у Льва Николаевича Толстого.

Во вторую свою поездку в Канаду я попал в те места, где Сулержицкий сделал знаменитую фотографию — печально знаменитый снимок мая 1899 года — «Пахота на себе»: на нем изображены 24 женщины, впряженные в плуг. Исторический фотоснимок Сулержицкого красноречивее всяких слов показывает бедственное положение духоборцев в первые годы пребывания в Канаде и в то же время их удивительную жизненную силу, стойкость и терпение. Запись того времени в дневнике Сулержицкого дополняет увиденное: «Дойдя до узкой полосы вспаханного поля, я увидел в конце ее, далеко от меня, пеструю толпу людей, медленно продвигавшихся в мою сторону длинной вереницей… Даже жутко стало, когда, тяжело шагая по мокрой траве, эта печальная процессия стала приближаться». Женщины напряженно тянули тяжелый плуг: «Толстые палки, к которым привязана веревка от плуга, врезывались им в грудь, в живот. Загорелыми руками женщины уперлись в них, стараясь уменьшить боль».

Поначалу жили в землянках. Каждое селение составляло общину. Община решает все: кому куда ехать, кому пахать землю, каким женщинам печь хлеб, готовить обед, а каким — заниматься детьми. Община была творческой самоуправляющейся ячейкой. Все члены ее пользовались равными правами: и мужчины, и женщины, и молодые, и старые. Все несли в общину не только свой труд, деньги, но и жизненный опыт, которым удалось обогатиться у соседей — «англиков», в ведении ли хозяйства, в строительстве или в образе жизни. Этим и объясняется тот факт, что современные русские духоборцы пользуются теперь славой лучших фермеров в Канаде, что живут они дружными семьями, что во всем наблюдаются следы англосаксонской аккуратности и непривычной, к сожалению, для нас чистоты на приусадебных участках и в домах.

И в то же время русские духоборцы в Канаде проявляют удивительную стойкость против ассимиляции с иноземцами. Они вот уже четыре поколения сохраняют свой язык, свои обычаи, легенды и песни, свою одежду — мужчины носят косоворотки, а женщины — вышитые платки. Даже названия деревень всегда даются свои, родные — Спасское, Троицкое, Терпение, Тамбовка или более поздние поэтические названия — Прекрасное, Плодородное, Луговая, Утешение, Бриллиант.

Хорошие у духоборцев семьи, многодетные. Добротно живут, несуетно. Физически крепкие эти русские люди, да и нравственным здоровьем их бог не обделил. В подавляющем большинстве своем они не курят, не пьют спиртного, придерживаются безубойного питания, то есть не едят мяса, колбасы — ничего мясного. Они живут полноценной трудовой жизнью. Это вошло у них в привычку, перешло от отцов, дедов и прадедов. Ни в одном из многочисленных домов, где мы бывали гостями, я не замечал ханжеского любования собой, своей праведностью. Они естественны во всем, правдивы, открыты и не склонны осуждать других за то, что те не придерживаются их обычаев. Пение, особенно хоровое, так же как общение на собраниях-сходках в дни молений, — это часть их жизни.

Здесь во всем чувствуется, как велико влияние семьи, национальных русских и семейных традиций на воспитание новых поколений, выросших в чужеземье. В семье сохраняются русский язык и русские обычаи, в семье приобщают детей к трудовой жизни, прививают уважение к старшим, к своей истории, к предкам, положившим начало их канадскому житью-бытью. Ведь кругом англичане, английский язык, иноземная кухня и обычаи. А они русские, им удается сохранить свою русскость.

Я наблюдал это в оба свои приезда. Мне о многом рассказывали, показывали фотографии, на которых я видел лица старых знакомцев Льва Толстого. Об одном из них, П. В. Планидине, современный духоборческий писатель И. А. Попов рассказал следующее:

«В 1898 году, когда уже начались разговоры о переселении за границу, елизаветпольские и караханские духоборцы решили послать Павла Васильевича Планидина к „дедушке Толстому“. Все нужно было делать очень секретно, потому что власть обязательно не допустила бы такую поездку. В то время очень строго следили за выездами духоборцев из своих сел.

По словам Павла Васильевича, он прибыл в Ясную Поляну вечером и ему сказали, что Лев Николаевич не принимает посторонних посетителей вечером. Но когда он вторично упросил донести Льву Николаевичу, что это секретно приехал духоборец из Закавказья, то его сейчас же представили в гостиную Льва Николаевича.

Лев Николаевич крепко обнял его, и оба они даже всплакнули. Павел Васильевич передал ему от духоборцев поклон и их глубокую благодарность за заступничество. Рассказал также о всех бедствиях, которые переживали ссыльные елизаветпольские и караханские духоборцы. Он объяснил Толстому все подробности волнений по поводу общего переселения, об участи этих ссыльных братьев.

После своего доклада Павел Васильевич уже хотел уезжать, но Лев Николаевич объяснил ему, что по этому делу ему нужно будет съездить в Петербург и увидеть представителя правительства, а потом уже отправляться домой. Лев Николаевич предложил Павлуше переночевать в Ясной Поляне, а потом уже браться за дальнейшие действия.

Утром, сейчас же после завтрака, Лев Николаевич предложил Павлуше: „У меня установлено каждое утро идти на прогулку пешком. Пойдемте со мной, освежимся и поговорим“. Павлуша тоже был любитель ходить пешком и с радостью согласился. „Вот идем мы и разговариваем. Лев Николаевич относится ко мне как к равному товарищу по знанию всех политических неустоев по всей стране. Я отвечаю на то, о чем имел некоторое понятие, так как он касался общего положения в Закавказье… Мы продолжали идти дальше, разговаривая и наблюдая природу. И вот прошли мы по его любимой тропинке в Ясной Поляне каких-то верст шесть. Потом он обратился ко мне: „Здесь мы должны вместе с вами решить: иногда я возвращаюсь по той же тропинке, а иногда иду в обход, по другой тропе“. Я долго не думал, — продолжал рассказ Павлуша. — Пусть другая тропа будет и немного дальше, но все же мы увидим новое, и нам интереснее будет идти. Лев Николаевич шлепнул меня по плечу: „Вот, милые духоборцы, так и всегда держитесь. Стремитесь все к новому и новому. Пройденные пути человечества будут оставаться пройденными, а передовым людям нужно все новое открывать. Откровенно признаюсь тебе: многие знатные люди ходят со мной на прогулку, но большая часть из них хочет вертаться скорее назад, по набитой тропинке“.

Так мы прошли с Львом Николаевичем, дружески разговаривая, и другую дорогу и вернулись в Ясную Поляну. Когда мы пришли, Лев Николаевич сказал: „Я продумал ваше дело и повторяю, что тебе необходимо съездить в Петербург к министру внутренних дел, чтобы поставить его в известность о ваших обстоятельствах, об освобождении и присоединении всех ваших ссыльных к вам в случае переселения за границу“. Конечно, такое предложение меня поразило. Куда мне ехать в правительство! Я же прибыл без паспорта, да и средств у меня не было. Как бы отвечая на мои мысли, Лев Николаевич сказал: „Ничего не бойся, я приготовил для тебя письмо. Ты поедешь как посол от меня, передашь это письмо и привезешь мне ответ. Деньги на дорогу мы попросим у Софьи Андреевны, так как я сам отказался иметь у себя деньги“.

Вот и поехал я, безграмотный духоборец, к министру внутренних дел. При первой попытке меня не приняли, но с помощью моего знакомого молоканина, жившего в Петербурге, министр все-таки принял меня. Получив от него ответное письмо, я вновь явился в Ясную Поляну. Лев Николаевич был доволен ответом и объяснил мне, что нам, в случае переселения, министр обещает сделать все возможное, чтобы не препятствовала местная власть в свободном присоединении к общему духоборческому движению и в присоединении к нам всех наших ссыльных братьев.

Следующая наша встреча с Львом Николаевичем была почти десять лет спустя, в 1906 году, когда мы, 6 человек, ездили из Канады в Россию с Петром Васильевичем Веригиным“».

Удивительные эти русские люди в Канаде! Никак они не превратятся в обычных средних обывателей, ни за что не хотят отказаться от корней своих: не принимают канадского подданства, живут маленьким государством в государстве, как бельмо в глазу у местного начальства. К полиции и суду не обращаются, в армии не служат, верят в своего бога — в высокое предназначение человека: любить людей, сеять уважение и любовь к человеку, чтобы наступило время, когда молодое поколение не будет знать вражды и злобы, ненависти и насилия, когда любовь заполнит мир и будет правда жизни на земле.

М. Любомудров Ради духовного обновления человека… (О К. С. Станиславском)

Сегодня мы знаем о Станиславском почти все, изучены и многократно описаны его постановки и роли, его «система», его биография. И все же… По мере удаления от дат его жизненного пути все яснее становится неполнота нашего постижения его открытий, все больше изумляет эта громада совершенного, глубина прозорливости, необъятная ширь затронутых и разгаданных тайн сценического искусства. Нет, конечно, не случайно одну из глав своей книги «В спорах о Станиславском» (1963, 1976) крупнейший исследователь его творчества Владимир Николаевич Прокофьев назвал «Вперед, к Станиславскому!». Главный триумф его наследия — впереди нас, в будущем. Не случайно и название упомянутой книги — «В спорах…». Такого размаха и насыщенности споров и дискуссий, которые сопровождали искания и открытия Станиславского, не знало, пожалуй, ни одно имя в истории театра. Сколько хвалы и дифирамбов довелось ему слышать, но, быть может, еще в большей мере — беспощадных разносов, изощренной брани, свирепых нападок. Иные хулы можно объяснить дистанцией между обычной личностью и гением. Но, пожалуй, чаще Станиславского атаковали те, кто, разгадав направление его творчества, отвергал его как идейного врага со всей яростью и непримиримостью борцов, исповедовавших совсем другие идеалы и цели (такова была, например, господствующая тенденция нашей театральной критики 20-х годов).

Станиславский недолюбливал театральных критиков. Нет, не за резкость суждений, категоричность оценок. За слишком часто встречающуюся непрофессиональность, незнание сцены, за некультурность и вопиющую предвзятость… Он высоко ценил Критику, Требовательность, Правду оценок, как бы горьки они ни были. В этом смысле суровее всех относился к творчеству Станиславского… он сам. Разве не красноречив случай с семидесятилетним художником, который описан одним из очевидцев. В ту пору тяжело больному Станиславскому врачи запретили играть на сцене, но он продолжал режиссерскую работу на дому. На репетиции спектакля «Таланты и поклонники» он вдруг обратился к актеру И. М. Кудрявцеву, исполнителю роли Мелузова: «Если бы вы знали, как хочется в театр, на сцену!.. А впрочем, может быть, я не сумел бы сделать сейчас на сцене ни одного шага.

— Почему, Константин Сергеевич?

— Меня задушили бы мои собственные требования…»

При имени Станиславского в памяти большинства возникают, как правило, два замечательных события — основание Московского Художественного театра и создание «системы» сценического творчества.

Чтобы понять историческое место этих событий, необходимо напомнить не только о значении театрального искусства в контексте русской культуры, но и об особых исторических обстоятельствах рубежа XIX―XX веков, когда возник МХТ.

С эпохи своего основания в середине XVIII века русский театр утвердился как трибуна просветительских идей, как кафедра народного воспитания, как школа гражданственности, человеколюбия и добра. Многими русскими художниками сценическое искусство воспринималось как универсальное средство совершенствования человека. Эти идеи получили обновляющий импульс и смысл в конце XIX века, когда Россия вступила в эпоху чрезвычайно насыщенной и напряженной общественно-политической и духовной жизни, — в пору общенационального демократического подъема. Обновительные процессы захватили литературу и искусство. Быть может, в наибольшей мере они коснулись театра, который, по убеждению многих его тогдашних строителей и идеологов, занял главенствующее место в системе искусств, стал своего рода «центром» нового слова о мире, — привлекали его жизнетворческие, созидательные возможности, традиционные для отечественной сцены.

Мощный прилив творческой энергии, сопровождавший демократический подъем в России, захватил разные формы общественного сознания, в том числе художественного. Обновительное движение противостояло процессам разрушения и распада, порожденным буржуазно-капиталистической цивилизацией. На этом направлении возникла и укрепилась реформаторская деятельность Станиславского. Стремление к единению, к восстановлению связей, порванных временем, к синтезу вовлекло театр в свой поток и преобразило его, заставив на более высоком уровне осмыслить и пересмотреть его неэстетические функции, а также и сценическую поэтику. Театр на новом этапе сам обрел качественно иное единство — он стал режиссерским. Первым таким театром в России и явился Московский Художественный театр.

Свою идейную новизну МХТ, руководимый Станиславским и Немировичем-Данченко, проявил, органически связав личность и бытие, человека и мироздание. Вот почему реалистический режиссерский театр, каким был МХТ, виделся в пророческом ореоле и сразу имел огромный успех — потребность в единстве, гармонии, в сплочении и взаимосвязи переживалась людьми тем сильнее, чем острее ощущалась раздробленность, чем быстрее нарастали ненависть и вражда.

Красноречива уже первоначальная программа Станиславского и круг идей спектаклей, определивших творческое лицо МХТ. В его речи перед открытием театра (1898) отчетливо проявилась демократическая и нравственно-воспитательная направленность. Обращаясь к труппе, он призывал: «Не забудьте, что… мы приняли на себя дело, имеющее не простой, частный, а общественный характер. Не забывайте, что мы стремимся осветить темную жизнь бедного класса, дать им счастливые, эстетические минуты среди той тьмы, которая окутала их. Мы стремимся создать первый, разумный, нравственный, общедоступный театр, и этой высокой цели мы посвящаем свою жизнь. Будьте же осторожны, не изомните этот прекрасный цветок…» Задача ставилась высокая, общечеловеческого масштаба; и Станиславский не был бы исконным великороссом, если бы не прибавил вслед: «Отрешитесь от наших русских недостатков и позаимствуем у немцев их порядочность в деле, у французов их энергию и стремление ко всему новому».

В центр Станиславский поставил общественный характер нового предприятия, отношение к творчеству как общему делу. Он предложил своим актерам девиз: «Общая совместная работа». Художник обнаруживал стихийное родство своих идеалов той «философии общего дела», которая в широком смысле служила основой, пронизывала жизнестроительный пафос и духовный смысл русской культуры в целом.

Для открытия МХТ был выбран «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого. Зачинатели театра, постановщик спектакля Станиславский ощущали современность пьесы в ее тесной связи с глубинами национальной истории, с судьбой русского народа. Программность выбора заключалась в том, что в центре трагедии стоял герой, который стремился «всех согласить». Сверхзадача роли и определялась как «высокое желание лада». Режиссер и исполнитель роли царя Федора И. М. Москвин шли к своей цели, по выражению одного из критиков, от «необходимости гармонии, без которой мир и душа гибнут, разладясь».

«Царь Федор Иоаннович» открывал линию спектаклей МХТ, которую Станиславский назвал историко-бытовой. Это определение выразительно характеризует все ту же программную, «высшую» (как уточнял режиссер) задачу — связать историю, бытие страны и быт человека, показать, как их расторжение, их дисгармония ведут к трагедии и гибели. Возникшие в критике в связи с этой репертуарной линией МХТ обвинения его в натурализме и бытовизме, конечно, не соответствовали действительности. В такого рода нападках (они и сегодня сохранились в арсенале противников Станиславского и его МХТ) отразилась лишь ущербность сознания, характерная для определенного круга «кочевнической» псевдоинтеллигенции, для апологетов «бездомности» и нравственной анархии (под видом свободы), для которых нет более страшных жупелов, чем понятия традиции, почвы, национальной самобытности, общенародного идеала, исторической преемственности… Станиславский никогда не был «натуралистом», он всегда боролся за тщательный отбор и глубокую содержательность каждой детали, каждого сценического штриха. Но он непримиримо противостоял тем, у кого натуральность русской жизни, безыскусность характеров на сцене вызывали раздражение или ярость.

