Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 6 (fb2)

- Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 6 [компиляция] (и.с. Сборники от stribog) 3.46 Мб, 627с. (скачать fb2) - Вадим Валерьевич Вознесенский - Кирилл Станиславович Бенедиктов - Майк Гелприн (Джи Майк) - Владимир Константинович Пузий - Юрий Валерьевич Бархатов

Настройки текста:



ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА Свободные продолжения Книга 6

Составитель: ЕльКолючая
Автор обложки: mikle_69

Часть 1 ГДЕ-ТО ТАМ

Стефан Брег ПЯТЬ ДВЕРЕЙ

Некоторые двери лучше всегда держать закрытыми. Даже во сне. Именно эти слова я сказал Ричарду при нашей последней встрече, и теперь они не покидают меня ни на миг — моя память беспрестанно прокручивает в голове ту встречу и тот разговор, что так меня встревожил.

Я сижу в маленьком кафе на Дрейкотт-авеню. Меня окружают люди — они пьют, смеются, спорят, обсуждают свои проблемы, беспокоятся о своем будущем. До меня невольно долетают обрывки их фраз, но очень скоро их болтовня перестает меня волновать. Я смотрю в никуда, и мир вокруг затихает. Да, эта техника непросто далась мне, но теперь от осознания, что я в любой момент могу погрузиться в мир грез, мой разум ликует. Конечно же, для сомнамбулизма кафе является наименее пригодным местом, поэтому я вновь фокусирую взгляд на ближайшем столике с двумя дискутирующими джентльменами и полностью прихожу в себя. Мой кофе совсем остыл.

Иллюзорный мир нередко бывает опаснее обычного. В первую очередь тем, что там хочется остаться навсегда, отрешиться от суеты и проблем. Действительно, летать над облаками и погружаться в бездну океанов куда интереснее редактирования статей в местной газетенке с ограниченным тиражом.

Ричард, сколько я его помню, всегда был в поиске чего-то нового. Его, словно магнит, притягивало все неизведанное, непознанное. В Ньюфаундленде на берег выбросило огромное морское чудовище? Ричард просто обязан был посмотреть на него своими глазами. Вновь стали популярны спиритические сеансы? Ричард, во что бы то ни стало должен был поучаствовать в них. И неважно, что чудище оказалось полуразложившимся кашалотом, а спиритический сеанс — полной профанацией. Это были эмоции и новые впечатления, которыми так дорожил мой друг.

Справедливости ради, стоит отметить, что он немало путешествовал и многое повидал. Таинственные храмы в джунглях Бирмы, великие пирамиды Египта и Мексики, мрачные замки Европы — все это заставляло его срываться с места и мчаться за тысячи миль от родного дома навстречу приключениям. В этом мы были с ним очень непохожи.

Отточенную веками технику осознанных сновидений Ричард привез из путешествия по Индии. Он никогда не говорил, кто и за какие заслуги обучил его этому приему, но втянуть меня в эту историю было довольно безрассудно с его стороны.

Да, первое время я испытывал просто неземной восторг от всего происходящего, но чем чаще я погружался в свои фантастические сны, тем более серым и безвкусным виделся мне реальный мир. Ричард же казался полностью поглощенным своими сомнамбулическими приключениями. К тому же он совершенно не воспринимал происходящее там, как сон. Для него это были отличные от нашего, параллельные измерения, где его сознание обладало большой силой и безграничными возможностями. Он считал себя чуть ли не хозяином астрального мира, величайшим странником в истории. Пока не встретил там таинственную личность, поведавшую ему множество секретов о пространствах за гранью нашего сознания.

Эту встречу Ричард расписал мне на следующий день во всех подробностях. Я лишь ухмылялся в ответ, но ровно до тех пор, пока не услышал об удивительном способе раскрыть неподвластные тайны вселенной. Он был поразительно прост и крайне заманчив, но именно этим внушал вполне оправданные опасения. А что, если тонкий мир действительно существует? Что, если кажущийся таким ничтожным риск за возможность обладать бесценным знанием на самом деле чрезвычайно велик?

Таинственный человек поведал, что, находясь в осознанном сновидении, стоило лишь выкрикнуть странную труднопроизносимую фразу, своеобразное заклинание, после произнесения которого пути назад уже не было. Останется лишь выбор, и, наверное, только судьба решала, каким будет его итог.

«Перед тобой окажется пять дверей, — говорил мне Ричард, тяжело дыша и сжимая бокал виски так, что побелели костяшки пальцев. — Пять порталов, за каждым из которых тебя ждет определенная участь. От непередаваемо ужасной до потрясающе величественной. Но ужасна лишь одна дверь, так что шансы познать великие тайны очень высоки. Я хотел сразу же выкрикнуть это заклинание, но что-то остановило меня. Мне кажется, что я просто обязан был поделиться этим с тобой. Поэтому, проснувшись в полночь, я уже не смог сомкнуть глаз. Этой ночью моя жизнь изменится. Я чувствую, случится то, что должно. Я выберу правильную дверь.»

Его слова произвели на меня впечатление. И сейчас, сидя в уютном летнем кафе, я думаю о них, пытаясь понять, связаны ли они с тем, что произошло в итоге.

Тело Ричарда обнаружила горничная на следующее утро после нашей с ним встречи. Он был одет в свой лучший пиджак и, не подавая признаков жизни, лежал в своей постели. Врач потом сказал мне, что его сердце остановилось во сне.

Так неужели это правда? Неужели все то, что я считал иллюзией, реально? Чем больше я размышлял об этом, тем сильнее чувствовал усталость. Усталость от этого суетного физического мира, от бестолковой беготни и бессмысленных тревог. Я, наконец, решился на отчаянный шаг.

Кафе осталось далеко позади — я направился домой с твердой уверенностью выполнить предназначенное мне испытание. Я должен узнать судьбу Ричарда. Я должен открыть одну из дверей.

Мой путь совсем недолог. Я поднимаюсь к себе на третий этаж, прохожу в свою квартиру и на минуту задерживаюсь в прихожей, пытаясь выровнять дыхание и еще раз собраться с мыслями. Входная дверь остается приоткрытой.

В конце концов, решение принято окончательно, и больше времени на сомнения я себе не даю. Зашториваю окна, снимаю обувь и медленно ложусь на кровать.

Дыхание — главный секрет быстрого разрыва сознания с реальностью. Даже покой имеет здесь лишь второстепенное значение. Что же за гуру научил тебя этой великолепной технике, Ричард? Почему ты не поведал мне об этом даже перед столь рискованным мероприятием? Но полно, необходимо забыть обо всем, сосредоточиться на своем теле и той цели, которая ждет меня по ту сторону.

Вот та легкость, то невероятное чувство безмятежности, что ознаменовывает собой переход сознания в другую фазу. Я лечу сквозь туманное неизведанное пространство, чтобы оказаться в мире, созданном моим воображением.

Вокруг меня тревожимое ветром поле, окруженное по всему горизонту прекрасными кучевыми облаками, похожими на фантастические горы с темными склонами и белоснежными вершинами, достойными быть обителью олимпийских богов.

Я мог бы любоваться красотой этого мира, мог бы парить над ним, но сейчас, хоть мое тело не осязаемо, я чувствовал сильное волнение. Но, не дожидаясь, пока оно поработит меня, я вскинул руки и выкрикнул заклятие, которому научил меня мой единственный друг.

Ничего не произошло. Мир остался прежним. Может, все это лишь случайность, и нет никакого великого выбора. А, может, Ричард не решился поведать мне правильные слова. Как бы то ни было, мне не удалось призвать таинственные силы, и я решился проснуться.

Переход из сновидений в реальность всегда получался легко. Так поначалу было и в этот раз, но вдруг что-то пошло наперекосяк. Я очнулся в своей кровати, но вокруг была темнота, сопровождаемая целым сонмом потусторонних звуков: смех, скрежет, неразборчивые крики и глухие удары раздавались со всех сторон. Я вскочил с кровати, ущипнул себя и вдруг понял, что это реально. Страх овладел мной. С языка сами собой слетели слова молитвы. Я вдруг будто против своей воли закричал, что отказываюсь от произнесенного заклинания — настолько мне стало не по себе. В ответ раздался страшный скрип, заставивший меня зажмуриться и закрыть ладонями уши. Когда он прекратился, я открыл глаза.

Появилась маленькая комната в форме пятигранника — пять невзрачных дверей на каждую из стен. Тьма исчезла, исчезла также кровать. Остался лишь я и выбор, от которого зависела моя судьба.

«Пять дверей, — в голове пронесся прошлый разговор. — Открой одну из них, и она заставит тебя проснуться, другая — отправит в самый прекрасный мир, что есть во всех реальностях. Третья — навечно лишит тебя сновидений. Четвертый проход откроет тебе все тайны мироздания. Пятая же дверь… Пятая откроет портал в царство хаоса и леденящего ужаса, что будет вечно терзать тебя, не давая сойти с ума или умереть. Вечная жизнь в бездонной пропасти, полной хтонических тварей. Один шанс из пяти. Это более чем справедливо, главное — верить в себя»

Рассказ Ричарда я помню слово в слово, но дрожь все равно пробирает меня до костей, будто я стою на вершине Эвереста и вот-вот сорвусь вниз.

За каждой из дверей мне что-то слышится. За одной слышен плач, за другой — завывание ветра. Я слышу детский смех и жуткие вопли, доносящиеся из глубины. Лишь за одной дверью гробовая тишина, ничего не доносится оттуда.

«Жизнь — всего лишь вереница из вариантов», — вдруг вспомнилось мне.

В тот же момент в моей голове звучит голос, и я узнаю его, отчего глаза мои наполняются слезами. Это Ричард. Он отыскал мое трепещущее сознание во мраке чуждой реальности.

— Прости меня, друг, что подверг тебя этому, что вынудил пойти на такой риск. Знай, я сейчас там, где нет рассвета и заката, нет ночи и дня. Это место — прекрасный сад в пустыне вселенной, и его не описать существующими словами. Я выбрал лучшую из дверей. У меня мало времени. Ты должен знать — двери лживы. Верь в себя.

— Ричард! — я кричу изо всех сил, но не получаю ответа.

Смех и плач. Крик и ветер. Тишина. Ложь.

Я вобрал воздух в легкие и дернул на себя ручку той двери, из-за которой доносились крики боли и отчаяния. Все в тот же миг померкло, и меня затянуло в неизвестность…

Тьма и тишина. Пустота, пустотой лишь прикидывающаяся. Я начинаю слышать едва различимый однообразный гул вокруг себя. Тело покалывает, но я не понимаю почему. Мои ноги не чувствуют опоры. Когда пространство за моей спиной вдруг ярко освещается, я оборачиваюсь, чтобы узреть источник света. Бессчетное количество огромных нечеловеческих глаз наблюдает за мной. Они дрожат, переливаясь всеми возможными цветами. Дрожу и я, ибо невозможно перенести подобное зрелище без трепета. Когда чудовищное создание вдруг устремляется ко мне, мой крик тоже мало походит на человеческий.

Одна мысль успела мелькнуть в моей голове за миг до этого. Лишь одна.

«Двери лживы…»

2017

Роман Викторович Дремичев РИ`Й

Огромный огненный шар солнца высоко висел в ясном небе над головой. Его раскаленные лучи безжалостно терзали одинокого путника, устало бредущего по горячим пескам. Осунувшееся лицо, порванные пропыленные одежды, истертые сандалии — человек проделал уже довольно долгий путь и не знал, сколько еще ему брести в этом раскаленном аду. Еды — нет, вода закончилась несколько часов назад, а на горизонте, как назло, не видно ни единого укромного места, где можно отыскать хоть каплю живительной влаги для высохшего горла, не говоря уж о пристанище для уставшего тела. Куда ни кинь взгляд лишь безжалостные, пышущие жаром пески, медленно из века в век ползущие по сухой земле с места на место по воле горячих ветров. Одни барханы кругом, а за ними еще одни, и так до самого горизонта.

Вот путник оступился, зачерпнув сандалией песка, и упал на колени. Он тяжело дышал, ноги сводило судорогой, он очень устал. От этой всепроникающей жары, кажется, закипает мозг, мысли путаются, медленно уплывая куда-то в туманную даль — и ощущение такое, что здесь даже жарче, чем в пекле, где обитают разъяренные и жестокие демоны. Человеческая плоть медленно, но неумолимо сдавалась под напором стихии пустыни, высыхая и склоняясь к смерти.

Какие боги привели его сюда? Кто же навел те странные мысли, что здесь он сможет обрести спасение? Спасение? — нет, здесь можно найти лишь смерть. Пустыня выпьет жизнь по капле, всасывая ее в песок, и даже не обратит внимания на еще одного беднягу, чьи кости со временем укроет среди барханов.

… он бежал из Курдишана без оглядки, даже не успев взять с собой в дорогу свои вещи, так и оставив их на постоялом дворе толстяка Акина в тесной комнатке на втором этаже. Лишь полупустой бурдюк с теплой водой, черствый хлеб да нож — вот и все, что он смог добыть, перед тем как на украденном в торговом квартале коне выскочить через южные ворота в пустыню. За ним гнались, это он понял еще в городе, умело обманывая преследователей, петляя по узким улочкам, переполненным товарным и праздным людом, разбрасывая фрукты, сбивая с ног путников и оставляя позади себя бедлам — орущую возмущенную толпу, осыпающую его черными проклятиями, но, тем не менее, задерживающую идущих по пятам преследователей. Он ясно понял, кем были они — три черные тени, что неотступно следовали за ним, все быстрее разгадывая его уловки и трюки. Лишь на улице менял он сумел на какое-то время исчезнуть из их вида, чтобы украсть коня и покинуть этот проклятый город.

По его следу шли лучшие воины шаха Кумара, в сокровищницу которого прошлой ночью попытался проникнуть дерзкий и ловкий вор. И если бы не охранные чары, наложенные на тайную комнату, укрытую в недрах огромного дворца шаха, куда, видит солнечный бог, его завели злобные бесы Тантара, он сейчас бы не удирал сломя голову от погони, а пил бы сладкий душистый чай в каком-нибудь караван-сарае в дне пути от Курдишана, наслаждаясь покоем и тишиной под сенью опахал, окруженный прекрасными девами…

Но все произошло совсем не так, как он рассчитывал. Темные силы, которым мудрый шах доверил охрану своих сокровищ, сломали все его планы, и вот теперь он мчится на запад через южную пустыню, все дальше и дальше углубляясь в неизвестные земли, а за спиной маячат мрачные слуги шаха и наверняка у них строгий приказ догнать и жестоко покарать беглеца и вора, дурака, вознамерившегося посягнуть на сокровища правителя…

… прошло много часов погони и многое изменилось. Солнце поднялось высоко, тени исчезли, как и любая растительность вокруг. Жара стала просто невыносимой, от солнечных лучей, переполнивших все пространство, слепило глаза, дышалось с трудом.

Усталый, измученный скачкой конь пал где-то после полудня, не выдержав всего этого безумия. Выпучив налитые кровью глаза, он обреченно рухнул на песок и уже не встал, тихо с хрипом дыша и роняя на землю кровавую пену.

Беглец, понимая, что это конец, оставил бедное животное и, даже не взглянув на его муки, медленно побрел дальше, не рискнув тратить время на оказание последней милости умирающему животному. Разум человека был на грани от страха и истощения, он словно плыл среди цветных волн, и невыносимый жар немилосердно терзал погружающийся в пучины грез распаленный мозг.

Когда однажды беглец решил обернуться назад, то он заметил далеко-далеко на самом горизонте, на высоком бархане три черные тени, едва различимые в парах нагретого воздуха, — слуги шаха не отставали, все так же упорно преследуя его.

Страх вновь наполнил его душу, противной дрожью скользнув по натруженным мышцам, и заставил его двигаться дальше — спасаясь, убегая, скрываясь — на пределе сил, выжимая все оставшиеся соки из натруженного тела. Человек уже почти не соображал, куда идет, лишь бы подальше от врагов и неминуемой смерти. То, что сама смерть окружала его вокруг, все радостнее сжимая свои костлявые пальцы на его сухом горле, об этом он не думал. Так же он не знал, что давно сошел с привычной караванной тропы, и двигается сейчас напрямик на юг через центр раскаленный песков, углубляясь в «Багровую пустошь», где давно никто не отваживался путешествовать. Здесь — самое сердце жары.

Вскоре три черные тени замерли далеко за его спиной, глядя напряженно ему вслед. Воины шаха в пропыленных, покрытых коркой соли одеждах смотрели, как он сам себе прокладывает дорогу в бездну, направляясь в проклятые земли. Они стояли так, пока одинокая фигурка беглеца не скрылась за дальним барханом, а после медленно повернули назад своих коней и отправились к родным очагам, на все сто процентов уверенные, что безумец сам выбрал свою судьбу, и жестокие боги песков покарали его, затуманив разум и завлекая в объятия смерти. Мертвая пустыня не зря носила название «Черная погибель».


* * *

Мертвая Земля — часть огромной пустыни Хардиш, расположенная на юге от Курдишана, Града Тысячи Столбов, последнего города племени артаков, известна своей мрачной славой. Караваны обходят ее за много дней на запад или восток, не рискуя направляться в темные земли. Ни один человек за многие века не отважился направиться туда, ни один путник не рискнул нарушить покой раскаленных песков. Древние тайны и страшные проклятия скрывает эта земля. Легенды кочевников оставили о них смутные упоминания и предостережения. И самый ужас рожден среди песков «Багровой пустоши», где по преданию не ступала нога человека с древнейших времен. Это место навсегда проклято — там обитает лишь смерть, более ужасная, чем огненное солнце. Смерть, рожденная еще до человека, и ее нельзя тревожить, заветы отцов и дедов строги в этом.


* * *

Вот беглец, носивший имя Джан, медленно взобрался на высокий бархан и тяжело осел на землю, сил больше не было. И пусть солнце уже скатывалось вниз по краю небосвода, уступая место приближающейся ночи, не так изнуряя своим жаром, это уже ничего не значило. Путнику срочно нужна была вода. Язык во рту высох, и натруженное горло саднило, в голове бухали разъяренные барабаны песчаных демонов — утхаров, перед глазами плыл фиолетовый туман, уставшее тело словно онемело и почти перестало слушаться.

Он даже не почувствовал, как песок под его телом подался, заскользил на непрочной опоре, и Джан, не удержавшись, кубарем скатился вниз, взметнув вверх тучи песка и пыли.

Лишенный сил, он замер внизу в небольшой котловине весь покрытый песком и солью, ослепленный солнцем, с зудящей и нестерпимо чешущейся кожей. Он потерял свой тюрбан при падении и сейчас его черные волосы, покрытые коркой песка, больше всего походили на сухие веревочки. Он немного полежал, приходя в себя, и хотя молоты в голове все не утихали, порождая противное гудение, но он вдруг отчетливо различил один такой знакомый звук, от которого едва не подавился — растревоженное горло захотело сглотнуть, смочиться слюной, которой не было. Слизистую тотчас словно резануло раскаленным лезвием, Джан едва не взвыл от резкой боли, стиснув глаза. Но это теперь было не важно. Где-то совсем рядом слышался манящий шум текучей воды. Это было, словно милость безжалостных небес снизошла на землю, живительная влага в пределах доступа, а это означало жизнь — его жизнь.

Джан, уже почти ничего не видящий в предсмертном тумане, медленно пополз на этот звук, дарующий надежду на спасение среди безжалостных песков. Где же это, где же? Сердце так бешено билось в груди, что готово было выпрыгнуть, пробившись сквозь клетку ребер, и умереть. Но он упрямо из последних сил полз вперед, пока его руки не уткнулись в каменный бортик. Он ощупал его — грубые кирпичи, плотно пригнанные друг к другу и скрепленные каким-то раствором. А дальше… Джан перекинулся через невысокий борт, и его руки погрузились в прохладную свежую воду, кожа немилосердно зачесалась, словно на нее напал какой-то зуд, но это было терпимо, а через несколько мгновений боль прошла.

Джан, больше ни о чем не думая, перегнулся через край и начал пить. Он почти не чувствовал вкуса, сделав несколько глотков, ощущая как живительная влага стекает в истомившийся желудок, как тело наливается жизнью и страх смерти отступает, скрываясь за туманным окоемом. Немного передохнув, дав жидкости наполнить все внутри, он снова припал к воде и пил, пил, пил, пока не почувствовал, что больше не в силах сделать ни одного глотка. Затем он ополоснул лицо и, тяжело дыша, но блаженно улыбаясь, замер у края этого бассейна, выложенного неведомо когда, неведомо кем, и забылся тяжелым сном, до поры не вспоминая ни о шахе, ни о его проклятом сокровище, ни о всадниках-преследователях. Измученное тело исчерпало запас сил и требовало немедленного покоя.

А солнце — оранжевый шар — почти скрылось за горизонт, и совсем скоро ночь опустится на землю, принеся с собой холод и мрак.


* * *

Джан очнулся перед самым закатом. Он обвел мутными глазами место, где очутился по прихоти злодейки судьбы. И лишь сейчас внимательно осмотрелся вокруг. Он лежал на дне небольшой круглой ямы длинной шагов в пятьдесят, окруженной невысокой стеной песчаника. Из стены, выложенной известняковыми плитами, вытекал небольшой ручеек и стекал по выдолбленному скату в огороженный пруд — округлой формы неглубокий бассейн.

А посреди этой котловины высились странные колонны разных размеров и высоты, побитые ветрами и временем, сделанные из какого-то черного камня, слегка отблескивающего на свету.

Джан окунул руку в бассейн, умыл лицо и встал, почувствовав, что вода и короткий сон вернули часть сил в его тело. Он присел на бортик бассейна, достал пустой бурдюк и наполнил его водой, затем немного попил и, спрятав бурдюк, направился ведомый интересом к колоннам.

Больше здесь ничего не было. Лишь эти мрачные персты стояли, образуя круг вокруг центра ямы. Некоторые из них были почти разрушены, лишь небольшие остатки камня торчали еще из песка, а все остальное валялось рядом. У многих были сколы и глубокие трещины, говорящие о том, что и этим колоннам недолго еще вздыматься в небеса и их ожидает участь тех, что сейчас лежат на земле. Как же давно были возведены они здесь и для чего? Может это остатки древнего города, который тысячелетия назад поглотила пустыня, или который был предан огню и разрушен в страшной кровопролитной войне пустынных племен. Сколько веков песчаных бурь простояли они здесь, терзаемые ветром и песком? И какие тайны скрывает налет времени, что осыпается медленно год за годом с них, растворяясь в песке пустыни.

Джан подошел к ближайшей колонне и дотронулся до нее, под рукой он почувствовал холодный камень, даже не нагревшийся на этом жарком солнце, что терзало землю целый день. Странные, почти стершиеся письмена и рисунки покрывали ее — уже почти уничтоженные временем, но все еще еле видимые глазом, проступающие, словно сквозь толщу забытых веков. Извивающиеся существа с головами птиц и змей, многоногие крылатые монстры, замершие в странных позах, какие-то звезды или искры с огромными пастями, полными острых зубов, деревья с тысячей голов на своих ветвях и множество иных не менее страшных существ летящих, парящих, танцующих и устраивающих кровавые пиршества.

Что же это такое? Разум человека, наконец, начал включаться в работу, и медленно мысли потекли вдаль. И тут пришла тьма — солнце напоследок мигнуло, озарив небеса, и мгновенно скатилось за горизонт, явив миру усыпанный звездами купол ночного неба.

Джан дернулся, словно придя в себя от туманного сна, и тут же зашипел от боли, так как неожиданно поцарапался об острый край шершавой колонны, и капельки крови застыли на ее поверхности черными бусинками, блестящими в тусклом свете далеких звезд.

То, что произошло после, было совершенно неожиданно — яркий белый свет наполнил изнутри остатки колонн, словно просочившись из них сквозь трещины и щели, разрезав ночной мрак, высветив четко все рисунки и старинные письмена на неведомом языке — мертвый холодный свет, будто отражение мира духов, скрытого до поры во мраке мировых бездн. Те колонны, что лежали на земле, тоже засветились светом, но не столь ярким, более приглушенным. Затем над вершинами оставшихся целыми колонн взметнулось багровое пламя, оглушительно взревев, лизнуло черные небеса и превратилось в большие шары бушующего огня, наливающиеся багровым с желтоватыми всполохами внутри. На сколах поверженных временем исполинов взметнулись снопы огненных искр, раздался громкий треск, но больше ничего не произошло, лишь обломки, замершие среди песка, почти прекратили излучать дивный свет.

Странное гудение наполнило остывающий воздух. Свечение колонн усилилось, земля под ногами замершего от ужаса человека задрожала, словно в припадке безумия пески пришли в движение. Джан в испуге отшатнулся, широко раскрыв рот и глаза, ужас все глубже проникал в его тело, терзая мозг, спутывая мысли и тормозя природные рефлексы.

— О, Великий Хатор-Раш, владыка жизни, о боги мрака и тьмы, что же здесь творится?

И тут песок в кольце колонн вспучился, словно пузырь, и опал вниз, образуя неглубокую воронку, медленно он начал движение по спирали, утекая вглубь земли. Вот появился стальной зев, и из него пахнуло невыносимым смрадом и разложением. Казалось, все вокруг в единый миг умерло, просто перестало жить, весь мир как будто наполнился смертью и грязью, гнилью и нечистотами. Стало трудно дышать, человек закашлялся и упал на землю, сотрясаемый приступами сильнейшей рвоты. Зеленоватый ядовитый туман взвился, клубясь, в остывающий воздух, раздражая глаза, кожу, принеся с собой нестерпимый зуд и жжение.

Джан уже почти ничего не видел, — туман жестоко разъедал слезящиеся глаза, — но все же краем глаза он разглядел, как из под земли медленно к небесам поднимается черный блестящий столб, покрытый наростами, слизью и какими-то ошметками, — толщиной больше самого толстого дерева саванн. Свет колонн стал почти непереносим. И вдруг по краям столба выдвинулись сотни острых коленчатых пик, покрытых вязкой субстанцией. Джан непроизвольно взглянул вверх и замер, полностью перестав дышать. Прямо над ним возвышался огромный черный червь. Сейчас на закругленном конце его тела вспыхнули багровым огнем десятки узких глаз-щелочек. Силы древнейшего, незнакомого человеку зла плескалась в них. Зла, бесчинствовавшего на этой планете задолго до появления самого первого первобытного человека. Это был взгляд бога, пришедшего из иных пространств, правителя забытого и канувшего в небытие мира, расцветшего на заре времен. Это был взгляд, наполненный ненавистью и мраком, уничтожающий саму душу, ибо был рожден еще до ее создания.

И тогда Джан закричал так, как никогда не кричал прежде, но его никто не услышал. Забытое в веках божество дернулось, раскрыв ужасную пасть, лишенную зубов, и бросилось на человека, первого кто за долгие века потревожил его сон. Еще миг и кровь оросила холодеющий песок. Чудовище, окруженное клубами зеленого тумана, смачно чавкало, утоляя свой вселенский голод — вечный, нестерпимый, жуткий. Оно — проклятие этих обреченных земель, загнанное в пески тысячелетия назад, плененное и заточенное навеки, несущее лишь смерть, ибо было самой смертью.

Старинные знаки и рисунки племени А`хтка, созданного из космической пыли миллиарды лет назад неведомой цивилизацией галактических странников, еще сильны и способны сдержать Великого Ри`йа — проклятого бога, рожденного под Пульсирующей Звездой в лучах Синего Солнца в Иной Вселенной. Одного из тех, кто некогда спустился на Землю, сея разрушения и смерть. Одного из тех, что спят вечным сном, замурованные в самых мрачных и гибельных местах планеты.


…вот свет колонн потух, огромное тело скользнуло обратно в недра пустыни, и тишина накрыла одинокую яму, затерянную среди мертвых земель. И лишь маленький ручеек продолжает все так же медленно наполнять неглубокий бассейн…

Древние боги не умирают,
Древние боги спят под землей.
Энергия жизни их тело питает,
Энергия смерти приносит покой.
2014

Борис Александрович Мышлявцев ЧУЖАЯ ЧЁРТОВА ЖЕНА

1

В тысяча девятьсот девяносто четвертом Курт Кобейн умер, и мы разъехались кто куда. Исчезло солнце, которое несколько лет притягивало все эту чёртову кучу планет и астероидов. В основном астероидов, крупных личностей среди нас было не так уж и много.

(Но размера Цереры некоторые достигали, и сейчас их имена вполне себе на слуху где-нибудь в провинциальных инди-сообществах, а некоторые даже и на национального уровня площадках. Да, кстати, если кто не знает: Церера — это такой офигенно большой безвоздушный камень, что болтается между Марсом и Юпитером. Видите, спецкурс по астрономии я неплохо усвоил. Это было ещё тогда, когда я учился в частной школе в Новом Корнуолле).

Короче, тусовка наша распалась и растеклась по стране. Да, кое-кто остался и в Сиэтле, и даже в Абердине. Такому, например, как Джейк Пустое Дерево… такому кроме Абердина вообще нигде не место. Он бы зачах в какой-нибудь Калифорнии или, не дай бог, Оклахоме. А возможно, он просто очень быстро заполнил бы свою восхитительную пустоту какой-нибудь редчайшей дрянью, из тех, что похуже героина или амфетоминов. Сидел бы в третьеразредном баре и за дозу запиливал старину Хендрикса. А что, думаете, он не смог бы? Ещё лучше самого Джимми смог бы, пусть земля ему будет пуховой периной, с парой девочек на этой перине. Запиливал бы, а потом в какой-нибудь особо паршивый вечер завалил пару тупых уродов в баре, каких-нибудь водителей грузовиков. Из тех, что приходят туда только на голых бабёнок попялиться. Их вальнул бы, а потом и себе, как Курт, засадил бы крупнокалиберным патроном. Потому что всё это дребедень лохматая, и нечего тут.

В девяносто четвертом мы все задумались: а что дальше? Я понимаю — музыканты. У них концертики, гастроли. Сформировался даже целый бренд музыки из Сиэтла. Пять аккордов с фузом, выпущенная клетчатая рубашка, а сверху еще одна, поменьше. Уже неплохо, а иногда нужна ещё пронзительная нота хрипловатым голосом, как бы с надрывом. Вот тебе и здравый гранж. Тем более, что и SONIC YOUTH наших сиэтловских до конца так и не бросали. Как Курта они на большую сцену вытянули, так и еще пару-тройку хороших команд постоянно крышевали. Это сейчас при названии SONIC YOUTH молодняк только лицо покривит, да ещё подумает при этом: это что, группа бой-скаутов, которым покровительствует губернатор? А тогда совместный гастрольный тур с ними означал счастливый билет на самолёт в будущее.

Вы не поверите, но я недавно смотрел видеозапись, где Ким Гордон плачет: на их большой концерт в какой-то стране НИКТО не пришёл. Никто, понимаете? А как по-моему, Ким Гордон — такая красивая девка, что просто туши свет. Как можно не прийти на её концерт? Это просто глупость и свинство.

После того, как Курт себе в рот пулю из ружья отправил, мы с Сесилией были в крутых раздумьях: что нам делать дальше и куда податься. Мне было двадцать три, а жёнушке моей и того меньше: двадцать два. А тут и подвалило это наследство: тётка померла. Я думал, она мне старинный ночной горшок подарит. «Настоящая эпоха Мин, особая технология глазурирования, утраченная после манчжурского завоевания», этим всё и обойдётся. Но в завещании она черным по белому написала: отдать, мол, всё движимое и недвижимое, моему родному и нелюбимому ничуть племяннику.

Я поехал в Плимут «вступать в наследство», а Сесиль тусовалась пока в Сиэтле. В Плимуте я имел пару неприятных бесед с дядей Инеком, но дело того стоило: у тетки остался нехилый домишко, хоть и старый как большой термитник. Дядя, помню, вспылил: мы тебе уже год назад писали, что тётя безнадежна, а ты даже не ответил. И звонки игнорировал. А вот как деньги — так и приехал сразу. Но я ведь не со зла игнорировал. Просто я тётю Эмили с детства терпеть не мог. Это ведь просто какой-то сухарь в юбке! А во рту — кленовый сироп: откроет свой рот, и давай тебя поливать: Иисус то, Иисус сё.

Как пел Курт, «Иисус, а ведь ты не за меня умер».

2

В домишке у тётки — куча барахла разного, вроде картин «американского барокко» (не помню точно, что это значит) и даже смешного столового серебра. Всю эту хрень я решил побыстрее продать, а домиком пока попользоваться. Интересно ведь пожить в фильме ужасов. Ну вот, как всё уладил — так и вызвал Сесиль в Плимут, Массачусетс.

Про Плимут что вам рассказывать? «Мэйфлауэр», первые поселенцы, здесь ковался характер колонистов, будущих американцев, бла-бла-бла. Если вы учились в нормальной американской школе — вам это всё в башку и без меня вбили. На самом деле первые колонисты приплыли намного южнее и намного раньше, но кого это волнует после того, как Юг проиграл свою войну? Вся эта херня насчёт переписывания американской истории хорошо описана в одной книжке парня по имени Дик Брайен. Обязательно почитайте. Он, хоть и фашист — но умный.

Живут у нас почти сплошь белые, и всегда так было, но против рабства мы выступили одними из первых. Так нам рассказывал престарелый учитель истории, мистер Бэйкер. Жалкий такой стручок, безобидный. Очень любил эту свою историю — а мы его обижали, особенно мальчики из семей побогаче. Нет, не все мы его обижали, но я в их числе был. Мы даже фокус с ним устроили почти такой, как в фильме про Тома Сойера. Не буду рассказывать про этот фокус, потому что он от оригинальной версии отличался в более непристойную сторону. Промолчу, а то вы ещё подумаете про меня, что я извращенец какой.

Сам я до улаживания всех дел жил в мотеле. У нас тут куча гостиниц и мотелей на любой вкус, даже для реднеков, ведь место-то очень туристическое! Вот в таком реднековском местечке я и жил, потому как оно дешевле. Наш семейный адвокат, мистер Торсон, всё устроил наилучшим образом. И вот, второго февраля тысяча девятьсот девяносто пятого я въехал в это «кладбище домашних животных», то есть тёткин каменный двухэтажный дом.

Во-первых, там и вправду была пара чучел: облезлый кабанчик, а еще — набитая соломой сова, у которой во время звонка зажигались красным светом глаза.

Во-вторых, это и по всей сути своей было кладбище. Вся мебель была затянута старинными чехлами, я такое только в старых фильмах видел. Эти чехлы столько пыли собирают, просто ужас! Я спросил у мистера Торсона, можно ли за них выручить какие-то деньги ввиду их старины? Он сказал, что нет, и я стащил чехлы на задний двор. Они, кстати, оказались ужасно тяжёлыми.

Дом тётки — очень уединенный, с дороги не видно. Весь зарос ильмами и яблонями. И всего через сотню ярдов — море. Хотя моря ты в окна сроду не увидишь, а увидишь ты только эти дурацкие ильмы. Что же удивительного, что приморская наша улочка так и называлась уже лет двести — Ильмовая? И не надо видеть тут никаких параллелей с известным ужастиком. В каждом окрестном городке есть улица с таким названием, готов на что угодно поспорить.

Плимут город хоть и старый-старый, но совсем не большой, всего полсотни тысяч. Так что здесь ты всегда на виду. Особенно — если происходишь из такой фамилии, как Банкфорты. Те, кто учился где-нибудь в Гарварде или Вест-Пойнте, наверняка понимают, о чём я говорю. Не раз они матерились, потея над старательно составленными «банкфортскими» учебниками по истории США. Вот этот самый Банкфорт — кто-то вроде двоюродного прадедушки моего отца. Отец того Банкфорта, проповедник, тоже был весьма славен. Так что и поныне семейство наше считается в городе одним из самых уважаемых. Я происхожу из побочной, ничем не прославленной ветви этого прославленного рода. Но всё ровно, в глазах городских куриц, а также и моих родных, я отщепенец, белая ворона, недостойная своей черной стаи. А всё потому, что «репутацию Банкфортов и Уэйнов надо поддерживать не смотря ни на что». Школу кое-как закончил, да и то, какую? Вовсе не ту, что все Банкрофты и Уэйны заканчивали, а вполне себе обычную муниципальную, где учеников учат на химии в основном тому, как не закапать слюной или кетчупом учебник.

А с другой стороны — никто тебя не потревожит, если сильно не нарываться. Живешь себе скрытый за ильмами — и всё. По крайней мере, в тёткином райончике так и было.

Несколько лет назад, когда отец умер, дядя Инек Уэйн пришёл для «серьезного разговора», как они это называют.

— Джордж, дорогой мой Джордж!

Представляете, он даже голос возвысил в точности так, как в церкви, когда хотят обличить грешницу. Хотя сам в церкви и не выступал сроду, но, наверное, это у него просто врожденный талант… Я, говорит, теперь тебе вместо отца в некотором смысле. Тебе надо задуматься о продолжении дела предков… Ну, вы понимаете. А я уже тогда всерьёз намерился двинуть в Сиэтл. Не знаю, почему именно Сиэтл. Не только из-за музыки. Музыки и в Нью-Йорке навалом, больше чем где-нибудь. Мне просто захотелось переместиться на противоположную сторону континента от всего этого семейства Банкфортов, и от семейства Уэйнов. А еще на живых тлинкитов очень хотелось посмотреть. С перьями и с копьями. Как они на лосося охотятся и потлач потом устраивают.

Сегодня приехала, вся исстрясенная в хлам, Сесиль. Вывалилась из автобуса, махнула длинной белокурой косой, упала ко мне в руки.

— Ох, что бы я делал без тебя! Какая ты милая! Что бы я делал, если бы год назад ты не свалила из своей болотной Луизианы! — так я кричал ей, а она крикнула мне в ответ: — Чё, чё! Нашёл бы себе другую девчонку!

Мы кричали громко, чтобы лучше себя слышать сквозь грохот моторов и визги пассажиров, а ещё потому, что у нас и правда были сильные эмоции.

Потом она пробормотала что-то на своём ужасном французском, а потом сказала: хочу подстричься.

Я возразил, что уже поздно и подстрижешься завтра с утра. На том и порешили, и отправились в аккуратном чистеньком такси прямо в наш новый дом. Я сказал таксисту, чтобы сначала он провез нас поблизости от нашей великой гордости. Каждый плимутец гордится, что именно здесь находится знаменитый памятник Отцам-основателям. Мистер Бэйкер нам говорил, что он второй по размеру во всех США, и туристические проспекты утверждают тоже самое. Памятник отцам, но изображает, почему-то, бабу в древне-римском одеянии. У постамента там ещё разные аллегорические фигуры, сплошь римлянки и римляне. Одна женщина изображает Образование, другая — Закон. Есть ещё мужик, он символизирует свободу. Мужик в каске и вооружён мечом.

Терпеть не могу такие вот аллегорические фигуры и совсем не понимаю — чем тут гордиться? И зачем на них ходить смотреть?

Да, кстати, совсем недавно в Сиэтле, в районе Фремонт где мы с Сесиль так любили тусоваться, установили зачем-то памятник Ленину, вождю коммунистов. Специально привезли его из Чехословакии, вы только подумайте! И постоянно зажигают над ним неоновые пентограммы. Всего через год после смерти Курта Кобейна, заметьте. А Курту памятника до сих пор ни одного. И это в Изумрудном городе. Может, у меня и паранойя, но разве вам лично не кажется, что это что-то значит? Но нового Ленина мы полюбили, его так интересно было рассматривать под воздействием некоторых веществ. Мы все гадали, а что это он в руке так сильно сживает? Кто-говорил, что мертвую птицу. Кто-то умный — что письмо царю об освобождении крестьян. Но одна чешка или полька разъяснила нам, что держит он всего-навсего кепку.

Мы с Сесилией на минутку вышли из такси, я показал ей снизу высившуюся над холмом скульптурную группу. Небо было пасмурным, дул сырой ветер с моря: противная погодка! Сесиль нахмурилась на минутку, задумалась. К чему этот балаган, вот что она сейчас думала. Что-то ведь он мне хочет сказать? Потом до неё дошло:

— Это опять твой дурацкий дзен. В Сиэтле есть большой Ленин из Кроатии, а тут большие Отцы-женщины. Значит, здесь нам будет вовсе не хуже! Правильно я разгадала?

— Дзенские коаны не разгадывают, их ощущают, — ответил я и потащил Сесилию к машине.

3

Угощение для Сесиль я сделал в холле, так мне захотелось. Я не только пиццу купил и десяток чизкейков. Я еще и приготвил ей нехиторое немецкое блюдо. Меня этому блюду сам Курт Кобейн научил, когда он ещё не стал мега-звездой и общался с нами часто и запросто. Берешь длинный белый батон, режешь его вдоль. Изнутри мажешь маслом, добавляешь туда немного толченого чеснока и резаного укропа. В духовку минут на десять. И получается просто отпад, укачаешься! Я могу иногда, под настроение, и два таких батона умять.

Ну, само, собой понятно, вина бутылочка. Я взял «Шабли» и страшно дорогого «Кристалла»: надо же «вступление в права» отметить. Про мелочи я не говорю, от души постарался. Если честно, даже прислугу сегодня нанимал, так оно сподручнее.

— Вау! Какой ты молодец, как ты меня встречаешь. — радовалась Сесилия.

Мы проглотили по нескольку глотков «Кристалла», а потом Сесиль невзначай так говорит:

— Милый, а ты можешь почту принести? Страшно захотелось газету местную глянуть.

— Да ты ведь сроду газет не читала? — удивился я.

— А теперь хочу, — капризно ответила Сесилия.

— По понедельникам местная газета не выходит, — сказал я первое, что пришло мне на ум. Я уже давно забыл, в каком режиме выходят плимутские газеты. Мне просто не хотелось тащиться к почтовому ящику. Тем более что, начинался мерзкий такой снежок с ветром, в перемешку с мерзким тоненьким дождиком. А ветер дул так, что хотелось срочно зажечь камин. Что я и сделал.

— Я, видишь ли, хотела ознакомиться с местной прессой.

Не угомонилась, блин. Ей в башку как втемяшится что-нибудь — пиши пропало. Вынь да положь.

— Даже рекламная макулатура подойдет. По рекламе вполне можно изучать место, где теперь будешь жить.

— А ты всерьёз намерились пустить корни в Плимуте? — удивился я такой основательности.

— А что такого? Город хороший, легендарный. — Она стянула кофточку и осталась только в лекгомысленной маечке и драных джинсах.

— Тогда тебе нужно и одежду поменять, и вообще всё… Все свои мысли и привычки. А это не так-то просто.

— Вообще-то Луизиана — очень даже культурный штат. Так что с мыслями у меня всё в порядке. Ты знаешь такого парня, Джимми Каркрешера Уайта?

Я развел руками в полном бессилии. Джимми Каркрешера Уайта я не знал.

— Это француз из Нового Орлеана. Сначала он играл джаз, но потом взял себе новое имя и провозгласил себя чёрным. И теперь принципиально исполняет только хип-хоп, смешанный с трип-хопом.

— Типа Морчибы, что ли?

— Темнота! Какая Морчиба? Он исполняет настоящую чёрную музыку, — махнула рукой Сесилия. — Так что насчёт газет?

— Тебе. Ночью. Понадобились. Газеты.

Я произнес каждое слово отдельно. Сейчас, думаю, засмеётся Сесилия — и делу конец.

— А что в этом такого? Я хочу перед сном изучить местную жизнь. Хотя бы по рекламным проспектам. А с завтрашнего утра начать превращение. Хочу стать настоящей леди — в это-то ты можешь поверить?

Когда девка, которую ты вроде как любишь, говорит тебе, что хочет стать леди — тут возражать вроде и стыдно. Да и нужна мелочь такая — газеты ей принести. Спуститься по ступенькам, дойти несколько метров до забора, открыть ящик. Сомневаюсь только, что газеты хоть как-то помогут ей приблизиться к образу леди. И общество местное вряд ли её примет. Для этого нужно бы изобрести машину времени, отмотать время лет на двести, и переселить предков Цецилии Бернар из Луизианы в Массачусетс.

— Хорошо. А ты тогда найди на телеке нормальный музканал. Надеюсь, ты поняла, что я имею ввиду под нормальным музканалом.

— А ты не забудь шапку одеть.

И она, не смотря на мои горячие протесты, нахлобучила на мою голову безумную норвежскую феерию из искусственного волка, да еще и завязочки завязала на бантик.

— Какой милашка!

Я усмехнулся, вспомнив, как прошлым апрелем мы ночевали вдвоём под Абердином. В недостроенной избушке без крыши, и всю ночь шёл холодный дождь, а ведь никто из нас не простыл. Мы даже не чихали на утро. Ладно, теперь мы в Плимуте, штат Массачусетс.

Я открыл дверь, ступил на первую ступеньку, ступил на вторую — и рухнул плашмя на спину, не успев хоть как-то сгруппироваться. А ведь этому нас даже на дурацкой физкультуре учили! Я просто бахнулся позвоночником со всего маху о рёбра ступенек, сполз по лесенке вниз и остался лежать и таращить глаза, как выброшенная на плимутский пляж глубинная рыбёха. Секунд через тридцать я заорал. Не помню что я орал, но что-то явно плохое. И про Бога, и про много кого еще. А двигаться я совсем не мог. Похоже на болевой шок, подумал я и отключился.

Очнулся я уже в спальне, на втором этаже. Спина болела жутко, даже когда я и не двигался.

— Ты как меня дотащила? — спросил я Сесилию, как только немного очухался.

— Доктор Сингари помог.

Я посмотрел на доктора. По виду — явный индиец, или какой-нибудь пакистанец. Чёрт, не могла она вызвать нашего доктора Шпеера? Доктор Шпеер приходился нам дальней роднёй со стороны матери, и я знал его с самого раннего детства. Уже тогда пожилой, сухой словно скандиинавская треска, добродушный и надёжный доктор Шпеер… Он был для меня привычен, как дверная ручка моей детской комнаты. Хотя откуда Сесилии знать про Шпеера? Ладно, индийцы вроде как считаются неплохими врачами. Но этого-то Сингари — где она в нашем городке выкопала?

Я попробовал встать, но не смог — было очень больно. Причём больно буквально везде, кроме ног и головы.

— Что это со мной?

— Я надеюсь, что ничего страшного. Обычный ушиб грудного и поясничного отдела позвоночника, плюс небольшое сотрясение мозга. И ребра треснули. Но бояться вам нечего — всё это за недельку-другую придёт в норму. Максимум при таких травмах — это сто двадцать дней.

— Сто двадцать! Охренеть! А что вы меня на скорой не везёте никуда?

Доктор Сингари пригладил пышные усы, и я подумал, что он похож на синекожих героев Махабхараты из моей детской книжки. Он ответил:

— А зачем вам скорая? Лечение симптоматическое. Неврологических симптомов никаких. Вы свои руки, ноги, хорошо ощущаете?

Ох, как уж я их ощущал! Боль от спины отдавалась всюду, да еще и локти были сбиты в кровь.

— Мы сейчас всё обезболим, ну и снотворного немного — чтоб выспались как следует. Мистер Банкфорт, а супругу вашу как величать? Я себе на всякий случай запишу, мало ли что.

— Сесилия… — я закашлялся, и оказалось, что даже кашлять нормально я теперь не могу: очень больно. — Сесилия Бернар. На конце — буква «ди». Это французская фамилия.

Доктор кивал и записывал.

— А вы не могли бы вызвать доктора Шпеера? Он наш семейный врач, — спросил я.

— А вы не знали? О, мне жаль, мне так жаль! — индиец поднялся во весь свой немалый рост, разложенные по красного дерева столику бумаги начал распихивать в отделения старомодного портфеля. — Доктор Шпеер скончался на восемьдесят втором году жизни, два месяца назад. Мои соболезнования.

Индиец вышел, оставив после себя жирный аромат благовоний. Терпеть не могу благовония такого рода. А у него, наверное, духи с таким запахом. Мерзость какая! Как он клиентуру себе находит? Да ещё у нас, в Плимуте.

Индиец не обманул: боль скоро утихла, и я заснул. Провалился в темный колодец, где ничего-ничего не было.

Проснулся я от того, что Сесиль легонько трепала меня по щеке.

— Милый, уже утро. На столике завтрак. А я в салон.

— Какой салон?

— В салон красоты. Ты ведь не забыл, что я хочу стать леди? И начинаю я с сегодняшнего дня. А для этого мне надо убрать вот это вот безобразие.

Она подняла на вес свою толстую косу, бросила ее, и кончик косы повис где-то в районе ее упругой попы.

— Как же это? Ты же с детства её растила… И вообще — мне твоя коса всегда нравилась.

— Да, но ты не обычный джентльмен, а очень даже испорченный. А мне надо войти в общество, где будут не испорченные, а приличные леди и джентльмены.

— Ты так серьёзно говоришь, что мне как-то не по себе… Ладно, твоя коса — делай с ней что хочешь.

— Хочу сделать короткое каре. Вот такое, — она показала линию чуть повыше плечей. — А ещё — волосы покрашу. Сделаю рыжеватый оттенок.

— Это ещё зачем? — совсем уж удивился я. Сесиль всегда была «натуралисткой», никакой химии на теле не признавала, даже легкой косметики.

Женщины — совершенно непонятные существа. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Вчера вот ей газеты захотелось почитать… Я вспомнил фильм «Парень и его пёс». После апокалипсиса по земле бродят одичавшие стайки людей. Один из них — Парень, которого воспитал и вынянчил полицейский пёс-телепат. В конце фильма раненного пса нужно было покормить, и парень скормил ему свою девушку. Иногда я очень даже понимаю этого парня.

— А зачем волосы красят? Чтобы измениться, ясно дело. Добавлю себе ирландского колорита.

Я вздохнул, а Сесилия сказала, что вернется часика через два. И что всё необходимое есть у меня на столике. Бум-с! — хлопнула дверь на первом этаже, и я остался один. От нечего делать я начал вспоминать свой нынешний дом. Как я его помнил по детским визитам, и каким застал сейчас, через столько лет.


4

Как этот чёртов стиль называется, я толком не помню. По-моему — георгианский. Лет триста назад, ещё до независимости, всё это было очень модно и в Плимуте таких домов настроили целую кучу. Большинство потом перестроили, часть просто развалилось. Но Уэйны своё родовое гнездышко сберегли.

Посреди первого этажа — холл с резными деревянными панелями по стенам, с лепным потолком и чудовищным гигантским камином. Большой стол из мореного дуба, и куча резных стульев, само собой. На одной из стен — жалкие охотничьи трофеи моих досточтимых предков.

Потолочная лепнина осыпалась на хрен, головы оленей и кабанов поела моль, стулья шатаются и скрипят. Но все равно, здесь до сих пор можно было бы снять фильмец про короля Артура. Настоящий английский замок, холодный в суровые зимы и неуютный. Мясо в таком замке есть надо не вилкой, а с ножа, или просто руками.

На стене — большой фотографический портрет: мой молоденький дедушка Уэйн радостно поднимает американский флаг над какой-то гималайской вершиной, которую он «штурмовал». Рядом с ним еще и другие люди, на заднем плане. Я-то знаю, что есть и другая большая фотокарточка. Там вместе с таким же, как мой дед, молоденьким цветущим арийцем, мой пращур стоит у флага фашистской Германии. Эту фотку они в рамку на стену не повесили, само собой, и держали в одном из старых пыльных альбомов. В детстве я её видел, когда от нечего делать перебирал семейные фотографии.

Налево — жилые комнаты, три спальни и одна комната непонятного назначения. Направо — кухня, кладовые, ванная и всё такое прочее.

Конечно же, из холла торжественно поднимается величественная лестница на второй этаж. Лестница на небеса, блин. (Кстати, хорошая песня была. Куда там какой-нибудь «Металлике» с их медляками).

Второй этаж: гостевые спаленки, комнаты для прислуги. Опять же, ванная. Вроде всё.

Про двор что скажешь? Цветочки, клумбочки, яблони. Беседка скособоченная. Да, ещё бассейн. Сколько себя помню, тётка в нем купаться не разрешала: там, мол, вода грязная. А почистить слабо было? Двадцать лет уже — а вода всё грязная, да грязная. Даже водоросли разрослись какие-то. Не удивлюсь, если в бассейне тётя Джейн скрывала склизкое мерзкое чудовище, вроде глубинного жабомужа из лавкрафтовской сказки.

Надо сказать, что содержание всего этого сомнительного удовольствия обходилось очень недёшево. Месяцок-другой поживём здесь, потом выставлю термитник на продажу — и прости-прощай, дорогой мой Плимут! Если дяде Инеку моя идея не по нраву придется — пусть выкупает и сам содержит этого монстра.

Только я успел про дом всю эту ерунду обдумать, как вернулась Сесилия. Заглянула мельком, тряхнула своим каре:

— Как тебе?

— Ужасно, — сказал я. Вот что прическа с женщиной делает! Была знакомая, родная уже почти девчонка. Больше того — жена! А сейчас — чёрт знает что. Будто и не она это вовсе.

Она убежала. Делать было решительно нечего, и я снова пустился в воспоминания. Мне было семнадцать, когда я впервые попал в гранжевую тусовку. Восемьдесят восьмой год, Курта тогда еще и не знал никто, никаких толп поклонниц на стадионах не собиралось. Еще даже «Bleach» не вышел. Тогда из сиэтловских жужжальщиков пожалуй только Melvins были хоть как-то на слуху. Сбежал я на лето из дому — и попал в тусовку. Совсем другая жизнь, вот что я вам скажу, ребята!

Как мама умерла — отцу уже не до меня было. Вернулся я, а он и сказал только: ты, мол, меня разочаровываешь. Сухо так сказал. Будто сходил и мусор выкинул, эмоций в его голосе было ничуть не больше. Никакого тебе «возвращения блудного сына» с объятьями и слезами.

— Я решил, что необходимо для твоего взросления перевести тебя на полгода… а может и на год в муниципальную школу. Надеюсь, ты увидишь разницу в том качестве образования, которое мы все эти годы тебе обеспечивали и тем, которое даётся в этой школе. Опять же, искренне надеюсь, что ты придёшь к нужным выводам и предпримешь все необходимые меры для исправления ситуации.

А что тут исправлять? В этой школе было гораздо веселее. И учиться не нужно — я всё и так знал. Спрашивают толстяка Дэна на физике:

— Если прямоугольный брусок разделить на две прямоугольные части, причём одна из них на сантиметр длиннее, то какая из частей будет тяжелее?

Толстый Дэн пыхтит, морщит свой жир на лбу, а я тихонько покатываюсь от хохота.

Наконец, учитель говорит:

— Та, что длиннее — та и тяжелее. Понятно, почему это именно так?

Дэн опять пыхтит. В классе гробовое молчание. Кроме моих сдавленных хихиканий, да еще чуть заметного шума от наушников с разной музыкой (что у половины класса вставлены в уши) неслышно ничего. А тем, кто слышит — всё это совсем не смешно. Или сами такие же имбицилы, или просто привыкли уже.

На следующий год я снова в Сиэтл рванул. И на следующий тоже. Как школу закончил — завис там постоянно. Работал то на лесопилке, то листовки раздавал рекламные. Первая работа тяжелая, а вторая — слишком дурацкая. И я решил совсем не работать. Вот тут жизнь и закипела! Не буду рассказывать, как мы добывали средства к существованию, вдруг эту книгу когда-нибудь прочтут дети.

Вошла Сесиль с подносом:

— Обедать пора. И утку выносить.

Смотрю я на неё, и понимаю вдруг: а ведь это не Сесилия Бернар. Это совсем другая женщина.

Не в том дело, что она причёску сменила или там цвет волос. И не в том, что оделась, как одеваются молодые плимутские кикиморы из «высшего света». (Кстати, а как они одеваются? Объяснить не смогу, но за версту такую кикимору смогу учуять).

Эта женщина — совершенно другой человек, генетически другой. С другим лицом, с другим голосом, походкой, мимикой, жестами… Что там отличает одного человека от другого? Сами перечислите. У этой бабёнки все было совершенно другим. Только комплекция та же, и овал лица примерно совпадали. А в остальном — совсем не она.

5

Так, Сесилия шутить изволит. Послала свою подругу поприкалываться. Интересно, откуда у неё в Плимуте подруги? Я решил поиграть чуток в её игру:

— Раньше ты мне больше нравилась. С косой до попы, без этой дурацкой косметики…

— А ты привыкай. Я теперь всегда буду другая.

— Ладно, детка. Иди ко мне, приласкай беднягу.

Тут, думаю, весь ихний розыгрыш и рассыплется, как пакет с конфетти у клоуна-неумехи. Но эта деваха ничуть не засмущалась и полезла прямо ко мне в постель. Присела сначала на краюшек, запустила свою руку… ну вы поняли, куда. Спрашивает участливо:

— Нормально? И поясняет: — А я боялась, что тебе больно будет.

А мне и в самом деле было больно, хоть и не там. Но её руку, да и саму девушку, я отпихнул не из-за боли. У нас с Сесилией таких вот свободных отношений принято не было, даром что тусовка и всё такое. Она — католичка, а я из старой пуританской семьи. Видимо воспитание на нас всё-таки сказалось. Мне стало неудобно, я покраснел.

Сесилия попросила девку розыгрыш устроить, а эта и рада стараться, подумал я. И явно вышла за рамки своей дурацкой роли.

— Ты мне лучше обезболивающих принеси. Спина жутко болит, в любом положении.

— Парацетамолол пойдёт?

— Ты что, дура, что ли? Рекламы насмотрелась? Мне что-нибудь посерьезнее надо. Поищи в куртке. У меня во внутреннем кармане должен быть метамизол, с Кубы друзья притаранили.

— Окей, — и она скрылась за дверью.

А где Сесилия? Пусть выходит уже, я прикол понял. Хватает. Мне вообще не до приколов…

Надо дяде Инеку позвонить, пусть нормального врача привезет. Сингари не внушал мне ни малейшего доверия. Не потому что индус, а просто я ему не доверял, без всяких оснований.

Девка притащила упаковку метамизола и стакан содовой.

— Не знаю, как там тебя зовут… короче, мне надо телефон, компьютер и музыку. И по поводу Сесилии — когда она придёт?

— Ты хочешь сказать, что с этой причёской ты меня уже не чувствуешь своей лапочкой? Ладно, не ругайся, я поняла, что можно сделать.

И она опять направилась ко мне с явными намереньями принудить меня нарушать мои супружеские обеты. Это мне показалось уже перебором.

— Давай сюда Сесилию, — довольно зло сказал я. — Надоело ваше представление. Я на него билет не покупал. Мне вообще не до шуток. Не видишь, разве, как меня колбасит?

— О, уже надоело? А мы ведь и не то ещё можем, — засмеялась девица и сделала фривольный жест. — Окей, поняла, сейчас всё будет. — Помолчала в задумчивости: — Напомни, что там ещё? Принести?

Черт, я уже и сам не помнил. Долбанная спина, как больно! О, вспомнил:

— Телефон, компьютер, музыку.

— Но у твоей тети нет ни колонок, ни усилительной системы, — вытаращила глаза девка. — Здесь только то, что есть в любом провинциальном музее.

— Телефон и компьютер, этого хватит. И этой дурёхе скажи, чтоб сюда быстрей двигала.

— Хм… Сейчас вернусь, и всё тебе объясню. — Она забрала с викторианского столика лишние предметы и удалилась, кокетливо вильнув бедрами.

6

Я ждал настолько долго, что начал уже попытки самостоятельного решения проблем. План был абсолютно прост. Я хотел сползти на ковер и двигаться, используя в основном мышечную силу рук и ног, никак не затрагивая спину. Придётся признаться — я не смог даже на локтях как следует привстать с кровати. А что это за гуси у Сесилии полетели? Что за шутки она устраивает в такой хреновый для меня момент? Особый луизианский юмор? Она девчонка весёлая, но тут явный перебор. Раньше ничего подобного я за ней не замечал. А потом… В плохих книгах так и пишут: и тут на меня пахнуло могильным холодом. ЭТО НЕ ШУТКИ, вдруг возникла в голове простая и кристально-ясная мысль. Но я эту мысль запихал до времени поглубже в подсознание.

Вернулась девка и принесла с собой тяжелый лабтоп вместе со стопочкой дисков в придачу.

— Музыку вполне можно слушать отсюда, здесь имеются милые встроенные колоночки. А вот тебе ещё мои наушники. Это те, что ты мне тогда подарил, помнишь? В Абердине, когда загуляли на мою днюху.

Я мрачно взял наушники, покрутил их в пальцах. Почувствовал какое-то смирение:

— Позови Сесилию, она всё уладит насчёт музыки, — мирно попросил я эту тварь. Заигралась, блин. Вот расскажу всё Сесилии! Особенно про то, как эта девица ко мне в постель лезла, чёрт бы её побрал. Я вертел в руках диски: все они назывались на каких-то непонятных языках. По виду похоже на санскрит, почему-то решил я. Сингари решил побаловать меня своей фонотекой, урод.

— Джордж, меня уже начало это напрягать. Кого ты хочешь, чтобы я позвала?

Её лицо стало озабоченным. Вот ведь актриса! Я вздохнул:

— Ты что, в студенческом театре играешь? Офелию играла когда-нибудь? Тогда тебе самое время утопиться. Или Джульетту? Иди и ложись в каменный саркофаг.

— Я с тобой серьезно говорю. Кого надо позвать? Давай, я позову доктора Сингари.

— Да на хрена мне твой доктор Сингари?…

— Но ведь он всё равно скоро придет — пара уколы делать. Ты ведь хочешь быстрее поправиться? Правда, милый?

Я вздохнул. Снова неприятной волной накатило какое-то смирение. Чёрт с ними, поиграю пока по их правилам.

— Позови дядю Инека.

— Конечно, Джорджи. Телефон сломан, мне придется съездить к нему домой. И если он дома, то я…

— Съездить? Ты где машину взяла?

— От твоей тёти осталась вполне приличная тачка. Старомодная, но смотрится всё равно неплохо, стильно.

— Валяй. Без дяди не возвращайся, — устало махнул я рукой и завалился на подушки. Девка ушла, я начал наугад тыкать диски в лабтоп. О господи, какой отстой! Как я и думал, на всех пластинках оказались записаны мантры, наверное, буддистские. Я к буддистам хорошо отношусь, и у нас в тусовке их было не мало. Но с какого хера я должен слушать ТОЛЬКО их музыку? Ладно, придет дядя Инек или Сесилия, попрошу принести из сумки мои диски. Был один диск, который я особенно хотел послушать, потому что ещё не наслушался. Там Курт под акустическую гитару сплошняком наиграл почти все песенки из Teen Spirit. Может, слова кое-где и туповаты, но мне всё это до сих пор очень нравилось. Наверное, в душе я ещё подросток. Мама всё твердила до самой смерти: помни Джорджи, ты уже не маленький, ты единственный наследник этой ветви Банкфортов и всех Уэйнов, надо вести себя ответственно, надо помнить про репутацию…

Поэтому потом она и сделала в завещании мерзкую оговорку: пользоваться семейным баблом я смогу только после тридцати лет. Хорошо, хоть тётя не подкачала!

Пока я так думал, заскрипела лестница и в комнату вошел дядя Инек в своей неизменной шляпе, не менявшейся, по-моему, с двадцатых годов, когда дядя Инек родился.

— Ну, как ты?

— Хреново. Дядя Инек, тут какая-то чертовщина происходит. Приходит ко мне незнакомая абсолютно баба, лезет в постель и выдаёт себя за мою жену Сесиль.

— Сесиль очень приятная девушка, мы с ней прекрасно поладили. Я сожалею, что в прошлом году контакт не наладился, и мы противились вашему браку.

— Дядя Инек, это никакая не Сесиль!

— Зачем же ты тогда подписал бумаги на временное управление имуществом на её имя?

— Чего? — я раскрыл рот от изумления.

— Вчера, после краткого обморока. И ты был вполне уверен в этой своей Сесиль.

— Так вчера это и была она. И даже сегодня, до стрижки. А потом — пришла вместо неё какая-то совсем другая девчонка.

— Ты хочешь сказать, что новая прическа так сильно изменила её образ? Это мы с тётей Марджори вчера посоветовали ей посетить салон красоты и привести себя в соответствие с тем образом, которого должна придерживаться молодая плимутская девушка, связавшая свою судьбу с такими уважаемыми семействами, как Банкрофты и Уэйны.

— Да не в прическе дело! Это просто не она, и всё тут. Это не моя жена! Это чертова… чужая жена, — прервал я дядю, пустившегося в свой излюбленный монолог, в котором раз и навсегда будут поставлены все точки над i и всем будет объяснено, какой стороны надо придерживаться сегодня в «приличном обществе».

— Что ты имеешь ввиду, дорогой Джордж? — удивленно поднял брови дядя Инек.

— А то, что Сесилия как ушла подстригаться — так я и не видел её. А вместо моей жены пришла совершенно посторонняя женщина, и выдаёт себя за мою жену.

— Как же ты узнал, что это не твоя жена?

От такого тупого вопроса я и сам впал в состояние тупости и некоторое время ничего не мог ответить.

— У неё другое лицо. Другая кожа. У неё другой запах, в конце концов!

Инек вздохнул, снял свою шляпу, посмотрел на неё, будто наделся вычитать там хороший ответ на мой вопрос:

— Восприятие запахов иногда меняется при сотрясениях мозга. Спросим-ка мы лучше об этом у доктора Сингари. Он ведь уже здесь — внизу дожидается.

— Сингари? Вот про него я тоже хотел поговорить. Хочу нормального врача, как доктор Шпеер.

— Доктор Шпеер умер, — скорбно сказал дядя Инек.

— Я знаю. Но неужели на весь Плимут нет другого врача, кроме этого Сингари?

Дядя Инек бросил шляпу на мой столик.

— Чем же вызвана такая неприязнь к уважаемому во всём плимутском обществе доктору?

— Он мне не нравится. И вот, смотрите, — я ткнул пальцем в стопку с мантрами.

— И что? — не понял Инек.

— А то, что эта девушка… которая выдаёт себя за Сесиль, принесла мне кучу этого барахла. И я думаю, что вся эта хрень — от доктора Сингари. Больше не откуда ей тут взяться.

Инек взял один из дисков, повертел его так и эдак, даже открыл. Блеснула зеркальная поверхность CD.

— Доктор Сингари не стал бы прописывать тебе плохой музыки.

— Прописывать?

— Музыка — это наша духовная пища, — Инек принял обычный свой важный вид, как раз для монолога. — Ты все сказал? А теперь послушай меня. Сесилия будет за тобой ухаживать. Доктор Сингари — лечить. Через пару недель мы с тобой сыграем в бейсбол. Хотя нет, для бейсбола я уже староват, будем играть в гольф.

— Вы хотите сказать, что не верите тому, что я говорю про эту так называемую Сесилию?

— Чему именно не верю?

— Тому, что это вовсе не моя жена, это какая-то чужая чёртова жена. А моя настоящая жена куда-то исчезла.

Инек сидел, внимательно слушал меня.

Тут мне пришла хорошая идея:

— Давайте будем логичны.

— Вот! Наконец-то я слышу от моего племянника разумное предложение, — заулыбался мой дядя Инек Уэйн.

— Тогда всё, что я вам говорил про мою жену — это бред сумасшедшего.

— Почему же так стразу хоп! — и сумасшедшего? — не согласился мистер Уэйн. — Ты просто здорово бахнулся на ступеньках. Небольшое сотрясение.

— Да какое там сотрясение? — крикнул я. — Я вам объясняю в десятый раз: девка выдаёт себя за мою жену. Представим, что она и в самом деле жена. А я её не узнаю. Тут уже явная психиатрия. Мне нужен психиатр.

— Никогда ещё ни один из Уэйнов не попадал в психиатрическую лечебницу, — выпрямился дядя и заговорил необычайно даже для него торжественно. — Уэйны — это здоровая порода, и мы гордимся этим. А ты — наполовину Уэйн.

Он помолчал, добавил:

— К сожалению.

Скажите мне честно: разве обязательно было это добавлять? Потом он пустился в объяснения: как такой случай может повлиять на репутацию семьи, как мал Плимут, сколько столетий нужно для того, чтобы создать нормальную репутацию и что вообще — я должен на коленях каждый день благодарить Бога за то, что меня не удавили тихонько еще после моего отчисления из частной школы Нового Корнуэлла. И никому лишнему ни о чём болтать не надо, а то худо будет. Короче, я понял что никакого психиатра мне не вызовут и что общаться мне придется с этим долбанным индусом. А вот, блин, и он.

7

— Мистер Банкфорт, пора делать уколы. — И лицо лоснящееся, улыбчивое, похожее на праздничный панкэйк, только что со сковороды, только сиропа не хватает на этом лице. И эти мерзкие благовония, снова тянутся за ним шлейфом.

— Делайте. А мне знаете, что показалось — у меня ноги онемели. Может, что-то серьезное?

— 0, не обращайте внимания! Небольшое побочное действие. Синдром очень быстро проходит после отмены препарата.

— И руки еле двигаются. Раньше просто больно было, а теперь — как ватные.

Я сделал жалкую попытку поднять руки вверх — и не смог. Доктор Сингари покачал головой, выказывая среднюю степень озабоченности.

— Так, сначала измерим давление. О, превосходно! На всякий случай возьмем пробу сахара… Потом перевернитесь, я укольчики поставлю. Не беспокойтесь, я вам помогу.

Он перевернул меня и поставил три укола: один в поясницу и два в область лопаток.

