Сверху видно всё (fb2)

- Сверху видно всё (а.с. Агентство «Золотая шпилька») (и.с. Романтический детектив) 1.55 Мб, 272с. (скачать fb2) - Ирина Меркина

Настройки текста:



Ирина Меркина Агентство «Золотая шпилька» Дело вахтерши Ольги Васильевны Сверху видно всё

Глава 1 ДЕСЯТЬ ДНЕЙ СУРКА

Необычайно длинные новогодние праздники, которые неожиданно свалились на страну в 2005 году, принесли больше хлопот, чем радости. Народ не успел спланировать свой отпуск, а порой и получить зарплату для его достойного проведения. Для тех же, кому любой праздник — лишь повод поднять рюмку, внезапные каникулы превратились в одно нескончаемое похмелье.

Легче всего было людям, которым все равно пришлось работать: они не без жалости наблюдали за празднующими со стороны, втихомолку радуясь, что им не надо решать эту непривычную проблему — где и как провести еще один день отдыха.

Вахтерша Ольга Васильевна Морозова, как всегда, пришла на работу без пяти двенадцать. За ночь на город навалило снегу, и дворники еще не закончили расчищать дорожку, ведущую к подъезду. Видимо, начали с проезжей части, догадалась Ольга Васильевна. С одной стороны, правильно, но с другой — кто сейчас куда-то поедет? Люди еще отсыпаются после тяжелого выходного дня. Действительно, стоянка перед домом была плотно заставлена машинами, утонувшими в пушистых сугробах. А ведь человеку все равно надо сначала пройти через двор, не из окна же он сиганет в свой автомобиль.

Ольга Васильевна отважно преодолела снежные заносы и пропустила выходящую из подъезда пару — смуглого мужчину с черными хитрыми глазами, похожими на черносливины, и молодую, очень красивую девушку. Девушка была в короткой шубке и сапожках на тонюсеньких каблуках. Она держалась за локоть своего спутника, щурилась на снег и улыбалась. Вдруг ее каблучок подвернулся, она весело ахнула, крепче вцепилась в руку мужчины и заковыляла по сугробам, поднимая ноги, как аист. Когда пара проходила мимо Ольги Васильевны, мужчина улыбнулся и сказал с легким южным акцентом:

— Красота, да?

— Красота, — так же с улыбкой ответила Ольга Васильевна.

— Саша, ай! — вскрикнула красавица и засмеялась. — Держи меня, тут скользко.

Ольга Васильевна вошла в подъезд. Изольда Ивановна уже стояла у стеклянного окошечка в вахтерку и махала ей: идите, мол, скорей! «Я не опоздала, — с неудовольствием подумала Морозова, — чего она скачет?»

Изольда Ивановна между тем энергичными жестами манила ее подойти, видимо желая сообщить важную информацию, которая не терпит даже две минуты. Ольга Васильевна остановилась у окошка, топая и стряхивая остатки снега с сапог.

— Армяне! — с торжеством заявила Изольда.

— Что? — не поняла Морозова. Хотя на самом деле она, конечно, поняла, но понимать ей не хотелось. Изольда Ивановна в своем репертуаре — сейчас начнет делиться сведениями о жильцах: кто к кому приходил за сутки да кто кого привел. Ольге Васильевне это было совсем не интересно.

— Они армяне, — с готовностью объяснила Изольда, — те двое, которые вышли только что. Вы их видели?

— Не обратила внимания, — сухо ответила Морозова.

— Ну и зря, Ольга Васильевна. Было же специальное указание, чтоб обращать внимание на все. И инструктаж. Скоро будет еще один. Надо вам перестроиться, проявлять побольше бдительности.

— Но ведь не на улице же я должна проявлять бдительность. Очень хорошо, что они армяне. Можно мне раздеться?

Ответ прозвучал даже резче, чем она хотела. Ну и ладно. Морозова обошла «вахтерку» с другой, обращенной к лифтам, стороны, вошла внутрь и стала снимать пальто и шапку. Изольда уже ждала ее с выражением еле сдерживаемого ликования на узком треугольном лице. Теперь не успокоится, пока все не выложит, хоть ей кол на голове теши. Она напоминала Ольге Васильевне гимн демократической молодежи, о котором сказано: «Эту песню не задушишь, не убьешь».

— В том, что они армяне, ничего хорошего нет, — продолжала Изольда как ни в чем не бывало, озабоченно подняв выщипанные брови. — Из-за того фактора, о котором мы с вами знаем.

Она подождала наводящего вопроса и, не дождавшись, заговорила дальше:

— Я имею в виду ту азербайджанскую квартиру на седьмом этаже. Эта пара живет там же, только в противоположном крыле.

— Ну и что? — Ольге Васильевне не хотелось подыгрывать, но на этот раз она действительно не поняла, что нехорошего в том, что какие-то жильцы оказались армянами, и при чем тут еще какой-то фактор.

— Ну как же! Может возникнуть межнациональный конфликт!

— Где может возникнуть конфликт, Изольда Ивановна? В нашем подъезде?

Она знала, что не стоит провоцировать проведение новой политинформации, но не могла удержаться от иронии. Коллега уже собралась разразиться очередной тирадой, но тут раздался звонок.

— Переодевайтесь, Ольга Васильевна, я отвечу, — проворковала Изольда и принялась за другое свое любимое дело — допрос посетителя: «Да, я слушаю. Не поняла, какая квартира? Фамилию назовите, пожалуйста. Нет, не вашу, а жильцов, к которым вы идете. У вас есть их телефон? Вы уверены, что они ждут вас?»

В их доме действовала самая неудобная и обременительная «пропускная система». Гости, не имеющие своих ключей от подъезда (а таких было большинство), звонили по домофону не в квартиры, как это было в других домах, а к вахтерам. Тем вменялось в обязанность выяснить, куда направляются посетители, и лишь после этого открывать дверь нажатием специальной кнопочки. Ольгу Васильевну очень раздражала необходимость задавать людям однообразные вопросы: следовало спросить не только номер квартиры, но и фамилию хозяев, — и она старалась провести эту процедуру как можно скорее. Зато Изольда Ивановна получала от нее истинное наслаждение. Казалось, она каждый раз стремится побить свой собственный рекорд по длительности маринования человека под дверью.

Но сейчас она управилась сравнительно быстро, наверное, ей не терпелось вернуться к лекции о межнациональных конфликтах. За время ее беседы с посетителем Ольга Васильевна едва успела поменять уличные сапоги на теплые домашние тапочки.

— Да, так о чем я? — жизнерадостно продолжала Изольда Ивановна. — А, об армянах! Ольга Васильевна, вам надо побольше газет читать. Неужели вы забыли, что между армянами и азербайджанцами существует застарелая вражда? Вспомните восемьдесят седьмой год, Сумгаит и Карабах.

— Но это же был восемьдесят седьмой год, Изольда Ивановна! А сейчас, слава богу, две тысячи пятый. И потом, то Карабах, а то — седьмой этаж, — возразила Морозова.

— Вот именно! — торжественно подняла вверх палец Изольда. У нее даже глаза засияли. — И от нас зависит, чтобы седьмой этаж не стал Карабахом. От нашей с вами бдительности!

«Что же нам, врыть на лестничной площадке пограничный столб и стоять там с винтовкой и верным Мухтаром?» — хотела спросить Ольга Васильевна, но промолчала. На сегодня с нее было достаточно. Она поняла, что не выдержит и что-нибудь сделает — например, завизжит или укусит Изольду, если еще раз услышит слово «бдительность».

И ведь она не такая уж дура и злыдня, эта Изольда Ивановна, вот что удивительно. Все от неуемного желания по уши влезать в чужие дела с полной уверенностью, что она имеет на это право.

Изольда Ивановна, как и Ольга Васильевна, подрабатывала вахтершей — вернее, консьержкой. Это слово нравилось ей гораздо больше, и она произносила его в нос с якобы французским акцентом и даже слегка причмокивая. Но Изольда была не простой вахтершей и даже не простой консьержкой. Она жила здесь же, на десятом этаже, и носила громкий титул «старшая по дому». Дом был кооперативный, и выборное домоуправление из жильцов с удовольствием предоставляло заниматься всякой бюрократической тягомотиной энергичной пенсионерке. Благодаря Изольдиной активности в доме оперативно чинились лифты, на лестницах регулярно мылись окна, вестибюль был украшен цветами и зеркалами. Стены пестрели многословными объявлениями, призывающими жильцов соблюдать чистоту, беречь лифт, не перекрывать вентили паровых батарей, не вести ремонтные работы после одиннадцати часов вечера и так далее. Зато бухгалтеры в домоуправлении менялись каждый год — Изольда Ивановна не давала им покоя ни днем, ни ночью и вынимала из них душу за каждую бумажку. Друзья и родственники местных обитателей предпочитали встречаться с ними на нейтральной территории, чем подвергаться на входе чуть ли не личному досмотру. А уж если кто из жильцов имел несчастье вызвать повышенный интерес старшей по дому — этого человека можно было только пожалеть.

После серии кровавых терактов летом и осенью 2004 года российские правоохранительные органы перешли на новую концепцию безопасности. Об этом Изольда Ивановна важно сообщила своим коллегам на специально организованном собрании. Эта концепция включала, среди прочих мер, опору на активную помощь населения. Россиянам предлагалось сообщать куда следует обо всех подозрительных лицах. Особая роль отводилась консьержкам: на них возлагалась обязанность следить, не проживает ли кто-то в подъезде без регистрации, а также не ходят ли к жильцам не внушающие доверия посетители. Последнюю фразу Изольда произнесла, слегка стушевавшись, и Ольга Васильевна поняла, что коллега-консьержка врет: слежка за посетителями была ее собственной инициативой.

Из районной управы, с инструктажа по проблемам безопасности, Изольда Ивановна притащила замечательный документ, который тут же был размножен и украсил стены вестибюля. Назывался он устрашающе: «Как опознать террориста». Жильцы дома больше не скучали в ожидании неповоротливых лифтов — они ежедневно развлекались чтением этого дацзыбао. Из него, помимо всего прочего, можно было почерпнуть, что террористы обычно привлекают внимание своим необычным видом, а именно: длинными юбками, платками на голове, строгими костюмами и начищенными ботинками. Шахида можно также узнать по арабским надписям на одежде или головном уборе и по нашептыванию каких-то текстов, предположительно сур из Корана. Или по крику «Аллах акбар!», как добавляли остроумные соседи.

Инструкция провисела довольно долго, после чего бесследно исчезла. То ли ее сняли члены домоуправления, которым надоело позориться, то ли прибрал кто-то из жильцов, чтобы повеселить знакомых. Неутомимая Изольда пообещала, что скоро она принесет с очередного инструктажа новую памятку, более точную и подробную.

Смена Ольги Васильевны уже началась, но Изольда Ивановна уходить не спешила — уж очень неохота ей было оставлять наблюдательный пост у окошка. Дай ей волю, она бы сидела тут круглые сутки, подумала Морозова и вдруг пожалела Изольду. Что за жизнь у человека, если ему, кроме сплетен и чужого грязного белья, ничего не интересно! Оставаясь одна, она, наверное, с ума сходит от скуки.

Но по Изольде нельзя было сказать, что она недовольна своей жизнью. А в вахтерской она задержалась лишь потому, что еще не поделилась всеми открытиями сегодняшнего дня.

— Знаете, откуда мне стало известно про армян?

— М-м? — промычала Ольга Васильевна, чтобы не выглядеть невежливой. Раз с тобой говорят, то надо отвечать.

— Она сама мне сказала. Эта девушка из тридцать девятой квартиры. Надо же, такая симпатичная, я бы никогда не подумала. Она скорее на итальянку похожа, правда, Ольга Васильевна?

— М-м… — неопределенно ответила Морозова. Она уже вынула вязание и считала петли, заканчивая жилетку для внука.

— Я думала сначала, может, они цыгане, — вслух размышляла Изольда Ивановна, мечтательно подняв глаза к потолку. Похоже, она сегодня вообще не собиралась уходить. — В этой квартире когда-то жили цыгане. Вы еще в то время не работали. Ну, такие, оседлые, не из табора. У них на рынке был ларек, они там пуховыми платками и варежками торговали. Подумать только, да? — такой интеллигентный дом! Но что поделаешь, у кого деньги есть, тот и снимает. Тридцать девятая всегда сдавалась, там хозяин не то кинорежиссер, не то кинокритик. Купил эту квартиру для дочери, а она вышла замуж за швейцарца и уехала. Говорят, у его отца несколько отелей в Альпах…

Изольда Ивановна погрузилась в воспоминания, а Ольга Васильевна — в подсчет петель. Она резво работала спицами и уже не следила за этим калейдоскопом отцов, дочерей, отелей, ларьков. Жилетка Андрюшке должна быть готова к концу каникул, чтобы носил ее в школу и не кашлял от сквозняков. В классе душно, батареи раскаленные, поэтому учителя на перемене открывают окна, чтобы проветрить помещение. Вот дети и простужаются, они же не смотрят, что открыто, — как звонок, так и мчатся на свои места… Ольга Васильевна спохватилась, только когда раздался звонок — только не школьный, а входной. Изольда Ивановна подождала, пока она пропустит детского врача к Караваевым в пятидесятую квартиру, и вернулась к своему рассказу.

— Но жили они тихо, и гости к ним почти не ходили, хотя, казалось бы… («Верно, это опять про цыган».) Вообще седьмой этаж раньше совсем другой был. Вы вяжите, Ольга Васильевна, я отвечу. Слушаю вас! Куда вы?.. Вот и я вас русским языком спрашиваю: к кому? Номер квартиры? Очень интересно, как это вы не знаете? Ах, помните этаж! А если вы ошибаетесь? Будете ходить по подъезду и звонить во все квартиры подряд? Это не годится, я несу ответственность за спокойствие жильцов. Да-да. Вот именно, сначала выясните. Может, ваших друзей и дома нет.

— Удивительная бесцеремонность! — прокомментировала она только что оконченный разговор. — Куда прут, к кому, — понятия не имеют. Глаз да глаз нужен. Так вот, что я хотела сказать про седьмой этаж…

— Изольда Ивановна, — прервала ее Ольга Васильевна, — вы идите, я сама справлюсь. Отдохните, праздник все-таки. Сколько можно на работе сидеть! Себя не жалеете.

Изольда польщенно улыбнулась. Ее термоядерную активность замечали все, а вот хвалили настырную консьержку редко. Старшая по дому была падка на комплименты и просто таяла, когда кто-то проявлял о ней заботу. Наверное, в жизни ей этого здорово не хватало.

— Пойду, Ольга Васильевна, пойду, вы правы, — пропела она, прищурившись. Глаза у нее были необычной формы, чуть-чуть раскосые и приподнятые к вискам. Когда Изольда Ивановна щурилась, что случалось в минуты хорошего настроения, она становилась ужасно похожа на сытого, довольного кролика. — Пойду приготовлю себе что-нибудь вкусненькое, телевизор посмотрю. А то какой же праздник, если все работа и работа!

Наконец-то Ольга Васильевна осталась одна. Она отложила вязание — до конца смены еще полно времени, — и стала смотреть маленький телевизор, который стоял в углу вахтерской, так, что можно было сидеть лицом к вестибюлю и одновременно поглядывать на экран. Телевизор тоже был заслугой неутомимой Изольды.

По каналу «Культура» показывали очень симпатичный фильм о том, как лисенок подружился с маленькой курочкой. Ольга Васильевна читала сказку про Людвига Четырнадцатого и Тутту Карлсон своим детям, да и картину, кажется, видела. Она набрала номер дочери — сказать Андрюше, чтобы включал телевизор, но никто не ответил. Наверное, поехали куда-нибудь или внук на горку побежал, а взрослые с малышкой еще не встали.

Между тем дом просыпался, а вместе с ним и ощущение праздника. Все-таки оно жило, это ощущение, несмотря на усталость от бесконечных выходных. И как могло быть иначе — ведь только что прошел Новый год, а на днях наступает Рождество. Вот и елкой откуда-то запахло, хотя все елки давно внесены в квартиры, украшены и расставлены по углам. Ранние компании принесли с улицы молодой смех, морозный воздух и снежные следы. С веселым топаньем засновали туда-сюда краснощекие дети, волоча санки, пестрые пластмассовые доски-ледянки и новомодные снегокаты, напоминающие гигантских комаров на полозьях. Спортивные семьи дружно прошагали мимо окошка с лыжами наперевес. Ольга Васильевна отвечала на приветствия, улыбалась знакомым лицам и успевала еще следить за приключениями маленьких героев на экране телевизора. Ей нравилась ее работа. Она была среди людей и одновременно отделена от них своей башней из слоновой кости, как называла вахтерскую кабинку Вера Аполлоновна, которая сейчас уже совсем состарилась и не работала.

Очень серьезный семилетний человек, разглядев в руках Ольги Васильевны спицы, пожелал узнать у мамы, «что это бабушка делает». Потом сам вспомнил: «А, это как на рекламе с ведущим „Фактора страха“. Только что он рекламирует, мам, я не понял…»

Вот так, подумала Ольга Васильевна, нынешние дети уже не знают, что такое вязание. Спасибо рекламе.

Еще один праздничный день постепенно клонился к вечеру. По телевизору показывали передачу «Жди меня». Ветеран и пенсионер Юрий Павлович вышел в магазин, на обратном пути остановился у окошка вахтерши и постучал по стеклу, привлекая ее внимание.

— А день-то восемь минут прибавил, — доверительно сообщил он, как важный секрет.

— Ну вот и хорошо, — кивнула Ольга Васильевна, пытаясь за спиной непрошеного собеседника разглядеть очередную развеселую компанию, заполнившую вестибюль. Не разглядела и махнула рукой. Отдыхают люди, и дай им бог здоровья. Пусть Изольда проявляет бдительность.

— А вот и не хорошо, — сварливо возразил пенсионер. — В народе говорят: солнце на лето — зима на мороз. Где же мороз? Опять потекло!

— Еще наморозит, — сказала Ольга Васильевна. — Зима только началась. Идите отдыхайте, Юрий Павлович. Скоро «Пять вечеров» начнутся.

Вернулась та красивая девушка, армянка с седьмого этажа. На этот раз она была одна. Мельком улыбнулась, тряхнула роскошными черными кудрями и процокала к лифту. Вахтерша только покачала головой, представив ее и Мурата Гусейновича вступающими в межнациональный конфликт. Нет, такое может прийти только в безумную голову Изольды!

Мурат Гусейнович и был тем азербайджанским «фактором», которого так боялась Изольда Ивановна. Она вообще его недолюбливала, хотя профессор Кабиров был милейшим и интеллигентнейшим человеком.

Вернее, сначала Изольда к нему очень благоволила и даже сидела у стеклянного окошка с его книгой, делая вид, что читает. Разумеется, притворялась; книги профессора, даром что выходили в научно-популярной серии, были написаны сухим языком, насыщены незнакомыми терминами и для понимания сложноваты. Даже Ольга Васильевна со своим техническим образованием смогла осилить лишь несколько страниц. Профессор всю жизнь занимался биологией, а перед пенсией заинтересовался более глобальными проблемами. Его первая популярная книга называлась «Одинокие во Вселенной?» — именно так, с вопросительным знаком, — и в ней он на основе данных геологии, антропологии, генетики и других серьезных наук доказывал, что у человека в космосе существуют братья по разуму. Изольда Ивановна с жаром заявляла, что она с этим абсолютно согласна.

У Ольги Васильевны не было своего мнения о братьях по разуму. Она вообще не очень интересовалась космосом, хотя в молодости чуть не стала космонавтом: в ее институте девушек отбирали в космический отряд, и Ольга даже начала тренироваться, но вскоре вышла замуж и из отряда автоматически выбыла. Испытания на центрифуге не прошли даром: Ольга Васильевна была единственной бабушкой, которая могла без устали крутиться с внуками на дворовой карусели, от которой через две минуты мутило даже молодых мам.

Мурат Гусейнович жил один в своей двухкомнатной квартире. Жена его умерла от рака еще совсем молодой, дети давно выросли и лишь изредка приезжали навещать старика с большеглазыми, но уже русыми и светлокожими внуками. Кабиров всегда церемонно здоровался с вахтершами, не захламлял лестничную клетку посторонними предметами, не сверлил стены по ночам, не скандалил из-за сломанного лифта и по всем вышеизложенным причинам числился у Изольды Ивановны в любимцах. Но в последний год у профессора появилось новое увлечение, которое безвозвратно погубило его репутацию.

К нему вдруг начали ходить очень странные личности. По виду — соотечественники, но уж больно непохожие на интеллигентного и аккуратного профессора. То ли торговцы с рынка, то ли бандиты с большой дороги, то ли вообще нелегалы. Люди в возрасте и совсем юные. Они приходили поодиночке и компаниями, заполняя вестибюль кожаными куртками, запахом сырого мяса и гортанными голосами. Изольда Ивановна устраивала им на входе допрос четвертой степени, но они всегда четко знали, куда и к кому идут, даже если почти не говорили по-русски. «Вот увидите, добром это не кончится», — мрачно говорила Изольда, в сотый раз повторяя свое любимое слово «бдительность». Она также неоднократно выражала надежду, что вахтеры и консьержи скоро получат полномочия проверять у жильцов и их гостей документы, и тогда поток подозрительных посетителей сразу схлынет. Она не желала принимать во внимание, что гости Кабирова не шумят, не хулиганят, не нарушают порядок и, между прочим, всегда трезвые.

Ольга Васильевна довязала жилетку, позвонила Андрюше и отругала его за то, что катался по растаявшей горке и промочил насквозь штаны и куртку, отругала заодно, но без особого результата, и дочь, которая не успевает смотреть за мальчишкой: родила двоих детей, мамочка, — крутись! Потом поугукала с маленькой Ксеничкой, Андрюшиной новорожденной сестренкой, и, сменив гнев на милость, пообещала приехать завтра, перед ночной сменой. Особой нужды в ее помощи у дочки не было — свекровь, мать ее второго мужа, впервые стала бабушкой и готова была день и ночь носить Ксюшеньку на руках.

По телевизору начали показывать новости, и Ольга Васильевна, вздыхая и качая головой, принялась смотреть новые репортажи из района цунами в Южной Азии, где все увеличивалось количество жертв и пропавших без вести.

Она так увлеклась скороговоркой молодого корреспондента, что только со второго раза расслышала звонок.

— Да! Да, слушаю вас! К кому? — крикнула она в переговорное устройство.

— Открывай, красавица. Районное УВД, капитан Казюпа по вызову, — ответил ей спокойный и как будто даже ленивый голос.

Вахтерша Морозова беззвучно ахнула и нажала на кнопку. Дверь тихо запищала и отворилась. Капитан Казюпа ввалился в вестибюль красный и мокрый, как будто сам катался на ледянке по растаявшей горке, и остановился на пороге, переводя дыхание.

— Дождь, что ли, пошел? — удивилась Ольга Васильевна. Спросить что-нибудь поумнее ей не пришло в голову.

— Какой дождь! — огрызнулся милиционер, вытирая ладонью лоб и покрытые рыжей щетиной щеки. — Бежал со всех ног, вот и взмок. Все машины в разъезде. Праздники эти, будь они неладны! Вызов на вызове. Народ гуляет — мы работаем.

— А у нас что же стряслось?

— Посмотрю — узнаю, — уклончиво ответил капитан. — Ну, с богом!.. Да, если что-то серьезное, то приедет оперативная бригада и «скорая», тогда пропустите.

— А на какой этаж-то? — крикнула вслед ему Ольга Васильевна. — Что я «скорой» скажу?

— Седьмой! — отозвался милиционер уже из лифта.

Вот это да! Морозова невидящими глазами уставилась в телевизор, где невыразительно болтали о каких-то экономических связях и перспективах. Милиция в доме! Да еще и «скорая». Пьяная драка, что ли? Но почему именно на седьмом? Неужели могли сбыться Изольдины пророчества по поводу межнационального конфликта? Какие-нибудь гости армянской пары не поладили с профессорскими знакомыми? Но это просто невероятно!

Посмотреть бы хоть одним глазком! Морозова знала, что это про нее придумана поговорка «От любопытства кошка сдохла». В иные минуты она вела себя не лучше Изольды Ивановны, с той лишь разницей, что не лезла в чужие дела, а обожала наблюдать со стороны, когда происходило что-то исключительное.

Капитана Казюпу она уже однажды видела. Он приходил составлять протокол, когда случайно проникший в подъезд пьяный ногой разбил зеркало в вестибюле. Дебошира скрутили те же ребята, за спинами которых он просочился в дом мимо недреманного ока Изольды. К счастью, она еще не успела сдать смену Ольге Васильевне, а то бы влетело вахтерше Морозовой за потерю бдительности.

На самом деле она имеет право ненадолго отойти. Совсем на чуть-чуть, чтобы успеть вернуться и впустить опергруппу и санитаров из «скорой помощи». У вахтеров на этот случай и табличка специальная имеется. Живые ведь люди, а туалета в кабинке нет.

Ольга Васильевна проворно вскочила, подумала было переодеть смешные растоптанные тапочки, но махнула рукой: некогда, да и кто на нее будет смотреть. Закрыла окошко, прислонила к стеклу картонку с надписью по трафарету: «Тех. перерыв 20 мин.» и побежала к лифтам.

Голоса на седьмом этаже были слышны издалека. Они доносились из того крыла, где жил профессор Кабиров. Подойдя поближе, Ольга Васильевна увидела у дверей квартиры самого Кабирова, бледного и взъерошенного, рядом армянскую девушку в легком не по сезону халатике и еще пару соседей. Милиционер Казюпа стоял возле Кабирова и что-то записывал в блокнотик.

На полу у ног профессора лежал труп.

Ольга Васильевна сразу поняла, что это труп, потому что даже пьяный или раненый человек не может лежать таким нелепым кулем. Как, вероятно, будет сказано в милицейском отчете, труп принадлежал мужчине высокого роста с темными волосами. Что за идиотское выражение: «труп принадлежал», машинально отметила вахтерша Морозова. Получается, что их двое — мужчина и труп, который ему принадлежит. А на самом деле труп и есть этот мужчина… Хотя труп уже не мужчина. Тьфу, черт ногу сломит в грамматике русского языка!

Труп, который прежде был мужчиной, лежал на полу ничком, повернув голову к той стене, возле которой стоял Мурат Гусейнович, поэтому Ольга Васильевна не видела его лица и не могла сказать, знаком ли ей этот человек. Хотя в коридоре было достаточно места, все присутствующие жались к стенкам, как будто пол был залит водой или чем-то еще более опасным и неприятным.

— Я вам повторяю — я первый раз его вижу! — с некоторым раздражением произнес Кабиров тем назидательным тоном, каким он, должно быть, читал лекции студентам.

Казюпа стоически вздохнул и собрался задать еще какой-то вопрос, но его прервали.

— Я так и знала! — патетически воскликнула Изольда Ивановна, врываясь в коридор подобно смерчу. — Я просто чувствовала! Рано или поздно что-то подобное должно было произойти!

Она растолкала всех и встала над трупом, рассматривая его торжественно и брезгливо, как кучу строительного мусора, вываленную на лестничной площадке нерадивыми жильцами. Ее кроличьи глаза блестели, задранный подбородок трепетал. Ольга Васильевна подумала, что Изольда сейчас переживает один из звездных часов своей жизни.

— Вы что-то знали, уважаемая? — переспросил Казюпа.

— Здравствуйте, капитан, — величественно кивнула милиционеру старшая по дому. — Разумеется, я знала. Знала, что ничем хорошим это не кончится. Когда к жильцу приличного дома ходит кто попало, какие-то уголовники, то рано или поздно на лестнице появится труп.

Эта реплика прозвучала так театрально, что Ольга Васильевна чуть не прыснула, несмотря на серьезность положения. Армянская девушка в халатике рассматривала Изольду с веселым ужасом, как дрессированного медведя, который подходит к зрителям и протягивает лапу для знакомства. Даже милиционер почувствовал комичность ситуации.

— Изольда Ивановна, я бы попросил… — тихо начал Мурат Гусейнович без особой надежды на успех. Ему одному было не смешно.

— Изольда Ивановна, — вмешался участковый, — ну-ка прекращаем оперетку, не время. Если вы что-то знаете, я с вами потом побеседую. Дайте мне закончить осмотр места происшествия.

Кряхтя, толстый капитан склонился над телом, нетерпеливо махнул рукой — ему загораживали свет. Потом, вспомнив, вынул рацию и пробурчал в нее что-то неразборчивое, но Морозова догадалась, что он вызывает подмогу. Значит, к приезду других милиционеров она еще успеет спуститься вниз.

— Кабиров Мурат Гусейнович? — уточнил милиционер, с трудом выпрямляясь и заглядывая в свой блокнотик. — Мне нужно осмотреть вашу квартиру.

— Позвольте, на каком основании? — возмутился профессор. — А где у вас ордер на обыск?

— Я сказал осмотреть, а не обыскать! — повысил голос Казюпа. — Понятые — раз… два… — он огляделся и только сейчас внимательно присмотрелся к девушке в ярком халатике. Видимо, ее присутствие было для него сюрпризом, причем не особенно приятным.

— Вот так так! — крякнул он. — А ты что здесь делаешь, красавица?

— Живу я здесь! — с вызовом ответила Карина.


Ну да, она действительно жила здесь уже почти два месяца.

Если бы прежде Карине сказали, что жизнь ее сложится именно так, а не иначе, она бы рассмеялась, сочтя это не очень удачной шуткой. Совсем недавно она служила администратором в преуспевающем салоне красоты и отбивалась от многочисленных поклонников, понимая, что замуж все равно придется выходить, но ведь не за кого, вот беда!

В то время она уже была знакома с Сашей, но не представляла себе, что из их отдаленно-приятельских отношений что-то может выйти. Хотя Саша день ото дня нравился ей все больше, между ними лежала бездонная пропасть. О том, чтобы перешагнуть ее, даже помыслить было нельзя.

Саша был женат. Собственно, и остался. В Ереване и сегодня живут его ни о чем не подозревающая жена и двое мальчишек. На Новый год он должен был поехать навестить их, но не поехал, сославшись на отсутствие денег. На самом деле он остался из-за Карины.

Чувствовала ли она себя виноватой? О да. И она, и Саша. Очень виноватыми и очень счастливыми. Хотя кое-кто — и в первую очередь начальница Карины, заведующая салоном «Золотая шпилька» Марина Станиславовна, — считали, что она просто дура, а Саша — проходимец, окрутивший юную москвичку.

Она выросла в Москве, окончилась здесь школу и колледж, говорила без акцента, жила в квартире, принадлежащей ее семье, и имела российское гражданство. Он был гастарбайтером, которому приходилось раз в полгода правдами и неправдами продлевать регистрацию и разрешение на работу в столице. При этом у него были золотые руки, и многие клиенты автосервиса «Манушак» готовы были и терпеливо ждать в очереди и переплачивать, только бы их машинами занялся механик Саша.

Карине редко задавали вопрос о национальной принадлежности. Ее принимали за итальянку, испанку, еврейку, даже за уроженку Острова свободы, но практически никогда — за «лицо кавказской национальности». Сашина внешность не вызывала никаких сомнений в его происхождении. Редкий гаишник не находил повода придраться к чему-нибудь на дороге, чтобы выцыганить у «армяшки» откупные. Все равно у них денег куры не клюют, считали гаишники, чиновники в паспортном столе, официанты в ресторанах, квартирные хозяева и даже некоторые клиенты. Только начав жить вместе с Сашей, Карина поняла, что это такое — быть выходцем с Кавказа в Москве.

Для начала ее огорошили категорические ремарки в объявлениях о сдаче в аренду квартир — «Только для русских», «Сдам семье славян», вплоть до лаконичного «Не Кавказ!». Она попробовала их игнорировать, надеясь обаять хозяев при личном контакте, но номер не прошел. Москвичи всегда были готовы к подвоху и отпору. Те, кто сдавал жилье без посредников, назначали своим потенциальным арендаторам встречи на нейтральной территории, обычно на улице или в метро. Чаще всего к ним с Сашей просто никто не подходил, издали идентифицировав их неславянский вид. Иногда, наоборот, подходили и читали гневные нотации о том, как нехорошо врать и отнимать время у порядочных людей. Одна молодая, не старше Карины, девица с пафосом воскликнула: «Как я могу пустить вас в свой дом, если вы с первого дня меня обманываете!»