Конечно, и Чехов стал родным Художественному театру, ибо в его пьесах сильно выразилась тоска по гармоническому, солидарному существованию людей, которые разобщены. Не певца сумерек и беспочвенности, не унылого скептика увидели и открыли в Чехове (в отличие от модернистов) Станиславский и Немирович-Данченко, а писателя, который призывал «менять все общими усилиями, мечтал о Человеческом с большой буквы, поэтизировал высокую культуру духа, мечты Человека, которому нужны не „три аршина земли“, а весь земной шар». В драмах Чехова Станиславский увидел способность пробуждать чувства, которые связаны с «нашими большими переживаниями — религиозными ощущениями, общественной совестью, высшим чувством правды и справедливости, пытливым устремлением нашего разума в тайны бытия».

Как известно, открытие Чехова состояло в обновленной полноте реалистического воспроизведения действительности, в том особом значении, которое придано в его пьесах общему течению жизни. В этом смысле он продолжил начатое Пушкиным, Островским, еще более сблизив драматургию с прозой, где индивидуальная судьба теснее сплетена с историческим, общенациональным бытием. Этот скрытый (но главный!) смысл чеховского творчества тонко угадал Станиславский: «Тончайшие ощущения души проникнуты у Чехова неувядающей поэзией русской жизни».

Талантом сценического созидания общего течения бытия и быта, гармонии взаимопроникновения бытия и быта, жизни в целом («ансамбля жизни», по определению одного из критиков) Станиславский владел в высшей степени. В открытии глубочайшего смысла такого «ансамбля» заключалась сердцевина эпохальной реформы, осуществленной основоположником Художественного театра.

Целостное воспроизведение действительности на подмостках, полнота взаимодействия мира и человека, утверждение через идею ансамбля идей единства, сплочения, взаимосвязи всего происходящего в жизни — одно из величайших завоеваний Станиславского. Он много сил отдал организации и сплочению Московского Художественного театра. Но надежды и цели его были гораздо шире и масштабнее. Он мечтал сплотить все «театральное дело», которое ему виделось разрозненным. Уже отмечалось в нашем искусствознании, что связующий пафос творчества МХТ преследовал цель — собрать человека на почве искусства. Но это безусловно неполная (и неточная!) характеристика.

Конечно, Станиславский мечтал о Человеке, в котором все должно быть прекрасно. Но он напряженно размышлял и о народе, о Родине, которые в его надеждах должны были обрести счастье, процветание. Только широко мыслящий патриот мог написать: «Искусство шире и смелее, чем думают педанты. Оно отыскивает красоту не только в пастушеских сентиментальных идиллиях, но и в грязи крестьянской избы». Судьба человека волновала его именно как судьба народная…

В лучших своих спектаклях Станиславский стремился не просто «собрать человека», но утвердить великое единство — народ. «Собрать народ» — патриотический смысл этой задачи и позволял художнику сказать, что «Художественный театр — мое гражданское служение России».

Да, Художественный театр и Россия для Станиславского существовали в нерасторжимом единстве. И труппа созданного им МХТ, артисты, режиссеры, художники — для него, конечно, тоже народ. Взаимодействие между ними, характер отношений, противоречия и пути их преодоления всегда привлекали к себе напряженное внимание Станиславского, волновали, тревожили его. Театр для него был еще и как бы малой моделью государства — с определенной иерархией власти, с законами, правами и обязанностями его «граждан».

Центральное место здесь занимал вопрос сотрудничества режиссера и актера в процессе создания спектакля. На раннем этапе деятельности Станиславского на него влияла практика немецкого режиссера Кронека, руководителя знаменитой в свое время мейнингенской труппы. «Я подражал ему и со временем стал режиссером-деспотом», — писал художник. Потом он скажет: «Мне стыдно теперь признаться, что в то время, когда я еще не был в полном согласии с моими актерами, мне нравился деспотизм Кронека, ибо я не знал, к каким ужасным результатам он может привести». Между этими этапами многие десятилетия.

На протяжении всей жизни Станиславский много размышлял (и проверял свои идеи практикой) о задачах и характере режиссерской деятельности. И происходило весьма красноречивое переосмысливание функций и принципов работы постановщика. Долгое время Станиславский разделял, казалось, незыблемый закон режиссерского творчества: заранее разрабатывается весь план постановки, намечаются общие контуры сценических образов, актерам указываются мизансцены и т. п. «До последних лет, — писал Станиславский в конце 20-х годов, — я тоже придерживался этой системы. В настоящее время я пришел к убеждению, что творческая работа режиссера должна совершаться совместно с работой актеров, не опережая и не связывая ее. Помогать творчеству актеров, контролировать и согласовывать его, наблюдая за тем, чтобы оно органически вырастало из единого художественного зерна драмы, так же как и все внешнее оформление спектакля, — такова, по моему мнению, задача современного режиссера» (выделено мной. — М. Л.).

Учение о взаимодействии режиссера и актеров формировалось на глубокой культурной основе. Рожденные этой гармонией спектакли одновременно являлись и университетом социальных отношений. Протест против режиссерской деспотии по сути своей был направлен против насилия над личностью. Тот же смысл имела критика Станиславским постановщиков, которые смотрели на актеров «как на вешалку для своих идей» и, не считаясь с труппой, «с людьми и их особенностями», в спектакле «прежде всего ставят себя»: «Живые драгоценности — сердца людей — для них не существуют, гармония каждого в отдельности, индивидуальная творческая неповторимость каждого проходят мимо зрения; они не видят их потому, что не знают гармонии в себе и никогда о ней не думали, приступая к творческому труду». Здесь возникла важная для мхатовской школы идея гармонического слияния в режиссере педагога и постановщика.

Сама жизнь убеждала Станиславского-режиссера в пагубности «насильственного пути» для живого творчества художника. Насилие, по его убеждению, глубоко враждебно «творческому чуду самой природы», которое он считал самым важным в театре. Насилие уродует природу таланта, и потому все настойчивее и непримиримее звучал призыв режиссера к своим соратникам: «Бойтесь насилия и не мешайте вашей природе жить нормальной и привычной жизнью». Насилие уничтожает переживание актера, органику его сценического поведения, работу подсознания, а без этого невозможно подлинное творчество.

Вот почему развернувшаяся в 1920-е годы на многих сценах настоящая вакханалия режиссерского псевдоноваторства вызвала резкое неприятие и протесты Станиславского. Он не мог смириться с тем, что «режиссеры» пользовались актером не как творящей силой, а как пешкой, которую переставляют с места на место, не требуя при этом внутреннего оправдания того, что они заставляют актера проделывать на сцене. Его возмущал лжегротеск, попытки превратить исполнителей в «мертвые, бездушные куклы», подвергнуть актеров такой обработке, при которой они «становятся наиболее страдающими и истязуемыми лицами».

В 1925 году литературовед С. Д. Балухатый обратился к Станиславскому с просьбой разрешить использовать «мизансцены» (то есть режиссерскую партитуру) «Чайки» (1898) для сравнительного анализа разных постановок этой чеховской пьесы. Режиссер дал согласие, но весьма характерна оговорка, которую он при этом сделал. Станиславский писал о необходимости рассматривать партитуру в контексте исторического движения его художественных идей: «Имейте в виду, что мизансцены „Чайки“ были сделаны по старым, теперь уже совсем отвергнутым приемам насильственного навязывания актеру своих, личных чувств, а не по новому методу предварительного изучения актера, его данных, материала для роли, для создания соответствующей и нужной ему мизансцены. Другими словами, этот метод старых мизансцен принадлежит режиссеру-деспоту, с которым я веду борьбу теперь».

Всему, что идет от режиссерского штукарства, что идет от «зрелища» и обращено только к «глазу и уху» театральной публики, Станиславский объявил войну. Без «переживания» артистов сценическое представление мертво, оно не проникает в душу зрителей. Не пышность постановки, яркая живопись, танцы, народные сцены, а прежде всего живые артистические чувства, мысли, воля «вскрывают сердечные глубины артистов и зрителей для их взаимного слияния».

Станиславский протестовал против захлестнувших сцену в 1920-е годы левацких экспериментов, он прозорливо отметил, что так называемые «новые веяния» не являлись естественной эволюцией в актерском деле, а «лишь искусственно привитой модой».

Проблема взаимодействия режиссера и актера и сегодня остается одной из самых злободневных, так же как не только не исчезла, а даже возросла опасность чужеродной, искусственно прививаемой моды… Именно здесь, в этом пункте, совершается внутреннее размежевание различных режиссерских течений, о которых снова так много спорят. Станиславский решал эту проблему на уровне мировоззренческом, в сфере социально-философского отношения к человеку, подчиняя эстетику Природе и ее законам. Известный философский парадокс поэмы «Великий инквизитор» из романа Достоевского «Братья Карамазовы», — с его диалектикой свободы и принудительной гармонии, — режиссер решал в пользу свободы…

Свои открытия он проверял на самом себе, оплатив их годами напряженного труда и исканий. Создавая свою «грамматику» сценического творчества, он бесстрашно и неотступно шел к познанию сокровенных тайн искусства. Пафос мучительного порой поиска и радость обретения истины — их светом освещен его жизненный путь от поры юности. Однажды, уже на склоне лет, его спросили — в чем счастье и был ли счастлив он сам? Он ответил: «Долго жил. Много видел. Имел хорошую семью, детей. Жизнь раскидала всех по миру. Искал славы. Нашел. Видел почести, был молод. Состарился. Скоро надо умирать. Теперь спросите меня: в чем счастье на земле? В познавании. В искусстве и в работе, в постигновении его. Познавая искусство в себе, познаешь природу, жизнь мира, смысл жизни, познаешь душу — талант! Выше этого счастья нет». Чтобы ответить так, надо иметь великую душу и могучий характер.

Станиславский рано подметил, как легко актер запутывается и засасывается в тине лести и похвал. Еще бы! Ведь всегда побеждает то, что приятнее, чему больше всего хочется верить. Побеждает комплимент очаровательных поклонниц, а не горькая истина знатока… И он со всей страстью своей горячей души взывал (конечно же заклиная и самого себя): «Молодые актеры! Бойтесь ваших поклонниц! Ухаживайте за ними, если угодно, но не говорите с ними об искусстве! Учитесь вовремя, с первых шагов слушать, понимать и любить жестокую правду о себе! И знайте тех, кто вам может ее сказать. Вот с такими людьми говорите побольше об искусстве. Пусть они почаще ругают вас!»

Работа, работа, работа… Работа над собой… — с этих слов будут начинаться заглавия его будущих книг. Титанический труд сопровождал его всю жизнь, до последнего вздоха. Это непрерывное трудовое напряжение утомляло, порой изнуряло, но не разрушало, не сжигало его — ибо в нем и заключалось его счастье. Станиславский не был честолюбцем. Смысл и цель жизни он понимал как служение людям, Делу, которое гораздо больше его самого, как служение истине, добру и красоте. Все, что он открыл, что приобрел в долгих творческих муках, он хотел отдать другим. Уроки и открытия, сделанные в своей «школе», он стремился сделать достоянием всех. И на склоне лет он снова повторит: «Смысл моей работы именно в ее внедрении в общетеатральную практику». А в одном из писем 1934 года признавался: «Я несчастный мученик, который много знает и чувствует себя обязанным передать другим то, что мне случайно удалось узнать… Мне не важна слава. Мне важны секреты, которые никто не согласится поведать. Знаменитые актеры обыкновенно хранят их для себя. Вот почему наше искусство топчется на месте. Я хочу отдать все».

Чтобы передать, убедить, научить, внедрить, тоже нужен был труд… Работа, работа… Сначала, чтобы достичь высот мастерства, познать сокровенные законы творчества. Затем усилия — не менее тяжелые и изнурительные, — чтобы удержать взятую высоту. «Больше работать нельзя, чем я работаю… Я очень, очень устал. Я отказался от личной жизни. Моя жизнь проходит на репетиции, на спектакле, и, как сегодня, в свободный вечер — я лежу, как будто после огромной работы, почти больной», — эти строки писались в 1910-е годы, в разгар опытов по системе, в них нет преувеличения. В ту же пору Станиславский говорил о совершенно особом положении Московского Художественного театра, который как бы стал пленником сценического максимализма, им же самим утвержденного на своих подмостках: «От каждой постановки нашего театра требовали нового прозрения и новых открытий… Требования к нам были больше требований, предъявляемых к лучшим мировым субсидированным государственным театрам. Чтобы удержаться на завоеванной высоте, приходилось работать свыше сил, и эта чрезмерная работа довела одних из нас до сердечных и других болезней, других свела в могилу…»

В служении делу Станиславский не щадил себя. Многолетний изнурительный труд, нервное перенапряжение постепенно подточили и его организм. В 1929 году Л. Я. Гуревич писала: «Заботы, тревоги, неимоверный труд с слишком коротким для художника и неполным летним отдыхом подорвали за последние годы его физические силы, но не придавили его художественного гения и не убили в его сложной душе вечно молодого стремления вперед, к новым далям». Он щедро тратил свой талант, свой ум, свои нравственные и физические силы, но, быть может, больше всего свое сердце. Оно в конце концов и не выдержало. К концу 1920-х годов у него развилась тяжелая сердечная болезнь, которая, с течением времени, и стала причиной его смерти.

Станиславский, как и его отец С. В. Алексеев, известный своей благотворительной деятельностью, был отзывчив, добр, чуток к чужой беде и несчастью. Свои отношения с людьми он основывал на принципе, который явился краеугольным камнем его знаменитого труда «Этика»: «Думайте побольше о других и поменьше о себе. Заботьтесь об общем деле, тогда и вам будет хорошо».

Мнение о трудном характере Станиславского, о его «загадочности», его якобы одиночестве могло бытовать еще и в связи с такими чертами его личности, как требовательность и неотступность в достижении цели. Да, он был трудным человеком, трудным прежде всего для тех, кто искал легких путей на сцене или в жизни, для ленивых, капризных или чрезмерно честолюбивых и эгоцентричных людей. Часто трудным он был и для самого себя.

Известно, сколь тернистым и мучительным путем утверждалась его «система», его опыт, добытый многолетней лабораторной работой. По собственному его признанию, целые годы на всех репетициях, во всех комнатах, коридорах, гримуборных, при встречах на улице он проповедовал свое новое credo и… не имел никакого успеха. Но Станиславский не был бы Станиславским, если бы позволил себе отступить или сдаться. Он упрямо стоял на своем. Чутьем гения он почувствовал, к каким важным сценическим тайнам он прикоснулся. Он не отступил — прежде всего ради тех, кто тогда, на первых порах, отвернулся от него. Можно только догадываться, какую драму пережил художник, приближавшийся к полувековому своему юбилею, уверенный в своих открытиях и вместе с тем отвергнутый своими же коллегами, товарищами по сцене. Он потом откровенно (и как обычно — самокритично!) напишет об этой поре: «Упрямство все более и более делало меня непопулярным. Со мной работали неохотно, тянулись к другим. Между мной и труппой выросла стена. Целые годы я был в холодных отношениях с артистами, запирался в моей уборной, упрекал их в косности, рутине, неблагодарности, в неверности и измене и с еще большим ожесточением продолжал свои искания. Самолюбие, которое так легко овладевает актерами, пустило в мою душу тлетворный яд, от которого самые простые факты рисовались в моих глазах в утрированном, неправильном виде и еще более обостряли мое отношение к труппе. Артистам было трудно работать со мной, а мне — с ними».

«Per aspera ad astra» («Через тернии к звездам»), — говорили древние. Станиславский победил неверие, равнодушие и противодействие, которое встречал и которому смело шел навстречу всю жизнь. Сегодня его имя светит едва ли не самой яркой звездой на мировом театральном небосводе…

Он не только не избегал столкновений с противниками, споров, дискуссий, но, иногда казалось, словно бы сам искал их. Таков был его характер, его атакующая неотступность шла об руку со смелостью и мужеством. И конечно же он любил театральный эксперимент, постоянно искал новых подходов. Красноречиво одно из его обращений к художнику А. Н. Бенуа, которого привлек к затеянному им новому спектаклю: «Когда мы в театре идем слишком уж осторожно, бывает хорошо, но скучновато. Когда делаем смелые шаги и даже проваливаемся — всегда хорошо. Давайте — махнем!»