— Вот ещё, это усилит действие обезболивающих. — Сингари протянул продолговатую таблетку, и я проглотил ее не запивая.

— Доктор, скажите пожалуйста, а это вы мне диски передали? Это ваши диски?

Сингари кивнул:

— Очень хорошая музыка, очень благотворно действует на скелет. Да и боль уменьшает.

— Буддисты?

— Не совсем, но для европейца отличия столь незначительны, что проще сказать — да, буддисты.

— Доктор, а сами вы откуда? Вы очень хорошо говорите по-английски.

— О, название этой далекой гималайской провинции вряд ли вам что-то скажет. Если очень кратко, то это кусочек земли к югу от Таджикистана, востоку от Афганистана, к западу от Китая. Спорная территория между Индией и Пакистаном. Мы с родителями уехали, когда мне было четыре, так что знаю я об этом месте не больше вашего.

Он уселся в кресло, достал деревянные чётки и начал их перебирать в процессе разговора. Меня это, почему-то, очень раздражало, но я промолчал.

— Вокруг вас были — сплошные «станы», так можно резюмировать. И Кырзахстан там же?

— Да… Пожалуй что «станы».

— Так там кругом муслимы, получается? Извините, мусульмане?

— В основном да, — Сингари посмотрел на меня как-то весело. — А почему вас это заинтересовало?

— Всё-таки вы — мой врач.

— Процентов восемьдесят жителей — мусульмане. Есть ещё индуисты. Много тибетских беженцев.

— А вы? Извините, если вопрос нескромен…

— Нет, от чего же… Моя семья придерживается традиционных тибетских верований.

— Ясно, ясно, — покачал головой я, изображая добродушный интерес. — Доктор, а можно вас попросить кое о чём?

— Всё, что в моих силах. Всё, что вам не повредит, как моему пациенту.

— Там в прихожке сумка валяется, с надписью «Нирвана». Принесите её, пожалуйста.

— А, вот почему вы меня про мою веру расспрашивали? Вы буддист?

— Не, «Нирвана» — это группа такая. Курт Кобейн, слыхали?

Сингари отрицательно покачал головой.

— А зачем вам сумка? Что в ней?

— Послушайте, — возвысил я голос. Не так патетически, как дядя Инек, но всё же: — Это МОЯ сумка.

— Понимаете, если вдруг там окажутся наркотики или ещё что вредное — не только вы пострадаете, но и я.

Я вздохнул. Чёрт, он прав, и опасаться в такой ситуации имеет право.

— Мне нужны оттуда диски, вот и всё. Ничего криминального. Хочу послушать песню «Френсис отомстит Сиэтлу».

— Френсис?

— Вы что, не знаете историю Френсис Фармер?

— А кто это?

— Известная актриса. Была известная.

— Я, знаете, половину жизни прожил в Британии. Многого не знаю.

— Сейчас она не тем известна, что была актрисой. В моей тусовке ее все узнали в первую очередь, как символ протеста.

— Протеста? Против чего же протестовала эта дама?

Я помотал головой, еле-еле, чтобы позвоночник не отреагировал:

— Она не протестовала, просто жила, как хочется. Как будто в свободной стране живёт. А её за это уничтожили.

— Кто уничтожил?

— Как кто? Правительство. Общество, система. Жители долбанного Сиэтла.

И я рассказал доктору Сингари Легенду о Прекрасной Френсис Фармер. Какой талантливой она была с детства, и как играла в любительском театре. Как написала самое лучшее сочинение в стране, и как ей подарили приз — поездку в Советский Союз. Как потом о ней начали кричать на каждом углу, что она коммунистка и атеистка. Но сразу вот так вот взять и сломать — не могли. И вот она блистает на мировых экранах, и даже деньги текут рекой. А потом… Потом её арестовали за пьяную езду. А на суде она кинула в судью чернильницей, и ей впаяли в срок.

Вот был такой Лютер. Он кидался в дьявола чернильницей. И ничего, все его уважают. Среди немцев множество лютеран. Но Френсис Фармер не Лютер, тем более, что она пьяная на авто каталась. Её посадили в психушку, поставили ей диагноз «шизофрения» и долго херачили электрошоком. А потом сделали лоботомию и выпустили, и она счастливо работала в прачечной.

— Печальная история, — сказал Сингари. — Жаль, что в нашей стране такое могло случиться.

— Могло? Случиться? Да это постоянно происходит! А вспомните, как расправились с этим бородатым мужиком? Как там его? Хемингуэй! Спецслужбы за ним постоянно шпионили, записывали каждый его шаг, даже дома. А ему все говорили: э, старина Хэм, да кому ты нужен — шпионить за тобой! Ты же не политик, ты же просто писака! Да у тебя, брат, мания преследования! Он взял и застрелился. И также Курт, Курт Кобейн.

— Мне пора, — сказал Сингари и поднялся.

— Так вы принесёте диски?

— Думаю, что один раз можно сделать исключение. Но только один диск и только сегодня.

Сучара, а потом я свалю отсюда. Уж найду способ как свалить. Вечно лежать в этом каземате — ну уж нет! Пошло оно на хер, такое наследство. Вымаливаю свой собственный диск у какого-то урода?

— Я включу, а вы мне снотворное. Идёт? Хочу уснуть под любимую музыку, — умильным голоском попросил я доктора.

Ну что, братья и сестры… Улегся я поудобней, слушаю про месть Френсис Фармер долбанным жителям Сиэтла и тихонько засыпаю. Разве не хорошо?


8

Утром я проснулся от какого-то шума во дворе. Посмотреть в окно я не мог, хотя и очень этого хотел. Поэтому пришлось мне заниматься этой, как её… «реконструкцией». Если по-человечески — я просто пытался понять, что там происходит, опираясь только на слух. Лежал неподвижно, с закрытыми глазами — и слушал.

А происходило там нечто весьма масштабное. Лязгнули большие ворота, которые раздвигают, если въехать нужно какому-нибудь очень большому транспорту. Проревел мотор грузовика, стих. Чуть слышно доносились перекрикивания людей, видимо грузчиков. Потом в дом начали затаскивать тяжелые предметы и перемещать их, как мне показалось, в подвал. Это что вообще такое?

— Просьба не выражаться. В этом доме не приняты подобные выражения. — услышал я голос доктора Сингари. — иначе мы будем вынуждены сообщить в вашу компанию.

Чёрт, а этот хрен что тут с самого утра делает?

Я открыл глаза и увидел лже-Сесилию, которая сидела в кресле и внимательно меня рассматривала.

— Ох, напугала! Ты что тут делаешь?

— Жду указаний своего дорогого мужа, — сладко ответила девка. Она нарядилась в любимый халатик Сесилии, выцветший, продранный на локтях.

— Пора принимать лекарство, — сказала она и полезла к сиди-проигрывателю.

— А Сингари что? Он ведь здесь!

— Доктор Сингари очень занят и он попросил меня проследить за приёмом аудиального лекарства.

И она врубила сладкие, тошнотворные мантры в современной обработке. Вроде как Enigma поёт, в таком роде.

— Этот сборник называется «Через боль создай Путь», — сказала девушка. — Как раз для тебя, не так ли?

— Слушай, а что там притаранили? Что в подвал затаскивали?

— Джорджи, дорогой. Давай уже прекратим все эти «притараним» и «ваксы засадим». Ты ведь образованный молодой человек из хорошей семьи. Вот и говори, как ты на самом деле умеешь. Был непростой период в твоей жизни, но он уже прошёл.

— А я уже не умею… по-прежнему выражаться.

— Не лги мне, Джорджи. Просто начни заново.

— Слушай, чтобы ты ни говорила — я всё равно не признаю тебя за свою Сесилию. Да ты и не похожа на неё… Да, из моих родных никто на свадьбу не поехал, и вообще никто из Плимута. Может, для них ты и сойдёшь за мою жену, а для меня — нет. Бесполезно, — категорично выпалил я и завалился в бессилии на подушку. — Так что там с подвалом? Что в него затаскивают?

— О чём ты? О, Господи… Опять галлюцинации?

Я понял, что на этом поле мне ничего не добиться и прекратил распросы.

— Ты сиди-плеер ко мне ближе передвинь, и компьютер. А то переставили так, что достать не могу.

— Нет, Джорджи, — строго сказала она. — Знаю я, что ты первым делом сделаешь: выключишь музыку. Так что лежи и слушай. Может, тебе книжку какую?

— Газет принеси, — язвительно ответил я.

— Каких тебе газет?

— Шучу, не надо никаких газет.

— Тогда я пойду, у меня забот по дому — куча! Доктор Сингари обещал вскоре к тебе подняться. Болит сильно?

— Терпимо, если не двигаться.

— Вот и славно, — сказала она и вышла, плотно прикрыв дверь.

Между тем шум в холле и вокруг дома закончился, грузовик уехал. Я услышал звук паркующихся легковых машин. Сначала приехало сразу две, затем — еще одна. Как бы мне хотелось поделиться происходящим хоть с кем-нибудь, даже с таким молчаливым парнем, как Джейк Пустое бревно!

Либо лже-Сесилия всех ловко дурачит, и все ей верят. Либо — все с ней заодно. В любом случае, меня никто не слушает. Из субъекта я превратился в самый настоящий объект.

Я начал перебирать в памяти кое-какие книжки, из тех, что читал в последнее время. Не много читал, если честно признаться. Как-то не до того было в Сиэтле.

Джон Лилли, «Человек и дельфин». Под впечатлением этой книжки я принял хорошую дозу ЛСД и отправился на берег моря: общаться с касатками или другими китами. В итоге я словил такой бэдтрип, что если бы не старенький тлинкит, подобравший меня валяющегося в холодной воде с посиневшим лицом — не читать бы вам этих заметок.

Еще подействовала статья Дика Брайена «Как Север растлил Юг». Фашист, но здраво пишет. Я впервые задумался: как же так, хоть демократы у власти, хоть республиканцы — один хрен, любого выдающегося человека они либо приручат, либо сделают дурачком или доведут до самоубийства. Френсис Фармер, Джим Моррисон, братья Кеннеди — судьба их известна. А дело в том, что есть система, говорит Дик, и система эта никакого отношения к нашим политическим партиям не имеет. Президенты — просто шоумены, а рулят совсем другие люди. И так не только в Америке, а уже и по всему миру.

Я почувствовал, что воздух наполнился каким-то дымом, вроде можжевелового. Одновременно откуда-то снизу начали доноситься ритмичные удары большого барабана. Что это за барабан я, конечно, не видел. Но мог поклясться, что это что-то индейское, вроде шаманского бубна. У тлинкитов я слышал такие звуки и видел инструмент, который их издаёт. Большой такой, из кожи какого-то морского зверя.

Тут дверь приоткрылась, и в щель просунулось нечто… не лицо даже, а рожа. Что-то из кошмарного сна. Не старая еще женщина, но очень, очень поношенная. Без зубов, с глубоко посаженными угольками глаз и с довольно длинной, хотя и редкой черной бородой. Она осмотрела бегло мою комнату, пробормотала что-то на непонятном языке и, закрыв дверь, скрылась. Что вообще происходит в этом чёртовом доме?

Через пару минут вошел Сингари, начал свои обычные процедуры.

— Мне кажется, в доме каким-то дымом пахнет.

— Да? Неужели? Может вам это мой одеколон навеял?

Он достал из портфеля склянку, покрытую непонятными письменами, потряс у меня перед лицом:

— Прекрасная фирма, очень рекомендую.

Убрал склянку обратно, начал набирать лекарство в шприц. И всё это под звуки мелодичных, но довольно жутких для меня мантр, что неслись из колоночек лабтопа.

— А где… где Сесилия?

— Хлопочет по дому. Столько всего надо вывезти, столько привезти — вы даже и не представляете себе… Бедняжка, такой груз на такие хрупкие плечи… — прочувствованно сказал Сингари, одновременно делая мне уколы.

— Тут женщина заходила. Точнее, заглядывала ко мне в комнату. Страшная такая, ужас просто. Вы её не видели?

— Нет, мистер Банкфорт.

— А вот эти звуки вы слышите, как будто кто-то в барабан колотит? Где-то в коридоре?

— Нет, мистер Банкфорт. Никаких звуков я не слышу, кроме разве что вот этой музыки, — он указал на сиди-плеер.


9

В обед заглянул ко мне совсем уж странный человек. Довольно старый уже мужчина, на голове — шапка с перьями. Спрашивает с акцентом: можно, мол, войти? Я разрешил. Одет он оказался в какое-то синее пальтецо, весь низ бахромой из тряпок украшен.

— Где тут выпить можно? — спрашивает меня он на плохом английском.

— В холле есть бар. Такая дверца в стене. Там долен быть виски, может и вино осталось.

Он кивнул, и собрался уходить.

— Постойте, постойте! — остановил я старика. — А вы кто вообще?

— Шаман, — ответил он запросто, будто у нас в Плимуте на каждом шагу шаманы.

— Индеец?

— Нет, я тувинец. Тува. Это далеко отсюда, в центре Азии.

— Это где Тибет?

— Не совсем. Немножко близко, где Тибет.

— А здесь вы что делаете?

— Обряд делаю. Шаманю, в бубен стучу. Хозяева пригласили.

— А что за обряд?

— Хотят дорогу в Нижний мир открыть.

— Так «нижний мир» это вроде ад… Нет?

— Нижний мир — много слоев. Я пойду, выпью? А то работа тяжелая, энергия выходит из меня. А выпить не разрешают хозяева.

— Ты выпей, и себе возьми бутылку. А потом сюда приходи, мне у тебя надо спросить кое-что.

Старик кивнул своим перьевым шлемом и отправился вниз. Лже-Сесилия. Сингари с его мантрами. Утренний шум. Страхолюдная баба. Шаман из Центральной Азии. Как-то всё это в одну картинку не складывалось. Надо расспросить старикана — может и прояснится что-нибудь? Вспомнился мне почему-то и тёткин бассейн, с его осклизлыми бортами и лавкрафтовскими ассоциациями. Нет, про бассейн старик вряд ли знает…

Он вернулся добродушный, уже изрядно подвыпивший, а в руке тащил початую бутыль с виски:

— У тебя сложу? Спрячу?

Я согласился — пусть прячет, мне-то что? Оказалось, что живёт шаман в гостевой комнате на моем этаже. Начиная с сегодняшнего дня дядя Инек пригласил его пробивать какую-то «дорогу в Нижний мир».

— Айылдыг, айылдыг, — сокрушался шаман. — Опасно! Зачем им такая дорога понадобилась? Тут же потом жить невозможно будет, хоржок!

Выяснилось, что шаман этот уже пару лет постоянно гастролирует по штатам. Иногда в клубах делает «коллективную медитацию». Иногда вместе с какими-нибудь занудными «индюками» вводит людей в транс. А попал он сюда через Альберта Кувезина. Кто это такой, я не знаю, н я так понял, что для тувинцев это кто-то вроде Dire Straights или даже Beatles пополам с Бобом Марли. А травы в Туве не меньше, чем на Ямайке. Только сакрального значения у неё нет, никто на неё не молится. Просто курят и продают, но шаманам этого нельзя делать — дорога может испортиться.

— А пить вам что, можно?

— Если хамнаар тяжелый, то можно. Даже нужно.

Взгляд у него был хитрым, и я подумал: каких только оправданий человек не найдёт, чтобы чем-нибудь вмазаться. Но развивать эту тему я не стал. Спросил вместо этого:

— А что там у вас в Туве? Какая местность, чем живёте?

— Место очень красивое, — охотно начал рассказывать шаман. — В городе Кызыле сливаются две реки, получается Енисей. Там у нас центр Азии, обелиск такой каменный. Место чистое, хорошое. Духи любят такое место. И там много сильных мест.

— Мест силы?

— Ага, мест силы. Хайыракан, например. Такая гора, вся мраморная, там очень сильные духи живут.

— Вы там только шаманите и траву продаёте?

— Нет, почему, — обиделся шаман. — Много скота выращиваем. Это — наша основа жизни.

Хорошее, наверное, место, подумал я.

— А что там в подвал привезли сегодня утром? — спросил я.

Шаман выпил глоток из маленькой чашечки, которую извлёк откуда-то из своих небесно-синих одежд и ответил:

— Не знаю. Но что-то страшное, злое. Древнее что-то.

— Древнее?

— Да, вроде как бывают древние мумии. Но там не мумии. Что-то совсем страшное.

— Слушай, а сколько тебе платят за эту дорогу… в нижний мир? — спросил я.

— Нормально платят, хорошо.

— Скажи, сколько? Я тебе заплачу больше, если ты для меня кое-что сделаешь.

— За всю работу — десять тысяч, за четыре дня.

— Я тебе пятнадцать заплачу… Нет, двадцать. Если ты меня отсюда вывезешь.

— Э, опасное дело предлагаешь… Мне сказали, в эту комнату вообще не заходить.

— Понимаешь, они все сговорились… Жену подменили… Что-то хотят со мной сделать. Что-то очень плохое, я это чувствую.

Шаман кивнул:

— Это я понимаю. Злых людей здесь много. У меня есть индивидуальные консультации. И все обращаются с такими вопросами, что ужас, ужас, ужас.

— Какие вопросы?

Шаман отмахнулся: не буду, мол, рассказывать. Не к чему.

— Так ты мне поможешь? Я вообще-то хозяин всего этого дома, так что деньги у меня есть.

— А ты сам что не уедешь?

— Болею. Даже двигаться толком не могу.

— Так тебе в больницу надо, однако.

Они меня здесь для чего-то держат. В больницу не везут. И ни телефона тебе, ни интернета.

Шаман задумался. Потом ответил:

— Сейчас мне уходить пора, скоро остальные придут, хозяева. Полежи пока, а я обо всём подумаю.

И ушел, позвякивая металлическими штучками на пальтеце. Ненавистные мантры продолжали пиликать из колоночек.


10

В обед пришла лже-Сесилия, тварь долбанная, чтоб ей пусто было, пропади она пропадом:

— Доктор Сингари сегодня занят, он доверил мне укольчики. Он такой милый, правда? Он говорил, что он из касты брахманов. А это у них в Индии много значит…

Я мрачно посмотрел на неё: ставь, давай. Она и начала ставить уколы (поясница, два под лопатки) и одновременно щебетать какие-то глупости. Как мы замечательно заживём скоро и всё такое, и какой прекрасный ремонт она здесь задумала, и какие прекрасные отношения у неё установились с миссис Шандорзоннен. Миссис Шандорзоннен такая милая, она рассказала чудесный рецепт древнего венгерского пирога. Или австрийского. Она, на самом деле, княгиня. То есть её муж князь, самый настоящий венгерский князь. Они уехали, спасаясь от коммунистов, а здесь в Плимуте завели кое-какую торговлю антиквариатом. Они ведь аристократы, и очень хорошо разбираются в антиквариате.

Я хотел спросить у нее о многом. Что они со мной собрались делать дальше? Где моя настоящая жена? Что привезли в подвал и зачем открывают дорогу в какой-то «нижний мир»?

Но я понял, что все эти вопросы будут бесполезны, ответа на них не будет никакого, и я промолчал. Лже-Сесилия сделала свои дела, поулыбалась миленько, потрясла своим рыжеватым каре и ушла. Я снова остался один, вместе с ужасной музыкой, которая пела непрерывно что-то вроде «цхали цхунх итарэ тарэ мунгх». Примерно через полчаса дверь распахнулась и вошла Сесилия. Настоящая Сесилия, со своей огромной косой.

— Сесилия? Это ты? — я даже привстал на кровати, несмотря на невыносимую боль.

— У нас очень мало времени, а мне так много нужно тебе рассказать. Хотя я толком и не знаю ничего…

И она заплакала.

— Мне так жаль тебя. Но отцу на операцию срочно были нужны деньги, ты ведь знаешь. Сто тысяч, они мне дали их под видом благотворительного пожертвования.

— И что ты должна была за эти сто тысяч сделать?

— Просто исчезнуть навсегда… И рассказать про тебя кое-какие подробности этой девушке.

— Как ты могла? Я думал, ты меня любишь. А ты?…

— Я любила, но у меня выхода не было.

— Как не было? Продали бы немного тёткиной рухляди, и набрали бы на операцию.

— Так надо ведь срочно было. Он бы умер…

Я помолчал, не зная, что сказать. Потом заговорил быстро:

— Ты хоть понимаешь, что они со мной тут творят? Как в Бухенвальде каком-то. Мучают, общаться ни с кем не дают…

— Они мне сказали, что это все для твоего же блага. Что тебя выращивали уже двести лет, что ты конечный итог. И потом не пожалеешь, будешь сверхчеловеком. Осталось пройти нужную подготовку.

— Сверхчеловеком?! Ты что, издеваешься? Какой сверхчеловек? Жалкое больное существо…

— Сказали, неделю или две будут готовить, а потом ты станешь великим человеком. Таких ещё не было в истории.

Мне вспомнились жалкие лавкрафтовские вырожденцы: их ведь тоже для величия выращивали! Скрещивали глубинную нечисть с людьми, но получались лишь негодные ни на что ублюдки. Упадническая мерзость.

— Помоги мне… Мне отсюда выбраться надо, хоть куда.

— Не могу, — заплакала она. — Они меня убьют. Я и так рискую — пришла сюда, а в каждую минуту может появиться кто-нибудь из них. Ты меня прости, за все прости.

— Как отец?

— Готовят к операции.

Я кивнул: ну, хоть что-то в этом мире хорошо идёт.

— Передай от меня записку в полицию.

Она кивнула, нашарила в сумочке ручку и клочок бумаги. Я начеркал жалостливое слезливое послание. На месте любого копа я сразу разрыдался бы и бросился на помощь такому несчастному молодому человеку, жертве трагических обстоятельств. Она спрятала клочок в сумочку и заторопилась:

— Мне надо быстрее, быстрее… Я обязательно передам записку.

Она вышла, размазывая по лицу слёзы, а через минуту зашёл дядя Инек Уэйн. Бросил шляпу на столик, развалился по-хозяйски в кресле.


11

— Что, побеседовали? — насмешливо спросил мой дядя. — Записочку в полицию настрочил? Ну-ну, молодец.

Дядя Инек помолчал, затем продолжил:

— Предала один раз, предаст и во второй. Разве не ясно? Один раз соточку взяла, а за второй — так и всего пятерочку.

— Зачем вам нужна была вся эта комедия?

— Зачем? А для проверки твоей глупости. Узнав, что тебя готовят к величию — что ты будешь делать? А ты… Ты взял — и всего лишь записочку в полицию накатал. Что ж, придется действовать по-другому. План Б, так сказать. Но сначала я кое-что тебе расскажу. Не хочу рассказывать — но должен.

— Про что же вы мне расскажите?

Дядя Инек приподнял брови:

— Про всё. В нужный момент ты должен обладать полным знанием о ситуации, так жрецы говорят.

— Жрецы? — удивился я было, но вспомнив об азиатском шамане решил, что жрецам можно уже и не удивляться.

Инек кивнул. Затем вздохнул, взял со столика шляпу, повертел её в руках, и мне опять показалось, что он вычитывает что-то с её тульи. Помял шляпу в руках и продолжил своим старческим, но ещё твердым голосом:

— Помнишь фотографию, где я на вершине с американским флагом?

Я кивнул.

— Ты, наверное, и другую фотографию видел, где мы устанавливаем на скале нацистский флаг?

Я снова кивнул. Дядя Инек продолжил:

— Я тогда был совсем мальчишкой, младше даже, чем ты сейчас. Хотя и не таким глупым.

Он закашлялся, и внезапно я снова увидел его обычным стариканом со своими слабостями и болячками, а вовсе не безжалостным руководителем обширного заговора, кем стал он мне видеться в последние дни.

— Меня отец пристроил в ту экспедицию. Была такая немецкая организация, «Анненербе», занимались исследованиями по всему земному шару. Немцы — они вообще очень любят исследовать что-нибудь… Эта экспедиция искала в Тибете мифических ледяных гигантов, ну и собирала этнографический материал по сверхспособностям. В основном, среди адептов бон-по.

— Бон-по?

Дядя Инек кивнул:

— Это одна из основных тибетских конфессий. Точнее сказать — единственная по-настоящему тибетская. Их иногда называют тибетскими шаманистами, что в общем не верно. Иногда путают с буддистами, потому что за последние столетия Бон-по довольно сильно мимикрировала под буддистов. Создали аналогичные святые тексты, систему монастырей… Но вот что надо знать: пока вера Бон-по среди тибетцев доминировала, Тибет был мощным государством. Держали в страхе всех соседей, даже Китай. А как приняли буддизм — так и пошёл упадок. Вот на что обратил в своё время внимание фюрер.

— Фюрер?

— Адольф Гитлер. Он ведь лично курировал тибетское направление «Анненербе». Теперь вернемся в Плимут, к нашим ветвям Банкфортов и Уэйнов. Нас всегда интересовали тайны мироздания. Конечно, с тем уровнем развития науки невозможно было достичь многого. Но кое-какие успехи у нас были. Помнишь бассейн?

У меня отчего-то кровь захолодела в жилах. Я понял, что не хочу ничего знать про этот чёртов бассейн. Представилась перед глазами его вода: покрытая неприятной плёнкой, с несколькими бурыми листьями, плавающими, будто какие-то Летучие Голландцы: мертвые и не для живых.

— Из бассейна в море ведёт тоннель. Как ты думаешь, для чего?

— Н-не знаю…

Я услышал, как из холла доносятся ритмичные бумканья. Шаман опять работает, дорогу в нижний мир открывает. Сейчас я, наверное, и узнаю всё об этой дороге.

— В тысяча восемьсот семьдесят четвертом некоторые наши эксперименты увенчались частичным успехом. Всё это совсем не то, о чём писал Лавкрафт. Что-то он услышал где-то, что-то разнюхал, что-то домыслил, а что-то, наверное, просто почувствовал интуитивно.

Дядя Инек вытащил трубку и начал набивать ее табаком.

— Разве вы курите? — удивился я.

— Иногда, когда хочу сосредоточиться.

Он раскурил трубку, выпустил густые клубы дыма, закашлялся. Затем продолжил свой рассказ.

— В морских глубинах действительно обитают древние, могучие существа. Но не надо представлять их вроде гигантских кальмаров или каких-то жабообразных гадов, как это описано у Лавкрафта. Для нас они невидимы и неощущаемы. В некотором смысле они вовсе и не живут в нашем мире, а находятся в своём собственном, лишь частично пересекающимся с нашим. Можно назвать их кем-то вроде глубинных духов, которым индейцы издавна приносили жертвы…

Глубинные духи! Вот ведь крыша у старикана едет! Да у всей нашей семейки мозги явно не на месте… кроме меня, разве что.

— За кем, ты думаешь, гонялся капитан Ахав? За белым кашалотом?

Я ничего не ответил, дотянулся до столика и попил чаю со льдом. Лёд, впрочем, давно уже растаял, так что был это просто обычный разбавленный чай.

— Мы смогли вступить с ними в контакт. В очень тесный контакт. И получили от них что-то вроде участка генома. На самом деле к генам это не имеет никакого отношения, но на геном при этом влияет. Мисс Джейн Уэйн родилась в восемьсот семьдесят четвертом. У нее была, э… Несколько необычная внешность. И долго жить на суше она была не способна. Для нее и соорудили этот бассейн с тоннелем. Впрочем, она уже давным-давно там не появлялась. Видимо, человеческое общество перестало быть ей нужно.

— Может, она просто умерла от старости? Всё-таки, больше ста лет прошло.

— Мальчик, вопросы и предположения потом. Сейчас просто слушай.

Он снова раскурил трубку, но на этот раз закашлялся уже я. Инек Уэйн встал и заходил по комнате, держа трубку в зубах, словно Шерлок Холмс с какой-то старой картинки.

— Живут они долго, очень долго. Я думаю, Джейн не прожила ещё и половины своей жизни. Джейн Уэйн была трагической ошибкой эксперимента. Глубинного в ней оказалось слишком много. Но вот зато её потомство…

— Потомство? У нее было потомство? — удивился я искренне.

— Записаны дети были на её сестру, Джезебл. Ты ее прапраправнук.

— Что?!

Может, я участник какого-то психологического эксперимента? Спецслужбы проводят: как быстро у парня крыша съедет, если ему картинку реальности менять радикально каждые несколько дней…

— Это достойное родство, стыдиться тут нечему. Как ты знаешь, многие из Уэйнов занимают очень достойное место в социальной иерархии.

— И что теперь? Вы говорите, что я правнук какой-то каракатицы, ну ладно, допустим это так. Но зачем вы меня здесь держите? Зачем забрали жену?

— Жена у тебя глупа, она вносила бы в картину неправильные информационные завихрения. Жену мы тебе получше нашли. И умна, и красива, и тоже по дальнему родству из Уэйнов.

— Это вы про девку, что себя за Сесилию выдаёт?

— Мальчик, теперь и навсегда она и есть для тебя Сесилия. У неё даже документы все в порядке. А той Сесилии нет, никогда не было и не будет.

— Как это нет? Вы что, убили её? Но у неё есть родственники.

— Отец при смерти, брат в тюрьме, пара кузин — что это за родственники?

— Она жива?

— Жива, жива. Стали бы мы ей сто тысяч платить только для того, чтобы через несколько дней убить?

— Как вы её уговорили?

— Люди слабы. Мы уже полгода назад с ней связались и в общих чертах обо всём договорились.

— Ещё в Сиэтле? — не поверил я своим ушам.

— Ещё в Сиэтле. Нужно было, чтобы ты приехал, время пришло. Помнишь, как она тебе сладко пела: давай, мол, поживем в Плимуте? Всю жизнь, мол, мечтала пожить в Новой Англии?

Тут до меня начало доходить.

— Так эти долбанные газеты… Которые понадобились ей ночью… это всё специально было подстроено?

— А в мире вообще мало случайностей происходит, — дядя Инек распахнул окно, вытряхнул трубку о подоконник.

— Вы что это мусорите? — удивился я. Инек ничего не ответил. — Погодите, вы говорите, всё было подстроено, чтобы я вернулся… А как же тётя? Она по сговору померла?

— Ты по тёте соскучился? Бедняжка. Могу организовать телефонный звонок на Гавайи, там твоя тётя, жива и здорова. Нежится на солнышке.

— А свидетельство о смерти? А?… — тут я понял, что спрашиваю глупости. Разве полиция у них не в кармане? А доктора? А вообще — весь этот чёртов городишко?

— Ладно, перейдём к главному, — важно сказал Инек и уселся в кресло. Блин, хоть бы под ним ножка подломилась! Но где уж там — у таких даже случайности благоприятны, он же виннер! — Про Тибет. Та экспедиция ничего не нашла, а вот потом — кое-что нашли. Настоящих существ из другого мира. Десять зародышей. Пять погибли во время неудачных экспериментов — пытались вживить их китайским заключенным в Сфере совместного процветания. Зародыш пожирал тело и сам погибал очень скоро. Пять зародышей нам удалось вывезти в Штаты. Четыре… Не важно, в общем они погибли. Остался последний. Он сейчас в подвале, в криокамере.

Вот что в подвал таскали, подумал я. Ещё подумал: сейчас дядя Инек улыбнётся, скажет, что всё это была шутка и пора принимать лекарство. Но он не улыбнулся, а продолжил серьёзно.

— Бонские жрецы давным-давно знали о зародышах. С их расспросов и нужно было всё начинать. Но нацисты сработали не профессионально. У нас ушли долгие годы на выяснение истины. Из ныне живущих людей только ты способен принять в себя зародыш, выносить его и потом слиться в единое существо.

— Слиться? Вы что, как в фильме «Чужой» хотите мне в живот запихать какую-то неземную дрянь?! Вы же мой дядя, брат матери…

Я чуть было не заплакал. Не заплакал же я только потому, что происходившее выглядело слишком бредовым для правды и для настоящих слёз.

— Какие ещё «Чужие»? После этого ты станешь великим человеком! Первым по-настоящему великим человеком на этой Земле. Ты получишь такие способности… Эх, хотел бы я оказаться на твоём месте!

— Пожалуйста, оказывайтесь! Я совсем не против! — воскликнул я, но дядя Инек отрицательно покачал головой.

— Не могу, Джорджи. Жрецы тебя выбрали. Уж я-то как не доволен этим, знал бы ты… Паршивая овца в стаде — и такая честь!

— Так что со мной будет?

— Через пару дней наступит идеальный момент для вживления. А пока лежи спокойно. Я вот думаю, может тебя в подвал перенести? Так спокойней будет?

— Не надо в подвал. Я… я не буду ничего такого делать. Буду лежать тихо, как мышь.

— Вот и славно.

Инек ушел. В прослушивании бонских мантр незаметно наступил вечер, пришел Сингари, вколол порцию лекарств, дал снотворное. Почему-то я не стал глотать таблетку, а сунул её под язык. Сингари вышел, и я запихал таблетку под матрас. В коридоре раздавались звуки бубна, тянуло можжевеловым дымом.


12

Я уже начал засыпать, как вдруг со стороны окна послышался шум. Я повернул голову и увидел неловко растопырившегося между подоконником и водосточной трубой человека. Тот приложил палец к губам: тихо! Он открыл окно и тихонько спустился в комнату. Был он одет в старомодный плащ, в мятую белую шляпу… И вообще, весь какой-то немного нелепый. Чем-то он напомнил мне детектива Коломбо из последних серий, только не со стеклянным глазом, а с настоящим.

— Вы хозяин дома? — громким шёпотом спросил он.

— Я…

Он достал удостоверение, подержал у меня перед глазами:

— Частный детектив Хантер. Уолтер Хантер. Я сейчас не имею никакого права находиться в вашем доме, и вы имеете полной право со мной не разговаривать. Но я бы, всё-таки, попросил минутку вашего внимания.

Говорил он как-то странно, словно сильно выпил.

— Детектив, извините за вопрос: вы пьяны?

Хантер помотал головой:

— Я вообще не пью, уже давно. Нарушения речи — это последствия инсульта. В позапрошлом году долбануло меня… Из полиции пришлось уйти — сейчас вот частным сыском занимаюсь. Сесилия Бернар — это имя вам говорит о чём-нибудь?

Я приподнялся на постели.

— Сесилия? У вас вести от неё?

— Как бы это сформулировать побыстрее… Живу я в Салеме. Туда сегодня ближе к вечеру заявилась девчушка, ну и давай полицейскому рассказывать: держат, пол, парня в заточении и всё такое. Но никаких заявлений писать не стала. А мне товарищ всё это и рассказал. Но дело тут даже не в этом…

— А в чём же дело? Вы мне не поможете?

— Помогу, чем смогу. А вы мне помогите.

— Слушаю.

— Второго февраля три девушки пропали. Поехали вроде в клуб, но там их никто не видел. И домой не вернулись. Молоденькие все, по двадцать лет. И вот, некоторые следы привели меня сюда.

— Следы? Что вы имеете ввиду?

— Этого я не могу вам сказать. Но помните, что я не полицейский, на мои вопросы вы отвечаете добровольно. Не хотите — так и не отвечаете. Скажите, за последние дни ничего странного вы здесь не замечали?

— Странного? Мистер…

— Хантер.

— Мистер Хантер, да тут только странное и происходит со второго февраля. А обычного ничего не происходит.

И я принялся рассказывать ему о своих злоключениях. Это был первый человек, после Сесилии, который не поднял меня на смех, а выслушал всё очень внимательно, и даже сделал кое-какие заметки у себя в истрепанном блокноте. Ещё я попросил выключить его чёртовы мантры, и он выключил. Ох, какое облегчение!

— Мда, похоже на каку-то безумную секту. И вовлечены не последние люди в городе, — задумчиво сказал Хантер. — Курить у вас нельзя, я так полагаю.

Я махнул рукой:

— Курите, только окно приоткройте.

Он закурил, и в свете зажигалки я увидел: а ведь он уже не просто пожилой, он скорее старый.

— Ночью к вам никто не заходит? — спросил он.

— Ни разу такого не было. А вам не тяжело, ну после этого, после инсульта?

— Двигательные функции восстановились практически полностью, только с речью небольшие проблемы, — ответил Хантер и принялся рассматривать обложки от дисков.

— Вы не против, если я возьму один? Поспрашиваю у специалистов, что да как, — спросил он.

— Берите хоть все! Меня от этой дряни реально тошнит! Впрочем, нет… все не надо, они ведь тогда заметят. Но один, я думаю, можно.

Хантер сунул диск во внутренний карман куртки.

— Что теперь будем делать? Каков план?

— Клиенты заплатили мне за расследование исчезновения девочек. Этим я и буду заниматься. Но попутно — и вас отсюда вытащу. Мне надо осмотреть подвал… Впрочем, не мне, а полиции или ФБР. Но я сейчас на свои рычаги нажму, машинка закрутится. Утром здесь будет полиция, будут осматривать все комнаты. Вот тогда вы и расскажите всё о своих мучениях. Перевезут вас в нормальную больницу… и зародыши вживлять не будут.

Хантер улыбнулся устало.

— Но мой дядя — очень влиятельный в городе человек. Что, если?…

— Ну что вы, мистер…

— Банкфорт.

— Банкфорт, да. — Он усмехнулся, — Не смотрите много фильмов-нуар. Таких, где могущественная семейка держит в страхе всю округу и творит буквально все, что вздумается. А честные полицейские получают только свинцовые ордена и медали. Здесь речь идёт об исчезновении трех человек. Предположительно — похищение, возможно и убийство. Такое замять никому не удастся. Да и что такое этот ваш Плимут? Центр мира?

— А как вы обратно?

— А также, через окно, — ответил детектив, и я подумал: ну куда тебе по водосточным трубам лазить! Сидеть бы тебе в уютном кресле-качалке у камина, да покуривать запрещенные кубинские сигары.

— Я что там с охраной? Вокруг дома есть охрана?

— Есть, но периметр ни хрена не держат. Ноль профессионализма. Тут с трёх сторон — бери и лезь в дом. Ладно, вы не унывайте, мистер Банкфорт. Помощь уже совсем рядом.

Мне вспомнился кусок фильма, где два израненных полицейских беседуют в бандитском логове. Один говорит: не бойся, всё в порядке. Полицейские уже здесь, они просто ждут. ЧЕГО ОНИ ЖДУТ? — заорал тогда один из копов. Кстати, обоих полицейских бандиты в итоге пристрелили.

— Ждите утром спасителей, — он дружески пожал мне руку и полез в окно. Уцепился за трубу, и вдруг с грохотом сорвался вниз. Раздался сдавленный крик, затем — грязная ругань. Господи, как же это он так? Я услышал парочку приближавшихся голосов. Видимо, охрана. Вот чёрт, ведь он мог меня спасти! Завтра в восемь утра тут было бы полно гослюдей, полиции… и вместо этого он так глупо… так глупо…

Вот тут я уже и вправду заплакал. Слезы хлынули потоком, покруче вашей Ниагары. Между тем история за окном продолжала развиваться. После коротких переговоров, сути которых я не понял, Хантера потащили в дом. Хлопнула дверь в холле, послышались жалкие стоны и требовательные голоса.

— Мистера Уэйна вызывайте, — сказал один из голосов.

— А с этим что пока?

— Он, блин, ногу сломал. Смотри, у него болевой шок. Давай, промедолу ему вкатим?

Собеседник, видимо, согласился с идеей насчет промедола. Минут пять было тихо, потом я с трудом расслышал слабый голос Хантера:

— Я частный детектив… В полиции Салема знают, что я сюда поехал…

— Заткнись, придурок, а то больше промедолу не дадим, — сказал один из охранников беззлобно. Хантер послушно примолк. Минут через десять — шум автомобилей, хлопанье дверей в холле. Сначала вошел Сингари, начал о чём-то беседовать с Хантером. Через пару минут вошел дядя Уэйн, выслушал от охранников короткий доклад. По-армейски распорядился:

— Этого овоща — в подвал. Максимально обезбольте, шину сделайте. Кто ещё видел? Хорошо. Охрану усилить. Вам камеры зачем, кино смотреть про родной Плимут? Шаман у себя? Скажите, чтоб сидел у себя, никуда не выходил. Давайте, тащите его, что встали, как олухи?

Послышались стоны несчастного Хантера, которого потащили в подвал.

— Вы думаете, для дополнительного подкорма подойдет? — с сомнением спросил Сингари.

— Жрецов спросим, а пока пусть полежит вместе с этими.

Они о чем-то ещё поговорили в полголоса, и я подумал, что лавкрафтовский бассейн во дворе — всего лишь детская игрушка по сравнению со всей той жутью, которая творилась в этом доме. Да ещё буднично так творилась, как сама собой. Жрецы… Для подкорма подойдёт… Я боялся даже представить себе, что там будет происходить в подвале, и кому именно понадобился «подкорм». Впрочем, об этом я итак догадывался.

Через полчаса зашёл дядя Инек. Спросил строго:

— И не стыдно тебе? Хорошего мужика погубил. Ему бы жить да жить.

— О чём вы?

— Не надо частным детективам рассказывать всякую белиберду, вот о чём. Тебя послушать — так все кругом с ума сошли, один ты нормальный. Тоже мне, нормальный. Бомжевал в Сиэтле, пока мы тебя оттуда не вытащили. Впрочем, этот мужик и сам виноват — нечего в чужие окна лазить.

— А что с ним будет?

— А вот это тебя не касается. В дело пойдёт.

Потом дядя Инек вздохнул вдруг как-то очень по-человечески и сказал ни к кому не обращаясь:

— Эх, Господи, которого нет! И вот это жалкое существо — будущий сверхчеловек? Воистину, неисповедимы пути древних…

Он посмотрел на меня с отвращением, затем приказал:

— Быстро спать. Утром начнём ритуал. И не вздумай ничего учудить.

А я и не мог ничего учудить: я даже до своего столика с трудом дотягивался, такие дела.


13

В два часа ночи дверь приоткрылась и внутрь проскользнул тёмный силуэт шамана.

— Будешь виски? — задал он довольно неожиданный в такой ситуации вопрос и я не отказался. Выпил пару глотков. Хорошее виски тётка для гостей держала.

— Я вот что подумал, — сказал шаман. — Тут совсем плохие дела творятся. Не могу здесь работать. Там внизу — что-то страшное, злое. Какой-то дух непонятный, я таких не знаю. Очень голодный, жестокий. Но пока он почти спит. Еще там, в подвале, мертвецы. Их души ходят вокруг, жалуются.

— Сколько там мертвецов? — спросил я.

— Четыре, так мне кажется. Три женщины и мужчина. Я уехать отсюда хочу, страшно здесь.

— Забери меня! — с мольбой в голосе прошептал я.

— Так вот, думаю — как же тебя забрать? Кругом охранники, я троих видел. И камеры есть.

— У меня на карточке деньги есть, три тысячи примерно. Вон куртка, возьми.

Шаман взглянул на куртку, помолчал.

— Твоя карточка тебя отсюда никак не вытащит. Другое надо придумать.

— Что?

Мысли мои начали работать быстро-быстро. Что может отвлечь всех от меня? Что-то очень грандиозное. Тут меня осенило:

— Пожар! — сказал я.

— Чего?

— Надо устроить пожар. Если разгорится как следует, они…

Так, они начнут спасать своего зародыша-чужого. Ну, меня тоже, наверное. Судя по всему, я для них почти также важен как этот ублюдок.

Господи, отчего ты меня покинул? — взмолился я вдруг абсолютно искренне. Вспомнил, что не был в церкви уже сколько-то лет, и вообще о Боге никогда не вспоминал.

— Ты в Иисуса веришь? — спросил я шамана.

— А что, — пожал тот плечами. — Нормальный Бог, сильный.

— Я его хочу о помощи попросить.

И тут при упоминании Бога у меня даже слёзы на глазах выступили, как у какой-нибудь фанатички из «Дочерей американской революции».

— Так проси, — сказал шаман и отпил еще глоточек.

— У тебя машина есть? — спросил я его. Он утвердительно кивнул.

— Мы пожар сделаем, ты устроишь шум, крики. Меня потащишь вниз, вроде на свежий воздух. Подтащишь поближе ко своей машине. Скажешь, что за мной присмотришь. Они тебе доверяют?

— Они? Мне? Да они меня полным чурбаном считают. Индейцем из прерий. Конечно, доверяют.

— Ну вот, и как возможность будет — сразу рванём. Езжай всё время на Запад. А там разберемся. А если эти нас догонят — скажешь: моя не понимай, пугалась сильно. Духи сказали туда ехать, моя поехать.

Он улыбнулся.

— Пойду вещи соберу. Шаманский вещи — забывать нельзя.


14

Холмы, молодая зелень на деревьях. Где мы провели эти два дня? Этого я так и не узнал толком. Да и какая разница?

Айдаш (так, оказывается, звали шамана) проехал несколько часов на Запад, а потом свернул в какую-то глушь: здесь, говорит, «вода хороший, целебный». Тебе надо здесь побыть, «вода пить». Два дня я пил эту воду — и что вы думаете? Просыпаюсь на третий день, а руки-ноги работают не хуже, чем раньше! Спина побаливает, но совсем не критично.

Я так думаю, доктор Сингари мне специально какую-то дрянь колол, чтобы обездвижить и в овощ превратить, и чтоб болело всё. Не знаю, есть ли такие препараты, но у военных, поди, и не такое найдётся! Эх, встретить бы этого Сингари где-нибудь в темном переулке один на один! Я бы ему все его мантры наизусть прочитал, пока бил бы его большой толстой палкой.

Потом я про Бон-по глянул немного: никакой это не буддизм. Ещё и школы у них есть разные, там сам чёрт ногу сломит. Но сейчас они вроде как маскируются под буддистов: бренд уже раскрученный, успешный, опасений у народа не вызывает. Почитаешь — вроде всё тоже самое. Но это так, на поверхности. А дальше… А дальше лучше и не копать.

Дом тёткин дотла сгорел. Судя по официальным отчетам, ничего необычного или криминального на пожарище не нашли. Да только я теперь отдельно от них и мне на них плевать с высокой колокольни. Из пожара я шаману подсказал картину вытащить. Ужасно дорогая оказалась. Мы её по╛╛дешёвке какой-то братве в Калифорнии сбыли, но нам этих денег на всё хватило. И на новые документы для меня — тоже. Так что теперь я никакой не Банкфорт. Кто? А этого я не скажу, незачем. Какой-нибудь мистер Смит, типа того. Без приводов в полицию.

В Л.А. я документами новыми обзавелся, посадил шамана на самолёт до Нью-Йорка, а сам покатил в Сиэтл. Не стоило так делать, опасно… Но всё равно, всё хотелось по полочкам расставить.

Сесиль меня увидела и рот разинула от изумления:

— Так ведь… Дядя твой сказал, ты же умер от осложнений пневмонии! Тело кремировали, извините, что не пригласили на церемонию.

Во как! Ну Инек, ну Уэйн! «Не пригласили на церемонию».

— Дом, говорят, сгорел, от наследства ничего не осталось.

— Сгорел, что верно, то верно… А вот ты мне скажи: вся эта дрянь с газетами на ночь глядя, с подменой жены — это что вообще было? Я просто правду знать хочу, что тобой двигало?

Сесиль посмотрела на меня с полным недоумением. И тут я услышал ее версию событий.

Первого февраля ей, якобы, позвонил мой дядя Инек Уэйн, попросил передать от меня, что переезд пока откладывается. Ты, мол, в больнице, в инфекционном отделении и туда все равно никого не пускают. Да и ходить ты не слишком можешь, так что ехать пока не надо. Через недельку, говорит, позвонит твой Джорджи и всё будет замечательно. А потом звонит через несколько дней и говорит: помер Джорджи, как и не было вовсе. Да, ещё и подчеркнул: прах над Атлантическим океаном развеяли, такова была воля покойного.

Придумал же: «над Атлантическим океаном». Вот дядю Инека я бы тоже в темном переулке встретил с удовольствием, как того жирного Сингари, и с теми же точно целями.

Сесиль утверждает, что в Плимут не ездила. Вообще никогда. Никаких денег ей никто не давал. А отцу на операцию деньги нашлись. На днях, через одну из ветеранских благотворительных организаций. Ветераны не забыли еще, оказывается, лейтенанта Бернара, который в одиночку вытащил из под огня вьетконговцев двадцать своих раненых товарищей.

Поговорили мы с Сесиль и вижу я, что не врёт моя жена. Честно всё говорит. Как же это может быть?

Вариант один: там с самого начала была какая-то подставная девка. А меня загипнотизировали… Или заколдовали?

Вариант два: я разучился видеть, когда Сесиль врёт, а когда правду говорит. Вот это было бы совсем плохо!

Поговорили мы, и я предложил: а пойдем-ка на улицу. Дождь как всегда, и всё такое, но она согласилась. Идём мимо церкви, я ей: давай зайдём. Она удивилась до глубины души: ты в церковь хочешь зайти? Да еще и в католическую…

А какая разница, католическая она или какая там ещё? Главное, чтобы с Богом там поговорить можно было, а не с чертями какими-нибудь из водных глубин или с высокогорных ледников.

Нормальный чтобы был Бог. Пусть даже такой наивный, как в детстве: с большой белой бородой и среди облаков. Потому что на кого-то нам ведь нужно опираться. И с Куртом я сейчас не согласен. Иисус за нас умер, а не за каких-то посторонних. Может, он и зря это сделал — но ведь за нас. Так что надо относиться к его жертве с уважением.

Мы переехали на Средний Запад, я поступил в колледж, подрабатываю в автомастерской. Сесилия заканчивает курсы парикмахеров, скоро начнет работать. Денег у нас маловато, но не голодаем. Курта Кобейна мы больше не слушаем. Не то чтобы из принципа, просто не хочется.

Шаман оставлял мне листок с длинным телефоном, по которому к нему можно было бы дозвониться в его родной Кизил-Сити. Но листок этот куда-то подевался, никак не могу найти.

Одна есть у меня проблема. Иногда смотрю я на Сесиль и кажется мне, что это и не она вовсе, а какая-то чужая, посторонняя женщина. Встряхну головой — и наваждение проходит. А потом опять — нахлынет, и страшно мне становится. Кто она на самом деле?

Да сам я, кто я?

Вот, закончил я свою рукопись. Издавать или даже хранить её для себя я не собираюсь. Зачем? Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, а в моих заметках мертвецов набралось уже довольно много.

Отнесу рукопись на берег реки и сожгу. Пусть пепел унесёт ветерком в воду. И пусть читают её в воде мудрые рыбы и пусть знают, какой странной бывает иногда жизнь человека.


США, Средний Запад, 1998

2016

Андрей Васильевич Рахметов АЛЬПИНИСТ

На второй день подъема у Бартона исчез мизинец.

Бартон заметил это не сразу. Проснувшись, он сложил спальный мешок и сел завтракать. Из рюкзака появилась банка консервированных бобов, затем бутылка с водой. Пытаясь управиться с консервным ножом, Бартон осознал, что левая рука плохо слушается его. Ощущение было непривычным. Встревоженный, Бартон поднес ладонь к глазам. Так и есть: левый мизинец истаял за ночь. Раны не было, лишь гладкая кожа, обтягивающая сустав. Словно пальца никогда и не существовало.

Бартон встревожился. Разумеется, он знал об опасностях, подстерегающих альпиниста во время подъема на Гору. Но это была его мечта — подняться хоть на сантиметр выше, чем другие, побить рекорд, поставленный Рамси Дженевеллом. Бартон начал грезить об этом еще в школе, в начальных классах. Его обогнали. Некто Фредрик Лоу поднялся на пятьдесят три метра выше Дженевелла; Бартону в том году исполнилось шестнадцать.

Подступиться к Горе Бартон смог только в двадцать пять лет. Туда не пускали кого попало — требовалось разрешение от Совета альпинистов. Большая часть сбережений Бартона ушла именно на эту маленькую желтую бумажку; сейчас она лежала у него в кармане.

Стоя перед Горой, Бартон чувствовал благоговение. Сверкающей антрацитовой иглой она поднималась вверх, пронзая небеса, уходя в космос, куда-то в запредельные, пустые дали, где нет места людям. Существ, что порой спускались с Горы, безжалостно истребляли: иррациональный страх перед ними был слишком велик.

Бартону не хотелось бы встретиться с чужими.

Он проверил рюкзак — вроде не болтается, плотно сидит — затем вздохнул, пробормотал «С богом!» и утопил кнопку подъема. Ноги оторвались от земли. В желудке что-то перевернулось.

Двигатель, вшитый в рюкзак, использовал магнитное поле Горы. Бартон плавно скользил вверх.

На этом этапе особых усилий от самого альпиниста не требовалось, и Бартон вертел головой по сторонам. Для начала он бросил взгляд через плечо, посмотрел на серое небо, затянутое облаками, потом извернулся и все-таки смог разглядеть землю. Городок и все его жители были у него как на ладони. Лес казался зеленым пятном. Удивительно. Бартон не мог оторвать взгляда от этой панорамы до тех пор, пока она не слилась в единое разноцветное пятно.

Облачная зона осталась позади, и теперь в спину Бартону светило солнце. Здесь, в этих высотах, воздух был разреженным. У Бартона закружилась голова, и он приложил к лицу кислородную маску. Она работала идеально: Бартон мгновенно ощутил комфорт и спокойствие. Словно он сидел у себя дома и попивал кофе на диване.

«Не так уж это и сложно», — решил Бартон. До этого он взбирался на другие горы, и ощущения от подъема были примерно те же. Он почувствовал легкое разочарование.

Солнце закатилось за горизонт, и стало темно. Мир вокруг Бартона начал таять. Продолжать подъем в темноте было совсем небезопасно, поэтому Бартон сделал привал на одном из выступов. Он посидел немного, наблюдая за метаморфозами ночи, потом завернулся в спальный мешок и заснул. Ему снилась какая-то чепуха.

А на второй день его мизинец истаял, и у Бартона возникло острое желание вернуться обратно.

Но это было бы глупым поступком. Все то, что Гора забирала у альпиниста, она возвращала только после прохождения определенной точки. Бартон прикинул, что нужной высоты он достигнет на четвертый день.

Кислорода в этих местах уже не было, но после ночи, проведенной на Горе, Бартону он уже и не требовался. Ноздри его, как оказалось, закрылись; он понял это, когда смахивал пот с кончика носа. Ноздри заросли гладкой плотной кожей. Престранное ощущение.

Рюкзак гудел, набирая скорость. Бартон поднимался к вершинам, терявшимся в густой мгле. Через некоторое время солнце осталось позади — маленький желтый шарик, вращающийся вокруг свой оси. Звезды приблизились, и Бартон мог при желании дотянуться до них, схватить, помять, растереть между ладоней. Так он пару раз и сделал. Мятые, потерявшие форму и блеск звезды он выбросил вниз.

Бартон думал о том, является ли он человеком, раз у него теперь нет ноздрей. Ведь Бог дал человеку рот, ноздри, глаза и уши — семь естественных отверстий, с помощью которых мозг общается с окружающим миром. А у Бартона волей неведомых сил, управляющих Горой, двух из семи отверстий больше нет. Значит, под юрисдикцию небес он не попадает?

«Но в душе-то я человек, — рассуждал Бартон. — И никому этого не изменить.»

От подобных рассуждений вдруг стало зябко и неуютно, поэтому Бартон переключился на более приятные мысли. Он думал о яблочном пироге, о морсе и о сосновых шишках.

Затем Бартон сделал второй привал. На этот раз он не стал изучать пейзаж — уж больно страшный и чуждый мир был вокруг. Бартон попросту закрыл глаза и погрузился в сон.

Третий день пришел незаметно. У Бартона пропала ступня на левой ноге. Он с большим трудом нацепил на себя рюкзак и нажал на кнопку. Свое лицо Бартон ощупывать не стал. Мало ли что? Может, теперь у него нет ушей. Или из щек растет какая-нибудь гадость. Хорошо хоть, зрение нормально работает.

Гора никак не изменилась. Она была незыблемой и вечной. Черный камень, блестящая поверхность, словно у угля. В природе подобного элемента не было — он мог существовать только здесь, в сильнейшем магнитном поле, создаваемом Горой. Элемент этот практически бесполезен. Именно поэтому дельцы не трогали Гору — зачем?

В голову лезли всякие странные мысли, и Бартон от греха подальше вообще перестал думать. В голове воцарилась полнейшая пустота; лишь ветер завывал в ушах.

Мир вокруг него исказился. Во все стороны растекались холодные краски. Вокруг Горы танцевал хоровод молний. Громадные чудовища с тысячью конечностей сновали между белых росчерков, избегая контакта с электричеством. Все они были слепы; Бартон взял с них пример и закрыл веки. Таким мир он видеть не хотел.

На четвертый день зрения он лишился. Пошарив руками по земле, Бартон наконец-то нашел рюкзак. Аппетита не было вообще. Видимо, на этом этапе он уже не нуждается в пище.

«Ничего, ничего, — утешал Бартон себя. — Сегодня ко мне все вернется».

А завтра, на пятый день подъема, Бартон побьет рекорд Дженевелла, а потом — и рекорд Лоу.

Ничего сложного.

Но Бартон знал: едва к нему вернется человеческий облик, он тут же попытается спуститься с Горы. Этот порыв следует погасить в зародыше. Ведь если Бартон сбежит, не достигнув цели, все его страдания окажутся напрасными. Дженевелл и Лоу тем и были знамениты, что нашли в себе силы продолжить подъем после достижения точки возврата.

Бартон попытался очистить голову от мыслей. Он ждал, когда же откроются его глаза, и он снова станет человеком.

Подъем длился уже целую вечность.

Казалось, мимо проплывали миры и вселенные.

Бартон поежился и сглотнул. Ему было холодно.

Странно, но его внутренние часы сообщали, что пора бы устроить очередной привал. То есть четвертый день подходил к концу. Неужели таймер сбился?

Бартон устал. Он сказал себе: все в порядке.

«Я просто утомился от всех этих переживаний. Сейчас сделаю привал и продолжу путь. А потом уже доберусь до точки возврата», — думал он.

Привал он сделал. Едва голова Бартона коснулась черной поверхности, как он тут же заснул.

Ему снились огромные твари размером с галактику; шкуры этих существ усеяны ожогами от звездных пожаров, глаза их пылают неземным огнем. Бартон слишком ничтожен, чтобы чудовища обратили на него свое внимание — и слава богу, поскольку в таком состоянии он совершенно беспомощен.

Проснулся он в поту.

И, если уж оценивать это так, начался пятый день его восхождения.

Но ведь это не так. На самом деле четвертый день продолжался. Просто Бартон разбил его на два перехода.

Паника поднималась внутри темной волной. Бартон подавил ее.

«А что, если я поднялся слишком высоко? Залез туда, куда не следовало?»

Нет, это глупости. Дженевелл и Лоу поднимались выше, чем он, и благополучно вернулись на землю.

А может, он уже побил рекорд?

Как же тяжело быть слепым. Каким бы кошмаром ни была реальность, воображение, усугубленное слепотой, показывало Бартону гораздо более отвратительные картины. Он сам не заметил, как начал жевать собственную щеку изнутри, пока рот его не наполнился кровью. На вкус она была сладкой, как патока.

Бартон молился — пока не осознал, что Бог в этих краях не имеет власти. Бартон зря покинул землю. Здесь Бог уже не может защитить его от существ, чей разум далек от человеческого.

Ад располагается на Горе, и Бога тут нет.

Бартон бы заплакал в бессильном отчаянии, если бы мог.

Он потерял надежду и теперь поднимался вверх лишь по инерции.

И когда он уже готов был плюнуть на все и отправиться обратно на землю, его голова уперлась во что-то.

«Вершина вселенной, — мелькнула дурацкая мысль. — Я достиг самого потолка».

Бартон почувствовал, как его тела касаются чьи-то пальцы. Твердые, с жесткой, словно неживой кожей. Мир перевернулся — и Бартон рухнул на нечто твердое, напоминавшее землю. Он не сразу понял, что лежит спиной на потолке.

«Я на другой планете?»

Странно, но страха не было. Только усталое равнодушие, словно у смертельно больного человека перед кончиной.

Его взяли за локти, за колени. Стянули с беспомощного Бартона сапоги, содрали с него одежду, стащили у него рюкзак.

Бартон не сопротивлялся.

А потом он почувствовал, как нечто острое вошло ему прямо в глаз. Он вскрикнул — и вдруг понял, что вновь обрел зрение. По щеке его хлынул поток мутных слез. Бартон видел смутный силуэт существа, склонившегося над ним.

Ему открыли второй глаз, затем прочистили ноздри и уши. Утраченные пальцы отрастали. Вернулась даже утерянная ступня, и Бартон неуверенно поднялся на ноги. Он был совершенно наг, в отличие от своего спасителя. Приглядевшись, Бартон понял, что тот одет в его же, Бартона, одежду. На плечах был закреплен рюкзак.

Спаситель кивнул ему, затем двинулся к темному стержню, выраставшему из земли — и там активировал вшитый в рюкзак двигатель.

«Он будет лететь мимо звезд, — думал Бартон, глядя ему вслед. — Он будет лететь, и вспоминать меня.»

2011

Юрий Валерьевич Бархатов ДВЕРЬ В АД

Я собираюсь рассказать эту историю не из желания предостеречь. О том, что некоторые знания могут быть опасны, и без меня хорошо известно. И не только для глупцов, к сожалению. Также я не гонюсь за славой, используя интерес широкой публики к смерти знаменитости. Мне будет неприятно, если вы так подумаете. Все-таки Виктор Мокин был моим другом… И очень хорошим человеком, интеллигентным, легким в общении… до последнего года, конечно… Мне не хотелось порочить его память. Но, боюсь, я все-таки должен рассказать правду. Хотите услышать правдивую историю смерти профессора Мокина?

Слушайте.

Мы познакомились с ним еще на студенческой скамье. Уже тогда было ясно, что Виктор далеко пойдет. Всего за десять лет он сделал головокружительную карьеру, став мировым светилом антропологии. Работы, рисующие общие черты мифологии замкнутых групп, будь то индейцы Амазонки или сибирские старообрядцы, сделали его знаменитым. Виктор получал предложения занять должность профессора из Кембриджа и Сорбонны. Так что известие о том, что он переехал на постоянное место жительства в Штаты, меня не особо удивило. Тогда мне показалось странным другое — преподавать он вызвался только один семестр в году, а все остальное время он проводил в разъездах по северо-востоку США. Причем с антропологией его экспедиции имели мало общего — судя по тем крупицам сведений, что до меня доходили, Виктор разыскивал древние книги определенного сорта. Демонология, некромантия, черная магия. За разрешение снять ксерокопию с пыльного фолианта он иной раз был готов заплатить сумасшедшие деньги. Что именно могло заинтересовать серьезного ученого в этих завалах напыщенного бреда, я не мог понять. Еще его очень интересовали старинные особняки; представляясь агентом по недвижимости, он посетил их не меньше тысячи.

Однажды, как бы между прочим, я спросил Виктора, что он ищет.

— Дверь в Ад, — ответил он без тени улыбки.

Но я все же посчитал, что он шутит или просто не хочет распространяться о предмете своих поисков. Так что в тот раз я удержался от дальнейших расспросов — как оказалось, зря.

После нашей последней встречи прошло около года, когда я вновь оказался в Нью-Йорке. Я решил навестить старого друга… и с удивлением узнал, что он продал свою квартиру на Брайтон-бич. Наши общие знакомые рассказали, что Виктор недавно купил пустующий особняк в Провиденсе и переехал туда. Одна дама, которая, как я рассудил, раньше была любовницей Виктора, с презрением отозвалась о его новом жилище. «Похоже, там никто не жил уже лет сто. Все сгнило и вот-вот развалится». Адрес назвать она отказалась. Когда я обратился с той же просьбой к руководству университета, оказалось, что Виктор уволился оттуда без всяких объяснений полгода назад после какого-то жуткого скандала, который, впрочем, постарались замять из соображений сохранения репутации заведения. Более того, мне намекнули, что «доктор Мокин, похоже, испытывает определенные проблемы с состоянием своей психики». Впрочем, адрес я получил.

Вы спрашиваете, почему я не позвонил самому Виктору? О, он был весьма старомоден и даже интернетом пользовался неохотно — только когда этого требовала работа. А сотовых телефонов он на дух не переносил. Так что если вам нужно было поговорить с Виктором, приходилось делать это по старинке — с глазу на глаз. Он был типичным интравертом и всегда говорил, что лишнее общение утомляет его.

Итак, я отправился в Провиденс. Удивительно, но адрес Виктора ничего не сказал хмурому таксисту, и нам пришлось изрядно поплутать по узким старинным улочкам, изредка останавливаясь и спрашивая маршрут у местных жителей.

Когда таксист подвез меня к нужному месту, уже наступил вечер. Улица была пуста. Скрип отворяемой калитки спугнул несколько ворон. Стояла пасмурная погода, накрапывал дождик, и ветхий особняк в окружении вязов производил исключительно мрачное впечатление. Я подошел к двери и нажал на кнопку электрического звонка, выглядевшую в таком месте сущим анахронизмом.

Не прошло и минуты, как дверь открылась, и передо мной предстал Виктор Мокин.

Боже мой, я его даже и не узнал сначала! Обросший бородой, с торчащими во все стороны нечесаными волосами и диким блеском в глазах. Он выглядел самым натуральным безумцем!

— Здравствуй, Виктор, рад тебя видеть. Далеко же ты забрался, — сказал я, стараясь унять дрожь в голосе. Но Виктор ничего не заметил. Он искренне обрадовался мне, обнял за плечи и пригласил в дом.

Изнутри особняк выглядел скорее запущенно, чем мрачено. Осыпавшаяся штукатурка, водяные разводы на потолке, паутина в темных углах — дом нуждался в основательном ремонте. Но Виктора это нисколько не беспокоило. Он сообщил, когда мы поднимались на второй этаж по узкой винтовой лестнице, что использует только две комнаты — спальню и кабинет, а остальные его не интересуют. Впрочем, стены кабинета пребывали в том же запустении. Тусклая лампа давала слишком мало света для такой большой комнаты, и в ее свете лицо Виктора приобрело мертвенно-бледный оттенок.

— Я расскажу тебе, — начал он без всяких предисловий, — о том, чему невозможно поверить, и все же столь пугающе реальном. О том, что долгие годы не давало мне покоя. О том, ради чего я похоронил свою академическую карьеру и ничуть не жалею об этом.

— О Двери в Ад? — вырвалось у меня.

— А, ты запомнил! — усмехнулся Виктор, обнажив желтые зубы, — Да. Но сейчас я не стал бы ее так называть. Скорее это Дверь Куда-то, в необозримые и неописуемые пространства, где обитает Безумие…

Он замолчал, глядя прямо перед собой. Я ждал. Наконец он продолжил, произнося слова с надрывом, как будто что-то мешало ему говорить.

— Дверь… Я узнал о ее существовании очень давно. Когда я проводил исследования по сравнительным характеристикам мифов… Были кое-какие вещи, не укладывающиеся в разработанную мной схему. Объяснить их можно было только культурным влиянием извне, но этого влияния не было! Эти странности появлялись только в определенных местах — географически, а не во времени. Аномальные пятна на карте нормального распределения мифологий. Я замалчивал этот факт, ведь он мог поставить под сомнение мою теорию! Не публиковал неудобные данные. И я смог скрыть это… от других, но не от себя. Но я-то был уверен в правильности собственных построений! Значит, эти «пятна» должны иметь разумное объяснение. И я его получил, однажды случайно наткнувшись на подлинник «Некрономикона»!

— Да этой книги не существует! — воскликнул я. — Ее выдумал Лавкрафт, а его бездарные последователи превратили в фетиш, а затем в балаган! В любой эзотерической лавке можно купить сразу несколько различных «Некрономиконов» — на выбор.

— Только так и можно было защитить тайну, которую бездумно разнесли по свету! Превратить в посмешище! Нет, я и сам сначала не мог поверить… но факты заставили меня это сделать. В отличии от доступного любому эзотерического ширпотреба, истины «Некрономикона» слишком легко проверяются чисто научным методом. Опытным путем. Но я лучше не буду говорить об этом сейчас — без доказательств я никого не смогу убедить, а доказательства слишком опасны. Я не хочу рисковать твоей жизнью, дружище.

Виктор снова замолчал. За окном уже окончательно стемнело, и фары редких машин бросали на стены соседних домов уродливые тени.

— Прости, Виктор, — сказал я, — но тебе трудно поверить.

Я все еще надеялся, что это был просто глупый розыгрыш.

— Ты бы меня очень удивил, если бы поверил.

— С этим связаны твои неприятности в университете?

— Зашоренные идиоты, — ответил он спокойно. — Но речь сейчас не об этом.

Дальнейший его рассказ я недостаточно хорошо запомнил, чтобы передать в подробностях. Он говорил том, как нашел на страницах «Некрономикона» — и еще нескольких книг того же сорта — упоминание о Дверях а Ад. Места, где эти Двери должны были находиться, в точности соответствовали мифологическим аномалиям в теории Виктора. Поняв это, он сделал один-единственный вывод: Двери в Ад — это порталы в другие измерения, откуда на Землю не протяжении всей человеческой истории проникали… Виктор называл их демонами. Одно из этих мест находилось на Северо-востоке США.

Виктор решил, что обязательно найдет эту дверь. Не думаю, что им двигало желание воочию увидеть демонов — скорее он хотел доказать истинность своей теории всему миру и самому себе. В этой части рассказа вдруг появились недомолвки и ясно видные пропуски — в частности, Виктор так и не объяснил, откуда ему стало известно, что Дверь в Ад скрывает подвал особняка начала девятнадцатого века с вполне определенными приметами. Что это были за приметы, я тоже не узнал.