Милая старушка Анна Викентьевна, бывший театральный суфлер, оказалась исключением. Она охотно показала им свою запущенную квартирку на Войковской и даже угостила чаем. Но сдавать жилье отказалась и на уговоры лишь грустно ответила: «Вы мне очень симпатичны, Кариночка, да и Саша тоже. Но кто гарантирует, что через неделю к вам не подселится дюжина родственников с детьми и тюками рыночного товара? Да и зять меня со свету сживет».

Разумеется, был простой и нахоженный путь — воспользоваться помощью диаспоры, и тогда проблема жилья была бы решена в два счета. Но именно этот способ для Саши и Кариной был закрыт. Связав свои судьбы, они нарушили неписаные правила, стали изгоями и свои дела должны были устраивать сами.

Карина радовалась уже тому, что из-за союза с женатым мужчиной от нее не отвернулись родители. Мама поплакала, а папа походил два дня хмурый, но в конце концов заявил, что раз дочь сделала свой выбор, то так тому и быть. Разумеется, родные поддержат ее на первых порах, о деньгах она может не беспокоиться. Карина тоже расплакалась, растроганная. Помощь родителей была очень кстати, потому что Саша на свой заработок должен был содержать семью в Ереване, а Карине очень скоро пришлось уйти на больничный — она плохо переносила беременность.

Когда она пришла к Марине Станиславовне со справкой из поликлиники, та просто глазам своим не могла поверить и все повторяла, даже с некоторым восхищением: «Ну и дура! Вот это дура!» Карина к этому моменту наслушалась такого, главным образом от квартирных хозяев, что уже не реагировала на грубость. Тем более что понимала: Марина Станиславовна хорошо к ней относится и желает добра. Правда, представление о добре у нее другое, но тут уж ничего не попишешь, каждый человек стоит на своем.

— Нет, ну ты подумай, а? — воскликнула заведующая, когда к ней вернулся дар речи. — Ты со своей мордашкой, культурой, воспитанием могла бы себе такого мужика отхватить! Сейчас бы на «мерседесах» ездила, оперу в Милане слушала, брильянты в Париже покупала! На Канарах бы загорала два раза в год!

Карина невольно улыбнулась такому идеалу счастья, явно почерпнутому из мыльных сериалов и скорее уместному в устах глупой старшеклассницы, чем немолодой, пожившей женщины.

— Да ты пойми, — продолжала Марина Станиславовна, со всех сторон разглядывая Каринину справку о беременности, словно повестку в суд: может, ошибка? — судьба дала тебе такой шанс! Вырваться из гетто! Перестать жить с клеймом! Вышла бы за русского, за москвича, поменяла фамилию, и тогда уже никто не узнает, с какой ты ветки спрыгнула. Сколько девчонок тебе в подметки не годятся, а вылезли в первые леди. Кто теперь вспомнит, что она в девичестве Джалалова или Джалашьян, или Джалашвили! И стыдиться тут нечего. Знаешь, сколько славных русских фамилий ведут свой род от иностранцев — немцев, татар да французов? И ничего, никто из них не брезговал наш уклад и имена принимать. Живешь в России, служишь ей — так будь русским.

— Ну хорошо, — тут же согласилась она, хотя Карина ей не возражала и вообще молчала, — если у тебя принцип, национальная гордость и все такое — пожалуйста! Выбирай своего. Но хоть человека с весом, с перспективой, с будущим! Я не говорю — с деньгами, вам, молодым, кажется, что это пошло да неромантично. А ты постирай пеленки вручную, покорми детей макаронами с хлебом, походи несколько лет в одном пальтишке, — вот это романтика так романтика! На второй месяц ты от нее взвоешь, только поздно будет. Любовь-морковь пройдет, а дальше что?

Откуда она знает, подумала Карина, уже начиная уставать от этого монолога. У нее ведь нет детей, и пеленки она никогда вручную не стирала. Вот Саша стирал. И говорит, что готов это делать еще много раз.

— Как же можно себя обрекать на вечную нищету? — вдруг жалобно спросила Марина Станиславовна. — Для чего мама-то тебя растила, красавицу такую? Сама знаешь, его дети никуда от него не денутся, всю жизнь он будет их кормить и на две семьи жить, а тебе только остатки сладки перепадут. Ведь на ковырянии в моторах миллионов не заработаешь. Подумай, Карин! Может, ну его, этого Сашку! Хочешь родить — рожай, ты и с ребенком невеста хоть куда. Всем коллективом вырастим. А, Кариночка?

Карина вяло покачала головой. Она понимала, что разочаровала заведующую, которая, должно быть, всегда видела в смазливой сотруднице глянцевую героиню бразильского сериала и ожидала соответствующего развития сюжета. Боже мой, она стольких людей разочаровала! И у нее даже нет сил оправдываться, она сама уже не знает, хорошо или плохо то, что она сделала, потому что ее тошнит с утра до вечера. Не рвет, как при тяжелом токсикозе, а просто подташнивает, зато без перерыва, и от этого жизнь кажется противной и безнадежной, как осенний дождик. Даже Саша не всегда может вывести ее из этого состояния. Да и видит она его редко, с утра до ночи он вкалывает в мастерских. Может, права Марина Станиславовна? А ну как пройдет любовь-морковь, и что дальше?

А дальше она села на больничный, и они все-таки сняли квартиру, причем в хорошем доме, с консьержкой, домофоном и приличными соседями. Не кто иной, как Марина помогла им в этом. Дала телефон своего дальнего знакомого, который постоянно сдавал квартиру, но предупредила, что за его национальные пристрастия не отвечает.

Карине так надоели эти бесконечные кошки-мышки с квартиросдатчиками, что, позвонив Леониду Викторовичу, она его сразу предупредила:

— Имейте в виду — мы армяне!

— И что? — растерялся собеседник от такого напора.

— Это я на случай, если вам нужны только русские или только не Кавказ.

Когда Карину целый день тошнило, она на глазах теряла свое хваленое воспитание и могла наговорить лишнего, так что Саше даже приходилось ее сдерживать.

Но Леонид Викторович не обиделся, а рассмеялся.

— Карина, мне абсолютно все равно, хоть марсиане. Главное, чтобы вы платили вовремя. С этим, я надеюсь, проблем не будет. И еще — пожалуйста, не приводите в дом домашних животных, даже ненадолго. Особенно кошек, у меня на них дикая аллергия. Если на мебели останется шерсть, я не смогу войти в квартиру.

Никаких кошек они приводить не собирались. Но Карина впервые задумалась о том, как отнесется хозяин к появлению в доме маленького ребенка — ведь он сдавал жилье двум взрослым людям без детей. Как бы не оказаться им с младенцем на улице в середине лета…

— Давай доживем и до лета, и до младенца, — сказал Саша. Он старался ее успокаивать по мере сил, а сил было мало — он работал как каторжный и домой приходил фактически только поспать и поесть.

И все-таки это было счастье! Об этом думала Карина, когда убирала с утра ИХ квартиру, готовила обед, отбирала в стирку Сашины рубашки, пахнущие машинным маслом и здоровым мужским потом. В доме была стиральная машина, поэтому тереть руками пеленки ей не придется. Да и пеленок давно уже нет, вместо них детям покупают одноразовые подгузники и штанишки с кофточками или костюмчики-комбинезоны. Карина все это уже присмотрела в магазине. Она собиралась откладывать деньги на детское приданое, но мама ей сказала: «Даже не думай. Покажешь, что тебе нужно, и мы все купим. А деньги трать на овощи и фрукты, тебе нужно кушать витамины».

Первое время она скучала по суматошному салону и закадычным подругам, но потом привыкла к роли домохозяйки и затворницы. Скучно ей не было. Она задалась целью, чтобы дом ее блестел как стеклышко, — и добивалась своего, несмотря на тошноту и боли внизу живота, из-за которых врач велела ей сидеть дома и делать как можно меньше физической работы. Карина все равно делала домашнюю работу, но устраивала себе частые приятные перерывы перед телевизором с кружкой теплого молока или сока. У нее появились любимые передачи, которые прежде удавалось посмотреть только урывками. Оказывается, так здорово жить, когда тебя никто не дергает и не указывает, что делать. Никуда не спешить — это роскошь почище отдыха на Канарах. А когда Саша поздно вечером приходит домой, его глаза сияют ярче брильянтов из Парижа. И то, что происходит между ними ночью (почти каждую ночь, несмотря на усталость и предостережения врачей), интереснее любой оперы.

Девочки с работы иногда навещали ее, но расхаживать по гостям им было некогда — почти у всех были свои семьи. Да и она все реже забегала в салон «Золотая шпилька». С первыми морозами дороги покрылись льдом, и Карина, боясь упасть на улице, почти не выходила из дому.

В тот день Саша отвез ее в женскую консультацию, где врач обнадежила их, сказав, что опасный период заканчивается и скоро она сможет выйти на работу. Карина, впрочем, не особенно обрадовалась, привыкнув вольготно проводить время дома. Но никуда не денешься — им нужна была ее зарплата, Саша не мог один тащить на себе две семьи.

Потом он подвез ее до дома, проследил, чтобы она благополучно дошла до подъезда на своих каблуках, от которых не могла отказаться даже во время беременности, и отправился на работу. Десять дней праздников, с их катавасией на дорогах и количеством пьяных аварий, были для механика Саши самым хлебным временем.

Карина успела принять душ, выпить стакан свежевыжатого апельсинового сока, и начала вытирать пыль в спальне, когда раздался звонок в дверь.

В свое время Марина Станиславовна учила ее не открывать, если ты никого не ждешь. «Это Москва», — назидательно объясняла она. Но Саша, выросший в южном городе, где не все двери даже запирались, считал по-другому: «Если человек к тебе пришел, значит, ему что-то нужно».

Карина выбирала золотую середину — она не открывала, если не хотела никого видеть, и открывала, когда была не прочь пообщаться. В принципе, бояться здесь было некого: перед входом в дом сидит консьержка, которая не пустит никого чужого.

В этот раз она открыла машинально, погруженная в мысли о том, что она скоро пойдет на работу, а значит, надо выкроить денег на новую, просторную, но элегантную одежду.

На пороге стоял пожилой сосед из другого крыла. Карина знала, что он профессор и азербайджанец, они раскланивались в лифте, но знакомы не были.

В один из первых дней, надраивая квартиру, Карина наткнулась на балконе на какие-то странные листы — с текстом, написанным вроде бы по-русски, но совершенно непонятными словами. Она хотела их выбросить вместе с остальным бесполезным хламом, но Саша сказал:

— Это азербайджанский язык. У них раньше писали кириллицей. Тут на нашей площадке живет азербайджанский профессор, давай отдадим ему, может, это что-то ценное.

Карина сложила покоробленную от сырости пачку в углу встроенного балконного шкафа — и забыла о ней. Она спохватывалась, лишь когда случайно встречала азербайджанского профессора в лифте, но это бывало редко, и обычно они ехали не домой, а вниз.

Сейчас профессор стоял перед ней такой испуганный, что она и не вспомнила о злополучных листках.

— Извините, — произнес сосед, стараясь казаться спокойным, — у меня под дверью лежит человек. Мертвый.

Он повернулся и сделал настойчивый жест, словно предлагая ей пойти проверить, что он не врет. И тут же, не дожидаясь, зашагал обратно в свое крыло, как будто опасался, что мертвый куда-то денется и ему нечего будет предъявить в доказательство своей правоты.

Карина схватила с полочки ключи, выскочила из квартиры и побежала за ним. На площадке открылась еще пара дверей — видимо, профессор звонил в каждый звонок и, не дождавшись ответа, бросался к следующему.

— Вы уверены, что он мертвый? — спросила Карина на ходу.

— Я биолог, — нервно ответил профессор.

В сопровождении еще двух соседей — низенькой пожилой женщины в обтягивающем трико и плечистого молодого парня — они подошли к квартире профессора. Человек действительно лежал там, почти упираясь ногами в приоткрытую дверь. И он был мертв.

— Я первый раз его вижу, — сказал профессор, хотя никто его ни о чем не спрашивал.

— А что же делать? — растерянно спросила пожилая женщина.

Карина вдруг обнаружила, что все смотрят на нее в ожидании ответа. А может, они просто смотрели, потому что она была в оранжевом шелковом кимоно, которое на серой лестничной клетке казалось ярким цветком и невольно привлекало внимание. Или думали, что она тут главная, потому что первая открыла дверь и направилась за профессором. Но Карине было некогда размышлять, почему именно ей предстоит принять решение. Тем более что решение было простым как валенок.

— Надо вызвать милицию, — сказала она.

Парень удовлетворенно кивнул, как будто проверял ее на правильность реакции, и снял с пояса мобильник.

Но она не ожидала, что приедет Барабас. Хотя, если подумать, иначе вряд ли могло быть, — ведь их дом находился в том же районе, что и салон «Золотая шпилька»: Марина Станиславовна специально искала ей квартиру поближе к работе.


Капитана Казюпу, которого в «Шпильке» за рыжую щетину называли Барбароссом, а чаще Барбосом или Барабасом, Карина знала давно. Он работал участковым уже несколько лет, после того как ушел с Петровки, не поладив с новым начальством.

Вначале он просто собирал с салона дань, как и с других подотчетных ему «точек». Но с того момента, как «Золотая шпилька» стала по совместительству детективным агентством и раскрыла несколько запутанных преступлений, отношения капитана с девочками из салона стали другими — ревниво-сотрудническими. Неугомонные бабы то и дело перебегали Барабасу дорогу, но зато великодушно позволяли ему пользоваться плодами своих расследований и зарабатывать одобрение начальства.

«Наверняка он решил, что я тоже тут что-то расследую, — сердито думала Карина. — Ну как же, если труп, то рядом кто-то из «Золотой шпильки», это уж непременно. Теперь начнет таскаться в салон и морочить девочкам голову. А я вообще ни при чем, я на больничном, и меня нельзя волновать, не то что трупы показывать. Нет, не зря Марина Станиславовна советовала никому дверь не открывать. Вот и заработала неприятности на свою голову».


Вечером ей позвонила Любочка. Карина добросовестно рассказала все, что знала, — то есть практически ничего.

Люба Дубровская работала в салоне «Золотая шпилька» парикмахером и была душой и вдохновителем их детективного агентства. Уже после первого их дела — о двойниках — участковый Барабас углядел в Любочке способного сыщика и именно ее считал своим главным конкурентом.

Но он был не прав. Во-первых, успех расследований «Шпильки» определялся не только Любочкиными талантами, но и слаженными действиями всего коллектива, где каждый — точнее, каждая всегда была готова помочь подруге хоть советом, хоть сбором разведданных. А во-вторых, конкурировать с участковым они не собирались, просто жизнь вдруг стала подкидывать им одну за другой загадки и тайны, которые просто невозможно было бросить нераскрытыми, как грибы посреди опушки, — девать некуда, но не сорвать нельзя.

Насколько знала Карина, уже два месяца никаких преступлений в их поле зрения не совершалось, и Любочкины дедуктивные мозги находились «на просушке», отчего она очень страдала. Потому понятна была ее реакция на явление в салон Барбоса, который, конечно, Карине не поверил и пошел «колоть» свою приятельницу Марину Станиславовну, выясняя, почему ее «красавицы» опять оказались около свежего трупа.

Любочка была огорчена скудной информацией, но виду не подала, велела Карине «держать руку на пульсе» и очень обрадовалась, узнав, что она возвращается на работу. На прощанье Люба посоветовала ей пообщаться с вахтершами, которые всегда все знают, и послушать, нет ли у них своих версий совершенного убийства.

— Люб, я посмотрю, — без энтузиазма ответила Карина, поскольку зря обещать ей не хотелось. Она вовсе не собиралась беседовать с любопытными бабками, для которых она, Карина, представляет такой же объект перемывания косточек, как и остальные жильцы, — а то и больше. Только сегодня, когда Карина сдавала деньги на приобретение камеры наблюдения, та самая похожая на кролика тетка, которая орала на профессора, спросила ее про национальность. Не так, конечно, в лоб, но достаточно бесцеремонно. Что-то вроде: «Вы из тридцать девятой? А вы тоже цыганка?» Почему «тоже» Карина не поняла и в другое время ответила бы просто «нет» или еще как-нибудь односложно. Но в эпоху всеобщей охоты на ведьм и ваххабитов не стоило вызывать лишних подозрений, поэтому она улыбнулась лучезарнейшей из своих улыбок, используемых для самых вредных клиентов, и сказала:

— Нет. Я армянка.

Громко сказала, с гордостью и совершенно без акцента. Так что сама осталась довольна.

Бабка с кроличьими глазами, похоже, не могла скрыть разочарования. Даже не разочарования, а сожаления. Ей так жаль было Карину. Такая красивая, молодая, элегантная — а надо же…

Интересно, если бы она оказалась цыганкой, было бы лучше?

Потом вахтерша еще больше скосила глаза и пропела:

— Вы так хорошо и чисто говорите по-русски. Я бы никогда не подумала… Я ездила в Ереван в семьдесят пятом году. Такой прекрасный город!

— А я, к сожалению, ни разу там не была, — в тон ей ответила Карина. — Я выросла в Москве.

— A-а, понятно, — закивала тетенька. — А ваш муж тоже из Армении? Ну, он-то как раз похож.

Карина решила, что на этом их содержательное общение можно закончить. Тем более что наконец появился Саша, который звонил семье в Ереван, пока она тактично ждала его в вестибюле.

Да, теперь у них будет еще и камера. Карина, которая в последнее время смотрела и слушала новости, видела по телевизору репортаж о том, что скрытыми камерами постепенно будут оборудованы все московские дома. И даже будто бы вахтеры смогут слышать, о чем говорят люди у подъезда. К последнему утверждению Саша, разбиравшийся в технике и электронике, отнесся с сомнением.

Карина больше верила Саше. А потому ей не понравился репортаж о бдительной вахтерше, которая благодаря прослушивающей камере помогла задержать торговцев наркотиками, обделывавших свои темные делишки прямо под окнами честных граждан. Если такой камеры в природе нет, то и подвига вахтерши не было, а значит, он придуман, чтобы внушить мнительным москвичам: не шали, Большой Брат слышит тебя. Вернее, в данном случае не Большой Брат, а маленькая сестра.

И у этих «сестер», зачастую подглядывающих, подслушивающих, задающих бестактные вопросы и устраивающих скандалы на лестничных клетках, она должна выяснять их версии происшедшего? Да от этих версий завянут уши и лопнет голова, и вообще ей нельзя волноваться.

Карина решила, что лучше она сама поразмыслит над тем, откуда под дверью профессора оказался труп. Она налила себе горячего молока с несколькими крупинками растворимого кофе — ну хоть четверть ложечки можно? — и приготовилась рассуждать системно. Так учила их Любочка, которая сама переняла эту науку от Сережи Градова, мужа их второй парикмахерши Наташи.

Системность помогала плохо. Выяснилось, что у нее есть целая обойма вопросов и гораздо меньше ответов.

Первый вопрос: а было ли вообще убийство? Люди иногда умирают внезапно, например от сердечного приступа.

Ответ: было, иначе Барбос не сделал бы стойку до неба, не опрашивал бы соседей, не вызывал опергруппу. И в салон бы не побежал.

Второй: был ли неизвестный убит у них на этаже, в том месте, где его нашли, или же тело откуда-то принесли? Опытный сыщик, например Барабас, мог бы определить это по положению трупа. Наверняка он и определил, но Карине об этом не скажет. Стоп! Милиционер ведь осматривал квартиру Мурата Гусейновича — значит, предполагал, что труп вынесли оттуда. Или искал орудие убийства. Хотя нет, он объявил, что это осмотр, а не обыск…

Короче, ответа нет.

Третий: чем и как его убили? Крови на полу вроде не было. Опять же, Барабас это знает, но что толку? Может, натравить на него Марину Станиславовну, пусть выясняет? Хотя Любочка наверняка уже дала заведующей такой задание.

Вообще приятное занятие — сидеть одной дома и размышлять, кто убил человека у тебя на лестничной площадке. Карине даже стало не по себе. Кстати, заперла ли она дверь после того, как все разошлись? В такой суматохе могла и забыть. А ведь вполне возможно, что убийца еще находится где-то рядом или… или даже живет в одной из соседних квартир! При этой мысли Карине стало холодно и она почувствовала подступающую к горлу уже привычную тошноту. Почему она раньше не задумалась, что, если в подъезде совершено убийство, то и ей грозит опасность? Неужели потому, что с легкой руки Любочки и других подруг по «Шпильке» она привыкла в игре «сыщик-ищи-вора» играть роль сыщика, того, кто догоняет, а не убегает? Но ведь преступник-то не знает, что Карина принадлежит к славному детективному агентству. Для него все вокруг — жертвы…

Хватит ныть, одернула она себя. Представь, что твой ребенок уже родился, лежит в кроватке, а ты сидишь рядом и дрожишь, думая о том, что вас обоих могут убить. Что толку от твоих догадок? Встань и проверь замок.

Карина встала и прошла в коридор, на ходу растирая ледяные ладони, хотя в квартире было тепло. Взялась за ручку двери, но подумала, что открывать ее, даже на секунду, на пробу, слишком страшно. Протянула руку к рычажку замка, чтобы повернуть его еще раз, пусть даже будет лишний, — не помешает.

Звонок прямо над ее головой ударил с такой силой, что она в панике едва не бросилась обратно в комнату. Неужели это тот самый звук, который из глубины квартиры кажется таким нежным и мелодичным? Весь коридор гудел от его раскатов. Кто это звонит? Кто еще мог прийти к ней?

Опасаясь случайным шорохом выдать свое присутствие в квартире, Карина посмотрела в глазок. Темнота! Непрошеный гость залепил глазок, чтобы она его не увидела! О господи, да ведь они с Сашей сами закрыли глазок, не подумав, когда вешали на дверь рождественский веночек. Что же теперь делать? Не отвечать, не открывать? А если дверь не заперта? А если за ней — убийца?..

Снова грянул звонок, оставляя в воздухе тонкую звуковую пыльцу. Карина облизала разом пересохшие губы. На глаза ей попался тяжелый хозяйский рожок для обуви. Эта металлическая штука могла бы стать орудием самообороны… если б Карина понимала, как ею обороняться и как вообще люди обороняются. Она чувствовала, что звонки будут продолжаться. Тот, кто стоит там, за дверью, знает, что она дома, и он не уйдет. Он будет звонить, пока у нее не сдадут нервы и она сама не откроет. «По ком звонит колокол…» — пронеслось в ее голове. «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол…»


— Смотри, — сказал Севка, — это Потапов!

Валя лениво оглянулся.

Они ходили по фотовыставке, открывшейся месяц назад и широко разрекламированной по всему городу. Выставка была чудовищной. Сева отмечал это почти у каждого экспоната со смешанным чувством удовлетворения и обиды. Удовлетворение происходило от гордого понимания, что он может лучше. В десять, в сто и в тысячу раз лучше, чем эти пустозвоны, бездарные работы которых были развешаны по голубоватым стенам. А обида была неизменным привкусом гордости, поскольку все-таки не его профессиональные, а их бездарные работы висели в зале, грамотно подсвеченные с потолка. И он, который может лучше, платит деньги за билет, чтобы попасть в этот престижный зал и посмотреть на их фотографии — а не наоборот.

Посетителей на выставке было немного: видимо, публика успела оценить ее качество, и народ проголосовал ногами. Это, с одной стороны, утешало, хотя с другой — чужое бесславье не добавляет собственной славы. Да и как можно добавить то, чего нет?

В общем, настроение колебалось от «ничего» до «сносно», пока в дверях не появился Потапов — кудлатый, толстый, стремительный, увешанный кофрами, в жилетке с кучей карманов, негласной униформе фотографов всего мира. Вот тут настроение у Севы упало ниже нуля, и он даже пожалел, что окликнул Вальку, чтобы показать ему великого художника нашего времени. Тем более что Валентин все равно не в состоянии оценить масштаб этой личности.

— А кто это — Потапов? — не понижая голоса, спросил Валя. Сева пихнул его, испугавшись, что великий художник может их услышать, но тот не слышал ничего. Быстро двигаясь по залу, едва поворачивая могучую голову вправо-влево и на секунду замедляя шаг, он присматривался к какой-то детали и вновь пускался дальше. Ловить ему на этом мелководье было нечего. Наверное, кто-то из здешних авторов с ним знаком, вот и попросил маститого мэтра пробежаться по выставке и оценить его шедевры. А может, у этих ребятишек «шоколадные папаши», вроде Валькиного, — ведь кто-то заплатил и за зал, и за рекламу.

В том-то и дело, что одного таланта мало. Нужны бабки на раскрутку или спонсор с бабками, что одно и то же. Фотография — дорогое удовольствие, особенно сейчас, когда прогресс обгоняет человеческое понимание. У него, Севы, цифровая камера первого поколения, какой щелкают сейчас барышни на курортах. И хотя даже этой штукой он умудряется создавать удивительные вещи, без профессиональной аппаратуры далеко не пойдешь. Например, без цифрового «кэнона» последней модели, который висел с открытым забралом на шее у Потапова. Такие Севка мог лишь изучать в интернет-магазинах или фотосалонах и облизываться, как школьник на голые попки красоток с порносайтов.

Великий между тем закончил свой рейд по залу, по-свойски раскланялся со смотрительницей и возвращался к выходу. В этот момент у него зазвонил мобильник. Потапов остановился, что и позволило Севе получше разглядеть заветный «кэнон».

— Да! Да, дорогой! — крикнул мэтр в трубку высоким фальцетом, неожиданным для столь крупной фигуры. — Нет, не отвлекаешь. Я уже бегу домой. Ты ко мне заскочишь сегодня? Почему? Ай-ай, как жалко. Думал, повидаю тебя перед отъездом. Прямо завтра, да. Да, купил. Купил, вот он со мной, родимый. Обязательно беру, куда же я без него.

Тут Потапов нежно погладил пальцами матово-черный бок «кэнона», и Сева понял, что речь идет об аппарате. Видно, мэтр только что его купил и теперь не мог удержаться, чтобы не похвастаться знакомым, да и спрятать в кофр тоже не мог, пока не налюбовался. Это трепетное отношение к технике было Севе понятно и знакомо. Ему даже в голову не пришло отойти, чтобы не слушать чужой разговор. Наоборот, он был счастлив, что личная жизнь одного из самых уважаемых им фотографов ненароком осенила его своим крылом.

— Ну, вообще-то я никому, — продолжал между тем Потапов, — но тебе скажу, так и быть. Клянись, что ни одной живой душе… Да не хочу я, чтоб знали! И там достанут. А я отдыхать еду, и тем более не один. В Таиланд. Ага. Но только между нами, ладно?

Он говорил еще что-то, постепенно удаляясь в сторону выхода, но Севе и этого было достаточно, чтобы потонуть в волнах душной черной зависти. Нет, не таланту Потапова он завидовал, а тому, что этот состоявшийся, благодушный, уверенный в себе человек только что купил за восемь с половиной кусков камеру, за которую Сева отдал бы год жизни, и отправляется с ней на Таиланд. Будет, наверное, такое снимать, э-эх!..

— Так что это за фрукт? — прогудел над ухом Валька. И Сева даже слегка успокоился. Пусть он фраер и неудачник, но все-таки не такое убоище, как Валентин, сын богатенького папы, не имеющий за душой ни единого таланта, кроме дара просаживать деньги все равно где — в казино или в кабаке. Он, Сева, хотя бы знает, для чего он существует и к чему стремится, а Валя — просто амеба, несет его по жизни без цели и смысла. Вот уж кому он никогда не будет завидовать, несмотря на папины деньги и связи. Пустой человек Валька, пустоцвет, хоть товарищ хороший. И на том спасибо.

— Потапов — один из лучших современных фотографов, — объяснил Сева. — Его в самых крутых журналах печатают. Помнишь, мы с тобой видели на Крымском Валу его снимки? «Высота», «Под занавесом»?

Валька пожал плечами. Ничего он, разумеется, не помнил.

— Пойдем? — спросил он тоскуя. Ему уже давно надоело кружить по залу и смотреть на фотографии, которые для него все были одинаковы и которые только из уважения к Севке он не называл фотками.


Сева и Валя дружили с четырнадцати лет, если это можно было назвать дружбой. Они познакомились в фотостудии, которую один пожилой и именитый в прошлом мастер открыл в районном клубе для окрестной детворы. Мастер жил по соседству с Валькиными родителями, даже был знаком с ними, тогда еще не вполне раскрутившимися со своей импортной мебелью и не оторвавшимися от народа. И Валентин, которому дома вечно надоедали с предложениями «заняться делом», решил, что фотография вполне может сойти за имитацию такого дела. Благо аппарат у него был, и не из худших.

Собственно, студия, или, как по старинке именовали ее бабушки в клубе, кружок, и была рассчитана на мальчиков и девочек из хороших семей, которые не прочь были узнать, для чего служат кнопочки и колесики на их навороченных «мыльницах» и как запечатлеть своего друга с полным ртом чипсов, чтобы получилось похоже на рекламу. Фотокамера в обеспеченных кругах считалась идеальным подарком для подростков обоего пола: и со смыслом, и интеллигентно, и дорого.

Сева Грищенко в этой компании оказался белой вороной — у него не было богатых родителей, он уже умел снимать и пришел, чтобы научиться настоящему мастерству. Аппарат у него был старый, трофейный дедушкин «Лингоф». Илья Владимирович, увидев его первый раз, восхищенно поцокал языком: «Вот это техника! Германия, ручная сборка. Продать не хочешь? Я бы купил».

Студийные «мажоры» Севку не любили, но не за принадлежность к низшим слоям общества, а за талант и одержимость. Он относился к занятиям серьезно, нарушая неписаный молодежный кодекс пофигизма, на-все-покладизма. И мэтр Илья Владимирович его выделял, обсуждая с ним такие темы, в которых остальные ребята просто ни слова не понимали.

Только Валя Красильников благоволил к Сявке, как за глаза называли Севу в студии. Валя вообще был человеком незлобивым и радушным. Что касается пофигизма, то это популярное качество для Красильникова являлось не просто чертой характера, но физиологической особенностью организма. Если можно было представить себе двух совершенно разных по темпераменту людей, то это были Сева Грищенко и Валя Красильников.

У Вальки, впрочем, была одна цель в жизни — все попробовать. Но диктовалась она не жадностью до впечатлений, а тем же пофигизмом. Испытать, понять, что не хочу, и на этом успокоиться, как пытался сформулировать сам Валентин. С формулировками у него тоже было неважно. Сева в ответ напоминал ему анекдот про медведя, который находит на дороге кучу дерьма, нюхает его, набирает лапой, кладет на язык и удовлетворенно говорит: «Дерьмо! Хорошо, что попробовал, а то бы вляпался». «Во-во!» — жизнерадостно соглашался Валька.

Однако к окончанию школы под нажимом семьи Валентин Красильников сформулировал цель своей жизни: он сделает свои увлечения работой. Его бизнес (если так хочется родителям), а может, и не бизнес будет связан с индустрией развлечений. Папа-Красильников недоверчиво пожал плечами, но отправил сына изучать менеджмент. Валька продолжал оттягиваться теперь уже на законном основании, чаще один, но иногда в компании с Севой Грищенко, которому в его планах была отведена особая роль.

Их дружба выросла из делового сотрудничества. Вначале четырнадцатилетние мальчишки заключили договор. Он существовал лишь в устной форме, но соблюдался неукоснительно в течение многих лет. Валя, как сын бизнесмена, конечно, знал, что все серьезные соглашения надо подписывать, но ему было лень.

Суть договора была простой: Валя резвится, Сева снимает. Вальке казалось скорее забавным, чем лестным, иметь в столь юном возрасте собственного фотолетописца. А Севка, у которого наконец появился почти профессиональный «никон», радовался любой возможности репортажной съемки, тем более что с помощью козырного друга он мог проникать в такие места, куда его одного в жизни не пустили бы.

Еще до института Валя успел попробовать себя в ночных клубах, наркопритонах, казино, борделях разного уровня, гей-саунах, равно как на поле для гольфа, картинге, ипподроме и под парусом дядиной яхты. Особняком стояли авиашкола и посещение тайных собраний московских неофашистов. Все это, как и многое другое, было запечатлено, зафиксировано и в виде негативов и контролек аккуратно разложено по коробочкам и конвертикам с подробными ярлычками. В том, что касалось техники и отснятых пленок, довольно рассеянный в остальных делах Севка был зануден до фанатизма.