Станиславский был поразительно неугомонным человеком. Он и на старости лет считал, что только тот театр хорош, который спорит, бурлит, борется, побеждает или остается побежденным… В незаконченной статье к 40-летию МХАТ (всего за три месяца до кончины) маститый корифей, признанный апологет строгой научности, поднявший сцену на академическую высоту, с юношеской страстностью продолжал утверждать, что лучше всего, когда в искусстве живут полной жизнью, чего-то домогаются, что-то отстаивают, за что-то борются, спорят, побеждают или, напротив, остаются побежденными. Ведь только борьба создает победы и завоевания — кому как не ему знать этот суровый (горечь неизбежных поражений) и прекрасный (что еще сравнится с радостью достигнутого в борьбе успеха!) закон. И потому хуже всего, когда в искусстве все спокойно, все налажено, определено, узаконено, не требует споров, борьбы, напряжения, а следовательно, и побед. Искусство и артисты, которые не идут вперед, тем самым пятятся назад… В этих предсмертных раздумьях-напутствиях словно таилась подспудная тревога за судьбу нашего театра последующего этапа, где самыми пагубными для искусства стали чиновничья регламентация, бюрократическая опека и административный натиск, удушавшие творческую свободу и поиск.

И перед самой кончиной Станиславский работал, не думая о ней. Он верил, что смертью прерывается, но не завершается путь человека. В его книгах, поздних письмах, статьях встречаются изредка рассуждения о земных сроках, но нет слов о смерти — он просто не считал нужным сосредоточиваться на мыслях о ней… И не был он никогда ни скучным ментором, ни унылым пуристом, ни сухим догматиком, ни вздорным капризным деспотом. Таким его пытались представить враги, которых имелось с избытком при жизни, не убавилось после смерти, да и в наше время число недругов великого художника (нередко в масках друзей) не иссякает. Невероятная строгость и серьезность в нем сочетались с любовью к шутке, юмору, к радостям жизни (но обязательно надо уточнить — к чистым радостям). Ученый, теоретик, дознавшийся до самых глубин духовной сущности искусства, соединялся в нем с фантазером, выдумщиком, обожавшим «придумывать чертовщину», увлекавшимся фантастикой на сцене, мечтавшим на склоне лет о «потрясающей, оглоушивающей, осеняющей неожиданности» на сцене, об игре, которая «прекрасна своим смелым пренебрежением к обычной красоте… своей смелой нелогичностью, ритмична аритмичностью, психологична своим отрицанием обычной общепринятой психологии… сильна порывами… нарушает все обычные правила».

Он умел работать, умел и веселиться, и кутнуть иногда (все-таки из купцов ведь!), с азартом участвовал в театральных капустниках. В одном из писем к А. П. Чехову рассказывал, как после представления «Дяди Вани» все участники «кутили» в «Эрмитаже» и в кабаре у Ш. Омона: «У нас, в ложе, было очень весело, а на сцене скучно, так как было недостаточно неприлично…» Но это — по праздникам. В каждодневном быту, в рабочую страду он целиком сосредоточивался на деле, отдавался профессии, которую любил самозабвенно. И вот тогда становился аскетом. Чистота, целомудренность, скромность его были залогом уважения к своему труду. «Пища нам совершенно безразлична… Спиртных напитков не употребляем никаких и никогда», — писал о своей семье тридцативосьмилетний Станиславский (курсив Станиславского. — М. Л.).

В личной жизни, в бытовых отношениях проявлял благородную щепетильность, хранил чистоту. Чистота — во всех смыслах — для него была одной из главных нравственных ценностей. Женившись двадцати шести лет на Марии Петровне Перевощиковой (по сцене — Лилиной, будущей знаменитой артистке Художественного театра), имел счастливую семью, двоих детей. Дорожил своим семейным очагом, сердечные чувства и большая дружба связывали Константина Сергеевича с женой до самой кончины. Главный труд Станиславского «Работа актера над собой», опубликованный уже после смерти его создателя, предваряли строки: «Посвящаю свой труд моей лучшей ученице, любимой артистке и неизменно преданной помощнице во всех моих театральных исканиях Марии Петровне Лилиной».

К другим женщинам Станиславский относился настороженно и не без некоторого предубеждения. Однажды заметил, коснувшись «женской темы»: «В этом отношении я эгоист. Еще увлечешься, бросишь жену, детей». Он не был моралистом, но к распутству относился нетерпимо; адюльтер, пошлые романы всегда возмущали его. Как режиссер и педагог, он увлекался дарованиями некоторых актрис, но со временем как бы изверился в них, мог в сердцах воскликнуть: «Они все меня обманули… Женщина не может быть художником, она любит не искусство, а себя в искусстве. Она несерьезна».

Многоопытный, проницательный мыслитель, он знал, как опасен для актера и человека путь уступок соблазнам, которыми так богата дорога жизни. И как важно «очищение от искушений». Со свойственным ему исследовательским педантизмом Станиславский составлял перечни соблазнов и искушений, которые сбивают художника с пути, разрушают его личность. Вот некоторые пункты из его «кодекса предостережений»: «Слава и популярность принимаются за талант. Как следствие: подражание не таланту (которому нельзя подражать), а другим сторонам, то есть самоуверенности, апломбу, презрению к другим, позе знаменитости, нередко раздутой… Увлечение ложно понятой свободой… Ложное направление творчества в сторону успеха, а не в интересах чистого искусства… Увлечение популярностью… погоня за нею, карточки, реклама, рецензия… необходимость лести, общения и успеха, нетерпимость к чужому мнению и критике… Распущенность, карты, пьянство, женщины, нажива (оценка себя на деньги из тщеславия)… измена всем этическим правилам, которые якобы сковывают свободу творчества, а в действительности мешают самопоклонению и заставляют работать… Разочарование в публике и отъезд за границу, мечты о всемирной славе или необычном успехе преступными для искусства средствами».

Нравственная сторона вопроса была для Станиславского на первом плане и в его собственном отношении к деньгам. Напомним, что с возникновением МХТ Станиславский, так же как и его жена Лилина, отказался от жалованья — они трудились на сцене безвозмездно. Унаследовав богатое состояние, он значительную часть его истратил на создание и финансирование своего главного детища — Художественного театра. Вплоть до Октябрьской революции он оставался владельцем и руководителем фамильной фабрики, не уклоняясь от своих коммерческо-административных обязанностей. В строго сословном, так сказать, в классовом смысле слова он являлся капиталистом, барином. Но сколь узка классовая оценка, взятая изолированно от других, как мы знаем, доказывает не только судьба и общественная роль К. С. Станиславского. Этот «барин» подспудно ощущал свои корни и, как истинный патриот, проверял, корректировал линию собственной жизни общенародной точкой зрения. Когда Станиславский ставил толстовские «Плоды просвещения», он, как режиссер, стремился, чтобы исполнитель каждой роли «стал на сторону мужика и оттуда посмотрел на барина», чтобы актеры не комиковали, а передали тоску мужиков по земле… Задумывая вместе с Вл. И. Немировичем-Данченко Московский Художественный театр, он хотел создать именно «народный театр» (по тактическим соображениям при его открытии театр был назван «общедоступным», так как репертуар «народных» театров тогда имел дополнительные цензурные ограничения)…

Когда в правлении на его фабрике возник конфликт, Станиславский не колеблясь отклонил сомнительного свойства компромисс: «Я отказался и от невероятных доходов и от жалованья. Это, правда, бьет по карману, но не марает душу». И можно ли усомниться, что таков был обычный выбор капиталиста К. С. Алексеева, на сцене — Станиславского? Когда после революции национализировали его предприятие, он с легкостью отрешился и от своего капитала, и от фабричных забот. Душе меньше суетных, житейских, «пятнающих» ее хлопот…

Его глубоко волновала проблема преемственности поколений. Он всегда с душевной заботой тревожился о судьбах, положении, здоровье знаменитых мхатовских «стариков», с которыми начинал. Но едва ли не с большей страстностью, с какой-то азартной увлеченностью интересовался молодежью, тянулся к ней, стремясь научить, передать накопленное, уберечь от ложных путей и ошибок.

Педагогические заветы Станиславского обращены к людям, вступавшим на театральную дорогу. Но, думается, мудрость и глубина их столь велики, что имеют они значение универсальное. Разве не для всех профессий важно как можно ранее, «вовремя познать свое призвание»?.. Познать и, что самое трудное, взрастить, умело применить свои способности. Конечно, здесь значительна роль воспитателей, наставников, учителей. Все так, но нельзя утверждать, чтобы она — эта роль — была бы сама по себе достаточной или незаменимой (вспомним — сам Станиславский не имел прямых учителей в сценическом деле). И почти все педагогические заметки корифея пронизаны страстным пафосом личной, индивидуальной работы над собой.

Самоизучение, самокритика, самовоспитание, самообразование — вот девиз его школы! Все это проверено и на самом себе. Вот почему так необходимы молодому человеку кроме таланта еще и развитой ум, и знания, и в особенности — сила воли. Вступающему на поприще — только ли артистическое? — если он хочет достичь высоких результатов, предстоит огромная, сложная внутренняя работа, своего рода духовный подвиг. И ее не заменят никакие лекции или учебники. Только постоянный, методичный, упорный, с жертвами и мучениями, не знающий уступок легкомысленным удовольствиям личный Труд… Только сосредоточенное усилие, только твердая, мужская, без пощады к себе воля, строгая самодисциплина могут обеспечить полный расцвет от природы данного таланта и дать человеку ни с чем не сравнимую радость подлинного творчества, открывающего людям свет и правду окружающего мира. К этому художник звал молодых и примером собственной жизни!

Поняв общественное положение своей будущей профессии и оценив пригодность своих данных, начинающий артист должен «энергично приступить к самообразованию и самоусовершенствованию» — так писал Станиславский в заметках о том, что надо знать молодым артистам. Но что же будет источником сил в предстоящей суровой, напряженной борьбе начинающего свой духовный подъем новичка? Где черпать энергию? Каковы главные стимулы, которые бы помогали одолевать неизбежные усталость, неудачи, разочарования?..

Ответ Станиславского отчетлив и неоспоримо убедителен, — кроме тщательно проверенных способностей, кроме дарования, не менее важна «беспредельная любовь, не требующая никаких наград, а лишь пребывания в артистической атмосфере», самоотреченное отношение к профессии, к искусству. «Избави бог идти на сцену без этих условий», — прибавлял артист.

Пример страстного отношения к избранному поприщу являл сам Станиславский. Его пылкие признания в любви к сцене можно сравнить с неистовыми восторгами В. Г. Белинского, видевшего в театре храм искусства, в котором открывается весь мир, вся вселенная со всем их разнообразием и великолепием.

Душа Станиславского изведала все муки и наслаждения жреца Мельпомены: «Театр! Для артиста это совсем иное, важное слово. Театр — это большая семья, с которой живешь душа в душу или ссоришься на жизнь и на смерть. Театр — это любимая женщина, то капризная, злая, уродливая и эгоистичная, то обаятельная, ласковая, щедрая и красивая. Театр — это любимый ребенок, бессознательно жестокий и наивно прелестный. Он капризно требует всего, и нет сил отказать ему ни в чем. Театр — это вторая родина, которая кормит и высасывает силы. Театр — это источник душевных мук и неведомых радостей. Театр — это воздух и вино, которыми надо почаще дышать и опьяняться. Тот, кто почувствует этот восторженный пафос, — не избежит театра, кто отнесется к нему равнодушно, — пусть остережется красивого и жестокого искусства…»

Взгляды Станиславского-педагога отразились и в его письмах к собственным детям. Он всячески стремился побуждать сына и дочь к нравственным усилиям над собой, — ведь помимо учебы и знаний «надо еще быть хорошо воспитанным человеком». Что это означало для Константина Сергеевича? В письме с гастролей к семилетнему сыну Игорю он разъяснял: «Хорошо воспитанный — это тот, кто умеет жить с другими людьми, умеет с ними хорошо ладить, кто умеет быть внимательным, ласковым, добрым, кто умеет заставить уважать и любить себя, у кого простые и хорошие манеры. Кто не позволяет обидеть себя и других, но и сам никого не обидит без причины…»

За свою жизнь Станиславскому пришлось пережить немало разочарований, горьких, драматических событий, нравственных потрясений, острейших столкновений и ударов судьбы. Сомнения, тоска и даже отчаяние, как мы уже говорили, не раз посещали его. Зенит его деятельности пришелся на эпоху гигантских общественных катаклизмов, непримиримой борьбы полярных духовных и социальных сил. Заново проходили жестокую проверку ценности добра, правды, свободы, красоты.

Но каковы бы ни были трудности и страдания, бездны и вершины внутреннего и внешнего пути художника, сколь бы нестерпимой ни была боль его сердца, они не надломили его, не затемнили его души. Станиславский всегда оставался на редкость просветленным человеком, столь же светоносным был и его гений. Он принимал мир и человека, верил в них, стремился во всем отыскивать свет и утверждающие, жизнестроительные начала — такова доминанта его мироотношения. Вот чем он притягивал и увлекал людей. Он пронзительно чувствовал изначальную, неистребимую светоносность природы, ее богатство и силу и неукоснительно призывал следовать ей. Этому он учил других, в том числе и своих детей.

В одном из писем жене Станиславский радовался тому, что сын-подросток, за развитием которого он внимательно следил, «заинтересовался тем, что красиво и интересно, а не ударился в критику, пусть приучается искать в жизни хорошее, а не скверное, пусть приучается хвалить, а не ругать». Несколькими годами позднее Константин Сергеевич, встревоженный декадентскими настроениями сына, внушал ему, что недопустимо «розовые годы» тратить на «мрачные стороны жизни», и призывал: «Гони же мрак и ищи света. Он разлит всюду. Научайся же находить его». Не менее существенным отец считал и то, какими будут взгляды сына на такую сложную, обоюдоострую, всегда желанную и необходимую, но и чреватую опаснейшими соблазнами категорию, как свобода. Ему хотелось воспитать сына человеком, который воспринял бы свободу и самостоятельность «не с внешней — глупой и эгоистичной стороны (что так часто бывает в молодых годах), а с другой — важной, внутренней, альтруистической стороны». Станиславский неколебимо убежден: «Чтобы быть свободным, надо заботиться о свободе другого».

Свои личные идеалы художник не отделял от своего искусства. Он строил театр, в котором раскрывалась в высокохудожественной форме большая жизнь человеческого духа, а актер выступал в роли не лицедея, развлекающего публику, а проповедника добра и красоты. Традиционные для русского искусства человеколюбие и правдоискательство нашли ярчайшее воплощение в творчестве Станиславского, в его ролях, постановках, теоретических и литературных трудах. Его привлекали жизнетворческие, созидательные возможности сцены, которая должна стать кафедрой народного воспитания и просвещения, рупором правды и больших идей, школой нравственности. В этом смысле он подхватывал и развивал национальную традицию, отраженную во взглядах на театр Н. В. Гоголя, М. С. Щепкина, А. Н. Островского, А. И. Герцена, Л. Н. Толстого.

Станиславский глубоко сознавал, что своеобразие русского театра формировалось в единстве с общекультурной традицией: на подмостках отечественной сцены торжествовало искусство, которое пренебрегало фантасмагорией маскарадности, узорчатостью, изысканностью игры, звонами шутовских бубенцов, пряностями и чарами театральности. Цель, смысл и поэзия творчества виделись в ином. Канон древних определял прекрасное как блеск истины. Русская традиция, чуткая к задушевности, сердечности, утверждала красоту, которая, как заметил Пушкин, должна быть еще и блеском добра, добром в действии.

На этом направлении Станиславский и стремился обновить русскую сцену, осуществить на подмостках Художественного театра реформу общемирового значения, которая означала еще один мощный прорыв в пространстве сценического реализма, в глубины художественной правды и «жизни человеческого духа».