Но конец его истории был уже ясен.

Дверь в Ад находилась в нескольких метрах под нами.

— Это самая обычная на первый взгляд железная дверь, — говорил Виктор, — запертая с нашей стороны на засов. Но чеканка на ней — не бессмысленный орнамент, как может показаться, а слова заклятия на языке, не существующем уже двадцать тысяч лет. Они закрывают проход в наш мир демонам Безумия. Всякий, кто отважиться заглянуть за дверь, неминуемо погибнет… если не защитит себя надлежащим ритуалом и не сделает это в определенное время. В одну ночь в году, когда демоны боятся подходить к границам нашего мира. Вот что это за время, я так до конца и не выяснил, — добавил он несколько смущенно, — существуют разночтения в источниках… Когда-то в один из них вкралась ошибка… Так что существуют два варианта. 15 марта и 20 августа. Я не знаю, какой из них верный.

— Вернее, — сказал дальше Виктор, — я склонялся к одной из дат, но не был окончательно уверен. Теперь же мне дан знак, что я был прав.

Надо ли говорить, что этим знаком был мой визит! Кроме посыльных из фаст-фуда, Виктора никто не посещал больше трех месяцев. А я прибыл в Провиденс как раз двадцатого августа!

Когда я понял, что Виктор собирается идти в подвал, чтобы отпереть Дверь в Ад, мне стало не по себе. И рациональное мышление — верный спутник всей моей жизни — покинуло меня. Однако, видимо из нежелания показаться трусом, я почти не пытался отговорить Виктора от его затеи.

Мы спустились на первый этаж, там Виктор на несколько секунд оставил меня одного, затем вернулся с большим свертком. В подвал вела такая же винтовая лестница, только еще более узкая. Освещения там не было, но Виктор прихватил с собой электрический фонарик. В его свете Дверь тускло сияла на фоне темной штукатурки стен. Если не считать Двери, подвал был абсолютно пуст.

— Начнем, — сказал Виктор.

Словно в трансе я наблюдал его сложные приготовления — опрыскивание нас обоих разными сортами дурнопахнущих жидкостей, рисование на полу мелом загадочных знаков, имевших несомненное сходство с узорами на Двери, расстановка по территории подвала странных шариков и пирамидок, по виду стеклянных. В конце концов, Виктор продемонстрировал внушительного вида армейский «ЗИГ-Зауэр» — на случай, если что-то пойдет не так.

Веля мне держаться чуть в стороне, с пистолетом в правой руке и фонариком в левой, Виктор подошел к двери. Положил фонарик на пол, так, чтобы тот светил в потолок, и потянул за ручку засова. Затем резко распахнул дверь.

С той точки, с которой смотрел я, за дверью была абсолютная тьма. Но Виктор что-то увидел там! Несколько мгновений он стоял совершенно оцепеневший, словно не веря своим глазам. Затем… Внезапно он издал жуткий крик, который будет преследовать меня в кошмарах до конца жизни. Через секунду вопль заглушил грохот выстрелов.

Виктор пробежал мимо меня с невидящими глазами; с отпечатавшемся на лице запредельным ужасом; так быстро, будто за ним гнались все демоны ада; с распахнутым в вопле ртом. Я же не мог и пошевелится — жуткий ужас сковал меня. Я ждал смерти — но ничего не происходило. Как видите, я остался жив. А Виктор был сбит автомобилем в трех кварталах от дома и скончался в больнице, не приходя в сознание.

Разумеется, он был безумцем, но его убило не его безумие. Его убил страх. Страх перед тем, что открылось ему за дверью, перед реальностью, которую невозможно было вынести.

Я же, когда мне стало ясно, что ничего больше не произойдет, подобрал откатившийся к стене фонарик и заглянул за дверь. Не буду врать, что мне было легко это сделать.

За дверью была только узкая ниша, в каких обычно составляют всякий ненужный хлам.

И высокое, в рост человека, расстрелянное в мелкие дребезги из пистолета зеркало.

2011

Сергей Викторович Исаев (Clandestinus) ИСКРЕННЕ ВАШ, ЛАВКРАФТ

Милях в шестидесяти от Портленда мою машину почти занесло снегом; и куда я смотрел, отправляясь в такую бурю да ещё на ночь глядя?! А всё потому, что хотел доставить удовольствие двоюродной сестре Лили — первому из всех гостей оказаться у неё с раннего утра, чтобы поздравить девушку с двадцатилетием. Я невольно ругнулся, ударив кулаком по коробке скоростей (внутри неё что-то хрустнуло и затарахтело); стеклоочистители работали вовсю, но видимость от этого не улучшалась. Сейчас бы вернуться назад, в N.,однако не в моих правилах отступать; к тому же большая часть пути уже проделана. Благодаря сильному ветру с моря дорогу, идущую по самому его берегу, почти не заносило белыми и тяжёлыми хлопьями, зато они будто бы сговорились дружно падать на лобовое стекло автомобиля с целью окончательно вывести меня из себя.

Из-за боязни не вписаться в очередной поворот я постоянно сбрасывал скорость, из-за чего, собственно, и тащился черепашьим шагом; свет фар никак не мог пробить толщину белой стены на расстояние больше нескольких метров. А буря, в отличие от меня, и не думала сдаваться.

Спустя несколько минут мои глаза различили маленькую точечку света где-то впереди; сперва я принял это за галлюцинацию, вызванную моим уставшим и расстроенным в дороге зрением. Но нет, точка не исчезала; и по мере моего приближения к ней она всё разрасталась и увеличивалась до тех пор, пока мне не стало отчётливо видно ярко освещённое окно маленького двухэтажного и весьма опрятного особняка, стоящего прямо у обочины дороги.

Свет фар помог мне внимательно рассмотреть его: обыкновенный, очень уютный домик с двумя верандами; искусно сложенная башенка, напоминающая собой православный церковный купол; из трубы призывно струился дым — точно также, как из готического окна на втором этаже свет.

Конечно, первым моим чувством была радость по поводу получения давно утраченной надежды на ночлег под крышей; однако к этой радости примешивалось чувство стыда — ну, как это будет смотреться, если я вломлюсь в три часа ночи в незнакомый мне коттедж с просьбой принять меня до наступления утра? Однако снег свирепствовал и не думал прекращаться. И только благодаря ему я стал участником поразительных, таинственных событий, о которых мне никогда не узнать, не побори я своей робости постучаться в чужую дверь глухой ночью. Но так уж случилось, что я заглушил мотор автомобиля у самого крыльца, после чего поднялся по ступеням, проклиная слепящий глаза снег и, держась за резные деревянные перила, постучал кулаком в массивную, украшенную по углам какими-то химерами, дверь.

Пару минут никто не открывал, хотя я и заметил, что в прихожей загорелся свет; затем послышались мягкие шаги, чей-то кашель (или это ветер свистел в моих ушах?) — и двери были открыты симпатичной, лет тридцати пяти, женщиной. Она была стройна, черноволоса; локоны падали по плечам. На ней был тёплый мягкий халат из синего бархата. Лицо было овальным; его можно было назвать по-мужски волевым, если его обладательница не имела бы чисто женских, нежных, чуть приоткрытых полных губ и мечтательных серых глаз. В её маленьких ушах при каждом движении покачивались лёгкие коралловые серьги.

— Что вам угодно? — спросила она мелодичным голосом, увидев мою занесённую снегом физиономию; я открыл было рот для ответа, но она, умно улыбнувшись, что придало её глазам неожиданную серьёзность и проницательность, сама заговорила раньше меня. — Ах, бедный промокший молодой человек! Ну, чего же вы стоите — входите в дом, иначе в открытые двери наметёт снега! Вы, должно быть, попали в эту ужасную метель? Заходите же, заходите! — и она, взяв меня за руку своей тёплой пухлой ручкой, почти втащила меня в помещение, захлопнув дверь за моей спиной.

Женщина помогла мне снять пальто и тут же повесила его на вешалу — ближе к пылающему камину, изображающему собою раскрытую драконью пасть. Снимая пиджак и вешая его рядом, я не стал упускать возможности рассмотреть комнату, в которую попал минуту назад. Старинные шкафы и секции, битком набитые книгами, занимали здесь большее место; возле рабочего стола, на котором лежала скрипка и несколько нотных тетрадей, стоял превосходно сохранившийся беккеровский рояль; стены были увешаны коврами на восточный манер, с потолка свисала громадная хрустальная люстра. Около камина стояли два кресла с высокими спинками; между ними находился маленький столик — на нём лежала длинная курительная трубка и букет сухих цветов; в специальной стойке стояла красиво сделанная кочерга и каминные щипцы. Маленький пушистый котёнок, который едва пошевелился при моём появлении в комнате, лежал на чистенькой, аккуратно сложенной поленнице дров, внося всем своим видом дополнительный покой в дом, равно как и потрескивание огня в камине. Везде, на каждой вещи, лежал отпечток сна; ничто не пошевелилось при моём вторжении… Из этих аппартаментов одна дверь вела в соседнюю комнату, а красивая винтовая лестница, таинственно уходящая на второй этаж, вела в те помещения, из окон которых я впервые увидел свет с дороги.

Я только-только обернулся к хозяйке, чтобы поблагодарить её за радушный приём и изложить свою просьбу воспользоваться её гостеприимством до восхода Солнца, как наверху послышались шаги — и мужской тенор произнёс:

— Кто там, Соня?

Женщина не успела ответить, как по лестнице чинно и плавно, держась левой рукой за перила спустился довольно худой, с ясными чертами лица, мужчина лет сорока или чуть больше. Подобно женщине, он тоже был одет в длинный халат, но только изумрудно-зелёного цвета; в правой руке он держал дымящуюся сигару. Человек этот был словно воплощением умиротворения и спокойствия. Его лицо сразу поразило меня — не очень худое, но слегка вытянутое. Волосы были коротко подстрижены; глаза — большие, серые — как будто бы ничего не выражали; даже удивления по поводу стоящего перед ним ночью незнакомого человека я в них не разглядел. Губы тонкие; брови почти срослись на переносице; ни бороды, ни усов человек этот не носил. Теперь, когда я перечитываю написанное, мне кажется, что я всё-таки неверно передал его внешность — при таком моём описании трудно представить покой его лица; но тем не менее это было первой чертой, что бросилось мне в глаза — оно же было и последней, когда я покинул дом с первым лучом Солнца.

Мужчина задержался на нижней ступени лестницы, затем сделал ещё несколько шагов в мою сторону, молча поприветствовав меня кивком головы. Я набрался смелости и произнёс несколько слов о моём положении, заставившего меня искать их гостеприимства в столь поздний час бурной зимней погоды. Тогда он заговорил:

— Попали в пургу, значит, молодой человек? Что ж, тогда милости просим к камину, вам необходимо обсушиться… Соня, — обратился он к женщине, — гостю надо чего-нибудь поесть и выпить, а потом уложим его спать на втором этаже… Знаете, — снова обратился он ко мне, когда женщина покинула помещение, — у нас всегда готова комната для гостей, хотя и редко кто пользуется ею. Здесь больше нигде нет ни одного дома в радиусе тридцати-сорока миль, лишь ферма в нескольких милях от Портленда…

Я, ещё раз извинившись за столь поздний и внезапный визит, изложил хозяину коттеджа все свои приключения: как я выехал из N. на день рождения Лили; как попал в бурю; как, наконец, оказался на крыльце его дома… Хозяин не перебивал меня, глядя мне в лицо ясными, умными глазами; потом он предложил мне сесть в одно из кресел возле камина и подкрепиться: его супруга (насколько я мог предположить, она приходилась ему супругой) принесла несколько горячих котлет, хлеб и графинчик с красным вином; пока мы беседовали, она успела всё расставить на столик между креслами и, пожелав нам обоим спокойной ночи, удалилась в соседнюю дверь.

После того, как с едой было покончено (хозяин несколько раз приглашал меня не стесняться), он бросил окурок сигары в камин и, набивая трубку табаком из кисета, который откуда ни возьмись появился у него в руках, предложил мне перебраться наверх, к нему в кабинет — если, конечно, я не слишком утомлён дорогой:

— Там намного уютнее и спокойнее, — пояснил он, закуривая, — да и натоплено там всегда получше.

Я принял его предложение; мы захватили с собою графин и стали подниматься по лестнице.

Кабинет хозяина коттеджа оказался действительно замечательным: небольшой, тёплый (теплее гостинной); тот же камин, полки с книгами; на стенах — несколько хороших копий да Винчи, Руссо, Айвазовского. Стол, два мягких дивана; на каждом шкафу — статуэтки, бюсты. Мы сели друг напротив друга через стол и хозяин откинулся на подушку.

— У вас очень много книг, мистер… — я сделал паузу, ожидая, что он сам подскажет мне свою фамилию.

— Говард, — немедленно отозвался он, — просто Говард.

— …мистер Говард, с вашего позволения, — несколько растерялся я; хотя между нами не более двадцати лет, почему же тогда, с разрешения человека, я не могу называть его по имени? — Вы, наверное, ужасный поклонник изобретения Гуттенберга?[1]

— С вашего позволения, — улыбаясь ответил он, как бы в шутку передразнивая меня. — С вашего позволения — являюсь. Редко, что можно ценить больше, чем любовь или хорошую книгу.

Пока он говорил, я пробегал глазами по корешкам толстых и тонких томов; мне попадались как известные, так и не известные авторы. Произведения на самые разнообразные темы были собраны в этой комнате — поэзия, религия, философия; нередко попадалась техническая и научная литература.

Я спросил разрешения познакомиться с библиотекой поближе, и когда оно было мне дано, поднялся с дивана и подошёл к самой большой — трёхэтажной — полке, висевшей слева от камина. Хозяин тем временем перебрался в кресло за дубовым письменным столом, заваленном рукописями, которые скрывали от меня названия тостых книг под ними.

— Я хотел бы написать письмо знакомому, — обратился он ко мне, беря в руку чернильную ручку и придвигая к себе чистый лист бумаги, — так что прошу вас свободно рассматривать книги и не обращать на меня никакого внимания.

Я обнаружил издание Malleus Maleficarum,[2] несколько трудов отцов церкви — Тертуллиана, Августина и Оригена — на латинском и греческом; потом моим вниманием завладели сочинения Рэмбо, Лотреамона и Бодлера; здесь же, на полке, стояло несколько книг небезизвестного маркиза де Сада. Библиотека была значительной — поистине, было удивительно содержать таковую в частном доме, и тем более — в такой глуши. Было очень много книг о морской флоре и фауне; открытия, исследования — видимо, хозяин серьёзно изучал море. Об этом ясно говорил многотомник «Океан» нескольких авторов. И вдруг руки мои благоговейно затряслись: мне в глаза бросился том с леденящим душу названием «Седьмая книга Моисея».[3] Я просмотрел названия других книг — судя по ним, книжная полка была полностью отведена оккультизму, магии и мистике. Я не смог скрыть своего восторженного удивления и, с пылающим от восхищения книгами взором, повернулся к хозяину; тот уже запечатывал надписанный конверт.

— Это грандиозно, мистер Говард! — моя искренность придала столько силы голосу, что я мигом вспомнил о спящей внизу женщине; после этого я заговорил с гораздо пониженным звуком. — Это просто грандиозно! Подобной библиотеки мне ещё никогда не доводилось видеть! И вы, смею поинтересоваться, уже смогли осилить всю эту литературу?

Губы хозяина пришли в движение — он улыбнулся:

— Если хочешь найти — тогда ищи. Вот я и разыскивал…

Во время этих слов он выронил письмо из пальцев; нагибаясь за ним, хозяин нечаянно смахнул локтем несколько листов со стола на пол. Неожиданно для себя я взглянул на книгу, название которой они до сих пор прикрывали — и онемел: никогда ещё ни одной книге не удавалось ввергнуть меня в паралитическое состояние — передо мною лежал старый, обшитый потёртым чёрным материалом том «Necronomicon» — это название чуть не заставило меня свалиться с ног, которые сделались будто ватными.

Так я и стоял — безмолвно, словно окаменевший, — до тех пор, пока мистер Говард не собрал свои упавшие на пол бумаги и не посмотрел на меня. Заметив мой неподвижный взгляд, он проследил за его направлением и, подойдя ко мне, тронул меня за плечо:

— Что с вами случилось, молодой человек? Вас что-нибудь напугало?

К тому времени (а кто знает, сколько его на самом деле прошло?) я несколько отошёл от первого впечатления — от того магнетического эффекта, произведённого на меня одной из древнейших книг и, протянув руку к тому, прохрипел:

— Necronomicon!

Хозяин вопросительно смотрел на меня; глаза его не выражали ничего, кроме полного спокойствия.

— Я и представить себе не мог, что эта книга существует на самом деле!

Забыв о том, что я гость в чужом доме, забыв про все правила хорошего поведения я кинулся к книге — и секундой спустя держал её в руках. Я поспешно раскрыл её — в глаза мне бросились буквы арабского, арамейского и ещё каких-то совсем неизвестных мне языков и алфавитов; странные рисунки, чёрточки, точечки; астрологические и алхимические символы звёзд, планет, камней; человеческие и нечеловеческие фигуры — я держал в руках одну из самых ужасных книг земли! Она существовала не только в моём воображении.

— О, мистер Говард! — кажется, здесь я снова обрёл дар речи. — Я не могу поверить, что держу эту книгу в руках! Я всегда полагал, что она не более, чем выдумка — выдумка гениального писателя-мистика Лавкрафта — и вот, оказывается…

Что-то заставило меня умолкнуть, когда я снова посмотрел в глаза хозяину таинственного особняка. Однако он по-прежнему улыбался.

— Так-так, молодой человек, — мой собеседник скрестил руки на груди. — Значит, вы знакомы с творчеством Лавкрафта? — он хмыкнул. — И что же вы можете сказать мне о его произведениях?

Я несколько опешил. Не было ничего удивительного в том, что я читаю лавкрафта в свои двадцать четыре года; меня поразило, что этого писателя знает более чем вдвое старший меня человек. Знает, и даже интересуется моим мнением! Что ж, в таком случае у меня есть прекрасный повод поговорить до рассвета на очень занимающую меня тему.

Хочу сознаться, что в кругу своих сверстников я, да и все остальные, только и делаем, что взахлёб читаем Лавкрафта, Эдгара По, Мейчена, Блоха, Стокера — а потом жестоко дискутируем по поводу прочитанного. Мы спорим о творчестве, увлечениях и судьбах писателей; достаём откуда попало интересную информацию об их жизни, хобби и тому подобном. Из всех этих знаменитых писателей наименее всего людям известен Лавкрафт и, на мой взгляд, это совершенно несправедливо. И кто знает: может, хозяину коттеджа известно о нём что-нибудь примечательное?

Я начал подробно распространяться об этой таинственной личности: о его странной, никому неизвестной жизни; о его не менее таинственной смерти, которая постигла его в расцвете лет и которую каждый трактует по-своему — было ли это убийство или же самоубийство; добавил, что лично я предпочитаю мистическое разрешение этого спорного вопроса. Я рассказал о том, что никто и никогда не знал, как выглядит Лавкрафт — лучшие его друзья на протяжении многих лет были знакомы с ним лишь по переписке; что был всего один человек, видевший писателя в лицо — его жена Соня Грин, с которой он прожил всего несколько лет. О том, что ни одной его фотографии не сохранилось, и что местонахождение могилы писателя до сих пор тоже никому неизвестно.

Затем я начал — повесть за повестью, новеллу за новеллой — анализировать высокий творческий талант Лавкрафта с его самых ранних произведений и до последнего. Хозяин постепенно, казалось, заражался моим пылом, включаясь в беседу; мы обсуждали произведение за произведением — и мне пришлось признать, что передо мной находится поразительный знаток творчества писателя. Мы говорили о мирах Лавкрафта, о безжалостных Глубоководных Богах, о далёких звёздах, о пришельцах из Иных Вселенных, о Зле, вечно содержащемся в недрах Земли и Воды и готовом в любую минуту вырваться наружу — и поглотить человечество, которое никогда не было в состоянии вести с Ним подготовленную борьбу. Мы разгорячились — так бывает всегда, когда два знатока, обсуждая любимую тему, сходятся в закрытом помещении один на один. Я вернулся к «Necronomicon».

— Откуда же у вас, простите за нескромный вопрос, этот чудесный экземпляр? Ведь это — рукопись?

— Смотрите сюда, мой друг! — он указал пальцем на последнюю страницу. — Вы не читаете по-латыни? «1281 A D, master Albertus fecit» — «сделано мастером Альбертусом, 1281 год от Рождества Христова». По-видимому, работа монаха-переписчика, так как оригинал написан Абдул аль-Хазредом в IX веке нашей эры, если не раньше.

— Поразительно! Я всегда считал — да и не я один! — что Necronomicon не только не был написан, но полностью является выдумкой самого Лавкрафта…

— Ничего подобного! Подлинность рукописи не оставляет места сомнению. Да пусть даже это и подделка; пусть Лавкрафт придумал или даже написал (допустим это) Necronomicon — как он его писал? Для этого необходимо знать семь древнейших языков, в числе которых арабский, санскрит, арамейский и древнееврейский? Это вам, молодой человек, не какая-нибудь латынь или греческий! Только на изучение этих языков жизни не хватит!

— Верно, — согласился я, — а ведь Лавкрафт помимо этого оставил несколько увесистых томов своего творчества, да ещё массу писем на такое же — если не более — количество бумаги. Итак, значит, Necronomicon существует, и автор его — безумец аль-Хазред.

— Конечно, — продолжал мой собеседник, — Лавкрафт пользовался латинским переводом оригинала; откуда иначе выдержки из этой книги могли бы взяться на страницах его произведений? Или, может, вы хотите уличить его во лжи?

— Не имею ни малейшего намерения. Писатель ничего не придумал, за исключением реки Мискатоник и ряда городов — Иннсмаута, Эркхама, Данвича и им подобных. Но я считаю, что это придало его произведениям ещё большую силу — города эти так ярко и живо описаны, что поклонники Лавкрафта разыскивают их до сих пор, словно они существовали бы на самом деле! Я мыслю себе, что в творчестве писателя это весьма правильный ход — слить воедино выдумку и реальность.

— Лавкрафт наверняка думал так же, — улыбнулся мой хозяин. — А что вы думаете о его божественном пантеоне?

Я в упор посмотрел на него:

— Писатель был замечательным визионером и духовидцем — почему бы ему в таком случае не видеть того, что не могут созерцать простые смертные? Здесь я ничего не могу считать выдумкой.

Беседа наша продолжалась. Мистер Говард знал о писателе гораздо больше меня и, в какой-то степени, я нашёл это для себя оскорбительным. Но можно ли, справедливо ли дуться на человека, знающего больше других?! Если я мог рассказать любую из новелл писателя очень близко к тексту, то он запросто цитировал многие места наизусть.

Под конец я не выдержал:

— Мистер Говард! — чувство восхищения им искренне подтверждало мои слова. — Мистер Говард! Я, прямо, не знаю, как мне благословлять эту бурю, которая привела меня к порогу вашего дома! Говоря откровенно, я всегда считался в своём кругу непревзойдённым знатоком жизни и творчества Лавкрафта, но против ваших знаний о нём — мои совсем ничего не стоят! Признаться, я вам ужасно завидую; в том числе и тому, что ваше имя — имя великого писателя. Вы так хорошо осведомлены о его жизни, что я…

Мистер Говард снова улыбнулся:

— Завидовать, молодой человек, здесь совершенно нечему: если я был бы поклонником писателя, тогда — и лишь в том случае — ваша зависть чего-нибудь да стоила. Не стоит удивляться тому, что жизнь и творчество Лавкрафта мне хорошо известны… Дело в том, что я и есть Говард Филлипс Лавкрафт.

С самого начало его речи я словно оцепенел; последняя фраза отдалась в моих ушах ударом молота по наковальне. Я подумал, не схожу ли с ума, и смотрел на собеседника, идиотски мигая то правым, то левым глазом. Он положил свою тонкую руку мне на плечо:

— Ну, ну! Успокойтесь, я понимаю — это весьма неожиданно. Возьмите себя в руки и сядьте. — С этими словами он усадил меня на прежнее место.

В голове моей царил настоящий Содом; мысли цеплялись одна за другую с той же скоростью, с какой одна о другую и разбивались.

— Это — розыгрыш? — только и смог выдавить я. — Не думал, что наша беседа так глупо закончиться!

Хозяин улыбнулся — ни тени беспокойства или гнева на лице:

— Это я также предвидел. Вы, пожалуй, назовёте меня самозванцем — и оно вполне простительно. Давайте же разберёмся — кто я на самом деле, идёт?

Хоть и глубоко разочарованный, я подумал, что до рассвета всё равно делать нечего.

— Итак, по-вашему, я — не Лавкрафт. Чудесно! Где же тогда Лавкрафт?

— Он умер в 1937 году, — ответил я более чем безучастно.

— Умер? — воскликнул хозяин дома. — Что ж — умер, так умер… Но ведь вы сами говорили, что никто не видел его могилы, да и его самого. Как же теперь вы можете утверждать, что я — не Лавкрафт?

Тут какие-то странные, подозрительные мысли зашевелились в моей голове, подобно лавкрафтовским химерам в своих саркофагах. Зовут его Говард и он утверждает, что является знаменитым писателем. Это ещё ничего не значит; гораздо интереснее, что его жену зовут Соней. Соня Грин… Странное, однако, совпадение. И «Necronomicon»… Розыгрыш? Но зачем? Неужели хозяин дома от нечего делать втянул в эту нелепую игру и себя, и жену, и меня и, наконец, самого Лавкрафта? Откуда он мог знать, что я сам — поклонник писателя и что сегодня окажусь у него в доме?

— Задумались над происходящим, мой друг? — прервал мои размышления хозяин; всё это время он степенно ходил по кабинету без малейших признаков волнения. — А между тем сказанное мною — правда. Так что теперь вы — второй человек после Сони, которому известно, как я выгляжу.

Никакой игры в его действиях я не замечал. И тут меня осенило:

— Но, позвольте — теперь 199… год! В 1937 Лавкрафту было… то есть, в этом году ему должно исполниться более ста лет!

— Ваш рассчёт вполне оправдан и безошибочен, молодой человек, — хозяин сел напротив меня, закинув ногу на ногу. — Не помните ли вы некоторые мои произведения, такие как «Холодный воздух», «Тень над Иннсмаутом» или «Единственный наследник»?

— Помню, — ответил я. — В них рассматривается проблема и методы увеличения срока жизни, и даже — полное упразднение смерти.

— Правильно, кивнул головой мой собеседник и сунул в рот недокуренную трубку. — Так вот, благодаря похожим на описанные методы я и остался жив. Вместе с Соней мы ушли в Океан к Старожилам — подобно семейству Маршей, описанном в моих произведениях. Ведь Глубоководные живут вечно и никогда не теряют зрелого возраста.

— Но ведь Лавкрафт полностью придумал свой мир!

— Ничего подобного! Вы же сами говорите, что писатель был чудесным визионером. Единственная его выдумка — это несколько рек и городов, которые якобы имеются на территории Соединённых Штатов.

Весь этот странный разговор постепенно стал вызывать у меня повышение интереса. Я настолько забылся, что чуть было не потребовал у хозяина особняка паспорта — однако вовремя сообразил, что ничего нелепее невозможно придумать. Этот человек — само спокойствие! — смотрел на меня, изучая моё лицо и наверняка наблюдая внутреннюю борьбу в моей душе.

— А, кстати, — он поднялся с дивана, и подойдя к письменному столу, стал рыться в одном из ящиков. — Кстати, все ли произведения Лавкрафта вам известны?

Я почувствовал некоторую обиду:

— Естественно! И даже кое-что из его переписки с Дерлеттом и Уитли.

— Тогда, может, вам известны такие повести, как «Таинственная метка», «Speculum Infernalis» или роман «Дом проклятых»?

Я мысленно вспомнил названия всех произведений писателя; на это мне понадобилось меньше минуты:

— Нет, такие названия мне ничего не говорят. Я слышу о них впервые.

— Неудивительно — ведь я написал это около полугода назад, в этом самом доме…

Это было сказано так просто, что я поверил в его слова, несмотря на собственный скептицизм. Тем временем хозяин достал из ящика пачку исписанных листов в клетку и, вернувшись к дивану, положил принесённое на стол в полуметре от меня.

— Разрешите мне взглянуть на рукописи, — попросил я уже куда более смиренным голосом — и где теперь была моя полная уверенность в розыгрыше?

— Не стоит того… знаете, у меня очень трудночитаемый почерк… Но если вы не будете против, то я с удовольствием прочитаю кое-что из этих произведений своему первому слушателю.

Я кивнул головой, выражая согласие; и уже через несколько минут позабыл обо всём на свете — настолько меня увлёк сюжет повествования, а главное — стиль, техника изложения — это действительно был неповторимый стиль Лавкрафта, который просто никак невозможно подделать. Я мог узнать этот стиль даже не читая, только лишь на слух; таким же образом гурманы не то, что на вкус — на запах! — с завязанными глазами могут определить сорт любимого вина или пива, которое нельзя спутать ни с каким другим. Стиль Лавкрафта изобилует неповторимыми сравнениями, речевыми оборотами — его нельзя скопировать, как и стиль любого неповторимого писателя.

Пока хозяин читал, мне как будто бы удалось немного вздремнуть. И мне предвиделось, будто разбушевавшийся океан обрушивает волны прямо на маленький особняк: падают стены — и вода утаскивает за собой в пучину мебель, предметы домашнего обихода и прочую мелочь. И словно, уже на опустевшем берегу, появляется хлзяин дома, которого уже нет и спокойно произносит:

— Я не умер. Такие люди — бессмертны. Мы можем появиться, потом исчезнуть, потом — снова появиться. Но мы — не умираем. Не можем умереть…

Я встрепенулся и пришёл в себя: свет по-прежнему горел в комнате; хозяин читал, отчётливо произнося слова и умно выделяя мысли, которые, по его мнению, могли меня заинтересовать; ветер за окном свистел уже не так жестоко. Я припомнил всё случившееся за сегодняшнюю ночь, улыбнулся — и стал слушать дальше…

Чтение продолжалось около двух с половиной часов; шторы на окнах понемногу заалели, когда хозяин дома дочитал последнюю страницу и положил её на стол.

— Ну, и что вы можете сказать об услышанном? — обратился он ко мне. — Ваше мнение особенно ценно, потому что вы мой первый слушатель да ещё знаток Лавкрафта впридачу…

Я сцепил кисти рук на животе:

— Замечательно, мистер… Говард, — на секунду мой голос осёкся, я чуть было не назвал хозяина дома знаменитой фамилией. — Вот если напечатать бы это для более широкой публики…

Мой собеседник опять улыбнулся своей чарующей улыбкой:

— Напечатать? Теперь? И, конечно же, под фамилией «Лавкрафт»?! Нет, молодой человек, это превесело! Неужели кто-нибудь этому поверит? Ведь даже ни в одном из своих писем писатель не упоминает о том, что начал работу над произведениями с такими названиями или закончил их.

— Но ведь стиль…

— Да, стиль, конечно, за десятилетия не очень изменился — всё те же точки и запятые, что и раньше, — хозяин, поднявшись, взял со стола чернильную авторучку, и присев к столу, стал что-то писать на последней, чистой странице одного из произведений. — Мне они не нужны — ведь я их уже написал, а вам, может статься, они когда-нибудь понадобятся… например, в виде памяти о нашем знакомстве.

Он закончил писать и пододвинул лист ко мне. Моё сердце забилось сильнее.

— На добрую и вечную память. Моему другу — в час, когда мы расстаёмся. Искренне ваш, Г. Ф. Лавкрафт, — прочитал я вслух.

Дыхание моё прервалось; на лбу (это было весьма ощутимо) выступили капельки пота.

— Да, на добрую и вечную память, — повторил хозяин дома, чиркнув спичкой о коробку.

Секундой спустя по комнате снова плавали успокаивающие клубы табачного дыма.

— Но, чёрт возьми! — воскликнул я. — Ведь мне никто не поверит!

— А-а, вас уже успела прельстить мысль поделиться подробностями сегодняшней ночи со своими знакомыми? Конечно, в ответ на ваши рассказы о личной встрече с писателем после «смерти» друзья посоветуют вам поменьше читать Лавкрафта, — улыбаясь произнёс мой собеседник, попыхивая трубочкой. — Но если вы всё-таки хотите опубликовать мои работы — то что вам мешает сделать это под своим именем? Я, во всяком случае, даю вам на это со своей стороны полное и неоспоримое право.

Внезапно я припомнил своё забытие во время чтения. Что могло значить это видение или сон? Передо мной снова предстала картина рухнувшего под напором воды особняка — и я сказал об этом своему собеседнику.

Он заинтересовался:

— Говорите, дом смыло океаном?.. Только фундамент остался?.. Ничего страшного, молодой человек — вы наблюдали прошлое… Это мне никак не грозит — ведь я снова исчезну в Царстве Ктулу, который пока не пробудился; и кто знает, когда я появлюсь на земле в следующий раз…

Стук в дверь прервал его речь и в комнату вошла женщина:

— Говард, ты опять не спал всю ночь! Доброе утро, молодой человек… Ну, разве так можно?

— Доброе утро, уважаемая миссис Грин… или Лавкрафт? — слова эти выскочили из меня неожиданно, непроизвольно, но так естественно, как если бы «доброе утро» предназначалось моей матери. Вошедшая любопытствующе посмотрела на меня, переводя вопросительный взгляд на мужа.

Мистер Говард лишь успокаивающе положил руку ей на плечо:

— Молодому человеку всё известно, Соня. Видишь, как оказывается, мои произведения ещё пользуются спросом у людей конца XX столетия!

Женщина улыбнулась и грациозно провела рукой по волосам:

— Солнце уже поднялось и я хотела пригласить вас к завтраку. Поэтому милости прошу — извольте оба спуститься вниз.

Она сделала несколько шагов к двери; затем, остановившись, ещё раз с улыбкой осмотрела нас — и тихо удалилась.

Мистер Говард улыбнулся ей вслед и сказал:

— Соня — замечательная женщина и жена, но всё-таки она решила оставить свою фамилию.

— Но ваша, мистер… Мне казалось, что ничего не может быть лучше «Силы Любви»[4]! Я, признаться, сперва даже не мог предположить, как с такой фамилией можно писать «чёную мистику», но теперь вижу, что в самый раз! Только Мастеру Любви дано быть классиком своего жанра! — выпалил я на едином дыхании. Хозяин дома собрал листы листы рукописей по-порядку и подал мне:

— Надеюсь, вы сохраните их, мой друг?

— С этой минуты у меня нет ничего дороже! — воскликнул я, складывая листы вдвое и пряча за пазуху. — Завтра же эти произведения станут известны моим друзьям!

— Тогда можете приготовиться к тому, что они посчитают вас по меньшей мере фантазёром, — мистер Говард одёрнул на себе халат и поправил пояс. — Что ж, тогда, как сказала Соня, прошу вас спуститься вниз!

Завтрак прошёл превосходно; мы втроём сидели возле камина и разговаривали. Я поинтересовался, почему же мой гостеприимный хозяин «добровольно ушёл из жизни»? почему он сделал это в тот момент, когда его популярность начала стремительно подниматься вверх? Он немедленно вскинул на меня свои умные, проницательные глаза:

— Одиночество, молодой человек! Мне его просто не хватало: вот и все причины моего удаления из общества мне подобных.

— Но ведь Лавкрафт был и так слишком одинок — он никогда никого не принимал; никто и никогда не видел его на улицах; говорят даже, что он даже заколотил досками окна в собственном доме, чтобы не общаться с Солнцем! Неужели и этого было мало? — не удержался я.

— Наверное, мало, — хозяин особняка переглянулся с женой. — А что касается славы, поклонников — да будет вам известно, молодой человек, что слава способна развратить какой угодно талант, если человек ей поддастся. Ну, скажите мне: разве можно что-либо сотворить стоящего, купаясь при этом в лучах славы и поклонения? Нет, творение лишь тогда будет прекрасным, если его создатель обособится, исчезнет из мира людей, скроется где-нибудь в горах, непроходимых лесах или труднодосягаемых пещерах. Что случилось бы, например, с Бахом, начни он творить свою музыку в пьяном кабаке, под крики и ругань завсегдатаев? Или с Ницше, развивай он свою философию в вагнеровском театре? Имели бы мы, люди, в таком случае замечательного композитора и замечательного мыслителя? Нет, нет и ещё раз нет! Среди людей творить невозможно — среди них возможно лишь существовать.

— Но ведь вы продолжаете творить?

— Конечно! Время от времени я появляюсь на земле, приплывая из океана вместе с Соней…

— …как семейство Маршей к рифу Дьявола, — не удержался я.

— Да, Царство Глубоководных описано мной довольно точно — обряды, дворцы, сады и тому подобное.

— Ужасно напоминает язычество, даже демонические культы.

— Естественно! — согласился хозяин. — Там нет места христианскому Богу и святым. Они предлагают отнюдь не то, что может удовлетворить человека после смерти.

Соня разливала кофе в чашечки, слушая наш разговор. Шторы на окнах были подняты; ранний свет заливал комнату. Буря совершенно улеглась; невозможно было даже поверить в то, как ужасно она свирепствовала ночью. Я надел свой пиджак, переложив рукописи в один из боковых карманов; одежда была ещё тёплой от близкого соседства с камином и мне было несколько жарко в хорошо натопленном помещении. Поднося маленькую фарфоровую чашечку к губам, я осторожно глотал горячий кофе, а хозяин дома, сидя в кресле, по-стариковски обхватив руками колени, рассказывал мне о своей переписке со знакомыми.

У меня постепенно улетучивались все подозрения по поводу розыгрыша и недоверие к речам гостеприимного худого мужчины. Конечно, трезвый рассудок продолжал вопить мне на ухо: «Этого не может быть!», но можем ли мы, имеем ли мы право всегда руководствоваться подобной вещью? В моём ночном и утреннем происшествии не было ничего обычного — наоборот: всё было из ряда вон выходящим. Мог ли я объяснить это разумно? Никогда. Вернее, не мог объяснить этого материалистически, но мистическое наитие — вечно неусыпно в каждом человеке. Что же получается? Получается то, что в данную минуту передо мною никто иной как Лавкрафт помешивает ложечкой кофе в чашке; и именно он подарил мне три своих неизвестных никому произведения, сделав на них дарственную надпись. Если всё это не укладывается в голове, можно ли понять и поверить в это душой?

— Простите, но всё это просто невозможно! — произнося эти слова, я сам не желал верить сказанному. — Да неужели вы — Лавкрафт? Неужели я — беседую с Лавкрафтом, да ещё и с его супругой?

— Сомневаетесь снова? — он откинулся в кресле. — Правильно. Глупо всё принимать на веру, не проанализировав информацию. Анализ — это и есть зачастую сомнение. А сомнение — вернейший метод познания. Вот и вся истина… — он на секунду умолк, но затем продолжил. — Однако, достаточно вам осмотреться — и вы увидите, что не только беседуете со мной и моей женой, но ещё и находитесь в нашем доме — доме Лавкрафта. Это вас нив чём не убеждает? Как не убеждает и мой подарок?

Я молча думал и не знал, что же мне делать — признавать хозяина дома великим писателем прошлого или не признавать. Естественно, на данный вопрос может быть только один ответ — или передо мной Лавкрафт, или нет. Рукописи, жена, внешность хозяина — это не может служить твёрдым обоснованием первого, хотя и глупо всё это относить в разряд подделок. Одно особенно смущало меня — стиль написанного. Может быть, это было единственным, что сопротивлялось тому, что люди обычно именуют «трезвым рассудком». Настолько глубоко литературный стиль скопировать невозможно. Да и зачем? И как? Ведь для этого надо и думать так же, как думал сам Лавкрафт; без знания его мыслей невозможно построить ни абзаца! Для этого десятки лет нужно провести жизнью Лавкрафта, изучить его миры, создать себе необходимые для этого условия. Но… для этого надо родиться гением. А гениальное мышление — не украдёшь…

Через несколько минут мы стали прощаться: я надел пальто и направился к двери.

Хозяева поднялись вслед за мною с улыбками на лицах.

— Очень приятно было поговорить с вами, молодой человек! — сазал хозяин, тоже одеваясь — он тоже хотел немного прогуляться по берегу моря, по свежему снегу. — С людьми-то, сами понимаете, мы с Соней уже много лет не общаемся, так что вы для нас этим утром были сущим кладом.

Я поклонился его жене и в нескольких фразах поглагодарил их за оказанное гостеприимство. Женщина улыбнулась и подала мне на прощание руку. Мы с мистером Говардом спустились с крыльца и дверь за нами тут же захлопнулась.

Пальто я бросил на заднее сиденье автомобиля и стал заводить мотор. Хозяин особняка тем временем пристально глядел на океан, куда-то вдаль; глаза его светились тем светом, какой появляется в глазах человека, сильно грустящего по родному дому и смотрящему в ту сторону, где этот дом находится. Весь облик его дышал спокойствием; он стоял, заложив руки за спину, сжимая в одной из них небольшую чёрную шляпу за ободок. Его созерцание безбрежных вод было прервано резко взревевшим двигателем и он обернулся в мою сторону.

— Ну, значит, пора в путь-дорогу?

— Да, — теперь мне ничуть не хотелось уезжать; о сестре я и думать забыл. Ведь я так и не узнал, кто же это — Лавкрафт или не Лавкрафт. Одно убеждение тут же сменялось другим и до прихода следующего предыдущее было твёрже камня. Хозяин коттеджа внимательно смотрел на меня.

— Что бы вы теперь не думали, мой друг, истина, как говорили древние мудрецы, всегда восторжествует. У вас ещё будет тысяча возможностей убедиться в том, что я — это я.

Мне пришлось выслушать эти слова сквозь шум работающей машины; я кивнул головой:

— Несомненно! — к чему добавил ещё несколько благодарных фраз, идущих прямо из моей души.

Хозяин дома поднял руку со шляпой и легонько покачал ею в воздухе, сказав:

— Ну, что ж — счастливого пути, молодой человек! На вашем месте я тоже, быть может, ничему не поверил. И тем не менее, остаюсь искренне вашим…

В этот момент я отпустил сцепление и выжал педаль газа — машина, слегка аммортизируя по снегу, медленно выехала на дорогу и на мгновение особняк скрыл от меня фигуру мистера Говарда.

Дорога была вполне сносной, несмотря на высокий уровень снега, но моему «джиппу» было всё равно. Несколько раз я оборачивался на сидении или смотрел в зеркало заднего видения: фигура хозяина особняка ещё виднелась возле самого берега — он по-прежнему стоял заложив руки за спину и смотрел вдаль. Дом до невозможного одиноко смотрелся на фоне дороги, холмов, океана. Очень непонятно и странно смотрелось человеческое жилище в такой глуши, где в радиусе многих десятков миль можно было переброситься словечком лишь с шелестом волн, деревьев и каркающими воронами. Я поймал себя на мысли, что да, действительно такой человек как Лавкрафт мог поселиться в таком уединении, вдали от людей — и здесь, в полном одиночестве, которое открывает ему врата в собственные миры, творить и рассказывать человечеству о множестве древних, непонятных и до сих пор не раскрытых тайнах.

Дальше дорога огибала холм — и перед самым поворотом я бросил беглый — прощальный, последний — взгляд на одинокое строение посреди снегов; дом значительно уменьшился в размерах, соизмеримо расстоянию, что я проделал от него; но дым из трубы продолжал штопором врезаться в небо, уже как следует залитое солнечным светом — и неземное спокойствие охватило меня: я повернул рулевое колесо — и поворот окончательно скрыл от меня навсегда отложившуюся в моей памяти картину.

Я включил радио и около тридцати миль слушал новости и позывные различных радиостанций. Милях в семи-восьми от Портленда на моём пути попалась небольшая ферма, на которой я остановился, чтобы хоть немного помыть машину. Хозяин фермы — здоровенный блондин в кожаной куртке — вызвался вместе с маленьким сыном помочь мне. Покуда мы драили капот автомобиля горячей водой, я неожиданно для себя спросил своих помощников:

— Не будете ли вы так любезны сказать мне, чей это дом стоит по дороге прямо на берегу милях в тридцати отсюда?

Хозяин фермы поднял на меня ничего не понимающие глаза:

— Милях в тридцати? Дом? Нет, ничего о таком не знаю, — и посмотрел на сына.

— Ну, как же, — не унимался я, — такой, знаете ли, заметный, двухэтажный, с двумя верандами коттедж, прямо на берегу моря — метрах в пяти от воды! Там ещё живут двое супругов…

В этот миг я был перебит фермерским сынишкой:

— А-а-а, папа! — завопил он что было мочи. — Неужели ты не помнишь? Мистер спрашивает тебя про тот дом, который два года назад…

— Перестань орать! — рявкнул на него отец и вдруг, улыбнувшись, слегка стукнул себя ладонью по лбу. — Ах, я, разиня! Точно! Дом от воды, милях в тридцати-тридцати пяти… Вспомнил! Конечно, мистер, вы наверняка что-то уже слышали об этой истории: два года назад или около того во время сильного шторма этот дом смыло в океан чуть ли не вместе с фундаментом. Правда, а я и позабыл! Там действительно жила супружеская пара, только вот не могу вам сказать их имён — они оба погибли в волнах или под обломками, так решила полиция. Теперь об этом деле ни слуху, ни духу… Как же я мог об этом забыть, вот растяпа! — и он снова виновато улыбнулся, выливая на капот «джиппа» целое ведро воды.

Более сильного замешательства мне ещё не доводилось испытывать.

— Как вы сказали — дом смыло в океан, а супруги погибли?! И это на самом деле… простите, вы точно уверены в том, что это произошло пару лет назад?!

— Да чтоб меня трактор переехал! — немедленно отозвался фермер. — Неужели я могу что-нибудь перепутать? Два года, если не раньше. И тел не нашли. Полиция искала родственников, как говорят, но то ли не нашли, то ли у этих несчастных их не было, не знаю. В общем, всё известно лишь океану.

Одурение и ступор всегда сваливаются на человека неожиданно — это мне известно по собственному опыту. Итак, дом был два года назад разрушен водой, а люди, жившие в нём, погибли. Но тогда, чёрт бы меня взял, где же я получил ночлег сегодняшней ночью?! Ведь не могло же мне всё присниться? И вдруг… Рукописи! Я стремительно рванул дверь салона машины и под ничего непонимающими взглядами фермера и его отпрыска вытащил пальто прямо на снег и стал судорожно шарить по его карманам… Нет, кажется, я сунул их в боковой карман пиджака… Вот они! Пачка листов лежала у меня на ладони. Та самая. С памятной надписью. Я чуть не сел на землю от замешательства вторично. Это было уже сверъестественно для моего разума — откуда я, в таком случае, мог взять рукописи, если дом с его обитателями…

Фермер удивлённо смотрел на меня. Потом тронул меня за рукав пиджака и хмыкнул:

— Простите, мистер, с вами всё в порядке?

Я лишь тупо смотрел на него. Тогда он перевёл взгляд на исписанные листы в моей руке и кашлянул:

— Понимаю, мистер: ведь погибшие были вашими родственниками? Очень жаль…

Тут дар речи снова вернулся ко мне:

— Нет, они были мне больше, чем родственники, — и, совершенно не понимая ситуации, спросил. — А вам, случайно, не была известна их фамилия?

Фермер лишь покачал кучерявой головой:

— Нет, мистер. Жили они очень замкнуто. Я не то что фамилии, даже имён их вам не могу сказать! В городе они никогда не появлялись. Но — гостеприимные, добрые. Однажды трактор у меня заглох милях в пяти от их коттеджа — так стоило мне только обратиться к ним за помощью! Это не люди, а, наверное, ангелы, спустившиеся к нам с облаков: и горючее нашлось у них, и накормили сына — помнишь, Фред? — спросил он у мальчика, который уже добрые пять минут шлифовал левую фару «джиппа» мокрой тряпкой. Тот кивнул в ответ головой и, застенчиво косясь на меня, улыбнулся. — Конечно, он помнит, продолжал добродушно фермер, подойдя к сыну и потрепав его по щеке, — неужели такое забывается?

— Да, — автоматически подтвердил я, — да, конечно.

Минутой спустя мойка автомобиля была закончена. Рукописи я снова сунул в карман пиджака и попрощался со своими помощниками. Солнце припекало всё сильней; снег, казалось, таял прямо на глазах. Я глянул на часы — пожалуй, ещё четверть — и я наверняка буду в Портленде. Двигатель заурчал и моя машина плавно выбралась на дорогу.

Внезапно некая мысль сверкнула в моём мозгу ярче молнии — да ведь этого не может быть! Конечно, теперь я приеду к Лили далеко не первым, но что мне теперь до этого? Первым я смогу появиться у неё и в следующий раз. Я никак не мог поверить словам фермера, что особняка, который я покинул меньше двух часов назад, не существовало уже более двух лет! Мои размышления по этому поводу не были долгими: я развернул машину — и стрелой, как только мне позволяла скорость и дорога, понёсся к маленькому коттеджу на берегу океана.

Верстовые столбы и деревья мелькали перед глазами; Солнце слепило их, но я не сдавался — налегая на рулевое колесо, я крутил его не хуже профессионального гонщика. Не могу сказать, какие чувства владели мною в тот миг — сомнения ли или неотвратимости, но машина летела не медленнее, чем в голове моей одни мысли сменялись другими…

А вот и последний, тот самый поворот; сразу за ним мне должен открыться вид на маленький особняк. Стуча от нетерпения кулаком по рулевому колесу, я пролетел ещё несколько сотен метров — и от удивления остановил автомобиль: прекрасная панорама океана, береговой полосы и холмов расстилалась перед моими глазами, но какие-либо признаки особняка отсутствовали. Голова моя снова пошла кругом, появились даже признаки тошноты. Домика на берегу нигде не было видно.

Сколько я не пялил глаз на чудесную лагуну, лучше не стало: особняк исчез и это было очевидно. Я снова завёл мотор и медленно тронулся вдоль берега, высматривая знакомые места, где он мог ранее находиться… Теперь я уже не верил ничему или верил всему. Чем же был я занят? Поисками коттеджа, который был моим ночлегом и который я совсем недавно покинул?

И вот, наконец, я разглядел более-менее ровное место на побережье; исчезнувший дом мог стоять только здесь. Я вышел из машины, заглушив двигатель, и осмотрелся по сторонам: да, это было то самое место. Да, именно здесь — я запомнил это — дорога более всего петляла по самому берегу; именно эти две сосны возвышались на холме, словно указатель; именно здесь, отсюда, виднелась далёкая каменная гряда… Всё было на месте. Не хватало только особняка.

Я в оцепенении смотрел на то место, где несколько часов назад простился с супружеской парой. Впрочем, на этот раз оцепенение длилось на очень долго: мой глаз разглядел, что местами снег лежит как-то неестественно, словно что-то скрывая, пряча под своей толщей. Оставив машину прямо на дороге, я рванулся вперёд прямо по сугробам, не накинув на плечи даже пальто.

По свей линии берега снег лежал довольно ровно, но здесь он выделял собою какое-то подобие неправильного квадрата. Я стал копать снег прямо руками — и точно: через несколько секунд больно ударился пальцами о камень. Это были остатки некогда крепкого фундамента; поработав ещё немного, моим глазам открылось несколько балок и перекрытий потолка, чудом не унесённых в океан во время шторма. И я словно взбесился: разбрасывал руками снег направо и налево; тяжело дыша поднимал осколки стёкол и крупные деревянные остатки панелей и перегородок. Руки мои были были изранены о камни и совсем замёрзли; ноги промокли и тоже начинали леденеть. А голову мою палило сверху равнодушное Солнце.

Я сильно устал и сел прямо на холодный камень отдышаться; отдышаться не столь потому, что усталость моя была физической, нет — потому, что умственно я измучился в тысячу раз больше. Нелепые вопросы, нелепые догадки так и вертелись в моей голове. Как же это могло произойти? Я столько пережил за эту ночь — и вот, оказывается… Не могло же мне всё это присниться?.. Присниться? Я припомнил свой сон: буря сносит дом, но из глубин океана ко мне является его хозяин — Говард Филлипс Лавкрафт… И он сказал мне, что я видел прошлое. Я обхватил голову руками: что бы это могло значить? Может, он вторично, таким образом, инсценировал собственную смерть, чтобы удалиться к Глубоководным, а потом, спустя много лет, ничуть не изменившимся и не постаревшим, вернуться на землю? Во всяком случае, теперь мне вполне ясно, почему могила писателя не найдена и почему она никогда не будет найдена — её попросту нет и никогда не существовало… Может, такое разрешение загадки и правильно, а может и нет. Но каким образом я провёл ночь в беседе с великим писателем — это поистине было выше моего разумения и понимания. Что ж, ещё хорошо, что мой сон — или, вернее, видение — до какой-то степени способно многое объяснить…

Я — печально, но с сознанием огромной радости — смотрел на обломки: когда-нибудь он снова вернётся! Вернётся в наш мир и опять станет жить в каком-нибудь отдалённом от человеческих жилищ месте со своей женой Соней Грин и маленьким пушистым котёнком. Я вспомнил, что в творениях Лавкрафта кошки — воплощённые демоны; кем же тогда являлся этот греющийся у камина зверёк? Не был ли он представителем иного мира, где всё далеко не так, как у нас, людей?

Я неотрывно смотрел на остатки балок и фундамента, бессмысленно перебрасывая снежный комок из руки в руку; снег потихоньку таял и вода тоненькими струйками попадала мне за рукава рубашки, но я этого почти не ощущал. Недаром у хозяина дома был такой страждущий взгляд на океан, который я поймал случайно, заводя автомобиль перед отъездом. Он сказал мне на прощание: «Искренне ваш…» Да, мой на веки веков! Неужели после всего случившегося со мной я ещё мог не верить — я понял глубину миров и измерений гения; сегодняшнюю ночь я провёл — благодаря случайным обстоятельствам — только лишь в одной из прихожих его мира — мира вечно необъяснимых и загадочных сюжетов. «Искренне ваш…»

Нет, решительно невозможно было объянить случившегося со мною sub specie materialis[5]! Но сознание того, с кем я провёл ночью несколько часов беседы…

Моё внимание было привлечено длинным гудком автомобиля. Я посмотрел на дорогу — возле моей машины стоял здоровенный «Мэк»; шофёр грузовика — лысый мужчина в кепке, одетый в потёртый плащ — или, скорее, длинное пальто — уже приближался ко мне стремительным шагом.

— Терпите бедствие? — осведомился он, подойдя ко мне вполотную.

Я не ответил, продолжая смотреть себе под ноги. Мужчина слегка нахмурился:

— У вас какие-нибудь неполадки с машиной? Могу взять на буксир до Портленда. Возьму недорого — двадцати пяти долларов за это будет в самый раз… Столкуемся?

Тут я впервые посмотрел ему в глаза и ответил:

— Нет.

Он, казалось, ничуть не обиделся:

— Что ж, нет — так нет; хозяин, как говорится, барин. Ну и сидите тут, пока кто-нибудь не согласится дотащить ваш автомобиль до ремонтной станции за меньшую цену! А у меня дела! — и, сделав ручкой, он с ухмылкой побежал назад к своему грузовику. Мотор громко заревел — и через несколько минут «Мэк» скрылся за поворотом дороги.

Мысли мои снова вернулись к недавнему происшествию. Я закрыл глаза: вот он — кабинет Лавкрафта! — мы сидим друг напртив друга; писатель что-то говорит, а я, глупец, не верю ни единому его слову… «Истина, как говорили древние мудрецы, всегда восторжествует», — пришли мне на память слова. И она восторжествовала. Радуясь этому более, чем кому бы то ни было, я добрался до автомобиля и уже на медленной скорости потащился в Портленд…

Спустя несколько месяцев я смог ещё более углубить и рассмотреть моё происшествие в ту памятную зимнюю ночь, когда я ехал поздравлять Лили. Мне довелось много говорить со знатоками и исследователями творчества Лавкрафта; я увидел множество копий его писем друзьям, в которых он, незадолго до своей «смерти» в 1937 году пишет, что собирается «уйти ещё дальше от людей; настолько далеко, где возможно достижение вечности». Я подумал, что именно эта фраза или какая-нибудь ей подобная породили версию о самоубийстве писателя; но что теперь значит эта версия для меня — человека, который лично общался с автором этих строк, который достиг Вечности во всех её смыслах — и в сердцах людей, и… если это правильно будет звучать — в прямом понимании этих слов.

Мне даже удалось найти нескольких людей, отцы или матери которых перепивывались с Лавкрафтом лично, однако, поискам моим это никак не помогло — писатель использовал, как и в предыдущих случаях, пишущую машинку. Я уже совсем было отчаялся познакомиться с его почерком, когда случайно наткнулся в Национальном музее на несколько его писем от руки. Я помню этот день как сейчас — схватив один из листов его «Таинственной метки» я бегом побежал в музей, где на одной из прочно застеклённых витрин были выставлены на всеобщее обозрение несколько страниц из писем писателя по случаю столетия с его рождения. Протолкавшись сквозь толпу любопытствующих, я подобрался к стеклянному шкафу — несколько пожелтевших листов, исписанных мелким, угловатым почерком, лежали на самом виду. Я сунул руку в карман и извлёк свой. Сомнений во мне больше не осталось: на тех листах, что пожелтевшие от времени лежали передо мной под стеклом, и тем листом, что я держал дрожащей рукой перед глазами, почерк был идентичен. Несомненно, на всех листах пробовала себя одна и та же рука.

Я в растерянности стоял посреди зала — тысячи самых смелых желаний рвались из моего сердца. Мне хотелось крикнуть, что вот они — три последних, никому не известных произведения Лавкрафта, гениального писателя и визионера, чей день рождения отмечали сегодня тысячи и тысячи поклонников его таланта. Я едва удерживался от того, чтобы не поведать всему миру о своей беседе с писателем, о его теперешнем местопребывании, но здравый смысл одержал верх. Как бы отреагировали люди на то, что я хотел им сообщить? Без сомнения, мистер Лавкрафт был прав даже после «смерти».

Никто, даже мои самые лучшие друзья, ничего не знают о той ночи, которую я провёл в доме на берегу Атлантического океана; точно так же никому ничего не известно о трёх последних произведениях писателя: я никому об этом не обмолвился и не показывал рукописей. Может, я никогда и не скажу об этом ни слова. Мне остаёться лишь довольствоваться сознанием того, что во всём мире лишь мне одному известна тайна — тайна Говарда Филлипса Лавкрафта…

Мне остаёться снова и снова погружаться в книги писателя, где события и действия разворачиваются словно наяву; подолгу после этого я пребываю в каком-то непонятном и приподнятом состоянии. Да, он пишет не сентиментальные романчики — он выводит картину чёрную, ужасную, холодную, пробирающую морозом до костей, но — реальную. В этом-то и заключается «Сила Любви». Большой мизантроп, крайний нелюбитель человеческого общества, патологическая личность, вечно стремящаяся к вечному одиночеству — и всё же он любит человека, стремиться помочь ему путём предостережения и раскрытия древних и ужасных секретов Зла земли, воды и далёкого космоса.

Я совершенно не знаю, что мне делать с его произведениями — опубликовать или же сохранить в тайне от других людей? Так и не могу придти к выводу, как мне с ними поступить. Не могу же я доказывать, что они принадлежат перу Лавкрафта, причём написаны после 1937 года! Остаётся одно: опубликовать их разве что под чужим именем. Я никогда, несмотря на разрешение писателя, не смогу дать произведениям своё имя — зачем? Разве настоящий знаток не узнает его неповторимый стиль даже спустя много-много лет? Или пусть какой-нибудь новеллист опубликует их под своим именем — какая разница? Главное, чтобы они дошли до людей — нашли себе читателя, всколыхнули умы. Ведь таково и есть последнее желание Лавкрафта — предупредить. И какое дело до того, под чьей фамилией это будет сделано?

Я чувствую, что опубликовать их мне придёться так или иначе. Вот возьму — и всуну их в какой-нибудь сборник мистической литературы одного или нескольких авторов; пусть считается, что они принадлежат перу любого из них. И лишь один человек на всём белом свете будет знать, кто же их настоящий автор — я, один лишь я… А пока что, каждую ночь, прежде чем отойти ко сну, я вспоминаю маленький уютный дом, где я провёл столь незабываемые несколько часов до рассвета. Я вспоминаю мягкие руки Сони Грин, ленивого пушистого котёнка… Вспоминаю уверенный и спокойный взгляд писателя, который благодаря своему гению и духовности сумел победить великого человеческого врага — смерть. И я считаю, что над нею восторжествовал не только он один — в числе её победителей много других гениальных писателей, мыслителей, поэтов, художников, скульпторов, композиторов, актёров. В своём бессмертии они становятся ещё более величественными, слава их переходит от века к веку — а они время от времени навещают землю. Никто не может спорить со мной, что так не происходит.

Очень часто, когда я нахожусь в комнате один, то достаю из шкафа тщательно хранимые рукописи и начинаю внимательно рассматривать их. Читать мне практически незачем — за несколько лет я выучил их почти наизусть; всё своё последнее время я только ими и занимался. Мне вполне достаточно созерцать их в тишине дома, чтобы вызвать из памяти на свет Божий все воспоминания, все тайны, пережитые мною в кабинете особняка, самым таинственным образом исчезнувшего со своего места на берегу океана. А когда мне становится совсем невмоготу, то я отправляюсь в автомобиле в недельное путешествие к месту его остатков. Сейчас лето, и я могу гулять по атлантическому побережью вдоволь — от зари до зари. Здесь, в полном одиночестве, мне ничего не мешает собраться с мыслями, когда я оглядываю остатки фундамента; я могу сесть на одну из сломанных балок или потолочное перекрытие, лежащее на песке. Волны океана тихо нашёптывают мне о чём-то, когда я предаюсь воспоминаниям.

И вот, однажды (а этой маленькой историей я и хотел бы закончить своё повествование) я, сидя на песке, заметил посреди мусора, щепок и битого стекла, которого повсюду было полным-полно торчащий из песка у самого фундамента какой-то предмет.

Я протянул руку — и уже спустя секунду держал трубку писателя, ту самую, что он курил (восточную, с длинным мундштуком), ходя туда-сюда по своему кабинету на втором этаже. Хотя то, что я держал теперь в руке, никак нельзя было назвать трубкой: чубук её был сломан, остался только сам длинный мундштук из какого-то тяжёлого, коричневого дерева. Я долго и бережно рассматривал эту вещь, которая словно была подброшена мне океаном впридачу к памятным рукописям, остававшимся у меня до сих пор единственной памятью о встрече с мистером Лавкрафтом. Я осторожно вычистил из трубки песок и бережно положил её в нагрудный карман; а когда вернулся домой — в мраморную шкатулку, что стоит на моём рабочем столе.

Оказалось (в первые разы я этого вовсе не заметил), что трубка писателя была сплошь и рядом испрещена изображениями различных змей, чудовищ и химер. Это была очень тонкая и сложная работа; было видно, что мастер вложил очень много труда и времени в её изготовление. Изображения так переплетались между собой, что сперва не было никакой возможности что-либо заметить и тем более внимательно рассмотреть, но вооружившись хорошим увеличительным стеклом и знанием творчества писателя здесь можно было много чего обнаружить.

Не было ли это неким подобием иероглифической записи всех его новелл, повестей и романов? Не знаю и не узнаю никогда. Но на мундштуке были запечатлены человеческие фигурки; образы странных инопланетных пришельцев, которые прибыли сюда сквозь время и пространство, чтобы поработить цивилизацию первых или полностью её уничтожить; целые битвы и схватки между Глубоководными и Старожилами в глубинах Океана, куда человечеству никогда не добраться, покуда дремлет Великий Ктулу — в этих рисунках и был собран весь мир писателя, собран небольшими отрывками, но с весьма ярким указанием на целое.

Многое даже, на мой взгляд, послужило бы неплохим дополнением к рассказам Лавкрафта — иллюстрированным дополнением, сошедшим со старой, сломанной трубки. Даже при первом взгляде на неё сразу было видно, что изготовлена она далеко не в нашем столетии. Возможно, век XIII или даже раньше того. И кто может поручиться, что эту трубку не курил сам Абдул аль-Хазред, великий безумец, написавший «Necronomicon»? Кто бы мог поручиться за это? И с какой гарантией? Одно можно утверждать с очевидной точностью: кто бы не был её владельцем, так или иначе это всегда был мудрый человек.

Миры Говарда Филлипса Лавкрафта неизменно являются во всём своём ужасном многообразии глазам человека, знакомого с творчеством прекрасного новеллиста. Они вечны и незабываемы; окунувшись в них единожды никак невозможно не возжелать повторения; а некоторые люди даже после первого знакомства не могут вернуться к обманчивой реальности — те, что не ведают страха перед опасностями извне или изнутри нашей планеты. Ибо все книги Лавкрафта есть грозное напоминание — человек никогда не должен выходить в Высшие Сферы или шутить с магией; но он постоянно обязан использовать последнее в целях собственной безопасности и безопасности своих близких. Все цивилизации должны объединиться для борьбы с инфернальными мирами — это и есть Сила Любви, это одновременно и причина, и следствие.

Поскольку я столкнулся с Говардом Филлипсом Лавкрафтом несколько больше всего остального человечества, то и решил впоследствии не скрывать случившегося со мною происшествия, а наоборот: рассказать о нём по возможности полнее, не утрируя и не преувеличивая деталей. Что я и делаю перед вами в настоящую минуту. Поэтому хочу напомнить, что миры писателя — это вовсе не обыкновенный жанровый, стилистический приём — это реальность; такая же реальность, как и само вечное существование Лавкрафта. Не сумасшедший же я, чтобы утверждать противоположное.

Кстати, могу добавить, что скоро у одной из моих сестёр — Розы, живущей неподалёку от Балтимора — тоже будет день рождения. Конечно, я постараюсь приехать раньше других гостей. И кто знает — может, и в этот раз со мною случиться какое-нибудь странное приключение? Может, мне посчастливится где-нибудь в уединённом месте встретиться с господином Эдгаром Алланом По или ещё каким-либо гениальным человеком… Я твёрдо верю в это; верю всей душой в возможность того, о чём только что сказал. Ведь мне известно, что великие люди никогда не умирают. Они могут скрыться от нас, удалиться в одиночество — но никогда не умирают. Не могут умереть.

2009

Станислав Евгеньевич Данилов ЛАМПА БЕЗУМНОГО АРАБА

Ходили предания, что эта лампа была извлечена из аравийской гробницы, воздвигнутой еще на заре истории. Некогда она принадлежала какому-то полусумасшедшему арабу, известному под именем Абдул Аль-Хазред, и была изготовлена мастерами легендарного племени Ад, одного из четырех таинственных племен Аравии, обитавшего на юге полуострова. Потом лампу обнаружили в заброшенном городе Ирем, Городе Столбов, возведенном Шедадом, последним из деспотов Ада. Некоторые знают его как Безымянный город, находившийся где-то в районе Хадрамаута. Другие же считают, что он был погребен вечно движущимися песками аравийских пустынь, и, невидимый обычным глазом, иногда случайно открывается взору избранных людей.

Лампа имела необычную форму, напоминая по виду небольшой продолговатый горшок, с одной стороны к которому была прикреплена ручка, а с другой находилось отверстие для фитиля. Лампа была изготовлена из сплава металлов, отливавших золотым блеском, и украшена множеством забавных рисунков, а также букв и знаков, складывавшихся в слова на незнакомом языке. С виду она не таила в себе ничего зловещего, однако оказалась причастна к жуткому происшествию, произошедшем с одним из известных людей Аркхэма. Официально это убийство (хотя многие считали и считают до сих пор его самоубийством) так и не было раскрыто, однако мне, инспектору Джону Леграссу, удалось узнать довольно много о сути происшедшего с известным коллекционером разных оккультных и древних рукописей Теодором Смитом, чье тело было обнаружено в его особняке утром 13 апреля 1938 года. К сожалению, предоставленные мною материалы, полученные в ходе следствия, совершенно не удовлетворили мое руководство, по причине содержания в них довольно большого количества вещей отличных от обыденного взгляда на события повседневности. Некоторые моменты были настолько фантастичны и неправдоподобны на первый взгляд, что не соответствовали даже в малой степени всей совокупности человеческих знаний об окружающем нас мире, измерениях и временных пространствах.

Именно это и подвигло меня взяться за эту рукопись, питаясь слабой надеждой на то, что кому-нибудь все-таки захочется проникнуть в эту зловещую тайну. Тем более что дело это до сих пор не закрыто за отсутствием поимки потенциального преступника.

Обнаженное тело покойного миллионера Теодора Смита, одного из самых известных оккультистов на американском континенте, было обнаружено в его личном особняке, располагавшемся на окраине города Аркхэма, на полу в комнате, в центре начерченной пентаграммы, окруженной загадочными символами. Вид покойника был ужасен. Многие кости были переломаны, как будто тело упало с головокружительной высоты, а кожа во многих местах была стерта каким-то белым песком, частицы которого остались на ссадинах покойного. Вскрытие показало, что у трупа не хватало части внутренностей, удаленных каким-то жутким способом через пищевод, и ротовую полость, которые были чем-то обожжены почти по всей поверхности. Сходным образом были удалены глаза и часть мозга, явив обожженные пустые глазницы обнаружившим труп почтальону и двум полицейским.