— Когда я стану великим человеком, ты будешь стричь с меня купоны, — мечтал Валька. — Представляешь, сколько лет через пять начнут стоить мои фотки с клюшкой для гольфа или голым в бассейне?

— И с Мариком на коленках, — добавлял Севка. — Твои конкуренты за такой кадр отвалят мне лимон баксов не глядя.

У него в архиве действительно накопилось достаточно компромата на Вальку, стань он политиком или общественным деятелем, чтобы утопить его либо безбедно прожить весь остаток жизни на деньги за молчание. Но, к сожалению, Валька ни политиком, ни общественным деятелем никогда не станет, а следовательно, ни он сам, ни его конкуренты за компромат платить не будут. Будь Красильников способен сделать серьезную карьеру, у него даже в нежном возрасте хватило бы мозгов не давать повода для шантажа никому, хоть бы и лучшему другу. Но нет, их высочество грезят только о карьере шоумена — либо продюсер, либо, на крайний случай, модный ведущий, а для этого и Марик на коленках, и мутный взгляд сквозь только что опустошенный стакан, и младенческий сон со шприцем в руке, и прочие шедевры, отснятые Севой, — именно то, что доктор прописал. С дальним прицелом на эту «славу» Валентин и припахал верного Севку фиксировать его подвиги с самого начала «славных дел», а позже даже начал ему за это приплачивать.

У нерасчетливого, неорганизованного Вальки была какая-то своя, непостижимая умом и логикой дальновидность: он порой тратил кучу сил и времени на вещи, которые могли бы пригодиться лишь в далеком будущем, да и то гипотетически. Такой подход отличает гениального бизнесмена от просто хорошего, считал Валькин отец. Сева втихомолку предполагал, что папаныч отсыпает сыну комплименты в надежде разбудить в нем предпринимательские амбиции и наставить на путь истинный. Валя похвалами гордился, но слалом по злачным местам не прекращался и по-прежнему оставался главным делом жизни Красильникова-младшего. Этому делу посвящалось практически все время, свободное от учебы в Плешке — экономическом институте им. Плеханова, куда Вальке все-таки пришлось поступить, а вернее, позволить запихнуть себя заботливому предку.

Что касается Валькиного отца, которому, возможно, и не понравились бы слишком замысловатые художества отпрыска, то Севка его просто боялся. Мысли подкатиться к Красильникову-старшему с материалами, изобличающими Вальку, появлялись у него в голове просто в порядке бреда. Он же не собирался всерьез подставлять друга. И Сева Грищенко тут же понимал, что дело заведомо гнилое — торговец мебелью одной левой сотрет его в порошок вместе с собранием негативов. А из посторонних никто эти фотки не купит: Красильников богатый человек, но все же слишком мелкая сошка, чтобы кого-то заинтересовала голая задница его сына в интерьере гей-клуба.

Деньги у Валентина Сева Грищенко брал несмотря на дружбу и на то, что эти подачки его, как ни крути, унижали. Но, во-первых, стоимость пленки и печати — он не обязан это оплачивать за свой счет. Во-вторых, потраченное время, за которое он мог бы что-то заработать в другом месте. Никто его, правда, ни в какое другое место не звал, но это уже другой вопрос. Наконец, моральный аспект. На всех Валькиных тусовках Сева, хоть и считался формально приглашенным гостем, почти не ел предлагаемых деликатесов и вовсе не пил алкоголя, не кололся, не трахался, со знаменитостями не обнимался, в бассейне с шампанским не плавал и даже в разговорах не участвовал — только снимал. За одно это положена компенсация.

Со временем дружба Вали и Севы покрылась толстой скорлупой отношений заказчика и исполнителя. Грищенко это, конечно, задевало, и он защищал свое больное самолюбие растущим презрением к приятелю, чего легкомысленный, но чуткий Валька, конечно, не мог не замечать. Они уже почти не встречались просто так, без необходимости, но под всеми наслоениями, обидами и расчетами по-прежнему жила пылкая и доверчивая мальчишеская дружба. Потому Валя Красильников был не просто ошеломлен, а плакал навзрыд и кричал: «Вранье, не верю!» — когда ему сказали, что Сева Грищенко убит.


Нет, но кто мог убить Севку? Мало того, сжечь весь его архив, все найденные в комнате бумаги, фотографии и негативы? Об этом Валентину рассказал строгий оперативник, похожий на персонажа какого-то старого советского фильма вроде «Подвига разведчика». Валя, конечно, таких отстойных картин, как эта, не смотрел, но почему-то представлял себе ее героев именно так. А может, старые кадры мелькали по телевизору в рекламе или хронике и незаметно отложились у него в памяти. В сознании современного человека, как на городской свалке, навалено столько понятий и образов, непонятно как туда попавших, что выяснять их происхождение — дело серьезной науки, дело интересное, но не для Валентина Красильникова.

Услышав от подтянутого разведчика, что Севкин фотоархив был уничтожен, Валентин сразу насторожился и понял, что ему надо молчать в тряпочку. То есть не вообще молчать, а молчать о той роли, которую фотограф Сева Грищенко играл в жизни будущей звезды Валентина Красильникова. Проще говоря, никто не должен узнать, что Севка был его личным фотографом и располагал огромной коллекцией довольно двусмысленных кадров с его, Вали, участием. Если милиция об этом пронюхает, то Красильников станет главным подозреваемым.

К счастью, их последние встречи были абсолютно невинны, и о них можно было честно рассказать доблестному милиционеру. Например, незадолго до Нового года они ходили на выставку в одну из фотогалерей. То есть на самом деле они встречались для того, чтобы Валя передал другу деньги за последние съемки в кабаре «Малина» — кстати, ничего предосудительного, Красильников просто уже начал пробовать себя в роли ведущего и ему по знакомству разрешили выйти на сцену и объявить пару номеров. Севка молодец, снимал и из зала, и из-за кулис, и потом за кулисами в обнимку с полураздетыми кисками из кордебалета — Валентин весь в помаде и страусиных перьях, но стильно, черт возьми! Ах, Севка, что ж ты так неаккуратно! И что ты такого натворил, если у тебя отняли самый лучший на свете подарок, который мы получаем на день рождения, — жизнь?..

Итак, два друга встретились, посидели в кафе, совершенно безалкогольно, потому что впереди еще был длинный рабочий день. То есть для Вали он не был рабочим, наоборот, у него начиналась сессия, иными словами, предканикулярный отпуск, поскольку готовиться к экзаменам он считал ниже своего достоинства. Но Сева-то пахал как Папа Карло, и на выставку пошел не для развлечения, а из профессионального интереса.

Где работал Грищенко? Вот на этот вопрос Валентин затруднялся ответить. Знал, что он учится в каком-то непрестижном институте, не то библиотечном, не то педагогическом, в общем, где много девчонок и можно на пять лет отмазаться от армии. За пять лет Севка собирался то ли родить ребенка, то ли стать великим фотографом, заработать денег, чтобы откупиться от службы в армии. Подробными планами он особо не делился и вообще был не из болтливых ребят. Да, так о чем мы?

— Вы говорили, что не знаете, где ваш друг работал, хотя он все время был занят, — спокойно напомнил опер.

— Ну, то, что он был занят, на самом деле ничего не значит. Фотограф — это не профессия, это диагноз. Это вы приходите вечером домой и забываете о работе. — Милиционер заерзал, скривил рот, и Валя поспешно поправился: — Положим, не вы, а большинство нормальных людей. А Севка снимал везде и всегда. Не потому, что ему заказали какой-то кадр или тему, а потому что это НАДО было снять. Не понимаете? И никто не понимает. А фотограф идет по улице, видит что-то, и ему необходимо снять это, хоть умри. Это как… — Валя поколебался, не уверенный, что такое сравнение будет уместным и доступным для собеседника, но все же закончил: — это как эрекция. Если встал, то нужно кончить. У настоящего художника (поскольку фотограф — это художник) его творческое начало встает в самые неожиданные моменты и требует своего законного выхода. А кроме того, вообще по жизни хочется. Вот как нам с вами хочется тр… женщину, так ему хочется снимать.

Милиционер ничуть не смутился, только сделал пометку в своем блокноте и спросил, известно ли Валентину Алексеевичу что-то о личной жизни Грищенко. Кстати о женщинах.

Валька помотал головой. Если у Севы и была личная жизнь, то он ничего о ней не рассказывал. Как уже говорилось, он был довольно-таки скрытен. Но не исключено, что он спокойно обходился без баб, потому что у художника слишком мощная сублимация, то есть выход сексуальной энергии в творческую, как писал старик Фрейд.

На сублимацию и Фрейда оперативник и ухом не повел и предложил вернуться к теме занятости. Если он правильно понимает, пленка, проявка, печать, а главное, фототехника — недешевые удовольствия. На что вообще жил Всеволод Грищенко, у которого не было богатых родителей?

Валька, в свою очередь, богатых родителей проглотил не поморщившись — впервой что ли? И ответил, что Сева печатал свои фотографии в кое-каких журналах. Однажды выиграл какой-то конкурс на одном из фотосайтов в Интернете. Вот на это и жил. Квартира ему досталась после смерти бабушки, если это можно назвать квартирой, — голые стены и обломки допотопной старушечьей мебели. Но Севке было все равно, лишь бы где-то спать и держать свой архив. Все это Валентин знает лишь со слов друга, сам он у него дома никогда не бывал.

— В каких журналах публиковались фотографии Грищенко? — спросил милиционер. Валя сделал усилие, чтобы вспомнить его имя, сообщенное в начале беседы, и не смог — у него в голове лишняя информация не застревала. Он даже звание забыл, а в погонах не разбирался. Однако Красильников отметил, что взял правильный тон — заговорил собеседника, засыпал его мелкими подробностями, отвлекающими мыслями, и тот уже стал уставать.

Но про журналы Севкины он тоже не знал! Это было чистой правдой, хотя милиционер мог ему не поверить. Сева со своими безмерными амбициями считал, что издания, где его печатают, — где его пока печатают! — недостойны того, чтобы о них упоминать. Вот если бы его фотографии начали выходить в «Time» или «Schpiegel», он бы, конечно, тут же примчался показывать журнал. Разумеется, он был честолюбив, любой фотограф честолюбив, как же иначе!

Кстати, кстати, кстати! Они ведь встречались еще раз, но это было мельком, буквально на пять минут. Вернее, они просто столкнулись на улице, что неудивительно, они ведь с детства живут недалеко друг от друга, потому и пересеклись в одном фотокружке. А почему «кстати» — да потому, что Севка был как-то особенно воодушевлен, весел, что с ним редко случается, и сказал, что у него хорошие новости. Какие — расскажет потом, когда все получится, чтобы не сглазить. Красильников спешил на экзамен, Грищенко тоже куда-то бежал, и долго разговаривать было некогда.

Собственно, и с ментом больше не о чем было говорить. На стандартные вопросы о врагах и недоброжелателях, а также об употреблении убитым алкоголя и наркотиков (не употреблял, не замечен) Валя ответил в самом начале допроса. Ах, пардон, конечно, не допроса, а беседы со свидетелем.

Свидетелю подписали пропуск, попросили звонить, если вспомнится что-то новое, и отпустили с миром. Выйдя за ворота на заснеженную Петровку, Валентин с чистой совестью порвал и развеял по ветру визитку оперативника, только потом спохватившись, что так и не посмотрел его имя и звание. Ну и шут с ним, если мент его снова вызовет, то снова и представится. А вызовет наверняка. Должен же он сообщить лучшему другу Севы причину его гибели, которую наша доблестная милиция, судя по всему, выяснить пока не может.

Хорошо, что он вспомнил о той случайной встрече на улице, думал Валя, усаживаясь в свой «форд фокус» и заводя мотор. Если бы она вдруг всплыла, получилось бы нехорошо, как будто он что-то скрывает — а значит, есть что скрывать. Но ему скрывать нечего, он рассказал все, в том числе и об этой встрече. Ну, почти все, скажем так, — все, что было нужно. Остальное к делу не имеет отношения. И вообще только больной на голову лох будет рассказывать обо всем милиции.

Если начнут глубоко копать, то их деловые отношения «клиент — фотограф» выплывут на поверхность, и это будет кисло. Но Красильников надеялся, что копать не будут — кому интересна смерть безвестного фотографа? Мало, что ли, у милиции хлопот с политиками, судьями и бизнесменами, которых что ни день стреляют и грабят на улицах Москвы. Севкино дело скоро закроют, и никакой памяти в веках не останется от несостоявшегося великого фотографа, ведь архив его сожгли, как сказал оперативник. У Вали имеется подборка фотографий, запечатлевших их похождения, но самого невинного характера, которые можно хранить дома, не опасаясь пронырливой домработницы — все откапывает, старая сука, и стучит папанычу.

А ведь Севу замочили из-за съемок, как пить дать, раз уничтожили негативы и фотографии. Что же он такое нащелкал, во что вляпался, вот бестолочь?! Задумавшись о безвременной кончине друга, Валя загрустил и решил, что сегодняшнюю программу в кабаре посвятит ему. Сегодня Красильникову дадут вести целое отделение. Это будет просто супер! Он попросит заранее расставить свечи на столах, и по его призыву все посетители поднимут их вверх и начнут раскачивать в память о замечательном фотографе Всеволоде Грищенко. В зале погаснет свет, а на сцене будет происходить что-то подобающее с лирической музыкой. Надо посмотреть программу, тьфу, с этой сессией не успеваешь заниматься действительно важными делами.

В голове у Вальки вдруг возник потрясающий номер — траурный стриптиз. Девушка раздевается, вспоминая о своем погибшем друге. Грустная медленная мелодия, плавные движения, приглушенный голубоватый свет. Нет, это просто супер, это обязательно надо сделать. И как бы Севка мог это снять!..


Ольга Васильевна вернулась в свою будочку — стерва Изольда так сверкнула на нее глазами, что пришлось ретироваться в самый интересный момент. Оказалось, вовремя — как раз приехали еще милиционеры, целой толпой, с чемоданчиками и какими-то треногами, наверное, фотографировать место происшествия. Потом явился сердитый врач из «скорой», предупредив, что в нужный момент войдут два «мальчика» с носилками. Жильцы смотрели на непривычных гостей с любопытством, особенно дети, которые как раз потянулись домой после елок с разноцветными пирамидками подарков в руках. Их родители шепотом спрашивали у вахтерши, что случилось, но она лишь пожимала плечами, понимая, что надо хранить военную тайну, не дай бог паника поднимется в доме.

Ей и самой нужно было успокоиться. Она выпила чаю, съела бутерброд с сыром и два кусочка шоколадки «Аленушка», попыталась сначала смотреть сериал, потом юмористическую передачу и наконец концерт, но мысли ее были далеко, и сердце колотилось так, что пришлось принять корвалол. Она то думала об этом бедном парне (почему-то убитый казался ей молодым, хотя лица его она не видела), то о том, что происходило на седьмом этаже после ее ухода. Чем закончился «осмотр» квартиры Мурата Гусейновича, что делали новые милиционеры, было ли продолжение скандала — все это Ольге Васильевне страшно хотелось узнать, а неоткуда. Вот уж милиционеры со своими чемоданами и треногами ушли, переговариваясь. Спустился врач, постоял у окошка вахтерки, пока она пропускала двух санитаров, но на ее робкие вопросы отвечать не стал, пробормотал: «Мне бы ваши заботы, бабушка» — и вышел. Наконец санитары вынесли из грузового лифта носилки с длинным серым кульком, пристегнутым двумя ремнями, — слава богу, в вестибюле в этот момент никого не было. Ольга Васильевна привстала, глядя на серый продолговатый груз, перекрестилась, скорбно покачала головой. Вот так — был человек, еще вчера бегал, дышал, смеялся, застегивал куртку, звонил в двери — а теперь лежит бревном на носилках и тащат его чужие люди, матерясь на поворотах и беспокоясь только о том, чтоб не свалился на пол и поднимать не пришлось.

От этих философских мыслей Ольга Васильевна еще больше разволновалась, позвонила дочке, чтобы узнать, все ли у них в порядке, и рассердилась, потому что они там смотрели какой-то фильм и были так увлечены, что отвечали в трубку только «да» и «хорошо», а сами, наверное, и вопросов не слышали — ни Аня, ни Андрюшка.

А толстый участковый все не спускался. Должно быть, соседей опрашивает, догадалась Ольга Васильевна, которая в своей жизни прочитала, наверное, миллион детективов, а потому хорошо разбиралась в процедуре следствия. Или Изольда Ивановна ему голову морочит, что гораздо хуже. Ольга Васильевна надеялась милиционера все-таки перехватить на выходе и попробовать из него что-то вытянуть, но после разговора с Изольдой он наверняка будет разозлен и еще одну бабку с ее расспросами пошлет куда подальше.

Участковый Казюпа появился, когда Ольга Васильевна уже третий раз ставила чайник. Он был с еще одним милиционером — наверное, остался из той большой компании, — а потому заговорить с ним было вряд ли возможно. Тем более она с этим чайником возилась в глубине вахтерки, и задать вопрос как бы невзначай, из окошка, все равно не получалось.

Но Ольга Васильевна не успела расстроиться. Участковый поговорил о чем-то в вестибюле со своим коллегой, попрощался с ним и направился прямиком к вахтерскому окошку. Мало того: знаком спросил у Ольги Васильевны, которая как раз заваривала чай у противоположной стенки, мол, можно ли ему войти и где дверь. Ольга Васильевна растерянно и радостно закивала — надо же, добыча, можно сказать, сама идет в руки — и впустила милиционера.

— Ольга Васильевна? — спросил гость, боком протискиваясь в слишком узкую для него дверку.

Вахтерша подивилась было осведомленности нашей милиции, но потом сообразила, что ее имя-отчество, конечно же, сообщила Изольда Ивановна.

— Она самая, — кивнула с достоинством. — Чаю будете?

— Спасибо, не откажусь, — пробурчал милиционер. — Меня зовут Виктор Семенович. Сесть можно?

Он уселся на хлипкий вахтерский стульчик. Стульчик под ним жалобно пискнул, и Ольга Васильевна торопливо пододвинула гостю более основательную табуретку.

— Да, не развернешься у вас, — заметил участковый, пересаживаясь.

— А мы не жалуемся, нам места хватает, мы люди маленькие, — скороговоркой ответила вахтерша, опасаясь проявить слишком много смышлености. Чем глупее кажешься людям, тем свободнее они с тобой говорят.

— Дело у меня к вам, Ольга Васильевна, — произнес участковый давно ожидаемую фразу, и Морозова изобразила на лице внимание и готовность помочь.

— Ну, во-первых, то, что произошло, вы знаете. Желательно, чтобы слухов об этом распространялось поменьше. Хотя… шила в мешке не утаишь, как говорится.

Ольга Васильевна сочувственно покачала головой. Участковый сделал паузу, с удовольствием прихлебывая чай, который неожиданно оказался горячим и крепким, а не бледными старушечьими помоями, которые много лет назад соседка маленького Вити Марья Давыдовна называла «писи сиротки Хаси».

— Ну, и пара вопросов. — Он допил чай, вытер усы тыльной стороной ладони и выпрямился на неудобной жесткой табуретке. — А поясница-то ноет, пора на пенсию. Вы видите всех, кто входит в подъезд, ведь так? Если это не жильцы дома, то именно вы им открываете дверь?

Изольда просветила, догадалась Ольга Васильевна. А вслух произнесла:

— Так положено. Но бывает, что кто-то входит вместе с жильцом, у которого ключ.

— А вы не всех своих жильцов в лицо знаете?

Ольга Васильевна пожала плечами:

— Кого знаешь, кого нет. Люди уезжают, приезжают, они нам не докладываются. Мы ж документы не проверяем.

Тут она сделала вопросительную паузу, в которую участковый, если бы захотел, мог вставить критическое замечание: мол, а почему не проверяете, если положено проверять? Но милиционер молчал, и Ольга Васильевна злорадно отметила, что и про документы Изольда наврала.

— То есть, если человек уже вошел, вы не спрашиваете, к кому он и куда? Я вас правильно понял? — уточнил Виктор Семенович.

— Я — не спрашиваю, — с вызовом ответила Ольга Васильевна, подчеркнув слово «я». И добавила, не удержавшись: — А что, надо?

— Не знаю, — безразлично ответил милиционер. — Я вас вот что хочу спросить, Ольга Васильевна. Вспомните, а сегодня во время вашего дежурства незнакомые люди не заходили в подъезд?

— Даже и вспоминать не надо. Конечно, заходили. А как иначе? Праздники, люди в гости ходят.

— А не было ли среди них компаний? Такой шумной, полупьяной толпы? Так, что кого-то даже под руки вели?

— Ага! — в восторге сказала Ольга Васильевна. — Под руки?

Она забыла об осторожности и уставилась на милиционера такими азартными, круглыми от любопытства глазами, что Казюпа чуть не расхохотался. Ай да бабка! Впрочем, он сам сейчас был не лучше: нос по земле, хвост по ветру, ищейка взяла след.

— Так этого убитого с улицы принесли? Под руки? — счастливым голосом спросила вахтерша, тоже вытягивая нос вперед. — А как вы узнали?

«Еще одна сыщица выискалась, — подумал Казюпа, но без раздражения. Старушка ему нравилась. — Парикмахерши, вахтерши… Нет, точно на пенсию пора. Эти и без меня всех преступников переловят».

Он решил, что сообразительная бабулька заслужила правду.

— Одежда потерпевшего была мокрой, со следами грязи. А сегодня снег.

— Вот оно как! Значит, Мурат Гусейнович тут ни при чем! А зачем же вы его квартиру осматривали? — воскликнула Ольга Васильевна.

Тут Казюпа подумал, что она слишком много себе позволяет.

— Все мероприятия проводились в интересах следствия, — сухо сказал он. — Так как же насчет компании, Ольга Васильевна? Не вспомните? Не обратили внимания?

Взять бабку «на слабо» было самое то. Она аж подскочила со своего чахоточного стула и забегала по комнатушке, прижав палец к губам. Наверное, ей хотелось погрызть ногти, как школьнице на трудной контрольной, но она постеснялась участкового.

— Так-так, — бормотала она. — Нет, то вчера. С десятого — эти ни при чем, ну, неважно… Значит, пишите! Жильцы с десятого пришли с гостями, но там дети были, так что, думаю, вам не подходит. К Мурату Гусейновичу приходило двое ребят или трое, но они шли сами, своими ногами, и я им открывала. Видела всех троих хорошо, никого под руки не вели. Ушли, кстати, быстро. А вот потом… потом была компания, мне показалось, мальчишки взрослые. Вроде бы не наши, хотя, может, кто-то из своих, с гостями. Я их не разглядела, со мной как раз жилец заговорил и заслонил окошко. Они не звонили, с этим жильцом, наверное, и зашли.

— Не помните, кто, откуда, как зовут?

— Кого? Мальчишек?

— Да нет, жильца, с которым они зашли.

— А-а, — разочарованно протянула Ольга Васильевна. — Так они не с ним зашли. Просто он дверь открыл, а они, наверное, следом и просочились. Это Юрий Павлович, пенсионер. Фамилию я не знаю, но у Изольды Ивановны есть полный список жильцов. Он один живет, и никто к нему не ходит. Так что парни были сами по себе.

— Угу, — проворчал Казюпа. — А они кого-то тащили?

— Да не видела я, — с досадой ответила Ольга Васильевна, — не видела, и все. Он мне загородил, старый дурак.

— А что он вам сказал?

— Кто, Юрий Павлович? Не помню, ерунду какую-то. То ли про снег, то ли про слякоть. О чем старики могут говорить? О погоде да о болячках.

— А когда они вышли?

Этот вопрос застал Ольгу Васильевну врасплох. На входящих она еще смотрела по долгу службы, но выходящие-то ей зачем? Изольда Ивановна, та, наверное, всех мониторила. А она, грешным делом, больше в телевизор косилась. И компанию эту подозрительную прозевала, как пить дать прозевала. Вот и выходит, что Изольда права со своей бдительностью. Если бы она сидела сегодня на вахте, небось, преступников бы сразу нашли. А еще скорее, в дом бы их не пустили и труп принести на седьмой этаж не дали. И был бы сегодня еще один обычный, спокойный день…

— Виктор, это… Семеныч! — спохватилась Морозова. — А для чего этого убитого к нам в дом принесли? Да еще втащили на седьмой этаж? Это зачем?

— Хороший вопрос, Ольга Васильевна, — прищурился участковый. — Вот это я и хочу понять. Почему его не бросили в Москва-реку или на свалку, или просто на улице в сугроб, а принесли в ваш дом и положили под дверь вашему профессору, точно рождественский подарок? Что вы об этом думаете?

Тут Ольга Васильевна пожала плечами: ничего не думаю. А про себя расстроилась. Видно, милиционер по-прежнему подозревает Мурата Гусейновича, да и Изольда ему навешала лапши на уши.

Капитан Казюпа посмотрел на часы и заторопился:

— Последний вопрос, Ольга Васильевна. Время не запомнили, когда эти парни в дом вошли?

Ольга Васильевна нахмурилась. Со временем у нее проблемы. Хотя… Надо вспомнить, какая передача шла в это время. Кажется, тот фильм про лисенка. Нет, фильм был днем, а компания появилась ближе к вечеру. Новости? Нет, на «Новостях» как раз пришел участковый. Что она еще сегодня смотрела? «Жди меня»! Вот, совершенно точно, когда пенсионер остановился поболтать у ее окошка, показывали «Жди меня»!

— Ну что ж, проверим по программе, — удовлетворенно заметил Казюпа. — Те кавказцы от профессора в это время уже ушли?

«А я, между прочим, не говорила, что это были кавказцы, — с неудовольствием подумала Ольга Васильевна. — Опять Изольдины происки».

— Ушли, — сказала она уверенно.

— А другие соседи с седьмого этажа когда входили-выходили, не помните? Все, это уж совсем последний вопрос.

— Девушка та красивая, из тридцать девятой, которую вы узнали, она вроде после них пришла, — неуверенно сказала Ольга Васильевна и тут же заметила подозрительный огонек в глазах милиционера. — Только она труп увидеть не могла, ее квартира с другой стороны от лифта.

— Вот то-то и оно, — почему-то вздохнул участковый, — прошла рядом с трупом и не увидела. А еще детектив называется.

Последнюю фразу он пробормотал уже совсем сквозь зубы, но вахтерша ее расслышала.


Морозова все-таки не выдержала. До конца смены было еще далеко, но тут спустилась Изольда Ивановна, возбужденная сверх всякой меры. Она с охотой вызвалась посидеть, потому что дома оставаться все равно не могла, — события сегодняшнего дня ее просто распирали, и она надеялась найти благодарных слушателей среди тех, кто будет проходить мимо вахтерского окошка.

Ольга Васильевна поднялась на седьмой этаж и позвонила в тридцать девятую квартиру. Ответа не было. Она подождала и позвонила еще раз. То, что ей не открывали, было странно, ведь она видела, что армянская девушка никуда не уходила. Может, она спит или принимает ванну? Но в ванной звонок должен быть слышен. Что касается сна, то Ольга Васильевна не верила, что человек может вот так запросто улечься спать после того, как рядом с его квартирой был обнаружен труп, а его самого допрашивала милиция. Почему же за дверью тихо?

И вдруг Ольгу Васильевну осенило. Ведь она сама, прежде чем впустить кого-то в дом, всегда сначала смотрит в глазок. Здесь ей сперва показалось, что глазка нет, но вахтерша обнаружила его, отодвинув рождественский веночек из искусственных веток и шишек. Наверное, бедная девочка не может разглядеть, кто стоит за дверью, и не решается открыть — тем более, только что совершено убийство…

Ольга Васильевна наклонилась к дверному косяку и крикнула:

— Не бойтесь, это я, вахтерша! Вы дома? Посмотрите на меня в глазок.

Карина открыла ей в ту же минуту, про себя отметив, что дверь все-таки была заперта.

— Ой, какая бледная! — ахнула Ольга Васильевна. — Напугала я вас? Войти можно? Так нужно поговорить…


Они сели в кухне за столом — собственно, больше Карине и негде было принимать гостей. Ольга Васильевна отказалась от чая, но невольно поглядывала на вазу с фруктами и ягодами, которые по зимнему времени можно было встретить далеко не в каждом доме — румяные яблоки, огромные желтые груши, крупный черный виноград, красные сливы, инжир, ну и, конечно, традиционные новогодние мандарины. Карине в голову бы не пришло тратить деньги на такую дорогую еду, и мама, зная это, каждую неделю привозила дочке полные сумки с рынка.

— Угощайтесь, — от чистого сердца сказала Карина, но вахтерша улыбнулась и покачала головой.

Честно говоря, она не знала, с чего начать. Девушка ей понравилась, к тому же Ольге Васильевне показалось, что она тоже симпатизирует Мурату Гусейновичу и не хочет, чтобы у него были лишние неприятности. А что там! Вот с этого и надо начать. А загадочную фразу участкового о том, что кто-то здесь называется детективом, пока не упоминать вовсе.

— Вы же верите, что профессор ни в чем не виноват, — заключила свою короткую речь Ольга Васильевна.

— Мне кажется, что нет, — осторожно сказала Карина, — но мы ведь ничего не знаем.

— То-то и оно! — обрадовалась вахтерша. — Милиция тоже считает, что профессор не убивал этого парня, но не понимает, почему труп подложили ему под дверь. Вот бы выяснить!

Карина взглянула на нее с интересом.

— Ко мне заходил участковый и задавал всякие вопросы. И он сказал, что убитого принесли с улицы, — с готовностью объяснила Ольга Васильевна.

На красивом лице девушки появилась легкая тень досады. Она смотрела теперь на свою гостью недоверчиво и озадаченно, как старый рыбак изучает пятнышко на горизонте, гадая, превратится ли оно в штормовую тучу или развеется без следа.

— Это он вам посоветовал ко мне прийти? — спросила наконец Карина.

— Кто? — растерялась вахтерша. — Никто мне ничего не говорил!

— Участковый, — настойчиво повторила Карина, — Виктор Семенович Казюпа. Он просил вас сюда прийти?

— С какой стати? — удивилась Ольга Васильевна. Но, видимо, удивилась слишком сильно, потому что девушка ей не поверила.

Верят тебе или не верят, а людям надо говорить правду. Так учила Ольгу мать, так и она учила своих детей и внуков.

— Дело в том, что он, ну, милиционер наш, Казюпа… Он на прощанье сказал какие-то странные слова, как будто бы вы — детектив.

Карина молча ждала продолжения.

— Ну и все, — сказала Ольга Васильевна. — А мне очень захотелось узнать, кто же на самом деле убил этого парня. И профессора хочется защитить. Я подумала — если вы и правда детектив…

Карина глубоко вздохнула. Она вспомнила, как тот же милиционер Казюпа объяснял ей, Любочке и Марине Станиславовне, что хороший оперативник должен уметь держать паузу. В данном случае пауза работала против нее — чем больше она молчала, тем очевиднее становилось для собеседницы, что участковый сказал правду.

Но Карина действительно не знала, что ответить. Она — детектив? Она участвовала в расследованиях, которые проводили Любочка, Наташа и другие девочки, но на вторых ролях. Куда-то изредка ходила, что-то выясняла. Собственно, из-за этих выяснений и произошло их сближение с Сашей. А потом у них начался роман, и девчонки ее почти не дергали, понимали, что у бедных влюбленных и так мало времени для свиданий. В общем, она такой же детектив, как эта любопытная старушка, ничуть не лучше. Хотя участковый Барабас считает по-другому, но ему-то откуда знать!

Во всяком случае, никаких расследований Карина вести не умеет, и это факт. Выполнить чье-то задание — другое дело. Но пока она на больничном, на сохранении, и никто ей задания поручать не будет. Тем более тетенька, которая дежурит в подъезде.

Надо отправить вахтершу к Любочке, решила Карина. Если контакт состоится, они найдут общий язык. А если бабулька окажется тяжела на подъем — ну что ж, тогда она и Карину скоро оставит в покое.

— Вам надо пойти в салон красоты, — наконец произнесла она. Пауза уже растянулась так, что едва не лопнула.