Театр был для Станиславского великой школой нравственных чувств. Он знал цену гражданского и нравственного со-чувствия, со-переживания. Развивая отечественную традицию, он прямо назвал ее «искусством переживания». Утверждая, что ценность художественного произведения определяется его духовным содержанием, великий реформатор полагал, что полноценно выявить, воплотить его способно только творчество, опирающееся на принцип естественного переживания, на живую природу человека. Не только раскрыть внутренний мир героя, но и увлечь им. Из пушкинского стихотворения «Пророк», над которым Станиславский много размышлял, ему, вероятно, была особенно близка строка — «глаголом жги сердца людей» (разрядка моя. — М. Л.). Язык сценической эстетики художника — язык сердца. Отстаивая реализм, правду чувств, живого человека как основу национального русского искусства, Станиславский стремился вернуть театру живую психологию и простую речь, искал театральность драматических произведений не в искусственных преувеличениях формы, а в скрытом, внутреннем, психологическом движении. Именно так он ставил А. П. Чехова, М. Горького, Л. Н. Толстого и других авторов.

Станиславский не раз повторял, что он ничего не смыслит в политике. В действительности точнее будет сказать, что он ничего не понимал в политиканстве и демагогии, которые страстно ненавидел и презирал. Но вся его деятельность, порой камерные, интимные как будто спектакли были пронизаны мощными социальными токами, в них явственно слышались пульс большой жизни страны, «драма современной русской жизни». Раскрывая замысел спектакля «Дядя Ваня», в бытовом, житейском, будничном течении его жизни, Станиславский увидел больные вопросы «неустроенной России». Постановщика чеховской пьесы волновало желание «призвать к кормилу власти настоящих работников и тружеников, прозябающих в глуби, и посадить их на высокие посты вместо бездарных, хотя и знаменитых Серебряковых».

«Расширять сценическую картину до картины эпохи» — таков один из главных канонов Станиславского в подходе к театральному воплощению жизни. Призывая художников театра к реализму и широким обобщениям, он сам стремился к этому, начиная с первого спектакля МХТ «Царь Федор Иоаннович». Посмотрев «сцену на Яузе» в «Царе Федоре…», когда народ бросался отбивать ведомых в тюрьму Ивана Петровича Шуйского и его соратников и вспыхивал бунт, известный историк В. О. Ключевский заметил: «До сих пор я знал по летописям, как оканчивается русский бунт, теперь я знаю, как он начинается…»

Да, он много сил отдал «почве искусства». Но посев и жатва виделись ему за его пределами. Станиславский усматривал сверхзадачу эстетического творчества в содействии духовному обновлению мира, в борьбе за «очищение души человечества», в воспитании у людей стремления «жить лучшими чувствами и помыслами души».

В эпоху, когда, как писал Станиславский, «кинематограф и зрелищный, забавляющий, постановочный спектакль забивают театр и его подлинное искусство» (в наши дни этот натиск обрел удесятеренную силу), режиссер ратовал за «другой», идейный театр, который нужен человечеству для самых высоких целей, — создавать подлинную жизнь человеческого духа на сцене, «согреть душу простого зрителя», но одновременно показывать и «душу целого народа».

Станиславского особенно тревожила проблема национальной самобытности русского театра, ее сохранения и упрочения. В начале 1920-х годов, в связи с агрессией авангардистских, космополитических тенденций в художественной жизни, он волновался по поводу тяжелого положения русского национального театра, в сферу которого он включал театры: провинциальный (он «разрушен»), Александринский в Петрограде, московские Малый и театр Корша и наиболее сохранивший устои — МХАТ. Многие мысли Станиславского и сегодня звучат остросовременно. Оценивая театральную Москву первых послереволюционных лет с ее «огромным количеством театров и направлений», он замечал: «Пусть все из них интересны, нужны. Но далеко не все из них органичны и соответствуют природе русской творческой души артиста. Многие из новых театров Москвы относятся не к русской природе и никогда не свяжутся с нею, а останутся лишь наростом на теле». Критикуя псевдоноваторство, компилятивность, бездушность и бездуховность «левых» сценических течений, основанных, как правило, на «теориях иностранного происхождения», Станиславский всматривался в корни опасной болезни. «Большинство театров и их деятелей не русские люди, не имеющие в своей душе зерен русской творческой культуры», — писал он.

И позднее, волнуясь по поводу того, что силы, чужеродные Художественному театру, действуют внутри его (в частности, группа, возглавлявшаяся режиссером И. Я. Судаковым), он настаивал на том, чтобы «отделить уже назревшую труппу судаковцев», и сетовал по поводу того, что «начальство» на это не соглашалось. Он был убежден (1934): «В течение почти десяти лет судаковская группа не может слиться и никогда не сольется с МХТ… Это кончится плохо, сколько бы ни представлялся Судаков моим ярым последователем. У всех этих лиц другая природа. Они никогда не поймут нас».

К слову, на нынешнем этапе развития Художественного театра сложилась в какой-то мере сходная ситуация. Его руководитель О. Ефремов на словах многократно клялся в верности лучшим традициям театра, а на практике шел «судаковским» путем. Выразителен и осуществленный ефремовской группировкой репертуарный пируэт МХАТа — от Чехова и Горького к Шатрову и Гельману, драматургия которых и стала знаменем этой группы. У всех нас на глазах нарастали негативные тенденции в искусстве МХАТа — чего стоят, к примеру, откровенная вульгарность в спектаклях «Тамада», «Чокнутая» («Зинуля») или гиперболически развернутые пакости в «Господах Головлевых»… Именно в этих явлениях надо искать корни того «великого раскола», который привел к разделению МХАТа на два самостоятельных коллектива.

Неубедительны указания О. Ефремова на то, что причины раскола якобы в «непомерно разросшейся труппе МХАТа», которая «стала неуправляемой и художественно несостоятельной». А его мысль, будто бы «кризис МХАТ… выявил сопротивление перестройке, косность, использование демократии не в демократических целях», лишь камуфлировала главное — попытку отсечь и изгнать из театра чуждую Ефремову часть, которая неожиданно оказала сопротивление и сплотилась в самостоятельный театральный организм…

Кратко замечу: с труппой, возглавляемой Т. Дорониной, я связываю надежды на возрождение истинного Художественного театра, на обновление и подъем традиций, жизнь и основу которым дали Станиславский и Немирович-Данченко. Наш долг — помогать этому коллективу, не дать оттеснить или уничтожить его. Первая постановка доронинской труппы «На дне» М. Горького — спектакль серьезный, умный. Он вселяет веру в то, что на мхатовских подмостках может вновь возродиться и зазвучать камертон высокого искусства, одухотворенного идеалами отечественной культуры.

Особенно интересно, крупно показан в спектакле Сатин (артист В. Гатаев). «Человек выше сытости» — в том, как Сатин — Гатаев произносит это, весь опыт XX века, вся его боль и скорбь. Впервые прозвучав на мхатовской сцене в начале нашего столетия, эта реплика сегодня, на склоне века, звучит стократ трагичнее. Обнаружилась нараставшая трудность убедить в этом людей — рвущихся к «сытости» с еще большим, может быть, небывалым остервенением. Горьковский текст, идеи пьесы, ее характеры осмыслены на уровне социально-философском. Это не формальная реставрация постановки МХТ 1902 года, а пример творческого развития традиции — режиссер возобновления Т. Доронина верна общему духу истолкования пьесы, верна Станиславскому в самом существенном: «Расширять сценическую картину до картины эпохи».

…Особая тема — издание произведений Станиславского. На мой взгляд, этому делу по-прежнему не уделяется должного внимания, многие годы не движется с места вопрос о новом, расширенном издании собрания сочинений Станиславского (первое завершилось в 1961 году). Назрела острая потребность в библиографическом пособии. В 1946 году вышел из печати обстоятельный библиографический указатель А. Аганбекяна «К. С. Станиславский». Но тираж его — всего тысяча экземпляров, и прошло с той поры уже более сорока лет. Хорошо, что у издательства ВТО нашлись силы для библиографического указателя по В. Э. Мейерхольду (1974). Крайне необходимо продолжить работу А. Аганбекяна — издать новый указатель литературы о К. С. Станиславском.

Неутомимым пропагандистом творчества Станиславского был В. Н. Прокофьев, увы, ныне покойный. Последний его труд — подготовленный к печати двухтомник «Из записных книжек Станиславского» — вышел из печати в 1986 году, уже после смерти его составителя и редактора. Более тридцати лет Прокофьев возглавлял научно-исследовательскую комиссию по изучению наследия Станиславского и Немировича-Данченко при МХАТе. Под его руководством и при его участии публиковались хорошо известные теперь труды основателей Художественного театра. Сегодня на наших полках стоят восемь томов сочинений Станиславского, несколько томов — Немировича-Данченко и десятки других книг, подготовленных усилиями комиссии. Целая театральная Библиотека!

Но можно ли забывать, что очень многие издания приходилось буквально пробивать, в муках преодолевая ожесточенное сопротивление противников.

Со смертью Прокофьева прервалась традиция углубленного, заинтересованного изучения наследства Станиславского. К сожалению, у исследователя не оказалось учеников, почти не нашлось и достойных преемников. Бесцветно, во многом формально был отмечен недавний юбилей — 125-летие со дня рождения артиста. Наследие Станиславского продолжает недооцениваться, его с течением времени все чаще пытаются третировать. Мне запомнилось, как в годы моей учебы в Ленинградском театральном институте один из преподавателей внушал студентам, будто система Станиславского — это система «превращения пня в актера». Увы, этот, с позволения сказать, «учитель», получивший теперь профессорское звание и кафедру, по сей день продолжает читать лекции в институте, воспитывает последователей. Усилиями подобных «профессоров» формируется групповой нигилизм, претендующий на роль общественного мнения. Характерен пример: на юбилейном заседании, посвященном Станиславскому (в Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии — ЛГИТМИК), критик А. Смелянский признался, что в настоящий момент «нет в Москве человека, который бы хотел и мог написать статью о системе Станиславского» (10 февраля 1988 г.). На этот весьма прискорбный факт аудитория ответила веселым смехом. В зале находились «весельчаки» — ученые научно-исследовательского отдела ЛГИТМИКа…

Похоже, что продолжать изучение наследства Станиславского в самом деле некому. Впрочем, за дело готов взяться сам Смелянский. Но его исходные позиции вызывают, мягко говоря, недоумение. Разве можно согласиться с его утверждением (в юбилейном докладе), будто система Станиславского, признанная во всем мире, «предстает сейчас в наследии как очень противоречивая, не сведенная до конца, отчасти неподготовленная и необработанная… груда материалов»?! Смелянский изобразил путь корифея таким, будто всю жизнь он лишь «искал», «пытался создать систему», тыкался в «тупики художественных исканий» и так и не обрел законченных результатов (см. также его статью «…Навеки, однажды и навсегда»//Советская культура. 1988. 16 января).

В истолковании Смелянского Станиславский предстает неким фанатиком, маньяком, Дон Кихот, который, несмотря на все усилия, в конечном счете потерпел поражение, «катастрофу», — наследие его канонизировали, упростили, и оно якобы оказалось мертвым грузом, затормозившим последующее развитие нашего театра. Трудно себе представить более нигилистический взгляд на наследство Станиславского! Налицо попытка исказить его открытия, принизить значение одного из величайших классиков отечественной театральной культуры. Тем более странно, что именно Смелянского назначили руководителем комиссии по наследию К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТе СССР…

А сколько протестов против опошления и извращения наследия создателей Художественного театра заявляли старые мхатовские артисты! Например, ученица Станиславского народная артистка СССР А. Зуева писала (1983): «Но больно и ужасно, когда у театра отнимают то, что было создано гением Станиславского. Если этот „процесс“ не остановить, театры могут потерять свою созидающую, воспитывающую, вдохновляющую цель, свою святую обязанность развивать, растить человека, углублять его душу».

…Споры о Станиславском. Легенды о нем. Восхищенные голоса учеников и последователей. Ядовитые сарказмы «Театрального романа» М. А. Булгакова, где актер выведен под именем Ивана Васильевича. Наскоки противников и злое шипение жаждущих поставить «искусственно раздутую» фигуру на место. Громкие вскрики и ироничные колкости по адресу современных «ретроградов», не желающих понять, что обретения Станиславского — «вчерашний день театра»… Нет, полемика эта не иссякает, а в последние десятилетия приобрела особую накаленность, как, впрочем, и в связи с другими пластами русского культурного наследия. Но, вопреки натиску ниспровергателей, Станиславский живет и продолжает бороться, помогая отстаивать и утверждать на современной сцене идеалы, которым посвятил свою жизнь.

…Знаменитый реформатор сцены. Выдающийся артист, режиссер и теоретик. Организатор Московского Художественного театра, снискавшего мировую славу. Создатель универсальной системы воспитания актера. Авторитетный педагог, незаурядный литератор… Таковы очевидные заслуги замечательного сына России.

Начав задуманное Дело едва ли не в одиночку, с небольшой группой соратников, Станиславский в конце концов собрал под свои знамена массы единомышленников и последователей. Его «собирательная» энергия одержала победу чрезвычайного значения. Его искусство, его идеи, как мощный колокол, сзывали разных людей к общенациональному (и общечеловеческому!) единству на основе высочайших гражданских, нравственных, эстетических идеалов, завещанных ему великой русской культурой.

В неотступном, неутомимом, бесстрашном и мужественном служении благородным собирательным целям и заключалась великая историческая миссия Станиславского. Свой идеал он исполнил на самом себе. Много ли найдется в России XX века деятелей, которые бы с таким упорством, с такой нравственной силой и бескомпромиссностью послужили Родине, как служил ей замечательный реформатор?! Изымите имя Станиславского из нашей истории, и вы почувствуете, как сразу оскудеет не только русская, но и мировая духовная культура.

Л. Аннинский, Т. Глушкова Фениксы и хамелеоны

Л. А. Хочу, Татьяна Михайловна, начать с одной вашей статьи в «Литературной газете», где 17 сентября прошлого года в связи с проблемой культуры вы писали о критике Михаиле Эпштейне. Если эпизод развернуть, то он выглядит так. Молодой поэт написал стихи о море: «Море… свалка велосипедных рулей…» М. Эпштейн заявил, что эти стихи характерны для нового поколения поэтов. Он говорит: поколение культуры. Я бы уточнил, что это не культура, а вытесненная реальность, суть же в следующем: простое, «вечное», первоприродное входит в сомкнувшуюся сферу «второй природы»; в этой системе море начинает казаться культурным знаком, первичное выглядит вторичным, первозданное — производным. Мысль об экологической катастрофе из ужасающей догадки становится привычной, воспринимается как норма. Так пишет Эпштейн, комментируя стихи молодых.

Вы полагаете, что здесь противоестественные стихотворные эксперименты выдаются за современное синтезирующее сознание. Из вашей статьи я почувствовал, что вы знаете путь спасения для разрушаемой природы, как, впрочем, и для разрушаемой поэзии. Этот путь — возврат к традиции, не приемлющей, как писали вы, «свалки велосипедных рулей» на месте пушкинской «свободной стихии». Не оспаривая вашего права предпочесть Пушкина молодому поэту и даже разделяя вашу тоску по тем чувствам, которые испытал великий поэт, стоя одиноко на прибрежной скале в развевающемся плаще — как увековечили его впоследствии Репин и Айвазовский, — я все-таки рискну вернуться в нынешнюю человеческую реальность. Мне интересно, в какой мере современный человек может испытать нечто подобное тому, что испытывал человек XIX века (круга Раевских), когда он бродил по пустынному берегу, сопрягая тишь далеких лесов с блеском и говором волн, выслушиваемых в божественном уединении? Каким же это образом умудряется наш современник попасть на такое свидание со «свободной стихией»?