Почтальон как обычно принес почту рано утром. Оставив корреспонденцию у двери, он уже собрался было уходить, как вдруг он почувствовал странный запах. Запах был настолько резкий и необычный, что заставил почтальона поперхнуться и в нерешительности осмотреть дом снаружи. Он заметил, что слуховое окно на чердаке разбито и из него струится что-то вроде слабой дымки. Дверь дома оказалась заперта снаружи, что, впрочем, было неудивительно, учитывая ранний час. Однако почтальон вызвал полицейских, опасаясь того, что в доме произошла утечка газа, ибо резкий запах, доносившийся из дома, его не на шутку встревожил. Полицейским никто не открыл, а когда стражи порядка взломали дверь, они были буквально сбиты с ног волной такого отвратительного смрада, что вынуждены были отпрянуть на улицу и отдышаться. Когда в дом проникло уже достаточно воздуха, люди вошли внутрь и начали подниматься по винтовой лестнице на второй этаж, по имени окликая хозяина. Ответа не последовало. Зайдя в комнату на втором этаже, одновременно служившей и чуланом, и судя по всему, местом проведения зловещих ритуалов Смита, полицейские и почтальон увидели обнаженного хозяина дома лежащим на полу, уставившимся обожженными глазницами в гнилой потолок чердака.

Я прибыл на место происшествия незамедлительно. Осмотр дома только прибавил несколько загадок к этому и так довольно непростому делу. Убийство было совершено между полуночью и четырьмя часами утра, так как незадолго до наступления полуночи Смита видели стоящего около своего дома и неподвижно смотрящего в звездное небо. Сосед, совершавший утреннюю пробежку, в пять часов утра, неподалеку от дома, заметил, что слуховое окно было то ли распахнуто, то ли разбито уже к тому времени. Ему показалось, что он чувствует слабый неприятный запах со стороны дома. Но зная причудливые склонности Смита, не заподозрил ничего плохого. Следы посторонних людей в самом доме совершенно отсутствовали, дверь была заперта изнутри, по-видимому, самим хозяином. Единственная улика того, что в доме побывал, возможно, кто-то еще — разбитое окно на чердаке. Однако его осмотр показал только, что стекло лопнуло от какого-то давления изнутри чердака. Больше всего поражал удушливый, резкий, неприятный запах в доме. Рядом с телом в каком-то магическом круге стояла еще слегка дымящаяся старинная лампа. Однако мне стало понятно, что не она основной источник зловония. Какие бы экзотические вещества не сжигали в ней, источник резкого запаха должен иметь совсем иное происхождение и… я бы сказал габариты… Было такое ощущение, что в доме побывало что-то громадное, одушевленное или нет, но оставившее после себя такой резкий запах, которым успели пропитаться все внутренности дома. Так же было непонятно наличие мельчайшего странного белого песка в ранах покойного. Судя по ссадинам, Смита должны были длительное время волочить по какой-то песочной поверхности. Однако, ни на лестнице, ни даже на самом чердаке, равно как и в любом другом месте дома частицы песка отсутствовали напрочь.

Также я подверг осмотру личный кабинет Теодора Смита. Книжные полки были уставлены самыми разными книгами и фолиантами по оккультизму. Мне и раньше приходилось иметь дело с преступлениями, имевшими оккультную подоплеку, поэтому я не без содрогания узнал в этих книгах — зловещий том «De Vermis Mysteriis» Людвига Принна, ужасное сочинение графа д'Эрлетта «Cultes des Ghoules», проклятая книга фон Юнтца, «Unaussprechlichen Kulten» и конечно чудовищный, переплетенный в человеческую кожу, «Некрономикон» безумного араба Аль-Хазреда. Тогда еще я не знал, насколько уникальны эти книги и какой силой обладают, впрочем, как не понимал и редкости некоторых фрагментарных отрывков: жуткой «Книги Эйбона», пропитанных ужасом «Пнакотических Рукописей», грозного «Текста Р'лайха». На столе помимо всего прочего, были обнаружены на отдельных листах записи самого Смита, имевших отрывочный характер. Я внимательно ознакомился с записями, которые собственно и дали ключ к разгадке. Записи этого странного человека, как было отмечено выше, носили отрывочный характер, но некоторый смысл в них все же можно было уловить. Состояли они из четырех фрагментов. Привожу их текст полностью. Вот первый из них:

«… говорили, что с помощью нее можно найти вход в Семь Надземных Сфер, которые были известны халдеям и древним расам, поклонявшимся богам в забытых храмах Ура… Сферы эти управляются небесными духами, и когда жрец будет совершать свой путь через земли, за которыми лежат Пустоши Внешнего Мира, ему следует оставить Наблюдателя охранять его тело и имущество, иначе его могут убить, пока он будет не в силах защититься, и душе его придется вечно блуждать в темных просторах среди Звезд, если ее не пожрут чудовищные ИГИГИ, обитающие за пределами Сфер…»

Следующий отрывок был еще менее вразумительным, чем первый:

«… ночь Прохождения Врат, которая должна быть приурочена к 13 ночи Луны… должен призывать также Трех Великих Старших Богов — АНУ, ЭНЛИЛЯ и ЭНКИ, используя правильные обращения к ним. Число АНУ — 60, Число совершенства, ибо Он есть Отец Небес. Число ЭНЛИЛЯ, Отца Ветра, — 50. А число ЭНКИ — 40, самое возвышенное из Чисел, и он — Отец Всех, кто осмеливается ступать на давно забытые тропы и отправляться в странствия по неведомым землям, среди Пустошей и ужасных чудовищ Азонея… должен приблизиться к Вратам с благоговением и трепетом….»

Третий фрагмент содержал более осмысленную информацию, по сравнению с ритуальными причитаниями двух предыдущих:

«… зажег Свет и увидел пустыню… видел Первые Врата НАННЫ, называемого также СИН… Третьи Врата ИШТАР… Седьмые Врата НИНИБА, называемого также АДАР… пески и холмы в формах, искаженных и мучительных для глаза и разума… В глубинных Долинах Мертвых, обитают полчища Древних, и каждый день они порождают столько новых тварей, сколько не в силах представить себе разум человека, и таких ужасных, что вид их невозможно перенести… Огромный алтарь из громадных камней, покрытый жуткими узорами, возвышался надо мной, с его вершины доносились страшные звуки и пронзительные крики, принадлежали ли они человеку сказать трудно…»

Четвертый отрывок был последним и, пожалуй, самым содержательным:

«… я увидел, Его! Несколько двуногих существ, закутанных в черные платки и балахоны, наподобие арабов, втащили меня по огромной каменной лестнице на вершину алтаря и бросили на пол… Вряд ли эти существа были людьми… Такие ужасные глаза без зрачков… И вообще, глаза ли это? С широкой площадки алтаря, открывалась мрачная панорама… Недалеко от алтаря виднелся циклопический город, с колоннами и зданиями, имевшими неправильную геометрию… Очень странные углы! Алтарь и этот город-призрак окружала бескрайняя пустыня, освещаемая семью черными солнцами. Около алтаря возвышается гора, с крайне странными выпуклостями, создававшими иллюзию живого исполинского тела. Рядом раздался чей-то стон… Я заметил чей-то силуэт, лежавший недалеко от меня. Судя по всему существо, было связано, так же как и я. Я хотел было подползти поближе, но испугался странных очертаний головы, связанного пленника. На его голове, шевелились несколько щупалец, исходивших из того места, где должен был располагаться рот… Неожиданно, я услышал громкий звук, и обернулся. Гора шевелилась! Теперь она нависала над алтарем, я всей плотью почувствовал дыхание адского чудовища! Тяжкие удары начали сотрясать землю и пьедестал алтаря. Огромная волна черной протоплазмы захлестнула алтарь. Сверху на алтарь упало что-то похожее на связку бревен… Живых бревен, которые извивались! Огромные щупальца твари извиваясь, подползли к связанному существу. Из их присосок появились более тонкие щупальца, увенчанные ядовитыми ртами. В мгновение ока вытянувшись, они впились в глаза и рот безобразного пленника, постепенно погружаясь в него. Несчастный задергался, не в состоянии даже вскрикнуть. И в этот момент я увидел гигантский глаз. Появившись в этой глыбе черной протоплазмы, он казался глубоко запавшим и был красноватого цвета. Он стал постепенно сужаться, и невидимая глотка Древнего Бога потрясла окрестности ревом… Убитое чудовищным образом существо лежало без движения, сильно изменив формы тела, из которого была высосана жизнь прямо на моих глазах… Щупальца двинулись ко мне… Что-то похожее наверно будет сейчас и со мной… Слава богу, лампа прогорела! Весь этот адский мираж исчез…»

Когда я обнаружил и прочитал эти отрывки, мне стало ясно, что коллекционер стал жертвой галлюцинаций. Они, в свою очередь были, очевидно, вызваны вдыханием продуктов сгорания веществ, сжигаемых в лампе. На это прямо указывали и последние слова в четвертом фрагменте, ставшем своего рода предсмертной запиской. Единственное что не объясняли записи, это причину гибели Смита.

Как это и ожидалось следствие зашло в тупик. Было объявлено, что Смит стал жертвой неизвестного маньяка. А от меня потребовали быстрого окончания этого затянувшегося дела. Мне и самому не терпелось отыскать ключ к этому загадочному и от этого не менее зловещему делу. Господи, если бы я тогда знал, чем это закончится!

В доме обстановка не выявила следов постороннего, ибо сначала я предположил, что Смит с кем-то вместе устраивал свои колдовские ритуалы. Впечатление было такое, что все личные вещи хозяина с минуты на минуту ждали его возвращения, не подозревая о том, что какая-то сила извне сделала невозможным его возвращение. Сила извне… Тогда это выражение случайно пришло в мою голову… Но я отвлекся, буду излагать все по порядку.

Взявшись за это дело, я оказался в полнейшем тупике. Специалисты из медицинской экспертизы оказались в тупике по поводу состава возможной жидкости, которая вызвала ожоги на теле Смита. Она не походила ни на одну из известных кислот. Обнаруженный же песок в ранах миллионера был похож на песок из аравийской пустыни, однако имел более сложную структуру. Меня, впрочем, больше интересовало, как он вообще попал в особняк Смита. И после двух недель глубоких размышлений, построений различных гипотез, показавших всю бесплодность моих усилий, я решился на один эксперимент. Собственно, тогда это был единственный шанс, хоть как-то приблизится к разгадке преступления. Я решил пойти по пути Теодора Смита и зажечь старинную лампу. Лампа была изъята как одна из улик по этому делу и подверглась осмотру, также мало что прояснившем. Металл, из которого была сделана лампа, был сплавом золота с неизвестным науке металлом неподдающимся идентификации. Узоры, вырезанные на лампе и изображавшие неведомых существ, говорили о незапамятных временах, когда человечество едва ли существовало, и я задумался — только ли человеческие руки ее держали, и тем более изготовляли? Анализ порошка взятого из лампы показал, что в лампе сжигалось сильнейшее наркотическое и галлюциногенное средство, которое было довольно широко распространено среди народов Ближнего Востока и Аравии. Это и убедило меня в подозрении, что покойный Смит в момент трагедии мог находиться в плену сильнейшего наркотического опьянения.


В одну из безлунных ночей, взяв ключи от дома Смита и лампу, я направился к зловещему особняку. Отбросив предрассудки, я открыл дом и поднялся в кабинет. Половицы скрипели под ногами, в помещении была затхлая атмосфера, казалось, книги на полках слабо фосфоресцируют, но когда я включил свет, эта иллюзия исчезла. Я сел в кресло и еще раз осмотрел лампу. Она была приятно теплой, и даже вызывала чувство желания ее поскорее зажечь. Пламя вспыхнуло, и фитиль загорелся. Отключив электричество, я стал наблюдать за довольно ярким свечением лампы. Когда пламя начало подрагивать, на стенах начали появляться причудливые тени. Я стал внимательно их рассматривать. Темнота сгустилась вокруг меня, в воздухе появился специфический запах от сгорания в лампе остатков наркотического зелья. Первая волна удушья накатила на меня. Я бросил взгляд на окно и пожалел, что не открыл его. Тело внезапно отяжелело, руки с трудом двигались, дыхание стало затрудненным, темнота сгущалась все сильнее. И мне уже показалось, что черный джинн, какой-то аморфный демон выполз из лампы и тянет ко мне свои черные лапы; казалось, что я чувствую его касания…. Невероятным усилием я протянул руку, схватил лампу и бросил ее в окно. Стекло разбилось, и в комнату ворвалась ночная прохлада. Мне почудилось, что когда лампа вылетала через разбитое стекло, чей-то сдавленный рев раздался и через секунду замолк, так и не набрав высокой ноты. Чудовищные тени в комнате мгновенно исчезли. Наступило облегчение, отяжелевшее еще минуту назад тело, вновь наполнялось силой.

Я отдышался и стал размышлять. Несомненно, сжигание определенных веществ в лампе вызывало галлюцинации, в этом сомнений не осталось. Правда, я не мог отличить реальное от привидевшегося. Например, те страшные тени? Действительно ли они появились только после того как я зажег лампу? И почему вдруг темнота стала такой осязаемой, только ли от того что я вдруг ослабел?

Закрыв разбитое окно ставнями, подобрав лампу, валявшуюся под окном, и тускло мерцавшую при свете бледной луны, я запер дом на ключ и отправился домой. В квартире на меня навалилась усталость, и я лег на кровать, даже не раздевшись. Действие наркотика оказалось даже более сильным, и я провалился в тяжелое забытье.

Мне снилась бесконечная пустыня. Дул горячий сильный ветер с порывами песка, пытающихся снять с меня скальп. Я шел, утопая по колено в горячем песочном месиве. Шаги понемногу замедлялись, так как ноги постепенно увязали, сантиметр за сантиметром. В горячем небе, освещенном семью черными солнцами, парили адские создания нимало не напоминающие птиц. Внезапно провалившись в песок по пояс, я начал лихорадочно дергаться, пытаясь с помощью рук выбраться из горячей трясины. Я начал проваливать глубже, песок начал засыпать меня, но вдруг ноги наткнулись, на что-то твердое. И это Что-то вдруг зашевелилось и двинулось вместе со мной вверх!..

Я проснулся. Во рту горело, лампа стояла рядом на столе, зловеще поблескивая в лучах восходящего солнца, бивших в окно. Глотнув воды, я задумался. В голову пришла навязчивая мысль еще раз зажечь лампу. С трудом поборов в себе это желание, я опять лег на кровать. Затем решил перечитать записки Смита еще раз. Где-то в них должен быть ключ к происшедшему. «Ночь Прохождения Врат, которая должна быть приурочена к 13 ночи Луны…» — не значит ли это, что лампу Смит зажигал в тринадцатую ночь месяца? После этих мыслей я уже был твердо уверен, что зажгу лампу еще раз.


Когда наступил вечер 12 мая, я спешным шагом направился к особняку Смита, сжимая в руках лампу безумного араба. Начальник городского управления полиции требовал от меня результатов расследования, которое уже и без того затянулось. Я пообещал предоставить результаты к утру.

Было уже часов девять вечера и до полуночи надо было успеть приготовиться. Но приготовиться к чему? Этого я не знал, но вряд ли меня ждало что-то хорошее, учитывая предыдущий эксперимент с лампой. Все вокруг особняка было зловещим. Ветер, шумевший в деревьях, оживлял их и делал похожими на корявых великанов, тянувшихся ветками-руками ко мне; сам особняк был похож на присевшее чудовище, готовое в любую минуту броситься на меня; луна напоминала бледный подвешенный в небе кусок гниющей плоти. Изредка выходя из-за туч, она освещала окрестности мертвенным светом, и в такие моменты становилось еще более жутко. Отовсюду слышались посторонние шорохи, и я был рад, что наконец-то дошел до входной двери особняка.

Внутри дома было не так страшно, здесь царила тишина. Я сразу же включил свет, осмотрелся и начал взбираться на второй этаж. Я зашел в библиотеку Смита и окинул взглядом книжные полки. Почти сразу же мой взгляд наткнулся на полуистлевший переплет хорошо знакомого зловещего тома. Я взял «Некрономикон» в чудовищном переплете, и пошел к чердаку. Лестница надсадно скрипела. Мое дыхание резко участилось, когда дверь на чердак внезапно открылась. От неожиданности я чуть было не выпустил книгу и лампу из рук. Я насторожился, но дверь лишь слегка покачивалась, как от сквозняка, вполне обычного для чердачных помещений. Она как бы приглашала меня зайти внутрь. Сделав пару шагов, я понял, что повода для опасений нет, и зашел на чердак.

С момента убийства здесь мало что изменилось. На полу белели загадочные символы, виднелись многочисленные следы ног, оставшихся от криминалистов. Вонь почти выветрилась, но смутное ощущение присутствия чего-то чуждого осталось. Свои действия я делал наугад, смутно представляя к чему это должно привести. Я поставил лампу в тот круг, в котором она стояла, положил «Некрономикон» на стул и выглянул в окно. Изуродованный глаз луны молча взирал на меня с небес. С луной на меня попеременно выглядывала из-за туч какая-то красная звезда. Поднялся ветер, но закрывать разбитое окно ставней я не стал, памятуя об удушливой атмосфере, возникающей во время горения лампы.

Я посмотрел на часы, была половина двенадцатого ночи. Можно было поджигать лампу и ждать. Ждать неизвестного. Фитиль на этот раз засветился более тускло. Очевидно, топлива в лампе оставалось не так уж и много. Я придвинул стул поближе к лампе, раскрыл «Некрономикон» и стал читать, усевшись на ветхий стул. Через открытое окно меня обдувал свежий ночной ветер, и опасений задохнуться, как в прошлый раз уже не было. Мой взгляд медленно пополз по страницам страшной книги:

«О Древних было сказано, что Они ждут за вратами. И эти Врата есть во всех местах во все времена, поскольку им чуждо понятие времени и пространства — Они существуют, не проявляясь, и Пребывающие извне способны приобретать разные Формы и Свойства, давая обличье Вратам. Все они похожи на детей Старших Богов, но Великая Раса Йита и Древние не обрели согласия между собой и Старшими Богами — Древние завладели Землей, однако же Великая Раса Йита еще будет править в иных временах, в будущем, не ведомом ныне живущим…»

Я оторвал глаза от книги. Прочитанное в книге не говорило мне решительно ничего. Лампа уже начала чадить, но вонь была довольно терпимой. В помещение постоянно поступал свежий воздух с улицы, и опасаться было нечего. Мне показалось, что на чердаке раздаются какие-то звуки, но, видимо, они были всего лишь игрой воображения. Я наугад пролистал несколько страниц и наткнулся на небольшую закладку в книге. Судя по всему, ее заложил Смит. Закладка была сделана из какого-то эластичного, высохшего, явно органического материала и я не решился предполагать, что это была за материя и кому она могла принадлежать. Я, с внезапно нахлынувшей тревогой, начал читать, чем-то особенно приглянувшуюся покойному оккультисту мрачную главу:

«Даже служители Ктулху не смеют говорить об Й-голонаке, и все же придет время и он вырвется из векового одиночества, чтобы вновь пребывать среди людей. Во тьме подземелий по ту сторону бездны есть путь ведущий за каменные стены, где высится Й-голонак и безглазые твари мрака прислуживают ему. Долго он спал за этими стенами и все, кто ползал по его телу, не ведали о скрытом внутри. Но когда имя его произносится или читается, Й-голонак восстает ото сна и питается душой и телом зовущего…»

Что-то показалось мне знакомым в этих строчках, но что? «Все, кто ползал по его телу, не ведали о скрытом внутри». Я вспомнил свой сон, когда проваливался в песочное месиво, но наткнулся, на что-то (или на кого-то?) твердое, определенно живое, но сон тогда к счастью оборвался вовремя. Я поднялся со стула и попытался в слух выговорить труднопроизносимое имя Древнего Бога — Й-голонак, так кажется… И в ту же секунду, когда я произнес это имя, лампа Аль-Хазреда ярко вспыхнула. Мои глаза рефлекторно зажмурились, а когда они открылись, то поначалу не увидели ничего кроме темноты. Более того, знакомого мгновением раньше свежего потока ветра с улицы я уже не ощущал, наоборот, воздух стал необъяснимо жарким, именно жарким, а не душным, как будто я находился у входа в гигантскую печь. Но самое ужасное было не это. Ногами я больше не ощущал привычную твердую поверхность пола на чердаке. В голове у меня все поплыло, все мысли смешались. Подо мной было что-то рыхлое. Боясь поверить своей самой безумной мысли, я сел на корточки и стал ощупывать поверхность, на которой стоял. Сомнений не было никаких: подо мной был раскаленный песок. Точно такой же, как в том кошмарном сне. Но откуда он на чердаке? Я, теряя остатки разума, протер глаза, пытаясь убедить себя, что это очередной сон. Что наверно потерял сознание от смрада адской лампы и теперь лежу на полу чердака и снова вижу сновидения.

Я сделал несколько шагов, но не наткнулся, ни на стены чердака, ни на что-либо другое. Пространство вокруг меня несоизмеримо расширилось, это чувство пришло интуитивно. Меня обдували горячие воздушные массы возможные только в какой-нибудь пустыне. В горле пересохло. Я огляделся по сторонам, пытаясь определить, где же все-таки нахожусь. Я чувствовал жаркие дуновения сухого ветра и внезапно увидел просвет впереди. Темнота постепенно рассеивалась, но меня ждало полное разочарование. В просвете без труда угадывалась бескрайняя пустыня. Никаких намеков на помещения дома, в который я зашел пару часов назад. Тьма отступила от меня. Увиденное наполнило мой разум осознанием полной безысходности.

Скорее всего, у меня случилось что-то вроде галлюцинации. Не могу сказать, что хорошо запомнил пейзаж, появившийся как будто из ниоткуда. Словно какой-то вихрь пронес меня сквозь эпохи. В облаках поднятого кем-то песка вздымалась какая-то башня. И когда видение приблизилось, я понял что вижу чудовищных размеров алтарь, описанный Смитом. Его обвивала высеченная каменная лестница. Стены алтаря были полностью испещрены иероглифами и узорами, в некоторых местах из камня выглядывали морды неведомых чудовищ, вырезанных искусной рукой мастера настолько впечатляюще, что оставляли иллюзию живых. Существа были поистине безобразны, и оставляли впечатление космического ужаса, ибо ни один уголок Земли не смог бы вместить столь мерзких тварей.

Алтарь находился посреди бескрайней пустыни. Вокруг стояла мертвая тишина. Белый песок слепил глаза, от сильного зноя пересохло в горле. Я приблизился к алтарю. Идти приходилось с трудом. Ноги увязали в рыхлом раскаленном песке. Мрачный монолит возвышался над землей на добрых футов триста. Около него я заметил в песке огромное отверстие, похожее на нору. Я остановился и начал беспомощно озираться. Ужас сковал меня. Я просто не знал, что делать дальше и в бессилии заорал: «Это просто сон! Этого не может быть на самом деле!»

Едва мой крик затих, как песок под моими ногами задрожал. Вибрация усилилась, как будто под моими ногами проходило метро. Но я знал, что никакого метро в этой адской пустыне, порожденной лишь ядовитым зловонием колдовской лампы, быть не может. Песок заходил ходуном, и в громадном отверстии блеснуло что-то черное и жидкое. Вода? Но это была не вода. Как бы сильно мне ни хотелось пить, я не смог сдержать отвращения при виде той жидкой черной пузырчатой массы, которая начала заполнять отверстие и выплескиваться наружу. Эта пульсирующая чернота вытекала какими-то толчками и постепенно дотекла до алтаря. А потом…. Потом эта черная масса стала принимать ужасные формы. Сначала в ней образовался один бугор, затем второй, потом они срослись, из них вырастали новые. И вот уже кошмарное создание вытянулось ввысь, и стало выше алтаря, не переставая увеличиваться в размерах. Внезапно в этой глыбе отвратительного желе, образовалась глубокая щель, из которой прозвучал жуткий звук, напоминающий рев урагана. Далее эта щель сдвинулась как бы назад, а на меня из этого жидкого монолита уставился громадный красный глаз. Это был последний предел моим нервам, я развернулся и бросился бежать, ловя губами раскаленный воздух. Ноги утопали в песке и скорость бега замедлялась. Я напряг мышцы ног, заставляя себя бежать еще быстрее, но все усилия оказались бесполезны. Во второй раз, пытаясь подняться, я почувствовал, как поверхность пустыни начала подниматься вместе со мной. Я заметил широкие трещины, прочертившие гладь пустыни и рванулся вперед, но было поздно. Огромный монстр, лежащий под песком, проснулся и начал подниматься. То, что вытекло через громадное отверстие, оказалась всего лишь его кошмарной головой. От подземных толчков я упал на спину, и смотрел, на приближающуюся громаду алтаря, на который меня несла волна песка, поднятая подземным чудищем. Впрочем, сам алтарь по сравнению с ним казался лишь небольшой каменной палкой, воткнутой в безбрежный океан песка. Повсюду песок вздымался, как натянутая простыня. Размеры чудовищной твари просто потрясали. Казалось, вся поверхность пустыни пульсирует. Меня же несло на алтарь. Скоро меня швырнет на него с ужасающей силой и от меня останется одно лишь кровавое месиво.

Я издали приметил лежащий на алтаре предмет. По очертаниям он напоминал человеческую фигуру. Алтарь был уже близко, но теперь я понимал, что меня несет мимо него. Изловчившись, я оттолкнулся ногами от песочной массы, и, проваливаясь в песке, все-таки совершил прыжок и зацепился руками за алтарь. Я подтянулся и перекатился на его поверхность. Вокруг меня лежали останки и кости разных существ. Трупное зловоние было незначительно по сравнению со смрадом, доносящимся от чудовища. Теперь-то я понял, чем пропитался дом Смита! Валялось на алтаре и несколько человеческих черепов. Стараясь не смотреть на них, я сделал несколько шагов по направлению к предмету, который еще раньше привлек мое внимание. Алтарь в этот момент казался крошечным островком посреди океана бушующего песочного безумия. Передо мной лежало тело человека. Я посмотрел на его голову и увидел, что из его глаз и рта выползает что-то вроде змей, которые уползали за край алтаря. Но через минуту появилась голова ужасного демона, и я понял все. Пока я смотрел на это черное полужидкое НЕЧТО, внимательно наблюдавшее за мной, вся чудовищная правда в тот момент пронеслась в моем воспаленном мозгу. Понял, как был убит этот безумный коллекционер Смит, чье окоченевшее тело сейчас лежало передо мной и что это вовсе не змеи, а щупальца огромного Древнего Бога высосали из него жизнь. И эти щупальца ужасного Й-голонака в тот момент потянулись ко мне, и я рефлекторно схватился за них, стараясь удержать эти отростки гнилой плоти подальше от своего лица. Кожа на моих ладонях лопнула от едких выделений из щупалец, и сознание стало покидать меня. Последнее я помнил, что на концах щупалец открылись плотоядные пасти, которые потянулись к моим глазам…

Как этот приснившийся кошмар выпустил меня из своих цепких объятий, я не помню. Но с воплем отчаяния и боли вернулся в реальный мир, возможно, за секунду до того, как остался бы в этом аду навсегда. Мне рассказывали, что я боролся с санитарами до последнего, пока мне не ввели снотворное. Полицию вызвали соседи, которых разбудили громовые раскаты и ужасная вонь, доносившаяся из особняка. Меня обнаружили кричащего, на обломках рассыпавшегося стула, с вытянутыми вперед руками на задымленном чердаке особняка Теодора Смита. Мои башмаки были порваны, а вся одежда была в каком-то белом песке. Ладони были обожжены едкой жидкостью, а в доме стоял запах невыносимой вони. Как будто в нем побывало что-то на редкость огромное…. К тому же волосы на голове стали полностью седыми, и меня поначалу даже не сразу узнали. Лампа, полностью прогоревшая, стояла в своем нарисованном кругу. Капитан управления полиции с удивлением и тревогой смотрел на меня, пока меня закутанного в смирительную рубашку усаживали в машину. Потом я написал свои показания об окончании расследования, которое, безусловно, закончил. Прочитав мои каракули, было принято решение поместить меня сюда, в эту клинику. Но здесь я чувствую себя на удивление спокойно. И меня не пугают по ночам крики пациентов в запертых палатах, мне уютно в своей тихой камере, ибо я знаю, что такое настоящий ужас и знаю, что он далеко от меня. И хотя мне сняться кошмары, и по ночам я просыпаюсь в холодном поту, я твердо знаю, что это сон. Иногда мои обожженные руки болят под утро, но вспоминая сумасшедшего Смита, понимаю, что мне повезло гораздо больше, и начинаю смеяться. Смеяться от радости, что остался жив, что не лежу сейчас в адской пустыне, и мои внутренности не пожирает кошмарное чудовище, Великий Древний Й-голонак, дремлющий и ждущий своего часа, чтобы обрушиться злобным кошмаром на все человечество. Радуюсь, что никогда больше я не увижу это зловещую лампу безумного араба, открывающую врата в проклятые миры, населенные чудовищными демонами, правившими когда-то на Земле в незапамятные времена еще задолго до появления на ней первого человека.

2010

Анастасия Александровна Зайцева ПИСЬМО ИЗ ПАЛЛЕНА

    One day in (the) Mayan calendar
The Winter Solstice is open
Like a gate to the Plumed Serpent
For the Maya and the Toltec he return
    Sol, volvera, en la costa vimos su luz
Quetzalcoatl
Oh Senor del Sol!
    Ride on Quetzalcoatl and you will reach another day
When Capricorn will change the world
Enter into 2012
Ancient forecasts of the Maya will be true
    Sol, volvera, en la costa vimos su luz
Quetzalcoatl
Oh Senor del Sol!

Простите меня, дорогой друг, что пишу Вам, но никто другой не сможет понять то, что произошло со мной во время этой экспедиции, более того, боюсь, что мне не поверят. Но позвольте мне начать с самого начала, чтобы не утаить ничего из этой странной и пугающей истории.

Вам наверняка известно, что университет Брауна интересуется исследованиями индейских городов на полуострове Юкатан и в Южной Америке. Вы должны быть осведомлены об этом куда лучше, ведь до той злополучной поездки я даже представить себе не мог, что развалины старого города не будут давать мне спать по ночам. Они приходят снова и снова, и никакие лекарства от них не спасают. Это становится просто невыносимо и заставляет меня помыслить о самом страшном.

Но я пересиливаю себя и продолжаю писать. До нынешнего дня большинство научных экспедиций имели своей целью прекрасно сохранившийся город «Пернатого змея» и «Пещеру волшебников» недалеко от мексиканского городка Тула-де-Альенде. Каждый, кто интересовался историей мексиканских индейцев, наслышан о легендарной Туле, которая, согласно единодушным сообщениям индейских хроник, в конце первого тысячелетия была главным и одновременно самым роскошным городом тольтеков — индейского племени, носителя высокой культуры, с которой связывали своё прошлое все, кто жил в Мексике после них.

И уже здесь мы натыкаемся на сведения, переворачивающие весь привычный для нас мир. Стоит только бросить один взгляд на величественную статую Чак-Мооля — посланца богов, чтобы тебя пробрала дрожь, внушаемая ужасом, что источают его пустые глазницы.

Громадное белое здание, вперившее свой купол в небо. Обсерватория, откуда древние мудрецы вели наблюдение за небесными телами, пытаясь в их ходе заметить волю богов.

Но все эти известные науке чудеса — ничто перед теми мрачными безднами, затянутыми вековечной паутиной, что открылись мне.

В то время, работая в брокерской конторе «Декстер, Каупервуд и Ко», я очень интересовался археологией и разными оккультными памятниками старины. Поэтому меня можно было часто увидеть в коридорах Брауновского университета и его библиотеке. Доктор Эндрьюс благоволил мне и не редко посвящал в свои изыскания. Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда он получил то удивительное послание, первым известил меня.

Наш друг и коллега Барреро Васкес, заведующий Юкатанским национальным музеем и страстный майяолог писал об потрясающий находке, сулящей новое блестящее открытие. Заинтересованный этим, я попросил доктора прочесть мне это злополучное письмо. Вот что там было написано:

«Мерида,

20 апреля 1941 года


Дорогой Уиллис!

Зная твою искреннею заинтересованность историей майя, сообщаю тебе об открытии, сделанном моим сыном. Он и его друзья любят купаться в тихом, всеми забытом озере, которое находится в семи километрах от шоссе, ведущего в Прогрессо. Там они обнаружили скалистый холм, покрытый тонким слоем земли. И представляешь себе, что только счастливый случай помог им недавно узнать под ним часть стены, сложенной из грубо обработанных камней! Дома, во время ужина, он рассказал мне о стене посреди забытой сельвы, а я сразу же направил туда опытного человека. Моя догадка оправдалась — на том же месте были найдены несколько других зданий, остатки дороги, ведущей к холмам, таившим в себе храмы или пирамиды индейцев. После того, как развеялись последние сомнения, Юкатанский музея послал в те места всех свободных сотрудников. Но представь себе — их усилия оказались тщетными! Сельва там совершенно непроходима, и даже наняв большее количество работников, мы не смогли далеко продвинуться. Всё же одно было установлено доподлинно — этот город, или часть города, превосходит по размерам все известные доныне поселения. Гораздо больше, чем основная метрополия. Это даёт мне основание думать, что город — не майяское поселение. Приезжай как можно скорее. Остальное — при встрече.

Барреро Васкес,
доктору Уиллису Эндрьюсу, Провиденс».

Послание произвело на нас большой эффект, и мы решили отправляться как можно скорее. Мысль о том, что где-то в лесах Юкатана нас ждёт открытие, по сравнению с которым меркнут все достижения современной археологии, приятно волновала. Доктор Эндрьюс пытался отыскать хоть что-нибудь в известных науке материалах о загадочном городе, но его постигла неудача, которая лишь распалила наш интерес к предстоящей поездке.

Итак, после спешных сборов и приготовлений мы отправились в Мериду, остановившись на день в Нью-Орлеане, где доктор Эндрьюс имел продолжительную беседу с профессором Центральноамериканского исследовательского института Робертом Уокопом, который также получил письмо от Васкеса и был немало заинтригован городом в сельве. Поэтому к нам присоединился его младший коллега, Джордж Брейнерд.

Вскоре мы прибыли в Мериду, где нас постигло первое удручающее известие. Оказалось, что директор музея неделю назад возглавил небольшую экспедицию, отправляющуюся к уединённом озеру, и пока что от них не было никаких вестей.

Впрочем, мы получили не менее радушного хозяина в лице Антонио Канто Лопеса, служащего Юкатанского музея. Оказалось, что именно он был тем самым человеком, кто первым посетил развалины и убедился в том, что эти постройки — часть громадного города майя. Меня сильнее всего заинтересовал рассказ Лопеса о пирамидах, скрытых под холмами. В моём воображении уже рисовались величественные храмы забытых богов и усыпальницы древних правителей. Распалённый до предела рассказами Лопеса, я был готов немедленно отправляться в сельву и даже подговаривал к этому моих товарищей.

Однако доктор Эндрьюс сказал, что следует подождать Васкеса, который, несомненно, принесёт нам куда более основательные известия о майяском городе. Брейнерд поддерживал его, и я остался в меньшинстве, не особенно переживая из-за этого.

Спустя пару дней отсутствие Васкеса стало тревожащим. Рассеивая мои страхи, Лопес объяснил такую задержку тем, что Васкесу удалось продвинуться в изучении нового майяского культурного центра.

Это казалось вполне возможным, но отнюдь не объясняло, почему директор не счёл нужным послать человека, который бы известил о его задержке. Хотя, увлекшись таинственным городом, он мог и позабыть про это.

Ещё пару дней мы занимали себя разбором архивов музея, пытаясь отыскать то, что помогло бы установить происхождение такого крупного поселения индейцев. Брейнерд сделал, показавшееся всем нам комичным, предположение, что найденные постройки — часть одного из городов потерянной Атлантиды. Ведь в прибрежных водах недалеко от Юкатанского полуострова уже производились поиски остатков Атлантиды, почему бы этому городу, о котором не сохранилось никаких ведомостей, не быть следом легендарной цивилизации, уничтоженной в результате древней катастрофы.

В доказательство он приводил статью доктора Пауля Шлимана, внука прославленного Генриха Шлимана, первооткрывателя Трои, под названием «Как я открыл Атлантиду, исток всей цивилизации», дополненную фотографиями Рэндольфа Пикмана. Мысли выражаемые им в этой статье имели поддержку в лице французского ученого Огюста Ле-Плонжона, который нашёл майяскую архитектуру похожей на греческую и утверждал, что треть майяских слов имеет греческое происхождение.

Эндрьюс склонялся к мысли, что размеры города были преувеличены и это — доселе неведомый остаток тольтекского поселения.

Мы проводили всё свободное время в подобных дискуссиях, предвкушая, подобно настоящим гурманам, изысканное угощение, ожидающее нас в сельве.

На следующий день явился человек, передавший послание Васкеса. Это был один из нанятых им рабочих, он был молчалив и на все вопросы отвечал односложно. В то время как записка Васкеса было куда красноречивее:

«Друзья мои, мы на пороге, возможно, самого удивительно открытия этого века. Мы установили, что город основан во втором тысячелетии до нашей эры. А ведь все известные науке месоамериканские центры возникли не раннее, чем в первом тысячелетии нашего летоисчисления. Таинственный город превосходит по размерам метрополию в Чичен-Ица и другие центральноамериканские города не только своим возрастом, но и числом построек. Количество обнаруженных нами близится к четырёмстам, но, учитывая размеры города (наблюдения с самолёта дают нам основания утверждать, что его площадь — сорок восемь квадратных километров), я предполагаю, что при такой же плотности построек, как и в этом районе, общее их число будет превышать двадцать тысяч. Наши находки превзошли все ожидания. Приношу свои извинения, за то, что не встретил вас лично, но сейчас я тем более не могу бросить место работы. Наоборот, я приглашаю вас сюда. Лопес будет вашим проводником.

Барреро Васкес,
Мерида, Юкатанский национальный музей».

Взяв с собой минимум снаряжения, ведь мы должны были присоединиться к основной группе, что наверняка имела все необходимые инструменты для работы, доктор Эндрьюс захватил лишь две книги, надеясь на то, что с помощью них удастся на месте расшифровать майяскую письменность, если она будет обнаружена, наша небольшая группа отправилась к своей цели прямо по шоссе, ведущем в главный Юкатанский порт, Прогрессо.

Преодолев половину пути на машине, мы вскоре были вынуждены оставить её, чтобы свернуть с шоссе в сердце джунглей. Как на человека, никогда не покидавшего свой родной штат, сельва произвела на меня большое впечатление. Путешествовать по ней пешком — совсем не то, что наблюдать фасад зарослей из окна поезда. Теперь же я сам блуждал в них, следуя за идущим впереди Брейнердом. Та тропинка, по которой мы шли, была до того узка, что представляла собой свободный коридор лишь для одного человека. Окружавшие со всех сторон многоярусные леса давили на нас, обступив со всех сторон и закрыв от глаз небо.

Брейнерд, очень любознательный по своей природе человек, просил Лопеса рассказать о тех растениях и животных, что мы встречали на своём пути. Так я узнал о том, что недавно минованное мной дерево было бразильской гевеей, которая являлась источником каучука, содержащегося в её млечном соку. Когда они заговорили о змеях, я, растревоженный своими страхами, стал слушать внимательнее. Впрочем, укус змеи, всвязи с достижениями медицины, в наши времена уже не является таким опасным, как это было ранее.

Преодолев примерно пять километров, мы, наконец, вышли к тому самому водоёму, что служил купальней для меридских мальчишек. Пруд этот, на самом же деле, был не чем иным, как сенотом, жертвенным колодцем майя. Поросший зеленью, он внешне был неотличим от обычного водоёма.

К нашему удивлению людей Васкеса возле сенота не оказалось. Хотя если вспомнить поразительные находки, которые удалось обнаружить в результате исследования «Колодца смерти» в Чичен-Ице, следовало бы сосредоточить главные усилия именно здесь. Или обнаружилось нечто настолько удивительное, что смогло увлечь Васкеса прочь отсюда?

Терзаемые догадками мы приблизились к краю сенота. Эндрьюс прикинул его глубину — не более восьмидесяти метров. Так обычно строили древние зодчие. Мы решили остановиться здесь и ждать Васкеса. Если же никто из участников его экспедиции не появится в течение трёх часов — будем двигаться дальше.

Пользуясь привалом, доктор Эндрьюс отправился осматривать ближайшие окрестности. Я, Брейнерд и Лопес остались возле сенота. Лопес рассказал нам о том, как предположительно проходил ритуал возле этого жертвенного колодца.

Где-то поблизости, скрытая растительностью, находится церемониальная площадка, где собирались паломники перед ритуалом. После окончания богослужений в святилищах жрецы укладывали роскошно одетых девушек на деревянный катафалк и несли по священной дороге к сеноту. Повсюду играла музыка: гремели тункули, майяские барабаны, рога из морских раковин трубили в честь древних богов, коленопреклонные люди пели величественные гимны. Затем девушки сходили с катафалка, жрецы очищали их дымом копаловой смолы и отводили на жертвенную площадку. Люди взывали к своим богам: «О боже, даруй нам свою благодать, даруй дождь и урожай и прими этих дев в свой дом, на своё ложе…» Жрецы брали девственниц за руки и ноги, сильно раскачивали и бросали в колодец, под тёмной гладью вод которого их ожидал бог.

Я до сих пор не могу отделаться от неприятной дрожи, пробирающей меня всякий раз, стоит только вспомнить о непрозрачных водах того колодца. Мне кажется, что оттуда на меня смотрит пара мерзких глаз и от этого взгляда голова кружится, и чувства оставляют меня.

Тогда же ритуал жертвоприношения чрезвычайно заинтересовал меня. Я решил непременно узнать о нём больше, как только мы вернёмся в музей.

Перекусив, мы были готовы продолжать свой путь, как вдруг Брейнерд с удивлением обнаружил, что доктора Эндрьюса нигде нет. Мы стали кричать и громко звать его. Обошли окрестности сенота, однако, не удаляясь слишком далеко. Не обнаружив его, мы пришли к единственно верному выводу, что доктор встретил кого-то из членов экспедиции Васкеса и теперь, скорее всего, присоединился к ним. Это значило, что мы не наткнулись на них лишь случайно и вскоре увидим директора музея и отправившихся с ним сотрудников.

Собрав свои вещи и прихватив с собой рюкзак Эндрьюса, мы направились к холмам за жертвенным колодцем. Стоило нам приблизиться к ним, как к нашему удивлению «холмы» оказались развалинами древнего здания, густо поросшего лианами. Рядом с ним обнаружились ещё несколько таких же разрушенных построек. Брейнерд предположил, что это часть дворцового комплекса. Никаких следов экспедиции Васкеса и доктора Эндрьюса здесь не было.

Долго задерживаться у руин мы не стали, ведь впереди нас ждало самое главное. Тут Канто Лопес сделал порадовавшее нас открытие — то, что мы считали частью руин, оказалось сакбе, священной дорогой. Она поднята над уровнем земли больше чем на два метра, поэтому мы сначала приняли её за здание. Лопес предложил нам следовать по ней, ведь сакбе, начинаясь, по-видимому, от сенота, должна выводить нас к какому-то из главных религиозных или административных сооружений.

Сакбе, хоть и полуразрушенная, оказалось очень широкой, по ней могли бы проехать в ряд четыре автомобиля, вроде того, на котором мы добрались сюда. Держась её, мы продвинулись довольно далеко вглубь города. Нас окружали развалины самых важных зданий, храмов и святилищ, но они не привлекают наше внимание — что интересного можно найти в руинах, без нужного для исследования времени и необходимых инструментов? Тем не менее, вскоре нам пришлось обратить своё внимание на одно из них.

Эта была стела, покрытая таинственными письменами. Лопес пытался прочесть их, но у него ничего не вышло. Тогда Брейнерд, вовремя вспомнивший о книгах Эндрьюса, стал искать в них похожие символы. Прошло более получаса, прежде чем он вынужден был признать, что к иероглифам, запечатлённые на стеле, не подходит ни один ключ. Это был не майяский алфавит, объявил он.

Такое заявление, как громом, поразило меня. Кто же мог использовать здесь, в городе, сделанном по канонам майя с характерной для них архитектурой, совершенно иную письменность? Выбитые на стеле знаки не имели ничего общего с майяскими иероглифами.

Более наблюдательный Лопес указал нам на то, что стела вытесана из цельного куска гранита, борозды же на ней до того глубокие, что невозможно представить себе, каким путём они были нанесены на её поверхность. Гранит, андезит и базальт — а именно эти самые твёрдые породы камня чаще использовались индейцами — плохо поддаются обработке медными и каменными инструментами. В этих символах была тяжкая мощь и извращённое искусство, словно циклоп отчаянно пытался изготовить тонкое ювелирное изделие, а у него опять вышла молния. Изгибы иероглифов были скорее похожи на арабский, чем на майяский алфавит.

Когда мы уже хотели покинуть стелу с её непонятными знаками, Брейнерд чуть не вскрикнув от радости, сообщил нам, что на торце стоит дата согласно майяскому календарю. Таким опытным майяологам, как Лопес и Брейнерд ничего не стоило установить её, как 5 Ахав Мак, что соответствует нашему 721 году.

Трудно сказать, прояснило ли она нам что-то или, наоборот, запутала всё ещё больше. Что же с той запиской, где Васкес сообщает о возрасте города — второе тысячелетие до нашей эры? Выходит это поселение существовало больше двух с половиной тысячелетий? И почему жители позже стали использовать немайяский алфавит?

На все эти вопросы Брейнерд ответил одним предположением. По его словам, город, изначально основанный майя, спустя длительный период времени, был завоёван иной культурой. Что же это была за цивилизация, что настолько развита, чтобы иметь собственную письменность, но не сумевшая оставить о себе никакой памяти в веках?

Даже сейчас я не могу ответить на этот вопрос и оттого во мне пробуждаются новые страхи. Таинственная цивилизация, о существовании которой нам ничего неизвестно продолжает свою историю где-то в лесах Центральной и, возможно, Южной Америки.

Оставив позади стелу, мы продолжали следовать по священной дороге. И постепенно прямо перед нами начала вырисовываться удивительная конструкция древнего храма, по-видимому, главного культового сооружения здесь.

Мы устремились вперёд, отбросив все волнения, к засыпанному тоннами пыли наследию прошедших веков. Перед храмом, как оказалось, помещён постамент из нескольких ступеней, на котором стоит необычно простая стела. Она, несомненно, также свидетельствует о значительной древности города. А за ней, уже в самом конце сакбе возвышается храм.

Он представлял собой небольшое квадратное по форме помещение, но что удивительно — над крышей святилища поднимается совершенно непривычная для майяских храмов башня. А в стенах храма мы увидели настоящие окна, каких до той поры не встречали ни в одной другой майяской постройке.

Скорее всего, пирамидальное основание храма ушло под землю, оказавшись засыпанным ею. Для того чтобы осмотреть нижнюю часть пирамиды придётся вести длительные раскопки, впрочем, основная экспедиция должна иметь достаточно ресурсов для этого.

И вот мы входим в храм, что несколько веков уже не знал посетителей. Внутри необычно чисто, хотя, возможно, что здесь уже побывали люди Васкеса. Да, это всё объясняет. В полу святилища Брейнерд замечает примерно полуметровое углубление, заваленное какой-то ветошью. Покопавшись там, мой спутник извлёк, одну за другой, семь поразительных статуэток. Вспоминая их, я бы хотел сказать не просто поразительных, но поразительно отталкивающих.

У двух из них на спине был огромный горб, четыре имели деформированный живот, седьмая изображала карлика. Вероятно, соотнося находку с предметами, обнаруженными в других Месоамериканских городах, статуэтки помогали жрецам предотвращать болезни и излечивать телесные недостатки.

Углубление, служившее хранилищем статуэток, было соединено со святилищем каменной трубкой. Могло ли быть, что она служила особого рода магическим «телефоном», пользуясь которым, статуэтки при посредничестве жрецов якобы передавали из своего мира приказы и распоряжения?

Однако я не могу скрыть того, что фигурки найденные нами, вызывали во мне чувство подлинного омерзения, а также необъяснимого страха.

Значение места, где мы находились, трудно было переоценить, поэтому Лопес предложил остаться здесь, дожидаясь Васкеса и Эндрьюса. Не испытывая никаких сомнений по этому поводу, мы расположились внутри «Кукольного храма», как его окрестил Брейнерд.

Прежде всего, наше внимание привлёк алтарь святилища. Точнее наше внимание привлёк украшавший его медальон, в самом алтаре, как таковом, не было ничего занимательно, но на медальоне Брейнерд разглядел написанную иероглифами дату. Она относилась к тому времени, в какое уже ни в одном другом городе ни одна написанная собственной рукой индейца дата нам не известна, а именно к началу XIV столетия, следовательно, к тому периоду, когда Чичен-Ица была уже мёртвым городом.

Таким образом, дело обстояло так, что обнаруженный город — одно из самых последних майяских поселений, которое, в то же время, является и одним из самых ранних. Неужели мы находимся в районе древнейшей метрополии, а все известные доселе города — всего лишь дочерние по отношению к этой культуре, что настолько же отлична от майяской, сколь и похожа на неё?

Пока Брейнерд занимался изучение медальона, Лопес обратил моё внимание на деревянные дверные притолоки, сохранившиеся до сих пор. Они, по словам Лопеса, были сделаны из самого твёрдого юкатанского дерева субинче.

Меня до сих пор не перестаёт поражать мастерство древних строителей и архитекторов. Они создавали такое, что оставалось недоступным для других американских индейцев даже во времена расцвета их цивилизаций. Действительно, кто они? Те самые неведомые зодчие, что создали таинственный город в глубине сельвы. Создавшие и оставившие его на произвол судьбы. Где теперь они? Что за злой рок заставил их покинуть эти места?

Тут произошло совсем удивительное событие, которое тоже должно мне упомянуть — Брейнерд волею случая обнаружил, что медальон состоит из двух слоёв-дисков. И, сняв верхний, он увидел под ним ещё один… украшенный датой, на 600 лет более древней.

Похоже, самые потрясающие открытия уже перестали удивлять нас, но сдержать своё потрясение было совершенно невозможным. Следуя надписи на диске, храм существовал самое малое шестьсот лет. В истории майяской архитектуры это нечто совершенно необычное. Даже самый красивый юкатанский город — Чичен-Ица тольтекского периода — жил едва ли половину этого времени.

Когда мы закончили восторгаться богатым на находки храмом, солнце уже садилось за горизонт, окрашивая сельву в столь непривычный для её зелени багрянец.

Мы решили собрать хворост и зажечь костёр для того, чтобы группа Васкеса в случае, если они находятся поблизости, могла заметить нас. Брейнерд остался копаться в храме, утверждая, что углубление с куклами более обширно, чем нам показалось на первый взгляд. Я и Лопес разошлись в поисках подходящей древесины, та, что была вокруг, вряд ли стала гореть.

Идя на север от сакбе, я размышлял об этом удивительном путешествии и моей собственной жизни. Какой же серой казалась она мне. Один день дал мне едва ли не больше впечатлений, чем тридцать четыре года в Провиденсе. Я не льстил себе и понимал, что моя роль во всех грандиозных открытиях, сделанных в развалинах города, даже меньше, чем минимальна. Но всё же мне было приятно общаться с такими образованными и открытыми людьми. Разве мог я мечтать о чём-то более?

Теперь можно будет попрощаться с «Декстером, Каупервудом и Ко», вести жизнь полную настоящих красок и эмоций, полную добрых и отданных своему делу людей. Увы, мои мысли вряд ли можно было счесть подходящими той ситуации, в которой я, сам того не ведая, оказался.

Набрав полную охапку подходящих для костра веток, я хотел было направиться к нашему пристанищу в храме, но к собственному удивлению обнаружил, что на вершине башни уже горит огонь. Неужели Лопес опередил меня? А ведь мне казалось, что я не медлил особо, в любом случае моя решимость дотащить хворост до стоянки была непоколебима.

И в тот же момент я увидел, как группа человеческих фигурок расположилась вокруг основания пирамиды. Сначала я не мог в это поверить, но вскоре я уже клял себя за недогадливость. Ну, конечно же! Васкес увидел огонь и пришёл сюда. Мысль об этом заставила меня поторопиться с моей ношей.

Однако по мере того, как я приближался к «Кукольному храму» очертания людей всё более наводили меня на размышления. Разве в группе Васкеса было так много сотрудников? И что за шесты они держат в руках?

Я шёл по зарослям, между стелами у священной дороги, незаметный для… существ, что несли свою стражу возле храма. Они не были людьми Васкеса. Похоже, что они даже не были людьми вовсе.

Странные существа были почти полным подобием людей, кроме того, что нижняя часть их туловища была подобна змеиной. Я не могу сказать по-другому — вместо ног у них были змеи. При ходьбе эти щупальца извивались, оставляя за собой склизкий след. В руках они держали копья и дубины.

Затаившись между стелами, я старался ничем не выдать своего присутствия, продолжая наблюдаться за происходящим у пирамиды. Я видел, как оттуда вышел один из них, облачённый в странные бежевые одеяния. Лишь спустя мгновение я понял, что на нём висела окровавленная человеческая кожа.

Двое змееногих выволокли из храма только что освежёванное человеческое тело, следующая пара несла ещё целого человека, находящегося, по-видимому, без сознания. Одетый в содранную человеческую кожу исполнял, по моему мнению, обязанности жреца, остальные же со своей ношей выстроились за ним и чинной процессий двинулись по сакбе в сторону сенота.

Дикость всего происходящего была настолько велика, что я оказался почти полностью парализован ею. С другой стороны, в этом было своё преимущество, возможно, только по этой причине мне и удалось уцелеть.

Когда они приблизились ко мне, ужасный мерзостный смрад ударил мне в нос. Эти монстры, откуда они появились? Вышли ли они из воды? Их щупальца источали слизь, как то делают рыбы, чтобы уменьшить трение о воду.

Прошествовав по сакбе, они остановились возле сенота. Я, оставаясь на том же месте, уже плохо видел их, и уж тем более не мог ничего слышать. Мне было видно, как жрец начал прохаживаться вокруг сенота, возможно, он что-то говорил. А затем змееногие, раскачав тела людей, бросили их в пруд.

Мне показалось, что вода в сеноте вспенилась, как будто там происходило множественное движение. Остальное осталось покрытым тайной, страх настолько овладел мною, что, почувствовав относительную свободу движения, я бросился бежать сломя голову и не разбирая дороги.

Дальнейшие события не имеют ровным счётом никакого значения. Спустя несколько часов я вышел из сельвы в районе Прогрессо и взял билет на паром «Кадат» до Майями, не входя в контакт с руководством Юкатанского национального музея.

Прошло уже больше месяца, но я впервые отваживаюсь написать кому-нибудь о том, что произошло со мной, об ужасных событиях, свидетелем которых я оказался. Пишу Вам, не зная, поверите ли Вы во всё или же отбросите мой рассказ, посчитав его бредом больного человека. Увы, всё так и есть. Я болен, а воспоминания об испытанном наяву кошмаре не оставляют меня, принуждая помыслить о единственном выходе…

Лишь одну мою просьбу исполните — не храните письмо долго у себя, а при первой же возможности уничтожьте.


Зашифрованный постскриптум.

Недавно в мои руки попала монография М. Лгнитса посвящённая разбору греческих мифов, и там я нечаянно наткнулся на пересказ легенды о гигантах и их битве с богами-олимпийцам и Гераклом. В тот момент свет поразительной догадки озарил меня. Сопоставив описание гигантов и индейского бога Кецалькоатля (на языке науталь — «Оперённый змей», «Пернатый змей») я отметил интересную деталь — оба связанны со змеями. Но это ещё не всё. Гиганты вступают в битву с греческими богами, а Платон сообщает о войне греков с атлантами («Критий») произошедшей девять тысяч лет назад. Атлантами, обитавшими на острове за Столпами Геракла, что принимал участие в той войне на стороне олимпийцев. Единство имени — Геракл — большой знак.

Поэтому я спросил себя — может ли быть некая связь между гигантами и теми загадочными существами, создавшими или захватившими город в глубине тропических лесов? Могли ли эти змееподобные создания после гибели Атлантиды в огне и пепле найти прибежище у майя и тольтеков, что стали обожествлять их?

В любом случае догадка должна быть проверена. Не разглашайте моё имя, это в Ваших же интересах, и последуйте моему совету — немедленно сожгите письмо.

Обо мне не беспокойтесь, загнанный в угол человек становится способен на немыслимые вещи.

С надеждой на лучшее, П.Г.Ф.Л.




2012

Алексей Лотерман ЗЕЛЁНЫЙ ДРАКОН


Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.

(Откр. 8:10–11)

Ещё совсем недавно моё имя знали во всех опиумокурильнях города. И стоило мне лишь появиться на пороге, как хозяева дома грёз самолично спешили удовлетворить мои самые притязательные капризы. Я был гурманом в мире наркотиков и был готов самоотверженно, подобно честолюбивому исследователю, выискивать рецепты самых редких дурманящих веществ. А затем проводить замысловатые опыты в своей лаборатории и, словно средневековый алхимик, воссоздавать в колбах и ретортах забытые зелья.

Завсегдатаи притонов — будь то нищие, погибающие в плену опиума, или же лорды, инкогнито упивающиеся настойкой лауданума — всегда смотрели на мена как на просветлённого, которому открылись все тайны, что лежат за Гранью. Но шаг за Грань, отделяющую мир материи от мира иллюзий и наркотических грёз, всегда подобен смерти. Он освобождает пленённое сознание и открывает перед ним неизведанные глубины, где таится древнее безумие. И в этом безумии кроется истинная мудрость, которую не способен вместить ни один человеческий разум. Лишь чувствительное сознание художника или поэта может через призму страха воплотить отблеск этой мудрости в произведении искусства.

Одним из таких фильтров космического безумия пришлось стать мне. Бесчисленные опыты с наркотиками — настойками и курениями — скрупулёзно описанные мною в поэтических дневниках, были лишь жалким полётом фантазии до тех самых пор, пока я не попробовал абсент. Объятия Зелёной феи, столь нежные и горячие, оказались сладостнее всего, что мне доводилось пробовать ранее. Однако все известные рецепты абсента в конце концов приелись, и мой искушённый дух потребовал чего-то совершенно незаурядного. Такого, чего было суждено вкусить лишь избранным из числа смертных.

Я провёл недели в поисках, пока однажды служанка-мулатка, верно помогавшая мне во всех изысканиях, не показала старинную книгу в потрёпанном кожаном переплёте. Пролистав жёлтые пергаментные страницы, исписанные витиеватой арабской вязью, служанка указала на ряд необычных гравюр. В их символах, утверждала она, был сокрыт рецепт, способный удовлетворить мою жажду. Откуда же мне было знать, что эта книга с её древними знаниями передавалась из поколения в поколение в семье мулатки. Её прародители, из какого-то восточного племени кочевников, исходили всю Руб Аль-Кхали и в самом её сердце, легендарном городе Иреме, испили из источника великой запредельной мудрости. Но я не удосужился даже толком просмотреть книгу, не говоря уже о том, чтобы задуматься, к чему может привести этот сомнительный эксперимент.

Конечно же я сразу приступил к изучению гравюр. На первой была изображена величественная птица, которая клевала какие-то причудливые растения. Две пары крыльев этой химеры были покрыты перьями, похожими на стальные наконечники стрел, лапы оканчивались хищными орлиными когтями, а голова походила на львиную морду. На второй гравюре эта птица была охвачена пламенем, а клубы дыма складывались в очертания распростёршего крылья легендарного феникса не менее фантастического вида. На третьей, этот феникс истекал кровью и, словно грозовая туча, проливал её дождём на горсть пепла, оставшегося от сожженной птицы, в котором извивалась змея. На четвёртой, последней, из праха рос необычного вида цветок, чей бутон напоминал блистающую в ночном небе звезду. Его лучи-лепестки расходились во все стороны, а в середине сияло божественное Magnus Oculus[6].

Для непосвящённых в сакральный символизм алхимии эти гравюры так и остались бы всего-навсего фантазией автора книги. Но для меня, имевшего ключ к этой головоломке, они были подробным рецептом, который мне предстояло опробовать. Сперва мне следовало собрать и высушить растения для абсента. Затем особым способом получить из них Tria Prima[7] — философские Ртуть, Серу и Соль. Их надлежало очистить и последовательно соединить в эликсир Зелёной феи.

Пока я корпел над гравюрами, стараясь понять все нюансы предстоящего процесса, мулатка начала поиск необходимых ингредиентов. Всего за неделю она раздобыла у аптекарей и травников гербарий из самых экзотичных галлюциногенных трав, среди которых главным ингредиентом оставалась горькая полынь — дух абсента. Получив их в своё распоряжение, я сразу же приступил к работе. Отложив полынь, из остальных трав я приготовил отвар. Получившееся коричневатое варево обладало удивительным приторным ароматом, но оказалось чрезвычайно ядовито. Соседская надоедливая собачонка унюхала его и, каким-то образом пробравшись в мой дом, только сунула свою морду в посудину с остывавшим отваром, как тут же заскулила и издохла.

Весь следующий день служанка пыталась убедить меня в том, что при последующей обработке, согласно рецепту, отвар потеряет свои ядовитые свойства. В подтверждение своих слов она даже согласилась лично его испробовать. Доверившись ей, я продолжил свою работу и, процедив отвар, перелил его в большую посудину, куда добавил закваску. Не прошло и часа, как всё варево забродило и наполнилось пузырьками. Тем временем, перемолов вываренные травы в порошок и пересыпав его в керамическую чашу, я поставил её на чугунную плиту. Вслед за античными алхимиками я повторил действо, которое они называли кальцинация, и столкнулся с неприятнейшим проявлением этого процесса. Кухня, где стояла плита с чашей, наполнилась удушающим дымом, от которого я чуть не потерял сознание. Открытые настежь окна помогли решить проблему, и, спустя несколько часов беспрестанного помешивания чёрного порошка, я получил горсть белёсого пепла, который незамедлительно пересыпал в бутыль и, залив несколькими литрами чистой воды, оставил отстаиваться на всю ночь.

Утром, взболтав пузырившуюся брагу, от которой уже начал исходить специфический запах алкоголя, я вернулся к бутыли с водой и увидел, что не растворившиеся остатки пепла осели на дне. Тогда я осторожно перелил воду через кусок ткани в ту же керамическую чашу и принялся выпаривать. Процесс этот был, несомненно, более приятный, нежели кальцинация, и в результате я получил пригоршню порошка, напоминавшего обыкновенную поваренную соль, только выделенную из растений и именовавшуюся издавна как поташ.

После этого я ежедневно перемешивал брагу, замечая, что запах алкоголя усиливался с каждым днём, пока наконец брожение не прекратилось. Тогда я отделил получившуюся жидкость от мутного осадка и перелил её в большую бутыль из прозрачного стекла. Терпкий аромат так и манил меня сделать глоток, но, помня о жалкой участи собаки и наставлениях служанки, я сдержался. Следуя рецепту, я насыпал белый порошок поташа в бутыль, хорошенько её взболтал и оставил отстаиваться на всю ночь. Немало удивил меня наутро насыщенный алый цвет, в который окрасилась жидкость. На мгновение мне стало дурно от мысли, что я держу в руках сосуд, полный крови. Однако, откупорив бутылку, я сразу же взбодрился от резковатого запаха алкоголя. И, не мешкая ни минуты, засыпал внутрь уже высушенную полынь, к которой добавил немного листьев мяты, цветков иссопа, семян фенхеля и несколько звёздочек аниса. Всё это должно было смягчить горечь полыни и придать напитку благоухание трав.

Настоявшись ещё несколько дней, алхимическая тинктура приобрела необычайный золотистый оттенок, что свидетельствовало о правильности всей проделанной мною работы. Теперь же настала очередь последнего этапа. Я перелил жидкость в алембик перегонного куба и водрузил его на песчаную баню, устроенную на растопленной чугунной плите, служившей мне алхимическим атанором. На протяжении всего дня я совершал легендарный Magnum Opus[8], следя за силой пламени и кипением золотистой жидкости — Алкагеста — с растворёнными в ней солями Первоматерии. Происходившие в перегонном кубе метаморфозы завораживали меня. Поднимавшийся от жидкости пар, подобно освобождённому духу, устремлялся по длинному носику алембика, где конденсировался или, как бы выразились философы древности, сгущался в прозрачные, словно слезинки, капли. Solve et Coagula[9] — гласит мудрость Бафомета.

Весь получившийся дистиллят я перелил в изящную узкую бутылку, куда также бросил маленькую веточку полыни, чтобы напиток приобрёл благородный изумрудный оттенок. Своё сокровище я спрятал в дальнюю комнату дома, подальше от чужих порочных взглядов. Теперь оставалось лишь ждать и надеяться, что мне удалось правильно растолковать старинные гравюры и воссоздать рецепт.

Месяц мучительных ожиданий прошёл в поклонении Зелёной фее. Комнату, где под покрывалом из зелёного шёлка хранился магический напиток, я превратил в её святилище: стены были драпированы зелёными гобеленами с причудливым растительным орнаментом, окна застеклены цветными витражами, и проникавшие сквозь них лучи окрашивались в изумрудный цвет и падали на кресла, обитые зелёным бархатом. Сидя в этих креслах холодными осенними вечерами я зачитывался «Цветами зла» Бодлера и созерцал репродукцию «Звёздной ночи» Ван Гога, висевшую над камином. Бедный безумец Винсент… Тогда я ещё не ведал, какой ужас он отразил в своей работе. До конца жизни художника преследовали кошмары. Даже когда тот скитался по лечебницам для душевнобольных, где его наивно лечили от эпилепсии. Даже когда он отверг жалкую церковь, где не нашёл спасения. Ван Гог пытался писать навязчивый образ ужаса, пробужденного абсентом, но не смог вынести этого тяжкого бремени и покончил собой. Я ещё не понимал, что движусь навстречу тому же самому безумию. Я не думал ни о чём кроме своей жажды: припасть к чаше неизведанного и испить зелёного яда.

Долгожданный день пришёлся на конец ноября. Промозглым вечером мулатка ушла далеко за город, чтобы на вершине холма в окружении древних камней совершать языческие обряды своих предков, а я, оставшись в полном уединении в своём святилище, откупорил бутылку с абсентом. Тонкой изумрудной змейкой напиток заструился в бокал. Несколько минут я наслаждался мерцанием насыщенного зелёного цвета в отблесках пламени камина. Затем страстно приник к чувственным губам Зелёной феи и сделал жадный глоток. Дивное благоухание трав, смешанное с горечью полыни, пряностью иссопа и аниса и подчёркнутое остротой алкоголя, окутало меня своей теплотой. Я закрыл глаза и долго наслаждался нахлынувшими ощущениями, пока они не сменились опьянением. Но оно не было похоже на эффект каких-либо известных мне вин, настоек, и даже наркотиков. Мой разум отделился от тела и, словно овеянный каким-то колдовством, я устремился в открывшуюся передо мной бездну.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я открыл глаза. Все привычные вещи вокруг растворились — лишь мягкие отблески света, окрашенные в изумрудные тона, окутывали меня. И единственное, что я смог разглядеть, была «Звёздная ночь». Но с чудесным полотном произошли невероятные метаморфозы: милая деревенька превратилась в какой-то монолитный город с вывернутыми углами и искажёнными гранями. Мерцающие звёзды на чёрно-синем небе хищно взирали прямо на меня. И без того необычные кипарисы сперва показались мне серыми пиками исполинских гор, но затем принялись мерзко извиваться, словно щупальца морского спрута. В моём сознании, в такт их гипнотическим движениям, возникли неведомые мотивы — оглушительный грохот барабанов и пронзительный визг флейт. Но ужаснее всего был заглушавший их дикий рёв — Иа! Иа! Кулулу фатагн! Кулулу фатагн!

Мой отчаянный вопль потонул в этой какофонии. Я попытался закрыть уши, в надежде заглушить ужасный зов, но это не помогало. Тогда, обезумев, я разбил бутылку с драгоценным абсентом и принялся резать уши осколками, повторяя судьбу несчастного Ван Гога. И то ли от боли, то ли от шока я потерял сознание, провалившись в блаженное небытие. Из него меня вывел голос мулатки, вернувшейся рано утром и обнаружившей меня на полу, изрезанного осколками, в крови и абсенте. Придя в себя и перевязав раны, я задал проклятой девчонке трёпку, крича и проклиная её и её дьявольское зелье. А она, оправдываясь, только и смогла сказать, что его пили её предки в священную ночь накануне ноября, чтобы в многоколонном Иреме слышать божественный зов Кутулу.

Древний ритуал, посвящённый забытому халдейскому божеству, невольным участником которого я стал, превратил сладострастную Зелёную фею в кошмарного Зелёного дракона, тянувшего ко мне из чёрной изначальной бездны свои мерзкие щупальца. Наркотики, в которых я раньше искал свободы духа, теперь стали моим узилищем, в котором я ищу спасительного забвения от древнего ужаса, преследующего меня во сне и наяву. После всего пережитого, я жажду лишь одного — найти освобождения в золоте пшеничного поля, с револьвером у виска.