— Да мне в салон дорого, — вахтерша не поняла ее, но не проявила удивления, видимо, обрадованная, что разговор все-таки продолжается. — Я около дома в обычной парикмахерской стригусь. А что, плохо? А мне главное — чтобы в разные стороны не торчало.

— Да нет, — улыбнулась Карина. — Я не про стрижку. Если вы хотите выяснить, кто кого убил и так далее, то пойдите в салон красоты «Золотая шпилька». Адрес… А я вам визитку дам. Вот они там действительно детективы, а я так, на подхвате.

Если старушка решит, что Карина над ней издевается, то тем лучше — обидится и уйдет. Людям надо говорить правду, верят они тебе или не верят.

Но Ольга Васильевна, как ни странно, ей верила и к известию о детективах в салоне красоты отнеслась с большим энтузиазмом.

— Понятно! — сказала она обрадованно. — А вы тоже там работаете?

— Работала, — неопределенно сказала Карина. — Сейчас дома.

Она встала и пошла за визиткой. Они всегда лежали у нее в сумочке, в маленьком кармашке. Раньше Карина держала их в руках каждый день, раздавая клиентам. И теперь, вытащив маленький листочек из пачки, она почувствовала, что соскучилась по салону, по девчонкам, по телефонным звонкам, шуму фенов и лязганью ножниц, по цветочным и травяным запахам… При мысли о запахах Карине сразу расхотелось на работу, ее даже снова чуть не затошнило. Этот токсикоз сделал ее необычайно чувствительной к парфюмерным ароматам, она даже запах обычного мыла переносила с большим трудом. Все изысканные дорогие духи, которые она когда-то так любила, теперь стояли без дела в тумбочке. Как же она выйдет на работу? Или это отвращение к запахам тоже пройдет вместе с тошнотой?

Ольга Васильевна вышла за ней в коридор, и Карина протянула ей визитку.

— Позвоните и попросите Любу, — объяснила она. — Любу Дубровскую, сейчас я вам запишу. От Карины. И скажите, что вам не на стрижку, а по делу. Она поймет.

На этом можно было и попрощаться, но старушка не уходила.

— Как нам быть-то с профессором? — сказала она в раздумье. — Поговорили бы вы с ним, Кариночка, что ли…

— С профессором? — переспросила Карина, хотя ей хотелось воскликнуть: «Почему я?»

— Ну да. Он ведь постороннему вряд ли скажет, участковому там или какой-нибудь Любе. А вас он знает.

— Он и вас знает, — заметила Карина.

— Да, знает, только лучше бы не знал. Ему моя напарница столько наговорила — да вы сами слышали, — что для него теперь все вахтеры враги. Она его давно уже не любит, и он со всеми остальными тоже начал здороваться еле-еле, на ходу, а раньше такой любезный человек был. Поговорите, а, Карина?

— О чем?

— Кто ему мог зла-то желать? Для чего ему такую свинью, прости господи, под дверь подложили?

— А может, это вовсе не ему, — возразила Карина. — Ошиблись дверью или просто бросили труп в первом попавшемся месте.

Ольга Васильевна в сомнении покачала головой:

— Специально тащили тело в подъезд, потом на лифте, чтобы просто бросить? И участковый считает, что это не просто так.

При упоминании участкового Карина спохватилась, что они опять вернулись к обсуждению убийства и на нее все-таки возлагается роль детектива.

— Я не знаю, — сухо сказала она. — С какой стати он должен доверять мне? Ну, соседи, мало ли что. Я не обещаю. Может, он мне и дверь не откроет.

— А вы попробуйте, — обрадовалась Ольга Васильевна, — я уверена, что именно вам он все и скажет. Мое дежурство завтра в ночь, значит, послезавтра я здесь до двенадцати дня. Встретимся! Спасибо вам, Кариночка.

Все же припахали, подумала Карина, закрывая за ней дверь, теперь уже тщательно, на все замки. Просто удивительно, сколько на свете энергичных, настойчивых людей, которые умеют заставить окружающих делать то, что им, окружающим, совсем не надо. Мало ей было Любочки на работе, теперь еще вахтерша в подъезде.

Кстати, Любочка ее тоже в покое не оставит. Наверняка завтра опять позвонит с расспросами. А уж если эта бабушка до нее доберется…

Вообще-то это чушь, конечно. Кто может ее заставить? Не захочет и не пойдет ни к какому профессору. Пусть сами разбираются. А если к ней будут слишком приставать с поручениями, она скажет врачу, что чувствует себя хуже, и застрянет дома еще на недельку, а то и на месяц. Тем более что пора делать генеральную уборку, а это удовольствие при ее нынешней работоспособности как раз на неделю и затянется.

Кстати об уборке — надо уже отдать наконец профессору эти дурацкие азербайджанские листочки…


Саша пришел домой так поздно и такой усталый, что Карина не стала ему рассказывать об убийстве и прочих событиях сегодняшнего дня. Она решила, что сделает это утром, тем более что Саша обещал взять выходной. Но с раннего утра ему позвонили из мастерской и сообщили, что приехал какой-то важный клиент, вдребезги разбитый, но считает, что машину можно починить, потому что это «вольво», а главное — требует Сашу.

Карина не стала дуться, хотя они уже месяц не отдыхали вместе ни одного дня. Саша же не ради собственного удовольствия пропадает на работе, он зарабатывает деньги и для них, и для своих детей, и для будущего маленького. Она убрала в шкаф отглаженную белую рубашку, приготовленную на выходной день, достала другую, тоже чистую и еще пахнущую утюгом, но темную, под свитер, и пошла на кухню делать бутерброды. Рядом с мастерской были и ресторан, и палатка, и магазин, но Саша предпочитал приносить обед из дома. «Твое вкуснее», — говорил он Карине, но она-то понимала, что это тоже делается из экономии.

Одеваясь, Саша посмотрел на нее виновато и пробормотал:

— На Рождество не буду работать, Каринэ, клянусь! Хочешь, в театр пойдем?

Карина улыбнулась и поцеловала его в губы легким прощальным поцелуем. Саша не отпустил ее, взял в свои ладони ее нежное лицо и что-то прошептал по-армянски. Он уже не раз так проделывал, и когда Карина однажды спросила, что он такое шепчет, совершенно серьезно ответил: «Я благодарю Бога за то, что он дал мне тебя».

Потом они снова поцеловались, и еще, и еще, после чего надо было уже идти не на работу, а совсем наоборот, но выбора не было. И Саша, в последний раз прижав к себе любимую женщину и вдохнув запах ее волос, вышел за дверь, снова шепотом разговаривая с Богом — на этот раз о том, что по справедливости они с Кариной должны быть в ближайшем будущем вознаграждены за все трудности, которые им приходится переживать. На это Бог возмущенно ответил, что вознаграждены они именно сейчас, а не в каком-то будущем, ибо любовь сама по себе есть наивысшая награда, а что такое настоящие трудности, они еще не знают. Саша спорить не решился, хоть и был не согласен.


Прежде чем идти к соседу, Карина решила переодеться. Нехорошо к мужчине, пусть даже и пожилому, являться в кимоно без пуговиц, которое распахивается при каждом неловком движении. Теплые брюки для улицы, конечно, отпадают. Она достала джинсы, которые носила дома, когда жила с родителями. Натянула их, но застегнуть не смогла. Нет, живот по-прежнему был плоским, как и положено современной девушке, и не подавал никаких признаков роста. Но стоило потянуть молнию, как внутри что-то сдавило, стало трудно дышать, и Карина сдалась.

Джинсы отправились в шкаф дожидаться лучших времен, а их хозяйка вытащила из дальнего ящика лимонно-желтый спортивный костюм из флиса, который когда-то подарила ей сестра, но Карина его не носила, потому что не любила спортивный стиль. В костюме она чувствовала себя неуклюжим олимпийским мишкой, зато штаны на мягкой резинке не давили на живот, ставший вдруг таким чувствительным.

Покоробившиеся листочки с азербайджанским текстом, найденные осенью на балконе, обрели уже совсем непрезентабельный вид, но делать было нечего. Карина собрала их в пакетик, подмазала губы бесцветной помадой, ужаснулась своей бледной физиономии в зеркале и наложила чуть-чуть тональной пудры. Красить глаза было бессмысленно: в последнее время веки от туши тут же воспалялись и краснели. Не жизнь, а кошмар с этой беременностью. Как же бабушки рожали по десять-двенадцать детей?

Профессор был дома и открыл сразу, не спрашивая, как будто ждал ее. Впрочем, нет — он ждал кого-то другого, потому что в первые секунды смотрел на Карину в замешательстве, как будто соображая, кто эта девушка в желтом и имеет ли она право стоять у него на пороге. Потом, видимо, вспомнил, вздохнул и пробормотал: «Здравствуйте, здравствуйте, да-да…»

— Извините, — сказала Карина, одаривая соседа приветливой улыбкой, которая в рабочей обстановке обезоруживала самых строптивых клиентов, — я давно уже собиралась зайти и отдать вам вот это. Эти листки лежали у нас на балконе. Может, вам они пригодятся.

Она вдруг сообразила, что профессор может просто взять у нее пакет и на этом их общение закончится. И расспрашивать его не надо будет ни о чем, вот и славно, трам-пам-пам.

Но Мурат Гусейнович, как и Каринин Саша, имел свои представления о законах гостеприимства в большом городе. А может, после вчерашних событий он считал ее почти приятельницей. Или ему было одиноко и хотелось с кем-то поговорить. Но он кивнул, сказал:

— Проходите, — и Карина, поколебавшись, шагнула через порог.

Квартира профессора Кабирова вовсе не напоминала берлогу одинокого пожилого холостяка. Не чувствовалось там и стариковских запахов пота, затхлости, несвежей одежды. Пол был чистым, дверцы шкафов закрыты, стулья расставлены по своим местам, а на креслах и диване не валялись никакие посторонние предметы. По крайней мере так выглядела комната, в которую Кабиров жестом пригласил Карину. По-видимому, она выполняла роль столовой и кабинета одновременно.

— Простите за возмутительный беспорядок, — сказал профессор за ее спиной.

Карина еще раз оглядела комнату в поисках беспорядка, но могла лишь отметить, что здесь было куда прибранней, чем бывало порой в ее собственном доме, особенно после сборов на работу или в поликлинику. Разве что несколько книжек валялись где попало: пара на письменном столе, одна на подлокотнике кресла, а две даже на полу. За них, наверное, и извинялся щепетильный сосед.

— Хотите кофе, чай? — спросил он, продолжая светскую беседу.

Карина с сожалением покачала головой. Кофе-чай были бы очень кстати для доверительного разговора (а его, поняла Карина, уже не избежать), но ничего этого она сейчас не употребляла, а требовать в гостях свежевыжатого сока — это уж слишком. Поэтому Карина снова улыбнулась и вежливо сказала:

— Спасибо, я только что позавтракала.

Мурат Гусейнович изысканным жестом указал ей на кресло и взял из ее рук пакет с листочками. При таких китайских церемониях Карине даже стало стыдно за невзрачный пакет и пожелтевшие листки. Но когда профессор достал их и начал рассматривать, отодвинув подальше от глаз, как многие пожилые дальнозоркие люди, она вообще пожалела, что явилась сюда с этими треклятыми бумажками.

Кабиров вдруг покраснел, как томат, особенно густым цветом налились его морщинистая шея и мясистый нос. Вытянутая рука, в которой он сжимал листок, задрожала, профессор сердито засопел, повернулся к окну, откуда падал бледный зимний свет, прищурился на листок еще раз — и наконец с досадой бросил его на стол.

Карина готова была сквозь землю провалиться от неловкости. Что там такого написано, интересно? Может, что-то неприличное? Кабиров, впрочем, тоже вел себя как человек, уличенный в чем-то постыдном. Он покачал головой, что-то прошипел себе под нос, зачем-то снова посмотрел в окно. Казалось, он боится поднять глаза на Карину.

— Что-то не так? — спросила она, потому что пауза получалась уж слишком тяжелой.

Тут он бросил на нее испытующий, даже подозрительный взгляд. Рывком подвинул стул и сел перед ней. Пожевал губами и произнес:

— Простите, я забыл представиться. Мурат Гусейнович Кабиров, профессор, доктор биологических наук. А вы?..

— Карина, — ответила Карина, вдруг понимая, как чувствовали себя студенты на экзамене у профессора. Спасайся кто может! А ведь он всего-навсего спросил ее имя.

Между тем экзамен продолжался.

— Скажите, Карина, откуда у вас это… эти бумаги? Вам их кто-то дал?

— Никто не дал, — терпеливо объяснила Карина. Все-таки со стариками бывает трудно. — Мы переехали в нашу квартиру недавно, мы ее снимаем. Я наводила порядок и нашла листочки на балконе. Мой муж сказал, что это написано по-азербайджански, и мы подумали…

— А что там написано, он вам не сказал? — перебил профессор.

— Нет, он не понимает по-азербайджански.

Кабиров вздохнул и опять отвернулся к окну. Видно было, что он задумался о чем-то невеселом, о чем думать совсем не хочется, но деваться некуда.

— А кто жил в вашей квартире раньше, вы, конечно, не знаете? — без особой надежды спросил он.

Карина помотала головой.

— Я должен вам кое-что объяснить, Карина, — произнес профессор, еще немного помолчав. — Для вас, конечно, не секрет, что я, как принято сейчас говорить, лицо кавказской национальности.

— Я тоже, — сказала Карина.

Тут он уставился на нее, сдвинув брови, и Карина вдруг поняла, что до этого сосед лишь мельком скользил взглядом по ее лицу, воспринимая ее как некое условное существо женского рода и приблизительного возраста. Может, он неважно видел или, в соответствии с национальными традициями, считал неприличным пристально разглядывать постороннюю женщину. Но факт, что сейчас он впервые внимательно посмотрел на свою гостью.

— Ага! — сказал Кабиров, сразу превращаясь из экзаменатора в ученого, сделавшего незначительное, но приятное открытие. — Вы армянка?

Карина кивнула.

— Как это я сразу не понял! И ваш муж тоже? И вы меня не разыгрываете? Вы действительно не знаете, откуда эта пакость у вас на балконе?

Он встал и прошелся по комнате. Карина невольно отметила, что легкий кисловатый запах пота все-таки возник в воздухе — пожилой профессор не на шутку разволновался.

— Это антиармянские листовки, — наконец процедил он. — Вернее, краткая одиозная история армяно-азербайджанского конфликта и призывы к мести. Переводить содержание я, извините, не буду.

Карина этого и не требовала.

— Вы хорошо знакомы с хозяином квартиры? — вдруг повернулся к ней Кабиров, словно осененный внезапной догадкой.

— Нет, — сказала Карина, — почти не знакомы. Мне дала его телефон моя начальница.

— А он… не армянин?

— Леонид Викторович? Нет.

— И не азербайджанец? Русский?

— Наверное, русский, — подумав, сказала Карина. — Во всяком случае не «лицо кавказской национальности».

— Но он знал, что вы армяне, когда сдавал вам квартиру?

— Знал, — ответила Карина, — я сама ему сказала. Еще заранее, по телефону.

— И как он отреагировал?

— Да нормально отреагировал. Сказал, что ему главное, чтобы вовремя платили. А почему вы спрашиваете?

— Да потому что я могу побиться об заклад, как говорили в старину, что эти чертовы бумажки попали к вам в дом не случайно! А кто их мог легче всего подложить, если не хозяин? Кто знал, что в квартиру въедет армянская семья? Кто спокойно туда входит?

Карина невольно поежилась. Их уютный дом, их первое семейное пристанище, вдруг показалось чужим и враждебным.

— Но зачем? — жалобно спросила она. — Для чего?

— Хороший вопрос, Карина. Для этого надо вообще понимать, для чего людей одной национальности натравливают на других. Боюсь, в двух словах я вам этого не объясню. А разгадать тайну листовок из вашей квартиры…

О боже, и здесь тайны, подумала Карина. Все эти расследования — как наркотик: стоит один раз попробовать, и уже от них не избавишься.

Она вспомнила, как в шесть или семь лет впервые узнала, откуда берутся дети и чем отличается мужское тело от женского. На девочку-первоклассницу эта новость произвела такое впечатление, что некоторое время она не могла спокойно смотреть на всех окружающих мужчин, каждый раз с ужасом думая только о том, что у них есть это. Детская комедия, в которой взрослый герой появлялся без брюк, замотанный в полотенце, казалась ей верхом неприличия, — ведь там, под полотенцем…

Сейчас нечто похожее происходило с детективными сюжетами. Тайны скрывались под всеми полотенцами, почти каждый человек носил в себе загадку, словно признак половой принадлежности. На лестничной клетке обычного дома оказывается труп, а в ее квартиру кто-то с непонятной целью подбрасывает подстрекательские листовки. Неужели жизнь всегда была такой, просто Карина по молодости лет этого не знала и не замечала? А может, наоборот — ужас первого открытия пройдет и она прекратит обращать внимание на происходящие вокруг преступления, как в детстве перестала задумываться о том, что есть у мужчин?..

— …Или стравить лично нас с вами, — закончил профессор, который развивал свою мысль, пока Карина думала о тайнах и загадках.

— Стравить? — недоуменно повторила она. Какая глупость! Этого не может быть, потому что… — Мурат Гусейнович! — воскликнула она. — Но раз нас хотели стравить, то почему эти листочки были на азербайджанском? Ведь ни я, ни мой муж его не знаем. Мы могли вообще не понять, что это за язык, могли выбросить бумажки не глядя. Саша совершенно случайно узнал, что вы живете рядом, и посоветовал мне отнести их вам.

Кабиров замолчал, озадаченно глядя на нее.

— И потом, — воодушевившись, продолжала Карина, — если бы это сделал наш хозяин или другой русский человек, он бы подкинул листовки на русском языке. Откуда у него азербайджанские?

Она торжествующе улыбнулась, приглашая профессора разделить ее радость оттого, что можно снять подозрения по крайней мере с Леонида Викторовича. Было бы очень неприятно думать плохое о человеке, от которого зависишь и к которому, наоборот, должен испытывать благодарность. Может, Кабиров вообще ошибается, и бумажки оказались на ее балконе без всякого злого умысла, остались от прежних жильцов. И вовсе не на каждом углу встречается в жизни зловещая тайна…

Но Мурат Гусейнович не обрадовался, а напротив, помрачнел. Он перестал бегать по комнате, снова уселся перед ней и уныло уставился в пол.

— В самом деле, — произнес он упавшим голосом. — Откуда же азербайджанские? Азербайджанские листовки могут быть только у азербайджанцев. Правильно, Карина? Вы это хотели сказать?

Да вовсе она не хотела это сказать! Неужели он принял на свой счет?..

— Мурат Гусейнович, — проворковала она тем елейным голосом, которым уговаривала клиенток прийти на стрижку в неудобное для них время, — я прекрасно знаю, что вы тут ни при чем. Мне очень жаль, что я эту гадость принесла к вам в дом. Лучше бы я их выбросила, честное слово.

— Совсем не лучше, совсем не лучше, — пробормотал профессор себе под нос. — Придется этим заняться. Ах, черт, как не хочется! А главное, сейчас все равно ничего не выяснишь. Ну ладно, вот кончатся эти десять дней сурка…

Заметив Каринин недоумевающий взгляд, он улыбнулся, но улыбка вышла грустной и усталой. Мурат Гусейнович даже как будто постарел за последние несколько минут. И все оттого, что она обратила его внимание на азербайджанский язык и рухнула версия с неизвестными сеятелями раздора?..

— «День сурка» — это такой фильм, — пояснил Кабиров. — Не смотрели? Его буквально на днях по телевизору показывали. Там герой вдруг начинает каждое утро попадать в один и тот же день и никак не может из него выбраться. Мой старший сын очень любит эту картину. А внучка называет ее «День сырка». Правда, похоже на нашу жизнь в эти праздники?

Карина с готовностью засмеялась, радуясь, что профессор немного оживился, заговорив о фильме.

— Я все-таки должен вам рассказать, — решительно сказал Кабиров, и к нему на глазах вернулась былая энергичность. — Вы уверены, что не хотите чаю? У вас в Ереване чай не пьют?

— Не знаю, — весело пожала плечами Карина. — Я там ни разу не была. Надо Сашу спросить, моего мужа, это он из Еревана. Я родилась в Нахичевани, а выросла в Москве, даже в школу уже здесь пошла.

— А, значит, вы москвичка! — удовлетворенно кивнул Мурат Гусейнович. — Москвичи чай очень даже уважают. Не стесняйтесь, Карина. Я без чая не могу, я же восточный человек, хоть у нас и не Средняя Азия.

— Ну, только если с молоком, — уступила Карина.

— Вот молока у меня нет, — огорчился Кабиров. — Я его вообще не пью, организм не усваивает.

— Тогда пойдемте ко мне, — предложила Карина. — У меня есть фрукты и соковыжималка. Да и молоко тоже.

— Фрукты?.. Фрукты — это хорошо, — несколько растерянно ответил профессор, почему-то оглядываясь по сторонам. — Вы знаете, я как-то даже… Я ведь практически никуда не выхожу без особой надобности. Да и прийти ко мне могут. Вы принесите свое молоко, и будем пить у меня, ладно? Не сердитесь уж, простите стариковские причуды. Но только приходите обязательно!

Но когда Карина через пять минут запирала дверь своей квартиры, локтем придерживая пакет молока, пару апельсинов и коробку сливочной помадки, на этаже остановился лифт, и из него вышли двое или трое мужчин. Они негромко переговаривались между собой на незнакомом языке, видимо, по-азербайджански и направились, разумеется, к двери профессора Кабирова. Карина поняла, что чай с молоком придется отложить до следующего раза, и осторожно, стараясь не издавать лишних звуков и не привлекать к себе внимания, вернулась домой.


Мурату Гусейновичу Кабирову предстояло решить нелегкую задачу. Собственно, он для того и собирался рассказать соседской девушке о своей сегодняшней жизни, чтобы в процессе рассказа у него родилось правильное решение. Но вместо девушки Карины с молоком пришли трое с рынка — уже знакомый Кабирову Али и двое молодых парней. На парней наехали местные, рассказал Али, шмыгая носом, — как и многие южные люди, он не мог привыкнуть к московской зиме и все время ходил простуженный. Непонятная какая-то команда, никому не известная, одеты в камуфляж, но явно штатские. Требуют денег, хотя всем, кому надо, уже заплачено. Сроку дали три дня — «или чтоб вашего духу здесь не было».

— Почему не пошли к директору? — проворчал Кабиров, доставая изрядно потрепанную тетрадку и записывая: «Рынок, 5 января, требование денег, неизвестные». — Как фамилия? Давно в Москве? Почему привязались именно к вам?

Парни покорно назвали свои фамилии и имена, сообщили, что в городе они недавно, потому, наверное, наехали именно на них. Они братья, их старший брат торгует на Даниловском, для них там места не было, вот он и пристроил их сюда, а тут такое дело. По-русски ребята говорили плохо, что профессор также не преминул отметить в своей тетрадочке.

— К директору — само собой, — сказал Али. — Но вы же сами говорили, что при всех ин-цин-динтах к вам…

— Сперва надо было сходить к директору рынка, — назидательно произнес Кабиров, — и уж потом ко мне. Мне ведь его реакция нужна тоже. А если он вас пошлет? Второй раз ко мне потащишься? И запомни, Али — ин-ци-дент. А вы тоже, господа хорошие, учите русский язык. Без языка в другой стране — никуда.

— Им не надо язык, — ухмыльнулся Али. — Джафар дзюдо занимался, черный пояс имеет. У него свой способ договариваться. Да, Джафар?

Старший из парней, почти двухметрового роста, с косым шрамом на толстой лоснящейся щеке, угрюмо наклонил голову.

Маленький толстый профессор Кабиров встал перед Джафаром подбоченясь и посмотрел на него сверху вниз.

— Скажи, Джафар, — вкрадчиво спросил он, — ты сюда приехал торговать или драться? Может, ты собирался на соревнования и сел не на тот поезд?

Парень мрачно скривился. Кабиров принципиально говорил со своими гостями только по-русски, хотя знал, что многим из них это не нравится.

— Язык покажи! — крикнул профессор. — Давай-давай, высовывай. Во-о! Язык дан человеку, чтобы говорить, объяснять, убеждать в своей правоте. И язык у нас без костей, сломать его нельзя. Мозоль тоже не натирается. Учитесь говорить с людьми, ребята.

— То люди, а то звери, — пробурчал Джафар.

— Ты мне будешь рассказывать? Я биолог, доктор наук. Говорят по-человечески, понимают — значит, уже не звери. Да и зверя можно научить слушать. Ладно! Али, ты к директору. А вы попробуйте договориться. Скажете так: мы сюда приехали не воевать, мы вам и вашим детям мандарины привезли. Чем торгуете-то, мандаринами?

— Яблоки, груши, хурма, гранаты, — перечислил Джафар.

— Вот так. Скажешь: вам здесь в Москве зимой витамины нужны? Нужны. Что ты думаешь, меня прогонишь, а яблоки-груши останутся? Нет, дорогой, так не бывает. Ты сейчас с меня деньги вытянешь, своим детям витамины купишь, а другие с чем останутся? Обязательно про детей скажи.

— Не поможет, — угрюмо сказал младший брат.

— А что поможет? Кулаки твоего брата помогут? И чем кончится? Надают вам обоим по морде, а то и покалечат. В милицию заберут, посадят на пятнадцать суток, потом вышлют из России. Вот и вся твоя коммерция.

— Так что платить, что ли, надо? — не понял Джафар.

— Сначала говорить. Вы со своими обидчиками, а Али — с директором рынка. Может, эти отморозки там вообще не имеют права рисоваться. Не поможет — придете сюда, подумаем, что можно сделать.

Парней, похоже, не особенно убедила его речь. Профессор предпринял еще одну попытку убеждения.

— Поймите вы! Пойми, Джафар. Когда они на тебя наезжают, ты для них чурка с глазами. А ты покажи, что ты тоже человек, тоже любишь детей, шутить умеешь, дружить умеешь. Ну!

— Я-то умею, — проворчал Джафар.

— Профессор, я после директора лучше позвоню, — сказал Али. — Эта ведьма в подъезде скоро бросаться начнет. Ходить неприятно.

Мурат Гусейнович сразу сник, вспомнив и «ведьму» Изольду Ивановну, и неизвестный труп под дверью, а потом и листовки из квартиры Карины. За воспитательным процессом он совсем о них позабыл.

— Али, — сказал Кабиров, отводя гостя в сторону. — Ты листовки против армян видел когда-нибудь? На нашем языке?

Али пожал плечами:

— Не помню. Я тогда совсем молодой был, в школе учился.

— Нет, здесь, в Москве. Не видел никогда?

Он решил, что показывать мерзкие бумажки никому не будет — от греха подальше.

Али задумался, потом покачал головой.

— И у кого они могут быть, не знаешь?

— Да ни у кого, — ответил Али. — Кому они нужны в Москве? Их ведь здесь не печатают. Специально из дома везти?

— Ты уверен, что не печатают? — продолжал допытываться профессор.

— Не знаю, Мурат Гусейнович. Я этими делами не занимаюсь, вы знаете. Ариф сказал, к вам ребят приводить, если кто обидит, вот я и вожу.

Кабиров не особенно поверил Али, а вернее, совсем не поверил. Уж коли на то пошло, то первым нуждается в проверке хозяин парня — тот самый Ариф. Он вполне способен и печатать пропагандистские материалы, и привозить их «из дома». Если сочтет нужным. До сих пор Ариф Алиев ни в чем таком не был замечен, кроме довольно резких высказываний, но человек он скользкий и злобный. Другое дело, что верный помощник Ал и все равно про шефа правды не скажет. Надо его самого в гости зазвать.

— Пусть Ариф заходит, — вежливо сказал он парню, понимая, что с такой фигурой, как Алиев, надо соблюдать политес. — Давно он у меня не был.

— Спасибо, передам, — ответил Али.

На этом визит закончился.


Профессор Кабиров уже больше года занимался самым неблагодарным делом, какое только можно было вообразить: он пытался примирить коренных жителей столицы и «этих, которые понаехали», «от которых шагу уже ступить нельзя», «хачиков», «черных», «черножопых» и так далее. Свою миротворческую миссию он ограничивал соотечественниками-азербайджанцами, но лишь потому, что понимал: для защиты всех униженных и оскорбленных ему не хватит жизни.

Причина такого поведения крылась вовсе не в уязвленном национальном самолюбии. Хотя и ему, москвичу с почти сорокалетним стажем, преподававшему в столичном вузе, а в конце своей карьеры даже возглавлявшему кафедру, в последнее время стало неуютно жить в этом городе. Правда, документы у него проверяли редко — возможно, из-за возраста и почтенного вида. Но изменения в общественной атмосфере Кабиров чувствовал кожей. Например, он начал замечать, что простые москвичи на улице и в транспорте теперь разглядывают друг друга не из праздного любопытства, а с оценкой, мысленно разделяя на своих и чужих. Да и чужие, надо сказать, порой ведут себя не лучше.

В какой-то момент он начал все фиксировать. Статьи и репортажи о нападениях скинхедов и драках, надписи на заборах, упоминания о лицах кавказской национальности в уголовной хронике. Он знал, что его соотечественники вовсе не ангелы, но знал и другое: противостояние между москвичами и кавказцами исподволь подогревается с обеих сторон и с охотой подхватывается журналистами.

Обычно он держал себя в руках, но иногда просто бесился от глупости и бесцеремонности средств массовой информации и особенно телевидения. Например, его безмерно возмутила некая публицистическая программа, которая после очередного взрыва в Москве пригласила в эфир одного из российских лидеров ислама. Программа слыла смелой и плюралистической, вел ее человек, не принадлежащий к коренной национальности, к тому же бывший эмигрант. Но все это не помешало участникам единодушно выразить свое негодование тем фактом, что религиозный деятель не извинился перед россиянами за действия террористов.

В тот момент виновные в теракте еще не были названы, но уже был пущен слух про «чеченский след», и по этому следу тут же помчались, капая слюной, телевизионные гончие. А хоть бы даже след и был чеченским (что еще требовалось доказать, исходя из постулатов если не логики, то правосудия) — но при чем тут ислам и его представители? Разве, черт возьми, папа римский извиняется за теракты, совершенные католиками из ИРА или испанскими басками?!

Кабиров был не особенно религиозен, и его задевало не оскорбление мусульманства, а явная несправедливость и противоречие здравому смыслу. Задевало, возмущало — но, увы, не удивляло.

Принцип «разделяй и властвуй» лежал в основе национальной политики еще в царской России и был отточен до филигранности при советской власти. Сегодня сильные мира сего не меньше прежнего заинтересованы в этой тихой войне. Российской власти для управления страной необходим образ внутреннего врага, особенно в ситуации, когда внешний враг определен нечетко: Америка улыбается во весь рот, Германия готова дружить семьями, а «Аль-Каида» слишком далека и неуловима. Ну, а воротилам с Кавказа и из Средней Азии, тем, что контролируют весь трафик капиталов и рабочей силы на российском направлении, точно так же выгодно внушать людям страх и злобу: русские тебя не любят, держись своих и слушайся нас.

Мурат Гусейнович все это прекрасно понимал, хотя не был ни политиком, ни историком. Он был биологом, и у него в улаживании межнациональных конфликтов имелся свой интерес.

В последние годы, отходя постепенно от преподавания и руководства кафедрой, профессор Кабиров увлекся космической темой. Нет, разумеется, он не впал в старческий маразм настолько, чтобы верить в летающие тарелочки и пришельцев из других миров, которые давно уже заполонили планету и ставят на землянах хитроумные эксперименты. Но он взялся доказать на основе дарвиновской теории и многообразия видов, что жизнь на Земле не может быть единственной во Вселенной. Доказательство было просто и изящно: далеко не все возможные виды жизнедеятельности, даже возникшие на основе углерода, представлены на нашей планете. Следовательно, они должны встречаться где-то еще, поскольку природа, как известно, не терпит пустоты.

Этой мысли была посвящена его первая книга «Одинокие во Вселенной?». Она содержала множество фактов, выкладок и обоснованных рассуждений, но все равно относилась к разряду научно-фантастической публицистики. Ей не хватало только одного, но единственно убедительного аргумента — примера реально существующей жизни на других планетах.