Не реальнее ли предположить, что если и выберется он раз-другой в течение жизни на побережье по «профсоюзной путевке», а тем более если рискнет пробиться туда на собственных «Жигулях» по загазованному Симферопольскому шоссе, если при этом он успеет отстоять очередь в кафе, чтобы мысль о том, «где бы пожрать», не отвлекала его от созерцания стихий, — что же подумает такой нормальный современный человек, воззрясь на ожидаемые стихии через головы таких же, как он, граждан, прибывших сюда под командой культработников или газанувших сюда в миллионном потоке колес? Как, предположительно, увидит наш нормальный соотечественник сегодняшнюю «свободную стихию»? Если он увидит ее как свалку велосипедных рулей, я не удивлюсь. И не попрекну этого человека. И не попрекну поэта, который пытается влезть в его шкуру. И не попрекну критика, который пытается всю эту ситуацию осознать как целое: как ситуацию экологической катастрофы, ставшей привычной, как ситуацию «второй природы», вытесняющей «первую» и в самом человеке, как ситуацию «культурной реальности», подменяющей «естественную реальность». Вы пишете, что «объективный смысл всей этой „философии поэзии“ — благословить реальное разрушение природы». Решительно сказано! Я, однако, думаю, что объективный смысл здесь другой. Просто поэты имеют перед собой новую реальность, массовую, небывалую, и понимают эту реальность, понимают ситуацию современного человека. Они исходят из теперешнего состояния жизни, чего и нам желают.


Т. Г. Важно — в поэзии, как и в жизни, — к чему люди приходят. Вы говорите, что критик и его поэт сознают «ситуацию экологической катастрофы, ставшей привычной», «чего и нам желают»… Но, собственно, чего? Сознавать?.. Тут — альфа и омега духовной задачи. Как же в таком самодостаточном понимании происходящего, примирительном этом «объективизме» («не попрекну», говорите вы!) не усмотреть своего рода благословения вещей? Да и не диковатое ли, не самовзрывающееся ли сочетание: привычная катастрофа? Предполагающее, по сути, атрофию всех чувств: от боли до ужаса или гневного протеста… Тем паче что рядом вы дважды сослались на нормального соотечественника… Получается: экологическая катастрофа есть привычная ситуация, а пассивная, всецело адаптированная к ней жизнь — признак нормальности человека? По-вашему, это трезвый взгляд? Но трезв ли, да и нормален ли человек, приемлющий, словно норму, близость гибели всего человечества? Я-то полагаю, что нормальный человек — это организм, адекватно реагирующий на раздражители. А не нереагирующий, «тотально» адаптированный. Быть может, люди такими и станут. Но они, конечно, впадут в это состояние не в ходе естественной биологической эволюции, а в результате насилия над человеческой природой — организованного «ряда перерождений», что ли, как пророчили «бесы» у Достоевского… Тут вам и ответ, может ли сегодня человек испытать нечто подобное тому, что испытывал Пушкин на пустынном берегу моря — «свободной стихии». Пока еще может. Как бы ни торопили его расстаться с древним чувством природы и даром могучего, стихийного исторического воспоминания «трезвые» теоретики неотвратимых катастроф. И во всяком случае вряд ли оспорить, что люди — разные по остроте и типу своих восприятий. Это действительно для любой эпохи, даже и пушкинской. Так что неясно: почему литератор, «который пытается влезть в шкуру» изуродованного человека и сознательно остаться в этой шкуре, сочтя ее нормой человеческого облика, заслуживает имени поэта и «не заслуживает» критики со стороны еще не изуродованной части человечества? Ясно одно: все зависит от общей точки зрения на человека, от степени уважения к нему как к самобытно общественному существу. От представлений о свободных возможностях его духа. Понимать ситуацию современного человека, обреченного, как полагаете вы, на новую, «массовую» реальность, не значит знать его внутренние возможности. А вспоминая статью Р. Гальцевой и И. Роднянской о культуре и пошлости, замечу, кстати: снижение точки зрения на человека — вечный источник пошлости, а не трезвости или, например, реализма…


Л. А. Что-то не люблю я слова «пошлость»… А в принципе вы, конечно, верно чувствуете суть нашего расхождения. Я допускаю, что в изуродованном человечестве «есть еще не изуродованная часть», которая считает себя вправе «поправлять» тех, кто изуродован. Дело в том, кто кем себя чувствует. Я уступаю право «поправлять» меня с точки зрения «гармонии» тем, кто на это претендует, но мне прошу оставить одно право: право чувствовать себя изуродованным.


Т. Г. Вы так прямо, Лев Александрович, относите к себе то, что я говорила об авторах стихов… что можно поверить: я и впрямь задела нечто шире, чем стихотворное, и весьма больное… А насчет прав, какие вы защищаете, скажу: право чувствовать себя, конечно, не ограничено; но вот пропагандировать «массовыми» способами чувства изуродованного человека, возводя их в норму, — это «право» подлежит все-таки общественному обсуждению…


Л. А. Я действительно все «через себя» пропускаю. И поэтому не разделяю «право чувствовать» и «право пропагандировать». Для меня это одно и то же. Ощущение катастрофы, угроза которой привычна, — это состояние современного человека. Во всяком случае, это мое состояние. Причем с детства. С того момента, когда ожидаемая мировая гармония, в которую я успел поверить, обернулась мировой войной и другими событиями, в которые я, простите мою нелогичность, до сих пор до конца «поверить» не могу. С тех пор всю жизнь для меня реальность вывернувшегося мира — проблема, которую надо решать как бы с нуля. Поэтому я и ценю трезвых поэтов. Я живу в ощущении возможной катастрофы, и это норма. Возможно, я ненормален, но другой жизни мне не дали.


Т. Г. Не пойму, чего больше в вашем признании: боли или обиды на мир… Но насчет гармонии, по-моему, у вас ложное разочарование. Ведь гармония не дает обязательств о сроках и формах своего «торжества» и, значит, не может быть перечеркнута логически объяснимыми ближними событиями. «Красивые уюты», как говорил Блок, но не идею «добра и света» могла отнять война… И вот оно, кстати, — снижение точки зрения на человека: мысль о роковой и верховной роли обстоятельств. О сугубо внешней силе, которая «дает» человеку то или другое мироощущение… Ну а что трудно сохранить гармоничность, а тем паче быть поэтом — тут нет спора!


Л. А. И все же, ценя трезвых поэтов, я бы поспорил об их «кабинетности», как писали вы. Об их «недемократичности», как я понял вас. Они, по-вашему, воображают себя поэтами культуры, но куда больше культуры, замечаете вы, в «прямом отношении человека к природе», скажем, в бессловесном «труде и страданьи» тургеневских «непросвещенных» крестьян, чем в упражнениях этих нынешних умников… Я не сомневаюсь, Татьяна Михайловна, в искренности ваших демократических устремлений, но мне вот что интересно: кого теперь у нас больше — тех счастливцев, которые в бессловесном единении с природой идут утром по воду к колодцу, а потом сливаются с природой в «труде и страданьи», или тех, что вкалывают в горячке спущенных им планов, затем в жажде больших чувств сливаются с телевизором и иногда, наедине с собой, мечтают, простите, бросить все это «единение», включая и «родную околицу», и рвануть в город и, зацепившись хоть за койку в общаге, отдаться современной «машинизированной цивилизации»? Я думаю, что такой «дачник», который может себе позволить «прямое отношение к природе», конечно, более счастлив, чем крутящийся в миллионных толпах представитель «рабсилы». Речь лишь о том, где теперь аристократия и где, так сказать, демос. Я считаю, что поэтесса, задумчиво глядящая в тихие воды Псковы́, потом входящая в мокрый черничник, а потом идущая к письменному столу с мыслью о «подпольной страде ремесла», — аристократка; а поэт, проваливающийся в «массовую культуру», как в «свалку словарей», и эту свалку описывающий с жестокостью цехового эксперта, — демократ. Я не о том, кто мне милей; легко догадаться, что милей — первая. Я о том, где теперь «демократия» и где поэт. И где реальность, которую должна объять поэзия. Новая реальность и новая поэзия, а не та, которая гипнотизирует тебя Пушкиным, потому что «твердь» уходит у нее из-под ног.


Т. Г. Призна́юсь вам: поскольку о «новой поэзии» даже на моей памяти объявляли не раз, я пришла к выводу, что «новая поэзия» — это та, которая устаревает в виду очередной «новой»… Так что надежней, по-моему, говорить просто о поэзии.


Л. Т. Ну, пожалуйста, если вам так привычней. «Просто о поэзии», о «вечной», так сказать? Ради бога.


Т. Г. И даже — просто о стихах. Не выдавая их ни за «новые», ни за «вечные». По мне, любые строки достойны прочтения — когда они не отмечены «жестокостью цехового эксперта». А поскольку у вас демократ — такой цеховой эксперт, мне дорого, что, вспомнив мои давнишние стихи, вы сочли меня аристократкой. Да только куда мне до тургеневских «непросвещенных» героев, чьи «труд и страданье» кажутся вам анахронизмом!.. А когда я писала эти стихи (моей дачей, замечу, была тогда работа экскурсовода в Пушкинском заповеднике), вокруг меня были абсолютно живые и недосягаемые для меня аристократы. Крестьяне из окрестных деревень. Например, тетя Шура — сторож михайловского дома. Лицо этой высокой старой женщины мог бы написать разве Крамской: такое это было чудное, доброе, горькое, породистое крестьянское лицо. И был у нее особый гармонический дар — на рассвете по дороге из своей деревни в Михайловское набирать цветы, чтоб расставить их в комнатах пушкинского дома. Что это были за букеты! Какая любовная тонкость в подборе цветков или колосков и листьев! И как чувствовала она, в какую пушкинскую комнату что́ гоже поставить… Малыши школьники принимали ее за Арину Родионовну. Она первая встречала их в сенях михайловского дома. И пока она была в доме, в нем было больше Пушкина, чем когда ее не стало. Надо ли говорить, какой жизненный путь был за плечами этой женщины — уроженки псковской земли, где гитлеровцы воистину дотла выжигали славянский корень!..

Я всегда знала и теперь знаю немало таких людей. Они есть везде, эти Фениксы, восстающие из пепла. Ваш вопрос: «Кого теперь у нас больше?» — не снизит их роли. Точный ответ на него проясняется, впрочем, не на Симферопольском шоссе, ведущем на курорт, а, так сказать, на изломах истории. К тому ж ответ этот, каким бы горьким он ни был, не в силах отменить назначения поэта. Ведь дело поэта — не переметываться ко всякому (любому!) большинству, копируя или покорно обслуживая его, но — созидание человека или, как я писала, народоформирование. Вне этой задачи — литературы демократической не бывает, а бывает лишь «массовая культура», при которой поэт состязается в потребительстве и моральном пораженчестве со своей аудиторией. Нет парадокса в том, что «массовая культура» зарождается «за стеной кабинетной посвященности»: там, вдали от драматической полифонии мира, копится не музыка речи, но «свалка словарей», статистические сведения о человеке и мире… Из всего этого и вырабатывается «формула правды» — например, о «металлургических лесах» или лягушках в человеческий рост, которые «в девичестве — вяжут», между тем как поэзия, не смущаясь статистическими сводками, растит зерно истины… Нет ничего удивительного, что «культурная» зарифмовка «голых правд», частных правд — во́роха «достоверной информации» — смыкается если не в образной системе, то потолком представлений о человеке с тем эталоном пошлости, который насаждает сегодня истошно воющая или плотоядно осклабленная в «массовой» ухмылке эстрада.


Л. А. Мне-то всегда казалось, что эстрада охотнее осваивает именно традиционные и «гармонические» системы. «Ландыши, ландыши, светлого мая привет…» Привет от «свободной стихии». Простите, это шутка! Возможно, что эстрада теперь прихватывает и авангардистов. Это дело эстрады. Мы-то ведь говорим о поэзии?


Т. Г. Насколько я понимаю, мы говорим о кризисных явлениях культуры. Отсюда и «свалка словарей», характерная для всех жанров. Вот ведь и вы, Лев Александрович, демократически перемешиваете старомодные термины с жаргоном — «газануть» да «пожрать» и «рвануть». Чтобы «демос» принял по этой речи «культработника» за «своего»?.. Я тоже не сомневаюсь в искренности ваших добрых намерений. Но чем тревожнее арифметика, которая вас интересует, тем яснее, что мир жив не «новой поэзией», «застревающей „в шкуре“ „Жигулей“» или их порабощенных владельцев, но, пожалуй, вон теми «аристократами», которые маячат на обочине загазованного Симферопольского шоссе, выбирая участь пешеходов — когда оно так загазовано! Взяв вашу терминологию, хочу уточнить, что аристократизм для меня — это целомудренное, сердечное уважение к прекрасному, будь то природа, или душа человека, или его деяния. Это — мудрое благородство взгляда, видящего неповторимость самородных вещей. С этим благородством связаны и трудолюбие (живая потребность сберечь и приумножить богатства земли), и беззаветный патриотизм (высоко развитое чувство благодарности к родной земле), и чуткость, ведущая к добровольному самоограничению… Вот, примерно, те стойкие признаки, которые делают человека «невольником чести» (Пушкин), то есть духовным аристократом. И тут очевидна взаимоперетекаемость аристократизма и демократичности…


Л. А. «Стойкие признаки»? Мне это не приходило в голову.


Т. Г. Что ж до «демократов», о которых говорили вы, так ведь «демос» для вас — та же толпа или зыбкая «масса», например, захватывающая койко-места в «общаге», дабы «отдаться современной „машинизированной цивилизации“». Неспроста рядом с эллинским «демосом» мелькнуло у вас и словечко «рабсила». Разве «рабсила» — это народ? Это, если хотите, «пушечное мясо» мирного времени! Разве «рабсила» — это человек? Это — лишь мускульная (или мозговая) вытяжка из человека, идущая на потребу материальному производству. Маркс полагал, что человек не будет осмысляться как «рабсила» даже в экономической науке социализма, не то что в литературе…


Л. А. С Марксом, Татьяна Михайловна, я спорить поостерегусь, а с вами рискну. Словечко «рабсила» мелькнуло у меня рядом с «демосом» действительно неспроста. И даже, как вы почувствовали, не без иронии. Равно как и словечко «аристократ», которое я обычно не употребляю, но употребил теперь в ответ на ваши слова о «кабинетных» стенах. Вы спрашиваете: разве «рабсила» — народ? Отвечаю: да, народ. Из каких, простите, марсианских популяций наберете вы народ, если не из этих же реальных людей, составляющих, хотите или нет, «рабсилу»? Народ — понятие духовно-практическое. Это ощущение единой духовной задачи всех живущих вместе людей, а вовсе не какие-то эталонные индивиды.


Т. Г. Следовательно, вы и себя, само собою, включаете в народ?


Л. А. Следовательно, включаю.


Т. Г. Но готовы ли вы сами, лично, числиться по «рабсиле»? Или, может быть, народ состоит все-таки из «рабсилы» и каких-то групп, вне или над этой «силой» стоя́щих? Например, «прорабов духа», как называют себя иные?..


Л. А. Сам, лично? Готов числиться и по «рабсиле», а куда же я денусь? Группы, стоящие «вне» или «над»?.. Признаю́ — как реальность, хотя примириться с этим в духовном смысле не могу. Сумма групп — еще не народ, и «рабсила» сама по себе тоже. Хотя и то и другое — так сказать, материал. А народ — это духовное единство, объединяющее всех. Всех! — подчеркиваю, иначе это уже что-то другое: каста, слой, класс, корень, но не народ.


Т. Г. Не очень ясно: народ — и в то же время лишь материал… Диалектика, видимо? Не исключено, однако, что «рабсила», непременно предполагающая, кстати, хозяина над собой, — это не «еще не народ», а — уже не народ. Смягчающая ирония термину вашему не помогает. Он сращен более с… контингентом концлагеря, напоминает не о народе, но об уничтожении народа. А вдобавок вы «корень» противополагаете народу… Хотя в корне слова «народ» лежит «род», то есть именно «корень». Корню противоположен не народ, а та же — текучая — «рабсила» или сумбурная «толпа», весьма эфемерная генетически и духовно. Похоже, вы говорите о «народе», лишенном истории, ясного национального признака, языковой традиции. Любопытно и то, что выше вы упомянули «новую, массовую реальность». Фактически ту, в которой нет места народу, как и личности. Где действует просто «масса».