2015

Алексей Лотерман СТРАЖ ВРАТ

Автор идеи _Миля_

1

Весной 1949 года, собрав свои скромные пожитки, я перебрался из шумного Нью-Йорка в овеянный легендами старинный Аркхем. Оставив должность рядового служащего архива Бруклинского музея, я должен был занять место преподавателя фольклористики в Мискатоникском университете. Но привлекал он меня, прежде всего, не профессиональными перспективами, а своими широко известными библиотечными собраниями редкой эзотерической и оккультной литературы. Как честолюбивый исследователь всевозможных мистерий и культов, я рассчитывал найти среди них ряд запретных трудов, о которых обывателям даже слышать не приходилось, а кто слышал, считал их проклятыми и богохульными. Те же, кто имел возможность хоть одним глазком взглянуть на их страницы, покрытые таинственными символами и источенные червями, сами оказывались прокляты. И, если верить слухам, отправлялись из университета прямиком в Аркхемскую лечебницу для душевнобольных, до которой было рукой подать.

Но все мои надежды развеялись в первый же день. Я не стал тратить время на осмотр местных достопримечательностей и старинной архитектуры Аркхема, а лишь снял комнату на ИстЧёрч-стрит с видом на парк и поспешил заняться библиотечными каталогами. Действительно, Мискатоникский университет обладал выдающимися собраниями книг в интересовавших меня разделах. Но, как оказалось, ничем, чего бы я не прочёл ранее в Нью-Йоркской библиотеке Пирпонта Моргана. Так, здесь в большом количестве были представлены уже хорошо известные мне сборники по мифологии и языческим мистериям античного мира — от древней Месопотамии до позднего Рима. Пришедшие им на смену переполненные суевериями труды тёмного средневековья, такие как «Молот ведьм» Крамера и Шпренгера, «Pseudomonarchia Dæmonum» Вейера и всевозможные колдовские гримуары. А также под их влиянием труды мистических орденов эпохи Возрождения и поздних веков, погрязших, в конечном счёте, в сумасбродных дебрях каббалистики и банальном разврате Нового времени.

Но среди всего этого иногда всё же встречались и довольно любопытные работы. Так, мне попалось редкое издание монографии Эли Давенпорта, написанной ещё в середине прошлого столетия. Одна его часть была посвящена изучению верований племён Пеннакук и Гуронов, некогда обитавших на территории Новой Англии. Мой пытливый взор сразу же выхватил имена их культовых божеств — Итаква, Бмола и Тсатоггуа. А вторая содержала легенды, совсем уж фантастические, о сношениях индейцев с нечеловеческими Ми-Го — мифическими существами из далёкого мира Юггот, которые якобы и по сей день скрываются в лесах и горах Вермонта.

И тем не менее даже таким раритетам не удавалось утолить мои аппетиты, лишь сильнее их разжигая. Поэтому я с ещё большей силой принялся искать на полках библиотеки нечто, что ещё не было мною прочитано, — нечто таинственное, если не сказать сакральное. Оно должно было заполнить белые пятна в знаниях истории и пролить свет на ещё не изученные области науки. Я знал, что страницы, содержащие эти секреты, сшитые в тугой переплёт с неприметной обложкой, находятся здесь и ожидают своего часа.

Так совершенно случайно на полке одного из стеллажей в самой глубине читального зала мне попался перевод «Некрономикона» Абдуллы Аль-Хазреда, о котором до того момента мне доводилось слышать лишь сомнительные слухи и домыслы. Состояние находки было ужасным — старая папка с затёртыми и измятыми листами, покрытыми плохо пропечатанными, а местами и дописанными от руки разрозненными отрывками английского текста, неумело переведённого с латыни. Оригинал, как оказалось, хранился здесь же в университете, но, сколько бы я ни упрашивал работников библиотеки, выдать его мне отказались, сославшись на ветхость древнего фолианта. Да к тому же после попытки выкрасть книгу в 1928 году, закончившуюся тогда, по их словам, для грабителя страшной гибелью, её вряд ли когда-нибудь ещё извлекут из книгохранилища.

Теперь же я понимаю, что далеко не состояние книги было причиной отказа, а самый настоящий страх перед жуткими последствиями, к которым может привести её чтение. Ведь даже те несчастные отрывки перевода, что мне удалось прочитать и скрупулёзно переписать в свой блокнот, произвели на меня неизгладимое впечатление. Ледяной ужас волнами окатывал меня, когда я вчитывался в строки откровения Безумного араба. Оно повествовало о великих Древних богах: о могучем Ктулху, спящем в затонувшем городе Рлайх, о Чёрном козероге лесов Шаб-Ниггуратх, о вестнике и хранителе проклятой мудрости Ньярлатхотепе, о слепом повелителе демонов Азатоте, и о Йог-Сототе, что есть Врата и Ключ.

Прочитанное показалось мне до того странным и необычным, что в какой-то момент я даже усомнился, а не пытаются ли меня одурачить, выдав за перевод легендарного «Некрономикона» какие-то непонятные сочинения пациентов Аркхемской лечебницы? Но мои размышления были неожиданно прерваны подошедшим молодым человеком. Лет двадцати, непомерно высокий, он перегнулся через стол и навис над лампой, отчего тени, упавшие на его косматое лицо, придали ему какие-то отталкивающие звериные черты. Но больше всего меня поразили его глаза странного тёмно-красного оттенка, какого не бывает даже у альбиносов.

— Ерунда это всё, — пробасил он неестественно резонирующим голосом, кивнув на лежавшие передо мной листы, — там и трети книги нету. В Данвиче вы бы больше нашли.

— А в Данвиче тоже есть библиотека? — спросил я, совладав с собой. Но молодой человек поспешил скрыться за стеллажами. — Постойте, как вас зовут?

— Сэм Раут, третий курс, — бросил он, ехидно ухмыльнувшись.

Я машинально сделал пометку в блокноте: «Сэм Раут, Мискатоникский университет, III курс факультета…» — и было бросился вдогонку, чтобы узнать какого именно факультета, но в библиотеке его уже не было. Мне больше ничего не оставалось, как вернуть взятые книги на свои места, в том числе и папку с переводом «Некрономикона», и разочарованно отправиться в снятую на ИстЧёрч-стрит комнату, перекусив где-нибудь по дороге.

2

Той же ночью я долго не мог уснуть, размышляя над прочитанными отрывками из мрачного писания Аль-Хазреда, словами Сэма Раута и выстраивая направление моих дальнейших поисков. Но постепенно мысли стали путаться, и меня одолел сон, очень беспокойный. Мне грезилась какая-то зловещая фантасмагория — игра света и тени, невообразимые переливы красок, изменявшиеся в такт космическим ритмам. И среди всего этого хаоса из ниоткуда появлялись и исчезали чудовища, каких не могло породить даже самое богатое воображение. Разве что больной разум сумасшедшего.

Тяжёлые сновидения не прошли бесследно, и наутро меня одолела сильнейшая мигрень. Боль пульсировала и отдавалась в голове, словно повторяя ритм какофонии из ночных кошмаров. Её не смогли унять даже лекарства, запитые водопроводной водой с необычным горьковатым привкусом. Так что до полудня я оставался в комнате, разбирая свои чемоданы, ещё покрытые пылью Центрального вокзала Нью-Йорка. К вечеру мне всё же стало лучше, и я вышел прогуляться на свежем воздухе по Аркхему, а заодно разузнать что-нибудь об упомянутом Сэмом Раутом Данвиче.

В лучах заходившего солнца, Аркхем навевал какую-то странную тоску. Его лабиринты узких улочек, между теснящихся друг к другу домов, хранили множество тайн, а нависавшие над ними фронтоны и мансарды с двухскатными черепичными крышами, выглядели и вовсе мрачно. Всё в этом городе было настолько древним, что, казалось, время в нём просто остановилось. Даже новые постройки ничуть не выбивались из общей картины этого старинного колорита и гротеска.

Так, прогулявшись по центральным улицам города и набережной Мискатоника, я направился к университету. По дороге мне удалось переброситься парой слов с расходившимися после занятий студентами и их преподавателями. Но все они упорно избегали заговаривать на тему Данвича, неизменно переводя беседу на другие: весеннюю пасмурную погоду, послевоенный рост цен, возобновление рыболовного промысла в соседнем Иннсмауте и прочие. Возникало впечатление, что те из них, кто что-то и знал о Данвиче, придерживались некоего общественного табу, относительно упоминаний о нём. Хотя, у некоторых мне всё же удалось узнать, что Данвичем называлась заброшенная ещё лет двадцать назад деревушка где-то в Долине Мискатоника, к северу от Аркхема.

Куда больше мне поведали библиотечные справочники по Новой Англии и подшивки «Аркхем Эдвертайзер» за 20-30-е годы. Согласно им, Данвич был основан во второй половине XVI века переселенцами из Салема и вплоть до 20-х годов XX века представлял собой деревеньку с десятком ферм, разбросанных среди холмов Мискатоникской долины. Самим же холмам как местной достопримечательности внимания уделялось ничуть не меньше. Неоднократно сообщалось о древних мегалитах, венчавших их плоские вершины, особенно хорошо они сохранились на «Сторожевом холме». Это были два кольца вертикально поставленных каменных глыб, с круглым и ровным, как стол, валуном в центре. Обычно их относили ко времени обитания в той местности индейцев-покамтуков и считали местами их погребений, о чём свидетельствовало огромное количество человеческих костей и черепов, обнаруженных возле монолитов.

Вдобавок к этому, я отыскал текст проповеди преподобного Абиаха Ходли, отпечатанный ещё в 1747 году в Спрингфилде. В нём с присущей тому пуританскому времени фанатичной религиозностью говорилось о дьявольских шумах, грохоте и шипении, исходивших из адских глубин и раздававшихся в холмах. А также о нестерпимом серном смраде, ощущавшемся на Дьяволовом хмельнике — открытом и лишённом всякой растительности склоне одного из холмов. Об этих же явлениях говорилось и в других источниках, переживших пуританские суеверия. Так, в подшивках «Эйлсбери Транскрипт» за 1915 год сообщалось об особенностях геологии Мискатоникской долины, смещениях подземных масс, обрушениях карстовых пещер и выходе на поверхность ядовитых газов.

Несколько раз мне встречались упоминания об исчезновениях молодых людей в 1924–1925 годах, также нередко говорилось об общей картине упадка и вырождения в Данвиче. Но последнее было вполне типичным для Новоанглийского захолустья, и только в 1928-ом году картина резко переменилась. В газетах почему-то не сохранилось публикаций за тот год. Разве что какая-то нелепая заметка в том же «Эйлсбери Транскрипт» о засилье бутлегерства, смутное упоминание в «Аркхем Эдвертайзер» о неудавшейся попытке ограбления библиотеки Мискатоникского университета, и сообщение о трёх аркхемцах из Мискатоникского университета, героически боровшихся с каким-то «данвичским кошмаром». Их звали Генри Армитейдж, Фрэнсис Морган и Уоррен Райс. О том, что же это было за роковое происшествие, мне ничего найти не удалось. Скорее всего, это были отголоски эпидемии тифа, случившейся ещё в начале века в Аркхеме, и с которой тогда до последнего боролся доктор Аллен Хэлси. Вероятно, в Данвиче это сопровождалось падежом скота или неурожаем, после чего фермеры так и не смогли привести свои дела в порядок. Тогда молодёжь устремилась в соседние города и штаты в поисках лучшей жизни, а старики остались доживать свой век, наблюдая стремительное разрушение их многовекового поселения. Так что после 1931 года Данвич и вовсе нигде не упоминался.

О какой-либо данвичской библиотеке, на которую намекал Сэм Раут, мне не удалось найти ни слова. Поэтому я решил разыскать его самого и расспросить подробнее, но здесь меня ждало неожиданное открытие. В деканате университета, куда я обратился, мне сообщили, что студент с таким именем числился у них разве что лет шесть назад и тогда же бесследно исчез. Да и выглядел он вполне обычно, зато под моё описание подходил некий Нэйтан Бишоп, частенько ошивавшийся в окрестностях Аркхема, и пугавший горожан своим мрачным видом. Иногда он даже заявлялся в библиотеку университета, что порой оставалось незамеченным её работниками, и, по-видимому, так же произошло накануне.

Учитывая такое обстоятельство, я решил не торопился с поисками этого Нэйтана Бишопа, ведь ещё оставалось трое аркхемцев, непосредственных участников событий 1928 года, которые могли бы куда более подробно рассказать мне о замалчиваемом периоде истории и последних годах одного из самых таинственных уголков Новой Англии. Здесь же, в деканате, я выяснил, что Армитейдж, состоявший на должности хранителя библиотеки Мискатоникского университета, умер в том же 28-ом году. Похожая судьба постигла и Райса, преподавателя древних языков, какое-то время он провёл в клинике святой Марии, но скончался в 29-ом году. Видимо, самоотверженная борьба с эпидемией сильно подкосила и их здоровье.

Единственным оставшимся в живых из всей троицы был Морган. В силу относительно молодого, на тот момент, возраста и крепкого здоровья, он сумел оправиться и вернуться к преподаванию сравнительной анатомии в университете. Однако три года назад профессор оставил свою должность и перебрался в Пенсильванию. Это была ещё одна внезапная преграда на моём пути, но даже она не могла смутить такого упорного искателя, как я. Поэтому я решил узнать пенсильванский адрес профессора и послать ему телеграмму. Но каким же было моё удивление, когда вместо этого мне сказали, что примерно раз в год Морган возвращается в Аркхем, чтобы посетить могилы своих родных и коллег на кладбище при Церкви Христа. И по необычайному стечению обстоятельств он как раз был в городе.

Узнав адрес, по которому остановился Морган, я посетил профессора. Это был худощавый, поседевший и состарившийся не по годам мужчина: далёкие события всё же оставили на нём свой след. Но несмотря на это, он держался открыто и доброжелательно. Поприветствовав его и представившись фольклористом из Нью-Йорка (чем явно расположил к себе собеседника), я рассказал ему о своих поисках. Но стоило мне только спросить профессора о Данвиче, как его настроение тут же изменилось.

— Вам лучше не знать, что там творилось. Держитесь подальше от Сторожевого холма и развалин… — На этих словах профессор осёкся, поняв, что взболтнул лишнего, и в его глазах отразился неподдельный страх. А заметив, что я вытащил из кармана записную книжку, Морган вцепился в мою руку. — Оставьте это дело. Армитейдж и Райс жизни свои отдали, лишь бы остановить тот кошмар, да и мой час близок. Не ворошите прошлое!

Было ясно, что профессор больше не скажет мне ни слова о Данвиче и задерживаться у него дольше не имело смысла. И лишь в дверях он опять попросил меня не тревожить тайны прошлого, ради своего и всеобщего блага.

3

Тем не менее, слова профессора Моргана произвели на меня обратный эффект, лишь распалив моё любопытство. И я почти был готов к тому, что встречу его активное противодействие, так сильно он не желал, чтобы я интересовался Данвичем, не говоря уже о том, чтобы ехал туда. Но уже на следующее утро, без каких-либо препятствий, я мчался во взятом напрокат довоенном «Родстере» навстречу неизведанному. Поминутно сверяясь со старыми, не позже 1928 года, картами Массачусетса, я пытался отыскать нужную дорогу. Пару раз на пути мне попадались указатели на Дьюсбери, Кингспорт, Эйлсбери, и даже новенький на Иннсмаут, но ни одного в Данвич.

Звуки привычного мира, шум машин и голоса людей постепенно стихли и остались далеко позади, меня остался сопровождать лишь плеск бурных вод Мискатоника. Впереди раскинулась первозданная, так и не покорившаяся человеку до конца природа Новой Англии. С обеих сторон вдоль дороги тянулись чёрные лощины, то здесь, то там посреди них вздымались холмы. Вершины одних были плоскими, другие же наоборот напоминали конусы, окутанные густым туманом. Кое-где дорога проходила по самому краю глубоких оврагов, и болота на их дне представляли собой довольно мрачное зрелище. Всё это было частью Мискатоникской долины, раскинувшейся на добрую часть штата. Река, давшая название как самой долине, так и университету в Аркхеме, словно змея пронизала и оплетала своими кольцами всю территорию долины.

Я успел проехать не меньше десяти миль, когда на горизонте, куда уходила дорога, выросла стена огромных вековых деревьев Биллингтонского леса. Тогда я свернул на размытую стаявшими снегами неприметную грунтовку, которая вывела меня к ветхому деревянному мосту, крытому, какими их строили ещё в прошлом веке. Под ним стремительно неслись разлившиеся воды всё того же Мискатоника. Мне пришлось выйти из автомобиля, чтобы выяснить, смогу ли я проехать дальше. И именно тогда из-под прогнившего свода моста моему взору открылся угрюмый, вселяющий тревогу пейзаж.

Вдалеке, на фоне тяжёлых серых туч высился огромный холм с почти плоской вершиной, на которой в дымке тумана смутно угадывались какие-то каменные руины. Это, по-видимому, и был тот самый Сторожевой холм, о котором упомянул профессор. Вдоль его отвесного склона, петляла всё та же грунтовка, она тянулась через небольшую деревушку из нескольких десятков покосившихся домов, слепо глядевших чёрными провалами окон. Дальше за ней были разбросаны покинутые данвичцами фермы, все, за исключением одной. Над небольшим обветшалым домом поднималась струйка сизого дыма, а это значило, что кто-то из старожилов всё ещё обитал в нём.

Дом был такой же угрюмый, как и всё в этом забытом богом месте. Тем не менее, он всё ещё подавал признаки жизни. И только я затормозил возле него, как откуда ни возьмись прямо под колёса автомобиля с хриплым лаем бросилась костлявая собачонка. Я вышел из машины и, громко выругавшись, замахнулся на неё. Собачонка тут же припустила прочь, всё так же хрипло поскуливая. Из дома, видимо, услышав мой голос, вышла старуха — седая, грязная и такая же худая. Она была такой древней, что наверняка могла помнить лучшие времена Данвича, если, конечно, не выжила из ума за годы одиночества. Увидев меня, она насторожилась и замерла на пороге дома.

— Добрый день, мэм. — Поздоровался я в надежде завязать разговор. — Есть ли ещё люди в Данвиче?

Не успел я договорить, как старуха торопливо вернулась в дом, а затем вышла, держа в корявой руке древнюю, как она сама, истёртую грифельную дощечку. Другой рукой она зажала себе рот, дав понять, что нема. Затем она принялась что-то торопливо выводить куском мела на табличке. Но, к своему разочарованию, я увидел абсолютно неразборчивые каракули, даже близко не походившие на буквы. Я остановил старуху, и предложил ей отвечать на мои вопросы кивками головы. На что она тут же утвердительно затрясла головой с седыми засаленными волосами.

— Я ищу молодого человека по имени Нэйтан Бишоп, вы не знаете его? — Старуха внимательно осмотрела меня с явной тревогой, и отрицательно замотала головой.

— Мы виделись с ним на днях в библиотеке Мискатоникского университета, и Нэйтан сказал, что я смогу найти в Данвиче кое-какие редкие книги, возможно, в старой городской библиотеке? — Она задумчиво покачала головой из стороны в сторону, а затем в её глазах показался хитрый блеск, и она утвердительно кивнула.

— Так может быть, вы покажите мне, где она находиться? — обрадовано спросил я, но старуха с хитрым видом потёрла пальцами руки, намекая на деньги.

Деньги решают всё — давно известная истина. Я отсчитал в кармане несколько купюр и протянул старухе, она живо запрятала их за пазуху. Но этого оказалось мало — она уцепилась своими крючковатыми пальцами в рукав моего пальто. Ради заветной цели мне не было жалко и его, к тому же пальто прослужило мне уже много лет и сильно износилось. Я снял его и отдал старухе, тут же ощутив, как холод и сырость просачиваются сквозь жилет и рубашку. Старуха же быстро накинула не по размеру большое пальто на свои сутулые плечи и поманила меня за собой.

Шли мы довольно долго, не меньше мили, пробираясь по еле заметным тропам с непролазной грязью и большими лужам. Я ожидал, что старуха поведёт меня к развалинам данвичской деревушки, но вместо этого мы удалялись от неё. Так миновав несколько заброшенных ферм с разрушенными каменными изгородями, мы обогнули Сторожевой холм, и его склон сделался совсем пологим.

Наконец старуха остановилась и, убедившись, что я наблюдаю за ней, указала рукой в сторону чернеющей лощины, подступавшей к самому склону холма. На её границе виднелись какие-то постройки. Затем она повернулась ко мне и стала что-то усердно вырисовывать на грифельной дощечке. Это была звезда, но вся неровная, перекошенная, с чем-то не понятным, напоминающим глаз в центре. Вновь указав в сторону притулившихся на склоне построек, старуха перечеркнула звезду тремя линиями, сложившимися в подобие перекрестья. Я спросил у неё о значении нарисованного, и она, ткнув пальцем в символ, принялась медленно выводить буквы, будто писала их впервые за свою жизнь.

Меня уже тогда стали одолевать неясные подозрения, рождавшие неподдельное чувство страха. В памяти всплывали отрывки из перевода «Некрономикона», которые я скрупулёзно переписал в свой блокнот. Я достал его из кармана и перелистал. На одной из страниц была та самая искривлённая звезда, не пресловутая пентаграмма или пентакль, которыми пестрят все оккультные труды, а чуть ли не единственное средство, как считал Безумный араб, способное защитить от проклятия тех, кто обитает за Гранью, — Печать Старших богов.

В это время старуха прекратила писать и протянула мне грифельную дощечку. Я лишь бросил на неё взгляд, как все таившиеся страхи и подозрения тут же вырвались наружу. На чёрной, исцарапанной за долгие годы поверхности было криво начертано «Йог-Сотот». Я с содроганием вспомнил строки из «Некрономикона»: «Йог-Сотот есть Врата, Йог-Сотот — Ключ и Страж Врат». Откуда необразованная и немая старуха могла знать ужасное имя этого Древнего божества и символы, которые даже мне удалось найти лишь с большим трудом? Возможно ли, что она видела их в книгах данвичской библиотеки, о которой говорил Нэйтан Бишоп и к развалинам которой старуха, должно быть, меня привела?

Когда же я наконец собрался с мыслями и хотел вновь заговорить со старухой, то обнаружил, что остался совсем один. Сгорбленная фигура с семенящей за ней собачонкой уже почти скрылась из виду. Меня, как и всё живое, тоже тянуло поскорее убраться отсюда, покинуть это всеми забытое место с царившим в нём запустением, омрачённым пасмурной погодой ранней весны. Однако стремление отыскать интересовавшие меня книги ни в коем случае не позволило бы отступить.

4

Я направился к постройкам, на которые указала старуха. Ими оказались большой обветшалый хлев, в каких на фермах обычно держат скот, крепкий ещё сарай и какие-то развалины. Широкие двери амбара были открыты настежь и почти сорваны с петель, а в тёмном проёме виднелись пустые стойла для животных. Дверь же сарая, наоборот, была плотно закрыта и придавлена просевшей притолокой. Большой поломанный замок, которым она, по-видимому, когда-то запиралась, валялся изъеденный ржавчиной здесь же на земле. Приложив немалые усилия, мне удалось открыть дверь, о чём я сразу же пожалел. В нос мне ударила омерзительная вонь, которая никак не могла остаться даже от домашнего скота. Это была не просто смесь запахов затхлости, сырости и плесени, но ещё чего-то мускусного, звериного, слившегося в единый приторный смрад. Он был настолько сильным, что даже стайка серых козодоев взволнованно застрекотала в лощине.

Я не сразу решился зайти в сарай. Лишь дождавшись, пока запах немного выветрится, шагнул внутрь. В полумраке я разглядел верстак с остатками плотницких инструментов, полусгнившие хозяйственные принадлежности, обвалившиеся полки с побитыми банками и трухлявые корзины для овощей. Затем, к своему удивлению, в дальней части постройки я заметил то, что никак не подходило для интерьера фермерского сарая, а именно внушительных размеров кровать, на которой всё ещё лежал ворох полуистлевшего белья. Напротив него стоял изъеденный жучками стол с массивным креслом, предназначавшимся, по-видимому, для человека ростом никак не меньше семи футов, а также комод с вывороченными ящиками. В углу сарая притулилась железная печурка, её труба была выведена в одно-единственное окошко, да и то заколоченное. И всё это покрывал внушительный слой пыли и грязи, говоривший о том, что в сарай никто не заходил вот уже много лет. В бесформенной куче возле стола я с трудом узнал грудой сваленные книги, давно превратившиеся в труху, размякшую от сырости, так что даже названий на корешках невозможно было разобрать. Я попытался поднять и раскрыть одну из книг, но она развалилась прямо у меня в руках.

Больше в сарае не было ничего примечательного, поэтому я вышел наружу и обратил своё внимание на развалины у самого склона холма. Тёмная лощина уже вплотную подобралась к ним и окружила зарослями корявого кустарника и деревцами с неестественно перекрученными стволами. На добротном каменном фундаменте уцелела только угловая часть строения. С внутренней стороны её покрывали глубокие царапины, которые, вероятно, могли оставить когти диких зверей, если бы они не находились в том числе на высоте человеческого роста. Очевидно, что некогда на этом месте стоял большой фермерский дом, после обрушения которого его хозяин, скорее всего, и поселился в сарае.

Я копался в руинах этого дома, разгребая обломки досок и камней, но мне попадался лишь разный мусор, да поломанная домашняя утварь, поросшая лишайником. Эти развалины ничуть не походили на библиотеку, в которой можно было бы найти нечто большее, чем отрывочный перевод «Некрономикона». Но я не терял надежды отыскать хоть что-нибудь любопытное, ведь за каждой преградой на моём пути неизменно следовали всё новые открытия. Так случилось и в этот раз.

Устав от безрезультатных поисков, я направился к остову обрушенной стены, чтобы присесть на него и передохнуть. Однако, сделав лишь несколько шагов, неожиданно услышал, как прогнившие доски пола под моими ногами затрещали, и я провалился во мрак. Первое, что пришло мне в голову после падения, — что я провалился в самую настоящую могилу: такими сильными были холод и сырость, которые я ощутил. Но поднявшись на ноги, я понял, что провалился в подвал разрушенного дома. Вернее, это был небольшой каменный погреб, заполненный талой водой, доходившей мне до щиколоток. Я попытался сделать пару неуверенных шагов, и тут же обо что-то запнулся и упал, окунувшись в ледяную воду.

Нащупав в кармане электрический фонарь, я осторожно поднялся и осмотрелся. Погреб, как и фундамент дома, был выложен из грубо отёсанного серого камня, покрытого мерзкой порослью. В одной его стене зиял чернотой низкий свод, у другой же высилась лестница. Часть её каменных ступеней обвалилась, но я всё же взобрался по ней наверх, к входу в погреб. Деревянная крышка, придавленная сверху разным мусором и обломками дома, поддалась не сразу. Но как только мне удалось приподнять её, погреб тут же наполнился пасмурным светом. И лишь тогда я заметил предмет, о который споткнулся — небольшой, наполовину скрытый в мутной воде сундук. Плотнику, изготовившему его, следовало отдать должное: доски сундука были плотно подогнаны друг к другу, просмолены, да ещё и окованы железом, покрывшимся за долгие годы в сыром погребе ржавчиной. Мне без особого труда удалось сбить ногой запиравший его навесной замок. Крышка сундука нехотя откинулась, и внутри я обнаружил свёрток из мешковины, совершенно сухой, что, опять же, говорило о качестве работы плотника. Но то, что оказалось внутри свёртка, взволновало меня ещё сильней, заставив забыть обо всём и возликовать. Удача вновь не обошла меня стороной.

Несколько старинных фолиантов, на потёртых и потрескавшихся кожаных переплётах которых были тиснены облетевшей позолотой самые таинственные названия, о которых мне когда-либо доводилось слышать. С дрожью в руках я открывал одну книгу за другой, и перелистывал пожелтевшие пергаментные страницы, исписанные словами нечеловеческих заклинаний и ритуалов, посвящённых запретным, внушающим благоговейный ужас Древним богам. И вот, наконец, последним в моих руках оказалось то самое сокровище, которое я так упорно искал, — легендарный «Некрономикон» Абдулы Аль-Хазреда. Нэйтан Бишоп не соврал, это были не те жалкие фрагменты, что пылились в Мискатоникском университете, а одно из изданий XVI века, в английском переводе самого Джона Ди. Его имя значилось на титульном листе, аккурат под именем Безумного араба, наполовину закрытое не то поистёршимся экслибрисом, не то библиотечной печатью.

На трудночитаемом английском времён Шекспира знаменитый оккультист и математик описывал скитания Безумного араба в раскаленных песках Руб Аль-Хали, его видения в них многоколонного Ирема с мерзкими бесплотными обитателями, нашёптывавшими ему холодными ночам непостижимые тайны далёкого прошлого. Мрачные могильные подземелья Мемфиса с ужасным хранителем и блуждающими в темноте ушебти были описаны так, будто я сам побывал в них. То там, то здесь на страницах фолианта встречались предостережения о коварстве проклятых богов и предречения о пробуждении других, покоящихся в сокрытых гробницах и смоляных ямах. А местами и вовсе приводились слова, которыми их можно было пробудить от вековечного сна. Я ликовал. Эти сакральные знания ждали меня здесь, заботливо спрятанные от посторонних глаз, кто знает кем и сколько лет назад.

Но не успел я вдоволь насладиться своей находкой, как откуда-то из глубины чёрного проёма в стене погреба абсолютно явственно повеяло тем самым смрадом, который я ощутил ещё в сарае. Причем здесь он был куда сильнее, и в мрачном погребе с этой вонью мне сделалось совсем не по себе. Подгоняемый чувством страха, я сложил книги в сундук (мешковина хоть и была намного легче, но расползалась от ветхости прямо у меня в руках) и выволок его наружу, оставив крышку погреба открытой. Если бы не случайность, то я бы ни за что бы не заметили её, сделанную с редким мастерством всё того же плотника.

5

Уже собравшись броситься со своей находкой к дому старухи, где остался мой автомобиль, я, словно по велению чьей-то непреодолимой воли, оглянулся на развалины дома и открытый лаз погреба, в котором виднелся чёрный зев каменного свода. Любопытство и исследовательский пыл, казалось, взяли надо мной верх, оттеснив чувство страха. Кто-то давным-давно спрятал в погребе сундук с редчайшими и ценнейшими книгами — что же ещё, в таком случае, могло скрываться в неизведанной темноте подземелья?

Оставив сундук возле кучи досок, я вновь спустился в погреб, ступив в холодную воду. В свете фонаря была отчётливо видна каменная арка шести футов в высоту и длинный тоннель, уходивший, очевидно, вглубь Сторожевого холма. С минуту поколебавшись, я шагнул вперёд. В тоннеле ощущалась всё та же сырость, то тут, то там между скользких камней пробивались белёсые шляпки грибов на тонких ножках. Кое-где на стенах попадались крюки для керосиновых, а возможно и масляных, ламп, ломавшиеся от малейшего прикосновения к ним. Судя по всему, тоннель был построен вместе с фундаментом дома ещё во времена первых переселенцев из Салема. Оставалось лишь гадать о его назначении, помня недобрую славу, окружавшую тех, кто бежал от ведьмовских процессов.

Пройдя десятка четыре футов, я отчётливо ощутил, что тоннель приобрёл заметный уклон вниз, а каменный пол под ногами стал до того скользким от стекавшей сюда талой воды, что я поспешил опереться рукой о стену, чтобы не поскользнуться, но тут же отдёрнул её: настолько неприятным было прикосновение к холодным, осклизлым камням, вызвавшее самые отвратительные ассоциации. В голове тут же вспыхнули пугающие сюжеты из так часто читанного мной журнала «Страшных историй», где ожившие мертвецы таились в старинных подземельях из гнейсовых плит да только и ждали, когда в них забредёт какой-нибудь незадачливый искатель приключений.

Когда же я остановился, чтобы привести мысли в порядок и собраться с духом, меня неожиданно окатила вырвавшаяся откуда-то из недр тоннеля волна нестерпимого смрада. Закашлявшись и закрыв лицо рукавом, я ощутил какую-то неосознанную угрозу в этой вони. Я готов был поверить, что это не просто выход ядовитых газов, а самый настоящий адский смрад, упомянутый преподобным Абиахом Ходли. От него холодок пробежал по спине, захотелось сорваться с места и бежать прочь, словно от надвигающегося дикого зверя, чьё дыхание я только что ощутил, сильно пожалев, что оставил свой наградной армейский Кольт в автомобиле.

Оглянувшись в надежде, что вид выхода в залитый светом погреб ободрит меня, я не увидел ничего, кроме уходящего вверх каменного свода. И только сейчас я обратил внимание, как разительно изменился тип его кладки. Теперь это уже были не грубо отёсанные камни, а ровные шестиугольные блоки из чёрного матового камня, придававшего окружавшей меня тьме необычайную глубину. Несомненно, эти ровно прилаженные друг к другу своими гранями блоки были столбчатым базальтом, а тоннель просто вырублен в их едином каменном массиве невероятными усилиями неизвестных каменотёсов. Да к тому же на поверхности каждого такого блока различалась поистёршаяся резьба, представлявшая собой один и тот же узор — круги, соединённые линиями в шестиконечную конструкцию. Но это была не оккультная гексаграмма, и не пресловутое древо каббалистов, и даже не его прообраз — священный тетрактис пифагорейцев, а нечто более древнее и сакральное.

Медленно, осматривая необычную кладку и покрывавшую её резьбу, незаметно для себя, я продолжал двигаться всё дальше по тоннелю. Меня вели уже не любопытство и честолюбивая жажда знаний, а какая-то иная сила — та самая неподвластная мне, чужая воля, которая потянула меня обратно в погреб. Наконец я оторвался от таинственной резьбы и осветил фонарём тоннель. Впереди, футах в десяти от меня, была видна дверь. Не обычная деревянная, прогнившая и покосившаяся, а массивная, потемневшая от невероятной древности и покрывшаяся патиной бронзовая дверь. Я уже не сомневался насчёт того, что и дверь, и эта часть тоннеля не были выстроены беглецами из Салема или обитавшими в долине индейцами. Это было наследие куда старше самого человечества.

Я толкнул дверь, но та даже не думала поддаваться. Ни ручки, ни кольца, за которые её можно было бы открыть, я тоже не нашёл. Зато в жёлтом луче фонаря был отчётливо виден барельеф на поверхности двери — перекошенная пентаграмма. Та самая, которую нарисовала на грифельной дощечке старуха и которую я перерисовал с найденных в библиотеке Мискатоникского университета страниц с переводом «Некрономикона». В центре её также был символ, напоминающий глаз, аего изогнутый, словно язык пламени, зрачок служил замочной скважиной, из которой ощутимо тянуло сквозняком и той самой вонью.

Вспомнив о рисунке старухи, я, не задумываясь, провёл рукой от верхнего луча звезды вниз, через её центр, затем под углом вправо до другого луча, и по горизонтали влево, вдоль линии самой звезды, образовав тем самым перекрестье. Не знаю, задействовало ли это какой-то скрытый механизм замка или же этот жест был действительно чем-то из ряда сверхъестественного, о чём писал Аль-Хазред, но в то же мгновение, ничем не нарушая оглушающей тишины подземелья, от одного моего лёгкого прикосновения дверь подалась вперёд и растворилась в густой тьме арочного проёма. Луч фонаря, потянувшийся за ней, поблек, а затем, замигав, и вовсе погас. Тут же меня обдало очередной волной смрада, на этот раз чуть не свалившей меня с ног: настолько она была невыносима и таким сильным был её порыв. И только тогда я понял, что в своей периодичности эти волны напоминали тяжёлое дыхание, вырывавшееся из могучих лёгких какого-нибудь мифического Титана, заточённого в своей подземной темнице Тартара.

Вглядываясь во тьму, я шагнул вперёд и застыл, оказавшись на самом краю узкого выступа из базальтовых шестигранников, а внизу подо мной раскинулась пропасть огромного колодца. И те цвета и формы, которые я в нём различил, были столь немыслимы и чужды, что я отказывался верить в то, что вижу. Их не могло существовать в привычном для человека мире, и было невозможно описать обычными словами, поэтому из какого-то самого потаённого уголка моей памяти возникли строки:

«Мне было видение чёрного зева вселенной,
Где слепые планеты в вихре звёздной метели
Летят в чёрной бездне, объятые ужасом вечным,
Без памяти, без имени, без цели…»[10]

И это видение, словно из ночного кошмара талантливого новоанглийского поэта, воплотилось передо мной наяву. Далеко внизу в черноте бездонного колодца плескались бескрайние воды космического хаоса, в котором сияли кружащиеся в безумном танце, мириады звёзд. Я видел, как они принимали форму причудливых созвездий, образовывали скопления и туманности самых невероятных цветов. Какой-то дурной, полной безумия шуткой казалась эта сюрреалистическая картина, в которой безмятежно плывущие галактики тянули ко мне рукава, словно осьминоги свои хваткие щупальца, чтобы оплести ими несчастную жертву. И мне казалось, что я стремительно падаю с головокружительной высоты прямо в пасти этих космических чудовищ. А они тянули и тянули свои звёздные протуберанцы, фосфоресцирующие, как мерзкие грибы на скользких камнях грубой кладки тоннеля. Но поразительней всего были кружившиеся вокруг них громадные сферы, переливавшиеся неземным сиянием, словно мыльные пузыри. То были глаза Древнего проклятого бога, заточённого в этой космической бездне.

Волны ледяного ужаса пронизывали всё моё существо, а я стоял, будто загипнотизированный, не в силах шевельнуться, и лишь осознавал свою абсолютную ничтожность перед этими силами вселенского хаоса. И тогда лишь инстинкт, точный и безотказный, как часовой механизм, заставил меня броситься обратно в освещённый неземным сиянием арочный проём, оступившись на подкосившихся ногах и чуть не сорвавшись с уступа. Я бежал по тоннелю прочь, спотыкаясь, поскальзываясь и падая, обдирая колени и руки о каменную кладку, сначала резную шестиугольную, а затем грубую, покрытую плесенью. Я бежал, а позади меня мерзко извивавшиеся протуберанцы отворяли тяжёлую бронзовую дверь — врата в мир за Гранью. И переливающиеся сферы катились по своду туннеля, и везде за собой они оставляли чёрный как смоль след, словно рассекали саму материю пространства «Йог-Сотот — есть Врата, Йог-Сотот — Ключ и Страж Врат», — звучало в голове под несмолкаемую какофонию из оглушительного грохота моего собственного сердца и надрывного свиста тяжёлого дыхания.

Наконец впереди показался выход. Я вырвался в маленький погребок, вспрыгнул на лестницу, обваливая последние каменные ступени, и выбрался наружу, в мрачный, забытый всеми Данвич. Бесчисленные стаи козодоев в чёрной лощине оглушительно стрекотали, встревожено мечась в ветвях деревьев. Схватив стоявший здесь же сундук с бесценной находкой и не переводя дыхания, я бросился вдоль склона проклятого Сторожевого холма. Я не допускал и мысли о том, чтобы остановиться или оглянуться, хотя и не был уверен, что невообразимое чудовище из чёрной космической бездны преследует меня. Да и преследовало ли оно меня вообще? Может оно всего лишь рвалось из своей темницы внутрь нашего маленького мирка, не замечая жалкого перепуганного человечишки, отпершего ему дверь.

Обливаясь потом и задыхаясь, я добежал до покосившегося дома, из печной трубы которого всё так же вилась струйка дыма. Подбежав к автомобилю, я дёрнул ручку дверцы, но та была закрыта. Трясущейся рукой (из другой я не выпускал сундук с книгами) я стал шарить по всем карманам, но ключей нигде не было: они осталась в пальто. Мерзкая старуха, завёрнутая в моё пальто, словно мокрая ворона, со злорадной ухмылкой стояла на пороге дома. Я подбежал к ней, крича и требуя ключи, но она лишь указала своим узловатым пальцем на сундук. В тот момент страхи паника взяли надо мной верх, и даже ни секунды не раздумывая, я бросил его на землю и, схватив протянутые мне ключи, кинулся к машине. Пусть сгинут в адском пекле и старуха, и книги, и вся эта насквозь прогнившая деревня, лишь бы я смог поскорее убраться отсюда. Уже заведя мотор и утопив в пол педаль газа, я — готов поклясться — расслышал сквозь шум мотора, как старуха громко прокаркала мне в след: «Йа, Йог-Сотот, Йог-Сотот!»

Пробуксовывая в грязи и едва справляясь с заносами на поворотах, я доехал до крытого деревянного моста. Тот угрожающе заскрипел и пошатнулся под весом автомобиля, и только я успел выехать на дорогу, как позади раздался громкий треск ломающегося дерева и всплески воды. А в зеркало заднего вида, еще до того, как повернуть, я мельком, даже нехотя, увидел мрачную панораму Данвича. Свинцовые тучи нависли над ним и завихрились над плоской вершиной Сторожевого холма. На их фоне на какое-то мгновение мне померещилось неясное движение переливающихся неземными цветами огромных колышущихся силуэтов. В ужасе я отвернул зеркало в сторону.

6

Не останавливаясь, я мчался прочь из этого проклятого места до самого Аркхема, к обычным людям, погружённым в свои повседневные заботы и пребывающим в благом неведенье того, что за кошмар на самом деле притаился с ними по соседству. Произошедшее ещё всплывало эпизодами в моём разгорячённом сознании, повергая в дрожь и смятение. Но когда впереди наконец показались островерхие крыши Аркхема, мой разум благосклонно начал сомневаться в действительности всего произошедшего. Да и само существование всеми забытого и насквозь пропахшего зловонным дыханием бездны Данвича казалось мне чем-то нереальным, продолжением ночного кошмара, снившегося мне накануне. Хотя грязная, порванная в клочья одежда с пятнами крови, ноющие ссадины и ушибы служили жестоким доказательством обратного.

Я не стал заезжать в снятую на ИстЧёрч-стрит комнату, а сразу направился к профессору Моргану. Лишь он, последний из старожил Аркхема, переживший то, что называли «данвичским кошмаром», мог дать разумные объяснения всему произошедшему со мной. Профессора я нашёл лежащим у себя в кровати, и причиной его ухудшившегося самочувствия, как я подозревал, был именно мой предыдущий визит. Но, увидев моё жалкое состояние, он сразу же всё понял и попросил присматривавшего за ним доктора Хартвелла сперва обработать мои ссадины, а затем оставить нас одних.

Уже после, сжимая в трясущихся перебинтованных руках бокал бренди, я принялся нервно пересказывать всё, что случилось со мной в злосчастной поездке. И с каждой описанной мною подробностью Морган, сперва рассерженно побагровевший, бледнел и покрывался болезненной испариной, отчего его дрожащие губы стали почти синими. Когда же я закончил, настала очередь профессора:

— Вы видите, что я очень плох. Я не соврал, сказав, что мне осталось совсем немного. То, что произошло тогда в 1928-ом году в Данвиче, искалечило нас и сломило духом, Эрмитейдж и Райс так и не смогли этого пережить. А причиной всему было погрязшее в самых чудовищных пороках семейство Уэтли, альбиноски Лавинии и её престарелого отца, развалины чьего дома вы отыскали на склоне Сторожевого холма.

Морган закрыл лицо руками и тяжело хрипло вздохнул, очевидно, поддавшись тяжёлым воспоминаниям, а затем продолжил:

— В феврале 1913 года в этом доме Лавиния Уэтли произвела на свет отвратительных существ: Вилбура и его безымянного брата. Тогда никто не знал, кем был их отец, поговаривали даже об инцесте, но оба они никогда не принадлежали к человеческому роду, а были порождением того, что вам довелось увидеть своими глазами. И обих нечестивой природе узнали лишь в 1928 году. В тот год Вилбур Уэтли погиб, пытаясь выкрасть треклятый «Некрономикон» из библиотеки Мискатоникского университета, и лишь невероятная случайность не позволила ему этого сделать и навлечь на мир ещё больший ужас, чем тот, что произошел после. Я говорю о так называемом «данвичском кошмаре», которым было не что иное, как вырвавшийся на свободу брат Вилбура. Его дед и мать к тому времени были уже давно мертвы, и, сдаётся мне, умерли они не своей смертью. Да и будь они живы, то вряд ли бы могли остановить то, что уничтожило до основания не только их дом, но и несколько ферм, вместе с их хозяевами и скотом. И только мы трое с Эрмитейджем и Райсом обладали необходимыми знаниями и силами, почерпнутыми из зашифрованного дневника Вилбура и «Некрономикона».

Я слушал Моргана, затаив дыхание и понимая, что «данвичский кошмар» был куда ужаснее и опаснее той эпидемии тифа, которой я его ошибочно считал поначалу. Профессор остановился, потянувшись к стакану с водой, я подал его ему и просил продолжать.

— После этого происшествия за последующие годы Данвич полностью обезлюдел. И на протяжении более чем пятнадцати лет я единолично выступал в роли стража, стараясь скрыть и искоренить всё, что хоть как-то напоминало о тех событиях и их причинах. О Данвиче постепенно забыли, а руины фермы Уэтли так и оставались лежать нетронутыми в тени Сторожевого холма. И лишь изредка с верховья Мискатоника объявлялись дальние родственники из рода Уэтли, пытавшиеся заявить свои права на старинные книги и дневник Вилбура. Но всем им я однозначно заявлял, что ничего не сохранилось, оберегая тем самым всех нас от возрождения кошмара. Но ситуация серьёзно изменилась в 1946 году, когда в Аркхеме появился Нэйтан Бишоп. Его необычный внешний вид, сперва принятый за признак вырождения Новоанглийской глубинки, оказалась следствием куда более тревожной правды. Он также заявил свои права на наследство Уэтли, утверждая, что его мать Хэлен Бишоп связалась с Вилбуром незадолго до гибели того и, родив сына, умерла сама. Все эти годы Нэйтана растила и воспитывала его немая бабка. Она, видимо, сохранила кое-какие книги, уцелевшие в развалинах фермы, и учила по ним Нэйтана, так же, как старик Уэтли учил в своё время Вилбура. Документов, подтверждавших родство, у него, конечно же, не было, но они и не требовались: если бы вам довелось в своё время видеть Вилбура, то вы бы сразу отметили явные наследственные черты. На все же расспросы Нэйтаная сперва отпирался, утверждая, что ни книг, ни дневника, дескать, не сохранилось, но когда дело дошло до угроз, я счел за лучшее уехать вместе с документами за пределы штата.

Внезапно хриплый голос Моргана прервал раскатистый стрёкот, донёсшийся из распахнутого окна его комнаты. Профессор привстал и, пристально посмотрев на меня широко раскрытыми выцветшими глазами, прошептал:

— Я боюсь, что Нэйтан пойдёт по стопам своего отца и попытается сделать то, что ему не удалось. И теперь, отыскав в руинах дома Уэтли их книги, лишь чудом остававшиеся не обнаруженными так долго, и тоннель под Сторожевым холмом с той червоточиной — вы дали Нейтану в руки все ключи к новому кошмару. И поэтому теперь вы обязаны остановить его!

Вскоре я уже спускался в хранилище библиотеки Мискатоникского университета, открытое для меня, несмотря на поздний час, по одному лишь звонку профессора. Вот где была та самая сокровищница, о которой ходило столько слухов. Десятки запертых шкафов и витрин, уставленных редчайшими книгами и древними артефактами. Затейливые названия старинных фолиантов так и бросались в глаза, о большей части из них я вообще ничего не знал, и надеюсь, что никогда не узнаю, — столь пугающая мудрость сокрыта в них. Так или иначе, но они больше не интересовали меня, за исключением латинской версии «Некрономикона» XIV века, жалкие обрывки перевода которого затерялись в читальном зале. Этот латинский текст был куда ближе к своему утерянному арабскому оригиналу, и куда полнее найденного мною в сыром подвале перевода Джона Ди. По наставлению профессора я отыскал в книге ритуал с заклинанием на языке Акло и ещё один символ, именуемый знаком Стража. Всё это должно было запереть зло под Сторожевым холмом, оградив его от нашего мира, пока оно не принесло в него чудовищные разрушения, ещё большие, чем двадцать лет назад.

В «Некрономиконе» я также отыскал мрачные откровения Безумного араба о ритуалах и союзах между людьми и пришельцами из-за Грани, которые заключались на вершинах холмов в Ночь костров. И об отвратительных существах, которые рождались от таких союзов. Одни из них от рождения не были похожи на людей, и в них преобладала противоестественная природа второго родителя. Другие же не многим отличались от смертных, но вырастали быстрее и обладали мудростью, какую иные люди не приобретали и к глубокой старости. И всем этим отродьям была уготована судьба ключа, способного разрушить печати, запирающие Врата, и призвать проклятых Древних богов. Всё то, о чём мне говорил Морган. Но была там и ещё одна фраза, от которой я похолодел и вновь ощутил близость бездны, на краю которой оказался ещё не так давно. Строка гласила: «По смраду узнаете их»- по тому самому неописуемому, звериному смраду, который исторгался из пасти космического хаоса.

Я просидел в хранилище библиотеки за переводом нужных мне отрывков до позднего вечера, а тем временем состояние профессора сильно ухудшилось, он впал в беспамятство, которое сменилось агонией. Всё это время на дереве за окном его комнаты, не умолкая, кричала стая козодоев, как казалось, в такт тяжёлым хрипам Моргана, переполошив своим оглушительным стрёкотом весь город. Именно так, согласно старинным индейским легендам, эти адские птицы закликают души умирающих, но их вопли были настолько оглушительны, что в мои мысли закралось тревожное сомнение, суждено ли увидеть рассвет не только профессору, но и всему Аркхему, если я не потороплюсь.

Из хранилища я заехал на Вашингтон-стрит, по ранее указанному Морганом адресу, где уже были готовы к моему приезду. Стоило мне заглянуть в полученный там саквояж, как я понял, что профессор предполагал окончательно стереть с лица земли то, что осталось от дома Уэтли вместе с туннелем под ним. Внушительная связка динамита могла навсегда обрушить и все планы тех, кто, как и Нэйтан, охотился за наследием Вилбура и жаждал завершить начатое им дело.

Я убеждён, что мой переезд в Аркхем был не случаен. Теперь тяжкая ноша стража и хранителя тёмных секретов прошлого Данвича легла на мои плечи. Но я крепок телом и духом, не то что немощный старик, и в моём лице у нового кошмара появился достойный противник. Мне предстоит вернуться в заброшенную деревню, несмотря на обвалившийся мост и начавшуюся сильную грозу. Я обязан остановить Нэйтана Бишопа и его полоумную бабку, патронов в моём Кольте хватит для них обоих, и я знаю, как бороться с тем, что не способны остановить обычные пули. Однако же если мне не удастся вернуться живым, то пусть моя несчастная история послужит предупреждением всем жителям Аркхема и Новой Англии. Никогда не следует тревожить ужасные тайны Данвича, тем более ради праздного любопытства: цена этому слишком высока.

Памяти профессора Фрэнсиса Моргана

В ночь с 22 на 23 марта в Аркхеме на 68 году жизни скончался Фрэнсис Морган, всеми уважаемый профессор Мискатоникского университета, посвятивший себя преподаванию сравнительной анатомии. Последние годы жизни профессор провёл в Пенсильвании, но навсегда остался достойным жителем Аркхема, сделавшим свой вклад в историю города. Прощание с профессором состоится25 марта в 11 часов дня в Церкви Христа, после чего он будет похоронен возле своих достопочтимых коллег и соратников Генри Армитейджа и Уоррена Райса, погибших в 1928 и 1929 годах.

«АркхемЭдвертайзер» 23 марта 1949
Ураган

Минувшей ночью сильный ураган обрушился на ДолинуМискатоника. По сообщениям местных фермеров, яростные вихри с корнем выворотили множество деревьев в лощине Холодного Ручья, сорвали крыши с примыкающих к ней хозяйственных построек нескольких ферм, а наутро некоторые хозяева не досчитались целого десятка голов своего скота. Больше всего пострадала давно заброшенная деревушка, к северу от Аркхема. Сам же Аркхем, как и близлежащие Кингспорт, Дьюсбери и Эйлсбери, бедствие обошло стороной.

Единственной жертвой урагана стал сорокалетний мужчина, чьё тело было найдено на берегу Мискатоника, недалеко от сгоревшей водяной мельницы в районе Эйлсбери. Как удалось выяснить полиции, погибший Дж. Вилтерс приехал в Аркхем 19 марта, чтобы занять место преподавателя фольклористики в Мискатоникском университете. При погибшем был обнаружен пистолет Кольт без патронов. Позже отыскался и взятый им напрокат автомобиль, увязший в грязи на одной из сельских дорог, недалеко от Биллингтонского леса.

Полиция предполагает, что мужчину сбросило с моста или крутого склона реки сильным порывом ветра, после чего бурное течение пронесло несчастного несколько миль по каменистым порогам. Однако у следствия ещё остаются вопросы относительно того, было ли это всего лишь несчастным случаем или же убийством, поскольку причиной смерти погибшего явилось не утопление, а многочисленные травмы, полученные им не при ударах о камни, а при падении с высоты, значительно превышающей склоны Мискатоника. Расследование по этому делу будет продолжено.

«Эйлсбери Транскрипт» 24 марта 1949
2016

Алексей Лотерман ХИМЕРА

За окном поезда пролетали поля, леса и деревушки. Проклятая война везде оставила следы разрушения и смерти. Но самые сильные и неизгладимые из них остались в душах людей. Ветер стремительно подхватил мелкие клочки разорванной чёрно-белой фотографии — в каждом из них были заключены воспоминания всего произошедшего со мной. Армия Советского Союза, захватившая власть в Кёнигсберге, принялась беспощадно изгонять из города всё немецкое население. С тяжестью на сердце мне пришлось покинуть родные места, где прошло моё детство и юность и где останутся преданные земле мои родители. До сих пор не верится, что я больше никогда не увижу старинные дома с двускатными черепичными крышами, тесные, наполненные тайнами улочки старого города, его мощёные площади, величественные башни замка и шпили соборов. Всё то, что было так дорого моему сердцу, оказалось разрушено и безвозвратно уничтожено войной. Сперва заносчивые британцы вероломно бомбили самое сердце города, а затем советские войска захватили оставшиеся руины.

Всего несколько лет назад никто не мог бы даже вообразить подобный жалкий конец. Город процветал. Приход Третьего Рейха, ознаменовавшийся Хрустальной ночью, нёс с собой новое светлое будущее. Тогда я с нескрываемой улыбкой наблюдал, как был арестован Лёв Петц, бессовестный взяточник, отчисливший меня с медицинского факультета. Эта заплывшая жиром туша с надменной распухшей рожей, занимавшая место в деканате факультета, посчитала, что я чересчур увлечён мистериями античного мира, не имеющими никакой практической значимости.

Вчерашний студент, я был мобилизован. Во время службы мой интерес и познания в истории и мифологии античности были замечены командованием. Мне исполнилось всего 22 года, когда я окончил военную подготовку и сразу же был зачислен в один из исследовательских отделов лаборатории Кёнигсберг-13, действовавшей под патронажем общества Аненербе. Отдел Цетта, в который меня определили, располагался в подвальных помещениях Королевского замка Кёнигсберга. Периодически нам доставляли различные древние артефакты, анализом которых мы занимались. Полная секретность окружала лабораторию, и под страхом смерти запрещалось разглашать её деятельность, более того, каждый отдел работал под постоянной охраной солдат Рейха.

Незадолго до британских налётов в отдел был доставлен необычный базальтовый саркофаг. Согласно документам, 8 сентября 1942 года подводная лодка Кригсмарине U-203 под командованием капитан-лейтенанта Рольфа Мютцельбурга, проходя на глубине 200 метров в южной области Тихого Океана, в районе 40R южной широты и 120R западной долготы, засекла движущийся объект. Экипаж был поражён его размерами, скоростью и манёвренностью — по этим показателям он превосходил как все существующие субмарины, так и любых известных обитателей океана. Когда траектория движения объекта легла на курс подлодки и грозила неминуемым столкновением, командование U-203 приняло решение об экстренном всплытии. Объект же, подойдя на критическое расстояние к судну, напротив, ушёл на глубину.

На поверхности экипаж ждало ещё одно событие: корма судна оказалась покрыта какой-то чёрной слизью, отдалённо напоминавшей мазут, но без специфического химического запаха. Однако никаких пробоин и повреждений корпуса самой подлодки обнаружено не было. Помимо этого, на палубе был найден предмет, представлявший собой каменный саркофаг, покрытый полипами и коралловыми наростами. Саркофаг погрузили на субмарину и продолжили свой путь. 10 сентября, во время всплытия для пополнения запасов воздуха, экипажу было позволено искупаться в тёплых водах. В тот момент, когда капитан-лейтенант Рольф Мютцельбург решил нырнуть в воду из командной рубки, судно качнуло, и он упал на булевую балластную цистерну, ударившись головой и рукой. От полученных травм он скончался на следующий же день 11 сентября. Тем не менее, боевой поход U-203 был завершён, и по возвращении каменный саркофаг был передан на изучение в Кёнигсберг-13.

Очистив саркофаг от коралловых наростов, на его крышке и стенках мы обнаружили затейливую резьбу, изображавшую, по-видимому, какой-то мифический город. Поражала манера, с которой древний мастер выполнил резьбу: все её линии, углы и перспективы стремились нарушить законы евклидовой геометрии. При этом сам саркофаг имел строгую трапецоидную форму. Материал, из которого он был выточен, определили достаточно быстро как разновидность базальта. Крышка саркофага на два дюйма входила в его стенки, а шов был герметично запечатан цементным раствором. Осторожно удалив цемент, мы вскрыли саркофаг и обнаружили внутри хорошо сохранившиеся причудливую статуэтку и книгу. Последняя представляла собой несколько десятков тонких, но вместе с тем достаточно прочных пластин из золотистого с белёсым оттенком металла, соединённых вместе кольцами из того же странного металла. Пластины были сплошь испещрены неизвестными иероглифами, среди которых иногда встречались сложные геометрические символы.

Книгу мы сразу же передали на расшифровку лингвистам, а группам нашего отделения достались саркофаг и статуэтка. Её изучением довелось заниматься и мне. Это была неправдоподобных форм горгулья: антропоморфное тело, обрамлённая щупальцами голова, по обеим сторонам которой поблёскивало по три глаза, а за спиной — пара сложенных перепончатых крыльев как у летучей мыши. Существо сидело на корточках, обхватив когтистыми руками колени. Каменное основание под ним имело такую же трапецоидную форму, как и саркофаг, и тоже было украшено причудливой резьбой, напоминавшей иероглифы из книги. Высокое мастерство и реалистичность, с какими была выполнена статуэтка, внушали благоговейный ужас. Вероятно, в незапамятные времена она служила тотемом некоего культа. Материал артефакта вызывал не меньшее удивление — он не упоминался ни в одном справочнике по геологии или минералогии: гладкий чёрно-зелёный камень с золотистыми и радужными пятнами и полосками. Патина, покрывавшая наиболее глубокие участки резьбы, свидетельствовала о невероятной древности и ценности находки.

Пока наш отдел корпел над химическим и спектральным анализом материала статуэтки, пытаясь тем самым определить район происхождения геологической породы, лингвисты, наконец, смогли расшифровать некоторые фрагменты книги. К своему удивлению они обнаружили в ней параллели с редким и почитаемым в рядах эзотериков трудом под названием «Ye Text of Rlyeh», повествовавшем о так называемом Культе Ктулху. В центральном мифе культа говорилось о Древнем Божестве с неудобопроизносимым именем, которое вместе со своим чернокрылым потомством спустилось на первозданную Землю и возвело циклопический город Рлайх. Однако именно этот величественный город стал для них гробницей, когда по неизвестным причинам (по-видимому, вследствие какой-то геологической катастрофы) он опустился в тёмную бездну океана. Там он якобы покоится до сих пор, грозя однажды подняться и вновь явить миру Древнее Божество.

Лингвисты также смогли прочитать и перевести надпись на статуэтке: Ph'nglui mglw'nafh Cthulhu R'lyeh wgah'nagl fhtagn — что, согласно «Ye Text of Rlyeh», означало «В жилище своём в Рлайх мёртвый Ктулху ожидает во сне». Однако золотую книгу им так и не удалось перевести полностью — большое количество иероглифов осталось неизвестным. Безуспешно побившись над текстами, лингвисты пришли к заключению, что странный язык с непроизносимыми нагромождениями согласных не был настоящим живым языком некого забытого народа. Скорее это был искусственно созданный язык, который использовался в ритуальных целях загадочного культа.

Увы, но этим поразительным открытиям не было суждено послужить на пользу Рейха. В августе 1944 года британские самолёты начали бомбардировку Кёнигсберга. В тот момент я занимался подготовкой фотографий для отчёта о статуэтке, который должен был отправиться в штаб Аненербе, а затем в самое сердце Рейха — замок Вевельсбург. Происхождение породы, из которой была вырезана статуэтка, мы определили как внеземное, поскольку полученные результаты как химических, так и спектральных исследований не совпали ни с одним из известных земных элементов. Похожие результаты были получены и в отношении книги — вероятнее всего, её листы были выплавлены из метеоритного железа и лишь на треть сплав состоял из знакомого нам золота.

Когда град снарядов посыпался на замок, я ни минуты не раздумывая вскинул чехол с фотоаппаратом на шею и, с кипой бумаг для отчёта в одной руке и статуэткой в другой, бросился прочь из рушащегося памятника средневекового зодчества. Кругом царил хаос, никто из охранявших замок солдат даже не пытался остановить меня. О работе лаборатории и ценности изучаемых в ней артефактов они знали ещё меньше, чем я. А вот противник, напротив, имел чёткое представление о том, что происходило в замке, и вся его мощь была направлена именно на него.

Центр древнего Кёнигсберга лежал в руинах, а вместе с ним и лаборатория. Это было одним из многих зловещих знаков грядущего падения Рейха. Я пришёл в сознание только в госпитале, где и узнал, что меня вынес на своих плечах один из немецких солдат по имени Отто Хольм. Британский снаряд взорвался рядом со мной, контузив и разорвав правую ногу в клочья. Раненный, но чудом выживший, я был вынужден на костылях вернуться к родителям в ещё сохранившийся пригород Кёнигсберга. Мне удалось разыскать спасшего меня солдата и отблагодарить его. Оказалось, что он сохранил статуэтку, фотоаппарат и документы, которые я крепко сжимал в руках, даже когда лежал без сознания, раненный взрывом. Как мне показалось, Хольм был рад вернуть мне статуэтку, от одного вида которой ему становилось не по себе. Горгулья заняла место на полке в моей комнате родительского дома; документы, ныне уже бесполезные, были убраны подальше; фотоаппарат же пришлось продать за бесценок, однако плёнку я решил сохранить.

В первые же ночи мой сон был очень неспокоен, что я списал на последствия контузии, к тому же туго перебинтованная культя всё ещё сильно болела. Однако со временем к ночному беспокойству прибавились ещё и кошмарные сновидения. Сперва мне снилось, что ночью каменная горгулья оживала, слезала с трапецоидного пьедестала и летала на своих перепончатых крыльях по комнате. Затем, как будто заметив меня, она стала садиться мне на грудь, и я, казалось, ощущал её тяжесть, не дававшую мне ни вздохнуть, ни пошевелиться. В конце концов, восседая у меня на груди, статуэтка стала источать сине-зеленоватое свечение, похожее на полярное сияние, и я погружался в ещё более пугающие сновидения. Мне грезились необычайные глубины океанской бездны и покоившийся в ней громадный город, архитектура которого непостижимым образом нарушала все законы геометрии. В центре города возвышалось колоссальное сооружение, напоминавшее месопотамские зиккураты, и я ощущал себя ничтожно малым на его фоне. Cthulhu fhtagn! — раздавался громогласный зов из его глубин, и тысячи голосов вторили ему. Это был величественный склеп Ктулху.

В последний раз я проснулся под звуки собственного вопля, тонувшего в кошмарном гуле. Я не мог больше выносить присутствия в комнате статуэтки, навевавшей мне ужасные сновидения, и попросту переставил её в маленькую прихожую, соседствовавшую с кухней. При этом меня не покидало ощущение, что поза статуэтки изменилась: крылья чуть приоткрылись, голова наклонилась вперёд, а щупальца ещё сильнее переплелись. Хищная горгулья словно излучала злобу, и на неё нельзя было смотреть без содрогания. С того дня мой сон стал несколько спокойнее, по крайней мере я избавился от видений океанской бездны. Но однажды вечером отец принялся сетовать на отвратительную статуэтку, утверждая, что она якобы оживает ночью, летает по дому и скребётся в двери комнат. В конце концов, теперь и родители стали жаловаться на терзавшие их страшные сновидения.

Трагический финал этой истории настал неожиданно. Я возвращался домой, и ещё издали заметил столб густого чёрного дыма. Как оказалось, горел именно наш дом. Потушить пламя удалось не сразу, и я в безмолвном ужасе наблюдал, как из пепелища извлекают останки родителей. Но ещё более страшная находка обнаружилась в почерневшей от копоти печке — единственной из того, что осталось от нашего дома. Внутри неё оказалась мерзкая статуэтка, ничуть не пострадавшая и даже не покрывшаяся сажей. Судя по всему, кто-то из родителей, не вынеся её вида, швырнул в печь, но вместо того, чтобы уничтожить статуэтку, огонь охватил весь дом.

Трагедия ввергла меня в отчаяние. На какое-то время я переехал на квартиру к Отто Хольму — тому самому солдату, который на своих плечах спас меня из рушившегося Королевского замка. Он был единственным человеком, которому я смог рассказать всю историю злосчастной статуэтки, поскольку он и сам ощутил её влияние, до того, как вернул мне. На следующий день после разговора мы отправились к старому заброшенному колодцу на окраине города. Его затхлые тёмные воды, казавшиеся бездонными, распространяли невероятное зловоние, от которого мне стало плохо, так, что голова закружилась и всё поплыло перед глазами. Я помню лишь громкий всплеск, с которым колодец поглотил статуэтку, избавив нас, как казалось, от её проклятия навсегда. Я лишь жалею о том, что не сделал этого раньше или вовсе не оставил статуэтку в рушившемся замке.

Вскоре в Кёнигсберг начали прибывать солдаты Советского Союза. Они с таким усердием копались в руинах Королевского замка, что найди они там статуэтку в целости и сохранности, её угроза возросла бы многократно. В полусгнившем фолианте безумного араба Абдуллы Аль-Хазреда, который лингвисты Кёнигсберг-13 связывали с «Ye Text of Rlyeh», я как-то мельком прочёл: «…но в некоторых старых запретных книгах говорится, что подобные артефакты скрывают внутри ужасную силу: через них, как через бреши во времени и пространстве, обитающие за Гранью могут быть пробуждены и призваны…»

Всё больше русских прибывало в Кёнигсберг, это был уже не тот город, который я знал, и мне не осталось в нём места. Перед отъездом я в последний раз посетил могилу родителей и в последний раз взглянул на некогда величественный, а теперь разрушенный до основания родной город. Поезд напряжённо дернулся, и перрон быстро поплыл за окном. В купе царило молчание: ни я, ни Отто Хольм не могли скрыть того тяжёлого чувства, с которым мы покидали Кёнигсберг.

Рука сама потянулась к внутреннему карману, где лежал конверт с фотографией. Нет, это была не памятная фотография, дорогая моему сердцу — все до единой погибли в огне. Это была та единственная фотография, сделанная мною для отчёта ещё в Кёнигсберг-13. Перед нашим отъездом мой друг проявил плёнку, чудом уцелевшую в пожаре, как и проклятый каменный идол. Я вскрыл конверт — на фотографии не было статуэтки, хотя я хорошо помню, как настраивал оптику фотоаппарата и делал снимок. Но, словно в ночном кошмаре, я вновь увидел на нём расплывчатый образ циклопического города с неевклидовой геометрией, посреди которого возвышался величественный склеп. Его врата были перекошены, а из образовавшегося проёма выползала мерзкая аморфная тень с массой протуберанцев и парой тройных пылающих космической яростью глаз. Я знал, что статуэтка теперь покоится в чёрной бездне заброшенного колодца, где ей самое место. И не мысль о ней внушала ужас, и не воспоминания о ночных кошмарах, а та самая тень на фотографии, двигавшаяся и гипнотизировавшая своим горящим взглядом, так, что мне слышались космические вибрации, в которых улавливался зов — Cthulhu fhtagn! Cthulhu fhtagn!

С большим трудом мне удалось вырваться из пут этого навязчивого видения и оторвать взгляд от снимка. Я резко вскочил и, порвав его на множество клочков, выбросил в окно. Неужели даже фотография была способна проецировать злую волю тех сил, которые олицетворяла статуэтка, или же мой разум окончательно помутился, и болезненные галлюцинации из ночных кошмаров теперь преследуют меня наяву? Единственный, кто мог ответить на этот вопрос, это проявлявший фотографию Отто Хольм. С этим я повернулся к нему, но, к своему удивлению, вдруг обнаружил, что нахожусь в купе один. Хотя я точно помнил, как садился вместе с другом на поезд, и он даже помогал мне с костылями и багажом. Ещё минуту назад он сидел возле меня в купе и никуда не выходил. Но сейчас его не было рядом.

Как будто пелена тумана, отделяющего сон с его гротескными образами от яви, спала с моего сознания, и я увидел, что на месте, где сидел мой друг, теперь лежит лишь небольшой саквояж с моими пожитками, расстёгнутый и слегка приоткрытый. Но этого было достаточно, чтобы я увидел внутри него золотистый отблеск гладкого чёрно-зелёного камня. Единственная мысль пронеслась в голове:

— Что же тогда с таким громким всплеском упало в старый колодец на окраине Кёнигсберга?