Профессор верил — и не как фантаст, а как ученый, — что жизнь эта, безусловно, есть. Было очень много шансов, что она к тому же разумна. По мнению Кабирова, земляне могли бы уже начинать всерьез готовиться к встрече братьев по разуму, которая может произойти каждый день, с минуты на минуту, во всяком случае, еще при ныне живущем поколении. Более того, она могла бы случиться уже давно. Если бы не…

Если бы, черт возьми, не досадная ограниченность людей, не их воинственное неприятие всего чужого, незнакомого и непонятного. На этом неприятии строилась вся история земных цивилизаций, состоявшая сплошь из национальных и религиозных войн. Как может человек (и каждый в отдельности, и Человек, который звучит гордо) протянуть руку существу из другого мира, если он не способен договориться с себе подобными! Возможно, жители других планет это прекрасно понимают и потому предпочитают не соваться на негостеприимную Землю. А если они просто еще не добрались до нашего отдаленного уголка Галактики и не подозревают об ожидающей здесь опасности, то их явление пред недоверчивые очи землян может кончиться катастрофой. Людям надо срочно учиться терпимости и открытости, привыкать спокойно относиться к тем, кто на них не похож. И первое, что следует сделать в этом направлении, — ликвидировать все межнациональные недоразумения.

Берясь за решение этой проблемы в одном отдельно взятом городе, профессор Кабиров исходил из простого эгоизма. Ему хотелось дожить до Контакта, увидеть иные формы жизнедеятельности, которые страшно интересовали его как биолога и как человека, жадного до новых знаний. Он верил, что приближает это событие, обещающее перевернуть жизнь всех землян и открыть новую эру в истории. Ради него он готов был бесконечно выслушивать малограмотных торговцев, учить плюрализму парней из глухих азербайджанских сел, обивать пороги милиции, судов и городских управ, писать пространные письма в газеты и на телевидение. Он стоически терпел косые взгляды вахтерш в подъезде и воинственные речи типов вроде Арифа, которые считали, что он защищает азербайджанцев из националистических убеждений. Но Париж стоил мессы. Мурат Гусейнович бывал счастлив всякий раз, когда ему удавалось уладить инцидент вроде того, с которым пришли к нему сегодня ребята с рынка. Он отдавал себе отчет, что его бурная деятельность — капля в море, но помнил также и то, что дорога в тысячу ли начинается с одного шага и «раз ступенька, два ступенька — будет лесенка». Делай что должен и будь что будет — вот поистине великие слова.

Все это он собирался рассказать милой армянской девушке. Ему казалось, что она должна его понять. Часто мы находим понимание совсем не там, где ожидаем. Вот, например, дети Кабирова относились к новой теме его исследований как к безобидному стариковскому чудачеству и деликатно избегали бесед на эту тему. А соседка по этажу вполне может стать его единомышленницей. Может быть, и людям проще окажется наладить контакт с иными существами, чем с братьями по планете? Интересная гипотеза…

Но девушка не пришла. Вероятно, она услышала из-за двери громкие мужские голоса и решила, что ее визит будет некстати. Тем более он же сказал, что ждет гостей. Ничего страшного, они еще успеют поговорить, раз живут рядом. Все равно он должен разобраться с этими паскудными листовками. Чем дальше он о них думал, тем больше убеждался, что их появление в армянской квартире — дело рук кого-то из его гостей-соотечественников. А конкретнее — Арифа или его подручных.

Профессор не хотел ограничиваться одними подозрениями даже по отношению к таким беспредельщикам, как Ариф. Хватит того, что он так позорно опростоволосился, доказывая Карине вину ее квартирного хозяина. Ему предстояло найти способ получить верные доказательства и докопаться до правды. Мурат Гусейнович пока не знал, как решить эту задачу, однако был убежден, что не только сумеет это сделать, но и примерно накажет виновных. Как он, одинокий старик, будет наказывать мафиозных боссов, в чьем распоряжении десятки накачанных, вооруженных «шестерок», — это ему в голову не приходило. Кабиров по праву считал себя уважаемым членом азербайджанской общины и потому был чересчур, опасно самонадеян.

Глава 2 ПОЛЕТ НАД ГНЕЗДОМ СТЕРВЯТНИКА

«Сначала разбег. Ветер в лицо, высокие травинки, бьющие по голым икрам, — неизвестно откуда они берутся, хотя поле уже давно вытоптано сотней ног. Стрекотание лебедки и вечный, несмотря на опыт, страх споткнуться. Что-то суеверное есть в этом страхе. Казалось бы, ну споткнулся — пойдешь на следующую попытку. Но нет, каждый упущенный шанс словно отнимает что-то от твоей способности подниматься в небо. Взлетать надо с первого раза, без осечек.

Прыжок! Ты толкаешься изо всех сил, отпихиваешь от себя землю, поджимаешь ноги и летишь не вниз, а вверх. Ветер играет с тобой, в шутку зажимая нос и рот мягкой лапой. Потом над головой расправляется крыло и начинает работать иная, не известная науке сила притяжения, которая тянет не к земле, а к небесам. Словно гигантский рот втягивает воздух, а вместе с ним и твою невесомую фигурку, прицепленную к лепестку парашюта. Ты набираешь высоту, отстегиваешь трос, и тогда все посторонние силы оставляют тебя в покое. Мотор лебедки жужжит где-то далеко, похожий сейчас на писк комара. В небе царит тишина, не просто отсутствие звуков, а Ее Величество Тишина, которая не пускает никого в свое бескрайнее царство. Ты паришь в тишине над землей, расправив руки, и крыло слушается малейшего твоего движения, уносясь то туда, то сюда и медленно, очень медленно снижаясь. Ты успеваешь рассмотреть поле под ногами, поселок, где крошечные человечки копошатся за своими заборами, думая, что скрыты от посторонних глаз. Ты видишь машины, которые несутся по шоссе и сворачивают на проселочную дорогу, — в них едут те, кто хочет вместе с тобой подняться в небо. Ты видишь своих друзей, они машут тебе, указывая на метку, в которую ты должен приземлиться. Земля, покачиваясь, открывает свои объятья, чтобы принять тебя. От земли никуда не денешься, но она не ревнива и не будет долго прижимать тебя к груди. Ты отдышишься, поболтаешь и покуришь с ребятами, правильно уложишь свое крыло и снова уйдешь в полет. Что же гонит тебя вверх? Тайна, желание узнать, что там, немного выше неба».

Такой текст написал один журналист после того, как в первый раз поднялся на параплане. Олег в то время только начал заниматься, и красивые слова, над которыми ребята посмеивались, показались ему удивительно точными, он даже выучил отрывок наизусть. Как этот парень смог прочувствовать все за один полет! Олег даже хотел найти его и сказать спасибо за эту замечательную статью.

Потом он научился летать не хуже других, набрался опыта, к восторгам новичков стал относиться снисходительно, как и все бывалые парапланеристы. Но у него по-прежнему перехватывало дыхание в каждом полете, и он знал, что так бывает со всеми ребятами. Они сумасшедшие, влюбленные в небо романтики, хотя строят из себя непробиваемых бывалых профессионалов.

Но любовь к небу приносила и небольшие деньги: по выходным он катал на крыле отдыхающих. Среди них были и журналисты, и фотографы, и молодожены, и дети. Кое-кто из парапланеристов боялся поднимать детей — испугается, закричит, заплачет, — а Олег, наоборот, любил. Ему нравилось открывать небо маленькому пассажиру, чувствовать его восхищение и испуг. Неба надо бояться, это правильно. Бояться и любить, любить и бояться, иначе оно тебя не примет.

Клиентам, которые казались ему умнее других, он объяснял про тайну, которую можно найти немного выше неба. Но в основном со взрослыми было не так интересно, хотя они порой кричали и визжали от восторга не меньше детей. Как раз малыши вели себя более сдержанно, понимая серьезность момента. Коля, руководитель их клуба, знал пристрастия Олега и малышей старался направлять именно к нему.

Олег снял шлем и улыбнулся белобрысой девчушке, которая строго и боязливо смотрела на него из-под светлой челки. Волосы у девочки были заплетены в несколько тонких косичек, по нынешней молодежной моде, хотя сама она была от горшка два вершка. Рядом стояли родители — полная встревоженная мамаша (сейчас скажет мужу: «Да может не стоит, опасно, смотри, как высоко!») и молодой коренастый мужик с любительской видеокамерой на груди.

— Вы Олег? Нам сказали к вам подойти, — произнес мужик, кивая на Колин пост посреди поля.

— Сколько стоит подняться для ребенка? — недовольно спросила мамаша.

— Пятьсот рублей, — сказал Олег.

— А в Интернете написано — четыреста, — проворчала женщина.

— Ладно, Вик, какая разница, — вступился молодой папа. — Таким маленьким тоже можно?

Он покрутил девочке косичку. Она увернулась и поймала отца за палец.

— Можно, — ответил Олег, — хоть грудным. Тебе сколько лет?

— Пять, — важно ответила косичка. — У меня вчера был день рождения.

— Понятно, — весело откликнулся Олег. — И тебе подарили на день рождения полет на параплане. Правильно я угадал?

Девочка гордо кивнула.

— Катюш, ты правда не боишься? — не успокаивалась мамаша.

— Не боюсь, — сердито сказала Катюша, — мам, ну я хочу!..

— Катя, меня зовут Олег, — представился он, наклоняясь и протягивая малышке руку. — Я твой инструктор. Я поднимусь с тобой. Если, конечно, твои родители разрешат.

— Разрешат! — крикнула девочка и на всякий случай скорчила плаксивую рожицу.

Олег вопросительно глянул на мужика, который казался более покладистым, чем его неугомонная супруга.

Мужик кивнул и достал из спортивного рюкзачка бумажник.

— Это потом, — остановил его Олег. — А то вдруг полет по какой-то причине не состоится, а я ваши деньги уже успею прогулять.

Папа девочки Кати оценил шутку и фыркнул, мама пожала плечами. Но Олега родители уже не интересовали, он переключился на ребенка.

— Катюша, сейчас мы с тобой выберем и подгоним шлем, без него летать нельзя. Если у тебя есть какая-нибудь кофточка, надень ее, потому что наверху холоднее, чем на земле.

Девочка повернулась к маме и дернула ее за рукав. Но сердитая Вика уже сама вынимала из пакета розовую курточку с какими-то бантиками и рюшечками.

— Мы с тобой наденем специальные корзинки на лямках и побежим. Не бойся, я буду тебя держать. Но бежать надо очень быстро, а когда я крикну: «Отпускай!» — подпрыгнуть вверх и поджать ноги. Ты сможешь бежать, или взять тебя на руки?

— Бежать, — упрямо сказала девочка.

— После этого мы взлетим, ты увидишь сверху маму и папу и помашешь им. Да? — говорил Олег, затягивая ремешки под Катюшиным подбородком. Даже детский шлем был ей великоват, но ничего, не свалится.

— Кать, ты не боишься? — без особой надежды снова спросила мама Вика.

Дочка даже не удостоила ее ответом.

Пока он готовил крыло и ждал своей очереди на старте, в небе появилась небольшая тучка. Мамаша опять заворчала, но Олег шепнул Кате, что в небе они встретят дождик раньше, чем он упадет на землю, и попросят его передать привет маме с папой.

— Хочу встретить дождик! — заявила Катюша.

Папа, которого жена называла Славой, взял наизготовку свою камеру.

Почему-то из всех клиентов этого воскресенья Олег запомнил только девочку Катю и ее родителей. Он видел их так отчетливо, как будто они и сейчас стояли перед ним на залитом солнцем ветреном поле. Девочка смеялась, ее косички летели, папа бежал за ними с видеокамерой в руках, мамаша что-то кричала сзади. В ту же минуту все звуки остались позади, небо вздохнуло и затянуло их в свою бездну. Катюша поболтала в воздухе пухлыми ножками в красных ботиночках и спросила:

— А где дождик?

Через месяц, когда его спросили, кого он поднимал в тот день, Олег не раздумывая ответил: маленькую девочку, Катю. Он хотел добавить, что Кате накануне исполнилось пять лет, но получил кастетом по зубам и замолчал.


Мамаша приняла растрепанную, счастливую Катюшу в свои объятия, папа Слава достал бумажник, расплатился, а потом показал Олегу, что ему удалось снять из дочкиного полета. Изображение было маловразумительным: сначала все скакало и мелькало, потому что Слава снимал на бегу, потом на взлете он не смог вовремя поймать их в видоискатель и запечатлел только перышко параплана высоко в небе да две едва различимые фигурки на ниточке. Лучше всего вышла улыбающаяся Катя, на которую Олег перед полетом надевал шлем и затягивал ремешки.

— А сверху не хотите поснимать? — спросил Олег.

— Я, что ли? — засмеялся Катин папа, хлопая себя по упитанным бокам.

— А что такого? Только крыло возьмем побольше. Можно подняться над тем элитным поселком, там новые русские загородились трехметровым забором и думают, что их никто не видит.

По Олеговой оценке, папа Слава был именно тем типом, который клюнет на предложение поглядеть на новых русских поверх забора. И он почти клюнул, но тут вмешалась мама Вика и увела всю компанию к машине. Или он все-таки катал его? Спустя месяц Олег уже не мог сказать это с уверенностью. Он запоминал детей, а взрослые для него все были на одно лицо и различались лишь весом. Тем более он не помнил, кто из них снимал сверху. Да каждый второй снимал! Людям ведь хочется не столько подняться в небо на спине у ветра, сколько заручиться документальным подтверждением, что они там были.

Он действительно не помнил, был ли Катин папа среди его пассажиров. Но это и неважно. Он все равно не заложит этого парня, хотя бы ради его дочки. Тем более что кроме имен, он не знает об этих людях ничего.

Но после двух выбитых зубов и нескольких ударов по почкам он воскресил в памяти еще одного мужика, который тоже вроде бы летал в те выходные. А может, и в другие, но пусть будет в те, потому что Олег уже не мог больше терпеть боль. Тот мужик был фотограф, и они действительно летали над элитным поселком, а он снимал. Что снимал, Олег не видел, потому что вдруг поднялся ветер, и ему надо было управлять тросами. На земле Олег вручил ему визитку, специально предназначенную для таких случаев, чтобы договаривались персонально с ним, когда понадобится целевая съемка, а фотограф дал ему свою. Он ее достанет из кармана, если ему отпустят руки.

Его перестали держать, а тот, что сидел справа и бил по почкам, даже вышел из машины. Олег не понял, как это получилось. Кажется, он хотел закурить, но пожилой на переднем сиденье на него прикрикнул, что в машине и так вонь и духота. И тот козел выполз прямо под дождь, матерясь сквозь зубы. Это и спасло Олега. Пока они по очереди разглядывали визитку — пожилой и еще один, который сначала был за рулем, а потом пересел назад и бил кастетом, — он толкнул дверцу, вывалился наружу, прямо под ноги курящему, и кубарем покатился в обочину, в непроницаемую пелену дождя. Кажется, его даже не пытались догнать, хотя он слышал сзади крики, заглушаемые шумом струй, когда мчался со всех ног по мокрому полю. Это было чужое, незнакомое поле, и за спиной не было крыла, которое оказалось бы очень кстати, если бы за ним гнались, но эти неизвестно откуда взявшиеся сволочи, видимо, не хотели мокнуть под дождем. А может, они просто уже получили от него все, что хотели, узнали имя человека, на которого теперь будут охотиться. Не Катиного папы, но все равно ни в чем не повинного человека, которого Олег сдал, потому что хотел жить, потому что чувствовал, что эти подонки могут убить без колебаний, и убили бы, если бы не вырвался, если бы поймали, если бы не дождь. А вот и дождик, Катюша!..

_____

Карина решила, что немного погодя попробует опять зайти к Кабирову. Вряд ли трое парней задержатся у него надолго, не такой у них вид, чтобы рассиживать среди дня у профессора биологии. Вернее, у Кабирова не такой вид, чтобы торговцы с рынка ходили у него в дорогих гостях. Наверное, они навещают его по делу, хотя какие у этих людей могут быть общие дела, тоже трудно понять. Может, через них он получает какие-то приветы, посылки с родины? Она не успела разглядеть, было ли у посетителей что-то в руках.

Услышав, как на площадке зашумел лифт, она открыла дверь и прислушалась. Нет, это кто-то приехал. Шаги направлялись в ее сторону. Карине опять стало не по себе, и она быстро захлопнула дверь, повернув ключ в замке. Бросила взгляд в зеркало, увидела свое испуганное, бледное лицо — и рассердилась. Что это на нее нашло? С какой стати она кого-то боится? На площадке еще три квартиры, наверное, это сосед идет домой или кто-то пришел в гости. Ну да, недавно здесь произошло убийство, дальше что? Карине пора уже привыкнуть к таким событиям. Вон Любочка ездила на опознание тела своего бывшего клиента, обнаружила в пустом здании убитого героя их другого дела — и ничего, не кричала, в обморок не шлепалась. Молоденькая косметичка Леночка, и та нашла труп в квартире таинственной банды. А она, Карина, умная, спокойная и выдержанная, второй день дрожит от каждого шороха. Главное, никаких причин дрожать нет, убийца здесь не живет и не охотится на жильцов. Ведь вахтерша Ольга Васильевна сообщила ей со слов участкового Барабаса, что этого человека убили в другом месте и притащили к квартире Мурата Гусейновича. Интересно зачем? Выясняя происхождение листовок на ее балконе, они забыли о самом главном — кому нужно было подкидывать труп профессору Кабирову? Вот о чем следовало говорить…

С этими мыслями Карина направилась в комнату, собираясь снять спортивный костюм, в котором ей стало жарко, — и застыла на месте. За ее спиной в дверном замке тихо повернулся ключ. «Накаркала!» — обреченно подумала Карина, бросаясь к телефону и понимая, что не успеет ни позвонить в милицию, ни сказать, что кто-то чужой открывает дверь квартиры, чтобы ее убить.

К счастью, она действительно не успела ни того, ни другого. Саша вошел в прихожую веселый, сияющий, пахнущий ветром и морозом, и прижал ее к себе, даже не сняв куртку.

— Освободился! — радостно шепнул он, глядя в ее удивленно распахнутые глаза. — Свою работу сделал, остальное рихтовщики докончат, и с электричеством там надо повозиться, это Арсен посмотрит. Деньги получил, Каринэ! Хочешь, в ресторан пойдем? Ты чего такая грустная?

— Нет, все в порядке, — пробормотала она, расстегивая Сашину куртку и снимая с него шарф.

— Костюмчик такой желтенький, это откуда? Ты в нем как цыпленок, — оживленно болтал Саша, влезая в тапочки и проходя в комнату. — Слушай, я серьезно, не разогревай ничего, давай пойдем куда-нибудь. Ты же совсем из дому не выходишь, смотри, какая бледная стала. Ты очень бледная, Карина, — с тревогой повторил он, вглядываясь в ее лицо. — Плохо тебе?

— Нет, Саш, не плохо, — ответила Карина, вымученно улыбаясь. — Я, знаешь, все время чего-то боюсь. У меня какие-то дурацкие предчувствия, как будто что-то случится.

— Ну, это естественно, — успокоил ее Саша. Он и сам сразу перестал волноваться. — В твоем положении страхи часто бывают. Тебе доктор не говорил? Это… как их, сейчас, забыл… гормоны! Гормоны перестраиваются, от этого всякое настроение, капризы, плакать хочется. Да?

Все это ему знакомо, подумала Карина, и ей действительно захотелось плакать оттого, что не она родила Саше двух мальчишек, с которыми ей и ее ребенку всегда придется делить его любовь.

— Если хочешь, останемся дома, — сказал он, гладя ее по голове.

— Нет-нет, давай пойдем, — возразила она. — Только не в ресторан. Там едой пахнет и курят. Просто погуляем где-нибудь в парке, я уже сто лет не дышала свежим воздухом. А потом, может, в кино зайдем. Ладно?

— Все что тебе угодно, моя принцесса, — со счастливой улыбкой ответил Саша, и она понеслась доставать из шкафа его белую рубашку. Все-таки она сегодня пригодилась!

Карина подумала, что во время прогулки она не спеша расскажет Саше про труп на лестничной площадке, про посещение вахтерши, визит к профессору и загадку азербайджанских листовок. Но в парке, увидев при свете дня темные круги у Саши под глазами и новые морщинки возле рта, она прикусила язык. Ему и так хватает переживаний. Младший сын в Ереване, тот, у которого больные почки, опять плохо себя чувствует. Денег на две семьи нужно слишком много, столько он не зарабатывает, даже если пахать по двадцать часов в сутки. Пока у них жилищная проблема решена, а что будет дальше? На первое время можно пожить с ребенком в однокомнатной квартире, но он ведь будет расти… Да и с семьей надо как-то определяться, он же не турецкий падишах, чтобы иметь по жене в каждом городе. Все это нечестно и по отношению к Карине, и по отношению к Ашет.

Эти проблемы Саша с Кариной давно уже не обсуждали, они просто жили с ними. Они жили с проблемами, а проблемы жили с ними бок о бок, как мыши в старом доме. И Карина решила, что будет бессовестно с ее стороны морочить Саше голову трупами, листовками и ее глупыми страхами. Он начнет за нее беспокоиться и вообще с ума сойдет. Она вспомнила, как близко к сердцу он принял историю полусвихнувшегося мальчика, который приблудился к их салону, сбежав от бандитов, называвших себя Стражниками Ночи. Но мальчика хоть можно было спрятать в армянском общежитии на территории автосервиса, а ее, Карину, куда девать? Не будет же Саша таскать ее с собой в мастерскую, если начнет опасаться за ее жизнь!

Нет, не нужно ничего говорить Саше. Она возьмет себя в руки, перестанет бояться и разберется во всем сама. Не сама, конечно, — на это у нее не хватит ни мозгов, ни энергии, — а с помощью Кабирова, вахтерши Ольги Васильевны и… господи, ну конечно!

Они гуляли по парку, пока не замерзли, потом заехали в ближайший кинотеатр, но там ничего интересного не показывали, и они просто посидели в стильном буфете, грызя попкорн, который Карина с детства очень любила. Ей удалось уломать Сашу зайти в торговый центр и пробежаться по магазинам, где Карина присмотрела очень удачную юбку, запахивающуюся так, что можно переставлять пуговицы и носить ее, когда живот начнет расти. Юбку они не купили, решив дождаться Карининой зарплаты.

Заметив, что Саша начинает «плыть» и задыхаться, что с ним всегда случалось в больших магазинах, особенно дамских, она отвела его в отдел электроники, а сама сбегала в отдел мужского белья и прикупила некоторые важные предметы туалета. С того момента, как они стали жить вместе, Карина сама занималась Сашиной одеждой, и расхождения у них случались лишь по поводу цены. В частности, она полагала, что белье должно быть фирменным, красивым и удобным, а он не понимал, зачем тратить лишние деньга на то, что все равно никто не видит. Карина не спорила с этими провинциальными заблуждениями, а просто шла и покупала то, что считала нужным.

Только в машине, включив зажигание и открыв окно, Саша пришел в себя. «Ты еще из выхлопной трубы подыши», — иронично заметила Карина, зная, что дай Саше волю, он сейчас залезет под капот, чтобы поковыряться в нутре машины просто для порядка и успокоения нервов.

Старый джип «дискавери», на котором они ездили, был чудовищно разбитым и раздолбанным и выглядел просто позорно для автомеханика с золотыми руками, каким слыл Саша в авторемонтном мире. Так сказал бы каждый, кто не знал, из каких обломков и кусков собиралась эта машина. Кстати, ездила она как зверь, вот только скрежетала на ходу, и в салоне всегда стоял легкий запах бензина, от которого Карину немного мутило, а Саша, наоборот, возвращался к жизни после магазинной духоты.

Этот джип восстанавливали еще до Сашиного приезда в Москву, и он был общей собственностью безлошадных работников мастерской, когда они еще снимали вместе холостяцкую квартиру и жили в складчину. Потом каждый постепенно становился на ноги, покупал свою машину, а джип перешел в Сашино пользование, как подозревала Карина, небезвозмездно. Но Саша уверял, что друзья презентовали ему «дискавери» в виде свадебного подарка (в виде подарка на то, что было вместо свадьбы, уточняла Карина). Они никак не отмечали начало совместной жизни, просто поселились в этой снятой квартире, в приличном доме с домофоном и консьержкой, а то, что там происходят убийства, то так уж, видно, случается везде, сплошь и рядом, и от этого не убережешься. Об этом говорил весь недолгий, но убедительный опыт детективного агентства «Золотая шпилька».

Саша не удивился, когда Карина изъявила желание на обратном пути заехать в салон и навестить девочек, но посмотрел на нее так жалобно, что она засмеялась и сказала: «Я сама, ты поболтайся где-нибудь». Разумеется, он и не думал болтаться, а тут же собрался в мастерские, посмотреть, как там дела, благо все рядом. Парикмахерские, салоны и другие подобные заведения Саша не любил еще больше, чем магазины женской одежды. А перед «Золотой шпилькой», где работала Карина, он испытывал суеверный страх еще с тех времен, когда они скрывали свои отношения от всех окружающих и особенно от проницательных глаз и ушей Карининых «девочек».

Он высадил ее у салона, из машины помахал кому-то курящему в предбаннике — кажется, это были парикмахер Наташа и маникюрша Вика, — и с облегчением рванул в сторону автосервиса. Время, проведенное с Каринэ, было драгоценным и выпадало редко, но Саша чувствовал себя неуютно, если несколько часов подряд ничего не делал и находился вдали от работы.


— Уау! — воскликнула Наташа. — Ка-акие люди!

Вика отвела подальше руку с сигаретой и обняла Карину другой рукой.

— Да ну вас, девчонки, вы такие прокуренные, потом почмокаемся, — весело сказала Карина. Она и сама не ожидала, что так соскучилась. — Кто в лавке?

— Все в лавке! — ответила Вика. — Марина Станиславовна теперь на твоем месте сидит как пришитая. Ну проходи, мы сейчас подползем.

Карина вошла в парикмахерский зал, щурясь от яркого света, многократно отраженного в широких зеркалах. Ничего здесь не изменилось с тех пор, как она перестала ходить на работу. Даже странно — она как будто прожила целую жизнь, а салон все такой же.

Только журнальный столик, где они обычно пили чай и обсуждали свои расследования, теперь другой. Он был куплен взамен прежнего, разбитого Стражниками, которые преследовали в «Шпильке» своего бывшего соратника Рыцаря Луны. Эта история сейчас казалась Карине бесконечно далекой, случившейся до нашей эры, хотя после нее прошло чуть больше двух месяцев. Может, оттого, что и тогда она была больше занята не таинственными Стражниками, а неожиданно начавшимся романом с Сашей.

По поводу столика Наташа приводила в пример Марине Станиславовне своего младшего сына Никиту, который всегда считал, что портить и терять вещи только на пользу — родители купят новое, еще лучше. Наташа даже подозревала, что порой Никита делает это нарочно, когда ему хочется новый плеер или другую куртку.

Дело в том, что столик был безумно, неоправданно дорогим, особенно в свете незапланированных расходов на ремонт витрины, разбитой камнем все тех же Стражников. Все искренне считали, что какое-то время они просто обойдутся без стола. В конце концов, это не главное для парикмахерской, а модные журналы и каталоги причесок можно сложить в какую-нибудь корзину возле кресел. Но Марина Станиславовна уперлась и сумела убедить хозяев, что в престижном салоне должна быть хотя бы одна стильная вещь, своего рода лицо заведения. Теперь за этим «лицом» им позволялось пить чай и кофе только вечером или рано утром, в отсутствие клиентов. В рабочее же время столик был выставлен на всеобщее обозрение, чтобы окружающие любовались его удивительными узорами.

Столик был из Италии, его сделал вручную известный дизайнер, кажется, из Милана. Поначалу девочки боялись лишний раз подойти к итальянскому чуду из какого-то особо блестящего стекла и дуба. Особенно их поражали следы жучков-древоточцев на неровной дубовой поверхности. Лена припомнила, что такие жучки изрядно попортили пианино, на котором она в детстве играла гаммы. Обнаружилось это, когда пришел настройщик. Ну что вы хотите, заметил он, это же «Ирмлер» 1912 года, бог знает кто на нем играл, вот и зверям захотелось… Сколько же лет этому дереву, вслух размышляла Лена, глядя на длинные извилистые траншеи на благородной поверхности. Может быть, триста? Но Марина Станиславовна со знанием дела объяснила, что столик, конечно, антикварный, но такие следы делают искусственно, а как — неизвестно: может, жуков сначала голодом морят, а потом запускают в мебель…

За Карининым столом, тоже довольно красивым, оригинального дизайна, но теперь померкшим на фоне изысканного конкурента, сидела вовсе не Марина Станиславовна, а косметолог Лена. Она тут же вскочила и бросилась Карине на шею. Заведующая заулыбалась и замахала ей из своего кабинета — она говорила по телефону. Любочка стригла клиентку и сделала приветственный жест, увидев Карину в зеркале.

— Слушай, как здорово! — заговорила Лена. — Я уже домой собралась, а Марина Станиславовна попросила посидеть. Чуть-чуть, и мы бы с тобой разминулись. Как самочувствие? Да ты садись.

Карина опустилась в кресло, радостно улыбаясь. Она знала, что в салоне решили дождаться ее и не брать нового администратора хотя бы до декрета. Для Марины Станиславовны это была экономия на зарплате сотрудника, а девочки готовы были заменять Карину просто из хорошего отношения к ней, чтобы она в любой момент могла выйти на работу.

— Все хорошо, — сказала она, — все прекрасно. Я уже скоро приду.

— Соскучилась? — сочувственно спросила Лена. А нам без тебя знаешь как плохо!

— Соскучилась, — ответила Карина вполне искренне. И чего хорошего она нашла в сидении дома у телевизора? Скорей бы обратно в салон!

Вика и Наташа вернулись с перекура и тоже засыпали ее вопросами и рассказами.

— Знала бы, что придешь, я бы тебе кассету принесла, — заявила Вика. — Мы со Славой снимали, как Катюшка на парашюте летала в свой день рождения. Ты ведь не видела?

— Нет, Викусь, — ответила Карина, — ты только рассказывала. А ты не летала?

— Да ты что! — засмеялась Вика, поглаживая себя по ляжкам. — Меня ни один парашют не выдержит.

— Параплан, — поправила Наташа. — Это называется параплан. Парашют, который планирует.

— Какие такие планы он планирует? — сыронизировала Вика. Как кому-то на голову спланировать?

— А мои отказались, представляешь? — сказала Наташа. — Я хотела вместе с Викой тогда поехать, чтобы мальчишки тоже полетали. А им, видите ли, это уже неинтересно.

Марина Станиславовна появилась было на пороге своего кабинета, но тут снова зазвонил телефон.

Карина улыбалась, представляя, как уже совсем скоро, через несколько лет, а то и раньше, она тоже будет рассказывать девочкам о своем ребенке, о том, как он летал на парашюте или ему это уже неинтересно. Будет снимать его на видео и приносить кассеты на работу. Со всеми неприятностями и мучениями, которые принесла с собой беременность, она почти не думала о будущем младенце, даже не знала толком, кого хочет — мальчика или девочку. Саша, наверное, мечтает о девочке, ведь два мальчика у него уже есть.

— Ты не бойся, — сказала Наташа, словно угадав ее мысли. — Все носили, все рожали. Все будет в порядке.

Она достала из сумочки вычурный флакончик, открыла его и поднесла к Карининому лицу:

— Смотри, Сережкина сестра какие духи мне привезла из Германии. Я уже всем хвасталась. У нас в дьюти-фри они тоже продаются. Супер, как мои дети говорят. Чувствуешь, или тебе на руку побрызгать?

— Не, я так понюхаю, — сказала Карина, осторожно втягивая носом, — или давай на салфетку. Ленка нас убьет — разве духи так пробуют? Вот, на тряпочку и рукой к себе помахать. Классные. А я сейчас вообще не душусь, никаких посторонних запахов не переношу, меня сразу тошнит.

— Пройдет, — успокоила ее Наташа.

— А кому мы стоим, давайте сядем, что ли. Чаю хочешь? — спросила Вика.

— Я теперь только молоко пью и сок, — важно ответила Карина.