Л. А. Недавно мне по поводу моего телевыступления прислал письмо один ленинградский литератор. В этом письме такая фраза: «бегство рабочей силы с полей совхозов и колхозов». Я-то куда «гармоничнее» с экрана формулировал: народ, дескать, уходит с земли, как его вернуть? А коллега возьми и врежь «рабсилу». Поделом мне: не пой соловьем, не выдумывай гармонии там, где ее нет. Она, гармония, конечно, есть… в сверхсознании. В идеале. И есть народ как духовно-практическая сверхзадача работающей силы…


Т. Г. Ваш корреспондент прав. Ежели бегство, то, конечно же, «рабсилы». Народ с отчих полей не побежит… Но каковы основы вашего «духовно-практического единства»?


Л. А. В старину народ определяли как мистическое, таинственное целое. На изломах истории народ испытывается как монолитная структура; тогда становится ясно, есть народ или его нет. Но не будешь же все время жить «на изломе» — надо жить в нормальной повседневности, полной противоречий, и все-таки чувствовать единство. Как? Через культуру, и в частности, через поэзию. Но это именно единство, а не селекция. Единство разных людей, разных частей общества, разных традиций. И никто не имеет права (если он, конечно, радеет о народе, а не о чем-то другом) выставлять какой-то один социальный тип («стойкие признаки») и объявлять его народным в противовес другому, «не народному».


Т. Г. Я-то в рассказе о Михайловском помянула не просто социальный, а национально-социальный и, как мне кажется, вполне исторический тип. И думала о судьбе его не как о противовесе (чему-либо), но прежде всего как об основе «духовного единства». Что же до «права» видеть в каком-либо типе образец — отчего же лишать людей права на свои, идеальные, представления о родном народе? Запреты по этому поводу особенно странны в устах литератора: ведь литература всегда была занята созданием положительного, даже идеального героя, и прежде всего как раз народного типа. Притом нередко — именно в противовес типу негативному и ненародному. Это уж в «Евгении Онегине» достаточно непреложно… Что ж до вашего подчеркиванья, будто народ — это единство разных традиций, то народные традиции могут быть многочисленными, разноликими, но не принципиально разными. Совсем разное, несплавляющееся, пусть и собранное вместе, не позволяет говорить о сколько-нибудь определенной сути или оформленности явления.


Л. А. Честно сказать, я к «положительному герою» с университетских лет никак не привыкну. Лучше давайте о стилистике. Никто меня еще не убедил в том, что внутри поэзии (если опять-таки речь идет о поэзии, а не о чем-то другом) есть «подлинно народная» стилистика, а есть нечто, от народа отлучаемое. Это, знаете, дело подвижное: сегодня его отлучают, а завтра объявляют краеугольным камнем. Потому что ощущение народа — это ощущение единства в постоянно меняющемся мире.


Т. Г. Насчет «дела подвижного» литературных отлучений вы правы. Ведь и Пушкина не раз отлучали! От «пароходов современности», а в итоге — от современного народа. Вот и вы, Лев Александрович, отлучаете. Хоть бы тем, как великодушно позволяете мне предпочесть Пушкина… молодому нынешнему автору, словно они наравне представляют русскую поэзию или народную стилистику. Впрочем, Пушкин у вас — лишь гипнотизер той поэзии, которая не годится под вывеску «новая». Но, хороня «старое», учтем и такую возможность: что́ сегодня объявят новым «краеугольным камнем», назавтра — глядишь — и рассыпалось в пыль!.. Ну, а что степень народности, даже и в неподдельной поэзии, бывает разной — это такая же азбука, как то, что разной бывает степень таланта.


Л. А. Так я уже попал у вас в «отлучатели» Пушкина? Прикажете оправдываться?


Т. Г. Я вас не виню. Пушкин занимает столь большое место во всей нашей, как теперь говорят, среде обитания, что отношение к нему проявляется непроизвольно в реакциях на самые разные вещи. И часто, когда толкуют вроде бы и не о нем, чувствуешь: все это — спор о Пушкине!

Однако я дополнила бы вас: подвижность в важных общественно-литературных вопросах присуща скорей литераторам, а не тому, что́ Пушкин называл «мнением народным». Так, народное мнение о Пушкине не претерпевало существенных изменений. Никаких изменений не претерпело оно, замечу, и относительно Есенина, несмотря на обложну́ю шельмующую критику и длительное неиздание его книг. Не кто иной, как народ, свято хранил эту якобы «кулацкую» лирику, ни на миг не отступившись от своего сына — поэта. Прочность «мнения народного» относительно крупнейших явлений духа не свидетельствует ли о стойкости коренных представлений народа — и, значит, достаточной стойкости духовных признаков его?.. А вы подвижность «постоянно меняющегося мира», пусть и состояний народа, распространяете на саму сущность народа. И знаете, что примечательно? Что те черты, которые в моем обозначении делают человека «невольником чести» или духовным аристократом, вы истолковываете как мои признаки народа! Тут, на мой взгляд, истина прорвалась сама, как это с нею часто бывает!.. У недавно умершего поэта Игоря Киселева есть строки:

Мы забываем, повзрослев едва,
Что общим корнем связаны слова:
Народ, и благородство, и природа.

Это необходимо помнить! И вот я сомневаюсь в реальности «духовного единства всех. Всех!» Дай-то бог, конечно!.. Но «мистическое таинственное целое» — плод не всеобщей переписи. Речь, разумеется, не о волевом сортировочном отборе — о преобразовании «массы» или «толпы» в НАРОД. Не о воспрещении «входа» в состав НАРОДА, но, напротив, о помощи на этом пути. А тут нередко имеет место именно путь. И в частности, путь от «разных традиций» — к единой, хоть и внутренне многообразной. Нам не всегда видны логика, этапы этого пути. Но нет тут автоматизма, подчиняющего себе «всех». Народ как духовное единство — величина переменная. И в числовом выражении, и качественно. Но при всей «мистике» ясно: не равнополномочность огульных «всех», но РАВНООБЯЗАННОСТЬ — вот основа единства. А чтоб пояснить роль искусства в народоформировании, сошлюсь на живой в нашей памяти пример: одна песня — «Священная война» — больше помогла укреплению народного монолита, чем все потакательские суждения об абстрактном единстве разных…


Л. А. …и чем все юбилейные клятвы в верности Пушкину, что прозвучали за четыре года до «священной войны». Простите, я немного заражаюсь вашей интонацией…


Т. Г. Пушкинский юбилей 1937 года имел огромное культурное и государственное значение. И сыграл несомненную роль в упрочении народного монолита накануне Великой Отечественной войны. Да и песня, о которой мы говорим, с ее могучим императивом возникла отнюдь не вне Пушкина. Она возникла на почве великой русской патриотической лирики, как и на почве той русской музыки, какую оставил нам, например, современник Пушкина — Глинка.


Л. А. Вот я и думаю: как беда на пороге — зовем Пушкина. И еще вот что думаю: «аристократизм» или там… «антидемократизм» современной души — это вопрос ситуации. Это не «врожденные» качества, не черты сословий или слоев, это поворот индивидуальной судьбы. Поворот этот в жизни современного человека труднопредсказуем. Поэтому так трудно забить современного человека в типаж: всегда нужно ждать неожиданности. Деревенская женщина, работающая сторожем, может оказаться аристократом духа, а патентованный интеллектуал оборачивается хамом. Так что к вашему символическому Фениксу я бы добавил символического Хамелеона.


Т. Г. Это деревенская женщина-то Хамелеон?


Л. А. Нет, что вы. Это я — Хамелеон.


Т. Г. Но ведь Хамелеон-то как раз предсказуем. Если всё — вопрос ситуации, значит, прикинув разные ситуации, можно предсказать окраску Хамелеона… Феникс-то — вопреки ситуации! Вопреки огню и пеплу! То есть, собственно, над ними!.. Да и сто́ит ли в себе самом усматривать символ для всех??


Л. А. Почему «символ»? Я просто ситуацию ношу в себе. Я не могу от нее уйти: некуда. Хотя бы то же хамство, как я ощущаю, сейчас в людях не фиксированное и не принципиальное, а какое-то вынужденное, ползучее. И в себе это ловишь. И самому противно и тяжко в этой всеобщей стиснутости, в этой беспрестанной перетасовке ролей и лиц ежесекундно отбиваться и «отбрехиваться», а деться некуда. Вавилон… Невиданная ранее черта психологии — раскрепление черт и признаков. Ничто не закреплено: ни черты характеров, ни признаки вещей. Каждый готов стать всем и рискует остаться ничем. Отсюда нетерпение в людях, и азарт гонки, и страх обмана, и озлобленность от непрерывного напряжения, и невозможность понять — где что и кто есть кто, ибо все крутиться, меняется местами, ролями. В этом вращении всего и вся признаки драматически отлетают от вещей, слова — от явлений, традиционные ценности — от ценностей меняющихся. Поэзия не может этого не чувствовать. И это чувствует вся настоящая поэзия, а не только та, из которой М. Эпштейн хочет составить новое поколение.


Т. Г. Нарисованная вами картина более всего напомнила мне эстрадную песню. Одна певица — кажется, именно отлетев от врожденной возможности исполнять народные песни, — неврастенически выкрикивает: «Время адских скоростей, время стрессов и страстей!..» Эта картина мира, где человек — безумная пылинка в вихре «броунова движения», имеет завидную опору в средствах массовой информации и претендует быть единственно действительной.


Л. А. Не слышал я этой певицы. Но, толкаясь в сегодняшней толпе, думаешь: господи, откуда в людях столько отчуждения и злобы, ведь любой из них в принципе прекрасен. Вытащи его из толпы, из массы, из бесконечной «очереди» да пусти пешком «по обочине» шоссе, чтобы мог цветочки вблизи видеть, букетики собирать, — как славно! Почему же ухитряются люди, прекрасные по сути и замыслу, собираться в эти толпы, кидаться в эти «свалки»? Кто их туда гонит? Что гонит?


Т. Г. Многое и, главное, многие гонят! Хоть бы и те стихотворцы, что видят в «свалках» непререкаемую реальность и даже первичность сравнительно со «свободной стихией»… Это не значит, что люди непременно читают строфы с прейскурантами современных «свалок», однако все-таки чувствуют загроможденность мира не только «рулями», но и мириадами не просветляющих духа слов… То есть дело не просто в шальном «повороте индивидуальной судьбы», но в достаточно мощном «культурном» давлении на «массовую психику», которое далеко уводит от идеала…


Л. А. Кто давит людям на психику? Сами же люди себя и давят. На других тут свалить не получится… Поэт назвал море свалкой. В первой строке, так? А что во второй? Достаточно войти в микрокосм стихотворения, и становится ясно, что там лежит в основе, где точка отсчета. Вслушайтесь: «Море… свалка велосипедных рулей, а земля из-под ног укатила, море — свалка всех словарей, только твердь язык проглотила…» В истоке-то что? «Свалка»? Нет, мысль о тверди, о земле, об органике! Потому это и поэзия, что она видит реальность, а помнит — об идеале, и идеал для нее — чувство целостности мира, раздробленного в повседневном коловращении. Где тут «пошлость»? «Пошлость» — это когда живешь в «свалке», а думаешь, что это и есть обретенный рай, или когда от «свалки» воспаряешь в эмпиреи, «свободную стихию» воображаешь. А тут — трезвость и современность, горечь и правда. Впрочем, что это я, разве есть у меня право обвинять кого-то в «пошлости»?.. Простите меня, Татьяна Михайловна, на этом я умолкаю и прошу завершить наш разговор.


Т. Г. Ну вот, уже и рефлексия насчет прав… Но я отвечу, что́ в истоке строк, которые кажутся вам поэзией. В истоке — недоразумение по части русского языка. Я прежде не касалась этого. Но вы трижды помянули эту самую «твердь» именно как мысль «о земле, об органике», суше или почве под ногами. А ведь «твердь» по-русски, «голая», не снабженная указующе-определительным словом, это только и именно — НЕБО. Ошибка, слишком распространенная нынче. Постоянно встречаю ее в стихотворных переводах, дающих смысл, диаметрально противоположный авторскому: вместо земли, камня, грунта — «небо»! А недавно критик Г. Маргвелашвили через «Литературную Грузию» специально оповестил, что поскольку «твердь» бывает и земная, и небесная, то одиночным этим существительным вполне можно якобы передавать и «землю»… Как объяснить таким «лингвистам», что на «свалке словарей» русскому словоупотреблению не научишься? Мне трудно точно судить об идеале людей, спотыкающихся о «твердость» ТВЕРДИ. Думаю только: ошибка на уровне издревле ищущих духовных понятий ставит под сомнение саму основу данного стихотворного мышления. Такие ошибки знаменательны на слух тех, кто с молоком матери воспринял стихию родной речи с ее координатами космоса. А поскольку вы сказали: пошлость — это когда «свободную стихию» воображаешь, я напомню, что в нашей беседе «свободная стихия» — символ, эмблема и природы, и Пушкина. Так что выходит, вы Пушкина все же опротестовываете. Во имя ли «новой поэзии», по зову ли «новой реальности»… Он, по-вашему, мелькнул, как метеор, канул — и смешно думать о жизни его эстетики, его духа сегодня, в практической реальности.

Что ж, реальность и впрямь постоянно меняется. Но когда гармоничное и даже вечное воображается в ней как «пошлость», она, реальность, утрачивает будущее. Я верю в будущее нашей сегодняшней реальности при всех чертах «массовости», разрушающих ее свободную духовность. Посягающих на связь времен как на хранительную основу обновляющейся жизни. Так что давайте считать наш спор не итогом, а двухголосной и, видимо, злободневной строкою, которую выверит ЗАВТРАШНЕЕ утро.

В. Лазарев Города и некрополи

«…Что же, трава забвения?.. Нет, протестуя, говорит душа, пусть никогда не гаснет свет памяти!» — этими словами заканчивалась предыдущая статья автора, опубликованная в «Литературной газете» 12 декабря 1984 года. И они же не раз повторялись в читательских письмах-откликах наряду с другой мыслью, прозвучавшей в моих заметках: можно ли забывать, что кладбища — часть национальной и, более того, общенародной культуры. Письма свидетельствуют, что все это в высшей степени близко многим и многим людям, составляет сокровенную часть их духовного мира, осознанно или неосознанно, но глубоко живет в их сердцах. Некоторые письма выражают не только заботу или тревогу души, но и как бы несут в себе ожог памяти, нестерпимую боль… Нет, далеко не только разум затрагивает эта проблема. Есть люди, которых волнует судьба лишь родственных могил, что само по себе заслуживает внимания, но и немало людей, объединенных братским чувством к общей Памяти, — и это обнадеживает, радует. Письма — множество страстных, печальных, светлых, горестных писем. Поддерживают, просят помочь, спорят… Круг затронутых проблем настолько широк, что, пожалуй, на этот раз статью придется писать по главкам.

Градостроительство и Память сердца

«…Речь идет об очень важной стороне нашей жизни. О воспитании духовности, — пишет в редакцию ленинградец Н. В. Расков. — Я морализировать не буду, коротко расскажу о нашем деревенском кладбище. Лет 30 тому назад я уехал из деревни, живу в Ленинграде. Почти каждый отпуск приезжаю на Украину в большое степное село, где прошли мое детство и юность. Хожу по родственникам, соседям, школьным товарищам и обязательно иду на кладбище. Там лежат те же, только ушедшие: родственники, соседи, учителя и даже школьные товарищи. Я долго хожу, смотрю, вспоминаю и многократно переживаю всю прошедшую жизнь. Сердце обычно щемит и наполняется чувствами, которые не способен вызвать, видимо, ни один из видов искусства. Здесь все только мое и только принадлежит мне. Моя боль, моя печаль, мои переживания. Это ничем не заменить.

Кладбище наше расположено на холме. Вокруг запахан каждый клочок земли. А здесь нетронутая земля. Стоит выгоревшая на солнце трава, полевые цветы, которых уже не встретить в других местах. Открывается вид на широкий простор. И эти могилы, и старые камни. Здесь остро ощущаешь сопричастность к земле, своей Родине.

В. 60-е годы возникла новая традиция. На нашем кладбище появились могильные холмики и надгробия в честь погибших в Великой Отечественной войне. Останки тех, кто погиб в 1941 году, в основном не известно, где покоятся. А теперь они как бы вернулись сюда. Я иду и читаю: „Погиб за Родину“, „Погиб в Берлине“, „Погиб в Кронштадте“. Мороз пробегает по коже, и великая гордость появляется за наше село, за тех, кто разделил судьбу лучших сыновей страны».