Примечание: хотя рассказ основан на реальных исторических событиях, и содержит описания социальных настроений Европы 40-х годов, он является художественной выдумкой. Автор чтит память героев Великой Отечественной войны, и ни в коем случае не ставит целью рассказа оправдать преступления нацизма, или исказить историю!

2014

Алексей Лотерман ПОСЛЕДНИЙ ОПЫТ АШЕРА

Кэб, в котором я сидел, с грохотом остановился у ворот поместья Ашеров. На пороге дома меня уже ждали родители Эдварда. Этим злополучным вечером в мою дверь постучал мальчишка, присланный Ричардом Ашером и умолявший меня срочно приехать к нему. Ещё с военной службы мы с Ричардом поддерживали дружественные отношения, и я хорошо знал его единственного сына Эдварда. В юности он проявлял огромный интерес к химии, она была его страстью, и, закончив колледж, он поступил в Оксфорд. Преподаватели пророчили ему профессорскую должность, но судьба распорядилась иначе. Чарльз изменился в одно мгновение: обморок, случившийся с ним в лаборантской, положил начало череде событий, которым никто до сих пор не может дать ясного объяснения.

Ричард Ашер знал о моей психиатрической практике и поэтому первым делом обратился ко мне. Беспамятство, в котором Эдвард пробыл несколько часов, характеризовалось полным отсутствием реакций на какие-либо внешние раздражители. Остальные же процессы его организма были в норме и опасений не вызывали. Казалось, молодой человек пребывает в неком подобии глубокого обморока, который мог быть вызван отравлением химикатами. Наконец очнувшись, Эдвард попытался подняться, утверждая, что должен немедленно вернуться в лаборантскую, но тут же упал без сил. Я приказал ему оставаться в постели, пока его состояние не улучшится. Все расспросы о причинах обморока он оставлял без ответа, ссылаясь на провал в памяти, однако, его задумчивый вид говорил, что он всё же что-то помнит, но не желает рассказывать.

Вечером того же дня Эдвард заявил, что ему необходимо на какое-то время оставить учёбу, восстановить здоровье и попутно заняться кое-какими изысканиями в области химии. Именно для этого он впоследствии переоборудовал пустовавшую мансарду родительского дома в лабораторию. Ричард Ашер был свидетелем того, как Эдварду привозили не только необходимую меблировку, но и большое количество деревянных ящиков, в которых, по-видимому, были разнообразные химические приборы и химикалии. Однако побывать после этого в мансарде ему так и не удалось: путь в неё был закрыт для всех, кроме самого Эдварда, требовавшего полного уединения.

Главу семейства одолевало беспокойство за сына, который стал пленником своей лаборатории, «поправляя» таким образом своё здоровье. Он не раз настаивал на серьёзном разговоре, но все его усилия и стуки в дверь Эдвард оставлял без ответа. Лишь однажды он удостоил своего отца просьбой, чтобы тот перестал ему докучать и отвлекать от работы. Правда, несколько дней спустя, Эдвард всё же разбавил своё затворничество вечерними прогулками, во время которых, как оказалось, встречался с аптекарями и работниками кладбищ. За этими встречами последовала новая череда доставок деревянных ящиков с неизвестным содержимым. От одних исходило благоухание лечебных трав, от других же, напротив, едкий химический запах.

После этого Ричард Ашер стал замечать, что из каминной трубы над мансардой периодически валит чёрный дым, окутывая округой удушливым смогом. Конец же его терпению наступил, когда в один из вечеров дом огласило неестественное подобие звериного рёва, источник которого находился в мансарде. Но напрасно Ричард Ашер колотил в дверь и звал Эдварда — ему оставалось лишь наблюдать яркий свет, лившийся из-под двери мансарды. Час спустя Эдвард сам постучался в кабинет отца и с взволнованным видом извинился перед ним, заверяя, что не станет больше беспокоить родителей, поскольку его изыскания дали впечатляющие результаты и эксперименты необходимо перенести в иные, более подходящие для этого условия.

В течение следующей недели казалось, что Эдвард начал возвращаться к своей прежней жизни. Он безмятежно проводил время в кругу родителей и знакомых, пока начавшаяся однажды вечером сильная гроза не привела его в необычайное возбуждение. Эдвард вновь заперся в мансарде, взволновав родителей. Волнение переросло в панику, когда из мансарды раздался дикий вопль их сына, заглушаемый раскатами грома. Все попытки попасть в мансарду и узнать, что стряслось с Эдвардом, были безрезультатны, из-за двери не доносилось больше ни звука. Тогда глава семейства и послал за мной, и уже через полчаса я был в доме Ашеров.

Оставив Ричарда успокаивать жену, я поднялся к мансарде. Из-под её двери вырывались всполохи света, но на мой стук никто не ответил. Предположив, что Эдвард вновь упал в обморок, я высадил запертую дверь, с грохотом ворвавшись вовнутрь. Передо мной предстала самая настоящая алхимическая лаборатория. Всё помещение мансарды было заставлено столами, на которых высились нагромождения химических приборов: от вполне современных, до самых невообразимых, которыми пользовались ещё алхимики античности и средневековья. В больших шкафах теснились колбы, банки и бутыли с химикатами, но особое внимание привлекало несколько стеллажей: на их полках располагались пробирки и колбы, педантично пронумерованные и закупоренные пробками — все они содержали какое-то белёсое киселеобразное вещество. Сами стеллажи также, по-видимому, были подчинены определённой классификации, поскольку тот, где стояли продолговатые пробирки, имел медную табличку с поблёскивавшей гравировкой «Flora». На другом, с небольшими круглыми колбами, была табличка «Fauna», на третьем, где тоже размещались круглые колбы, но больших объёмов — «Homo». И, наконец, последний стеллаж, где склянок было меньше всего, обозначался табличкой с гравировкой — «Chimaera». Самого же Эдварда нигде не было.

Посреди мансарды, в центре начерченной мелом окружности и вписанной в неё причудливой геометрической фигуры, стоял квадратный столик, на котором высился необычный прибор. Именно от него исходили слабые отблески света, освещавшие мансарду. Внешне прибор напоминал керосиновую лампу: от центральной части с резервуаром для горючего отходили четыре подставки, на которых сверкали металлические шары, усеянные пирамидальными шипами. Сверху над всей конструкцией громоздилась большая круглая колба с киселеобразной субстанцией внутри и порядковым номером № 471 на горлышке.

Я протянул руку и вывернул колесо, регулирующее длину горящего фитиля, и в тот же момент комнату озарил яркий солнечный свет, хотя снаружи была глубокая ночь. Жидкость в колбе пришла в движение, и белёсая дымка заполнила её, затем раздался хлопок — пробка, не выдержав быстро нарастающего внутреннего давления, устремилась в скошенный потолок мансарды. За нею последовал целый фонтан тумана: поднявшись из колбы, он воспарил над столом большим молочным облаком. Вся эта эманация сопровождалась шипением вырывавшейся из колбы субстанции. Но было в этом шипении ещё что-то, похожее на шёпот, и, как мне показалось, до меня донеслись звуки неведомого языка: «…й'аинг'нгах…»

Отшатнувшись, я медленно попятился назад, но споткнулся и рухнул на дощатый пол. Под моими ногами лежал массивный гроссбух, испещрённый бесчисленными номерами и записями. В следующее же мгновение из четырёх шарообразных электродов прибора вырвался ослепительный разряд и пронзил дымку, уже принявшую на тот момент фантастические, по-неземному гротескные, формы. Вскрикнув от дикой боли в глазах, я с силой метнул попавшийся под руку гроссбух в сторону материализовавшегося чудовища. Тут же послышался звон стекла, скрежещущий рык и хлопок, затем всё исчезло.

Очнулся я на софе в гостиной, мои глаза были плотно забинтованы, а со стороны слышались голоса мистера Ашера и его супруги. Они сообщили мне, что примчавшись на грохот и крики из мансарды, обнаружили меня лежащим на полу без сознания с кровоточащими глазами по соседству с какой-то мерзкой киселеподобной лужей, в которой плавали тлеющие клочья гроссбуха, осколки стекла и искорёженного металла. На все их расспросы о произошедшем я не смог ответить ничего вразумительного, равно как и на вопрос о том, куда исчез их сын. Моё зрение было безвозвратно уничтожено яркой вспышкой, возникшей сразу же после того, как последний взгляд упал на строчку гроссбуха с номером № 471. Имя, стоявшее напротив него, с благоговейным трепетом упоминал в своей запретной книге ещё Безумный араб Абдулла Аль-Хазред. Теперь же и я безумен, познав мудрость его, и слеп, прозрев его истину.

2013

Алексей Лотерман ИЗ ГЛУБИН ЛОХ-НЕССА

Предисловие

Письмо, опубликованное ниже, принадлежит нашему корреспонденту Герберту Уэтли, без вести пропавшему у берегов озера Лох-Несс в Шотландии. Оно было обнаружено в доме, где пропавший снимал комнату, среди вещей и бумаг, по большей части относящихся к загадке чудовища озера. Письмо приводится полностью, без каких-либо изменений и комментариев со стороны редакции, ввиду его необычного содержания.

Кингспорт Газетт, 17 августа 1921 года.

Письмо Герберта Уэтли

В начале моих изысканий я ещё не подозревал, в какие тёмные глубины мироздания мне предстоит погрузиться. Словно свирепые вихри разверзнутой бездны, произошедшие события вовлекли меня, по ироничной прихоти неизвестных богов, в её бездонные, преисполненные безумия, воды. Тема загадки озера Лох-Несс, что расположено в Шотландии, давно и весьма сильно интересовала меня. И когда же мне удалось взять отпуск и вырваться из окружения пыльных стопок Кингспорт Газетт, я нашёл комнату в доме на берегу Лох-Несса, доставшуюся мне на удивление дёшево, и отправился в долгожданное путешествие.

Лох-Несс — одно из трёх озёр, имеющих ледниково-тектоническое происхождение и цепью пересекающих современную Шотландию. Его берега отвесно уходят в пропитанную торфом ледяную воду, а глубина достигает почти тысячи футов. Конечно, помимо самого озера, столь необычного, меня привлекала и его не менее необычная история. Рассказы о Лох-Несском чудовище я услышал совсем недавно, но они настолько заинтересовали меня, что последующая информация, которую мне удалось найти по данной теме, лишь подогрела мой интерес.

Ещё римские легионеры, с мечом в руках осваивавшие кельтские просторы, наблюдали, как местные жители изображали удивительного длинношеего тюленя исполинских размеров. Но первое письменное упоминание об этом существе содержится в дневниках святого Колумба, английского миссионера, жившего в Шотландии примерно в 565 году. В них он писал, что присутствовал на похоронах человека, которого загрызло водяное чудовище, называемое на гэльском Нисаг, когда тот купался в озере. Местные рассказывали, что, когда они, вооружённые баграми, пытались вытащить тело убитого из воды, в ней показался странного вида зверь, наподобие гигантской лягушки.

Следующие письменные упоминания относятся к 1527 году, когда во время обряда крещения «разгневанный морской дракон» крушил росшие на берегу дубы и калечил людей. Позже, в 1880 году, водолаза по имени Дункан МакДональд послали обследовать корабль, затонувший в западной части озера. Но спустя считанные минуты после погружения под воду, он вдруг начал посылать отчаянные сигналы, требуя, чтобы его подняли на поверхность. Очевидцы рассказывали, что, когда водолаз выбрался из воды, он весь трясся от ужаса, утверждая, что видел огромное существо, лежавшее на выступе скалы и походившее своим видом на огромную лягушку.

Эти и многие другие найденные мной материалы я перечитывал и анализировал по дороге в Шотландию. Прибыл же к своему домику на берегу Лох-Несса я рано утром. Никогда не забуду того волнения, с каким я созерцал это древнее, величественное озеро, застеленное невероятно густым туманом, а свинцовые тучи громоздились, затянув собой всё небо. Сколько невероятных тайн хранят мрачные воды этого озера?..

Двухэтажный дом, казалось, был пуст, однако его хозяин радушно встретил меня и проводил в комнату на втором этаже, окна которой выходили аккурат на водную гладь. Поставив чемодан на пол, я, утомлённый долгим путешествием, рухнул тут же, не раздеваясь, на кровать и проспал до полудня. После обеда хозяин дома мистер Мартин, человек с посеребрённой годами головой, почтенного возраста, представил меня остальным постояльцам. Это были двое молодых людей, лет двадцати, занимавшие мансарду, энтузиасты-учёные, так же как и я охотившиеся на загадочного обитателя озера. У нас было много тем для разговоров, а, благодаря необычайному родству душ, я обрёл новых друзей в этом первозданном уголке природы.

Местные же жители и рыбаки ничего нового мне поведать не смогли, говорили то о морском дьяволе, то о морском драконе, каждый повторял слова предыдущего, лишь приукрашивая, как только мог, говоря, что видел монстра то на берегу, то проплывавшего мимо его лодки, а то и бултыхавшимся на мелководье с целым выводком себе подобных. Но, несмотря на это, описания чудовища роднились в определённых деталях: это была огромная туша, имевшая хвост и небольшую голову, отходящую от тела на длинной подвижной шее.

Однако судьбе было угодно так, что какой-то старик, сидевший перед своей деревянной лачугой и дымивший трубочкой, бросил в мою сторону лишь кроткую фразу: «Морской дьявол, это колдун призвал его!» Я хотел было узнать, о чём он говорит, но старик, прихрамывая и опираясь на клюку, поспешил скрыться в лачуге. Как и следовало ожидать, я не придал этому особого значения, мало ли, что болтают выжившие из ума старики.

Но этим же вечером, когда я сидел в гостиной со своими сожителями и хозяином дома, стоило мне лишь упомянуть об этом старике и его словах, последний переменился в лице, что не осталось незамеченным для моего пытливого взора. Несмотря на мои расспросы, мистер Мартин ни в какую не хотел говорить, в чём дело, но вскоре моя настойчивость победила. Тогда-то я и мои сожители поняли, почему комнаты в этом доме достались нам намного дешевле, чем они предлагались в других.

Дело в том, что дом находился в окружении холмов, и поэтому я не заметил старинный особняк, расположившийся в полумиле от него. Особняком Блекстоунхилл владел некий Александр Элуорк, о котором ходила недобрая молва. Поговаривали, что ещё пятнадцать лет назад он снял там комнату. Позже хозяин дома рассказывал, будто слышал, как из комнаты загадочного постояльца доносились странные голоса, то Элуорка, то чьи-то ещё, хотя как ни странно, гостей у него никогда не бывало. Вскоре дом наводнили какие-то ужасные чёрные жуки, появившиеся неизвестно откуда. Когда же жена хозяина дома, прибираясь в комнате эксцентричного постояльца сидящего за книгами, время от времени пыталась через широкое плечо заглянуть в таинственные писания, в тот же момент в комнате темнело настолько, что приходилось зажигать лампу, хотя на улице не было ни облачка.

Неестественность и загадочность этих событий сразу же дала повод для судачеств в городе. Но после того, как хозяин дома, да и местные жители, стали наблюдать богохульные ритуалы, совершаемые Элуорком по ночам на берегу Лох-Несса, его поспешили выселить из Блекстоунхилл. С тех пор местные жители заговорили о появлениях озёрного чудовища, отсюда и родился слух, что его вновь вызвал из неведомых глубин колдун Александр Элуорк. Впрочем, небезосновательно.

Но это лишь половина дела. Через неделю-другую после отъезда Элуорка в Блекстоунхилл стали твориться поистине дьявольские вещи. Все, кто хоть раз бывал в особняке, говорили о странной, тяжёлой и угнетающей атмосфере. А те, кто задерживался там подольше, заявляли, что днём по дому как будто носился табун лошадей, к вечеру сменявшийся неясными шорохами, щелчками и похожим на лягушачье кваканье, перемежаемое бульканьем, доносившиеся непонятно откуда.

В конце концов, всё это довело хозяина дома, и он, помутившись рассудком, умер у себя в комнате. Незадолго до чего, он составил завещание, в котором, как ни странно, оставил свой дом ни кому иному, как Александру Элуорку. Этот эксцентричный тип появился через пару недель и заявил свои права на дом. Поскольку завещание было заверено нотариусом, никто и не посмел возражать, овдовевшая же хозяйка поспешила съехать из этой бесовской обители. С тех пор колдун Элуорк и владеет Блекстоунхилл, а местные жители предпочитают обходить это место стороной да помалкивать о дьявольских обрядах на берегу Лох-Несса.

Меня, как репортёра, подобная история заинтересовала, но на мои дальнейшие расспросы мистер Мартин не поддался. Местные жители вообще не хотели касаться этой темы, поэтому дом Элуорка мне пришлось искать самому, для чего я приобрёл в городе карту местности. Как выяснилось, действительно, Блекстоунхилл находился совсем недалеко от дома, где я снимал комнату, так же на берегу озера за холмами, которые были видны из окна моей комнаты, если посмотреть налево. Россказни о печальной участи, постигшей проявивших любопытство к делишкам Элуорка, что я слышал, не особо настораживали меня, и я решил незвано наведаться в загадочный особняк.

Выбрав погожий денёк, когда лучи солнца пробивались сквозь серые облака, я уложил в сумку свой блокнот, пару сандвичей и термос с горячим кофе, поскольку мой путь пролегал через живописные холмы на берегу чудесного Лох-Несса, я намеревался немного побродить по этой местности. Наряду с вышеперечисленным в сумку я по привычке положил шестизарядный револьвер, приобретённый мной ещё давно в Кингспорте, на всякий случай.

Мои ноги не спеша ступали по сырой земле холмов, редеющей зелёной траве, влажной от росы, а невдалеке волны тёмных и загадочных вод, таких древних и холодных, бились о берег. И вот, взойдя на очередной холм, я увидел большой дом, гротескный, словно древний монолит, он оправдывал своё название. Дорога от дома, которая вела когда-то к главной дороге в город, давно заросла, зато хорошо была видна тропа, ведущая от порога к обрывистому берегу. С одной стороны к серой громадине подступала чёрная лощина, с другой же редели лишь небольшие заросли, здесь я и намеревался спуститься, обойдя сбоку холм, и пройти к дому.

Подходя к огромному фасаду я проследил взглядом, что тропа, ведущая от дома к берегу заканчивалась почти у самой воды, где видимо ещё в незапамятные времена были выстроены каменные ступени, спускавшиеся в тёмные пучины подводной бездны. Следуя своему плану, я взошёл на крыльцо и постучал медным молоточком в двери «бесовской обители». Но слух мой не уловил ни шума шагов, ни голоса хозяина — вообще ни единого звука. Я постучал ещё раз. Стоя перед дверью и вслушиваясь в тишину, я окинул взглядом стены фасада дома, где на каменном фундаменте приметил нечто чёрное, весьма мерзкого вида, юркнувшее в расщелину в кладке. Я сразу же вспомнил рассказ мистера Мартина, в котором он упоминал огромных жуков.

Когда состояние странного оцепенения наконец прошло, я подумал, что мой визит останется без ответа и надо бы уже уходить, но стоило мне повернулся к двери, как к моему великому смущению, я вскрикнул, не ожидая увидеть в тёмном дверном проёме бледное лицо хозяина дома. Передо мной стоял лысоватый мужчина, лет сорока в классическом британском костюме с вязаным жакетом, его бледное не по годам обрюзгшее и покрытое пятнами лицо, с мешками под пронзительными, хотя и находившимися в каком-то наркотическом отупении, глазами и крючковатым носом было направлено на меня. Придя в себя, я начал извиняться, но человек, по-видимому и бывший Александром Элуорком, не подавая виду, ровным и вибрирующим баритоном спросил, кто я и что мне надо, тем самым прервав шквал моих извинений и совершенно выбив меня из колеи. Тем не менее, я, успев сообразить, представился как независимый исследователь-любитель, временно живущий по соседству с Блекстоунхилл и интересующийся загадками Лох-Несса. Из раскрытой двери несло сыростью, а шум прибоя эхом вырывался из темноты. Взгляд, как мне показалось, ни разу не мигнувших глаз, пронизал меня насквозь. Всё тем же голосом мужчина произнёс: «Сэр, не думаете ли вы, что я позволю нарушить мой покой привравшему писаке, услышавшему истории пьяных рыбаков?» Я прочистил горло, с целью возразить хозяину дома, но тот остановил меня фразой: «Вы прекрасно понимаете меня!» и закрыл дверь. По-видимому мои мысли были как на ладони для этого колдуна.

Я немного постоял у входа, приходя в себя, затем, обескураженный случившимся, побрёл домой. И впрямь, рассуждал я по пути, в нём есть что-то дьявольское, не от мира сего. Настроение для намеченной прогулки по живописным холмам было испорчено, но я не думал отступать, наоборот, я решил прийти сюда вновь и под покровом ночи проследить за обитателем Блекстоунхилл. Однако эта моя хитрость впоследствии мне дорого обошлась.

Ночная дорога до Блекстоунхилл была гораздо трудней, чем показалась мне днём. Пока все обитатели моего дома мирно отходили ко сну, я, дабы избежать разного рода трудностей, незаметно выскользнул на улицу. Моё положение усугубляли затянувшие всё небо тучи, так что мой путь освещал лишь слабый отблеск электрического фонаря. Через четверть часа я осторожно, выключив фонарь, обогнул холм, прилегавший к Блекстоунхилл. Мелкими перебежками по кустам, стоившими мне двух падений и порванной штанины брюк, я вошёл в лощину, подходившую к самому дому, и схоронился в зарослях под окнами первого этажа, в которых горел свет. Разумеется, я не мог надеяться увидеть что-то особенное и тем не менее осторожно заглянул в окно. Моему взору открылась большая, примерно в треть первого этажа гостиная, освещённая пляшущими отблесками огня в камине.

Тут в дверь вошёл мой новый «знакомый», неся в руках поднос с обычным чайным прибором на одну персону. Он не спеша поставил его на столик — это был не обычный чайный столик, а искусная работа неизвестного мастера, выполненная из дерева тёмных дорогих пород. Столешница, покрытая лаком, была увенчана загадочным геометрическим узором с волнистым обрамлением. Четыре изогнутые ножки, подпиравшие столешницу, представляли собой не какой-нибудь отголосок Викторианской эпохи, а искусно вырезанных мифологических обитателей океанских глубин — русалок — чей стройный, изогнутый стан переходил в рыбий хвост, а тонкие руки, вознесённые к небу, поддерживали столешницу. Их настолько правдоподобно вырезанные волосы, ниспадали на плечи и закрывали манящие контуры груди, но лица, проступавшие через локоны уже не волос, а извивающихся змей, не несли в себе завораживающей красоты, наоборот, они отталкивали своими ужасающими чертами: выпученные глаза, отсутствие носа — на его месте была лишь антропоморфная складка — раскрытые в мерзком оскале пасти с рядами длинных ядовитых клыков и высунутым змеиным языком.

Взирая на это богохульное творение, мне почти показалось, что я слышу дикий рёв глубоководных Сирен, но придя в себя, я осознал, что в действительности слышу резкий скрежещущий звук, чем-то напоминающий писк крысы. По моему рукаву полз, издавая ужасные звуки, огромный мерзкий жук, отдалённо напоминавший египетского скарабея, только этот был с какими-то отвратительными наростами на панцире и длинными подвижными усиками, скорее походивших на жгутики простейших. Я замахал руками, сбрасывая проклятое насекомое, если оно всё же таковым являлось. В этот момент хозяин дома, возившийся с посудой на чайном столике, видимо привлечённый шорохами веток кустарника, подошёл к окну. Его взгляд врезался во тьму. Я припал к земле под окном и молил своего бога о спасении, видимо этот несчастный божок, выдуманный рабами, решил в последний раз проявить свою волю, ибо знал, что вскоре моя вера в него рухнет.

К моему счастью хозяин дома отошёл от окна, поворошил кочергой потрескивающие поленья в камине, и расположился в кресле. В более ярком свете я окинул гостиную взглядом: огромные стеллажи книг перемежались деревянными панелями с мрачными картинами. В дальнем конце комнаты располагались вполне обычные секретер и кушетка. Помимо бесчисленного количества древних фолиантов, то там, то здесь «красовались» уродливые артефакты неизвестных культур и их культов. Я не берусь описывать их облик, созданный нечеловеческим воображением, но все они так или иначе имели что-то общее с ужасающими фигурами, подпиравшими столешницу возле кресла с неподвижно сидевшим в нём хозяином Блекстоунхилл.

На улице стало невыносимо холодно, к тому же мелкие холодные капли начали падать мне на лицо, и не дожидаясь ни каких бы то ни было загадочных явлений, ни холодного ливня, я поспешил убраться из этого проклятого места. Холодный дождь застал меня почти у самого входа в дом мистера Мартина, с которым мне довелось тут же столкнуться. На его вопрошающий взгляд я поспешил отмахнуться невнятной фразой о том, что меня одолела бессонница и я решил подышать ночным воздухом, но мою прогулку прервал дождь. И хотя по выражению его лица было ясно, что мои слова не были убедительны, особенно после того, как скользнувший по мне взгляд чуть задержался на порванной штанине и саквояже, окладистая борода мистера Мартина зашевелилась, и он выдал приглашение на стаканчик бренди.

Через полчаса, переодевшись в сухую домашнюю одежду, я сидел в кресле перед камином, кутая ноги в шерстяной плед. В дальнем конце комнаты хозяин дома тихо позвякивал бокалами, разливая горячительный напиток, но когда же металлический поднос был поставлен на столик возле моего кресла, пробудив воспоминания о мерзком столике в гостиной Блекстоунхилл, волна дрожи пробежала по моему телу. «Вижу вы ещё дрожите», — промолвил мистер Мартин, — «Вот, это поможет вам согреться». Я взял с подноса бокал с янтарной жидкостью и через пару минут почувствовал, как приятное тепло наконец-то разливается по моему бренному телу. Засим последовала череда вопросов о ходе моих изысканий, на которые мне было нечего ответить, и гостиная погрузилась в полнейшую тишину. Вскоре моя голова, наполненная мыслями о вылазке в Блекстоунхилл, начала падать на грудь, и, пожелав доброй ночи мистеру Мартину, я поднялся в свою комнату.

Мягкая постель, мерный стук дождя за окном и тихий плеск волн, незамедлительно сделали своё дело — я погрузился в сладостные объятия Гипноса. Но погрузился лишь для того, чтобы лицезреть тревожные сны, наполненные смутными очертаниями подводных глубин, укрывших занесённые илом античные храмы, со сновавшим повсюду тенями сирен и чёрных жуков.

Несколько дней, пока стихия за окном демонстрировала свой пасмурно-меланхоличный нрав, я провёл в неком забытьи, то просиживая за книгой, тупо уставив взгляд на пляшущие отблески камелька, то в праздной дремоте, наполненной всё теми же грёзами. На третий день всеобщее уныние было потревожено слабыми лучиками солнца, проступившего из-за туч. В ту же ночь я вновь снарядил вылазку в Блекстоунхилл. Как и в прошлый раз я обошёл холм и начал осторожно пробираться от кустарника к кустарнику, старательно высматривая дорогу в слабом свете луны, как вдруг остановился словно вкопанный. Уже знакомое чувство пронзающего взгляда овладело мной. Я поднял голову и к своему ужасу заметил чёрный силуэт в освещённом проёме парадной двери Блекстоунхилл.

Вновь я припал к земле, спрятавшись за кустарник, сердце бешено заколотилось, казалось, вот-вот этот демон в два прыжка достигнет холма и разорвёт меря своими когтями на куски. Но этого не произошло. Через четверть часа, за которые моя одежда намокла от влажных после длительного дождя травы и земли, я поднялся. Я не увидел ни освещённого дверного проёма, ни чёрного силуэта, но окна гостиной Блекстоунхилл по-прежнему были ярко освещены. Этого с меня было достаточно, и я поспешил восвояси.

И вновь дни напролёт я проводил в раздумьях, никогда ранее даже самые необычные дела в моей журналистской карьере не ставили меня в такой эмоциональный тупик, как сейчас. Я просто не осознавал, какие подводные камни могли остановить меня. Я сидел и ждал, но чего? Вновь по ночам я погружался всё в те же странные сновидения, пока однажды в них я не услышал странный протяжный звук, словно пение кита. Я открыл глаза, звук всё ещё стоял в ушах, разумеется это был всего лишь отголосок сновидений, ведь этих млекопитающих в водах Лох-Несса не могло быть. С этими мыслями я встал с постели и протянул руку к стакану с водой, стоявшему на столике возле кровати, тот оказался пустым, и мне пришлось спуститься в кухню, но горящий в гостиной свет привлёк моё внимание. Я прильнул к полуоткрытой двери. Из гостиной раздавались голоса мистера Мартина и его жены: «Опять этот колдун свои дьявольские обряды проводит».

Я заскрипел дверью и вошёл в гостиную, увидев меня, седовласая женщина, кутаясь в шерстяную шаль, поспешила выйти из комнаты. Мистер Мартин перевёл взгляд с меня на камин и промолвил:

— Значит вы слышали?

— Лишь то, что вы сказали про обряды, — ответил я.

— И это тоже… — огорчённо произнёс мистер Мартин.

По-видимому, он заметил мой непонимающий взгляд, поскольку тут же добавил:

— Я говорю про тот протяжный звук, молодой человек, ведь вы его слышали. Поговаривают, что его издаёт чудовище озера, которое призывает Элуорк, совершая свои варварские обряды.

Выходило, что это был не просто отголосок сновидений, а вполне реальный звук, но кому он принадлежал, неужели и вправду озёрному чудовищу? Эта мысль захлестнула моё сознание, я извинился перед мистером Мартином за это ночное вторжение и поспешил к себе. Наскоро одевшись, сунув в карман револьвер и схватив фонарь, я, стараясь не шуметь, вышел из дома. Двинувшись по уже знакомому маршруту, я обогнул холм и к своему удивлению заметил свет на берегу озера. Пройти от того места, где я находился, к особняку не составляло особых проблем, но пробраться к месту, откуда исходил свет, было куда проблематичней, если не сказать иначе, мой путь пролегал по участку открытой местности, лишённой всякой растительности, где я был бы неминуемо замечен в свете полной луны. В течение пары минут было решено вернуться за холм и обогнуть его с той стороны, где он близко прилегает к берегу и располагает большими зарослями кустарника, выходящими прямо к источнику света.

Осторожно пробираясь по склону холма, я услышал звук не то тихого пения, не то странных горловых вибраций. Вскоре я достиг густых зарослей, здесь мне пришлось просто ползти на животе, не щадя недавно залатанного и почищенного костюма. Приземистые ветки кустов с неизменной точностью попадали мне в лицо, и, тем не менее, взяв за ориентир пока что неизвестный источник света, я потихоньку продвигался к цели.

Картина, открывшаяся мне не границе кустарника полностью подтвердила слова мистера Мартина: Элуорк, обряженный в струящуюся чёрную мантию с капюшоном, по-видимому накинутую на обнажённое тело, стоял у самой кромки воды, там, где каменные ступени уходили в глубь темнеющих вод. По обе стороны от ступеней на металлических штативах ярко пылали два факела, послуживших для меня ориентирами.

Неожиданно фигура зашевелилась, и я чётко услышал шелест мантии. Только сейчас я осознал, какая же глубокая тишина окутывала всё вокруг Искренне я надеялся, что объект наблюдений не слышал моего приближения через густые заросли. Из складок мантии Элуорка показались белые, по-старчески суховатые руки, сжимавшие резной рог, тонкий конец которого ушёл в тень капюшона. В тот же момент вновь раздался протяжный звук, слышанный мною ранее, затем руки скрылись в складках мантии, и, извергая клубы тёплого воздуха, из-под капюшона разнёсся вибрирующий баритон: «P'garn'h v'glyzz!» — прозвучало древнее заклятие.

Последовавшие за этим события стали первым ударом из ряда происшедших и послуживших причиной моей проклятой судьбы. Я предпочитаю не думать о реальности произошедшего, опасаясь за свой рассудок, равно как и отвергать, поскольку имею при себе вещественные доказательства. Тем не менее, я должен описать события, послужившие истинной причиной моего грядущего исчезновения. Не имея ни родных, ни близких, которые бы стали меня искать, я адресую это письмо мистеру Мартину, который будет обеспокоен моим внезапным исчезновением, в надежде, что его ум сумеет восстановить невыразимый ужас произошедших событий и поверить в их реальность.

После увиденных мною мистических действ, берег вновь погрузился в необычную тишину, которая вскоре нарушилась мерным плеском воды, словно невидимый пловец приближался на свет факелов. Сердце в груди бешено колотилось, зато дыхание практически остановилось в ожидании какого-то невероятного явления, вряд ли бы кто-то из людей отважился окунуться в ледяные воды, и я тут же невольно припомнил все услышанные легенды о чудовище озера Лох-Несс. Плеск воды раздался у самого берега, там, где располагались каменные ступени. Я прополз чуть вперёд, к самой границе зарослей, чтобы ясно увидеть неведомого пловца.

В следующие секунды меня поразил шок, которого я никогда ранее не испытывал. Издавая не то булькающие, не то квакающие гортанные звуки, по каменным ступеням на берег вышла огромная, в семь футов ростом, сутулящаяся антропоморфная амфибия, её, местами чешуйчатая, белёсая кожа, влажно блестела в ярком свете факелов. Атлетичный торс, на груди которого поблёскивало некое золотое украшение, венчала, без каких-либо признаков шеи (на её месте мерно раздувались подобные жабрам складки) плешивая голова. Морда её точь-в-точь повторяла лица резных русалок, служивших подпорками столешницы чайного столика в Блекстоунхилл. Выпученные, ни разу не мигнувшие глаза, были направлены на низкорослую, по сравнению с чудовищем, фигуру в мантии. Приступ тошноты скрутил моё тело, когда, разверзнув хищную пасть, оно исторгло гортанные булькающие звуки, походившие на своеобразную речь и больше всего на слова неведомого заклинания, произнесённого ранее Элуорком и призвавшим из вод озера то, чего не может существовать.

Неуёмная дрожь сотрясала мою руку, доставшую из кармана револьвер, когда из воды на берег ступило второе чудовище. Шок, переросший в истерику и накрывший меня волной ярости и неописуемого ужаса, затуманил рассудок, заставив с диким воплем подняться с земли, стреляя в озёрных бестий. Одновременно с громом выстрелов раздались ужасающие гортанные рычание и скуление, одна из тварей прыжком бросилась на меня и мощнейшим ударом швырнула о каменистую землю. Сознание моё погрузилось в тёмные бездны небытия.

Первые чувства, пробившиеся через толщи окутавших меня вод, оказались нестерпимой болью в груди, холодом и двумя резкими пощёчинами. Собрав все возможные силы в кулак, я открыл глаза. Надо мной, на фоне свинцовых туч, склонилась фигура Элуорка. «Наконец-то вы пришли в себя, поднимайтесь!» — прозвучал мерзкий баритон, заглушаемый шумом в ушах. Преодолевая боль и опираясь на вызывавшего у меня отвращение колдуна, я доковылял до особняка Блекстоунхилл. Пульсирующий гул в голове усиливался с каждым шагом, выдавая обрывочные воспоминания произошедших накануне событий. Войдя в дом, Элуорк дотащил меня до гостиной, обстановку которой я уже хорошо знал, и, уложив на кушетку, вышел из комнаты.

Я прикрыл ладонью глаза, морщась от терзавшей меня боли, холодная и вымокшая до ниток одежда лишь усугубляла ситуацию, даже несмотря на то, что в противоположном конце гостиной пылал камин. Раздался скрип двери, я приоткрыл глаза. В комнату вошёл Элуорк, неся шерстяной плед, бинты и какие-то склянки. Несмотря на моё удивление и ярко выраженную неприязнь, молча он укрыл меня пледом, налил бокал шерри, взятый с чайного столика, своим видом пробудивший у меня невыносимые воспоминания. Алкоголь сделал своё дело, заглушив боль и распространив тепло по дрожащему телу. Я недоумевал, откуда взялась такая сверхъестественная гостеприимность. Обрабатывая и забинтовывая мои руки и лицо, покрытые ссадинами и рваными порезами, Элуорк наконец-то издал нотки своего баритона, нарушив гнетущую тишину Блекстоунхилл: «Я так понимаю, вы вновь наблюдали за мной. В этот раз вам дорого обошлась ваша профессиональная дотошность, ночью вы поскользнулись и, ударившись головой о камень, пролежали без сознания до утра, пока я вас не обнаружил». Слова прозвучали с гипнотической настойчивостью, и я сделал вид, что поверил в эту нелепость, хотя ясно осознавал, что произошло ночью. Когда мерзкая жабоподобная тварь набросилась на меня, моя рука зацепилась и сорвала со склизкой холодной груди золотой амулет, который, очнувшись, я обнаружил зажатым в руке и незаметно от Элуорка сунул в карман. Именно это осязаемое доказательство говорило в пользу того, что всё увиденное и произошедшее со мной ночью было невероятной, но реальностью.

Пролежав примерно с полчаса, я поднялся и, провожаемый Элуорком, не проронившим больше ни слова, прихрамывая, добрёл до дома мистера Мартина. Тот с бледным лицом попросил моих соседей — молодых людей — помочь мне подняться в свою комнату, переодеться и улечься в кровать. После надо мной по-матерински хлопотала жена мистера Мартина, а через несколько часов отдыха все четверо стали выведывать, что же со мной произошло. На расспросы я отвечал уже известными событиями ночного разговора с мистером Мартином и тем, что мне безуспешно пытался внушить Элуорк.

Пошла третья неделя моей жизни в Шотландии, до моего возвращения в пыльные баррикады Кингспорт Газет оставалось ещё две недели, но возвращаться не было ни какого желания, даже после всего произошедшего. События, вызвавшие у меня шок, тем не менее настолько затянули меня в свой водоворот загадок, что я просто не мог их бросить неразрешёнными и уехать. Таким образом я полностью отдавался раздумьям о них, что собственно мне оставалось делать лёжа в кровати и оправляясь от телесных травм. Также я не переставал вертеть в руках золотой амулет, вернее золотым он мне показался только на первый взгляд, на самом же деле это был неизвестный мне сплав, желтоватый, с белёсым глянцем. Внешне амулет напоминал пару параллельных щупалец, сложенных в некое подобие ока вокруг кольца — зрачка, в центре которого располагалось причудливое тройное волнообразное перекрестье, напоминавшее отчасти свастику, отчасти кельтский трискель. Мало того, что этот артефакт доказывал реальность произошедших со мною событий и реальность существования тех омерзительных жабоподобных тварей, но неужели он ещё служил и доказательством их развитости. Неужели эти антропоморфные чудовища были настолько прогрессивны, что могли изготовлять ювелирные украшения, да ещё со столь причудливой символикой, явно указывавшей на наличие некоего примитивного религиозного культа.

Вновь и вновь я отвергал не только идею о развитости этих созданий, но даже саму мысль об их существовании, но удивительный амулет в моих руках был неприятным доказательством обратного. Еле ощутимый рыбный запах, исходивший от диковинной вещицы, напоминал то о водных глубинах Лох-Несса, то об обитавших в нём омерзительных и вместе с тем удивительных существах. Мне вспоминались всевозможные мифы о русалках, ундинах, тритонах, сиренах, упоминания о греческом Посейдоне и месопотамских богах Оаннесе и Дагоне. Морской народ нашёл отражение в культуре практически всех великих цивилизаций Земли, так почему бы не предположить, что я столкнулся нос к носу с представителями этого неведомого народа, веками обитавшего в морях и океанах по соседству с людьми на суше? Казалось, мой профессиональный энтузиазм и природное любопытство были превыше всего.

С этими мыслями, накануне второго дня третьей недели, я отошёл ко сну, который оказался недолгим. Необычные сновидения, наблюдаемые мною почти уже целый месяц, в последние дни стали гораздо яснее, я смог явственно различать, как погружаюсь в воды Лох-Несса, вижу верхушки циклопических храмов, погребённых под толщами чёрного ила, бесчисленные колоннады и гротескные арки, отдалённо напоминавшие греческую архитектуру, но вместе с тем обладавшую какой-то неприятной неевклидовой геометрией. Но, как я и сказал, вскоре сон мой был нарушен уже знакомым протяжным звуком, доносившимся из Блекстоунхилл. Несколько минут я лежал в безлунной полуночной тьме, широко открыв глаза и вслушиваясь в наступившую тишину. В памяти всплыли события ночного происшествия, ярко горящие на берегу факелы, плеск воды и поднимающиеся из них омерзительные фигуры.

Вновь тишину прорезал протяжный гул — в этот раз он напоминал скорее призывный вой. Я приподнялся в кровати, тело всё ещё ныло от боли. Минуту спустя тушину взорвал далёкий нечеловеческий вопль, вскочив с кровати, я разом запрыгнул в брюки, натянул ботинки на босу ногу и набросил, не застёгивая, рубашку. Инстинктивно ориентируясь в полной темноте я схватил пиджак, револьвер и фонарь, распахнул дверь и, превозмогая боль, сбежал по лестнице в холл, нос к носу столкнувшись с остальными представителями мужского населения дома. Не проронив ни слова, все вчетвером мы выскочили на улицу и направились в Блекстоунхилл, откуда раздался дикий вопль.

Всё так же из-за холма показался свет факелов, озаряющий мрачный берег, но к удивлению на нём никого не было. Подойдя к месту, где Элуорк проводил свои ритуалы, мы в ужасе замерли. Яркие всполохи факелов отражались в багряных следах, тянувшихся от скомканной чёрной тряпки к каменным ступеням. Подойдя к тому, что некогда было частью шёлковой мантии, а ныне представлявшему залитый кровью свёрток, мистер Мартин расправил дулом ружья его складки. Бледная, по старчески сухая рука, крепко сжимавшая испачканный кровью резной рог — единственное, что осталось от Александра Элуорка, сгинувшего в пучинах Лох-Несса.

Когда оцепенение прошло, мистер Мартин послал одного из молодых людей в свой дом вызвать полицию, оставшись охранять территорию Блекстоунхилл на случай появления убийцы, я же, не дожидаясь ни тех ни других, поспешил в особняк. Проникнув внутрь, я сразу же направился в гостиную, где принялся обшаривать полки с книгами. Как я и ожидал, моему взору предстала необычайно огромная коллекция эзотерической литературы, содержащая такие редчайшие артефакты, как латинские «De Vermis Mysteriis» Аббата Бартоломью, таинственную «Liber Ivonis» и даже считавшуюся утерянной пьесу «Le Roi en Jaune», которую я не решился даже пролистать. Мне попадались многочисленные работы Елены Блаватской, Уоллиса Баджа, Поля Кристиана и прочих известных деятелей оккультного мира, и тем не менее ни одна из них не проливала свет на тайну вычурного амулета, обладателем которого я стал. Лишь в фундаментальных «Unaussprechlichen Kulten» Эмиля фон Юнтца я наткнулся на изображение, напоминавшее символику амулета, а текст под ним относил меня к другому малоизвестному трактату «Ye Text of Rlyeh», который я с надеждой принялся искать на полках. Увы, моя надежда не оправдалась.

Я бегал от стеллажа к стеллажу в еле освещаемой затухающим камином гостиной, но мои поиски были прерваны глухим звуком, похожим на гулкое лягушачье кваканье, казалось, исходившим из глубины дома. Я замер, вслушиваясь в тишину, вероятно в доме кто-то был, возможно затаившийся убийца, а возможно и сам Элуорк, пытавшийся позвать на помощь, и, несмотря на свою неприязнь, я должен был помочь ему, как ранее это сделал он. Вытащив из кармана револьвер, я направился к двери, но прежде чем выйти из гостиной, я поглядел на столешницу всё того же мерзкого чайного столика, где лежал небольшой полуистлевший фолиант. Направив на него луч света, я откинул крышку кожаной обложки: «Ye Text of Rlyeh» — зияла чёрная надпись в рамке титульного листа. Мне везло, но сейчас было некогда читать книгу, и, благодаря небольшому формату, я упрятал её за пазуху, после чего вышел из гостиной в холл.

Тишину вновь прорезал глухой рокочущий звук, и в моей памяти всплыли рассказы мистера Мартина о таинственных звуках, наполнявших Блекстоунхилл, тут же всплыли и воспоминания о той злополучной ночи, когда на берег вышли жабоподобные существа. Я вновь замер. Неужели эти антропоморфные чудовища в доме, и действительно глухой звук отчасти напоминал их омерзительное гортанное бульканье. Мне не хотелось вновь столкнуться с ними и повторить судьбу Элуорка, и тем не менее могло статься, что это всё же был сам хозяин дома, пострадавший от вызванных им же самим тварей. Собрав волю в кулак, я двинулся вдоль по холлу к лестнице, где меня остановил вновь раздавшийся звук, на этот раз более громкий и гулкий, он исходил откуда-то снизу, вероятно из подвала, дверь в который обнаружилась рядом с лестницей. Вытянув вперёд руки с фонарём и револьвером, я толкнул заскрипевшую дверь и шагнул во тьму. Осторожно переступая со ступеньки на ступеньку, я наконец достиг каменного пола, когда вновь раздался рокочущий громоподобный звук, шедший со стороны дальней стены. Я резко развернул к ней луч фонаря, который высветил аккуратную каменную арку, зиявшую чернотой. Во вновь наступившей тишине из арки послышался тихий плеск воды. Двинувшись вперёд, я ощутил отвратительный гнилостный рыбный запах. Узкий тоннель, уходящий под наклоном вниз, в который я ступил, был выложен влажными, обросшими плесенью камнями, стараясь не касаться их и превозмогая овладевавшую мной дрожь, не то от пронизывающего холода, не то от окутывающего страха, я уходил глубоко под землю. Гулкий, громоподобный, рокочущий звук вырвался из глубины тоннеля. Большим пальцем дрожащей руки я взвёл ударный механизм револьвера, приготовившись тем самым нанести молниеносный выстрел по неведомому.

В дальнем конце тоннеля забрезжило фосфоресцирующее свечение, опустив фонарь вниз, я медленно продвигался навстречу источнику столь мощного звука. Последний шаг, и моему взору открылся весьма большой грот, освещённый фосфоресцирующим сиянием, шедшим от какого-то грибка покрывавшего стены, дно грота было заполнено водой, за исключением небольшого островка у дальней стены, где, как мне показалось, находилось нечто огромное, пребывавшее в движении. Я поднял фонарь. Произошедшее в следующие секунды стало последним ударом по моему и без того пострадавшему рассудку. Огромная чёрная тварь восседала на окружённом поблёскивавшей водой островке, походившая на жабу, тем не менее она имела продолговатый хвост, подобно головастикам, а омерзительные лапы оканчивались чем-то вроде ромбовидных плавников, образованных перепонками, сходившимися по возрастающей к центральному длинному пальцу. Самым же ужасным была безглазая морда этого чудовища, лишь отдалённо своими формами она напоминала жабью и оканчивалась длинными извивающимися и пульсирующими отростками, подобно щупальцам, сжимавшими изувеченные останки человеческого тела, когда-то принадлежавшего Элуорку.


Нисаг — чудовище Лох-Несса [Григорий Бутаковский]

Должно быть свет ослепил ужасное чудовище, доселе находившееся в полумраке, отчего оно медлило, втягивая несколько щупалец, оканчивавшихся шарообразными утолщениями, по-видимому служивших глазами, подобными тем, что имеют улитки. Переминаясь с лапы на лапу, подобно жабе, и сминая в остальных щупальцах останки бледного торса с искривленным в омерзительной гримасе лицом. Стоя в каменной арке, на подкосившихся ногах, объятый дрожью и невыразимым ужасом, я издал дикий вопль, когда моих ушей донёсся хруст и треск разрываемой плоти. Одновременно с тем я нажал несколько раз на курок, озарив подземный грот яркой вспышкой и раскатами выстрелов. Только тогда мерзкое чудовище задёргало чёрными протуберанцами, направив несколько в мою сторону, и издало громогласный рокот.

Волоча свинцовые ноги, я ринулся обратно во тьму, слыша за спиной, плеск воды и шлепки щупалец о каменные стенки тоннеля, но ужасное существо не могло проникнуть в его узкие своды. И тем не менее в какой-то момент я ощутил как нечто холодное и склизкое коснулось моей ноги, уцепившись за ботинок. Развернувшись, я вновь нажал на курок, вспышка озарила сотрясающийся клубень щупалец, закрывший собой весь арочный свод тоннеля. Мерзкое чудовище забилось в конвульсиях, извергая в моём направлении жуткий рокот, заглушавший мерзкие шлепки об осыпающиеся камни кладки. К счастью моя нога с лёгкостью выскользнула из не завязанного ботинка, и я бросился прочь, отталкиваясь руками о влажные стены и шлёпая босой ногой по холодному камню.

С диким воплем я выскочил из проклятого особняка, тут же налетев на моих сожителей в сопровождении полиции и повалив их на землю. Стараясь хоть как-то подняться и устоять на трясущихся ногах, единственное, что я промолвил, вцепившись рукой в мундир полицейского: «Оно там, в доме!» После чего без чувств рухнул обратно на землю. Очнулся я у себя на кровати, в доме мистера Мартина, снизу доносился его голос, перемежаемый другими, по-видимому принадлежавшими полицейским. На мне всё так же был наспех застёгнутый пиджак с запачканными рукавами, на ноге не хватало ботинка, а за пазухой ощущался жёсткий кожаный переплёт книги. Выудив древний фолиант, я быстро убрал его в прикроватный столик, на котором лежал грязный полностью разряженный револьвер. Эти действия оказались весьма своевременными, поскольку половицы за дверью заскрипели, и раздался вежливый стук. Молодой человек, один из моих соседей, увидев, что я пришёл в себя, поспешил принести бинты и препроводить меня в ванную. Мысли о произошедшем текли потоками в гудящей голове, подобно струям воды, смывавшим грязь и кровь с моих избитых рук. Все предшествующие события лишь подогревали мой авантюризм, даже увиденное мною появление земноводных существ, но последнее происшествие стало финальным безумством, ибо я нос к носу столкнулся с чудовищем озера Лох-Несс.

В безмолвном отупении я возвратился к себе в комнату, куда позже зашли два полицейских желавшие выяснить, с чем мне довелось столкнуться в Блекстоунхилл, чтобы бежать прочь в таком состоянии. Рискуя прослыть трусом в их глазах, я сослался на некую тень, привидевшуюся мне в подвале дома, но видимо именно моё состояние приводило полицейских в недоумение. Вероятно мистер Мартин сокрыл от них историю с моими ночными наблюдениями за Блекстоунхилл, во всяком случае, пока я был вне подозрений и меня оставили в покое. Уходя, полицейские заметили, что наткнулись в подвале на заваленную каменную арку, и судя по всему, обвал произошёл совсем недавно. Я благодарил судьбу за то, что больше никому не пришлось столкнуться с тем ужасным чудовищем. Рухнув в кровать, я погрузился в бездны грёз, изобилующих видениями всё тех же морских пучин с чудесными храмами, колоннадами и арками.

Проснулся я ближе к полудню, с большой неохотой, мне не хотелось оставлять свои грёзы, наполненные таинственностью и невероятным спокойствием, и вновь возвращаться к безумию и поминутным воспоминаниям о ночном происшествии. Чтобы хоть как-то отвлечься от них, я первым делом попытался искать спокойствия в компании домочадцев за завтраком, но атмосфера оказалось настолько гнетущей, что, не выдержав косых взглядов, я попросил не тревожить меня и поднялся в комнату, где вновь рухнул на кровать. Полуденное солнце, то и дело выплывавшее из-за стремительно несущихся серых облаков, узким лучом врывалось в мою комнату меж плотных штор и падало аккурат на прикроватный столик. В голове вдруг всплыла мысль о книге. Древний фолиант, в котором я надеялся найти ответы на вопросы об амулете, каким-то образом вылетел у меня из головы. Но где же, в свою очередь, было это причудливое металлическое изделие? Обескураженный этим вопросом, сперва я был в недоумении, силясь припомнить, где мог его оставить, но после стал судорожно перерывать все свои вещи, обшаривать каждый угол комнаты — амулета не было. Память подсказывала мне, что накануне, прежде чем проснуться от дикого вопля, я уснул сжимая амулет в руке, лихорадочно обшарив брюки и пиджак на наличие металлического предмета, который в спешке я мог сунуть в карман, и, не найдя такового, я ринулся к кровати, срывая на пол одеяло и покрывала, но и здесь его не оказалось. Неужели амулет был утерян? Единственное, что служило вещественным доказательством реальности причин моего безумия, было утеряно.

Опустившись на пол, я вдруг ощутил, как нечто едва весомое, качнувшись маятником, ударило меня в грудь. Спешно расстегнув воротник, я сунул за пазуху руку, нащупав причудливые металлические формы. Всё это время амулет находился на моей шее, подвешенный шнурком за обрывки цепочек, при этом, не смотря на материал, из которого он был изготовлен, амулет казался тёплым и лёгким. Несколько успокоившись, я постарался привести комнату в порядок, после чего извлёк на свет древний фолиант и опустился на деревянный стул возле окна. Старинная книга, датированная XVI веком, оказалась на староанглийском, на что я и надеялся, хотя прочтение её тем не менее вызывало некоторые сложности, но будучи журналистом, и, получив в молодости соответствующее образование, я не видел в этом каких-то совершенно непреодолимых сложностей.

С первых строк я погрузился в тёмный мир мистерий, о существовании которых даже не имел понятия, столь ужасающих и столь невероятных, что я бы отказался в них поверить, если бы не всё произошедшее со мной. Разверзшаяся летопись дочеловеческой истории, явила мне время, когда на первозданную землю спустилось одно из воплощений Древнего Божества Ктулху и, вместе со своим чернокрылым потомством, возвело циклопические города с необычайной геометрией, а после кануло в тёмные бездны океанов. Величественная столица Рлайх, ставшая гробницей для Божества, до сих пор покоится под толщами вод, грозя в конечном счёте подняться и явить миру своего Древнего основателя. После Ктулху пришёл Дагон, великое морское Божество, ставшее его регентом, охраняющим затонувшую гробницу. О, как же жалко стала выглядеть в моих глазах ложь о великом Дагоне, его Божественная поступь враз могла бы разрушить все те мифические города, кои воспевали авторы «священного писания». Основанный Дагоном город Йха-Нтлей куда больше достоин почитания и воспевания, нетронутый временем, этот колосс до сих пор скрывается в водах близ Иннсмаута, напоминая жителям суши о себе, восходящим из вод Дьявольским рифом. Эта столица и многие другие города всегда были обитаемы бессмертными отпрысками Дагона и Гидры, их никогда не оставляла жизнь. Причудливый жабоподобный народ уже был достаточно древним, когда первый человек суши, завороженный плеском волн, обратил свой взор в их тёмные глубины.

Книга полностью поглотила меня, как безумный, я не выпускал её из рук часами, жадно вчитываясь в древнюю летопись, отказываясь от еды, я, напротив, всё чаще предавался снам, наполненным видениями древних подводных городов с бурлившей в них жизнью. Теперь она не была смутной тенью. Я ясно видел жителей глубин, а в какой-то момент я даже почувствовал, что являюсь одним из них, после чего проснулся в холодном поту и больше не смог уснуть. Странное недомогание охватило меня, я либо подолгу сидел за книгой, либо с остекленевшим немигающим взглядом стоял у окна, всматриваясь в простиравшуюся за ним свинцовую гладь Лох-Несса и созерцая наяву картины из сновидений. Вскоре к этому прибавились ещё более тревожные симптомы — приступы удушья, сопровождаемые спазмами, напоминали икоту и подавляли мою физиологическую способность нормально дышать, а мышцы лица часто сводила судорога, делавшая их почти что недвижимыми.

Однозначно мне была необходима помощь специалистов. Став свидетелем ужасающих событий, я повредился в рассудке, что, в свою очередь, стало причиной психосоматических приступов. Но я не хотел видеть никого из людей, параноидально избегая даже встречи с сожителями и хозяином дома, что было и к лучшему.

Пошла последняя неделя моего отпуска, сулившая мне вынужденное возвращение из мира болезненных грёз, когда произошло роковое событие, побудившее меня к написанию настоящего письма и исчезновению из мира людей. Принявшись читать взахлёб проклятую «Ye Text of Rlyeh» с самого начала, я совсем позабыл о том, по причине чего я так упорно искал эту книгу на полках библиотеки в Блекстоунхилл. Прочитав больше половины небольшой по формату, но весьма объёмистой книги, я неожиданно для себя наткнулся на изображение символа, точь-в-точь повторявшего линии металлического амулета, всё это время висевшего у меня на шее. Знак Дагона, который надлежало носить человеку, желавшему измениться и войти в Царствие морского Божества. Однозначно была ясна суть строк под изображением в книге, повествовавшей о том, как люди суши заключали союз с жителями глубин, порождая на свет мерзких гибридов, сперва не имевших в своём человеческом развитии никаких отклонений, пока они не достигали полового созревания и не начинали меняться, превращаясь в своего второго родителя. А чтобы ускорить трансформацию, они носили Знак Дагона, мистическим образом оказывавший каталитическое влияние на них.

Мысль о том, что проклятый амулет, с которым я ни на миг не расставался, был истинной причиной моих психических и физических изменений, словно острое лезвие пронзило мозг. Сломя голову я бросился к умывальнику, отгороженному складной ширмой и устремил немигающий взгляд на гладкую поверхность зеркала. С остекленевшим выпученным взглядом на меня взирало полубезумное существо, пародия на человека, с приплюснутым носом и широким, почти безгубым ртом. Дикий вопль, похожий на раздавшийся ночью из Блекстоунхилл, был, пожалуй, единственно возможной реакцией на произошедшее. Я схватил подвернувшийся мне под руку кувшин с водой и запустил в мерзкого урода, повторявшего все мои действия, вдребезги уничтожив обоих, а после кинулся к покрытому грязью револьверу, лежавшему с той самой ночи на прикроватном столике, не задумываясь поднёс его к виску и нажал на спусковой крючок.

Вновь и вновь, я нервно жал на курок, и звяканье ударного механизма по пустым гильзам во вращающемся барабане болезненно, но, к сожалению, не смертельно, разрывало мой мозг. Я упал на пол, облокотившись на кровать, за дверью послышались шаги: прибежавшие на звон битого стекла, мои соседи барабанили в дверь, интересуясь, в порядке ли я. Преодолев тяготившее меня днями безмолвие, я наконец ответил, что всё в порядке, смутив молодых людей за дверью своим неестественно гулким, гортанным басом. Явилось ли это последствием длительного безмолвия или же произошедшей со мной метаморфозы, меня, после увиденного в зеркале отражения, уже не волновало. Нащупав дрожащей рукой на груди металлический амулет, я сорвал его, зашвырнул в валявшиеся возле умывальника осколки и погрузился в отчаяние.

Часы тупого ступора, проведённого на полу у кровати, были прерваны мыслью, что если присутствие амулета оказало столь сильное воздействие, то его отсутствие, напротив, должно произвести обратный эффект. Несколько приободрённый этой мыслью, я наконец взобрался на кровать, и, уткнувшись лицом в подушку, попытался забыться подобием сна. Вновь, как и прежде я оказался в подводном городе, с греко-римскими арками, длинными колоннадами, гротескными храмами с треугольными портиками. Ещё больше этот древний город казался наполненным жизнью: я видел сновавших всюду обитателей глубин, они уже не казались мне столь омерзительными, наоборот, присутствуя среди них, как наяву, мне казалось, что, обращая на меня свой взор, эти существа испытывали некую неприязнь. Впервые в этих грёзах я услышал их голос, раскатистый и гортанный. Я ещё не понимал их речь, если она таковой являлась, но её смысл тут же возникал в моём сознании в виде зыбких образов.

Неожиданно видение было прервано приступом удушья, более сильным чем предыдущие. Вскочив, я распахнул окно, пытаясь успокоиться, но казалось, что мою шею как будто сдавили тиски, кровь приливала к лицу. Я бросился к умывальнику, но к ужасу своему обнаружил, что кувшин с водой был превращён в груду черепков, тут же, повалив на пол складную ширму, я ринулся к двери из комнаты, пробежал по коридору и, ворвавшись в ванную комнату, выкрутил ручку крана. В раковину ударила струя воды. Судорожно зачерпывая руками воду и поднося её ко рту, я вдруг ощутил, как сокращавшаяся в приступе гортань направила холодную воду в лёгкие. Пытаясь откашляться, я тем не менее осознал, что приступ удушья прошёл, и я смог свободно вздохнуть. Неужели в моём организме проснулись некие рудименты, и он пытается фильтровать воду через лёгкие, подобно жабрам, ведь согласно теории эволюции, люди некогда вышли из воды, и лёгкие эмбриона в утробе матери работают именно таким образом. Похоже, что моя болезнь не только не отступила вместе с проклятым амулетом, но даже прогрессирует.

С этого момента я понял, конец, уготованный мне судьбой, неизбежен, и я лишь могу смириться с этим, ускорив его приближение ношением Знака Дагона, как это и предначертано в «Ye Text of Rlyeh». Ещё несколько дней мне предстоит вдыхать воздух вместе с людьми суши, после чего я навсегда уйду к Людям глубин. Я совершу то, чего так жаждал Элуорк, но чего был недостоин, и его тело так и не найдут: пожранное, словно принесённый в жертву рабский скот, древнему и мудрому хранителю озера Лох-Несс, коему имя НиСаг, оставившему мне в ту ночь резной Рог Зова. Совсем скоро, когда луна исчезнет с небес, и волны отступят, на освещаемый факелами берег выйдут те, кто поведёт меня в подводный город, раскинувшийся на дне озера, где я смогу закончить своё превращение. Я воочию увижу гротескные храмы, колоннады и арки, возведённые некогда римскими легионерами, ушедшими, как и я, в этот дивный подводный мир. А после я отправлюсь в циклопический Рлайх, увижу сокровенный Керош, и наконец, вернусь в многоколонный Йха-Нтлей у берегов Иннсмаута, откуда, спасаясь от своей судьбы бежала моя прабабка, и всё возвратится на круги своя. Ночью я призову Людей глубин, и, следуя по каменным ступеням, мы погрузимся в чёрные бездны, где будем вечно пребывать среди чудес и красоты.

2013

Алексей Лотерман ПРОИСШЕСТВИЕ НА ФЕРМЕ МИСТЕРА ШОУ

— Мистер Шоу, мистер Шоу! — прокричал мальчишка, вбежавший во двор дома.

— Что такое? — отозвался старик с растрёпанной седой бородой, сидевший на веранде перед домом.

— Сэр, мы там копали и…

— И что, ногу мою нашли? — прервал его старик.

Мальчуган смутился, окинув взглядом деревяшку, которой оканчивалась правая нога мистера Шоу, и забормотал:

— Пойдёмте-ка лучше, мистер Шоу.

Он помог подняться старику со стула и подал клюку.

— Мы эту штуку лопатой зацепили, а она как зазвенит. Да так, что у меня аж уши заложило.

Лето в этом году в Данвиче выдалось невероятно жарким, и мистер Шоу с тревогой стал замечать, что его колодец мало-помалу пересыхает. Со вторым колодцем, предназначавшимся для скотины, дела обстояли тем же печальным образом. И, чтобы вовсе не остаться в такую жару без воды, мистер Шоу принял решение рыть новый колодец в некотором отдалении от своего дома, ближе к чёрной лощине, где деревья явно не страдали от засухи. Их густые ветви переплелись настолько крепко, что закрывали землю от палящих солнечных лучей, не давая иссушать её.

Насколько мог быстро, мистер Шоу доковылял с мальчишкой до темнеющей кромки лощины, где стояли двое рабочих. Они без устали копали в прохладной тени, там, где указала лоза, и, будучи местными, время от времени бросали опасливые взгляды в сторону лощины. Много мрачных легенд ходило о тёмных лесах и рощах, окружавших холмы Данвича, на вершинах которых в незапамятные времена были возведены загадочные каменные круги.

Наконец старик с мальчишкой приблизились к рабочим: те заглядывали в глубокую яму, из которой тянуло прохладой разрытой земли. Отодвинув сгрудившихся людей клюкой, мистер Шоу склонился над ямой. Из этого чёрного зева, теперь уже отдававшего холодом вскрытой могилы, к нему протянулись перепачканные землёй руки третьего рабочего, в которых был зажат некий предмет. Осторожно взяв его, мистер Шоу вдруг ощутил невероятную тяжесть и холод металла, какой не мог быть впитан из земли. Очистив находку от комьев глины, мистер Шоу увидел позеленевшую от древности бронзу. Воцарившуюся тишину нарушил внезапный стрёкот козодоев, которыми кишели данвичские лощины. Люди словно очнулись от наваждения, навеянного соприкосновением с прошлым. Обернув грязную находку носовым платком и сунув её под мышку, старик без лишних слов заковылял к дому, оставив рабочих заниматься колодцем.

Вернувшись под сень своего ветхого домишки, мистер Шоу отмыл находку от грязи и принялся пристально рассматривать. Внешне она походила на античные масляные лампы, которые ему доводилось видеть в книжках. Вся её поверхность была украшена затейливой резьбой, напоминавшей извивающиеся щупальца осьминога. Они шли волнами, закручивались в кольца и переплетались в таинственных узорах. Одно из щупалец, на задней части лампы, заворачивалось вверх и, очевидно, исполняло роль ручки. Три же других сплетались в нижней части лампы, образовывая надёжную подставку. Всё это напомнило мистеру Шоу роспись ваз Микенской культуры с навязчиво повторяющимися образами головоногих. Он был одновременно сильно озадачен подобной находкой в богом забытом Данвиче, и в то же время необычайно рад прикоснуться к артефакту такой невероятной древности.

Но благоговейный трепет, с которым старик лицезрел утерянное наследие Микенской цивилизации, был внезапно осквернён. Сверху лампы, в центре всех таинственных хитросплетений, находилась некая полусфера, которую он по слабости зрения сперва принял за само округлое тело осьминога. Но, приглядевшись повнимательней, мистер Шоу вдруг осознал, что прямо из лампы на него будто уставился один единственный круглый глаз. Это было столь неожиданно, что он выронил лампу из своих сухих старческих рук, и она с грохотом тяжёлого молота обрушилась на дощатый пол.

Мистер Шоу не сразу поднял лампу — сперва он осушил целую кружку холодной колодезной воды. И лишь почувствовав, что старческое, сопровождаемое хрипами дыхание стало ровнее, он опустился на стул и потянулся за лампой. Старик принялся осматривать ту её часть, которая так сильно поразила его. Выпученный безумный глаз мифического циклопа, в свою очередь, воззрился на нового владельца лампы. Как оказалось, это была всего-навсего крышка, плотно закрывавшая круглое отверстие, куда, по-видимому, заливалось масло. Другое отверстие, поменьше, куда вставлялся фитиль, располагалось на небольшом носике и было плотно забито окаменевшей глиной. С одного бока лампу пересекала свежая царапина, оставленная лопатой рабочих.

С лампой в руках мистер Шоу просидел до самого вечера, пока солнце не начало клониться к закату и не засобирались рабочие. Как всякие суеверные данвичцы, они на прощание посоветовали ему избавиться от находки, окрестив её дурным наследием тёмных веков. Однако старик считал, что ему виднее, как распорядиться этим сокровищем, найденным в его земле. После некоторых усилий ему удалось открыть тугую крышку. Внутри лампы не было ничего, не считая сохранившегося, словно законсервированного до наших дней экзотического запаха какого-то благовонного масла, которое когда-то наливали в лампу. Тут же мистеру Шоу вспомнились бутыли с тёмным маслом, хранившиеся в погребе ещё со времён прадеда, построившего дом. С трудом престарелому калеке удалось отыскать и извлечь из погреба последнюю уцелевшую бутыль, надёжно закупоренную пробкой и запечатанную сургучом.

С осторожностью мистер Шоу пробил молотком отверстие для фитиля, куда вставил свёрнутый лоскут чёрной ветоши. Затем он откупорил бутыль и налил в лампу густое и тёмное масло. Его рецепт был похоронен с прадедом мистера Шоу, но само масло ничуть не изменилось за свой век. Старик затушил огонь в камельке, чиркнул спичкой и поднёс её к фитилю лампы. Крохотный огонёк занялся на пропитанной маслом ветоши. Словно нехотя пробуждаясь от вековечного сна, он приковывал к себе взгляд и завораживал. Затем он стал больше и осветил комнату тёплым светом. Время от времени из-за ярких всполохов и щелчков по стенам, дрожа, пробегали причудливые тени.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем мистер Шоу поймал себя на мысли, что огонёк больше не извивается и не даёт всполохов, а как будто застыл неподвижно. Тени же в комнате, напротив, находились в неясном движении — они колыхались и извивались, словно какие-то щупальца. Старик не мог отделаться от ощущения присутствия в доме чего-то чужеродного, тайно проникнувшего вовнутрь и пристально следящего за его одиноким обитателем своим пылающим взором. Мистеру Шоу стало не по себе, он живо вспомнил коварных огненных джиннов, выпущенных на свободу беспечными героями сказок «Тысячи и одной ночи» из своих темниц — медных масляных ламп.