— Ну вот опять! Говорят же тебе, не мудри, — возразила Наташа, — беременность — еще не конец света. Все можно в меру.

— Давай я тебе кофе сделаю без кофеина и без сахара, как Барбос пьет, — предложила Вика.

— Наливайте всем! — весело крикнула Любочка сквозь шум фена. — Разговор есть.

Лена вынула из шкафа широкую бумажную скатерть и накрыла ею драгоценный столик. Вика отправилась на кухню за стаканчиками и кипятком. Чай и кофе у них в салоне пили из пенопластовых одноразовых стаканов, воду не кипятили в чайнике, а наливали из специального аппарата. По замыслу владельцев «Шпильки», такая организация труда позволяла работникам экономить время и всецело посвящать себя производству. Поскольку работали они не на конвейере и вынужденные паузы бывали у всех, в этой системе было больше пижонства, чем реального смысла. Карина знала, что здесь не обошлось без любительницы новшеств Марины Станиславовны.

— Вот, — произнесла Любочка, выключая фен, — теперь можно и поздороваться. Молодец, что пришла.

Они поцеловались. Клиентка встала, придирчиво разглядывая себя в зеркале, и Лена вернулась за столик администратора, чтобы взять с нее деньги.

— Ну, где чай? — скомандовала Любочка, как в былые времена, когда она возглавляла расследование. — Все за стол!

И они все уселись за стол, агентство «Золотая шпилька» в полном составе: парикмахеры Любочка и Наташа, временно неработающая администратор Карина, маникюрша Вика, заведующая Марина Станиславовна, косметолог Лена, успевшая рассчитаться с клиенткой, и сама клиентка, в которой Карина с изумлением узнала вахтершу Ольгу Васильевну из своего дома.

— У нас новое дело! — объявила Любочка и лукаво посмотрела на Карину.

Марина Станиславовна в притворном ужасе закатила глаза.


В мастерской Сашу уже ждали. Славик Горюнов, муж Карининой сослуживицы Вики, злой и растерянный, ходил вокруг своей «хонды» и гладил помятое крыло, словно пытался вправить сломанную руку. У ребят было полно работы, и они, видимо, безуспешно пытались убедить Славку приехать завтра с утречка.

— Ох, сосед, ну наконец-то! — воскликнул Слава. — Ты почему без мобильника живешь? Так тебя и не разыщешь. Выручай! Занесло меня прямо на столб.

Слава называл Сашу соседом с тех времен, когда они с Викой зарегистрировали его в своей квартире. Собственно, Саша числился их жильцом и сейчас, за что обязался чинить «хонду» Горюновых по первому требованию и безвозмездно, исключая, конечно, расходы на запчасти. К счастью, Славка ездил аккуратно, за машиной следил, и серьезных проблем у него почти не возникало. Скорее наоборот — Слава был сумасшедшим автомобилистом, как бывают сумасшедшие матери, трепетно прислушивался к каждому скрипу и чиху своей обожаемой «хонды» и чуть что — несся к мастеру, требуя диагноза и лечения. Обычно Саше удавалось убедить его, что машина — живой организм, может и чихнуть лишний раз, а нехороший скрип рано или поздно себя проявит в действии, лазить же в механизм лишний раз вовсе не нужно. Примерно раз в месяц Саша делал «хонде» профилактический осмотр, и Славик был спокоен. В аварию он попал впервые.

Долг долгом, но свободного места в мастерской просто не было, и тут Саша ничего не мог поделать. Он вынес фонарь и начал изучать крыло, с которым, на поверхностный взгляд, ничего страшного не случилось. Единственное, что фонарь разбит, но его все равно надо покупать, так что сейчас не поставишь. Арсен это сделает за пять минут, когда освободится.

— Слава, сам видишь, все занято, — сочувственно сказал он. — Я бы и рад. Давай завтра прямо с утра. Она ведь у тебя на ходу.

— На ходу-то на ходу, — сокрушенно ответил Славка. — А что я Вике скажу? Она же меня съест без горчицы. Еще того гляди к врачу отправит проверяться, с какой это радости я вдруг начал въезжать в столбы.

— А с какой радости ты въехал? — поинтересовался Саша. — Вроде водишь грамотно, шины у тебя зимние стоят, дай бог каждому. По гололеду или подрезали тебя?

Славка помотал головой.

— Пойдем расскажу, — сказал он, словно приняв какое-то решение. — По пиву бы, но еще за руль садиться. У тебя время есть?

— Есть немножко. Карина в салон к подружкам пошла, мне ее забрать надо, — объяснил Саша.

— Ну, отлично, а я как раз за Викой поеду. Ты ей и объяснишь, что ничего страшного, может, тебе она поверит как специалисту. Пойдем, где тут у вас посидеть можно? Да не тушуйся, молодожен, я угощаю! Что, не понимаю, что ли…

Позор, подумал Саша, радуясь, что в темноте не видно его покрасневшего лица, какой позор, что все вокруг в курсе твоих стесненных обстоятельств. Так это, кажется, в книжках называется — стесненные обстоятельства. Это чтоб не стыдно было говорить прямо: нет денег. У него была отложена некоторая сумма, чтобы сделать Карине подарок на Рождество, и, главное, теперь он знал какой. Он купит ей юбку, которую она мерила в том кошмарном магазине, состоящем из бесконечных вешалок, полок и зеркал.

Визит в ресторан может съесть подарочные деньги — ведь он, разумеется, не позволит Славе себя «угощать». Оставить любимую женщину без подарка будет позором вдвойне. Но и отказаться нельзя — если друг хочет с тобой поговорить, это святое дело. Тем более что Славка действительно выглядел слегка очумелым.


Уйти от погони и перебраться через поле было полбеды. Олег битый час потратил на то, чтобы выйти на нормальную дорогу и поймать попутку. Хорошо хоть бумажник и документы остались целы, эти сволочи не догадались его обыскать.

Вернуться на шоссе он не решился, хотя мотоцикла было жаль до слез. Но себя все-таки жальче. Ковыляя через поле, он расходился, а вначале едва не кричал от боли в боку и пояснице. Рот все время наполнялся кровью, которую он сплевывал прямо на подбородок — все равно смоет дождем. Кожаную косуху с него сняли в машине, вероятно, чтобы удобнее было бить, так что он мгновенно промок насквозь и через некоторое время начал дрожать от холода. Плотный нескончаемый дождь, который спрятал его от преследователей, теперь вознамерился погубить. Почему в крутых боевиках, когда герою или героине удается вырваться из рук злодеев, они, считай, уже спасены и в следующем кадре вальяжно потягивают виски у себя в апартаментах? Разве опасность исходит только от людей? Ты попробуй выжить раздетый в чистом поле в начале октября, если тебя за кадром не ждет машина режиссера, сухая одежда и ассистентка с полотенцем!

Когда он попал наконец на какую-то второстепенную магистраль, было уже почти темно. Это даже оказалось на руку — водители проезжающих машин не видели его окровавленного лица. Народ по случаю воскресного вечера ехал плотно. Его подобрала семья с маленькой девочкой, похожей на Катюшу, только черненькой, и большой ушастой собакой. Собаке на заднем сиденье был постелен плотный клеенчатый матрасик, по-видимому из-за того, что она успела побегать по лужам. Вымокший до нитки Олег примостился на том же матрасике, хотя места было мало, и беспокойный пес все время толкал его, переступая когтистыми лапами и укладываясь то так, то сяк. Но зато здесь было тепло и сухо, и люди в машине не собирались его бить, задавая вопросы, на которые нет ответа.

Своим благодетелям Олег коротко объяснил, что у него угнали мотоцикл, когда он отошел в лес по нужде. Муж и жена, оба средних лет (возможно, девочка приходилась им не дочкой, а внучкой), предпочли не расспрашивать усталого, раздраженного парня, чтобы не грузиться чужими проблемами, — понятно, своих хватает. Между собой супруги тоже не особенно общались, малышка у противоположного окна клевала носом, и Олег мог спокойно подумать о том, что с ним произошло, — если об этом можно было думать спокойно.

Сегодня он приехал на поле последний раз, вернее, последний раз перед отпуском, который собирался провести в Болгарии, в лагере парапланеристов. Теперь и с отпуском будет непонятно что — крыло, которое выдал ему Коля, осталось в багажнике мотоцикла. В лагере, говорят, его можно взять напрокат, но это же бабки, и неизвестно какие.

Он поднялся раз пять, покатал по очереди двух гогочущих девиц и решил отправиться домой пораньше, поскольку все равно уже накрапывало. Кстати, параплан давал ему не Коля, а Виктор Степаныч, и он, кстати, предупредил, что Коля искал его и просил подождать. Олег поглядел на хмурое небо и решил, что ждать не будет, а с Колянычем пообщается по телефону. Им-то всем хорошо — загрузился в машину и отдыхаешь, а ему на мотоцикле пилить сквозь дождь — не большое удовольствие.

Ливень разошелся раньше, чем он ожидал, и шоссе превратилось в водяной каток. Олег ехал по краю правой полосы, чуть ли не по обочине, с трудом различая что-то сквозь залитые дождем очки. Потрепанный белый «москвич» он заметил, когда тот прижал его вплотную к придорожной канаве. Олег остановился, не понимая, что нужно этим придуркам, — сегодня он не лихачил, никого не подрезал и вообще вел себя на дороге образцово-показательно, как ученик на экзамене в ГИБДД.

Но придурков не волновало, как он ехал. Они без разговоров дали ему по морде, стащили с мотоцикла, сняли шлем, косуху и очки и запихнули в свою машину. Тех, кто вышел к нему, было двое, один из них, видимо, встал с водительского места. Третий сидел впереди не оборачиваясь, но по голосу и затылку было видно, что пожилой, в отличие от двух совсем юных отморозков. Впрочем, и их Олег толком разглядеть не мог, потому что ему сразу скрутили руки, ткнули лицом в колени и поднимали только для того, чтобы ударить по зубам. Били настоящим кастетом. Олег такого никогда в жизни не видел, только в книжках читал. Впрочем, где он мог это видеть? — убить его пытались в первый раз.

Они спрашивали какие-то глупости. Называли число и хотели знать, кого он поднимал в этот день. Как будто он помнил числа, тем более месячной давности. Он даже не был уверен, что это были выходные, но раз им так хочется, то пускай. Кто поднимался с ним и снимал сверху на фото или видеокамеру? Господи, да кто только не снимал! Не-ет, кого он специально протащил с камерой над поселком и кто ему, гниде, позволил вообще летать там и подсматривать за людьми? Он ведь проделывал это уже не раз, за что ему по-хорошему надо гляделки выколоть.

Так сказал тот, что сидел справа, а потом вышел курить под дождь и позволил Олегу сбежать. Но до этого было еще далеко, а пока его ударили в лицо, но попали не по глазам, а по подбородку и вышибли первый зуб.

Зубы-то как раз невеликая потеря. Для кого-то, может, это настоящая беда, но не для Олега. Мама-протезист завтра же поставит какие угодно коронки. Правда, будет ворчать и рассказывать, сколько стоит простым смертным то, что достается ему бесплатно. Но мама всегда найдет повод поворчать. Конечно, она решит, что он расшибся, упав со своего параплана, но и с этим ничего не поделаешь: она будет так думать, даже если он расскажет ей чистую правду — что зубы ему выбили неизвестные отморозки на шоссе. Так что хорошо, что это зубы, а не «гляделки». Окулистов в семье Олега нет, да и коронки вместо глаз пока еще не научились ставить.

Но все равно убытков достаточно — один только мотоцикл с крылом в багажнике чего стоит! Естественно, по сравнению со спасенной жизнью это пустяки, но обидно. Олег про себя прикинул, кого из ребят с машиной можно попросить съездить на шоссе и посмотреть: вдруг верный конь остался жив и цел после испытаний, выпавших на долю хозяина? Стремно, конечно, — а если отморозки будут караулить его именно рядом с мотоциклом?..

Паскудно также и то, что он сдал того мужика. Вот уж кому не позавидуешь. А с другой стороны, почему Олег должен рисковать жизнью и зубами, чтобы прикрыть неизвестного фотографа, который перешел дорогу кому-то очень серьезному? Разве красиво летать над домами и фотографировать людей на их частной территории? Правда, Олег сам зазывал любопытных клиентов посмотреть сверху на новорусский поселок. Но тот фотограф как раз поселком не заинтересовался, ему надо было снять панораму для календаря или постера. Под это дело Олег тайком от Коли содрал с него не пятьсот, а восемьсот рублей — мол, коммерческая цель и все такое. Может, попробовать отыскать его и предупредить, что за ним по пятам идет волчья стая? Легко сказать — отыскать. Если бы хоть его фамилия сохранилась в памяти… Впрочем, что толку напрягаться и вспоминать то, чего никогда не знал. Олег даже не посмотрел на ту визитку.

Итак, в минусе у нас два зуба, фотограф, мотоцикл и параплан. Тьфу, черт, еще шлем, очки и косуха, но это уже мелочи. В плюсе — живой и почти непокалеченный Олег Егоров, отпуск в Болгарии, который все равно состоится, хотя бы весь мир треснул по швам. И родители бесстрашной девочки Кати.

Телепаясь по кочкам мокрого поля, Олег развлекал себя воспоминаниями о том, как Катя наверху спрашивала про дождик. Вот бы она сейчас порадовалась. И вдруг перед его глазами, как живая, возникла картинка — он протягивает Катиному папе Славе свою визитку: мол, захотите покататься, звоните. А Слава в ответ пишет ему на каком-то клочке свой телефон, мобильник, как успевает заметить Олег. Потом мамаша Вика дергает его за рукав, и они уходят, по пути слушая Катин обстоятельный рассказ о полете с дядей на парашютике.

Слава богу, он не вспомнил об этом в машине у гадов, ведь мог и не выдержать. Папу Славу он бы себе не простил. Впрочем, он не катал его в тот день, так что подонки из «москвича» не должны были им интересоваться. Или все-таки катал?..

Дорога была забита, двигались они еле-еле, и Олег потихоньку начал отключаться. Даже собака угомонилась и заснула, а девочка давно уже сопела, положив голову и ручки на ее пятнистый бок. Зато мужчина за рулем начал негромко переговариваться со своей супругой, видимо, чтобы не задремать.

И тут в кармане джинсов у Олега зазвенел и завибрировал телефон. Собака встрепенулась, девочка недовольно привстала и посмотрела вокруг темными сонными глазами. Ее мама испуганно обернулась, видимо уже забыв, что по дороге они подобрали странного мокрого прохожего. Олег извиняюще улыбнулся, стараясь не открывать беззубый рот, и прижал трубку к уху.

— Олег, ты? — издалека заговорила трубка глуховатым голосом Коли. — Ты в порядке?

— В порядке, — буркнул Олег. А что он еще мог сказать, если к его разговору настороженно прислушивались три пары ушей, плюс еще собачьи.

— Степаныч с ребятами твой мотоцикл нашли на дороге. А сам-то ты где?

— Еду в город, — лаконично ответил Олег. — Нашли — это хорошо.

Коля, видимо, сообразил, что ему сейчас не очень удобно говорить, и стал закругляться.

— Ладно, подъедешь ко мне — разберемся. Я ж тебе передавал, чтоб дождался меня… С тобой точно ничего?

— Разберемся, — в тон ему ответил Олег.


— А что я мог сделать? — угрюмо сказал Коляныч. — Они обещали все парапланы пожечь. У меня же клуб, люди.

Он не оправдывался, просто констатировал. И Олег не стал возражать, что он тоже люди и, в общем, даже где-то клуб.

— Они сначала спрашивали, кто на голубом крыле летает. Но тут уж извините, говорю, у нас кому что досталось. А пассажиры в те выходные были только у тебя. Помню, девочка была, кажется, папаша ее. Ну, я и сказал про тебя. Потом хотел тебя предупредить, а ты уже укатил…

— И про девочку сказал? — сквозь зубы спросил Олег.

— Да вроде сказал для убедительности. Девочка-то им зачем? Да и где ее искать?

Олег сокрушенно покачал головой. Телефона папы Славы он так и не нашел. Он мог просто выбросить его, потерять или сунуть в карман косухи. Вернее, не самой косухи, а жилетки-подстежки, которую он надевал в сентябре, когда уже было прохладно. Вроде бы и Катю он поднимал в ней. Косуха вместе с подстежкой пропала, должно быть, ее прибрали те подонки на «москвиче», и Олегу не хотелось думать о том, что они нашли во внутреннем кармане телефон Славы.

Коля прав: шансы, что Славу будут искать, невелики. Мало ли чей телефон валяется у человека в кармане. А главное — мерзавцы ведь получили своего фотографа, а больше им никто не нужен, они даже Олегу дали убежать и к Коле больше не приставали. Правда, с тех пор шли дожди и парапланеристы не выезжали на поле.

Олег не стал рассказывать Колянычу про фотографа. Сказал, что догнали, посадили в машину, били и спрашивали о пассажирах с камерой. Потом сумел вырваться и чесанул в дождь. Мотоцикл ребята пригнали, крыло в багажнике осталось целым и невредимым, новые зубы кусались не хуже старых. Олег думал теперь только об отпуске и горах, которые с каждым днем становились все ближе. Лишь мысли о фотографе и Катином папе отравляли ему жизнь. Но здесь, похоже, ничего нельзя было сделать.

— А ты их видел? Кто они? — спросил он.

Коля скривился.

— Мо́лодежь, — сказал он с ударением на первый слог. Так говорили в народе, когда Коля сам был молодым. Он, в общем, и сейчас не был старым, но принадлежал к другому поколению, к тем, кто повязывал на шею пионерский галстук и отдавал салют портретам Ильичей. Для Олега эти люди были сродни пережившим войну; они обладали тем опытом, которого у его ровесников нет и никогда не будет, а главное ́ который вряд ли помогает, скорее мешает жить нормальной человеческой жизнью. Коляныч — еще лучший из всех, он знает, что там, немного выше неба, и даже может научить этому других.

— Пацаны, — сказал Коля. — Лет по двадцать. Рожи — оторви и брось. Пришли пешком, вроде со стороны «Витязя». Но не похоже, что там живут, — рылом не вышли.

«Витязем» назывался новорусский поселок, тот самый, на который глазели сверху парапланеристы и их пассажиры.

— Их двое было? — уточнил Олег.

— Двое. А твоих сколько?

— За «моих» спасибо. Моих трое. Еще старик. Старика не видел?

Коляныч покачал головой.

— Хорошо, что ты в отпуск едешь, — сказал он. — Так спокойнее.

— А ты, а клуб? — спросил Олег.

— Думаю, в этом сезоне больше выезжать не будем, погода уже вряд ли наладится. За зиму попробую другое место подыскать.

Поймав удивленный взгляд Олега, он добавил:

— Не дадут нам эти суки житья, печенкой чувствую. Это пока еще там не все заселились. А потом они всем миром возбухнут, чтоб над их заборами никто не летал.

— Не понимаю я этого, — пробормотал Олег.

— Чего не понимаешь?

— Ну, пролетел кто-то. Человек — не человек, птица — не птица. Что им не нравится? Что какой-то лох сверху посмотрел, как они голые на травке загорают? Для меня же это как кино. Я их лиц не вижу, а они — моего.

— Правда, что ли, не понимаешь? — насмешливо покосился Коля.

— Нет, понимаю, прайвиси, частная жизнь. Но не до такой же степени, чтоб людям зубы выбивать.

— Прайвиси-то прайвиси, — усмехнулся Коля. — Но только голые на травке — это еще семечки. За это и правда зубы выбивать не будут. Вот если ты что другое увидел…

— Что — другое? — не понял Олег.

— Скажем, убили кого-то. Мало ли что за забором происходит.

— Как это — убили? — недоверчиво усмехнулся Олег. — Что же, людей прямо так и убивают средь бела дня, во дворе, на даче? Это, Коль, только в фильмах бывает.

— Ну, в фильмах так в фильмах, — ответил Коляныч.

Он улыбнулся и похлопал Олега по плечу.


Любочка так кратко и толково изложила историю, которую рассказала ей Ольга Васильевна, что Карина подивилась. Еще полгода назад подруга была легкомысленной тараторкой, а теперь разговаривает, как настоящий следователь. Да что там следователь — начальник убойного отдела! Карина улыбнулась, представив Любочку в голубоватой форме и погонах, окруженную героями какого-нибудь милицейского сериала, преданно смотрящими ей в рот.

Она подстроилась под этот тон и тоже довольно внятно рассказала о профессоре Кабирове и странных листовках, которым он придал такое серьезное значение. Только один раз ее прервали: Марина Станиславовна вслух возмутилась обвинениями против своего знакомого, который сдал квартиру Карине и Саше.

— Вот еще! Леонид Викторович — уважаемый человек, в журналах печатается, занимается политикой. Его даже по телевизору недавно показывали. Станет он какие-то азербайджанские бумажки вам подсовывать! А то, что вы армяне, он и так знал. Я сама ему сказала, еще когда выясняла, свободна ли квартира. Что ты на меня смотришь? Я обязана была предупредить. Зачем людям лишние недоразумения? И никакими он листовками не занимается, так своему профессору и передай.

Карина только вздохнула и продолжала рассказ.

— Ну, по-моему, ясно, — подвела итог Любочка, когда Карина замолчала. — Кто шляпку спер, тот и тетку пришил. Чего вы не поняли? Это же из фильма.

— Про фильм мы поняли, а вот про все остальное глухо, — усмехнулась Вика. — Нельзя ли попроще, гражданин начальник?

— У нас есть два происшествия, — важно начала Любочка. В последнее время она нарочно говорила загадками, чтобы заинтриговать слушателей, а потом не спеша разложить все по полочкам. Все-таки лавры местного Шерлока Холмса слегка вскружили ей голову.

— Есть труп, который подкинули под дверь профессору, и листовки, которые подкинули в квартиру Карины. Чувствуете единый стиль?

— Не чувствуем, — не согласилась Наташа. — Листовки подкинули, чтобы поссорить армянскую семью с соседом-азербайджанцем. А труп для чего?

— Может, он был армянский? Ну, труп? — предположила Вика.

— Это надо у Барбоса узнать, — задумчиво сказала Марина Станиславовна.

— Барбос — это наш с вами участковый Казюпа, — пояснила Любочка удивленной Ольге Васильевне. — У него рыжая щетина, поэтому Наташа его прозвала Барбаросса, как римского императора.

— Германского, — поправила Наташа. — Это означает Рыжая Борода. А там уж он превратился в Барбоса и Барабаса.

— Давайте вернемся к трупу, — нетерпеливо проговорила Любочка. — Если мы узнаем, для чего его подбросили, то одновременно разгадаем тайну листовок.

— А нам что важнее — труп или листовки? — уточнила насмешливая Вика.

— Девочки, давайте серьезнее. Все важно. Разгадка одна, я это чувствую. Елена Прекрасная, а ты что молчишь?

Лена пожала плечами. Она молчала, потому что новое дело впервые не касалось ее напрямую, и это было непривычно. Кроме того, она надеялась, что если промолчит, ее не отправят в очередную разведку знакомиться с подозрительными персонажами или исследовать нехорошие квартиры. Всеми этими приключениями Лена была сыта по горло. А что касается рассуждений и версий, то это ее слабое место. Она с удовольствием слушает Любочку и других, но сама ничего умного придумать не может. Для нее каждое их расследование — ежедневный сериал, в котором нельзя угадать, что покажут завтра, в новой серии.

— Скажи просто, что в голову приходит, — настаивала Любочка.

— Мне приходит, что листовки могут быть ни при чем, — неуверенно произнесла Лена. — А если бы Карина не затеяла уборку и не нашла их на балконе? Или выбросила бы не глядя? Когда мы въезжали в квартиру после обмена, там столько мусора оставалось от прежних жильцов…

— А нельзя ли узнать, кто были прежние жильцы? — спросила Любочка, глядя на Марину Станиславовну.

Та покачала головой:

— Не знаю. Как я буду к такому занятому человеку с глупостями приставать? Хотя… Можно попробовать. Позвоню, спрошу, ладит ли он с новыми съемщиками, все-таки по моей рекомендации. А там и про старых можно закинуть удочку.

— Мариночка Станиславовна, ты просто зайчик, — похвалила ее Любочка. Она знала заведующую много лет, работала с ней уже не в первом салоне, а потому порой позволяла себе кое-какую фамильярность, которую от других сотрудниц Марина Станиславовна бы не стерпела. — Запиши себе, а то забудешь. Тебе и Барабаса обрабатывать, и квартирного хозяина.

Заведующая презрительно фыркнула, но ей было приятно. В расследованиях «Золотой шпильки» она играла своеобразную роль: делала вид, что ей плевать на эти глупости, но в трудную минуту только она и никто другой может прийти на выручку и добыть сверхважную информацию. Умница Любочка ей в этом старательно подыгрывала.

— Ох! — сказала вдруг Лена, и все посмотрели на нее. — Нет, ничего. Это я так.

— А мне что делать? — спросила Ольга Васильевна.

Любочка задумалась.

— У Карины — профессор. Ты должна выяснить, догадывается ли он о том, кто подбросил листовки. И наведи его на разговор о трупе. Кстати, непонятно, почему бумажки ему кажутся важнее. Я все-таки уверена, что здесь есть что-то общее. Марина Станиславовна — Барбос и хозяин. А вы, Ольга Васильевна, собирайте все, что сможете. Слушайте, смотрите, наблюдайте. До вас ведь сплетни подъездные доходят?

— Еще как доходят, — вздохнула Ольга Васильевна. — Я их, правда, раньше старалась мимо ушей пропускать. Теперь буду собирать, как пылесос.

— Ну вот и прекрасно. А мы с Леной…

Она не успела закончить, потому что у Вики зазвонил мобильник.

— Ну? — буркнула она в трубку, из чего следовало, что звонит муж Слава, с которым Вика не церемонилась. — И что? Хорошо, скоро выхожу. Передам. Что?! Ты шутишь? Какого че… Слав, ты что, охренел? Как это получилось? Что — «ладно»? А Сашка что говорит? Почему потом, не потом, а сейчас. Алло, эй!

— Славка сейчас за мной подъедет и твой Саша с ним, — сердито объяснила она Карине, захлопывая мобильник. — Машину грохнул, представляешь! Не бойся, Славка грохнул, а не Саша. Вот кретин, говорила же ему: езжай аккуратней по гололеду.

— А с ним-то самим все в порядке? — испугалась Наташа.

— Говорит, в порядке, что ему сделается. Машина на ходу, только бок помят и фонарь раскокан. Хрен я ему позволю без фары ездить. Завтра же к Сане поскачет чиниться как миленький. Ладно, девки, пойду я, — сказала она, поднимаясь. — Карина, ты тоже собирайся, они уже подъезжают.

— Лен, ты что охала за чаем? — тихонько спросила Любочка, когда Вика с Кариной вышли, прихватив с собой Ольгу Васильевну — ей как раз пора было на дежурство в подъезде.

Лена неуверенно покачала головой.

— Я подумала — если листовки Карине подложил не хозяин и они не остались от других жильцов…

— Ну?

— Значит, кто-то входил к ним в квартиру, когда они уже там жили. И…

— …И может войти снова! Вот черт, а ведь правда. Молодец, что ты вслух об этом не сказала, — Каринка и так дерганая. Нечего ее пугать.

— Люб, а что же теперь делать? — спросила Лена, свято веря, что старшая подруга обязательно найдет выход.

— Не знаю, — задумчиво сказала Любочка, — пока я не знаю.


Валентин Красильников не успел придумать траурный стриптиз в память о погибшем друге Севе Грищенко. Правда, он спонтанно посвятил ему один номер в кабаре «Малина», и зрители довольно охотно размахивали свечами в честь талантливого фотографа, не дожившего до расцвета своей славы. Сделать стриптиз было бы куда более классно, но для этого следовало как минимум уговорить художественного руководителя кабаре и найти подходящую танцовщицу. Все это Валя давно бы уже провернул, если бы не сессия в Плешке. И далось ему это высшее образование, что он забыл на отделении менеджмента, если менеджмент и так у него в крови, а любой бизнес к этому приложится?

К сессии он не готовился — еще не хватало тратить время, и сейчас «тонул» на экзамене. Его предупреждали, что преподаватель не внимает здравому смыслу и всегда готов отправить нерадивого студента за дверь с жирным «неудом» в зачетке. А выпросить у него пересдачу — полный геморрой. Да и некогда Вале заниматься пересдачами, он и так ждет не дождется, когда эта бодяга кончится.

Валька бросил отчаянный взгляд на все четыре стороны: мол, спасите, ребята, SOS! Но никто на его страстный призыв не откликнулся. Однокурсники сидели, уткнувшись в свои билеты, либо вообще отвернувшись. Прошли те времена, о которых рассказывал папа, — когда студенты, рискуя собственной оценкой, вытаскивали друг друга на экзаменах. Сегодня в вузах царит закон джунглей — каждый сам за себя.

Валя обреченно откинулся на стуле. Между прочим, он опаздывает, ему уже пора ехать, а он ни в зуб ногой. Пожалуй, надо не терять времени, а встать и попроситься прийти в другой раз. Как будто в другой раз будет что-то другое…

— Можно?

Преподаватель благосклонно кивнул. Однокурсница Ирочка гордо прошествовала мимо Валькиного стола, «дыша духами и туманами», изящно вильнула бедром и уселась перед экзаменатором. Валентин проводил меланхолическим взглядом ее круглую попку, едва прикрытую клетчатой юбочкой, и уставился перед собой, не понимая, откуда взялся на столе этот густо исписанный чужим почерком листок. Ё-мое, да это же ответ на первый вопрос несчастного билета. А на другой стороне — второй. Ай да Ирка!

Она и села отвечать так, чтобы загородить Красильникова, пока он будет вникать в ее записи. Но Валька хоть и сачок, но не дурак. Иркины ответы он лишь пробежал глазами и вскинул вверх руку: готов отвечать!

— Подождите, Красильников, — неодобрительно сказал преподаватель. — Вы же видите, я беседую со студенткой.

Еще бы! Дай волю этому старому хрену, он бы с Иришенькой не так побеседовал и не здесь. Но рано или поздно ему пришлось отпустить очаровательную девушку с гладкими коленками и трогательными шариками, которые перекатывались под джемпером, кажется, ничем не сдерживаемые.

Валя отбарабанил подсунутый текст, проглотил дополнительные вопросы с рыбьей немотой и покорностью и вышел, даже несколько обиженный четверкой. Но ожидавшей его за дверью у окна Ире он торжествующе показал четыре пальца и с благодарностью подумал, что женщина все-таки никогда не забывает о близости с мужчиной, даже если она случилась давно и была мимолетной. Их приятельские отношения с Ириной совсем ненадолго озарились вспышкой взаимного влечения, но этого оказалось достаточно, чтобы она отважно протянула ему руку помощи на труднейшем экзамене. Восславим женщину!

Подойдя к окну, Валька от всего сердца чмокнул Ирочку за ушком. За ушком пахло так сладко и притягательно, что он чмокнул еще раз, теперь уже взасос. Девушка недовольно высвободилась, но он уловил нервную дрожь, влажный огонь в глазах и досаду на неумение скрывать свои эмоции. Помнит, она все помнит, эта беленькая киска!

— Валь, мне надо поговорить с тобой, — серьезно сказала она.

Ой, вот это уже лишнее. Он умеет ценить помощь и всегда готов на новое приключение, но только не в данный конкретный момент. У его друзей-художников сегодня вернисаж, будет фуршет и толпа гостей, и он, Валя, должен произносить там вступительную речь. И так чуть не опоздал из-за этой сессии.

— Иришенька, давай в другой раз? Давай на следующем экзамене? — ласково попросил он, снова наклоняясь к ее уху. Когда отказываешь женщине, надо быть особенно нежным. Тогда она унесет твой отказ в сердце как дорогой подарок, а не ядовитую иглу.

Но Ира не вняла его проникновенному шепоту. Она снова отодвинулась, взяла его за рукав и настойчиво заглянула в глаза.

— Валя, это важно.

У женщин всегда все важно. Нежность нежностью, но надо уметь говорить «нет». Валентин перехватил ее руку, поцеловал узкую ладонь — и умчался вдаль по коридору. Сколько раз его спасало это умение стремительно уходить, не оглядываясь!