И вот еще о чем говорится в письме Н. В. Раскова: «На нашем сельском кладбище много надгробных камней прошлых времен. Никто уже не помнит, кто там похоронен. Большая часть надгробий — из ракушника, сейчас таких не делают. Это сельская культура прошлого века. Просматривая их, можно заметить надписи, даты, рисунки. Как правило, к этим камням относятся уважительно. Кто-то, может быть, их когда-то изучит. Но и кроме того, без них нет основательности жизни, нет ощущения корней…

Не должно быть важных и неважных кладбищ, важных и неважных могил. Это нехорошо, когда разрушают кладбища, это плохую службу служит. Не все хорошо в этом отношении и в Ленинграде. Думаю, не было крайней необходимости, скажем, прокладывать улицу через Охтинское кладбище…»

Добавим, что вызывает тревогу неухоженность ряда других старых кладбищ в городе на Неве, в частности Смоленского некрополя, на территории которого покоится чуть ли не половина Петербургской Академии наук. Старинные надгробья, представляющие порой бесценные памятники искусства, разрушаются; гранитные, мраморные и прочие дорогостоящие, мастерски обработанные каменные глыбы исчезают невесть куда, почти полностью расхищена уникальная мозаика… О безразличном, а подчас и варварском отношении к большим и малым, а то и к главным городским кладбищам пишут Г. П. Анкудинов из Новосибирска, жители Краснодара А. И. Кудрявцев, М. К. Артюхов, П. Артамонов, краеведы из Тулы Р. Р. Лозинский и С. Л. Щеглов, Г. И. Власов из Минска, писатель Р. Ланкаускас из Вильнюса, инвалид Отечественной войны Б. А. Микеев из города Вязьмы Смоленской области, Н. К. Козырев из города Красный Луч Ворошиловградской области, В. Пушков Павловского Посада Московской области, живущая в Москве писательница Е. А. Албекова — о старом Осетинском кладбище в городе Орджоникидзе, где покоятся ее близкие… Многие и многие граждане нашей страны. И ни в одном письме никаких демагогических вывертов. В каждом искреннее чувство сделать жизнь культурнее во всей ее полноте и многогранности, серьезная озабоченность преемственностью лучших традиций и воспитанием молодого поколения.

Как бы перекликаясь с ленинградцем Расковым, тульский журналист и краевед С. Л. Щеглов пишет о «могилах наших родителей и близких»: «Издревне приходили к ним люди — под сень лип и берез, дубов и тополей, ив и кленов, рябины и сирени, посаженных в горестные дни, когда не успели еще окрепнуть могильные холмики. Традиционно русские оградки, столики и скамеечки возле могил… Многие из людей нынешнего старшего поколения испытали в детстве трогательные минуты свиданий с ушедшими, вступая в эти оградки. Просветление душевное, умиротворенность, высшее понимание жизни проявляются в такие минуты, принося неоценимую пользу воспитанию чувств». Как видим, тонкая организация духовного мира человека, исторически сложившееся сознание, наконец, сама психика в глубочайшей своей основе многими кровными нитями, тысячами невидимых капилляров связаны с образами ушедших близких и дорогих людей. Все это и есть воистину живая Память о них. В общественном проявлении сбережение и охрана живой Памяти (не она ли одна из культурных доминант нашего исторического развития?) и памятников культуры выразились в ряде государственных законодательств и установлений. Но всегда ли они жизненно действенны, эти законодательства? Часто ли рука закона останавливает иного нетерпеливого администратора-«прогрессиста», по существу движимого пылом и энергией антикультуры? Закон — законом, а он в обход пустится, используя свои разветвленные связи, которые на практике более сработаны, примитивно выгодны, действенны, чем законодательства, иной раз прозябающие в вялом состоянии. Да еще и формулой «для пользы дела» прикроется наш «герой». Эта формула, это бескрылое выражение на практике покрепче иного закона оказывается. Грубое, варварское вмешательство такого «прогрессиста» в неприкосновенный духовный мир людей, безжалостное разрубание, рассекание самой живой материи Памяти, всех этих кровных нитей и капилляров приносит нестерпимую боль множеству людей. Но что для такого «прогрессиста-администратора» боль не только одного человека, но и великого множества людей? На поверку такая поспешная, якобы полезная деятельность оказывается плодом бездушия, самозавороженности и, наконец, лености ума, не умеющего найти верное гармоничное, всякий раз непростое решение в лабиринте современного градостроительства. В письме Г. П. Анкудинова рассказывается, как еще в 60-х годах в Новосибирске приступили к разрушению Воскресенского кладбища. За одну ночь сделали новые ворота, на которых появилась вывеска «Парк „Березовая роща“» (написано было аршинными буквами). «На разрушенное кладбище вереницей потянулись престарелые люди. Сколько они пролили слез в те дни, увидев разбросанные по кладбищу остатки битого кирпича, щепок… А что с парком отдыха? Он до сих пор нерентабельный, потому что люди не хотят ходить сюда для веселого отдыха и развлечений, хотя здесь теперь густая березовая роща!.. Дело в том, что каждый взрослый человек это место считает священным, а потому здесь не может быть места для танцев и разного рода аттракционов». Внезаконные действия иных ретивых администраторов (они-то себя считают «прогрессистами», а на деле проявляют лютый волюнтаризм — и скорее являют собой вид современного «опричника-прогрессиста») приводят в нередких случаях к искажению на всю жизнь молодой души, соприкоснувшейся с варварством, облаченным в административный «мундир». В. Пушков сообщает, что «в г. Александрове снесли кладбище», а там была могила его бабушки по отцу. «На этом месте устроили цех радиозавода. Выпускают цветные телевизоры. Я его в жизни не куплю, а что-то очень важное в душе потеряно…» Об уроне, приносимом живой человеческой душе, «о логике высокомерного и бездушного рационализма» с великой горечью пишет Н. К Козырев из города Красный Луч: «…Что для нас жизненно важно, существенно и свято?.. Да будь на каком ни есть убогом погосте захоронен хоть один только не прославленный никем и ничем Иван и если горячим административным головам приспичит именно на его прахе выстроить некое многоэтажное здание ради конечно же общего „прогресса и процветания“, то вдовьи слезы Марьи, пролитые на эту могилку, подмочат репутацию любого прогресса, так же успешно, как и та слезинка безвинного ребенка, что приметил среди бодрой суматохи „прогрессистов“ XIX века гений Достоевского. С той поры вроде бы нравственный капитал человечества приумножился, и, думаю, негоже нам ущерблять его…» Читатель затрагивает проблему коренного этического основания культурной жизни вообще. Имеем ли мы право не принимать во внимание такого рода раздумья, отмахиваться от них!.. Только изучение, осмысление и претворение в жизнь правдивого и праведного ведет к здоровым плодам общественного развития.

Что и говорить, сложнейшая проблема стоит ныне, в период бурного увеличения и расширения городов, — перед градостроителями. Как проявить мудрость, сохранить равновесие между застройкой новых территорий и сбережением старых и старинных некрополей? Город-гигант как бы жаждет освоения под различные нужды роящихся обитателей всех и всяческих земель, он как бы постоянно испытывает в этом отношении колоссальный голод. В связи с небывалым ростом народонаселения названная проблема имеет не только отечественное, но и общепланетарное, всемирное значение. Насущная задача какого-то видоизменения самой культурной формы некрополя в будущем все отчетливее вырисовывается перед разрастающимся человечеством. Однако формы в любом случае должны оставаться культурными, благородными, возвышающими душу. Что же здесь должно быть незыблемым, определяющим?.. Обо всем этом велся обстоятельный разговор на заседании секции «Градостроительство и память» в Московской писательской организации. Подавляющее большинство выступающих, а среди них такие ученые, как доктор истории Я. Н. Щапов, профессор математики М. Д. Артамонов, историк медицины, профессор М. К. Кузьмин, историограф и библиограф И. А. Гузеева, историки-краеведы В. В. Сорокин, Л. А. Проценко, архитекторы А. А. Клименко, В. К. Катков, В. П. Ларин, писатели С. М. Голицын, М. П. Лобанов, В. П. Енишерлов, музыковед-фольклорист Ю. Е. Красовская, говорили о настоятельной необходимости повысить культуру охраны и поддержания порядка на отечественных кладбищах. Эту же мысль высказал в своем выступлении по Центральному телевидению Леонид Максимович Леонов. И отдельные могилы, и некрополи в целом должны мы сохранять. На вышеназванном обсуждении принципиально важная мысль о том, что кладбища в контексте общенародной жизни надо рассматривать как культурный комплекс, прозвучала, в частности, в выступлении доктора геолого-минералогических наук П. В. Флоренского. Именно: кладбища как культурный комплекс подобны музеям. Кладбища — как хранилища памяти подобны библиотекам. Не говоря уж о них как о своеобразных экологических центрах в городе, сохраняющих живую жизнь растений и птиц и т. д. Все это требует постоянного культурного ухода за надгробиями, захоронениями, окружающим их зеленым миром. Вот что должно оставаться незыблемым, определяющим вне зависимости от того, какие формы примет некрополь. Некоторые скептики говорят о нехватке земельных участков в динамично развивающихся современных городах для того, чтобы содержать в сохранности такого рода культурные комплексы. Не свободных площадей, а градостроительского разумения и памятливой любви к ближним не хватает нам, вот в чем беда. Советский ученый, специалист по русской классической литературе, японец по национальности Ким Рехо рассказывал мне, с какой святостью относятся в Японии к праху предков, как оберегают старинные кладбища, могилы близких. А уж о свободных земельных площадях в Японии говорить не приходится!

Как гармонично взаимоотносить в современных городах жилые кварталы, площади, проспекты, скверы с некрополями? Может быть, между живой, дышащей движущейся частью города и кладбищами должны располагаться своеобразные парки тишины, в которых будут строгие аллеи, скамьи, скульптуры… Другими словами, возможна следующая градостроительная модель: город — парк тишины — некрополь. Так же как кровь людская — не водица, память людская — не пустой звук. Без нее содержание жизни (в чисто прагматичном ее понимании) может превратиться в так называемый белый шум. Зеленая крона жизни требует глубоких корней. Попробуйте разъять ноосферу В. И. Вернадского, отделить в ней город живых от некрополя, — ничего не получится. В противном случае ноосфера как понятие перестанет существовать. А ведь ноосфера — сфера разума — оживленно светится, мерцает духовной и психической энергией человечества. Запас этих энергий у человечества огромен, подвижен, но тоже, очевидно, не безграничен. И надо рачительно беречь эти запасы, эти возможности прежде всего культурным бережным обращением с духовной жизнью людей, уважать семейную, родовую, народную Память, облагораживать духовный климат Земли.

Бесценные исторические источники

Некрополи, ко всему прочему, — собрания исторических источников, подчас редчайших, первоначальных. Сотрется старинная эпитафия, переместится на другое место или вовсе пропадет надгробье, исчезнет с лица земли иная могила, и некие сведения станут туманными, расплывчатыми. Некоторые, подчас важнейшие факты истории нельзя будет подтвердить или объяснить. Возникнут неподдающиеся истолкованию так называемые темные места в исторических и литературных памятниках. Так что исследователям нельзя обходить стороной некрополи, пренебрегать внимательным чтением эпитафий.

В своих письмах крымский краевед В. П. Купченко и тульский журналист С. Л. Щеглов, не сговариваясь, называют всемирно известные кладбища — средоточия бесценных исторических имен и сведений — Пер-Лашез в Париже, Хайгетское в Лондоне, Кампо-Санто в Генуе, Арлингтон в Вашингтоне, Новодевичье в Москве, Волково и Александро-Невскую лавру в Ленинграде… Вспоминают пушкинские строки:

Два чувства равно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

И далее говорят каждый о своем. Щеглова, занимающегося историей Заполярья, заботит печальная судьба исчезающих, аскетически-суровых, бедных, первоначальных кладбищ в северных городах, возникших в предвоенные и военные годы. «Священна память первых строителей», — пишет Щеглов. «Я обратился к окрестным кладбищам Феодосии, Судака, Старого Крыма, когда, изучая литературное наследие Максимилиана Волошина, наткнулся на трудности с определением дат некоторых его современников: они не были выдающимися людьми и не попали ни в какие справочники и энциклопедии», — пишет Купченко. Он стал читать надписи на камнях и находить нужные ему, бесценные сведения. «Однако наряду с радостью — открытия, — продолжает Купченко, — было и разочарование: сведений этих имелось значительно меньше, чем могло быть… Надгробия исчезают! — в этом я убедился, когда мне в руки попал „Некрополь Крымского полуострова“ В. И. Чернопятова, изданный в 1911 году. Скажем, из девяти могил Капнистов — потомков поэта Василия Капниста, членов культурнейшей семьи, отмеченной в „Крымских очерках“ С. Елпатьевского (1913), — не осталось на судакском кладбище ни одной!.. При повторном посещении одних и тех же небольших кладбищ я, на протяжении всего нескольких лет, недосчитался отдельных, приметных памятников. Так, в Судаке надгробие И. Лоренцова — мраморное, кружевной резьбы — в 1969 году еще целое, в 1975 году оказалось разбитым на части, — да так, что ни дат, ни отчества уже нельзя было прочесть…» Вспомним, как сравнительно недавно в селе Темрянь Тульской области исчезло надгробье и затерялась могила видного ученого и литератора XVIII века В. А. Лёвшина, как буквально у всех на глазах на Ваганьковском кладбище недавно исчезли могила и памятник (вначале его передвинули на другое место) известного русского писателя Н. В. Успенского. Об этом сообщалось в предыдущей моей статье… Десятки людей откликнулись. Белёвский краевед А. М. Куртенков, жители Белёва и окрестных сел написали, что лет десять — пятнадцать назад старинные надгробия, и в том числе лёвшинское, — после соответствующей обработки — были использованы местными хозяйственниками на различные производственные цели. Может показаться, что такое циничное отношение к памяти предков — приобретение сугубо новейшее. Но вспомним И. С. Тургенева, описанное им небольшое сельское кладбище, где покоится Евгений Базаров (были, разумеется, в городах и больших селах погосты, которые иначе содержались), вспомним металлически-холодные слова Базарова-естествоиспытателя — когда-нибудь «из меня лопух расти будет». Сколько потом слов в этом духе слышать приходилось — умру, мол, — на могиле лопух вырастет. И только. Этот «базаровский материализм» — душеразрушающий, бесперспективный — и есть нигилизм. Вот еще откуда тянутся жесткие, острые, безжалостные ростки режущего рационализма. Лопух «нигилизма» любой мрамор расколет, любой камень пробьет…

Более тридцати подписей учителей, школьников и их родителей стоят под письмом, присланным из села Лобанова Ефремовского района Тульской области от земляков Н. В. Успенского в поддержку скорейшего восстановления надгробия и могилы писателя на Ваганьковском кладбище. В письме рассказывается о том, как в глубине России, в селе Лобаново, возник школьный краеведческий музей, в котором живо чтят память Николая Васильевича, подробно восстанавливают его родословные связи. А между тем Литфонд и соответствующие культурные учреждения продолжают бездействовать, не отдавая должное памяти писателя, не возрождают утраченные связи. Одно учреждение (государственное) кивает на другое (творческое): никто не желает проявить необходимой инициативы. Могила Н. В. Успенского по-прежнему отсутствует (точные координаты ее нахождения знают всего несколько человек), хотя по этому поводу выступила не только «Литературная газета», но и «Советская Россия». Что же с нами происходит, товарищи? Какое равнодушие остудило наши души, изменив их до неузнаваемости, до обесчеловечения? И не только Николай Васильевич Успенский ждет вторичного увековечения своей памяти. Многие годы ждет впечатляющего памятника в Москве или по крайности памятной стелы Степан Разин, опоэтизированный во множестве народных песен и сказаний, в сотнях литературных произведений. Его имя было включено В. И. Лениным в число имен, достойных монументальной пропаганды. Многие годы журналист А. А. Шамаро стучится в разные двери с предложением увековечить память Степана Разина. Известно место его казни, известно место захоронения, а памятника по сей день нет…

Исторические источники, таящиеся под открытым небом в различных некрополях, дарят иной раз ученым важнейшие сведения. Киевский краевед и знаток памятников украинской истории и культуры Людмила Андреевна Проценко, многие годы занимающаяся историей киевских кладбищ, в своем письме, так же как В. П. Купченко, горько сетует по поводу «пропадающих надгробий». Это же пишет Ростислав Романович Лозинский из Тулы: «Около ста белокаменных памятников-саркофагов обнаружено в кучах мусора на тульских кладбищах. Многие из них сильно пострадали, некоторые расколоты пополам, отдельные части утрачены… Обнаруженные памятники зарисованы, сфотографированы; сделаны обмеры, составлены паспорта… Но что с ними станется дальше, неизвестно…» Между тем такого рода памятники-саркофаги, изготовлявшиеся в свое время в Туле, весьма высоко ценились по своим эстетическим качествам. Физиолог растений из Пущино Л. Г. Кузнецова сообщает о недопустимом состоянии, в котором пребывает могила Е. Р. Дашковой — «единственной женщины-президента за всю историю существования российской Академии наук… Похоронена Е. Дашкова в своем любимом имении в селе Троицком Калужской области, в церкви святой Троицы, которую в 1765 году она сама освящала. Именно в это имение спешили курьеры из Петербурга, шли письма от Вольтера и Дидро, здесь были написаны знаменитые „Записки“…» Заметим, что неподалеку от села Троицкого находится современный научный центр Протвино. Та же Кузнецова сообщает, что у них в Пущино (тоже крупнейший научный центр) «скоро рухнет, находится в ветхом состоянии дом, с которым связано имя композитора А. А. Алябьева».