Но вместе с тем в памяти мистера Шоу вспыхнули давно забытые воспоминания детства: они проплывали перед его глазами, одно за другим, словно всколыхнувшись неведомой силой из самых глубин его сознания. Он вспоминал, как ещё мальчишкой в свете свечи читал по ночам те самые сказки «Тысячи и одной ночи», как носился по зелёным полям и лугам Данвича, забегал вглубь чёрных лощин и гонял там козодоев. А порой даже поднимался на высокие холмы к каменным кругам, где палкой ворочал пожелтевшие кости, застилавшие всю землю. И на закате вслушивался в тяжёлые «вздохи», доносившиеся от центральных, круглых как стол, камней, воображая, что под ними, внутри холма, томятся в заточении ужасные и могучие джинны.

Затем мистер Шоу вспомнил, как горячо любимые родители, желавшие ему светлого будущего за пределами вымирающего Данвича, отправили его в Мискатоникский университет. Именно там он, будучи мечтательным юнцом, без устали штудировал книги по истории и мифологии античного мира, жадно поглощая открывшиеся ему удивительные знания. Но светлое будущее мистера Шоу затмила тень войны, где смерть безжалостно косила вех без разбору. Его она лишь зацепила своей косой, забрав правую ногу, но с ней она забрала и жизнь. Мистер Шоу вернулся домой на ферму в Данвиче, сломленный духом и изувеченный телом.

Из-за всех этих воспоминаний седобородому старику стало очень горько от того, что теперь он дряхлый и немощный, ковыляющий на костыле и доживающий в одиночестве свой век. И вспомнив детские сказки, в которые он так беззаветно верил, мистер Шоу захотел, чтобы освобождённый им из древней лампы джинн выполнил его желание. И он вскричал: «Да я бы голову свою отдал за то, чтобы опять, как в детстве, бегать на здоровых ногах!» В тот же момент яркий и недвижимый огонёк лампы погас, и старика окутали мрак и холод, такой же, какой он ощутил от лампы, впервые взяв её в руки.

Солнце уже вовсю припекало, застыв в безоблачном синем небе над одинокой фермой в Данвиче. Рабочие с трудом извлекали вёдра с мокрой глиной с почти шестиметровой глубины, когда из старого дома раздался отчаянный визг мальчишки, зашедшего проведать мистера Шоу. Побросав инструменты, рабочие ринулись к дому. Внутри царил необычайный полумрак, вся мебель была перевёрнута и поломана, а через холл тянулся свежий кровавый след, заканчивавшийся у двери в боковую комнату. Рабочие осторожно приближались к ней — рассохшиеся половицы скрипели под ногами, ещё больше нагнетая напряжение. Один толкнул тяжёлую дверь, и все вскрикнули от ужаса. Нечто невообразимое, лишь отдалённо напоминавшее человека, бросилось через всю комнату, выбило окно, и, выпрыгнув наружу, скрылось в лощине. Стая козодоев с тревожным стрёкотом взвилась в небо. Рабочие только и успели заметить огромную зубастую пасть, перепачканную кровью. В углу комнаты так и осталось лежать маленькое страшно изувеченное тельце.

Куда же делся хозяин фермы старый мистер Шоу — никто так и не узнал. Но и по сей день в Данвиче сторонятся заброшенной фермы, где в покосившемся доме лежит древняя бронзовая лампа. И шёпотом рассказывают об ужасном безголовом чудовище, что обитает в недостроенном колодце у чёрной лощины. По ночам оно выбирается из своей норы и тенью скользит на паре извивающихся щупалец между деревьев к холмам, чтобы с их вершин наполнять ночную тишину жутким воем.

2013

Алексей Лотерман ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

Царит безмолвье над водой,

Покой, и скованы движенья.

Тревожась, на простор морской

Глядит моряк без утешенья.

Дуть ветра вдруг перестали,

Мёртво, страшно, тишина.

Ни одна в бескрайней дали

Не шевелится волна.

«Штиль» Иоганн Гёте (перевод с нем. Морра Моргенштерн)

Я Амброз Эглтон, хранитель маяка «Путеводная звезда». До меня его хранителями были мои отец и дед. Видимый издалека, он возвышается среди серых скал, открывающихся для обзора только при отливе, но коварно подстерегающих свою жертву под водой во время прилива. В течение века мимо маяка гордо проходили величественные корабли всех морей: во времена моего деда их было очень много, а в бытность отца стало значительно меньше. Сейчас корабли появляются совсем редко, и порой меня охватывает томящее чувство одиночества, словно я последний человек на земле.

Мрачной безлунной ночью, когда на воды, околдованные штилем, опускается туман, противотуманная сирена маяка одиноко завывает во тьме. И тяготящие меня воспоминания мелкими кривыми строчками ложатся на последние страницы журнала смотрителя маяка. Технический прогресс неумолимо движется вперёд, и потребность в моей профессии постепенно уходит в небытие. Холодные механизмы заменяют человека, и вместе с ним с маяков уходит душевная теплота, веками служившая путеводным лучиком света во тьме для кораблей, бороздивших в ненастье морские просторы. Однако это не единственная причина, по которой я собираюсь покинуть маяк «Путеводная звезда».

В этой истории роковым образом переплелись судьбы маяка, меня самого и моего отца, пропавшего без вести в одну из таких ночей. Я никогда не забуду его заботливые руки, твёрдые как скала, но тёплые как волны южного моря. И его глаза, отражавшие приветливый свет маяка, навсегда останутся в моей памяти. Половину своей жизни отец провёл в море на торговых кораблях, и однажды, познакомившись с моей матерью, решил остепениться. Не в силах расстаться с морем, он поселился с ней на самом краю материка в небольшом рыбацком городке, где когда-то прошло его детство и началось моё. Сперва, занявшись рыболовством, отец не покладая рук трудился на благо нашей маленькой семьи, вкладывая каждую заработанную монету в обустройство дома, доставшегося ему в наследство, расширение хозяйства и моё воспитание. Но однажды он переменился. Это произошло, когда с маяка «Путеводная звезда» пришло известие о смерти моего деда. «Море забрало его» — единственная фраза, которую отец проронил тогда. Затем он перебрался на маяк, оставив нас с матерью, хоть и полностью обеспеченными и ни в чём не нуждавшимися, но сильно тосковавшими по нему, даже несмотря на то, что он навещал нас, хоть и очень редко.

Достигнув совершеннолетия, я решил пойти по отцовским стопам и для начала устроился на рыбацкий катер. Каждый вечер, возвращаясь в порт, с тоской в сердце я наблюдал свет маяка, пока однажды не получил приглашение отца помочь ему на «Путеводной звезде». Так, промозглым августовским утром, моя лодка причалила к огромному серому колоссу, одиноко возвышавшемуся над свинцовой гладью моря. На каменной пристани меня ждал отец: его могучая фигура и безумный взгляд внушали страх, но мягкость рук не изменилась и навевала воспоминания о счастливом детстве. С этого дня я перебрался на маяк. Осваивая обязанности его хранителя, я зачастую исполнял роль посредника между отцом и континентом. Из порта мне приходилось переправлять на маяк крепко заколоченные ящики, получаемые у личностей сомнительного вида. Чаще всего это был один человек: средних лет, крайне эксцентричный, с острыми усиками и огромным лбом, неизменно одетый в строгий костюм тёмных тонов с высоким воротничком — пережиток далёкой Викторианской эпохи. При первой встречи он назвался Сетом Делавэром, и впоследствии мы ни разу не обмолвились и словом.

Получая свои посылки, отец запирался в кабинете, занимавшим верхнюю часть маяка, и, казалось, вновь превращался в затворника. Однажды, помогая втащить очередную посылку, отличавшуюся большим весом, я наконец-то смог проникнуть в его тайную обитель, куда до этого путь мне был закрыт. Стеллажи книг стройными рядами высились от самого пола до потолка, иногда фолианты перемежались артефактами невероятных форм. Несколько столов были завалены кипами бумаг, лежавших в опасной близости от причудливых масляных ламп. Интерьер кабинета, по-видимому, являлся наследием не одного хранителя маяка, и многое из этого принадлежало ещё моему деду, которого я никогда не видел и о котором практически ничего не знал. Отцовская ветвь родословной вообще представлялась для меня загадкой.

Так и в этот раз, получив, наконец, тяжёлый ящик в своё распоряжение, отец запер за мной дверь, из-за которой немедля раздались звуки ломаемых досок. Вечером того же дня на воду лёг туман, но отец не показывался из своего кабинета, и я поспешил сам включить противотуманную сирену. Спускаясь по лестнице, я обратил внимание на странные отблески света под дверью кабинета, из-за которой доносились еле различимые напевы, заглушаемые рёвом сирены. Неведомый мотив напоминал религиозные песнопения тибетских жрецов, в какой-то момент мне даже почудился сладковатый аромат благовоний.

Последующие несколько дней поведение отца было до крайности странным, он то находился в прострации, то приходил в возбуждение и пытался мне что-то рассказать, но в тот же момент его взгляд мерк, и он вновь погружался в свои раздумья. Кончилось всё это тем, что одним утром отец попросил меня вернуться на неделю к матери в город, оставив его на маяке одного. Несмотря на все подозрения, связанные с его просьбой, я исполнил её, о чём впоследствии пожалел. На четвёртый день моего пребывания в городе погода начала портиться, и уже к вечеру все прибрежные воды окутал необычайно густой туман, закрывший свет маяка. Вопреки правилам безопасности противотуманная сирена не была включена, и волнение среди горожан начало возрастать. В течение четверти часа была снаряжена лодка, в которой разместилось трое человек, включая меня.

Найти маяк в таком густом тумане было крайне сложно, но всё же лучи наших фонарей высветили призрачный выступ скалы, на которой возвышался маяк. Недоумение охватило нас ещё на подходе, когда наши глаза не уловили ни единого проблеска огней маяка: сам по себе туман не мог противостоять мощному лучу света, и все поняли — «Путеводная звезда» погасла. Однако недоумение наше возросло, когда на маяке не обнаружилось смотрителя. Все вещи отца лежали на своих местах, кабинет не был заперт и всё ещё хранил следы недавнего пребывания в нём хозяина: даже чайник, стоявший на плите с потухшими, а вернее потушенными водой, угольями оказался ещё горячим. Отец исчез, и, поскольку также исчезла одна лодка, мы предположили, что на маяке произошла какая-то поломка, и, не сумев с ней справиться, он отплыл на лодке в город и заблудился в тумане. Но внимательно осмотрев механизмы маяка, мы отбросили это предположение, поскольку его огни и противотуманная сирена были в полной исправности и попросту выключены. Восстановив необходимую работу маяка, мы обследовали его ещё раз, и, убедившись, что смотрителя нигде нет, двое сопровождавших меня поспешили вернуться в город, где, как оказалось, тот так и не появлялся. Ужасная мысль закралась в мою душу — в таком тумане лодка отца могла наскочить на скалы.

Всю ночь я провёл в нервном ожидании на маяке, но отец так и не появился. Как только под утро пелена тумана спала, было снаряжено несколько лодок с баграми, которые в течение всего дня обследовали прибрежные территории. Однако ни тела, ни обломков лодки найдено не было — они исчезли бесследно. Тогда-то мне и вспомнились слова отца о смерти деда — «Море забрало его». Лишь сейчас я задумался, почему похорон деда так и не было. Выходит и он, и отец пропали в море, но каким образом и почему? Что значат эти совпадения? Вопросы эти не давали мне покоя, и ответ на них я решил искать в кабинете смотрителя маяка.

Перед своим исчезновением отец навёл порядок в кабинете: кипы бумаг исчезли, а вместе с ними и некоторые книги — в глаза бросились пустовавшие места на стеллажах. Хотя остальные вещи, в том числе и причудливые статуэтки, остались на своих местах. Последние представляли собой тотемы, вырезанные из кости, мыльного камня или дерева. Но фантазия каких туземцев могла соединить воедино образы морских обитателей и людей? Одни статуэтки изображали человеческие тела с осьминогами вместо голов и крыльями летучих мышей, другие — лягушек и рыб с антропоморфными чертами, третьи — морских звёзд на бочкообразных тельцах с веерообразными плавниками, а четвёртые вообще являлись клубком щупалец с множеством глаз, ртов и всевозможных конечностей.

Литература, соседствовавшая с удивительными статуэтками, в основном представляла собой географические заметки или была посвящена морским путешествиям, истории континентов и народов, а также их мифологии. Обособленно стояло несколько томов сомнительного содержания на тему оккультизма и эзотерических учений на незнакомых мне языках.

Но больше всего моё внимание привлёк массивный шкаф, изготовленный, по-видимому, из эбенового дерева и обшитый медью. Он напоминал своим видом саркофаг. К сожалению, он оказался запертым. В ящиках столов ключа к нему не нашлось, скорее всего, он пропал вместе с отцом. Однако в одном из ящиков я обнаружил конверт, подписанный моим именем. Записка в нём содержала лишь одну строчку — «Омут Шогготов, я должен прервать проклятие, тяготящее наш род». Это послание отца лишь добавило мне вопросов. Что за проклятие — как представитель рода я должен был знать о нём — и что ещё за Омут Шогготов? Всё это не давало мне покоя, и я проводил в раздумьях бессонные ночи, поднимаясь на вершину маяка и вглядываясь в морские дали, сливавшиеся с чёрными небесами, усыпанными звёздами.

После почти двух изнурительных недель на маяке я, наконец, решился вернуться в город, чтобы навестить мать. Проведя у неё весь день и собравшись ещё до заката вернуться на маяк, я зашёл по дороге в местную пивнушку. Расположившись в одиночестве и тишине подальше от шумной компании вернувшихся с работы рыбаков, я не мог не заметить их косые взгляды. Судя по долетавшим до меня обрывкам фраз, они обсуждали исчезновение моего отца. В какой-то момент мои уши уловили фамилию Делавэр. Тут же в памяти вспыхнул эксцентричный образ типа, который чаще всего присылал отцу загадочные посылки. С решительным видом я подошёл к сразу же затихшей компании и с напором заметил, что слышал, о чём они говорили. На лицах рыбаков читалась неприязнь, однако, всё же понимая моё душевное состояние, один из них произнёс:

— Ты ведь знаешь, что и твой отец, и твой дед пропали с маяка при одинаковых обстоятельствах? Оба они перед этим общались с Сетом Делавэром, а о нём здесь ходит недобрая молва.

Я поинтересовался, как найти Делавэра, но, отвернувшись, рыбак лишь бросил:

— Он сам тебя найдёт.

Каково же было моё удивление, когда на пристани я действительно увидел Сета Делавэра. В закатных лучах его фигура казалась объятой пламенем и выглядела поистине демонической. Без лишних слов он протянул мне визитку со своим адресом и поспешил скрыться за ближайшей чередой домов. «Сет Делавэр — какое странное имя, — думал я, рассматривая визитку. — Имя египетского бога зла». Спрятав визитку во внутренний карман куртки, я поспешил отчалить: уже опускались сумерки, и я не имел права медлить.

Охраняя огонь маяка всю ночь, я беспрестанно клевал носом. Перед внутренним взором проносились отрывочные сновидения, похожие на наркотические галлюцинации. Мне грезились русла подземных рек, ведущих в огромные гроты, где бурлили, перемещались и пузырились какие-то чёрные массы. Они устремлялись вверх, к основанию самых глубоких колодцев, и, когда казалось, что они вот-вот вторгнутся явственным ужасом в земной мир, я просыпался, вздрагивая и обливаясь холодным потом. Так, наконец, на горизонте забрезжил рассвет, и, выключив огонь маяка, я в дикой усталости рухнул в кровать и провалился в забытье, к счастью, лишённое всяких сновидений.

Проснувшись ближе к полудню, я вспомнил о «приглашении» Сета Делавэра и всё ещё с затуманенным сознанием начал собираться. Его дом, как оказалось, располагался на окраине города. Двухэтажное строение, под стать своему хозяину, имело вид крайне эксцентричный: в нём гротескно слились различные архитектурные стили. Я взошёл на порог и постучал медным молоточком. Его отголоски резонирующим эхом разнеслись по дому. Дверь медленно отворилась, и Делавэр, разодетый в тёмно-синий бархатный шлафрок, жестом пригласил меня войти. Мы расположились в гостиной, освещённой пылающим камином, и он начал разговор:

— Вас привели ко мне поиски отца. Я был хорошо с ним знаком, и с вашими дедом и прадедом тоже.

На вид Делавэру было не более сорока лет, поэтому его абсурдные слова вызвали у меня подозрения, что этот тип наверняка не в своём уме. Вообще весь его образ приводил меня в какое-то беспокойство.

— Я душеприказчик вашего рода. Во всех отношениях, — продолжал он. — Вы наверняка не знаете, кем были ваши предки, и ваш отец настойчиво просил меня никогда не рассказывать вам ни о них, ни об их делах.

Я вопросительно взглянул на Делавэра.

— Ваш отец хотел исправить содеянное его предками, но раз и вы, и я здесь, то ему это не удалось, — голос Делавэра вибрировал в унисон со всем домом, казалось, что мы находимся в каком-то ином мире, с другими физическими законами, где я был лишь безмолвным гостем. Я не мог понять, что именно пугало меня в его лице. Оно казалось каким-то неестественным. Делавэр продолжал:

— Однако я не смею нарушать Клятву и, тем более, противоречить Закону, но и не могу ослушаться вашего отца. Вы, как его наследник, тоже несёте на себе Клятву и обязаны выполнить её условия.

Делавэр прервался, мне казалось, что он вслушивается в вибрации собственного голоса, тонущего в тишине большого дома, но, видимо, он слышал нечто другое, недоступное моему слуху, поскольку уже в следующее мгновение он поспешно вытащил из кармана шлафрока металлический ключ и, передав его мне, проговорил:

— Вы найдёте ответы на свои вопросы, но сейчас вам пора.

Стоя в недоумении уже на крыльце, за захлопнувшейся дверью, я принялся рассматривать ключ: массивный медный, он был покрыт какими-то письменами, извивающимися и закручивающимися в спирали. Похожими письменами была испещрена медная оковка огромного шкафа-саркофага в кабинете смотрителя маяка. В надежде, что ключ откроет мне секреты, хранившиеся в нём, я поспешил в сторону пристани и спустя час уже плыл на лодке к маяку. Выполнив с наступлением темноты свои обязанности смотрителя, я спустился в кабинет, вставил ключ в замочную скважину и повернул до упора. Раздался щелчок, створки саркофага подались вперёд, и из тёмного проёма потянуло приторным ароматом благовоний. Раздвинув обе створки, я осветил фонарём внутренности шкафа — передо мной оказалась святая святых служителя некоего культа. Задняя стенка была украшена чёрным полотном с изображением некоего символа, в изгибах немыслимой геометрии которого угадывались всё те же причудливые письмена, что были на ключе. Перед полотном стоял вырезанный из камня осьминогоголовый идол, похожий на туземные статуэтки на стеллажах. По обе стороны от него располагались ещё два идола поменьше размером. Один, с чертами рыбы и лягушки, крепко обхватывал человеческими руками резной посох; второй, имевший женские антропоморфные черты, поражал массой щупалец, соединённых перепонками. Перед триадой этих языческих идолов стояла бронзовая кадильница, источавшая благовонные ароматы.

Ещё одна находка ожидала меня в нижнем отделении шкафа — папка с бумагами. Помимо неё там же хранилась пара сосудов с какими-то эссенциями. Один представлял собой банку из тёмного стекла с металлической крышкой, к которой был приклеен пожелтевший клочок бумаги со странной надписью «Zkauba». Судя по исходившему от банки дурманящему аромату, это было благовоние. Второй же сосуд, выполненный из алебастра, напоминал своей крышкой в форме кошачьей головы египетский каноп и содержал какую-то бурую мазь. От запаха благовоний мне стало дурно, и, приоткрыв окно, я перенёс на стол папку с бумагами. Их было сравнительно немного по сравнению с теми горами бумаг, что мне довелось видеть в кабинете ранее, всё же остальное, вероятно, было либо уничтожено отцом, либо перешло к Сету Делавэру.

Часть бумаг, судя по почерку, принадлежала руке моего отца, остальные же были написаны тремя различными людьми. Эти записи были отнюдь не скучной беллетристикой, а подробнейшим сводом обрядов поклонения неким Владыкам Древности или же просто Древним. «Культ Ктулху» — значилось на потрёпанном титульном листе. Это же имя часто встречалось и в самих записях, наряду с двумя другими — Дагона и Гидры, благоговейно именовавшимися Отцом и Матерью, в то время как первый, видимо, почитался верховным Божеством. Значит, догадался я, именно эту языческую триаду изображали каменные идолы, которым в туманные ночи возносил молитвы мой отец. Неужели и он, и, судя по записям, его предки, были поклонниками какого-то туземного культа?! Мысль эта уже давно начала закрадываться в моё сознание и всякий раз я отвергал её, но открывшиеся факты лишь подтверждали мои домыслы. В контексте этого, мне стали более ясны причины того, что наша семья никогда не посещала христианскую церковь и не отмечала соответствующих праздников, даже Рождество проходило скорее как тихий семейный вечер. Но дальше этого дело не заходило, в детстве я никогда не замечал, чтобы мой отец проводил какие либо таинственные обряды или хотя бы читал тематическую литературу. И тогда я вспомнил тот злополучный день, ознаменовавшийся смертью моего неизвестного деда, после которого отец переменился. «Море забрало его» — фраза, слетевшая с губ отца, сейчас приобретала для меня зловещий смысл.

Я погрузился в записи, вчитываясь в каждую строчку. Имена и ритуалы, разворачивавшиеся перед моим взором, не походили ни на одну священную мистерию мира, а молитвы, или скорее заклинания, и вовсе поражали — нагромождения гласных и согласных образовывали некие гортанные завывания, какие не были свойственны человеческому речевому аппарату. Из их числа было и имя Ктулху, выговорить которое мне удалось лишь с третьей попытки, в то время как имена месопотамского Дагона и греческой Гидры у меня затруднений не вызывали. Этим трём богам возносились нечеловеческие молитвы и приносились человеческие жертвы. А также давались мистические клятвы.

«Клятвы!» — вспомнились мне слова Делавэра, но поразмыслить над этим как следует мне не удалось — в тот же момент на одной из страниц в глаза бросилось — «Омут Шогготов». Я жадно впился в строки, в которых обнаружилось это словосочетание. В отличие от остальных записей, эта не содержала каких-либо разъяснений и пояснений, лишь чёткие шаги ритуала и заклинание, после которого следовала фраза: «Когда в воздухе замрет отголосок последнего слова, соверши Знак Киш и погрузись в Омут Шогготов».

Большего я не мог вынести, невыносимая усталость одолевала меня. Я убрал бумаги в папку, с трудом поднялся, отчего в глазах всё поплыло, и сделал лишь пару шагов по направлению к шкафу, чтобы закрыть распахнутые дверцы, как рухнул без сознания на пол. Но казалось, что моё падение на этом не прекратилось, и мне грезилось, что с головокружительной скоростью я низвергаюсь в невероятно глубокий колодец, мимо меня пролетают выложенные из камня стены. В какой-то момент их стала покрывать чёрная аморфная масса, и тысячи глаз возникали в ней, и сотни пастей её разверзались в хищных рёвах, она тянула ко мне свои протуберанцы. И когда они вот-вот должны были коснуться меня, видение померкло, и я ощутил что лежу на жёстком холодном полу.

Осознание реальности постепенно начало приходить ко мне, лучи восходившего солнца проникали в окна, я попытался встать и на полусогнутых ногах побрёл выполнять обязанности смотрителя маяка. После приготовленного на скорую руку завтрака, выпив согревающую и бодрящую кружку крепкого кофе, я, наконец, полностью пришёл в себя и, выбросив из памяти жуткое ночное видение, возвратился к размышлениям об открывшемся накануне секрете моих предков. Во что бы то ни стало, мне было необходимо узнать, чем являлся этот самый Омут Шогготов, и, поскольку в папке с записями ответа не было, я принял решение искать его у «душеприказчика». Через полтора часа, я уже стоял на пороге дома Делавэра, и вновь стук дверного молоточка разнёсся неестественным эхом. Для открывшего дверь хозяина дома, моё появление, казалось, не было неожиданностью.

Наш разговор начался уже в коридоре:

— Что такое Омут Шогготов? — напрямую спросил я.

Сет тяжело вздохнул:

— Безумный араб Абдулла Аль-Хазред считал Шогготов результатом наркотических видений, столкнувшись с которыми люди теряли душу, то есть сходили с ума.

Ни имя, ни название, упомянутые Делавэром, ничего не говорили мне, и, заметив это, он на мгновение умолк, а затем продолжил:

— В видениях, описываемых Ибн-Шакабао в «Грёзах Долины Пнакт», он однажды оказался у края огромного колодца, где в неутолимой жажде бурлили Шогготы, отсюда и название Омут Шогготов. Согласно же «De Vermis Mysteriis» Аббата Бартоломью, Шогготы являются аморфными порождениями самых глубоких Областей Подземного мира, их тела покрывают стены жертвенных колодцев и тоннелей, ведущих в них. Шогготы ловят потоки крови жертв, которые проливаются в эти колодцы, и поглощают её, а кровь, как известно, обитель души. Так же и судьба многих путешественников, искавших забвения или дерзнувших вторгнуться через колодцы в Город меж полюсов, оканчивалась в хищных пастях этих паразитов.

— Чего же в этом Омуте искал мой отец? — задумчиво произнёс я, выслушав всю эту чепуху.

— Явно не забвения, — заметил Делавэр.

— И вы в самом деле верите, что мой отец в действительности мог совершить какой-то ритуал и попасть в этот самый Омут Шогготов? — я устремил взгляд на застывшее лицо собеседника.

— Важнее, верите ли в это вы? — его губы дрогнули в неком подобии улыбки.

Ранее мне уже пришлось поверить в то, что мои предки оказались поклонниками Древних Богов, но на то были основания, а верить в какие-то предрассудки неизвестных авторов, упомянутых, а, может быть, и выдуманных сумасшедшим Делавэром, без каких-либо доказательств я не собирался. И тут в мою голову закралась дерзкая мысль: исполнить языческий ритуал, прочитанный накануне, ведь я ничего не теряю, но, возможно, мне удастся найти отца. Решимость всё возрастала, и с этой мыслью я вернулся на «Путеводную звезду», а с наступлением сумерек, включив маяк, приступил к воплощению задуманного. Я вновь перечитал записи о ритуале. Первой ступенью была семидневная подготовка: мне надлежало поститься и бодрствовать, проводя ночи в молитве перед тремя идолами, и, тем самым очиститься телесно и духовно, добившись единения с Владыками Древности.

Неделя подготовки выдалась тяжёлой. Количество еды я сокращал постепенно, но всё равно ощущал апатию и частую головную боль. Чтобы не заработать проблем с желудком, я стал пить много воды, и через несколько дней почувствовал себя лучше. Головные боли прошли, апатия сменилась умиротворением, появилось ощущение лёгкости, и я даже почувствовал прилив сил, хотя ещё недавно с трудом справлялся со своими обязанностями на маяке. Ночные бдения, похожие на продолжительные медитации, тоже оказали на меня удивительное влияние. Каждую ночь я зажигал в бронзовой кадильнице перед триадой идолов благовония из склянки с надписью «Zkauba». Это действо я сопровождал усердными попытками чтения неудобопроизносимых заклинаний, к которым быстро подобрал ключик, вспомнив, какие напевы разносились из закрытого кабинета отца. Акцентируя своё внимание на гласных и переходах согласных в строках заклинаний, при некоторой практике, я смог воспроизвести слышанный ранее речитатив на длительных выдохах. От этого мой разум, одурманенный дымом благовоний, погружался в транс, и каменные идолы высились передо мной колоссами, наполнялись мистическим свечением, подобным арктическому сиянию, и оживали. Они медленно плыли средь мириад звёзд в чёрной космической бездне и нашёптывали мне о далёких мирах, сотворённых Владыками Древности, об их могуществе и мудрости, заключённых в оковах сна, и о грядущем пробуждении.

Наконец семь дней миновали, и моя подготовка была завершена. Настало время ритуала. Ещё с самого утра небо затянули облака, а к полудню воды, окружавшие маяк, сковал штиль. Следуя прочитанным указаниям, я провёл большим пальцем по лбу, вверх от бровей, нанеся на кожу бурую мазь из алебастрового сосуда. Через несколько минут область лба начало жечь, краски окружавших меня предметов стали ярче, а три идола вспыхнули мистическим свечением как в моих видениях. Вероятно, мазь содержала некий алкалоид, от которого у меня начались галлюцинации, но это меня не могло остановить, и я поспешил к основанию маяка на пристань.

Оказалось, что к вечеру на воду лёг густой туман, как и в ночь исчезновения отца. Тем не менее, я решил не включать противотуманную сирену, иначе она заглушала бы меня. Однако огонь на маяке я предусмотрительно зажёг, тем самым, оставив путеводную нить в лабиринте тумана. Отвязав лодку и сориентировавшись по компасу, я отчалил. Туман был настолько густой, что даже при сильном свете фонаря в приделах вытянутой руки не было видно ни зги, так что через пару десятков футов даже огонь маяка стал меркнуть. Оставив вёсла, я встал в небольшой лодке, и, вынув из-за пазухи лист с текстом ритуала, сделал глубокий вдох, за которым наполнил туман мистическими вибрациями. Как только вновь воцарилась тишина, я вознёс руку, складывая пальцы в причудливом знаке, отчего пелена как будто ожившего тумана пришла в движение и сперва расступилась в стороны, а затем медленно обвилась вокруг лодки, сделав свет фонаря еле различимым.

Я опустился в лодку, пытаясь нащупать металлический корпус фонаря, но к своему ужасу задел его рукой. Издав гулкий всплеск, он погас навсегда. Окутанный туманом, в кромешной тьме, я не видел ничего, казалось, что всё, включая моё тело, растворилось в чёрной бездне, и остался лишь разум, погружённый в забвение. «Неужели мою душу поглотили Шогготы, и я теперь вечно буду пребывать в пустоте?!» — с этой мыслью я невольно закрыл руками лицо. Однако именно это действие дало мне понять, что тело моё всё ещё существует, а значит, окружавшая меня тьма была порождена всего лишь туманом и ночной мглой. Я отнял руки от лица, оставив глаза закрытыми, и в то же мгновение заметил, как от меня далеко вперёд протянулась фосфоресцирующая дорожка. Это не было ни сиянием луны, ни огнём маяка — дорожка была тем же мистическим свечением, какое исходило от идолов. Не открывая глаз из-за боязни, что видение исчезнет, я осторожно нащупал вёсла и двинулся по намеченному пути.

Казалось, я плыл вечность. Уж чего здесь не существовало, так это времени, нельзя было понять бежит ли оно или же тянется из-за однообразности видения. Однако, в какой-то момент, впереди появился новый источник сияния, я налёг на вёсла и вскоре причалил к островку. Вернее, лодка моя села на мель и вёсла упёрлись в жёсткий грунт. Встав, я наконец осмелился открыть глаза, но видение сияния не пропало — далеко вперёди раскинулась водная гладь, лишь слегка окутанная туманом. Я перекинул через край лодки ногу и попробовал мыском ботинка грунт. Он представлял собой ровную скальную породу, покрытую несколькими дюймами воды. Выбравшись из лодки и твёрдо встав на обе ноги, я окинул взглядом берег островка. Невдалеке виднелся какой-то движущийся продолговатый объект. Осторожно ступая, чтобы обезопасить себя от скрытых под водой провалов, я приблизился к нему — это оказалась мерно раскачивавшаяся небольшая лодка, похожая на мою. На её борту, обращённом в мою сторону, поблёскивала медная табличка с выгравированным ромбическим символом звезды, увековечившая когда-то столетний юбилей маяка «Путеводная звезда».

Сомнений не возникало. Это была та самая лодка, пропавшая с маяка вместе с отцом! Видимо он, как и я, приплыл к этой скале. Следовало немедленно приступить к его поискам. Вынув из кармана компас, чтобы сориентироваться и отметить расположение лодок, я к своему ужасу заметил, что его стрелка бешено вращалась по кругу. По всей видимости, я находился в зоне какой-то геологической магнитной аномалии. Тем не менее, я двинулся в предполагаемую глубь островка, периодически оборачиваясь, чтобы свериться, на сколько я отошёл от берега и не сбился ли с маршрута по отношению к лодкам.

Вскоре моё обоняние уловило какой-то неприятный запах. По мере продвижения он становился всё ощутимее и представлял собой смесь гнили и миазмов разверзшейся могильной бездны. Я настолько был увлечён этим новым маяком, что совсем забыл о необходимости сверяться с ориентирами, а когда же спохватился и обернулся, то позади меня простиралась лишь сияющая гладь. Меня охватила паника. Я не просто потерял ориентиры, я вообще не имел понятия, где находится берег с лодками, без которых невозможно было возвращение. «А возможно ли оно было вообще?» — пронеслась в голове пугающая мысль. Я абсолютно не понимал, в какой стороне маяк, не говоря уже о том, что сомневался, в каком мире сейчас нахожусь. Тут же вспомнились слова Сета, что дерзнувший вступить в Омут Шогготов должен либо сгинуть в нём, либо пройти через него до конца, и обратной дороги нет.

Я стоял, окружённый сияющей водной гладью, и как идиот крутился то в одну, то в другую сторону, пока, наконец, не решил идти на единственный ориентир — запах. С каждым шагом он усиливался, перерастая в нестерпимый смрад. Вскоре впереди показался какой-то длинный гребень, выступавший из воды примерно на фут и протянувшийся на добрую сотню. Рядом различалось тёмное пятно, я ускорил шаг, закрывая рот мокрым рукавом, хоть как-то спасавшим от мерзкой вони. По мере приближения в пятне стали угадываться человеческие очертания, и я, не веря своим глазам, узнал в нём могучую фигуру отца. Он стоял в нескольких шагах от гребня, из-за которого периодически вырывались яркие всполохи.

— Отец! — прокричал я срывающимся голосом, но он поднял руку и приложил вытянутый палец к губам, требуя тишины.

— Я искал тебя, я говорил с Делавэром, провёл ритуал, я… — я остановился перед серой фигурой, выделявшейся на фоне льющегося из-за гребня сияния. Странная чёрная тень тянулась от отца.

— Амброз, сын мой, ты подвергаешь себя огромной опасности, находясь здесь, — каким-то неестественным голосом промолвил отец. — Я бросил вас, но я лишь хотел оградить вас от ужасного наследия моих предков. Они дали клятву Древним, но ни я, ни мой отец, не смогли выполнить её аморальных условий, и мы дерзнули разорвать её. Но цена была слишком высока. Мы оказались слишком слабы и дерзки, — фигура отца поблекла и слилась с тенью.

— Беги, Амброз, мы не смогли пройти через Омут Шогготов, и тебе не пройти! — чёрная тень скользнула за гребень, но, вопреки словам отца, я бросился за ней.

Ибн-Шакабао, один из немногих когда-либо живших, способен понять тот безграничный ужас, который мне пришлось испытать, когда, перешагнув гребень, я подбежал к такому же, резко заворачивавшемуся и опоясывавшему огромный круглый провал. Гигантский зев бездны разверзся посреди этого священного знака, оставленного Древними богами. Волна смрада обдала меня, когда из невообразимых глубин вместе с ярким сиянием вырвался вздох Подземного мира. В голове помутилось, горло сдавило удушье, ноги подкосились. Выложенные камнем стены гигантского колодца отвесно уходили вниз — туда, откуда прямиком ко мне устремляла свои протуберанцы мерзкая чёрная масса, пузырившаяся и ревевшая тысячами хищных пастей.

— Беги, Амброз! — раздался откуда-то снизу дикий вопль пленённой души.

Я смутно помню, как бежал прочь, всхлипывая и надрывая лёгкие, но в моей памяти навсегда запечатлелся хищный взгляд устремившихся на меня сотен глаз, когда из глубин древней бездны в космическом сиянии возник невероятных размеров чёрный колосс. Заполнив мою душу ужасом, он не оставил в ней места для воспоминаний о чудесном спасении, я помню лишь что смог добежать до лодки и отчалить, когда холодная волна, отправленная мне обрушившейся на островок гигантской массой, накрыла деревянную лодчонку.



Очнулся я уже в материнском доме. Старушка сидела у моей кровати в окружении знакомых. Я был спасён. Её счастью, как и моему, не было предела, и, находясь в тёплой ярко освещённой комнате, я не желал возвращаться к давящим воспоминаниям о произошедшем, сочтя их очередным жутким сновидением, вызванным телесными и душевными истязаниями в одиночестве на маяке. Как рассказали мне позднее, в тот роковой вечер со мной повторилась история отца: на воды лёг густой туман, закрывший свет молчавшего маяка, и отправленная на него экспедиция обнаружила «Путеводную звезду» заброшенной, с отключёнными огнями и противотуманной сиреной. К утру туман рассеялся, и уже новая экспедиция начала мои поиски. Она обнаружила меня еле живого, но крепко цепляющегося за обломок лодки, прибитый волнами к берегу.

Причины, побудившие меня в тот вечер оставить маяк и выйти на лодке в море, впоследствии разбившейся о скалы, остались для всех неизвестными. Доктор, наблюдавший за мной, сказал, что к этому привели мои переживания из-за потери отца. А рыбаки из пивнушки в один голос твердили, что мистическим образом я повторил судьбу своих предков, и что это результат общения с Сетом Делавэром, которого, кстати, больше никто не видел. Также для всех останутся неведомы истинные причины, побудившие меня вновь вернуться на маяк, а затем перебраться вместе с большим деревянным саркофагом, обшитым медью, в тихий городок с поэтичным названием Провиденс, издревле служивший приютом для приверженцев различных культов и верований, где меня уже ожидает «душеприказчик».

Лишь я один знаю, что причина всего этого заключалась в небольшой медной табличке с выгравированным на ней ромбическим символом звезды, уцелевшей на обломке лодки, за который я цеплялся, плавая в холодных водах.

2013

отмосфера КУДА ПОДЕВАЛИСЬ КРЫСЫ?

А вот и Харрис. Я сердечно поприветствовал своего давнего друга, обнял, похлопал по плечу. Сколько же мы не виделись? Я спросил его об этом. Одиннадцать лет, он полагал, а как по мне, то и все двенадцать. Он ничуть не изменился. Все такой же молодой и обаятельный мужчина, сражающий наповал своим умением говорить и держать себя. Не то что я: я здорово постарел за то время, что мы не виделись, и он это заметил. Он также не преминул сказать, что и взгляд мой потускнел — не от болезни, нет, но во взгляде моем больше нет былой искры. Ах, если бы мой милый друг знал только, в чем причина моего преждевременного увядания! Но я не могу позволить себе поведать ему об этом, как бы страстно он ни просил меня. Ибо, зная натуру Харриса, натуру истинного искателя приключений, я, дав ему толику лишней информации, рискую натолкнуть его на мысль о новой авантюре, способной бросить его в силки смертельной опасности.

Мы некоторое время беседовали, он говорил о своей жизни в Оклахоме. Ничего примечательного в его повседневной жизни нет: женат, есть сын и дочь, не родные — дети жены от первого брака; работает в библиотеке, пишет литературоведческие трактаты, хотя литература его мало занимает в последнее время: в Оклахоме она скучна и непримечательна, как и все прочие виды искусства, как и все течение жизни. То ли дело Аркхем с его богатой библиотекой старинной литературы, содержащей многочисленные ветхие тома о потустороннем и неизведанном. То ли дело жизнь в Аркхеме, где каждый дом овеян тайной, где каждый шаг может привести тебя к неминуемой гибели, и не от человеческой руки. Похоже, мой друг склонен романтизировать, похоже, он чересчур гиперболизировано и, возможно, даже гротескно воспринимает обыденность своей малой родины — некрупного городка Аркхема, что недалеко от Бостона. Я сказал ему об этом, он — запротестовал. В его тихой размеренной жизни не хватает теперь риска, приключений и страха. Ну ничего, если уж мой дорогой друг желает изведать страх, то я ему поведаю о том, что заставило меня покрыться на одну треть седыми волосами в свои тридцать четыре года!


* * *

Ты знаешь, Харрис, два года назад случилась одна пренеприятнейшая история с моим бывшим учителем — стариком Шерманом. Ты должен его помнить, он преподавал у меня историю. Это у него я просиживал все дни и все ночи, слушая рассказы старика (хотя он тогда еще не был стариком) о всех тех ужаса, о которых ты и сам слыхивал: о Буром Дженкине, который временами появлялся на улицах Аркхема, о тревожных вестях из Иннсмаута и Данвича. Меня поражало то, как он трактовал происходящее, и хотя от его слов порой кровь стыла в жилах, я не смел его прерывать, напротив, я с головой бросался в пучину легенд. Это было поистине великолепно! Тайны Новой Англии с пояснениями профессионального историка кажутся правдивыми, пугающе реальными. Но любовь к тайнам и довела его до столь неблагоприятного для него инцидента и — подчеркиваю — может и тебя довести до того же, если ты не проявишь благоразумие и попытаешься проследовать по пути старика Шермана.

Итак, как-то два года назад Шерман пригласил меня к себе на чашечку чая. И провались я сейчас под землю, если я не был рад принять это приглашение. Повидаться спустя много лет с любимым преподавателем — что может быть лучше? Но мне следовало тогда отказаться. Что ж, что сделано — то сделано, однако бедняге Шерману уже не поможешь, да и прежнего спокойствия мне больше не вернуть… Знаешь, Харрис, я боюсь однажды попасть в Аркхемскую лечебницу, сойти с ума и умереть, не вернувшись к нормальной умственной деятельности. Честное слово, я боюсь этого больше всего на свете! Похоже, я отвлекся.

В тот вечер я явился к старику в приподнятом настроении, и он, насколько я мог судить по его веселой болтовне, тоже рад был видеть меня. Мы выпили по первой чашке чая, после чего Шерман предложил выпить виски. «Выпей, мой друг, — сказал он. — Выпей, а то ведь на трезвую голову, боюсь, ты испугаешься моих слов и сбежишь от меня». Я согласился выпить и быстро захмелел: давно не употреблял спиртного. И внимательно слушал своего доброго учителя, который говорил о необычных вещах, в который раз приоткрывая незримую дверь пред очередной тайной старой доброй Новой Англии. «Не замечал ли ты, мой друг, что не осталось ни одной крысы в Аркхеме? — спросил он меня. — А что понемногу стали исчезать и кошки? Кэрол Кук давеча жаловалась, что куда-то подевалась ее породистая кошка с пятью котятами, и Дебора Гудмен сетовала на то, что третий день не может дозваться полдюжины бродячих котов, которых она, добрая душа, подкармливает. А не замечал ли ты, что из последнего дома по К.-стрит, бывает, доносятся возня и топот ног, хотя там никто не живет уже более четверти века с тех самых пор, как дурак Парсонс погиб в нем во время своего неудачного эксперимента?»

Шерман задавал мне множество риторических вопросов. Да, я слышал те или иные разрозненные слухи, но, в отличие от старого учителя, не пытался углядеть между множеством странных происшествий хоть какую-то связь. Не попадают ли пропавшие животные каким-нибудь образом в заброшенный дом на К.-стрит, а потом уже не могут из него выбраться? Именно такое предположение высказал Шерман. Я же принял все его слова на веру и даже более — попытался узнать кое-что еще об упомянутом им.

И вот что я выяснил по истечению всего одной недели после нашего чаепития. Оказывается, исчезновение крыс было вызвано отнюдь не надвигающимся звериным мором, как поговаривали одни, не отравлением воды Мискатоника ближайшей фабрикой, как утверждали другие, но целенаправленным отловом их недавно образовавшейся организацией «Нортон и Ко» под руководством молодого биолога Ричарда Нортона и его кузена Кори Бисли. Я попытался связаться с представителями «Нортон и Ко», и мне сообщили, что мистер Ричард Нортон в настоящее время пребывает в Бостоне по делам организации, однако Кори Бисли, как правило, не покидает Аркхем и его обычно можно застать в его шатком домишке на Н.-стрит. Мне злейшим образом соврали! На Н.-стрит Бисли практически невозможно застать, так как почти все свое время — особенно в отсутствие брата — он проводит в пабе. В конце концов, я отыскал его, и Бисли, уже пьяный, несмотря на довольно ранний час, кое-как припомнив события прошедшего месяца, объяснил мне, что отлов крыс — необходимые меры предосторожности, потому как эти вредители — разносчики опаснейших болезней для человека, от тифа — до чумы. Тогда я спросил его, почему же за такое благое дело взялись только сейчас, на что мистер Бисли, поколебавшись, ответил, что отлов крыс оплачивает некая особа, судя по голосу — мужчина, который пожелал остаться неизвестным и даже в «Нортон и Ко» явился облаченным в старый, если не старинный, плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Я купил гуляке выпить, надеясь, что это заставит его взболтнуть лишнего, и мои ожидания оправдались. Выпив, Бисли признался, что таинственный незнакомец потребовал, чтобы всех пойманных крыс, которых ни в коем случае нельзя кормить отравой, живьем, в клетках или мешках, или прямо в капканах, следует отправлять за город, где вышеупомянутая особа будет убивать их и уничтожать тела собственноручно. Прихоть заказчика удивила и насторожила Нортона и Бисли, однако — что поделать! — на эти условия пришлось дать согласие: клиент хорошо платил, тогда как молодым предпринимателям позарез нужны были деньги.

Обо всем, что узнал, я сообщил Шерману, а старик в свою очередь поведал мне, как на днях, следя за заброшенным домом на К.-стрит, он увидел входящего в него человека. Кто это был, Шерман наверняка разобрать не смог: и глаза старика не видят так, как прежде, и смерклось к тому времени давно, луна же — не смела показаться из-за тяжелых грозовых туч, и таинственный незнакомец был одет в длинные одежды с капюшоном. Но в чем мой бывший учитель был уверен — так это в том, что этот странный тип тащил за собой большой мешок, в котором что-то шевелилось.


* * *

Не усыпил ли я тебя, Харрис, своей трескотней? Подай-ка мне воды. Спасибо. О чем я говорил? Да, в мешке что-то шевелилось. И хорошо, если только крысы да кошки, а не живой человек. Как бы то ни было, слежку мы решили продолжить с целью проникнуть в дом и увидеть все собственными глазами вместо того, чтобы строить бесконечные догадки. За сутки мы подготовили все необходимое: я дал учителю свой пистолет, а сам вооружился довольно тяжелым древком топора; мы отыскали два фонаря и на всякий случай прихватили несколько коробков спичек; кроме того — посчитай нас чудаками — мы составили предсмертные записки прежде, чем отправиться под вечер к дому на К.-стрит. Помню, в своей записке, я говорил о том, что, стало быть, одно мое приключение закончилось плачевно, а посему прошу отца и сестру простить меня за мою преждевременную смерть. И вспоминал всех тех, кому я был благодарен. Я благодарил отца и покойную мать, и сестру, и племянников, и тебя, Харрис.

В восьмом часу мы покинули жилище Шермана и направились к К.-стрит. Мы выбрали укрытие, из которого был виден интересовавший нас дом, и предались длительному ожиданию. Минуты текли медленно, казались часами, я изнывал от скуки, когда вдруг время будто бы ускорило доселе неторопливый шаг и в сердце мое закралось смутное предчувствие, что то, за чем мы пришли в этот вечер, скоро проявит себя. Мое волнение все возрастало. Забеспокоился и Шерман. Мимоходом я подумал, что старику, конечно, не пойдет на пользу любая эмоциональная встряска, а она, без сомнения, будет, если мы не отступим от своей безусловно глупой и небезопасной затеи. Я не успел уделить данной мысли должного внимания, так как Шерман неожиданно ткнул меня в бок и указал трясущейся рукой на заброшенный дом, в дверном проеме коего как раз показалась темная фигура с пустым полотняным мешком в руках, которая торопливо покинула поросший сорняками двор, двинулась в противоположном от нас с Шерманом направлении и вскоре совсем скрылась из виду.

Обождав немного, мы поспешили пробраться в дом. Не следовало и надеяться, что он окажется незапертым, но Шерман — я, право, до сих пор им восхищаюсь — быстро сориентировался и отомкнул незамысловатый замок валявшейся меж кустами амброзии проволокой. Я замер на несколько секунд, прежде чем ступить на порог. Дурное предчувствие вернулось, и я ощущал, как все мое существо холодеет при мысли о том, что нас может ожидать за дверями этого жуткого, воняющего затхлостью и рискующего обвалиться (похоронив нас заживо под своими обломками) дома. Будто прочувствовав мое настроение, Шерман спросил: «Хочешь уйти?» Я твердо ответил: «Нет» — и ступил в темноту.


* * *

Да, внутри присутствовал тот же запах затхлости, что и снаружи, но к этому неприятному запаху примешивался другой, гораздо более сильный и омерзительный — запах тухлого мяса, за которым можно было распознать и вонь кошачьей мочи. Мы наскоро осмотрели первый этаж. Повсюду — капли крови и крысиные и кошачьи тела. Впрочем, крови было сравнительно немного; не было ее, похоже, и в иссохших — будто из них высосали все жизненные соки — звериных тельцах, которые к тому же были выпотрошены и более всего напоминали незаконченную работу таксидермиста. О, этот мерзкий склеп, наполненный зловонными полуразложившимися трупами грызунов и их злейших врагов!.. Харрис, ты уверен, что готов дальше слушать мой рассказ?


* * *

Мы осмотрели и второй, и третий этаж и обнаружили бесчисленное количество пробирок и колб, алхимических приборов, старинных книг, посвященных алхимическим опытам и анатомическим исследованиям, и много такого, чего мы не опознали, ибо почти все виденные нами предметы были сломаны или разбиты и свалены в беспорядке на пол, будто кто-то в порыве ярости намеревался уничтожить лабораторию Парсонса. Мы долго бродили по дому, и, очевидно, не слышали, как в дом вошел «хозяин». Мы обнаружили его возвращение, когда спустились на первый этаж, не найдя ничего примечательного в этом мрачном и зловонном пристанище неупокоенных крысиных душонок.

Мы застыли на месте при виде существа, сидящего на корточках перед большим мешком, под тканью которого шевелилась, бурлила живая масса. Наше счастье, что существо — ибо сомнительно, что это был человек, — не заметило нашего присутствия. Нам оставалось лишь стоять на месте и созерцать процесс вечернего приема пищи этого ужасного создания, которое как раз запустило руку в мешок и извлекло из него рыжего мохнатого котенка. Мы увидели то, к чему были готовы, однако вынуждены были зажать рты руками, чтобы не закричать от ужаса, когда существо перед нами склонилось над мяукающим и отчаянно царапающимся котенком; мы увидели, как огромные грубые руки подносят маленькое пушистое тельце к на секунду показавшимся из-под капюшона шершавым губам, как затем зубы вгрызаются в шею котенка. Ужасная тварь перед нами не ела животное полностью, она методично высасывала из него кровь, а после, положив свой ужин на отвратно грязный пол, вспорола нечеловечески длинным ногтем живот мертвого котенка и аккуратно, по маленькому кусочку, вытащила и поглотила внутренности. Последними были кишки: их существо намотало на палец, пытаясь извлечь полностью; наконец, ему это удалось, и с «первым блюдом» было покончено.

Не знаю, как держался Шерман, меня же накрыла волна тошноты. Мне стало так дурно, что я невольно сделал шаг назад, но ударился плечом о ручку двери, ведущей в соседнюю комнату. От толчка дверь захлопнулась, произведя немало шума. «Хозяин» вскочил на ноги, когда я уже бежал сломя голову, увлекая за собой учителя. Необходимо было добраться до задней двери или, запутав преследователя в лабиринте собственного дома, вернуться к парадному входу, при этом оба варианта едва ли представлялись возможными: бежать, преодолевая груды разбросанных по полу предметов было бы слишком трудно и при дневном свете, что же говорить про бег в неверном свете фонаря в дрожащей руке Шермана (свой фонарь я выронил, ударившись о дверь)? Проблема заключалась и в том, что мы сами заплутали в коридорах и многочисленных комнатах здания, и никак не могли отыскать кухню. Вместо этого мы, случайно свернув в направлении южного крыла дома, попали в небольшую комнатку, которой не приметили при первом осмотре первого этажа.

Пустая комната, ведущая в подвал, именно в ней и настигла нас тварь. Впрочем, при нас все еще было оружие. Старик Шерман передал мне фонарь, а сам достал пистолет и снял затвор. Шерман направил пистолет на существо в плаще, которое, однако, не испугалось и не отступило. Напротив, тварь сделала шаг вперед, и еще один, она медленно приближалась, зная, что нам некуда бежать, ибо мы находились в углу, равно отдаленном как от выхода из комнаты, так и от входа в подвал, так что пытаться бежать было бы бессмысленно. Можно было нам с Шерманом броситься в разные стороны: тогда имел бы возможность спастись по крайней мере один из нас, однако старый учитель рассудил иначе. Он выстрелил. Шерман выстрелил в грудь существа, когда то подошло слишком близко и в свете фонаря мы смогли разглядеть его лицо. Я довольно хорошо успел разглядеть незнакомца прежде, чем он, зашатавшись, отступил назад, а затем повалился на спину, да так неудачно, что провалился в дверной проем, ведущий в подвал. Мы слышали, как мертвое тело скатилось вниз и тяжело ухнуло на каменный, если судить по звуку удара, пол подвала.

Итак, Харрис, как думаешь, какое лицо прятал «хозяин» заброшенного дома? Нет, это не было лицо животного или невиданного ранее монстра, не было оно и изуродованным. Самое обычное лицо еще довольно молодого мужчины, однако на Шермана оно произвело неизгладимое впечатление. Выстрелив, он уронил пистолет, схватился за голову и долго монотонно повторял: «Парсонс, это было лицо покойного Парсонса!»


* * *

Мы покинули мрачный особняк, не забыв выпустить на волю оставшихся кошек. Старик не прекращал повторять: «Это лицо Парсонса», пока я, наконец, не выдержал и спросил: «Но разве он не умер четверть века назад? Даже если бы это был Парсонс, не постарел бы он за это время?», на что старик ответил: «Мы это сейчас выясним». Он не стал заранее посвящать в свой план, так что мне только и оставалось, что волочиться за стариком. Он привел меня к своему дому и, оставив меня за забором, направился к сараю. Через несколько минут он вернулся, неся с собой две лопаты и моток бечевки. Я догадался, что Шерман вздумал раскопать могилу Парсонса, и какой бы отвратительной мне ни казалась эта идея, я не рискнул перечить: видел бы ты, Харрис, безумный взгляд старика — он заставил бы любого содрогнуться! Верно, не пошла ему на пользу эмоциональная встряска, имевшая место этой ночью.

Тем временем мы добрались до кладбища. Свет луны и множества звезд хорошо освещал пространство, так что мы без особого труда нашли могилу Парсонса. Шерман был преисполнен решимости и практически без моей помощи выполнил всю грязную работу так, будто лет на тридцать помолодел. Что руководило тогда его энергичными действиями? Страх? Тяга к раскрытию тайн, обычно свойственная путешественникам? Или внезапно овладевшее им безумие, которое по-прежнему читалось в глазах Шермана? Как бы то ни было, старый учитель быстро справился с раскопкой могилы, затем мы извлекли из ямы гроб.

Гроб оказался слегка поврежденным: одна из его стенок проломилась, и внутрь попало немного земли. Шерман поддел крышку гроба лезвием лопаты и, орудуя сельскохозяйственным инструментом как ломом, открыл гроб. Он смотрел некоторое время на высохшее тело, а мне подумалось, что столь старый труп невозможно будет опознать. Однако мои опасения оказались напрасными: покойный Парсонс страдал полидактилией, и шестой палец на левой руке легко обнаружился. Шерман также добавил: «Он ни за что не желал с ним расставаться», указывая на медальон на груди мертвеца с изображением столь странного существа и в такой необычной, но искусной манере, что я не только не смог соотнести его с чем-либо виденным ранее, но и как следует запомнить. Я же заметил: «Боюсь, он со своим лицом тоже не желал бы расстаться».


* * *

Итак, в могиле мы нашли тело Парсонса. Однако в таком случае чье тело гниет третий год в подвале опустевшего дома на К.-стрит? И какие ужасные эксперименты ученого привели к взрыву в лаборатории, не приведшему к пожару, но приведшему Парсонса к последнему пристанищу на Аркхемском кладбище, где и поныне покоится его тело, заново захороненное мною и Шерманом, найденное четверть века назад полностью обгоревшим, но с неизменным странным золотым медальоном на груди? Я так и не вспомнил, что было изображено на том медальоне, и я не стану предпринимать попытки узнать что-либо еще ни об обстоятельствах смерти аркхемского алхимика, ни о существе, что заняло его дом и поглощало кошек и грызунов, уподобившись жуткому упырю из народных преданий; и со всей уверенностью могу сказать, что этого не станет делать и Шерман, ибо Шерман уж два года как сам покоится на Аркхемском кладбище. Мой бедный старый учитель, он мог бы прожить еще несколько счастливых лет, кабы не пережитое им потрясение во время нашего невеселого приключения. В последние дни своей жизни Шерман видел жуткие сны, о которых он говорил мне, приходя в сознание; он постоянно впадал в лихорадочный бред, во время чего стонал и выкрикивал то имя Парсонса, то адрес посещенного нами дома, но чаще — слова, которые невозможно было разобрать с достоверностью, однако кои, безусловно, имели отношение к этой истории.

Что же ты думаешь на сей счет, Харрис? Только не говори, что собираешься пойти взглянуть на тело в том доме. Не стоит тебе этого делать! Это одиозное место, которое… Тебя всегда невозможно было отговорить от всякого рода сумасбродств. Пусть хранит тебя бог.

15 февраля 2018

отмосфера ТУМАН И МОРОК НАД ИННСМАУТОМ

Дорогой Лестер!

Не так много времени прошло с момента отправки моего последнего письма, однако я ощущаю острую необходимость сообщить тебе об одной находке, которая, надеюсь, заинтересует тебя так же, как она заинтересовала меня. Но не один лишь интерес заставляет меня второпях писать эти строки, но больше — страх, который гложет меня днем и ночью и о причине которого я не могу поведать больше никому: ни беременной Маргарет, щадя ее здоровье и здоровье нашего малыша, ни тем более старине Дарси, щадя его эмоциональное состояние, и без того весьма нестабильное. Меня тревожит и будоражит мое воображение то, что я узнал из документа, который мы с Дуэйном обнаружили менее недели назад в выкупленном нами доме в том городке недалеко от Аркхема, который после длительно забытья наконец начинает понемногу оживать благодаря притоку денег производителей рыбных консервов. Сомневаюсь, что кому-то из твоих и моих современников ведомо истинное название этого порта, который сейчас именуют городом Дьявола (вероятно, по названию рифа Дьявола, который был разрушен в 1928 году, но упоминания о котором все еще имеются в легендах наиболее неразвитых рыбацких деревень); однако в документе, который я приведу ниже, говорится, что его имя — Иннсмаут. Впрочем, и документом эти бумаги назвать сложно, так — записки сумасшедшего. В нашей новой недвижимости, Лестер, мы нашли, помимо всего прочего, дневник некоего Рэнделла Уивера, и текст его я хотел бы привести тебе полностью. Вот он, переписанный мною этой бессонной ночью:


«Дневник Рэнделла Уивера, рожденного в городе Иннсмаут, Массачусетс

15 января, 1913

Я не хочу возвращаться в Иннсмаут. Бросить Мискатоникский университет ради того, чтобы провести остаток жизни в Иннсмауте, — это наихудшая идея, которая только могла взбрести в голову моей матери. Она аргументирует свое требование вернуть меня домой тем, что будто бы ей нужен присмотр по старости лет, но Дайна живет у нее под боком, так почему бы ей не заняться матерью? Неужели так необходимо ломать и мою жизнь после того, как жизнь Дайны была сломана? Дьявол их всех побери: и Орден, и Иннсмаут и мою мать, и пусть о родной матери так говорить не подобает, но я так зол на нее за то, что она подтолкнула на такие действия сестру!


17 января, 1913

Она родила в прошлом месяце, но мне никто об этом не сообщил, предугадывая мою реакцию на это известие. Этим утром я добрался до города и первым, что я услышал, переступив порог дома матери, был детский плачь. Младенец не слишком болезнен и пока довольно мил, но я не могу смотреть на него подолгу, ибо начинаю думать о том, кто есть его отец, и о том, кем он станет на склоне лет, и эти мысли для меня совершенно невыносимы. Именно по этой причине я стараюсь избегать находиться в одной комнате с ребенком и Дайной, тогда как мать я, напротив, преследую. Я задаю ей один и тот же вопрос: «Зачем ты приказала мне покинуть Аркхем?», а она не может сказать мне ничего определенного, то уходя от ответа, то бормоча что-то невнятное, то попросту покидая помещение, не закончив разговор. Я опасаюсь, не есть ли все это результатом начавшей прогрессировать иннсмаутовской болезни.


19 января, 1913

Подозреваю, что сестра следит за мной. Она и мать ясно видят мое недовольство, так что неудивительно, что Дайна, матери ради, пойдет и на некоторую подлость, лишь бы удержать меня в городе. Но вот зачем? Ужели потому, что так приказали жрецы Ордена? Я чувствую, что мне не место в этом городе. Я здесь чужой. И не зря вчера на пристани на меня косились местные, будто я и в самом деле не иннсмаутовец. Но и я косился на них: мне противен вид их лиц с глазами навыкате и болезненного цвета и фактуры кожей. Мне противна их речь: почти бессвязная, выражающая ограниченность ума, скудность знаний, зацикленность на одном предмете — их пошлейшем культе Отца и Матери. Мне все противно в этих людях, и особенно гадко осознавать, что я — один из них. Думая об этом, я прихожу к выводу, что лучше бы мне было никогда и не покидать родной город, не видеть иной жизни — той, которая полностью удовлетворила бы меня, буде бы я еще имел отношение к ней. Теперь же я вынужден деградировать, постепенно становиться таким же, как они.


11 марта, 1913

Дневник был утерян. Вероятнее всего, его вытащила из кармана моего пиджака Дайна, когда я, закончив предыдущую запись, отправился в погреб за вином для матери, слишком старой, чтобы самой тягаться со ступенями ветхой деревянной лесенки. Но вот я обнаружил дневник под кипой платьев Дайны сегодня после полудня, помогая сестре собирать вещи для переезда в дом мужа. Муж… ха, как же это нелепо! Ее избранник — преклонных лет человек, которого, к моей неописуемой радости, не изуродовала иннсмаутовская болезнь. Но он готов принять под кров своего дома мою сестру и ее внебрачное дитя, чем вызывает у меня едва не отвращение. И исключительно презрение вызывает у меня в настоящий момент сестра, ради богатства заключившая брак с этим стариком. С другой же стороны, она теперь не будет меня преследовать, и видеть ее ребенка я буду не чаще чем несколько раз в год, ибо дом старика находится на противоположном конце города, едва ли не за городской чертой.


12 марта, 1913

Я кое-что выяснил о старике, за которого Дайна вышла замуж. Тобиас Райли, он пришел оборванцем в Иннсмаут чуть менее полувека назад и сколотил здесь состояние, достойное короля. А все, что для этого требовалось — вступить в Тайный орден Дагона и во всем поддерживать его деятельность, какие бы ужасные формы эта деятельность ни принимала. Я знаю, что он никогда не был женат, что он бездетен, что имеет существенное влияние на тела и души простых иннсмаутовцев и что вообще довольно почитаем в городе, однако я ровным счетом ничего не знаю о его моральных качествах, хотя и надеяться на его высокую нравственность я не смею. Я только желаю, чтобы моя сестра не была с ним несчастна, желаю искренне, ведь несмотря на всю ненависть, терпимую нами по отношению друг к другу, я не утратил к ней некоторой родственной любви. Еще одно: я буду всеми силами добиваться того, чтобы отчим однажды отправил сына Дайны, названного Оливером, за пределы этой чертовой клоаки, из которой мне выбраться не удалось.


Позже того же дня

А ведь я действительно никогда не выберусь из этого города! Они прокляли меня — мне это известно наверняка, — и я представляю, какая геенна ждет меня за отступничество. Я знаю, на что способен Орден, я знаю, что они легко воплотят в жизнь свои проклятия, но я не понимаю, почему Орден с некоторого момента проявляет ко мне столь живой интерес, почему непременно стремится ограничить мой доступ к внешнему миру и подчиняясь ли воле жрецов и тех, кому подчиняются жрецы, мать и сестра привносят часть ада в мою жизнь уже сейчас.


23 марта, 1913

Я не вижу смысла вести далее мой дневник. Я прозябаю в этом городишке, ни с кем не разговаривая, изо дня в день перечитывая книги, привезенные из Аркхема (как будто из прошлой жизни). Я не устроился на работу, ибо в этом нет ни малейшей необходимости: Тобиас Райли полностью обеспечивает меня и мать. Напрасно она порывается затащить меня в стены Ордена! Я никогда не буду причастным к их проклятому культу, пусть это и будет стоить мне жизни или душевного спокойствия. Я постепенно предаюсь все большему унынию, но это меня мало пугает. Подозреваю, что скоро доведу себя до самоубийства. Тогда мне станет легче.


16 июля марта, 1913

Как глупо было помышлять о самоубийстве. Я не должен сдаваться так скоро.


24 июля, 1913

Что-то странное начало происходить в городе. Выходя на пристань за свежей рыбой, я то и дело слышу, как шепчутся местные. Все их разговоры об одном и тому же — о Тайном ордене и каком-то тумане. Я обеспокоен, но что я могу поделать? Я не могу подойти к любому из иннсмаутовцев и сказать: «Эй, дружище, ты не знаешь, что за чертовщина здесь творится»? Что до матери… она больше не сможет отвечать на мои вопросы. Вся ее речь теперь — совокупность ужасных булькающих звуков, не подлежащих переводу на нормальный человеческий язык. А ее внешний вид! По моему приезду она куталась во множество бесформенных одежд и практически все лицо закрывала платком, должно быть, щадя мои чувства и опасаясь испугать меня. Сейчас же она носит тонкое платье, подаренное ей стариком Райли, и я ясно вижу все те изменения, что произошли с ней за время моего пребывания в Аркхеме. В кошмарах мне стали сниться ее выпученные бесцветные глаза и неестественно искривленный тонкий рот. Почти на всех предметах в доме легко можно увидеть полупрозрачные чешуйки, которыми теперь покрыта ее некогда белоснежная гладкая кожа. Самое скверное: это существо, которое я раньше звал матерью, живущее со мной под одной крышей, не только пугает меня, но и заставляет непрерывно думать о том, что и мое тело не пощадит иннсмаутовская эпидемия. Но вот что станется с моей неправедной душой?


27 июля, 1913

Страх охватил меня накануне вечером и продолжает поглощать меня. Чем он вызван? Туманом, неожиданно распространившимся по всему городу, несмотря на то, что еще двумя днями ранее его тяжелые клубы окутывали исключительно здание Тайного ордена Дагона. Мне не ведома причина его появления, и иннсмаутовцы практически прекратили свои перешептывания на сей счет. Иннсмаутовцы превратились в немых сомнамбул. Они снуют туда-сюда по грязным, дурно пахнущим улочкам, забросив рыбную ловлю, торговлю и даже молитвы Отцу и Матери, ничего не замечая вокруг себя, не замечая и меня — чужака в их рыбьих глазах.


Позже того же дня

Мне больно смотреть на свою престарелую мать, практически полностью утратившую все признаки человеческого в своем облике, но даже сейчас, видя ее в такой отталкивающей инкарнации, я боюсь ее потерять и желал бы как можно более оттянуть момент ее погружения в океанические воды, однако — увы — не в моих силах на это повлиять. И я хотел бы избежать той же участи — нисхождения в пучину и, самое главное, — утраты человеческого «Я».


29 июля, 1913

Город охватила волна безумия. И без того полоумные иннсмаутовцы были замечены мною в самых что ни на есть дискредитирующих ситуациях: за поеданием нечищеной сырой рыбы, без одежды прогуливающихся вдоль набережной, без лодки, вплавь, добирающихся к рифу Дьявола. Многие из них подолгу кричат на их диком наречии, в котором лишь отдаленно угадывается английский язык. Но чем больше они бесчинствуют, тем более крепкой становится их вера, громче и яростнее становятся их молитвы, на несколько дней позабытые, а жрецы чаще, чем обычно, появляются на улицах, чем приводят в благоговейный трепет горожан. Мне кажется, жрецы — единственные, кто знает наверняка о причине всеобщего помешательства, и они не собираются посвящать в свои тайны население. Но если и жрецы не обладают всей полнотой информации? Ведь единовластные правители Иннсмаута — не они и не Марши, но те отвратные, омерзительные создания, которым иннсмаутовцы поклоняются, которым приносят кровавые жертвы, которым отдаются, идя на поводу у собственной алчности, ограниченности и малодушия.


30 июля, 1913

Я понял, о, я понял, в чем причина иннсмаутовского неистовства! Это туман — он действует на горожан столь странным образом. Они толпами покидают свои дома, чтобы нырнуть под воду и больше не вынырнуть, чтобы отправиться Й’хан-тлеи. А те, что остаются в городе, практически не похожи на людей, и даже у молодых иннсмаутовцев тела поразительно деформированы вопреки обычному протеканию иннсмаутовской болезни. Я слежу за этими тварями (нет, у меня совершенно определенно больше не повернется язык назвать их людьми) из окна верхнего этажа материного дома — я просто не могу не следить за ними. Я не могу отвести взгляд от концентрических кругов, которые образуются при погружении серо-зеленых тел. И в сложившихся обстоятельствах я принял решение как можно дольше не покидать стены дома с целью не подвергнуться губительному влиянию загадочного тумана и, по возможности, не выпускать на улицу или даже во двор свою мать, ибо я действительно боюсь потерять ее, даже если она и не мать моя уже вовсе.