Но бывшая подружка не собиралась отступать. К счастью, Валькин «форд» был припаркован на другой стороне улицы, и Ирочка не заметила его, когда выскочила из дверей института с шубкой в руках, даже не успев одеться. Ему пришлось затаиться и переждать в машине, пока она с досадой оглядывалась, стоя крыльце, потом вскинула голову и направилась к ярко-желтому «ниссану-микро». Красильников уважительно присвистнул. Ему очень нравились эти недавно выпущенные на рынок букашки, и будь у него постоянная девушка, он бы непременно подарил ей именно такую. Интересно, откуда у Ирки тачка? Перепало от богатого покровителя? Тогда с какой радости она бросается на него? Накатили воспоминания прошлого? Не сказать чтобы кстати…

Валя не питал по отношению к женщинам ни иллюзий, ни злобной подозрительности. Он готов был делить с ними свою суматошную жизнь, но ни одна из его приятельниц не выдерживала этого бешеного ритма, а главное — веселого непостоянства будущего великого шоумена. Ирка в этой скачке вообще не принимала участия: она была слишком целеустремленной, слишком настроенной на «серьезные отношения» и могла появиться рядом с легкомысленным Красильниковым лишь случайно, ненадолго. Что, собственно, и случилось однажды на первом курсе.

Может, она от него беременна? Валька засмеялся над собственной глупостью и покрутил головой. С тех пор прошло года два или три. В этом промежутке между ними вроде бы ничего не было. Хотя кто может сказать с уверенностью?..

А не предложить ли Ирке станцевать стриптиз? Особых хореографических талантов для этого не требуется, внешние данные у нее хоть куда, да и Севку она знала. Вывести простую студентку на сцену модного кабаре-холла — чем не благодарность за шпаргалку на экзамене?

Он подождал, пока желтая божья коровка вывернула на Серпуховку, и в прекрасном настроении стартовал в сторону Дома художника.


Слава Горюнов, как и тысячи его соотечественников, отчаянно маялся бездельем, не зная, чем заполнить нежданно обломившиеся народу праздники.

Поехать никуда нельзя было, потому что Вика работала, — частному салону президентский закон не писан, тем более что в каникулы люди как раз и бросаются стричься и приводить в порядок ногти. Катюшу забрали к себе на зимнюю дачу тесть с тещей, которые целый год вкалывали как лошади и не успевали повидаться с любимой внучкой. Славка за первые праздничные дни починил в доме все, что можно было починить, приколотил все мыслимые и немыслимые полочки и жердочки, свозил Катю на елку и покатался с ней на санках с горки (на обратном пути чуть не застрял в заносах на подъезде к Москве), навестил своих родителей, пару раз посидел с друзьями в пивнушке… Ну а дальше-то что?

В это утро он встал воодушевленный, потому что еще с вечера придумал себе занятие — надо купить занавеску в ванную вместо старой, уже слегка выцветшей. Если подойти к этому делу обстоятельно, с объездом нескольких серьезных магазинов, сравнением ассортимента, качества и цен, то оно может растянуться на полдня, а там уже потихоньку подойдет время забирать Вику из салона.

В огромном, но довольно уютном торговом центре, битком набитом товарами для дома, начиная от чайных ложек и кончая мебельными гарнитурами и каминами, Слава провел почти два часа, изучив не только занавески для ванной, но и слесарные инструменты, мангалы, дверные ручки, газонокосилки, фотоаппараты, ванны-джакузи и много других вещей, которые могут заинтересовать современного мужчину. Напоследок он заглянул в отдел экстремального спорта, хотя эта область была ему совершенно чужда. Просто было приятно потолкаться среди крутых мачо, делая вид, что ты сам такой, и придирчиво осматривая крепления сноубордов.

Здесь его неожиданно окликнули. Слава удивленно обернулся и не сразу узнал высокого парня с адидасовской повязкой на голове. Впрочем, когда парень улыбнулся, Славка тут же вспомнил. Это повязка сбила его с толку, зрительно укорачивая длинное узкое лицо инструктора, который в сентябре катал их Катю на параплане.

— Здорово, Олег! — сказал он, протягивая руку и радуясь, что не забыл имя. У него и карточка где-то сохранилась. Олег Егоров. У Славы была отличная память на имена, что очень ценно для экспедитора.

Олег тоже выглядел довольным. Он охотно пожал протянутую руку и даже не выпускал ее некоторое время. Видимо, ему тоже нечем было заняться в праздничные дни.

— Вы тут один или с семьей? — спросил парапланерист, не переставая широко улыбаться. Но глаза его вдруг стали озабоченными и улыбка больше походила на рекламную заставку.

— Один, — поддержал разговор Слава. Почему не поболтать с приятным человеком? — А мы разве на «вы»?

— Однозначно, — ответил Олег. — С клиентами я всегда на «вы».

— Ну, так я сейчас вроде не клиент, — возразил Славка. — Или вы и здесь меня катать собираетесь?

Улыбка инструктора снова расцвела — и тут же исчезла.

— Это хорошо, что вы один, Слава, — произнес он, игнорируя ненавязчивое предложение перейти на «ты». — И хорошо, что я вас встретил. Просто отлично. У меня к вам очень серьезный разговор.

«А он не псих? Или голубой? — испуганно подумал Славка. — Какие у нас с ним могут быть серьезные разговоры? Виделись в общей сложности полчаса».

Вслух он приветливо сказал:

— Ну, так в чем дело? Пойдемте посидим в каком-нибудь Макдоналдсе. Здесь, кажется, есть на втором этаже.

Олег взглянул на часы. Его узкое загорелое лицо обрело нескрываемо озабоченное выражение.

— Боюсь, что я не успею, меня ждут. Если бы знать, что я вас встречу… Слава, а вы на машине? Может, подвезете меня хоть чуть-чуть? По дороге и поговорим.

Слава про себя удивился такой бесцеремонной халяве, но поскольку был парнем покладистым, то бодро ответил:

— А чё — поехали! Я уже все тут закончил. Вам вообще-то куда?

— На Добрынинскую, — сказал Олег. — Плехановский институт знаете? Но вам не обязательно туда тащиться. Где выбросите, там и хорошо.

«И на том спасибо», — усмехнулся Слава, вроде бы понимая, почему инструктор так обрадовался, встретив его в торговом центре. Сюда не ходил практически никакой городской транспорт, и вернуться в город без машины было затруднительно, особенно с объемистыми покупками. Хотя у Олега в руках был всего лишь небольшой пакет, перевязанный подарочной ленточкой.

— Обычно я на мотоцикле езжу, — рассказывал Олег, словно оправдываясь, пока они шли к выходу. — Но не зимой, я все-таки не самоубийца. А здесь даже такси не поймаешь.

— Слава, я понимаю, что все это звучит очень странно… — начал он, когда они вырулили на МКАД.

И он рассказал Катиному папе обо всем. О полете над поселком «Витязь» с каким-то фотографом, о подонках, что били его в машине, о визитке фотографа и своем чудесном спасении, об осторожном Коляныче, который не нашел ничего лучше, как рассказать пацанам из «Витязя» про летавшую с Олегом девочку Катю, о телефоне ее папы Славы, пропавшем вместе с косухой и, вероятно, оказавшемся в руках тех отморозков. И, наконец, о том, что вернувшись из болгарского лагеря, он пытался найти хотя бы фотографа и даже почти нашел…

Это произошло случайно. Он ждал приятеля после лекции и от нечего делать перелистывал журналы в академическом киоске. И вдруг наткнулся на знакомое лицо. Ну да, черт побери, это был тот самый фотограф! Олег сразу узнал его на маленьком, «паспортного» размера, портрете, предварявшем авторскую подборку фотографий. Тут же были и фамилия, и имя, и даже основные биографические данные — родился, учился и так далее. Олег чуть не подпрыгнул от восторга, купил совершенно ненужный ему журнал и при первой возможности позвонил в редакцию, уверенный, что теперь отыскать фотографа будет делом пяти минут.

Как бы не так! Его радость охладил развязный женский голос, ответивший на звонок. Голос несколько раз переспросил названную фамилию, с некоторым презрением, как показалось Олегу, и наконец холодно осведомился, что, собственно, молодому человеку нужно. Ах, получить телефон автора фотографий! Но журнал таких справок не дает. Представьте, что будет, если все читатели начнут звонить авторам и сотрудникам.

— Но я с ним знаком, — попробовал настаивать Олег.

— Раз вы с ним знакомы, у вас должен быть его телефон, — злорадно ответила дама.

Олег смог добиться лишь, чтобы его переключили на заведующего отделом иллюстраций. Другой голос, на этот раз мужской, ленивый и скрипучий, поведал ему, что разыскиваемый господин в штате редакции не состоит, а потому связаться с ним нет никакой возможности. Собственно, их сотрудничество носило разовый характер, журнал напечатал подборку работ и заплатил автору гонорар, вот и все. Разумеется, координаты фотографа есть в бухгалтерии и, возможно, у секретаря, но журнал таких справок не дает, вы же понимаете, что будет… Чувствуя, что от Олега так просто не отвязаться, заведующий отделом дал ему совет:

— Оставьте ваш телефон и имя. Не исключено, что мы снова будем работать с этим автором. Когда он обратится в редакцию, ему передадут, что вы звонили.

Олег назвал имя, свою должность инструктора по парапланеризму («Простите, как? Это связано с медициной?») и телефон, с трудом веря, что в этой сонной богадельне что-то кому-то передадут, и напоследок попросил:

— Передайте ему, что это вопрос жизни и смерти.

Он хотел довести до ленивого заведующего всю серьезность дела, но результат оказался прямо противоположным. Заведующий по-бабьи вздохнул:

— Ох, опять маньяки, как надоело! — и положил трубку, не попрощавшись.

Понятно, почему Олег так обрадовался, после этого облома случайно встретив Славу в торговом центре. Хоть его он сможет предупредить!

— О чем предупредить? — все-таки не понял Слава. История с фотографом казалась ему более или менее ясной, но он-то тут при чем?

— Понимаете, эти сволочи ищут человека, который в тот день летал и снимал поселок, — снова объяснил инструктор.

— Но я не летал и не снимал, — сказал Слава.

— Точно?

— Совершенно точно. Я, в общем, и не собирался. К тому же Вика в город торопилась, нам еще надо было Катюшке подарок от бабушки с дедушкой купить. Мои родители денег дали…

— Извините, я просто не помню, — сказал Олег. — У меня же много пассажиров бывает. Детей запоминаю, вот Катюшу, например. Но дело в том, что и те гады из поселка не знают, кто летал, а кто нет, снизу же не разглядишь. А Коля, наш руководитель клуба, сказал ему про вас, он тоже девочку запомнил. Они ему пригрозили все парапланы пожечь, ну и он, сами понимаете… В общем, это еще ничего не значит, даже если они нашли ваш телефон в моей куртке, то откуда им знать, что это за Слава…

Вот тут Славик Горюнов наконец сообразил, о чем собирался его предупредить заполошный инструктор. И вмазался в фонарный столб на полупустой дороге.

Парапланерист пытался его успокоить — и по поводу подонков, и из-за разбитой машины, но он очень торопился, а потому вскоре вылез из Славкиной «хонды» со своим нарядным пакетом и поймал частника. А Слава походил кругами вокруг несчастной машины, поматюкался, повздыхал — и поехал в армянскую мастерскую.

Его рассказ вышел еще более сумбурным, чем у Олега, но механик Саша слушал с большим вниманием и ни разу не перебил. Посоветовать он с ходу ничего не мог, но вместе они решили, что не надо рассказывать о встрече с инструктором ни Вике, ни Карине, чтобы не волновать женщин. Саша обещал подумать, как быть дальше, и они отправились в «Золотую шпильку», где Сашу ждала растроганная встречей с подругами Карина, а Славу — возмущенная и негодующая Вика.


Олег все-таки опоздал. Он не знал точно, есть ли у Ирки сегодня экзамен, но все же надеялся застать ее в институте и поздравить с наступающим Рождеством, для чего и купил красивый подсвечник в форме старинного замка. Но когда он прибежал в Плешку, оказалось, что экзамен еще идет, но Ира уже ушла, получив свою неизменную пятерку. Олег набрал ее номер, но он по-прежнему не отвечал, как это происходило изо дня в день в последние месяцы.

Он прижался лбом к холодному стеклу, посмотрел на пасмурную улицу, где все текло и слякоть чавкала под ногами. За его спиной пробегали по коридору замученные сессией студенты, кто-то гулко выкликал друга по фамилии, кто-то костерил преподавателя. Девчонки смеялись серебристым смехом. Сколько на свете замечательных девушек, хоть здесь, в Плешке, хоть в его родном инязе, — одна другой лучше. Сколько их строит ему глазки, высокому узколицему красавцу с такой широкой улыбкой и таким романтическим увлечением — параплан, небо и то, что немного выше… Он пытался заводить с ними романы, но все отношения скользили по поверхности сердца, не задевая. Само сердце было закрыто на сто замков. В нем много лет безраздельно царствовала жестокая и своенравная, нежная и прекрасная королева. Она давно не удостаивала своим визитом самого рыцаря, но оставлять замок его сердца не собиралась.


Ирочка Венецианова была поздним ребенком супругов, не особенно счастливых в браке. Долгие годы ее родители жили вместе по инерции и по свойственной обоим душевной лени, мешавшей начать жизнь сначала и постараться найти свое счастье. А потом появилась Ириша, их свет в окошке, без которого они себя уже не мыслили.

Воспитывали ее в старомодной строгости. Сколько Ира помнила маму и папу, они всегда чего-то боялись. И того, что с ней случится страшное, и того, что она сама что-то сделает не так: будет плохо учиться, попадет в нехорошую компанию и так далее.

Иру никогда не хвалили, ее школьные успехи воспринимали как должное, а неудачи вызывали дружное огорчение домашних. Кроме того, родители считали, что девочке ни в коем случае нельзя говорить, что она красивая, симпатичная, хорошенькая. «А то зазнается, будет воображать, рано гулять начнет», — предупреждал папа, который сам до своей поздней женитьбы нагулялся от души. Это от него Ира унаследовала огромные голубые глаза, капризный ротик и светлые кудри. А от мамы — белую кожу и тонкий овал лица. Соседи и знакомые только ахали над белокурым ангелочком, а папа сердито шипел на них.

В переходный возраст Ира вошла, считая себя серенькой дурнушкой. Она действительно не пользовалась популярностью среди мальчиков, тушуясь на фоне более раскованных и уверенных в себе ровесниц, хотя была в сто раз привлекательнее. Природа не могла простить такого пренебрежения к своим дарам: в тринадцать лет прелестную девочку обсыпало розовыми юношескими прыщами, которые она тщетно мазала, протирала и запудривала всеми доступными средствами. Не для того, чтобы вернуть красоту, о которой она и не подозревала, а чтобы не выглядеть полной уродиной, на которую и смотреть-то противно.

К концу школы ненавистные прыщи прошли, но Ира уже сжилась с ролью гадкого утенка. Одноклассники тоже привыкли не обращать на нее внимания. У нее был только один преданный воздыхатель, которого она третировала и не принимала всерьез, — Олег Егоров, сын соседей по даче.

Олег влюбился в Ирину между девятым и десятым классом, когда из-за сломанной руки не смог поехать в спортивный лагерь на Черное море и ему пришлось все каникулы просидеть на даче. Собственно, роман был затеян от скуки, чтобы лето не пропало зря, но вернувшись в Москву, юный кавалергард Егоров (тогда он занимался верховой ездой) обнаружил, что думает об Ирочке непрерывно. Пару месяцев они встречались в городе, но потом Ира дала ему понять, что ей это не нужно, да и родители недовольны ее поздними прогулками. Олегу оставалось ждать лета.

Но и летом им толком не удалось побыть вместе: Иру увезли в санаторий на Волге набираться сил перед выпускным классом и кошмаром вступительных экзаменов, а Олег не мог отказаться от оксфордского курса в Англии, за который мама заплатила еще зимой. Тем более что выбор был очевиден — или иняз, или армия. Кроме английского и французского, способный к языкам Олег из школьной программы практически ничего не вынес.

Следующий год, полный лихорадочной зубрежки и репетиторов, можно было смело вычеркнуть из жизни. Но Олег регулярно звонил Ире и прилетал по первому зову — сопровождать ее в театр или встречать после поздних занятий у преподавателя. Ирина по неопытности не замечала заинтересованных взглядов, которыми девушки провожали рослого улыбчивого Олега, а если бы заметила, то очень удивилась. Разве можно всерьез относиться к парню, если он способен влюбиться в нее! О своей любви Олег рассказал ей еще летом, перед отъездом в Лондон, и навсегда упал в ее глазах.

Психологи легко объяснили бы и Ирино пренебрежение Олегом, и то, что произошло дальше. Причина, разумеется, крылась в низкой самооценке, привитой девушке родителями. Но психологов рядом не оказалось, да и вряд ли кто-то стал бы их слушать.

Они оба поступили: Олег в свой иняз, а Ирочка — в Плехановский, и у них появились новые увлечения: Олег начал летать на параплане, а Ира пошла вразнос.

В институте, где никто не знал, что Ира Венецианова — невзрачная тихоня, только недавно избавившаяся от подростковых прыщей, она вдруг стала одной из первых красавиц. Ее наперебой приглашали на дни рождения, дискотеки и просто пьянки. Лучшие парни курса подсаживались к ней на лекциях, меняли для нее книги в библиотеке и относили в гардероб ее пальто. На нее даже обратил внимание самый козырный жених с их отделения — сын богатенького папочки Валя Красильников. С Красильниковым Ира связывала большие надежды и по мере сил поощряла его небрежные ухаживания. А потом случилось то, что случилось.

Конечно, Валентин был не первым, кто покушался на ее молодость и невинность. Грехопадение произошло в маленькой частной гостинице на краю Москвы, где студенты их группы проходили первую производственную практику. Брат хозяина, отвечающий в отеле за фитнес, узнав, что Ирочке никогда не делали полный расслабляющий массаж, поразился и предложил свои услуги — единственно в познавательных целях. К чести его надо сказать, что массаж он ей сделал почти до конца и умел это неплохо, как и многое другое, но во всем остальном был глуп как пробка.

Вообще Ирине везло на профессионалов — на нее западали люди, которые по долгу службы не должны были реагировать на женское естество. Например, у нее случился короткий и бурный роман с маммологом из медицинского центра, куда она прибежала в панике, обнаружив что-то вроде горошинки в левой груди. Молодой врач, восходящее светило российской науки, как доверительно сообщила ей тетенька в регистратуре, что-то слишком долго ощупывал ее, и его опытные прикосновения были куда приятнее неловких ласк Ириных прежних мальчиков. В конце концов он покраснел, пробормотал, что ничего опасного не находит, и спросил, отводя глаза:

— Может, все-таки сделаем УЗИ?

— Сделаем, — ответила Ирочка, все прекрасно понимая, и легла на покрытый махровой простыней больничный топчан.

Она приходила еще пару раз, и он, стесняясь, совал ей деньги, которыми она расплачивалась в регистратуре за прием у специалиста. У него дома, так же как и у нее, были строгие родители, и иного места для свиданий, кроме кабинета, они найти не могли.

Потом Эдик сделал ей предложение, которое она деликатно отвергла, потому что даже самый преуспевающий врач не годился на роль постоянного спутника блестящей Ирочки Венециановой. К тому же в ней жило старомодное убеждение, что не стоит выходить за еврея. Не потому что они плохие мужья, как раз наоборот, а просто это может помешать в жизни и карьере.

Ну а главное — ей рано было замуж, она еще не насладилась всеми прелестями свободной жизни. Родители наконец оставили ее в покое, считая, что дочка взяла главный рубеж, ради которого они ее растили и берегли, не спали ночами и надрывались на работе, — она поступила в вуз и училась там отлично. За это ей прощались поздние возвращения, ночевки вне дома и неизвестно откуда взявшиеся деньги на наряды и косметику. Мама и папа Венециановы знали, что в Плехановском институте учатся дети богатых и влиятельных людей, и надеялись, что Иришенька, с ее умом и внешними данными, сделает хорошую партию. Они укрепились в этом мнении, когда увидели в окно, как несколько раз она выходила из подвозившей ее до дома новой иномарки с тонированными стеклами. Это был «форд-фокус» Вали Красильникова, не такая уж дорогая машина, которую он, кстати, терпеть не мог за слишком респектабельный вид. Но разоряться на крутую тачку папаныч не пожелал, и Валька теперь рассчитывал только на свои будущие офигительные заработки в шоу-бизнесе.

Ира говорила себе, что Красильников интересует ее лишь как возможный вариант удачного брака по расчету. На самом деле она кривила душой — неукротимый Валька нравился ей гораздо больше всех остальных ухажеров, вместе взятых. Она предполагала, что и он к ней неравнодушен, ибо равнодушных около нее просто не было. И не могла ожидать, что он с ней так поступит.

Эту историю она пыталась забыть, вычеркнуть из памяти, как страшный сон, но яркие до боли картины возвращались к ней снова и снова. Ира готова была убить Красильникова, задушить собственными руками, а он вел себя как ни в чем не бывало — все также изредка появлялся в институте, проносясь по нему, как вихрь, и увлекая однокурсников на безумные тусовки. С Ирочкой он был приветлив и небрежен, словно и не помнил, что произошло. Он даже не заметил, что она его оставила, — у него были более интересные дела.

Борясь с кошмарными воспоминаниями, Ирина, наверное, сошла бы с ума, если б ее не подхватил один из дальних Валькиных приятелей, с которым она познакомилась в период их сумбурного романа. Тото, как его называли друзья, был бесконечно мудрым и добрым человеком, но при этом глубоко законченным наркоманом. Он довольно скоро подсадил Иру на иглу, и она наконец избавилась от навязчивых видений.

К счастью, в это время наступили каникулы иначе бы Ирина учеба в институте бесславно закончилась. Она почти переселилась в грязную, полную случайного народа каморку Тото, перестала звонить родителям, выходить на улицу, следить за чистотой одежды. Тото относился к ней с нежностью, следил, чтобы не передозировалась, и не давал в обиду своим обкуренным и обколотым приятелям. Он-то и открыл ей главный секрет ее власти над мужчинами. Секрет крылся не в красоте ее тонкого большеглазого лица и не в соблазнительной фигурке — этого добра на свете хватает. Ирочка Венецианова отличалась от других женщин особым внутренним устройством, сводившим с ума любого мужика, который хоть раз оказывался с ней в постели. Тотоха пытался как-то конкретизировать свою мысль, но в его лексиконе для этого не хватало анатомических понятий и художественных образов, и ему в голову приходило только слово «пневматичность».

— Своей п…юшкой ты добьешься чего угодно, — говорил он среди ночи, ласково гладя ее по давно не мытым волосам, — а потому ты скоро от меня уйдешь. Я знаю. Ты далеко пойдешь, моя радость.

Ира слышала его как сквозь туман и не особо задумывалась над этими пророческими словами. Они вспомнились ей много позже, когда она вновь обрела способность адекватно воспринимать действительность. Тото к тому времени канул в небытие, возможно, его даже не было в живых.

Из наркоманского притона Ирочку вытащил Олег Егоров, которого в отчаянии разыскали ее безутешные родители. Он не поехал в очередной спортивный лагерь, увез ее на дачу и до конца лета держал на блокирующих средствах. На эти запредельно дорогие лекарства ушли все деньги, выданные Олегу к двадцатилетию на покупку машины. Маме он объяснил, что нашел деньгам лучшее применение, а ездить будет по-прежнему на мотоцикле, потому что на четырех колесах ему не хватает крутизны и экстрима.

Странно, Ира никогда не обращала внимания, что Олег идеально подходит для ее матримониальных целей. Он был красив и хорошо воспитан, учился в престижном вузе, происходил не из супербогатой, но довольно обеспеченной семьи, а главное — уже много лет без памяти обожал ее, Иришку. Но для нее он был вне игры, ей и в голову бы не пришло строить планы в отношении Олега. Это было так же невозможно, как собираться замуж за плюшевого мишку, с которым она играла в детстве.

На даче, немного придя в себя, она тем не менее одарила его своей благосклонностью, поскольку никого больше рядом не было. Они провели вместе месяц, который восторженный Олег мог бы назвать медовым, если бы не изрядная ложка дегтя, пропитавшая горечью этот долгожданный, выстраданный мед.

Благодарная Ира в качестве подарка своему спасителю решила продемонстрировать ему все ухищрения, почерпнутые ею из недолгого, но бурного опыта сексуальной жизни, всю изысканную науку страсти нежной. К ее удивлению, щепетильный Олег не только не обрадовался этому дару, а зажался, огорчился и даже несколько к ней охладел.

— Ты считаешь, я для тебя слишком испорченная? — с вызовом бросила она ему во время очередной истерики, спровоцированной остаточными явлениями абстиненции, проще говоря — поздней ломкой.

— Нет-нет, — он замотал головой, глядя на нее с собачьей преданностью. — Ты — нет! Ты святая.

— А кто же — да? — не отступала она, нарочно делая ему больно.

Олег закусил край ладони так, что показалась кровь. Ну дикарь, что с него взять!

— Я когда-нибудь найду их всех и поубиваю.

— Кого? — продолжала допрашивать беспощадная Ирина.

— Всех твоих мужиков! — выплевывал он с хрипом и кровью.

— Руки у тебя коротки моих мужиков убивать! — торжествующе заявила она. — Ты им в подметки не годишься.

Олег срывался с места, хватал стоящий у сарая велосипед и уносился в поля, забивая скоростью и бешеным кручением педалей унижение и злость. Потом пугался, что Ира может уйти, убежать, снова попасть к наркоманам, — и мчался домой, глотая слезы. Падал перед ней на колени, целовал ноги, уносил ее на руках в комнату и получал свою порцию нежности, приправленную мастерством вместо любви.

Ира была не такой уж законченной сукой и мучила Олега не со зла. Она сама мучилась, не в силах ответить на его бесконечное обожание, не зная, что делать с этим непрошеным подарком судьбы. Ну не могла она его полюбить и все тут! А жить с нелюбимым, но влюбленным в тебя человеком гораздо труднее, чем строить с кем-то рассудочные отношения на взаимном равнодушии и расчете.

Вернувшись в Москву вполне здоровой и посвежевшей, Ирочка бросила Олега и немедленно вляпалась в новую историю. Только после этой очередной встряски она наконец встретила Макса.


После встречи с подругами Карина чувствовала, что вернулась к жизни. Даже утренняя дурнота ее почти отпустила, а уж страхи испарились без остатка. На следующий день она встала раньше Саши, приготовила и красиво сервировала завтрак, проводила мужа на работу и принялась энергично вылизывать квартиру. К десяти часам утра все уже сверкало и блестело, и Карина решила, что можно отправляться в гости к профессору Кабирову. Жаль, она не догадалась взять у него телефон. Хоть расстояние от двери до двери не больше десяти метров, но вламываться к человеку без предупреждения не очень удобно. Впрочем, профессор относится к этому проще, чем большинство москвичей, — все-таки он родился и вырос в южном городе. Да и соотечественники ходили к нему в любое время дня и ночи.

Карина в этот раз даже не подумала переодеться, и только стоя у соседской двери, вспомнила, что отправилась в гости в домашнем кимоно. Но было поздно, она уже позвонила. Кабиров сейчас откроет, и убегать в свою квартиру будет глупо. В конце концов, ничего неприличного в ее наряде нет. Кимоно длинное и непрозрачное, а что распахивается, так она просто будет следить за своими движениями, вот и все. Карина потуже затянула пояс и храбро улыбнулась Мурату Гусейновичу, встретившему ее на пороге.

Он тоже был рад ее видеть. Широко распахнул дверь, жестом пригласил в уже знакомую комнату, гостиную-кабинет. На этот раз там действительно было не очень прибрано: стол завален книгами, несколько томов свалилось на пол, галстук и пиджак висят на спинке стула. Профессор замахал руками, извиняясь, начал собирать вещи и запихивать их в шкаф. Наконец он выключил телевизор, и они обрели способность слышать друг друга.

— В прошлый раз мы с вами собирались выпить чаю, — напомнил он. — А теперь у меня есть молоко.

Карина рассмеялась.

— Не беспокойтесь, Мурат Гусейнович, я только что позавтракала. Как ваши дела?

Кабиров воспринял слово «дела» буквально и озабоченно сдвинул кустистые брови.

— Простите, Карина, я так и не выяснил, кто мог подсунуть вам те мерзкие листовки. Но я выясню это в самое ближайшее время. Обещаю.

— Мурат Гусейнович, да это не так уж важно. Вы лучше скажите, почему вы настолько серьезно относитесь к листовкам, которые сто лет лежали у нас дома и никому не мешали? И не пытаетесь выяснить, кто и зачем притащил к вам под дверь труп. Это ведь гораздо более странно.

Профессор озадаченно посмотрел на нее.

— Что вы больше хотите знать, Карина? — спросил он. — Кто притащил труп или почему мне это неинтересно?

— И то и другое, — ответила Карина и, подумав, добавила: — Но про труп, пожалуй, больше.

— Ну что ж, — Кабиров указал ей на кресло и сел сам. — С вашего позволения я все-таки сначала отвечу на первый вопрос. Вы правы: меня очень мало волнует, кто и зачем принес сюда труп неизвестного мне человека. На Петровке меня уже спрашивали, кого я подозреваю и кому бы могло прийти в голову меня скомпрометировать. Я только вчера ездил давать показания.

Он с досадой кивнул на шкаф, и Карина догадалась, почему пиджак и галстук оказались на стуле: профессор так редко выходил из дома, что, надев их, позабыл убрать. Интересно, кто приносит ему продукты? Наверное, домработница. У него и чистота в доме такая, какую вряд ли может навести мужчина, даже очень аккуратный.

— Видите ли, мне неинтересно разгадывать чужие загадки, мне хватает своих, — продолжал Мурат Гусейнович, слегка раздражаясь. Эти эмоции Карина отнесла на счет воспоминаний о визите на Петровку, а не своих расспросов. — К данному убийству я не имею отношения, а следовательно, меня оно не касается. Возможно, кое-кто и рад был бы подложить мне свинью — извините за двусмысленность. Но это опять же не мои проблемы, а того, кто это сделал. Ну и милиции, разумеется.

— Мурат Гусейнович, но как же вы не понимаете! — воскликнула Карина. — Ведь если бы милиция не определила, что тело принесли с улицы, вы были бы первым подозреваемым. Скажите спасибо, что Бар… участковый оказался профессионалом.

— Спасибо! — ответил Кабиров, тоже переходя на повышенные тона. — За это я действительно благодарен. Но я не стал подозреваемым, а все остальное — не мое дело. Я не люблю детективы. Некоторые мои знакомые тоже озаботились этой историей, и совершенно напрасно. Поймите, Карина, в моем возрасте человеку следует беспокоиться лишь о том, что напрямую от него зависит, за что он несет ответственность. На глупости уже нет времени. Например, за азербайджанские листовки в вашем доме я несу ответственность, и меня беспокоит их появление. Гораздо больше беспокоит, чем чье-то чужое убийство, — при всем моем сожалении, что оно произошло.

— Но почему вы несете за них ответственность? — возмутилась Карина. — С какой стати? Мы же знаем, что не вы это сделали.

— Милая девочка! Простите, что я вас так называю, но все-таки я намного старше вас. Я несу ответственность за все, что прямо или косвенно имеет отношение к моему народу. За все абсолютно! Азербайджанский национализм задевает меня гораздо больше, чем русский, армянский и так далее. Догадываетесь почему? Потому что, когда кто-то призывает бить азербайджанцев, мне может быть страшно, обидно, но не стыдно. А когда азербайджанцы кричат: «Бей армян!» или «Бей русских!» — мне очень стыдно. Вы не представляете как. У меня вот здесь, в груди, все горит, и хочется спрятаться от людских глаз. Хотя, как вы справедливо заметили, не я «это» сделал. Вам, наверное, такое чувство незнакомо, но только по молодости. Со временем вы его узнаете, потому что вы порядочный человек. Рассказать вам, какую надпись я видел в международном аэропорту одной страны, перед выходом на летное поле? «За границей государство — это ты». Удивительно точные слова! Прежде, при проклятой советской власти, я не считал, что в Москве я за границей. А теперь это так, а значит, мое государство — это я, и мой народ — это я. А вы говорите — труп. Да в гробу я видал ваш труп, и там ему и место.