Памятники культуры, исчезающие бесследно, способствуют еще большему искажению исторических далей, и без того объективно обретающих определенную «кривизну» во времени. Разве не звучит в нашем сознании, разве не беспокоит нас постоянно вопрос: «как это было на самом деле?»

Л. А. Проценко в своем письме рассказывает, как был составлен справочник «Киевский некрополь» (пока еще рукописный): «Он имеет колоссальное научное значение, ибо включает в себя лиц не только энциклопедического ранга по дореволюционному периоду. Этот справочник вносит около 100 изменений в даты жизни лиц, включенных в Украинскую Советскую Энциклопедию, несколько сот дополнений в „Малороссийский родословник“ Модзалевского, в различные справочники и профильные энциклопедии…» Помимо того, собранные сведения могут служить разъяснением многих исторических событий. К примеру, 5 января 1984 г. в газете «Вечерний Киев» появилась статья «Тайна Чингульского кургана» о раскопках самого богатого захоронения половецкого хана. Археологи определили, что это могли быть половецкие ханы Боняк или Тугоркан. Кто из них — задаются вопросом археологи. Рукопись «Киевского некрополя» отвечает: «Тугоркан был похоронен его зятем Святополком (Святополк убил его в сражении, окрестил кости и привез в лавру) в 1096 г. близ церкви Преображения в Киево-Печерской лавре». И таким образом, ясно, что археологами раскопана могила хана Боняка.

Еще один пример, связанный со «Словом о полку Игореве». На «Круглом столе» «Литературной газеты» (1984. 11 июля), посвященном бессмертной поэме-песне, было отмечено объяснение актером МХАТа И. М. Кудрявцевым фрагмента о Святополке, «который долгое время считался загадочным»: «По „Слову о полку Игореве“ Святополк похоронен в храме св. Софии в Киеве». Существовала точка зрения, что он похоронен в Десятинной церкви храма Пресвятой Богородицы. Кудрявцев сумел найти в Новгородской летописи указание на то, что Святополк был похоронен действительно — в св. Софии. Точные архивные данные позволили Л. А. Проценко установить, что отмечено в «Киевском некрополе»: Святополк (после крещения Михаил) сын Изяслава Ярославича, внук Ярослава Мудрого, основал Михайловский собор в Киево-Златоверхо-Михайловском монастыре в 1108 году и был, как основатель, там погребен в 1113 году. Летописец Сафонович писал: «…что похвалы сего мужа писаны на камени гробовом красные». Полный текст этой эпитафии внесен в справочник Проценко.

«Что же делать, чтобы десятки и сотни ценнейших каменных документов не исчезли бесследно? — размышляет В. П. Купченко и советует любителям-краеведам: — Зарастающие мхом, присыпанные землей, почерневшие, — хоть отчасти привести их в порядок: протереть тряпкой, пройтись по ним жесткой щеткой. И возникающие из-под черной пелены буквы и цифры будут не только наградой исследователю, но и данью уважения тому, кто покоится под этой плитой. Уже безымянный, он снова обретает имя — и продолжает быть».

Дань Памяти и культура Памяти

«Уважение к минувшему», — коль скоро оно присутствует в нашем сознании, — естественно, принимает формы разнообразные. В полном соответствии с нашими этическими представлениями, с эстетической воспитанностью наших чувств. Память, материализованная в камне, в рисунке на камне, в надписи на камне… Подлинный историк культуры по одному этому сможет распознать ту или иную историческую эпоху с ее пристрастиями, вкусами, оттенками вкусов, точно определить сословную принадлежность и т. д., как Владимир Иванович Даль по выговору и употреблению своеобычных слов с абсолютной точностью определял принадлежность человека к той или иной российской губернии. Одно сердце согреет, к примеру, скромный обелиск, строгие знаки памяти из дерева или из камня. Смирение дерева, смирение камня, утишающие и облагораживающие дух линии обелиска. Признаки длительного культурного развития человека и общества в целом. Другое сердце удовлетворят лишь дорогостоящие мраморные или гранитные глыбы, отполированные, скорбно сверкающие, скульптурные изваяния ушедших. «Цена этих памятников на старых или новых кладбищах, — как заметил один из участников обсуждения в Центральном Доме литераторов, — иной раз не меньше цены основательного жилого дома». Для некоторого сознания образец надгробия — запечатленные в драгоценном камне и железе плач души, взрыв кричащей боли. Некая безмерность. Но все же, все же стыдливость страдания выше любой каменной высоты, даже высочайших в мире пирамид. Излишества иных, если можно так выразиться, личностных мемориалов обращают внимание (а порой и оскорбляют чувство) и на территории некоторых современных некрополей. Роскошные скульптурные портреты, дорогостоящие и безвкусные одновременно, как бы подчеркивающие нетленное значение усопшего руководителя того или иного ведомства или энергичного хозяйственника, на котором будто бы держалась Вселенная. Бесконечные преувеличения. Огромные — одна другой больше — каменные головы. Ряды голов — в нишах и под открытым небом. Каменные руки, как бы вырвавшиеся из-под земли. Нагромождение, дикость, оскорбляющая душу безвкусица. Перед этим «могуществом» роскоши в иных глазах скромные могилы кажутся заброшенными.

В. А. Хомутов, заслуженный работник культуры из Тбилиси, пишет, что, будучи в Таллине, он посетил старое, «ныне уже закрытое и ставшее парком таллинское кладбище». И вдруг его внимание привлек «какой-то, явно нетипичный для этого кладбища, жалкий камень, едва поднявшийся над землею… Он так невыгодно „выделялся“ тут из всеобщего мрамора, гранита и лабрадора… „Игорь Васильевич Северянин 16.V.1887―20.XII.1941“, — прочитал я, не веря своим глазам… Мне кажется недопустимым и кощунственным, что над могилой некогда популярнейшего стихотворца, „короля поэтов“… нет до сих пор надгробия, достойного его имени». Читатель предлагает «соорудить на могиле поэта памятник, который он так заслужил». Очевидно, общий стиль кладбища так подействовал на Хомутова, что после роскошного памятника какому-нибудь купцу первой гильдии смущенный взгляд путешественника споткнулся о незаметный, скромный в размерах памятник поэту. А что же Хомутов ожидал увидеть — внушительный монумент, увенчанный короной (все-таки — «король поэтов»!)?! На могиле Игоря Северянина поставлен вертикальный надгробный камень — доломит с высеченным на нем именем поэта и строками из стихотворения. С 1973 года могила поэта значится в списке памятников культуры республиканского значения. За ней ухаживают. Возможно, земельный участок вокруг могилы мог бы быть оформлен с бо́льшим вкусом. Что же касается скромности памятного знака, то невольно вспоминается небольшой, благородной скромности памятник на могиле В. В. Вересаева, и черный камень на могиле М. А. Булгакова на Новодевичьем кладбище в Москве, и деревянные кресты на могилах В. Д. Поленова и его жены — в ограде, на холме, над Окой, и без каких-либо знаков и надписей — безымянная могила Льва Толстого в Ясной Поляне… Стихия жизни, линия той или иной судьбы выражают себя и в этом — расположении могил, пластике строений в некрополях, в преувеличении заслуг и в скромности, по-своему выражающей смысл и чувство великой Вселенной, наконец, в желании развеять свой прах над горами и над морем… Могучая многовековая зелень, синева неба — дремлющие «силы жизни». Склоняющееся, вечно зеленеющее древо. Нет ничего более противоречащего этому, чем камень-начальник, памятник-начальник… Произвол, выраженный в камне, деспотический памятник… А ведь и такое нередко назойливо выступает, беззвучно кричит в ограниченном пространстве тишайших улиц известных некрополей. Каменное воплощение все той же суеты и варварства. Строительство некрополей в больших городах, так же как и сами города, требуют не только скульпторов, но и высококвалифицированных, с развитым чувством прекрасного градостроителей специального профиля, архитекторов, ландшафтных архитекторов. Взаимосвязь между растущими городами и новозаложенными, так же как и старинными, закрытыми кладбищами — непростая, требующая от властей да и от всех нас в высшей степени деликатности. Чего греха таить, иной раз при самых благих намерениях как раз деликатности и культуры чувств нам не хватает. Казалось бы, — память павших в Великой Отечественной войне для каждого из наших современников священна. Однако в последнее время во множестве случаев ее увековечивают странным образом: возводят пушку, или многоствольный миномет, или танк на пьедестал. Добро бы в одном или двух исключительных случаях, а то ведь — во множестве. Зачем? Память-то человека, людей, справедливости мы увековечиваем, а не обожествляем оружие! Мало ли какие можно найти знаки — печали, света, патриотизма, гуманизма, наконец, — почему выбирается знак оружия, причем реального? Над этим стоит всем миром как следует поразмыслить…

Выражения той или иной культуры Памяти далеко не безразлично для духовного воспитания общества в целом (причем такого рода воспитание происходит незаметно, постоянно и занимает немалое место в нашей жизни). Мы, кажется, в нашей повседневной жизни все-таки забываем, что, кроме открытых и видимых всем, существуют невидимые, своего рода подземные реки Памяти. Никогда не забуду тот зимний день, когда мы, ученые и писатели, после заседания в Пушкинском доме пришли в Александро-Невскую лавру поклониться праху Василия Андреевича Жуковского накануне 200-летия со дня его рождения. Сквозил, кружился редкий снежок. Оратор был один — поэт, помнивший время Ленинградской блокады. Он снял шапку и произнес взволнованные слова во славу русской классической литературы. Слова — соединяющие время. Я скорее чувствовал, чем видел глаза молодых людей, стоящих рядом со мной и поодаль. Чувствовал волнение их душ. Рядом с могилой Жуковского — могилы Н. М. Карамзина, Ф. М. Достоевского. Чувство пронзительного родства объединяло нас. Можно ли такое забыть!..

Воспитание высоким строем культуры — великое воспитание. И облик кладбищ — часть нашей живой жизни. Отсюда такое беспокойство, такая тревога звучит в ряде писем, рассказывающих об утрате культурного облика некоторыми из нынешних кладбищ. Тот же С. Л. Щеглов из Тулы с возмущением говорит о «неписаных правах, которыми пользуется группа людей из числа обслуживающего кладбище персонала… Им, оказывается, непреложно нужна дополнительная (и весьма немалая) мзда за уже оплаченный печальный ритуал погребения да еще и несколько бутылок водки в придачу. Именно эти люди заменяют в общении с вами неуловимую и невидимую „администрацию“. Попробуйте не выполнить их требований! У них десятки способов оскорбить ваше чувство в этот скорбный день. Не найдется, например, веревок, чтобы опустить в могилу гроб (приходит на память: когда-то его опускали на холщовых полотенцах); лопаты, чтобы засыпать землей могилу. Ведь, как это ни прискорбно, большинство подвизающихся здесь с утра до вечера „на взводе“, под тяжким грузом перманентного похмелья».

Добавим к этому, что существующий так называемый «кладбищенский бизнес» — весьма распространенное явление и его необходимо искоренить самым решительным образом. Существует даже продажа мест, где были ранее захоронены останки других людей (вспомним случай с исчезновением надгробья и могилы Н. В. Успенского). Об этом надо сказать с полной откровенностью. Особо «ценными» считаются места, расположенные неподалеку от захоронений, отмеченных известными именами, часто посещаемых. В связи с этим произошел недавно примечательный случай. В одной из полемических статей было сказано, что «фанатические поклонники» В. Высоцкого в ажиотаже якобы затоптали могилу «майора Петрова», находящуюся неподалеку от могилы Высоцкого. В действительности же никакой могилы «майора Петрова» поблизости не существовало: она исчезла так же неожиданно, как и возникла (читатель А. Лапин, фотохудожник по профессии, прислал в редакцию две фотографии этого места, зафиксировавшие «таинственное исчезновение»). Несколько раньше на этом же месте «была» могила мифического «режиссера Петрова». Все это делалось, судя по всему, для того, чтобы повыгодней продать подходящему покупателю «видное место» для захоронения родственника. Историки-краеведы, досконально знающие историю Ваганьковского кладбища, доподлинно выявили эти и другие факты «кладбищенского бизнеса». Моссовет принял ряд мер против злоупотреблений и махинаций в этой сфере общественного бытия. Но не слишком ли мягкие приняты меры? И не слишком ли редко обращаемся мы к законам, охраняющим памятники культуры и стоящим на страже неприкосновенности памяти каждого умершего. Законы эти внесены в Конституцию СССР, но на практике еще не разработаны, не освоены и — по признанию краеведов — покамест являются «неработающими законами». Жизнь законам (даже принятым) дают сами люди, наполняя их повседневной жизненностью (или до времени закрывая на них глаза). В этом тоже кроется, на наш взгляд, одна из коренных проблем живой, действенной общественной культуры.

Итак, как мы видим, сохранить, а в ряде случаев восстановить облик некрополей — дело немалой значимости. На это выделяются государством и Обществом по охране памятников истории и культуры немалые средства. Но и здесь зачастую не выдерживается культура памяти, в том смысле, что нарушаются нормы и правила ведения реставрационных работ. Не учитывается характер существования камня во времени, нередко нарушается технология реставрации каменной скульптуры. Дорогостоящие (весьма выгодные для скульпторов-реставраторов) работы ведутся в первую очередь. Причем утраченные элементы возрождаются зачастую лишь по воле и фантазии реставратора, выполняются в новом камне — без достаточных скрупулезных исследований, без учета необходимых аналогий. Деньги уходят на дорогостоящие реконструктивные работы, а долгая сохранность памятников не осуществляется, постоянный уход за ними не ведется… Что и говорить, деньги расходуются, а процесс разрушения продолжается. Все это выявлено на примере ряда мемориалов, и даже такого известного, как Донской монастырь…

Дело Памяти

Людмила Андреевна Проценко, уже упоминавшаяся жительница Киева, двадцать лет назад с еще пятью энтузиастами приступила к сбору материалов для справочника «Киевский некрополь». Работа оказалась напряженной, забирающей много сил и времени. Молодежь ее по разным причинам не выдержала, и через три года продолжили работу лишь двое — врач-пенсионер Степан Максимович Даниленко и Людмила Андреевна, опытный архивист. Потом она осталась одна. Проработаны десятки архивных фондов во всех архивах Киева, все справочные издания, вся периодика. По нескольку раз пройдены все захоронения. В результате создана картотека более чем на 20 тысяч лиц за 1500 лет существования Киева. Это иначе как подвигом и не н