1 августа, 1913

Теперь я один в доме с плотно закрытыми дверями и окнами. Моя мать ушла сегодня ночью, а я спал и не слышал, когда и как это произошло. Я благодарил судьбу за то, что моей матери не суждено было подвергнуться всеобщему безумию, быть может, лишь потому, что она ввиду своей слабости не могла выйти из дома и вдохнуть все еще покрывающий иннсмаутовские улочки туман. Но необходимость переселиться под воду, очевидно, придала ей сил добраться сегодня до побережья. О, я должен снова поблагодарить судьбу — за то, что мне не суждено было увидеть последнего признака подводной жизни — жабр — на моей матери. Случись это — я наверняка сошел бы с ума. Я уже близок к тому, чтобы потерять рассудок. Я в одиночестве, я в заточении. Пожалуй, сейчас мне хотелось бы даже увидеться с Дайной. Пожалуй, я должен сообщить ей о том, что наша мать больше не принадлежит человеческой цивилизации, хотя я чувствую — и это вселяет в меня неописуемый ужас, — что сестра знает о ее уходе. В любом случае, я не рискну покинуть этот дом, по крайней мере до тех пор, пока у меня остается еще немного еды.


3 августа, 1913

Мое заточение не столь невыносимо, как я предполагал. Какое счастье — не встречать взглядов немигающих глаз, не слышать перешептываний за спиной, не слышать монотонного «Ай’а Дагон! Ай’а Гидра!» Какое счастье — знать, что ты пока не один из них, что у тебя еще есть время для простого человеческого существования. Счастье — ощущать незамутненность своего рассудка. Я думаю обо всем этом — и ужас, охватывающий меня временами, отступает. И возвращается вновь, когда я вспоминаю, что еды в доме практически не осталось.


5 августа, 1913

Я старался как можно меньше употреблять пищи в эти два дня, но доел сегодня последний кусок черствого хлеба и последнюю копченую рыбину. Утром я спустился в погреб не через вход со двора, а через вход с кладовой, и обнаружил там наполовину опустошенную бочку вина, больше — ничего. Я надеюсь некоторое время мириться с голодом, и я буду молиться, хоть и не знаю кому — уж точно не Отцу и Матери, — о сохранении здравого смысла, который удержит меня от выхода из дома прежде, чем пелена безумия спадет с глаз иннсмаутовцев.


6 августа, 1913

Чувствую себя великолепно. Поэзия Бодлера — духовная пища — поддерживает мои жизненные силы взамен пищи реальной. Однако стоит мне выглянуть в окно — и мое сердце замирает в ожидании самого неблагоприятного для меня исхода; я не вижу никаких улучшений: по-прежнему толпы омерзительных существ, в которых не так давно угадывался человеческий облик, бредут в направлении побережья, по-прежнему клубы тумана устилают брусчатые улочки Иннсмаута и отравляют сознание иннсмаутовцев. Хорошо, что дом покойной моей матери стоит на некотором возвышении и туман, кажется, слишком густ для того, чтобы проникнуть в мельчайшие щели под дверями и оконными рамами… хорошо. «Покойной моей матери», — так я написал. Неужели я подсознательно считаю ее мертвой, хотя и твердо знаю, что она жива, что еще долго — вечность — будет жить? Предпочитаю вернуться к чтению, пока уныние совершенно не завладело мной.


7 августа, 1913

Никаких изменений, лишь Бодлер сменился графом Лотреамоном, этим великим безумцем, но его безумие — благо в сравнении с безумием Иннсмаута.


8 августа, 1913

Голод начал беспокоить меня невыносимо. Я пью вино, пытаясь забыться, и то и дело проваливаюсь в сон. Сны прерывисты и переполнены кошмарами, в которых рыболюди связывают меня и бросают с рифа Дьявола в воду тонуть, ибо я не отрастил жабры и перепонки меж пальцев. И я тону, я вижу мистический Й’хан-тлеи с его циклопическими постройками удивительных, невообразимых форм. Меня окружают тысячи — тысячи тысяч! — морских существ, не рыб и не амфибий и не млекопитающих, как дельфины или киты, — существ, не подлежащих современной классификаций животного мира Земли. Существ, боюсь, более древних, чем все прочие существа на этой планете, а может, и чем сама планета. Я чувствую, что мне не хватает воздуха, вода проникает в мои легкие, и вот, когда я готов уже проститься с жизнью, чья-то невидимая рука резко вырывает меня из оков сна. А после этого я снова пью вино, недолго читаю Лотреамона и погружаюсь в сон — и погружаюсь в соленую воду под рифом Дьявола.


9 августа, 1913

Я продолжаю пить вино, но прекратил чтение: мозг под хмелем почти совершенно перестал воспринимать информацию. Немного протрезвев, я решил записать эти строки, чтобы сообщить о том, что меня так потрясло сегодня. Я видел из окна среди прочих спускавшихся к кромке воды старую Табиту Марш. Много лет она не показывалась на людях, сегодня же благоверная фабриканта, едва узнаваемая после произошедших с ней метаморфоз, покинула особняк Маршей и, вся увешанная золотом, не иначе как поднятым с морских глубин, вошла в воду. Солнечный свет, отраженный от серег, диадемы и пекторали на миг прорезал пелену тумана, когда старуха Табита зашла на глубину около метра с четвертью, после чего, спустя еще одно короткое мгновение, нырнув, она совершенно скрылась из виду. За погружением матери семейства Маршей неотрывно следило молодое поколение: все дети и внуки, от сорокалетней Мэрион, более всего похожей на располневшую лягушку, до младенца Альберта на ее руках, совершенно неотличимого от нормального человеческого ребенка, если бы не… — о, дьявол! — и на малыше Альберте уже виднелись первые признаки иннсмаутской болезни: его кожа была чуть зеленоватой, а глаза, не мигая, смотрели в небо. Так значит, поражение болезнью происходит теперь чуть ли не от самого рождения? Я подумал об этом и не смог усидеть на месте. Превозмогая слабость, обеспеченную мне четырехдневным голодом, я сорвался с места и побежал в спальню матери, где имелось единственное зеркало в доме. На задворках сознания промелькнула мысль: «А каково ей было каждый день видеть отражение себя меняющейся?» Я уставился на своего зеркального двойника. Ожидал увидеть чужое, не свое лицо, но все же вздохнул с облегчением. С грязной поверхности зеркала на меня глядел мужчина с изможденным лицом, оттененным щетиной. Контур его овального лица обрамляли черные волосы, давно не мытые; на руках меж пальцами не было перепонок, а карие глаза с завидной регулярностью закрывались и открывались. Значит, я — все еще я. Только надо бы наконец привести себя в порядок.


11 августа, 1913

Вчера весь день пролежал на софе в полуобморочном состоянии. Сегодня — собрал все свои силы в кулак, чтобы выйти из дома для пополнения запасов продовольствия. Я шел сквозь туман, но не чувствовал никаких изменений в своем организме. Мое сознание оставалось ясным, что удивило меня, однако не могло не радовать. И пусть передвигаться было тяжело и непросто было лавировать меж сумасшедших иннсмаутовцев, уверенность в том, что я по крайней мере не умру с голоду, вселяла надежду. А горожане не обращали на меня никакого внимания, их выпученные рыбьи очи не фокусировались на моей фигуре — не фокусировались ни на чем. Около одиннадцати часов дня я толкнул двери лавки Мэтью Ходжа. Владельца не было, а над прилавком возвышалась золотоволосая макушка. Я пробормотал что-то осипшим после длительного молчания голосом, желая выяснить, куда подевался хозяин. Услышав мой голос, из-за прилавка вышла девчушка лет десяти от роду. Трогательное, невинное создание в чистом белом платьице, она уже имела перепонки на маленьких ручках, а волосы… это были не настоящие волосы — всего лишь парик, кое-как прикрывающий лысеющую головку. Ребенок произнес: «Я хозяин. Папы нет», и я понял, что Мэтью Ходж, подобно прочим, ушел в море, бросив любимую дочурку предоставленной самой себе. Малышка Ходж без труда разыскала необходимые мне продукты — я купил их на последние деньги, что остались в доме после последнего визита сестры. Она даже поблагодарила меня за покупку и сказала приходить еще, но я почему-то твердо уверен, что в следующий раз, когда приду сюда, ее я больше не застану за прилавком. Я двинулся в обратный путь, на ходу жуя свежую мягкую булку, не имея мочи дотерпеть до дома, и чувствуя необычайное умиротворение, забыв обо всех тех ужасах, что преследовали меня изо дня в день с момента возвращения в Иннсмаут. Я перестал обращать внимания на туман и на иннсмаутовцев — на эти немые и почти обездвиженные преграды — и я почувствовал себя живым, даже больше: я чувствовал себя человеком, в большей степени, чем когда бы то ни было. Я превращусь однажды в уродливого рыбочеловека и отправлюсь жить в Й’хан-тлеи? Ха! Что за нелепость! Я — человек, человеком родился я и человеком умру.


12 августа, 1913

«Я — человек, человеком родился я и человеком умру»… Подумать только, как я был прав, выводя чернилами эти строки! Эта ночь выдалась отнюдь не спокойной. Я долго не мог уснуть из-за барабанящих по крыше и окнам дождевых капель, а после полуночи меня вывели из сна посторонние звуки. Кто-то определенно находился в доме. Вряд ли Дайна неожиданно решила навестить меня в столь поздний час — чужие с неведомой целью проникли в дом и сейчас, похоже, обыскивал его. По шагам я определил присутствие по меньшей мере двух пришельцев, хозяйничающих на чердаке. Ужели мать перед уходом на чердаке припрятала что-то ценное среди бесполезного хлама? Быть может, золото? Тогда я смогу купить еще еды, не дожидаясь подачки старика Райли. Только для этого следует пресечь преступные намерения незаконно проникнувших в мои владения существ. Так рассуждал я, заставляя себя выбраться из постели, накинуть халат и зажечь свечу. Неторопливо, тщательно обходя особенно скрипучие участки лестницы, я преодолел два этажа и коридор и замер перед скошенной дверью, ведущую на чердак. Я прислушался. Из-за запертой двери доносилось мерное бурчание вперемешку с булькающими, чавкающими и хлюпающими звуками. Совершенно очевидно, там находились не люди, а те ужасные существа, что через день-два пойдут вслед за Табитой Марш и Мэтью Ходжем. Я перевел дух и резко толкнул дверь. В неверном свете свечи я оглядел комнату. Непрекращающийся ливень заливал интерьер чердака через распахнутое настежь окно, весь хлам, некогда громоздившийся аккуратными колоннами по периметру чердачного помещения, теперь в беспорядке валялся на полу, и во всем этом усердно копалось трое иннсмаутовцев. Завидев меня, рыболюди вооружились принесенными с собой дубинками. Тогда как я извлек из кармана халата пистолет… незаряженный. Пистолет был подарен мне моим хорошим университетским другом Полом Стаффордом, но патронов в нем не было отродясь: чего ждать от простого макета? Мне повезло: заметив пистолет, незваные гости бросились в окно, стремительно скатились по деревянной лестнице и растворились во тьме, так что можно бы было сказать, что и не было их вовсе, если бы не беспорядок, который они оставили после себя. Но что же они искали? И нашли ли? Это вряд ли: чудовища готовы были обороняться, но не бежать, а значит, цели своей они еще не достигли. И в то же время они не рискнули подставить свои чешуйчатые тела под пули. Дагону нужна большáя паства. Итак, я снова остался один. Удостоверившись, что рыболюди исчезли, я прикрыл окно и задвинул старые выцветшие шторы, перевешанные на чердак из спальни Дайны в моем глубоком детстве. Конечно, ночные гости предпримут новую попытку обыскать мой дом, быть может, уже следующей ночью. И думая так, я решил сам приняться за поиски. Не став исследовать то, что до меня изучили рыболюди, я бережно открывал деревянные ящики и просматривал их содержимое: бронзовая и мельхиоровая посуда, книги, старая одежда, кружева малышки Дайны, фарфоровые осколки, бывшие некогда вазой, оформленной в древнекитайской стилистике и тысячи всевозможных мелочей, не подлежащих описанию. В одном из ящиков, на самом его дне, покоилась шкатулка, украшенная золотыми пластинами. На каждой пластине — крохотная рыбка. А впрочем, не совсем рыбка — неизвестное науке существо, миниатюрная копия облика практически любого иннсмаутовца. И каждое изображение выполнено в столь изумительной причудливой манере, что описать невозможно, и холод проникает в душу при одном лишь взгляде на искусно выполненный сундучок, который мне неожиданно захотелось бросить. Я действительно метнул шкатулку, плохо отдавая себе отчет в своих действиях. Шкатулка срикошетила, ударилась об пол и при ударе отворилась. Ее содержимым оказались письма и фотографии разной степени давности, принадлежавшие моей матери. И первая в стопке фотография изображала ее саму, беременную, но вот Дайной или мной? На этот вопрос мне ответила моя следующая находка — письмо, адресованное моей матери, от Тобиаса Райли. Можно бы было предположить, что в данном письме обсуждалось замужество моей сестры, но такое предположение действительности не соответствовало. Датированное 11 декабря 1891 года, оно никак не могло касаться Дайны, рожденной двумя годами позднее. Содержание письма привело меня в шок. Вот его полный текст, уместившийся всего в нескольких поразивших меня строках:

«Дорогая Джемайма!

Похорон Рэнделла и Дорис состоится завтра, 12 декабря. Надеюсь, ты придешь проститься с ними. Я безмерно благодарен тебе за то, что ты согласилась взять на воспитание их ребенка. Уверен, так будет лучше для него: я не могу допустить, чтобы малыш рос под моей опекой, ты ведь знаешь, чем это может обернуться? Он будет таким же чужаком, как я, не могущим принять несправедливость и порочность иннсмаутовского общества, а потому безмерно страдающим. Как жаль, что мне не дано покинуть этот богопротивный город, как жаль, что я не могу увезти его отсюда! Этот город — тюрьма, но иннсмаутовцы, похоже, не замечают золотых прутьев, окружающих их со всех сторон. А замечаешь ли их ты, также не могущая ступить за границы города, не навлекая на себя и ребенка беду?.. Господь храни тебя!

Тобиас А. Райли

P.S. Исполни еще одну мою просьбу: назови ребенка в честь родного отца. И помни: в любую минуту ты можешь просить меня о чем угодно — я все исполню, в память о брате и его несчастной супруге я не пожалею ни здоровья, ни жизни, во благо племянника — не пожалею и чести

Т.А.Р.»

Итак, я узнал, что Тобиас Райли — мой дядя, а мои настоящие родители погибли в обстоятельствах, не известных мне. Что ж, это многое объясняет: полное неведение относительно личности моего отца (а ведь я грешным делом полагал, что мать зачала меня от одного из глубоководных!), чрезмерный интерес иннсмаутовцев, проявляемый к моей персоне, и, прежде всего, весьма враждебное отношение ко мне Ордена. Безусловно, Орден боялся разглашения без малого вековой тайны Иннсмаута за его пределами, а мать, то есть Джемайма Уивер, моя приемная мать, всего лишь хотела меня обезопасить. Но почему она для этого приказала мне вернуться в город? Ужели полагала, что мне не удастся скрыться в любой возможной точке земного шара? Так ли широка территория распространения культа Дагона? Или все же старая Джемайма, упрашивая меня возвратиться, уже всецело находилась во власти Тайного ордена? Я хочу задать все эти вопросы своему новоявленному дяде. Я отправлюсь к нему завтра, более не опасаясь губительного влияния загадочного белого тумана, действующего на иннсмаутовцев одновременно как наркотик и как катализатор преображений, ибо знаю теперь, что во мне не течет кровь глубоководных.


13 августа, 1913

Переживания и бессонная ночь привели к тому, что сегодня я смог подняться с постели лишь в три часа пополудни. Я быстро оделся, поел на ходу и, не забыв положить в карман аккуратно сложенное письмо Тобиаса Райли, вышел из дома. На удивление мало иннсмаутовцев сегодня запруживали улицы. Может быть, большая их часть уже покинула сушу? Мне предстояло пересечь весь город, чтобы встретиться наконец с моим единственным живым кровным родственником, а если и не единственным, то ближайшим. Я избрал путь, ведший меня вдоль кромки моря, с целью оценить текущее положение дел в Иннсмауте. Лучше бы мне этого не делать! Я брел по практически пустынной набережной и видел сотни кусочков желтого металла, что усыпали берег. Необработанные куски золота чередовались с готовыми ювелирными изделиями, выполненными в манере, схожей с той, что я мог наблюдать в оформлении шкатулки моей приемной матери, в украшениях старухи Марш и множество раз — в украшениях и предметах быта других горожан. Глубоководные принесли много золота — да собирать его некому. Дагону нужна большая паства. Синь моря будто гипнотизировала меня, заставляя недавние кошмары о городе-исполине Й’хан-тлеи вновь представать перед моим мысленным взором. Однако кошмары, пришедшие из грез, — ничто в сравнении с реальным кошмаром, что также не заставил себя долго ждать. Мимоходом мой взгляд упал на риф Дьявола, неспроста так названный. Тьма дьяволят устилала его плотным живым ковром. Рыбьи морды глубоководных, никогда не показывающихся в дневное время, были устремлены в сторону города, и легкий бриз доносил до моего слуха их монотонное бульканье и уханье. Они молились Отцу Дагону и Матери Гидре и не иначе как призывали все новых и новых иннсмаутовцев вступить в их чешуйчатые ряды! А тем времени молочно-белый туман все клубился и клубился у меня под ногами. Я сломя голову бросился прочь от побережья. Должно быть, я был совершенно не в себе, ибо, вернувшись к нормальному ходу мыслей, я обнаружил себя дома на софе в гостиной. Дядиного письма, однако, при мне уже не было. Когда же я обронил его? Или меня обокрали? Я склонен верить, что минувшей ночью рыболюди искали именно это письмо, подтверждающее мое неиннсмаутовское происхождение. Чтобы ни произошло в минуты моего беспамятства, это не должно отвернуть меня от намерения сегодня же навестить дядю. Дописав эти строки, я снова отправлюсь в город, несмотря на весь тот страх и всю ту тревогу, что гнездятся в моей душе.


Позже того же дня

Солнце садилось, когда я преодолел половину пути от дома Джемаймы до дома Тобиаса Райли, минуя дорогу, идущую вдоль побережья, и приблизился к зданию Ордена. Вопреки моим ожиданиям, я не увидел и близ Ордена большого скопления иннсмаутовцев; те же, что здесь были, исступленно напевали: «Иа! Иа! Кастулу фатага!», вторя молитвам жрецов. В плохо освещенных окнах я видел колыхающиеся тени этих недолюдей-недорыб в высоких головных уборах, и я слышал их богохульные речи: «В’у-эн н’кгнат фха’гну н’аэм’н. В’наа-глиз-зай в’наа-глиз-зна килт. Ай’а ри’гзенгро. Ай’а Дагон». Ай’а Дагон, ай’а Гидра. Ай’а Дагон, ай’а Гидра! Иа! Иа! Кастулу фатага! Иа! Иа! Кастулу фатага! Иа!!! Иа!!! Кастулу фатага!!! Хватит! Не выдержав дьявольских од, я зажал уши руками, поднимая глаза к небу. И именно тогда увидел в окне храма одного из жрецов, облаченного в балахон, расшитый золотом на манер рыбьей чешуи, сжимающего в перепончатых лапах ручные мехи, производящие клубы тумана, опускающиеся затем на брусчатку и со скоростью эпидемии распространяющиеся по всему городу, заражая всякого иннсмаутовца, в теле которого имеется хоть капля чужеродной крови. Конечно, массовое помешательство и демографическое коллапс — дело рук жрецов культа. Дагону нужна большая паства… Я поспешил убраться подальше от этого оплота веры и безумия, ощущая, что вновь близок к состоянию беспамятства. И я все же добрался, в конце концов, до дома Тобиаса Райли и его молодой жены. Темные окна и мертвая тишина не удивили меня поначалу, поскольку час был поздний. Однако дело не терпело отлагательств. Я настойчиво забарабанил в дверь. Мне не открыли, внутри дома — ни скрипа, ни шороха. Как вдруг — пронзительный детский плачь. Я подергал ручку двери — дверь оказалась незапертой. Я долго не решался войти, я чувствовал, что произошло что-то столь ужасное, что наконец сведет меня с ума после всех пережитых мною в последние дни потрясений. К счастью, паника ненадолго отступила, когда я снова услышал заливающегося плачем маленького Оливера, и я смог разыскать его в маленькой уютной детской на втором этаже постройки и даже обойти весь дом, пытаясь выяснить хоть что-нибудь о пропаже мистера и миссис Райли. Безуспешно — никаких выразительных следов пребывания чужих в доме, никаких следов борьбы, как будто Тобиас и Дайна добровольно покинули свою крепость. Да, можно допустить, что Дайна поддалась воздействию тумана, но куда же, куда мог исчезнуть дядя? Я не смог задержаться в пустом доме дольше, чем это было необходимо, и спешно убрался прочь, унося ребенка на руках. Я без лишних проблем добрался домой, если не считать проблемой некое гнетущее чувство, ощущение крайней безысходности и перманентного испуга, сковавших все мое существо.


14 августа, 1913

Раннее утро, светает. Я не ложился спать. Признаться, я боюсь уснуть. Сейчас я делаю записи в дневнике, пока малыш Оливер спит, и меня охватывает почти физическая боль от осознания того, что я, вероятнее всего, обречен. Дагону нужна большая паства. Но это не все. Похоже, Орден организовал чистку в городе. Им не достаточно прибавить населения мрачному подводному Й’хан-тлеи, им необходимо быть уверенными в секретности данного нечестивого предприятия. «Ай’а Дагон», — любят выкрикивать они. Продажные. Иннсмаутовцы продали душу дьяволу за рыбу и золото. Покойный Обед Марш продал Иннсмаут Дагону… Хлюпающие шаги за окном, булькающ я должен спрятать ребенка».


Вот и все, Лестер. Запись обрывается на полуслове. Надеюсь, я не испугал тебя приведенным пассажем? Или — что более вероятно — не усыпил ли? Не беспокойся, я скоро завершаю свое письмо, но знаешь, мой друг, что тревожит меня? Что вселяет смутный, неясный страх, о котором, как уже говорилось, я никому не могу поведать? Тот вроде бы незначительный факт, что Оливия Дженнингс, вдова одного из наиболее успешных молодых предпринимателей, вложивших капитал в производство консервов из рыбы, выловленной близ возрождающегося города Дьявола, в девичестве — Оливия Марш, на похороны мужа надела великолепные золотые серьги с изображением диковинных морских созданий и в той же стилистике — золотую пектораль; и что ее юная незамужняя сестра в настоящий момент носит ребенка под сердцем.

2019

Владимир Аренев КЛЮВЫ И ЩУПАЛЬЦА

Здесь, в Тихом океане, вода, хотя бури и не приводят ее в волнение, все же никогда не остается спокойной, ибо она не перестает чувствовать возбуждение, которое царит на юге.

Чарльз Дарвин. Путевой дневник

Быть первым далеко не всегда почетно. Одно дело, если ты впервые производишь картографирование побережья Южной Америки, совсем другое, если твое судно — впервые же в истории мореплавания — сталкивается с останками исполинского головоногого моллюска. Еще хуже — если это происходит в полный штиль, когда судно дрейфует в тумане, а на борту у тебя находится молодой и дотошный натуралист.

— Хорошо, пусть вытаскивают, — отмахнулся капитан Роберт Фицрой. — Но скажите ему, Уикем: при первых же признаках разложения я велю выбросить кракена за борт. Даже мое увлечение естественными науками имеет пределы.

Разумеется, сам он не сдержался и вышел посмотреть. В конце концов, уж если и существует нечто безграничное, так это любопытство.

То, что матросам удалось вытащить из воды, выглядело довольно странно. Бугристые бурдюки черного цвета, от одного до шести футов в диаметре, с явно выраженными глазами, причем значительно более крупными, чем у обычных осьминогов. А вот щупальца оказались без перепонок и скорее напоминали длинные, тонкие, чрезвычайно прочные кнуты; росли они изо рта двумя группами, по восемь в каждой.

Однако больше всего капитана поразили клювы этих созданий — они были отчетливо видны и заставили Фицроя задуматься над тем…

— Для какой же добычи предназначен такой инструмент!.. — Дарвин уже стоял на коленях рядом с тушами и что-то помечал в своей записной книжке. — Согласитесь, капитан: чертовски напоминает клюв одного из галапагосских вьюрков… той, похожей на дубоноса разновидности… — Он закончил писать и поднялся, весьма воодушевленный.

— Сомневаюсь, что на дне океана найдется достаточно орехов, чтобы прокормить хотя бы одного дубоноса или вьюрка — не говоря уж об этих моллюсках.

— Ну, скоро выясним. — Дарвин прошелся вдоль выложенных в ряд туш, словно кухарка по мясному ряду. Сказал с предвкушением: — Уверен, хотя бы одно из этих головоногих перед тем, как всплыть, отобедало.

Фицрой — тоже недавно отобедавший — почувствовал, что все-таки, кажется, вплотную приблизился к пределам своего любопытства. Он уже намеревался пожелать натуралисту удачи и заняться более продуктивными вещами, нежели наблюдение за вскрытием, но в этот момент боцман ткнул носком в дальнюю тушу и заметил:

— А один-то, похоже, еще живой.

Оказалось — живы два, самых мелких. Каким-то чудом Дарвину удалось выторговать у боцмана пару пустых бочек. Их наполнили соленой водой и в каждую посадили по спруту. Фицрой не возражал. По его мнению, это обеспечивало хоть каким-то развлечением застрявший посреди Тихого океана экипаж. Тварей с легкой руки судового врача Бенджамина Байно назвали «баклажанчиками», пытались подкармливать выловленной рыбой, бились об заклад, который из двоих выпустит струю воды помощней и повыше.

Дарвин в первый же день вскрыл три другие туши, однако без сколько-нибудь значимых результатов. Желудки «баклажанчиков» оказались пусты. Строение тел позволяло предположить, что эти создания действительно сродни осьминогам, кальмарам и каракатицам, — но имелись различия, и существенные. Помимо упомянутого клюва, Дарвина сильно смущал мозг: он был у «баклажанчиков» несоизмеримо крупнее, чем у прочих головоногих. Вдобавок вопрос питания был отнюдь не умозрительного характера: от рыбы «баклажанчики» отказывались. Грызли ее, иногда откусывали голову или хвост, но дальше этого дело не шло.

Фицроя же во всей этой истории тревожило другое. Перед тем, как обнаружить за бортом «баклажанчиков», «Бигль» натолкнулся на что-то. Лейтенант Уикем поначалу сделал вывод явно ошибочный: заметив щупальца, предположил, будто речь идет о легендарном кракене. Но «баклажанчики» были значительно меньше кракена. Это вполне устраивало Дарвина (кракена он так запросто не сунул бы в бочку) — а вот Фицрой задавался вопросом простым и очевидным: если мы не могли столкнуться с «баклажанчиками», то с чем же тогда мы столкнулись?

Впрочем, и это казалось пустяком, когда речь заходила о делах более насущных.

— Вы уверены, что корабль не сбился с курса? — в сотый раз спрашивал преподобный Ричард Мэттьюз. — Эти изменения течений, о которых вы рассказывали… не могли ли они унести судно… ну… просто унести… А что, если мы не приближаемся к Таити, а наоборот, удаляемся от него?..

Преподобный, конечно, слегка повредился разумом после неудачной миссии на Огненной Земле. Местные жители оказались не расположены к тому, чтобы безоговорочно принять в сердца свои Слово Божье, — а вот блага цивилизации принять готовы были, именно безоговорочно и безвозмездно. В бухте Вулья, где команда оставила миссионера вместе с двумя огнеземельцами, тот пережил худшие дни в своей жизни. Стоило «Биглю» скрыться из поля зрения — и местные дикари тотчас принялись избавлять Мэттьюза от утвари, мебели, одежды и белья. Тщательно отобранные и бережно упакованные, эти предметы проделали долгий путь лишь для того, чтобы перейти во владение к созданиям, которые и понятия не имели об их истинной ценности. Что знали они о бобровых шапках и супных мисках? О чайном сервизе и тонком белом полотне? Наконец, о винных стаканах и платяных шкафах красного дерева?!

По правде сказать, капитан Фицрой несколько сомневался в душевном здоровье преподобного еще в момент погрузки всего этого миссионерского инвентаря, — однако после избавления Мэттьюза от общества упомянутых дикарей окончательно утвердился в своем мнении.

В сотый раз лейтенант Саливан пояснял, что нет никаких оснований для беспокойства. Да, в феврале в Чили случилось мощнейшее землетрясение, каковое команда «Бигля» имела возможность наблюдать в окрестностях Вальдивии. Верно, катаклизм причинил немало бед: разрушены города, пострадали острова. Из-за переменившихся океанских течений разбилось о скалы исследовательское судно «Челленджер». Однако — нет, нет и нет! — течения переменились не настолько, чтобы сейчас, спустя восемь месяцев после катастрофы, «просто унести» «Бигль» к берегам какой-нибудь Антарктиды.

Преподобный слушал, покусывая губы и дергая скверно выскобленным подбородком. Порой даже кивал. Но явно не верил ни единому слову.

Чтобы хоть как-то отвлечь Мэттьюза от навязчивых мыслей, капитан попытался переменить тему.

— «Успехи»? — переспросил Дарвин. — Ну, в некотором роде это можно и так назвать. Я не то чтобы дрессирую… скорее наблюдаю и развиваю отдельные их привычки.

— По-вашему, эти твари умны? — уточнил художник экспедиции Конрад Мартенс. — Просто из-за того, что когда кто-нибудь подходит к бочке, они плюются водой из этой своей трубки?

— Эта трубка называется сифоном… впрочем, не важно. Вы же видели сами, Мартенс: они делают это, только когда вы стучите определенным образом по краю бочки.

Доктор Бенджамин Байно хмыкнул:

— И делают довольно метко, чего вы, Мартенс, не могли не заметить.

— Случайность! Чистая случайность! — Потом он махнул рукой и расхохотался: — Ну, или эти слизни разумны настолько, что уже понимают человеческую речь.

— И слышали, как вы о них отзывались!

— Более того — мнения своего не переменил! Уродливые твари, вдобавок чертовски подвижные. Так и передайте своим воспитанникам, Дарвин: если они будут отворачиваться или брызгать в меня водой — сдохнут раньше, чем я закончу рисунки. Хотя — что за беда, дохлых будет проще изобразить.

Дарвин помрачнел: он, очевидно, надеялся, что «баклажанчиков» удастся сохранить живыми как можно дольше. По крайней мере — до тех пор, пока «Бигль» окажется в местах, где Дарвин сумеет раздобыть соответствующие стеклянные колбы и запасы формалина.

Фицрой сочувствовал молодому натуралисту и разделял его тревоги. Более того: знал, что вопреки заверениям лейтенанта Саливана, судно… не то чтобы сбилось с курса — просто на данный момент не представляется возможным определить его точное местонахождение. Слишком густой туман, слишком давно дрейфуем…

Ночью ему приснились чертовы «баклажанчики» и даже цилиндр, правда, не стеклянный, а отчего-то металлический. Впрочем, в последнем Фицрой не был уверен. Стенки светились мягким, желтым светом, капитан словно бы плыл в этом цилиндре изнутри, а снаружи — казалось ему, — снаружи смотрели чьи-то внимательные, безразличные глаза. Глаза Великого Экспериментатора. Хозяина этого Музея.

Ровно тот же взгляд чудился ему в последующие дни — сквозь молочную густоту тумана и даже в редкие часы, когда пелена рассеивалась.

«Бигль» медленно двигался в заданном, если верить компасу, направлении. Команда изумлялась новым трюкам «баклажанчиков», Мартенс трудился над своими рисунками, Мэттьюз выказывал опасения, и только Дарвин с каждым днем все более воодушевлялся.

— Я и раньше знал, что они сообразительны… ну, точнее, их собратья. На Сант-Яго я ведь наблюдал за спрутами — как они прибегали к разнообразнейшим уловкам, чтобы остаться незамеченными. Они словно ясно понимали, что я гляжу на них! Меняли цвет, выбрасывали облако чернил, крались, будто кошка… Но эти!.. Эти, по-моему, умнее кошек и даже собак!

— С чем же вы сравните их? — посмеиваясь, уточнял Бенджамин Байно. — С обезьянами? Или, может быть, с самим человеком?

— Но вы же видели! Видели своими глазами: сегодня Улисс действовал совершенно сознательно! И Атлант — он ведь каждый день выбирается из бочки и пытается ходить, пытается справиться с тяжестью собственного тела!..

— Да это он пытается удрать от безжалостной кисти нашего микеланджело! — хохотнул доктор Байно.

— А может, наоборот: от кое-чьих не столь уж колких острот? — Мартенс кивнул Дарвину: — Что скажете — по-моему, рисунки удались на славу. Как будто этот ваш Атлант нарочно позировал. А уж когда он попытался завладеть моим карандашом!..

Все это время преподобный Мэттьюз сидел, глядя в глубины своей чайной чашки с отстраненным, полусонным выражением лица — ровно с таким, должно быть, Моисей внимал терновому кусту. К счастью, чашка от возгорания пока воздерживалась.

Однако больше капитана Фицроя волновало сейчас то, как у преподобного Мэттьюза обстоят дела с голосами.

Оторвавшись от созерцания кругов на поверхности, миссионер вскинул голову:

— Вы, господа, говорите так, словно эти твари и в самом деле разумны! Но это… это вздор! Абсурд, нелепица!

— Ну а почему нет? — Мартенс раскурил короткую, изящную трубочку и выпустил к потолку несколько пушистых колец. — Вот что, по-вашему, отличает, допустим, дикаря от пса? Ну, кроме наличия души. Привязанность к родным и близким? Способность сопереживать? Склонность к творчеству? Или, может, умение обучаться? Так если постараемся — согласитесь, эти Дарвиновы воспитанники дадут фору тем же дикарям, с которыми вы имели дело на Огненной Земле.

Фицрой слушал их спор со странным чувством: словно обсуждали его собственную неудачу. Может, так оно и есть — в конце концов, этой экспедиции могло не быть, если бы во время прошлой капитан не взял с собой в Англию нескольких туземцев. Двое мужчин, маленькая девочка и мальчик, купленный у родителей за перламутровую пуговицу. Джемми Пуговица, так он себя теперь зовет. Один из туземцев умер от оспы, трое других… капитан решил вернуть их на родину, и вот — вернул.

Были ли они умнее своих сородичей? Были ли… человечнее? Ведь если бы не вмешательство Фицроя, и они ходили бы нагишом, с безразличием наблюдали за страданиями собственных детей, в голодные годы убивали своих старух… Чем они лучше диких зверей? И как отнеслись бы сами к тому, что кого-то другого, не их, белый человек увез бы за море и вернул… в другом обличье. В конце концов, мать Джемми тосковала по нему в первые дни — но увидев после разлуки, лишь удивленно взглянула и ушла, чтобы заняться более насущными делами.

Кто из них счастлив сейчас: те, кто никогда не вкушал от благ цивилизации, или Джемми, Фуэгия и Йорк? И были ли эти трое счастливы прежде — в Лондоне?

— …но это, — говорил Дарвин, — в конечном счете неизбежно. Там, где преподобный Мэттьюз потерпел поражение, рано или поздно высадится другой миссионер! В конце концов туземцы поймут, для чего предназначены все наши супницы, подсвечники и простыни. И как следует носить башмаки.

— И что такое огнестрельное оружие, — добавил доктор Байно. — А главное: почему им следует его бояться.

— Все это пустое, — отмахнулся художник. — Даже если они поймут или просто учуют опасность, которую несет их нынешнему укладу белый человек, — как смогут защититься и что противопоставят? «О, это так отвратительно: позволять старухам доживать век среди людей! Нельзя идти против законов природы!» «Мы не должны брать в рот ни капли огненной воды, поскольку она противна нашим многовековым традициям!» — Он снова затянулся, щурясь сквозь клубы дыма. — Вон, японцы устроили себе изоляцию — и чем это закончилось? Подыграли голландским торговцам-кальвинистам, только и всего. Есть вещи, которые не остановишь — все равно что голой… хм… ладонью затыкать дыру в плотине. Протекла так протекла. И с прогрессом та же история: черта с два его изолируешь. Те, кто отмечен им, неизбежно будут изменять других. Раздувать, так сказать, искры разума.

— Подумать только! Не вы ли, Мартенс, еще позавчера считали «баклажанчиков» неразумными тварями!

— Ну, в отличие от других, я умею признавать свои ошибки.

Преподобный смотрел на них, покусывая нижнюю губу. Рука дрожала, несколько капель пролилось на колени, но он даже не заметил.

Перед сном Фицрой отправился к бочкам — в который раз взглянуть на подопечных Дарвина. Атлант отдыхал, устроившись на дне и плавно помахивая щупальцами. Блестящий, похожий на крупную пуговицу глаз повернулся и уставился на капитана, потом моргнул и закрылся.

Улисс… Улисса в бочке не оказалось. Как и свой легендарный тезка, он отправился в странствие — и был обнаружен капитаном на полуюте, над каютой, которую занимали Дарвин и штурман Джон Стокс. Сейчас Стокс как раз стоял у штурвала — а Улисс распластался рядом, будто верный пес.

— Помогает тебе не сбиться с курса?

Стокс глянул на спрута:

— Присматривает за мной, не иначе, сэр.

— Надеюсь, он принесет нам удачу.

— В крайнем случае, — невозмутимо заметил Стокс, — разнообразит нам меню. Учитывая, что они ни черта не жрут, удивительно, как вообще протянули так долго. Хотя, конечно, я слышал про черепах и крокодилов, которые голодали в зверинцах месяцами.

Капитан рассеянно покивал. Некая мысль все не давала ему покоя, однако Роберт Фицрой, пожалуй, не готов был ею делиться с кем бы то ни было.

Он посмотрел на неуклюжее тело Улисса — сейчас фиолетовое, с вкраплениями алых пятен. «Баклажанчик» лежал неподвижно, только ритмично подрагивали два внешних щупальца.

«Нет, это вздор. Разумеется, вздор!»

— …настолько ли они разумны, чтобы иметь представление о, собственно, Высшем Разуме? — спрашивал тем временем, поднимаясь из кают-компании, Мартенс. — Вопрос, верно? Вопрос вопросов! — Подчеркивая свои слова, он взмахивал уже погасшей трубкой и хмурил брови.

Заметив Улисса, художник двинулся к нему. На ходу он рылся в карманах, пока наконец не извлек смятый листок и карандаш.

— Ну-ка, приятель! Повторим утренний трюк твоего друга? — Он положил перед моллюском расправленный листок и подмигнул: — Давай!

Утром Атлант на глазах изумленных матросов сам подошел к Мартенсу, когда тот в очередной раз пытался увековечить его образ для науки. «Баклажанчик» как будто позировал, когда же Мартенс присел рядом с ним на корточки, — протянул одно из щупалец и, мягко ухватив за карандаш, потянул к себе… Изумленный художник выпустил карандаш из пальцев, и Атлант принялся водить грифелем сперва по палубе, а когда Мартенс положил перед ним раскрытый блокнот — по бумаге.

То, что изобразил Атлант, сложно было назвать собственно рисунком. Скорее это были узоры сродни тем, что оставляет на обоях ребенок, завладевший кусочком угля, — и все-таки Мартенс благодаря им сделался безоговорочным симпатиком обоих моллюсков. Он был уверен, что щупальцем Атланта водила если и не осьминожья муза, то по крайней мере ясный разум. Да, пока еще примитивный, да, ограниченный — однако же разум!

— Давай, приятель! — Художник наклонился к Улиссу и протягивал на ладони карандаш. — Ты ведь не глупее своего друга, я уверен.

«Баклажанчик» чуть подался назад, меняя цвет с фиолетового на угольный. Он неуверенно выпростал одно из средних щупалец и все же взял карандаш. Помахал им в воздухе, словно разглядывал со всех сторон.

И сунул в клюв.

Раздался приглушенный хруст, Улисс приподнялся на щупальцах и заскользил вбок, оставив на палубе обломки карандаша.

— Я посрамлен, — сказал с невозмутимым выражением лица доктор Байно. — Они действительно чертовски разумны. К тому же обладают превосходным вкусом, как мы видим на примере Улисса. Он не только по достоинству оценил ваши работы, Мартенс, — он еще и уберег вас от разочарований, связанных с созданием новых.

— Или же, — тихо добавил Дарвин, — карандаш напомнил ему нечто, чем эти моллюски питаются в обычных условиях.

— Тогда нам следует озаботиться поиском их родины. Колонии дикорастущих карандашей… да мы на этом сколотим целое состояние!

Они ушли, продолжая пикировку, а Фицрой подобрал и разгладил брошенный листок. Все эти линии, проведенные Атлантом… разумеется, в них не было ни малейшего смысла. Но что-то такое они пробуждали в воображении капитана.

Этой ночью он плохо спал, и снились ему линии, линии, бесконечные линии, что терялись в тумане.

Разбудил его лейтенант Саливан.

— Вы пьяны? — холодно спросил капитан. — Что значит «пропали»? Вы хоть отдаете себе отчет?..

Он говорил, одеваясь, потому что в глубине души знал: все это правда. И боялся только одного: что знает также причину, подоплеку случившегося.

— А что вахтенные? Что, черт подери, говорят вахтенные?!

— Вахтенные утверждают… — Лейтенант кашлянул. Был он бледен, по лицу катились крупные капли. — Сэр, они утверждают, будто ничего не происходило.

Капитан почти оттолкнул его, взбежал по трапу наверх. Огляделся, стискивая кулаки.

— То есть, — процедил, — совершенно ничего? Ни звука, ни движения?

— Нет, сэр.

— Иными словами, оба вельбота попросту растаяли в воздухе? В тумане?

— Один мы уже нашли, сэр. Собственно… — Саливан снова кашлянул. — Собственно, благодаря ему мы и обнаружили… пропажу… сэр.

— Надо полагать, кто-нибудь споткнулся о него на пути в гальюн.

— Нет, сэр. Вельбот плавал рядом с судном, сэр. И, сэр, постукивал о борт. Сейчас Уикем с матросами пытаются поднять его обратно.

— Сколько человек пропало? Господи, Саливан, не смотрите так, будто я проявляю невиданные чудеса прозорливости! Или полагаете, вельботы сами собой спрыгнули за борт? Да не стойте вы истуканом, всю команду живо на палубу!

— И?..

— И остальных тоже. Проверить, что еще взяли: оружие, припасы…

— Бочки, сэр. Я не стал говорить, поскольку… это мне показалось не таким уж важным… сэр.

— С моллюсками.

— Так точно, сэр!

— Где преподобный? Найдите мне Мэттьюза, немедленно.

Разумеется, его не нашли. Фицрой этому даже не удивился — а вот пропажа художника загнала капитана в тупик.

«Хотя… если преподобный вообразил, будто обязан избавить нас от моллюсков, порождений дьявола… если, допустим, Мартенс хотел спасти их и выбор был: увезти и сбросить бочки в море или попросту убить «баклажанчиков»… Нет, не сходится! Не сходится! Какой-то, Господи, бред, вздор! Не то, не то!..»

Была глухая ночь, фонари не разгоняли туман, свет словно увязал в ватных клочьях.

— Ни компаса, ни припасов — ничего не взяли, сэр.

— И ведь черта с два найдешь их, — проворчал штурман Стокс. — В такой мгле… Разве только подождать до утра — вдруг прояснится.

Фицрой кивнул ему:

— Зажечь огни, сколько можем. До утра судно продолжает дрейфовать, дальше по ситуации.

Он прошелся, заложив руки за спину. Потом кивнул, скорее самому себе. И повернулся к штурману:

— Стокс, вы за старшего.

— Сэр?

— Саливан — четырех добровольцев на весла. Припасов на сутки, запасной компас. Приготовьтесь в крайнем случае спустить ял, понадобится — будем стрелять в воздух.

— Капитан, не лучше ли дождаться рассвета… сэр?

— Намного лучше. Но если я прав, преподобный находится не в том состоянии, чтобы мы могли рисковать.

Из своей каюты на палубу поднялся Бенджамин Байно с саквояжем в руке.

— Если вы правы, — сказал он недовольно, — вам потребуется врач. Не для преподобного, так для нашего микеланджело. Вряд ли Мартенс присоединился к нему по собственному желанию. И с веслами управляться я умею, сэр.

— И я, сэр!

Фицрой покачал головой:

— Одного врача нам вполне хватит, Дарвин. А если вы беспокоитесь о судьбе ваших подопечных…

— Нет, сэр, — отрезал тот. — Я беспокоюсь о том, что видел в снах, сэр.

Кто-то из матросов — вопреки отнюдь не располагающей к этому ситуации — хохотнул. Другой пошутил по поводу снов, которые, безусловно, каждому доводится видеть, если давно не общался с дамами.

Остальные молчали. И некоторые смотрели на Дарвина со странным выражением на лицах.

— Вы ведь поняли, что я имел в виду, — уточнил натуралист, когда вельбот двинулся сквозь густой туман, прочь от «Бигля». — Вы ведь поняли, сэр.

— Берите чуть левее, — сказал Фицрой. Он полуприкрыл глаза и спросил себя, не подобное ли чувство испытывает голубь, который через полстраны летит к знакомому чердаку. Ты знаешь куда, и ничего здесь от тебя не зависит. Просто двигаешься вперед, как по ниточке. Что бы ни ждало тебя на чердаке.

— Преподобный жаловался, — неожиданно сказал Байно. Он ворочал веслом спокойно, почти небрежно. И смотрел, когда говорил, мимо капитана. — Несколько дней назад… то есть, он и раньше-то… но раньше это были обычные страхи. После Огненной Земли, вы и сами знаете, душа у него была не на месте. Поэтому, сэр, я и не обратил должного внимания.

— Это все защитная реакция, — уверенно сказал Дарвин. — Ну да, разумеется. Мне следовало раньше догадаться. Осьминоги ведь, если их напугать, выпускают чернильное облако…

— А «баклажанчики», значит, сводят людей с ума? Насылают дурные сны, так, по-вашему? — Байно покачал головой. — Не усложняйте, Дарвин. Люди просто устали… только в случае с преподобным усталость наложилась на пережитое раньше — вот и привело к чему привело.

— Ну подумайте сами: а что, если Улисс и Атлант… если для них не в новинку находиться на суше? Они ведь становятся совершенно беспомощными. И даже чернила — как бы им помогли здесь чернила? А выпустить некое летучее вещество, которое отпугивало бы врага, — отчего нет? Как скунсы или хорьки…

— Простите, мистер Дарвин, — отозвался один из матросов, Джеремийя Филлипс. — Мы же все там были, ну, сколько раз мимо ходили, рядом стояли. Ничем таким не пахло же. Хотя, — добавил он, помолчав, — ну, если вы правы — это ж значит, нам надо какие-то повязки на лицо сделать, а? Ну, раз эти твари сумели сбить с толку не только преподобного, а даже мистера Мартенса… Я бы не хотел, знаете, остаток жизни слюни пускать и пялиться на какие-нибудь уродские развалины, которые и существуют-то лишь в моем мозгу.

Доктор, услышав эти слова, заметно помрачнел.

— Сделаем, — сказал, — повязки.

Больше он не спорил и вообще не разговаривал, и остальные тоже молчали.

Второй вельбот они догнали минут через сорок. Точнее Фицрой сказать не мог: еще на «Бигле» он обнаружил, что часы показывают какое-то невообразимое время. Видимо, вот так невовремя сломались.

Вельбот лежал, завалившись на правый бок. Весла были здесь же, на камнях, прямо в луже зеленоватой, смрадной воды. Рядом темнели перевернутые бочки. Байно присел возле одной, заглянул, подсвечивая себе фонарем.

— Повязки бы нам, — напомнил Джеремийя Филлипс. — А то, верите, мне начинает казаться… — Он оборвал сам себя и сплюнул в бурый, влажный ил.

— Пусто, — сказал, поднимаясь, Байно. Он понюхал пальцы, которыми изнутри провел по стенке бочки: — Никакого особого запаха, Дарвин.

Тот на его слова даже внимания не обратил. Подошел вплотную к Фицрою, заглянул в глаза:

— Сэр, если я прав… не исключено, что мы подвергаемся смертельной опасности. То, что я вижу… и то, что, несомненно, видите вы все… это ведь напоминает наши сны, верно? Но если мы находимся под воздействием сильных галлюциногенов…

— Это просто остров! — отрезал Фицрой. — Да и не остров, собственно, а горстка камней посреди океана. Настолько незначительная, что ее даже не отметили на картах. — Он для убедительности притопнул ногой: — Видите? Твердая, устойчивая поверхность. Если бы мы бредили и все это нам чудилось — как думаете, далеко мы ушли бы по ней?

Дарвин явно намеревался возразить, но Фицрой не дал ему и рта раскрыть.

— Сейчас мы отправимся по следам, — капитан указал на мокрые отпечатки сапог. — Найдем Мартенса с Мэттьюзом. И — так или иначе — убедим их вернуться на «Бигль». Все рассуждения о природе моллюсков и прочих материях отложим до лучших времен. К рассвету мы должны быть на борту. Уилкинсон, — обратился он к четвертому из добровольцев, — остаетесь сторожить вельботы. При малейшей угрозе стреляйте в воздух, мы придем. Если же потребуется, воздухом не ограничивайтесь, однако постарайтесь без смертельных ранений.

Следы вели в глубь этого диковинного нагромождения скал. Туман рассеивался, однако темень стояла непроглядная, и фонари не слишком-то помогали. Их свет выхватывал лишь фрагменты поверхности: застывшие под разными углами плиты, горбы, впадины. Порой то там, то здесь под наносами ила Фицрою мерещились некие узоры, но ни гармонии, ни симметрии в них совершенно не было — казалось, что в этом отсутствии даже проглядывает некая сознательная закономерность. Закономерность, какой бывают наполнены худшие, подлейшие из кошмаров.

— Пожалуй, — вполголоса произнес Байно, — вы, Филлипс, были правы. Не знаю насчет воображаемых осьминожьих выделений, но если бы повязки хоть отчасти избавили нас от здешнего смрада, — уже ради этого стоило бы их сделать. Что скажете, сэр? Мне ведь доводилось ходить на китобоях — и то, знаете, там было как-то полегче.

Действительно: казалось, сами камни источают здесь густую, маслянистую вонь. Фицрой уже готов был согласиться с Байно и задержаться, чтобы изготовить повязки…

— Смотрите, сэр, — прошептал Дарвин. Он опустил свой фонарь и знаком велел Филлипсу сделать то же самое.

Тропа уходила вниз, в каменный лабиринт из все тех же плит, расщелин, глыб, — и там, впереди, на мгновение вдруг показались два силуэта. Они шагали с трудом, странно сгорбившись и безвольно покачивая руками.

Миг — и оба скрылись за очередным нагромождением углов и линий.

Ни капитану, ни Дарвину с Байно, ни Филлипсу даже в голову не пришло окликнуть этих двоих.

— Проклятье!.. — Судовой врач оглянулся на Фицроя с беспомощным, растерянным выражением на лице. — Я до последнего надеялся, что Мартенса это не коснулось. Думал, только преподобный двинулся умом. Но… отчего?.. что они увидели такого?.. — Байно потряс головой. — К дьяволу. Не важно. Мы все равно должны… если уж не спасти — по крайней мере облегчить их мучения.

Они переглянулись.

— Попытаемся связать их, — сказал после паузы Фицрой. — Попытаемся доставить на борт. Я отвечаю за них. Но вы, если хотите, можете подождать меня здесь.

Байно опустил взгляд, стиснул кулаки. Все они понимали: если Фицрою придется идти одному, у него не останется выбора. Один он не сумеет обезвредить тех двух. Значит — только стрелять. Чтобы облегчить мучения.

— Слишком просто, — сухо усмехнулся Байно. — Этот микеланджело так легко не отделается, сэр. Попытаемся, сэр. Я слышал, бывали случаи, когда люди приходили в себя месяцы, годы спустя.

— Нам потребуется отвлечь их внимание. — Дарвин поднял фонарь, кивнул матросу. — Мы с Филлипсом пойдем в обход, не скрываясь. А вы…

— А мы, — сказал Фицрой, — дождемся, пока они вас заметят.

Идти без фонарей оказалось проще, чем ожидал капитан. Оставшись без света, они с Байно поняли, что покрывающий камни ил словно источает сияние — гнилушное, текучее, однако же вполне достаточное, чтобы не спотыкаться об углы и выбоины.

Беглецов удалось настичь в ущелье, образованном вздыбившимися плитами. Эти двое стояли перед исполинским дверным проемом. То, что служило дверью, — некая поверхность из материала, схожего скорее с металлом, нежели с камнем, — беззвучно съезжала куда-то в глубину, двигаясь при этом словно бы по диагонали, вопреки всем законам природы.

«Стойте! — закричал Роберт Фицрой. — Ни с места!»

Но он не сказал ни слова, ни одна мышца не подчинялась его воле.

Поскольку сейчас — понял он без страха и отчаяния, разве что с легким удивлением — сейчас другая воля подчинила его себе.

Он опустился на колени, рядом встал на колени судовой врач Бенджамин Байно. И две фигуры с чудовищными горбами на спине тоже склонились перед тьмой, которая медленно потекла из дверного проема.

Смотреть на нее Фицрой не отваживался, поэтому не сводил глаз с «баклажанчиков», которые висели, обхватив плечи и шеи Мэттьюза и Мартенса. Для чего бы ни использовались в естественных условиях клювы этих осьминогов, сейчас они сжимали мертвой хваткой шеи миссионера и художника. Однако Фицрой не сомневался: те подчиняются Улиссу и Атланту вовсе не из страха. Мысли его каким-то невероятным образом вдруг оказались не то чтобы переплетены — скорее совмещены в неком едином пространстве и времени с мыслями и побуждениями Мэттьюза и Мартенса. Он ощущал физическую усталость обоих, растерянность преподобного, острое любопытство художника. Но кроме того, он проникал в мысли тех двоих, что сидели сейчас на плечах его людей.

Тех двоих, что прежде проникали в сны его команды. Тех, кто подчинил своей воле Мэттьюза и Мартенса. Тех, кто заставил вахтенных «забыть» о спуске вельбота. Тех, кто даже сейчас горевал о гибели своих собратьев во время непредвиденной катастрофы.

Тех, кто проделал невообразимый путь, дабы найти этот остров именно в эти дни.

Мысли капитана путались, сталкивались с чужими, но больше всего мешал ему мотивчик, который отчего-то вдруг решил именно сейчас вспомнить Бенджамин Байно. Одна из фривольных песенок, о красотке с кривыми ногами, мохнатыми подмышками и черными зубами — той, которая всех милей матросу, вернувшемуся из дальнего плавания. Песня эта удивительным образом прочищала мозги, и Фицрой понял вдруг, что способен пошевелить пальцами правой руки.

В этот момент краем глаза он заметил некое движение — и не сдержавшись, глянул туда. Мгла, что наползала из проема, на миг всколыхнулась — и оттуда наружу выпросталось нечто живое или по крайней мере нечто, способное передвигаться и мыслить. Если прежнее положение напоминало Фицрою нечаянное переплетение пальцами с чужой рукой, то сейчас ему показалось, будто на эти руки — его, художника, миссионера, врача и двух моллюсков — разом наступила исполинская ступня.

Мысли этого создания были просты: Голод, Боль, Ненависть. Нечто подобное, наверное, испытал бы тот, кто сумел бы заглянуть в голову раненной улитке — вот только улитка эта была размером с гору.

Восторг и предвкушение, которые исходили от головоногих, сменились изумлением, затем — паникой. Оба соскользнули со спин своих носильщиков и вскинули щупальца, клювы их клацали, но то, что вышло из проема, — Фицрой не знал, заметило ли оно вообще этих двоих.

Оно перетекло-шагнуло вперед, и волна смрада захлестнула капитана. Он закашлялся, прикрываясь рукой. Рядом вскочил на ноги Байно, в руке блестел хирургический нож.

— Хватайте! — Врач махнул рукой, и в первый миг Фицрой решил было, что тот хочет напоследок отомстить головоногим. Все это не имело ни малейшего смысла: явившееся из мрака создание поглотило бы их раньше. Их всех, без разбору.

— Спасайте преподобного! — Байно бросился к художнику, прямо навстречу волне слизистой, зловонной плоти.

И та на мгновение замерла — а после потекла куда-то вбок. Туда, откуда прозвучали выстрелы и голоса.

«Неужели Оно обратило внимание на пули или на крики?»

— Нет, — ответил на невысказанные мысли капитана Байно. — Свет! Разве вы не чувствуете?..

Теперь, когда Байно сказал это, Фицрой действительно чувствовал Его Гнев. Создание двигалось с величавой медлительностью к склону, на котором размахивали фонарями Дарвин и Филлипс.

— Быстрее, сэр! Попытаемся унести их…

— Черта с два! — рявкнул вдруг Мартенс. Он с трудом поднялся и повел плечами. Сплюнул. — Если речь о том, чтоб унести отсюда ноги, вам обоим еще придется постараться, чтобы догнать меня. Эй, преподобный, вы как?..

Мэттьюзу было хуже, чем ему. Бледный, словно мраморная статуя из собора св. Павла, он дрожал и мотал головой, из уголков рта стекали две мутные струйки слюны.

— Берите его под руки. — Проходя мимо моллюсков, Мартенс небрежно пнул ближайшего: — Ну что, наслаждайтесь теперь! Благоволейте, поклоняйтесь!

Тот судорожно взмахнул щупальцами, но даже не попытался прикрыться. Лишь выкрикивал две жалобные повторяющиеся ноты, снова и снова…

До берега добрались на удивление быстро. За спиной, во тьме, слышно было, как ступает, оскользаясь на изломанных плитах, тварь. Дарвин и Джезайя разделились и сбивали ее с толку, размахивая фонарями.

— Чертов Уилкинсон! Сбежал! Сэр, он сбежал!

— Вижу, Байно, не кричите. Но он оставил нам лишнюю пару весел и второй вельбот. Стреляйте в воздух! Дадим знать Дарвину и Филлипсу, что пора возвращаться.

Фицрой промолчал о том, что он лишился того ощущения, которое вело его к острову. Искать «Бигль» придется самим, наудачу, — но сейчас у них имелись проблемы посерьезней.

Дарвин и Филлипс не замедлили явиться, оба были запыхавшиеся и изрядно напуганные.

— Вы обратили внимание? Похоже, мы имеем дело с уникальным…

— Господи, Дарвин, это в конце концов непорядочно! Мы тут все едва не передохли от страху, а вы, похоже, в полном восторге, — ну так хотя бы держите его при себе. На весла, на весла, что вы стоите?! Даже это ваше «уникальное» пошевеливается бодрее вас.

Они отплыли, когда тьма на горизонте уже начала рассеиваться, таять. Остров исчезал вдали — увы, не так быстро, как им бы хотелось. В сумерках было видно, как то, что явилось из древних подземелий, входит в воду и плывет за ними, с неожиданным и пугающим проворством.

— Гасите чертовы фонари! Э-э-э… Вы уж простите, капитан, что я распоряжаюсь…

— Заткнитесь и гасите. И берегите дыхание.

— Есть, сэр! Сэр! Смотрите, а это что ж, вонючка Уилкинсон? Он, не иначе! Эй, сукин ты сын, ну что, далеко ушел, а?

— Заткнитесь и гребите, Мартенс!

Они видели второй вельбот и Уилкинсона, который работал веслами как ополоумевший. И хотя старались изо всех сил, не сумели уйти достаточно далеко. Видели то, что случилось с ним через некоторое время. Когда его настигла тварь с острова.

Покончив с Уилкинсоном, она отправилась за ними — плыла, вздымая с каждым взмахом исполинских конечностей волны, то выныривая над поверхностью, то погружаясь с головой. Все шестеро без устали работали веслами, поэтому вынуждены были смотреть на Него. Лишь Мэттьюз сидел спиной к корме и дрожал, обхватив себя руками.

Именно он, как ни странно, первым заметил то, что случилось. Возможно, его связь с «баклажанчиками» была более крепкой и после бегства с острова не оборвалась до конца. Преподобный задрожал и обернулся — и тотчас они увидели, как из серых сумерек, оттуда, где был остров, в небо ударил яркий луч света. Предследовавшее вельбот создание нырнуло и тут же, под водой, совершило плавный разворот, а затем двинулось обратно.

— Дважды, трижды болваны, — спокойно сказал Мартенс. Он взмахнул головой, как будто хотел вытряхнуть из ушей попавшую туда воду. Или, подумал Фицрой, чьи-то мысли.

«Бигль» они отыскали спустя примерно полчаса — или это он их отыскал, уж как посмотреть. Поскольку преподобный до сих пор не пришел в себя, Фицрой не без угрызений совести все списал на его расстроенную психику. Не было никакого острова, а были погоня в ночи, невнятная потасовка на двух вельботах, геройски погибший Уилкинсон. Бочки, канувшие вместе с любимцами команды в пучину.

Уже через несколько дней преподобному сделалось лучше. Он начал вставать с койки, охотно ел, с интересом разглядывал окружающий мир — так, словно видел его впервые, — однако же по-прежнему молчал. Фицрою Мэттьюз напоминал сейчас Джемми Пуговицу в самые первые дни путешествия мальчика на «Бигле».

Жизнь между тем текла своим чередом, и судно двигалось по некогда установленному курсу, отклонившись от него не столь уж существенно, если сделать поправку на туман и штиль, и прочие превратности путешествия. Все вернулось на круги своя: Байно обменивался остротами с Мартенсом, тот корпел над очередными набросками, Дарвин вел дневник и пристально изучал запрыгнувших на палубу летучих рыб… И только Мэттьюз с некоторым отстраненным любопытством скитался по судну, подолгу задерживаясь то на капитанском мостике, то в столовой, подбирая там и здесь какой-то мусор, из которого пытался как будто соорудить нечто осмысленное — или, точнее, казавшееся ему таковым. Порой он приходил в каюты и сидел, с рассеянной улыбкой наблюдал за Дарвином, Мартенсом, Фицроем, лейтенантом Уикемом…

— Боюсь, — однажды заметил натуралист, — преподобный вернулся в своем развитии к тем благословенным временам, когда он был младенцем. Такое ведь случается, доктор Байно?

— Ну, если разум не справляется с тем, что узнал и пережил… — Врач отвечал нехотя, как будто речь шла о вещах, в которых он не был до конца уверен.

— А не может ли то же самое произойти с человечеством, — тихо спросил Дарвин. — Столкнувшись с некой истиной… испытав чудовищное потрясение…

Фицрой с почти удавшейся ему небрежностью отложил читанный уже трижды альманах и поднялся.

— Это вы к тому нашему давнему разговору о прогрессе? Ну да, если бы древние египтяне или ассирийцы вдруг оказались на своих верблюдах посреди, допустим, Лондона, — они бы, наверное, в первый момент опешили. Но быстро изыскали бы объяснение: что-нибудь про ад или рай, каким они его себе представляли.

— А если бы они поняли, куда попали на самом деле? Что это их будущие, их потомки?.. Или… если бы мы с вами увидели Ноя, Адама, Каина?

— Пустой разговор, — отрезал Байно. — К чему эти домыслы? Что вы хотите сказать, Дарвин?

— Я думаю о моллюсках, которых мы подобрали. О том, зачем они стремились так попасть на тот остров.

— Господи, Дарвин, — засмеялся Фицрой, — они никуда, ровным счетом никуда не стремились. Вас там не было, но мы-то видели. Они… это просто какой-то яд, который они впрыснули Мартенсу и преподобному: один пришел в себя быстрее, другой… увы. Все наши тогдашние шутки о разуме… ну, вы же не принимаете их всерьез? Разумны, как всякий высокоорганизованный хищник, но не более того. Впрыскивают яд, вынуждают дельфинов или мелких китов плыть, куда им нужно, в какую-нибудь пещеру, и там пожирают. Вот и весь разум.

— Но сны, которые мы видели? И рисунки — их рисунки ведь напоминали остров, я это потом понял!

— Или, — вмешался Байно, — нафантазировали себе. Задним числом о чем только не догадаешься!.. Это я вам сейчас как медик, поверьте.

— Но вы не можете отрицать их сходства: «баклажанчиков» и… той твари, что выбралась из двери. А вы, Мартенс? Вы со мной согласны?

Художник, все это время сидевший с каменным лицом, извинился и вышел вон.

— Господи, — сказал Байно, — это был какой-нибудь разросшийся слизняк или другое неведомое науке беспозвоночное. И выбралось оно из пещеры. Из пещеры, Дарвин, не из двери, побойтесь Бога! Что до сходства — ну, ваши вьюрки вон тоже похожи друг на друга: две лапы, два крыла, один клюв. Так и у этих: щупальца, глаза, голова… Клюв тоже. — Байно хохотнул. — Но все же различий, согласитесь, много больше.

— Клюв, да… — пробормотал Дарвин. — Клювы… и щупальца…

Он поднялся и вышел из кают-компании — очень похожий сейчас на Мэттьюза, каким тот стал после возвращения. Несколько следующих дней Дарвин пребывал в задумчивом состоянии, что-то писал на отдельных листах, перечеркивал, хмурился.

Фицрой наблюдал за ним с тревогой — однако скоро понял, что это лишь очередная страсть, охватившая естествоиспытателя. Новая идея, не более того.

Ничего, что было бы на самом деле связано с островом.

Лгать оказалось легко и просто. Капитан даже сам не подозревал, насколько. Фицрой открыл для себя это очевидное правило, почти закон природы: «Чем больше ты напуган, тем проще врать».

Впоследствии он не раз следовал ему — пусть и с переменным успехом. Сложнее всего оказалось сражаться с Дарвином, когда тот — видимо, после длительных, серьезных сомнений — все же осмелился обнародовать свою теорию о происхождении видов. Впрочем, возможно, дело было не в сомнениях, а в поисках доказательств, которые он мог привести; вряд ли Дарвин рискнул бы писать в своей книге о других клювах, тем более — о щупальцах, эволюционировавших за столько лет.

Фицрой был неутомим. Сперва под псевдонимом «Senex», затем публично он выступал против Дарвина, в действительности же — против перспектив, которые учение натуралиста открывало перед человечеством. По совести говоря, он не мог обвинять Дарвина в неосмотрительности: в ту ночь на острове натуралист с Филлипсом были слишком далеко и не подпали под воздействие моллюсков. Дарвин лишь догадывался — а Фицрой точно знал, зачем те искали остров. Зачем явились из далеких глубин космоса в цилиндрическом летательном аппарате, на который случайно наткнулся «Бигль».

Паломничество — вот что было причиной их появления. Паломничество к далекому первопредку, моллюсковому Адаму, а может, и богоспруту, своеобразному Христу, заточенному в глубоководной темнице эоны назад. Они явились узреть живую святыню — и в панике осознали, сколь велика разница между ними и их пращуром. Насколько они чужды друг другу.

Дарвин был много сообразительней и прозорливее Фицроя: он своим умом догадался о том, что капитан после той ночи твердо знал. Живые организмы со временем, под воздействием внешней среды, неизбежно изменяются, — и Фицрой мог лишь предполагать, как воспримет человечество это откровение.

Но и его борьба с Дарвином была тщетной попыткой отвлечься от еще более чудовищной истины — капитан понял это много позднее. Когда услышал первые разговоры о возможности беспроводной радиосвязи и сообразил, что мог мастерить преподобный Мэттьюз до того, как однажды ночью сознание его окончательно прояснилось. Некий странный прибор, безделица, игрушка, над которой все насмехались, — что сделал он с этим прибором… или, точнее, — что сделал тот, чье сознание даже после смерти головоногого тела осталось, будто кукушонок в гнезде, под черепным сводом Мэттьюза. Тот, кто счел необходимым продублировать сигнал, отправленный с острова другим своим собратом. Тот, кто умер не раньше, чем убедился: сделано все возможное.

«Нет, — думал Фицрой, — нет страшнее безбожника, чем истово веровавший, но в вере своей разочаровавшийся».

Он искал способ предупредить других о своих догадках, но понимал: сам же лишил себя всякой опоры. Высмеивая Дарвина. Отрицая очевидное. Замалчивая то, о чем молчать не следовало.

Невозможно остановить прогресс, но задержать его — под силу даже одному человеку. И порой последствия этой паузы могут оказаться роковыми. Как для тех дикарей, что не желали смириться с истиной, принесенной им преподобным Мэттьюзом и Джемми Пуговицей.

Капитан Роберт Фицрой покончил с собой 30 апреля 1865 года, в возрасте шестидесяти девяти лет. Перерезал себе горло бритвой, не в силах справиться с мыслью о том, что мог предупредить катастрофу, остановить тех, кто рано или поздно снова явится на Землю. Прилетят уже не для того, чтобы совершить паломничество, — но чтобы уничтожить ее и само воспоминание о своей оскверненной, развенчанной святыне.

Когда капитан умирал, в ушах его стояло непрерывно повторяющееся, жалобное чередование двух нот, плач двух брошенных существ, которые осоз