Профессор перевел дух и вытер вспотевший лоб. Карина молчала, не зная, что сказать. Теперь ей казалось, что она действительно некстати полезла со своим расследованием. У человека и без него забот хватает.

В этот момент раздался звонок. Кабиров сделал знак Карине: «Сидите!» — и пошел открывать. Из коридора послышались гортанные голоса. Говорили на чужом языке, и Карине стало неудобно, что ее здесь застанут. Да еще это кимоно! Она встала, решив при первом же удобном случае распрощаться и уйти.

Но гости, которые вошли в комнату, не обратили на нее никакого внимания. Их было двое — высокий мужчина лет сорока с хрящеватым недобрым лицом, похожий на испанского инквизитора, и молодой толстощекий парень довольно флегматичного вида. Кабиров и «инквизитор» раздраженно переговаривались по-азербайджански, парень молчал.


Увидев своего недавнего просителя, торговца Джафара, рядом с Арифом Алиевым, Мурат Гусейнович не удивился и даже вопросов не стал задавать. Ариф любил менять телохранителей, которые по совместительству исполняли обязанности шоферов. Очевидно, парень привлек его тем, что владел дзюдо, вспомнил Кабиров характеристику, данную Джафару другим подручным Арифа, Али.

Жаль мальчишку. Торговал бы себе своей хурмой, а теперь его втянут в криминальные дела, а то и что похуже. Мурат Гусейнович подумал об этом, но ничего не сказал. Ему не полагалось высказывать свое мнение по поводу Арифа и его окружения. Алиев, один из теневых авторитетов азербайджанской общины, считал профессора человеком в общем полезным, поскольку он не раз выручал соотечественников из беды, но не вполне своим. Кабиров и не претендовал на звание «своего». Он имел дело с авторитетами постольку поскольку и рад был бы вообще не видеть их у себя дома. Но, как говорят французы, положение обязывает.

Однако сегодня Ариф явился кстати. Кабиров должен был выяснить, не причастен ли он к подбрасыванию листовок в армянскую квартиру, и поэтому с ходу, чуть ли не с порога спросил Алиева, есть ли такие листовки в Москве и где их достают.

Ариф взглянул на него с холодным удивлением и сказал, что Мурату сейчас надо думать совсем не об этом, не о таких глупостях. Антиармянские листовки — не его забота, потому что его собственная жизнь висит на волоске. Кто-то хотел пришить ему ни много ни мало обвинение в убийстве, и если сейчас это не получилось, то успокаиваться рано: они не остановятся на одном неудачном трупе. Эти «они» и «кто-то» — вероятнее всего, российские спецслужбы, которым надоела миротворческая деятельность профессора в Москве. А может, ребята из русских патриотов. В любом случае…

— Ариф, ты не ответил мне на вопрос про листовки, — терпеливо напомнил Мурат Гусейнович.

— Кому нужны листовки? — оборвал его Ариф. — Разве это по твоей части, Мурат? Если кто-то хочет такие листовки, пусть приходит ко мне, он их получит.

— То есть они у тебя есть? — уточнил Кабиров.

— Ты меня что, допрашиваешь? — ощерился Ариф. И тут он увидел Карину.

— Почему не сказал, что в доме посторонние? — бросил он, моментально подобравшись и мотнув головой в сторону Джафара. Телохранитель тут же встал за спиной босса.

— А-ах, это девушка… — протянул Алиев, подходя поближе и рассматривая Карину так пристально и злобно, что ей показалось, будто кимоно, а за ним и кожа испепеляются и сворачиваются в черные лоскутья под его взглядом.

— Откуда она здесь взялась, Мурат? Разве ты еще интересуешься женщинами? Да это же армянская девушка! Молодая. Красивая. Моя сестра была бы сейчас такой, если б выросла. Но она не успела вырасти. Ее убило случайной пулей под Лачином. Ты знаешь Лачин, армянка?

— Ариф, ты в Москве! — сурово одернул его Кабиров.

— Ты прав, я в Москве, а вокруг живут русские, тысячи, миллионы русских. Это они семьдесят лет твердили нам, что все люди братья. И тот, кто подстрелил мою сестру, тот мне брат, и кто убил моего отца — тоже брат.

— Ты ведь понимаешь, кто подбросил тебе падаль под дверь, Мурат? — продолжал Алиев, почти вплотную подходя к Карине. — Это сделали русские. И эту красивую армянскую девушку тоже подослали они. Русские очень ловко используют армян, натравливая их на нас, а нас на них. Они нас всех используют. Им надо, чтобы мы перегрызлись между собой. Но в этом они правы. Нам есть за что рвать друг другу глотки.

Карина не понимала ни слова из того, что говорил «инквизитор», нависая над ней своим мрачным, искаженным от ненависти лицом. Но эти слова и не надо было понимать, как не нуждается в переводе рычание голодного зверя. Карина чувствовала себя парализованной перед этой животной злобой, ее мутило от смрадного запаха из раскрытого рта с нечищеными желтыми клыками, от капель слюны, которые летели во все стороны, попадая ей в лицо. Ни бежать, ни спрятаться; она отступила всего на шаг и оказалась зажатой между шкафом и письменным столом. Она боялась, что сейчас потеряет сознание и ее уже никто и ничто не спасет, — или, наоборот, это будет спасением, потому что тогда она больше ничего не увидит и не почувствует.

Профессор Кабиров неуклюже топтался сзади и пытался встать между ними, но лишь подталкивал «инквизитора» к его жертве. Рядом маячила равнодушная лоснящаяся физиономия Джафара, «инквизиторского» оруженосца. Они сделают с ней что хотят, и имеют на это право. Веками их народы воевали друг с другом, реки крови слились в моря ненависти, и нет ни забвения, ни прощения. Она сама виновата, что оказалась одна в стане врагов.

«Инквизитор» схватил ее за плечи железными руками. Кабиров вцепился в одну руку и попробовал оторвать от Карины когтистую ладонь, но Ариф только слегка тряхнул локтем, и профессор отлетел в сторону. Что-то тяжелое посыпалось на пол в том месте, где он упал.

— Ты зачем сюда пришла? — тихо и почти ласково спросил Ариф, приближая свое лицо почти вплотную. Его хриплый голос походил на клекот орла. — Ты хочешь, чтобы я взял на себя грех перед лицом Аллаха и убил слабую женщину? Ты смеешься над нами? Но Пророк учил, что враг не бывает слабым и беспомощным. Я не убью тебя. Ты выйдешь отсюда. Но когда выйдешь, тебе самой не захочется жить.

Он крепко взял ее одной рукой за волосы и коротко размахнулся другой. Карина рванулась, вскрикнула от боли, схватила что-то, что оказалось радом, первый попавшийся предмет, — и ударила по страшной морде. Удар получился смехотворно слабым и неслышным, но Ариф все равно разжал пальцы и начал валиться на нее с разом остекленевшими удивленными глазами. Кто-то толкнул его и спихнул набок, когда Карина уже пошатнулась под тяжестью мощного тела и провалилась в темноту.

Она очнулась от резкого запаха, похожего на пощечину. Потом нашатырный спирт убрали и побрызгали ей на лицо водой. Вода была противной комнатной температуры, а ей больше всего хотелось сейчас окунуть лоб в холодный обжигающий снег. Голова была тяжелой, и все тело ныло, как будто связанное. Кто-то потянул предмет, зажатый в ее руке. Карина встрепенулась, отдернула руку и открыла глаза.

Она сидела на корточках на полу, поэтому было так неудобно. Профессор брызгал ей в лицо из кружки, а Джафар пытался вынуть из ее рук книгу. Да, это была книжка — вот чем она шарахнула Инквизитора. И этого оказалось достаточно, чтобы отбиться от здорового мужика?

Профессор и Джафар осторожно подняли ее на ноги. Голова бессильно клонилась вниз, а боль в теле не проходила, постепенно сосредоточиваясь внизу живота. Ее тошнило и очень хотелось лечь, вытянуться, прижать руки к животу. Надо добраться до квартиры, вяло подумала Карина.

— Карина, вы можете идти? — спросил испуганный Кабиров. — Подождите, вам лучше, наверное, сесть.

Карина хотела отрицательно помотать головой, но побоялась нового приступа тошноты и слабости. Она сделала шаг, пытаясь освободиться из чужих рук, и, к собственному удивлению, удержала равновесие. Мурат Гусейнович стоял очень близко, готовый ее подхватить. На его щеке краснела широкая царапина, волосы были еще более всклокочены, чем обычно. Джафар отошел и наклонился над чем-то, что при более пристальном рассмотрении оказалось неподвижным «инквизитором». Он повернулся к профессору, сказал что-то по-азербайджански и флегматично добавил по-русски, но с таким чудовищным акцентом, что Карина не сразу его поняла:

— Дэвушка. Чем эму дэвушка помышала? С мужщынами бы ваивал, шакал.

— Джафар вас спас, — виновато пробормотал профессор. — Я бы не справился. Простите меня, Карина.

Карина кивнула и сделала еще шаг по направлению к выходу. Домой, домой, все остальное потом. Боль в животе скрутила внутренности, и она еле передвигала ноги.

Еще и еще шаг. Руки не слушались, и она не смогла открыть дверь. Кабиров подошел, щелкнул замком. Вот и площадка. Совсем немного. Карина шагнула и скорчилась, согнулась пополам. Болело так, как будто внутри работала мясорубка. Но все-таки она шла, она продвигалась все ближе к своей двери.

— Карина, стойте! — откуда-то издалека крикнул Кабиров. — Стойте, вам говорят!

Он подбежал сзади и поддержал ее как раз вовремя — боль едва не швырнула ее на пол.

— Вы что, беременны? Вам надо в больницу! Молчите, я вызову «скорую». Джафар!

В глазах потемнело, и Карина с облегчением опустилась прямо на грязный пол лестничной клетки. Перед ней на бледно-желтом кафеле растекались пятна крови. Это от того убийства, подумала она, здесь лежал убитый человек. Слово «убитый» с невыносимым звоном рассыпалось на тысячу кусков. Белые осколки этого слова, продолжая звенеть, летели на черную гладь реки и таяли. Река была теплой, Карина плыла по ней, и река вытекала из нее.

Кабиров стоял на берегу реки с телефонной трубкой и что-то говорил, но слова тонули в тумане, оставляя только эхо:

— Скорая-орая-рая… Срочно-рочно-очно…

— Скорая? Срочно, у женщины кровотечение! Пишите адрес! Нет, когда еще приедут, не успеют… Джафар, ты на машине? — крикнул он по-азербайджански. — Бросай этого и беги сюда! Ее надо в больницу, прямо сейчас. Дай одеяло какое-нибудь и вызови лифт.

Говорят, перед смертью даже самые безнадежные больные приходят в сознание, чтобы рассказать близким, где спрятаны деньги и зарыты сокровища. Карина так и не могла впоследствии вспомнить, при каких обстоятельствах, когда и где назвала профессору телефон автомастерской. Но факт, что, когда ее под капельницей повезли в отделение, белый как простыня Саша уже стоял в приемном покое рядом с Муратом Гусейновичем и молчаливым Джафаром.

— Ничего, — пророкотал Кабиров, успокаивающе похлопав соседа по спине, — бывает. У меня трое детей и четверо внуков, знаете, сколько я беременностей пережил. И всегда какие-нибудь приключения, ни один просто так на свет не появился. Лучше б сам рожал, честное слово.

Саша покачал головой. По его щекам текли слезы, и он их не вытирал. Руки были в машинном масле, которое он не успел смыть, когда бросился в больницу к Карине.

— Я спрашивал у Бога, зачем нам столько трудностей. И Бог мне отвечал — это не трудности, это награда, а трудности будут впереди. Но почему они выпали ей? Ведь это я во всем виноват!

Мурат Гусейнович возразил:

— За Бога ничего не скажу, а я вот спрашивал у Саидова. Знаете, кто такой Саидов? Это тоже бог, но только в акушерстве. Он сказал, что надежда есть, а если так сказал Саидов, то почему мы не должны ему верить? Ведь не случайно я повез ее в эту больницу, на пятнадцать минут дольше, зато под крылом у Бога. Все, что можно, он сделает. Давайте поедем домой, а, Саша?

Он повернулся к Джафару и что-то ему сказал. Джафар ответил сквозь зубы несколькими словами, похожими на плевок. Саша только сейчас обратил внимание на этого дикого азербайджанца, и совершенно непроизвольно шерсть у него на загривке встала дыбом, а клыки оскалились. Враг напротив тоже ощетинился и принял боевую стойку. Всего на один миг, потом они снова вернулись в цивилизованное состояние, стали людьми в пальто и ботинках, мужчинами, которые готовы воевать при необходимости, но не здесь и не сейчас.

Презрительная реплика Джафара была понятна без перевода: одно дело везти в больницу беременную женщину, и совсем другое — помогать ее армянскому мужу, чтоб он сдох, как собака, под забором. При всем уважении к профессору.

Глава 3 В БОЙ ИДУТ ОДНИ СТАРИКИ

Ольга Васильевна любила ночные дежурства. Как и многие пожилые люди, она легко переносила нехватку сна; ей было вполне достаточно немного подремать прямо на стуле, а уж если она могла иногда пристроиться на диване в вахтерке и поудобнее уложить ноги, то чувствовала себя просто шикарно. Но сначала она просто отдохнет от шума и суеты, посмотрит телевизор, попьет чай с кусочком вафельного торта, и никто ей не помешает — ни настырная Изольда Ивановна, ни жильцы, которых после двенадцати ночи не так много даже в праздничные дни.

Она посмотрела ночные новости, снова поахала над катастрофой в Южной Азии, где уже обнаружились погибшие россияне, и переключилась на программу, транслирующую демонстрацию мод. Показывали модели «от кутюр», как объяснила за кадром дикторша. Ольга Васильевна не знала французского языка и полагала, что «кутюр» — это фамилия модельера или собирательное название художников, которые придумали эти наряды, как говорят: «от Диора», «от Кардена», «от Кутюр».

Показы мод она любила, хотя никогда мысленно не примеривала на себя роскошные одежды, в которых щеголяли манекенщицы. Наоборот, ей было от души жаль светских дам и девиц, вынужденных напяливать на себя эти сверкающие, невероятно узкие — или наоборот, широкие, как абажуры, — платья, огромных размеров шляпы и высоченные каблуки. Конечно, это красиво, что и говорить, но ведь красоту можно оценить только со стороны, когда смотришь на девушку в изысканном наряде из зрительного зала или, например, по телевизору. Так что красота модной одежды — это для зрителя, а тому, кто ее носит, достаются только мучения. Недаром же говорят: жертва моды.

У Ольги Васильевны за всю жизнь едва ли набралось бы с десяток платьев, которые можно было назвать не то что роскошными, а просто красивыми. Детство ее выпало на военные и послевоенные годы, потом была студенческая нищета, рождение детей, самоотверженные старания вырастить их на две инженерские зарплаты. Но никогда она не завидовала богатым людям, особенно тем, про которых в последние годы стали показывать сериалы и светские хроники. Ведь это они расхаживают перед ней на каблуках, красятся, причесываются, наряжаются, потеют, крутясь перед камерами, — чтобы доставить удовольствие ей, сидящей у телевизора в теплых носках и удобных растоптанных тапочках, со стаканом горячего чая и вкуснейшим шоколадно-вафельным тортом! Как говорится, почувствуйте разницу и поймите, кто тут кому должен завидовать.

Этот жизнерадостный взгляд на вещи она переняла у покойного мужа, который отличался необычайно миролюбивым и спокойным характером. Желая сделать ей подарок, он обычно брал билеты в кино и говорил, например: «Сегодня нас будет развлекать сам Смоктуновский!»

Чтобы не вспоминать, как муж Леша в одночасье умер от инсульта, Ольга Васильевна постаралась сосредоточиться на модном показе. Демонстрировали зимнюю одежду. Рослые девушки, профессионально виляя бедрами, ходили по подиуму в коротких шубках, выставляя на обозрение длинные ноги в высоких сапогах на шпильке. Ольга Васильевна опять пожалела тех дурочек, которые, гоняясь за модой, будут носить это безобразие в московскую зиму: такие шубейки не спасут от морозов, а на шпильках в гололед ходить невозможно. Она вспомнила, что примерно так же одевается Карина — правда, шубка у нее подлиннее, почти до колен, зато каблуки высокие и тонкие, как иголки.

От Карины ее мысли перешли к салону «Золотая шпилька», где она побывала вчера днем. Надо же, участковый был прав: Карина и ее подруги по работе действительно детективы. Особенно ее поразила Любочка, которая, быстро орудуя ножницами и расческой (Ольга Васильевна решила, что не станет являться в салон только для разговора, как бедная родственница, и может один раз позволить себе дорогую стрижку), задавала удивительно точные и дельные вопросы. А потом она быстро и четко изложила другим девушкам суть дела и распределила обязанности по расследованию. И подстригла вахтершу, между прочим, очень здорово!

Ольге Васильевне тоже досталось поручение — собирать сплетни и слухи. Занятие не из приятных, но она же понимает, что важная информация может прийти из самых неожиданных источников. В этом смысле ее напарница Изольда Ивановна — просто кладезь сокровищ, тем более что она старшая по дому и знает подноготную всех жильцов. Завтра, когда Изольда явится ее сменять, Ольга Васильевна не уйдет сразу, а посидит и послушает ее рассуждения. Вот если бы еще знать, о ком из жильцов надо собрать сведения, было бы легче. Но про Мурата Гусейновича Ольга Васильевна и так знает достаточно, Карина не в счет, а больше никто в этой истории не замешан.

Размышляя о своей роли в расследовании убийства и появления трупа на лестничной площадке, Ольга Васильевна незаметно задремала, откинувшись на спинку стула. Проснулась она от стука остановившегося лифта. Этот звук, практически постоянный в дневное время, среди ночи раздался громко и неожиданно. Ольга Васильевна встрепенулась и открыла глаза. Телеэкран тихо гудел, показывая лишь разноцветные вертикальные полосы, которые ее муж называл пижамой: «Смотри, уже первый канал пижаму надел, спать пора».

На круглых настольных часах было без четверти четыре, а заснула она, вероятно, около часа ночи. Интересно, кто это решил покататься на лифте в столь неподходящее время?

Двери лифта между тем разъехались, по вестибюлю зазвучали неторопливые шаги. Выглянув в окошко, Ольга Васильевна увидела пенсионера Юрия Павловича, который шел к выходу с небольшим рюкзаком на одном плече. Тоже мне, путешественник!

— Юрий Павлович, вы куда это, никак за грибами? — решилась пошутить вахтерша Морозова, хотя обычно она не задавала жильцам таких бесцеремонных вопросов. Это была прерогатива Изольды Ивановны, стремившейся на каждом шагу проявлять бдительность.

— В пансионат еду, — ворчливо ответил пенсионер.

— А что ж это среди ночи? Да и на чем вы поедете? — не унималась Морозова. Ничего не поделаешь, чтобы все знать, надо быть немножко Изольдой.

— Машину прислали, — сказал Юрий Павлович, останавливаясь перед окошком, хотя вовсе не обязан был отвечать на назойливые вопросы, — по нашим ветеранским каналам. А ехать далеко, в Сергиев Посад, вот и отправляюсь с ранья. Все равно сон стариковский недолгий. Вот и ты же не спишь.

— Ну, счастливо вам отдохнуть, — пожелала Ольга Васильевна.

Пенсионер хлопнул дверью, а она встала, потягиваясь, разминая затекшие от долгого сидения косточки. Везет же людям! Кто бы ей дал путевку в санаторий, хотя и среди зимы, да еще машину прислал. Она бы тоже, пожалуй, вскочила ночью ради такого счастья.

Пенсионер был прав про недолгий стариковский сон — спать действительно больше не хотелось. Ольга Васильевна пошла ставить чайник, по дороге размышляя о том, что забота о ветеранах сейчас хоть куда — подают персональную машину и везут в ночное время аж до самого Сергиева Посада. Это почти три часа, как раз к утру Юрий Павлович и доберется. А внимание к ветеранам понятно — осталось их совсем немного, и с каждым годом становится все меньше, уходит военное поколение…

Она задумалась, сколько лет может быть Юрию Павловичу. Никак не меньше семидесяти восьми, даже если восемнадцать ему исполнилось в последний год перед Победой. Сейчас все уравнены в правах, даже те, кто по молодости успел повоевать лишь несколько месяцев. И правильно: война — она и есть война. А он выглядит совсем неплохо и живет один, справляется без посторонней помощи. А может, ему кто-то помогает, об этом наверняка знает Изольда.

— Юрий Павлович — это с пятого этажа? Грибоедов? — уточнила Изольда, к которой она утром как бы между делом подкатила с вопросами. — Такая у него фамилия знаменитая, представьте себе. Да, он часто ездит в военный санаторий или пансионат. Машину ему прислали, надо же! Ну, у них, у афганцев, на это возможности есть.

Поймав удивленный взгляд Морозовой, она удовлетворенно кивнула:

— Ну да, он афганец, бывший офицер, воевал в Афганистане. А вы что думали?

— Я думала, он ветеран войны, — растерянно пробормотала Ольга Васильевна.

— Правильно. Он и есть ветеран войны в Афганистане. По закону солдаты и офицеры, исполнявшие свой интернациональный долг в зоне военных действий, пользуются теми же льготами, что и ветераны Великой Отечественной войны. Я считаю, что это правильно. Страна их послала туда, в них стреляли, убивали, ранили. За это положены льготы.

— Так он, выходит, не старый! — протянула Морозова. — И не пенсионер?

— Пенсионер. Получает военную пенсию. Я же говорю, бывший офицер, они на пенсию выходят рано. Кстати, он и не особенно молодой, лет ему около шестидесяти, примерно как нам с вами.

— Он иногда все лето в каких-то санаториях проводит, — с удовольствием развивала свою мысль Изольда Ивановна. — Я ему говорю: «Юрий Павлович! Сдали бы квартиру, все равно простаивает». Нет, говорит, не хочу чужих в свой дом пускать. Ну и зря, я считаю, был бы хоть какой доход.

— Кому же можно сдать квартиру на три месяца? — усомнилась Ольга Васильевна.

— Ой, да что вы говорите! Кому угодно! Мало ли приезжает сезонников или каких-нибудь узбеков с дынями. Снимут за милую душу!

Ольга Васильевна уже собиралась уходить, поскольку разговор становился непродуктивным, но последняя реплика Изольды навела ее на новую мысль.

— А ведь в нашем доме много квартир сдается, — сказала она, снова присаживаясь.

— Достаточно, — согласилась Изольда, — портят дом. Снимают-то сейчас в основном все приезжие, да с Кавказа. Вот Леонид Викторович, я вам позавчера про него рассказывала, у которого армяне живут…

«Точно, она же рассказывала, — подумала Ольга Васильевна, припоминая какой-то винегрет из дочери, швейцарца и цыган. — Это я просто не слушала, не знала, что может пригодиться. Любочка просила ту начальницу свою выяснить, кто жил раньше в Карининой квартире. А жили там цыгане. Вряд ли у них могли оказаться азербайджанские листовки. Хотя кто их знает…»

— Вот он только нацменам сдает, — продолжала Изольда Ивановна. — Причем принципиально. То цыгане были, теперь вот эта армянская пара. Поразительно! Я его как-то спросила так, между нами, — он приходил за домофон платить. Я говорю: «Леонид Викторович, почему вы это делаете? Такой интеллигентный мужчина, прямо аристократ. Неужели вам нравится, что в вашей квартире непонятно кто живет?» И он знаете что ответил? Я, говорит, с русского человека, со своего брата, денег брать за проживание не могу, совесть не позволяет. А с этих — запросто. Вы ведь меня понимаете, Изольда Ивановна? Вот как!

— Ну а вы? — не выдержала Ольга Васильевна.

— А я ничего не сказала. Разве это мое дело? Его квартира, хозяин — барин. Но для меня все нации равны. Муж мой был казахом, на мусульманском кладбище похоронен, такая была его последняя воля. Я и на могилу сходить не могу, женщин туда не пускают, — она подавила вздох. — Но знать происхождение человека надо! У каждого свои национальные особенности, привычки. Есть нации миролюбивые, есть агрессивные, есть жуликоватые, есть лживые… Если знаешь, от кого чего можно ожидать, значит, тебя не застанут врасплох. Поэтому я всегда говорю: бдительность!

«Ну, поехала, — сокрушенно подумала Ольга Васильевна. — На минуточку стала человеком, мужа вспомнила, и тут же опять. Казах, надо же! А она мне казалась такой националисткой, что дальше ехать некуда. Впрочем, казахи, наверное, считаются миролюбивой нацией. Интересно, куда Изольда Ивановна относит русских?»

Но слушать мнение старшей по дому о каждой нации в отдельности у нее уже не было сил.

Интересно, размышляла она по дороге домой, почему ей казалось, что Юрий Павлович — глубокий старик? Просто по инерции: слышала, что он ветеран и пенсионер, а сама толком и не вглядывалась. Правильно писал Козьма Прутков: если на клетке со львом видишь надпись «буйвол», не верь глазам своим. А мы привыкли к стереотипам. Вот бдительная Изольда на ее месте непременно обратила бы внимание на слишком молодого ветерана. Ведь шестьдесят лет или почти восемьдесят — огромная разница. Это молодые не различают возраста тех, кто старше, для них после сорока все бабушки и дедушки. Хотя Ольга Васильевна в возрастах сама путалась, потому что выглядела лет на десять моложе своих шестидесяти двух. И уж во всяком случае моложе этого Грибоедова.

А ведь он сам как будто старается казаться старше, вдруг вспомнила она. Ходит сгорбившись, волочит ноги и все время щурится, кривит лицо, словно хочет прибавить себе морщин. Немудрено было ошибиться. Интересно, для чего ветерану-афганцу притворяться ветераном-фронтовиком? Для пущего уважения?

Что-то слишком подозрителен этот тихий пенсионер Юрий Павлович, заволновалась Ольга Васильевна и пожалела, что после смены не зашла к Карине. А может, не теряя времени, заехать прямо в парикмахерскую и поделиться своими соображениями с умненькой Любочкой? Или отправиться к дочери и внукам, у которых она не была уже неделю?

Ольга Васильевна решила положиться на судьбу: какой автобус придет первым, туда она и поедет. Первым приехал автобус, которым ближе всего было добираться до дома. Вот и хорошо, подумала вахтерша Морозова, чувствуя, как устала за эту ночь и как здорово будет сейчас лечь на свою кровать и покемарить пару часиков. А потом, со свежими силами, отправиться в парикмахерскую и уже оттуда к дочке.

Но она так и осталась на остановке и дождалась автобуса до парикмахерской, который пришел через целых двадцать минут. В салон она вошла вместе с мастером Наташей, в тот раз ей не понравившейся, показавшейся слишком холодной и высокомерной. Она и сейчас улыбнулась Ольге Васильевне улыбкой Снежной королевы, вежливо пропуская ее вперед.

Любочка, к счастью, была на месте. Она причесывала полненькую маникюршу Вику, а заведующая сидела за столиком администратора, сложив руки перед собой. Все трое внимательно слушали мужчину, который развалился в низком кресле, выпирая из него руками, ногами и боками, как тесто из квашни. Наташа сзади схватила Ольгу Васильевну за локоть и прижала палец к губам, но было поздно: капитан Казюпа обернулся, увидел вахтершу Морозову и грозно прищурился.

— А я с клиенткой! — простодушно воскликнула Наташа, теперь подталкивая Ольгу Васильевну вперед.

Барабас хлопнул себя по коленке и рассмеялся.


Виктор Семенович Казюпа пришел в «Золотую шпильку» сдаваться. Так он это определил про себя; «красавицам» же заявил, что вынужден «разгласить тайну следствия в интересах следствия». Девушки вежливо промолчали, хотя все прекрасно поняли: официальное расследование застопорились, и Барбос обращается к ним за помощью. Причем помощь нужна ему срочно, просто позарез, не зря он прибежал в середине дня, рискуя застать салон, полный народа. На его счастье клиентка была только у Лены, а у нее в кабинете достаточно было закрыть дверь, чтобы не слышать, о чем говорят в салоне.

Рассказ капитана занял довольно много времени, потому что Любочка, Вика и Марина Станиславовна, не сговариваясь, решили не показывать ему, что уже знают кое-что о трупе у дверей азербайджанского профессора. Правда, Казюпа поверил в это плохо, хотя ему повторили несколько раз самыми честными голосами, что Карина на больничном, в салон не заходит, а в доме, где совершено преступление, она действительно снимает квартиру. Если она и оказалась рядом с трупом, то чисто случайно, и подруг об этом в известность не ставила. Такие совпадения случаются чаще, чем принято думать. Конечно, если Виктор Семенович попросит их подключиться к расследованию, Карина тоже сможет помочь.

Капитан махнул рукой, понимая, что баб не переспоришь, и начал с самого начала. В результате они услышали много ценных вещей, которые не могли выяснить своими любительскими методами ни Карина, ни Ольга Васильевна.

Итак, труп, найденный на седьмом этаже, около сорок второй квартиры, где проживал профессор Кабиров М. Г., принадлежал студенту Педагогического университета Всеволоду Юрьевичу Грищенко, 1983 года рождения, неженатому, несудимому, непривлекавшемуся. Определить это было проще пареной репы — в кармане убитого лежал именной студенческий проездной на метро. В морге его опознали родители, они же назвали единственного друга Грищенко — Валентина Красильникова, тоже студента, но экономического института имени Плеханова. Больше ничего узнать у родителей не удалось — по их словам, сын уже несколько лет жил один, в квартире, доставшейся в наследство от бабушки, заходил к ним редко и в свою жизнь их не посвящал. Из его увлечений они смогли назвать только фотографию.

То же самое подтвердил Валентин Красильников, который последний раз встречался с Грищенко около двух недель назад, мельком, на улице, и тот будто бы сказал, что у него скоро будут «хорошие новости». Красильников считал, что речь идет о каких-то профессиональных успехах в фотографии, поскольку ничто иное для Всеволода значения не имело. По словам друга, Сева был одержимым и довольно талантливым фотографом, однако известности не достиг.

Что касается личности убитого, то больше ничего особенного милиции выяснить не удалось. Грищенко и в самом деле жил очень замкнуто, никаких друзей и приятелей, кроме Валентина, не имел, а если имел, то никого не посвящал в эти связи. Неизвестно также, была ли у него девушка. Однокурсники (по большей части однокурсницы, ибо педагогический был традиционно женским вузом) С трудом могли вспомнить о нем что-то, кроме того же увлечения фотографией. К женскому полу он был равнодушен, слыл снобом, потому что на просьбы щелкнуть товарищей по университету всегда отвечал заносчивым отказом.

Теперь по факту самого убийства. Смерть наступила в результате поступления в организм сильно завышенной дозы героина. На локтевом сгибе покойного обнаружен след от свежей инъекции. Экспертиза подтвердила, что Грищенко употреблял наркотики, хотя тяжелым наркоманом не был — характерных изменений в его организме не обнаружено. Однако в желудке найдены остатки клофелина, что ставит под сомнение версию о банальной передозировке. Скорее всего жертву сначала одурманили, а затем вкатили ей, как говорят наркоманы, «золотой укол».

В пользу убийства говорит и картина, которую оперативники застали в доме Грищенко. Комната была засыпана обгоревшими фотографиями и негативами; практически весь архив фотографа уничтожен. Эксперты определили, что бумаги и пленки сначала подожгли, потом затушили и что-то в них искали, и, наконец, снова жгли, на этот раз дотла, и после этого потушили огонь.

Но самое главное — молодой человек был убит у себя дома! На его одежде даже были найдены следы копоти. В связи с этим его появление под дверью профессора Кабирова на другом конце города выглядит абсолютно необъяснимым. По логике вещей, убийца или убийцы должны были оставить труп на месте преступления и попытаться представить дело так, что Грищенко сам вколол себе наркотик. Не исключено, что эта попытка была бы успешной — вряд ли на Петровке стали бы детально исследовать содержимое желудка наркомана. Сгоревший архив выглядел бы тогда как последствие пожара от непогашенной сигареты или свечки. Однако бумаги демонстративно перевернуты вверх дном, а тело жертвы вывезено и брошено на чужой лестнице.

Некоторый свет, возможно, мог бы пролить на произошедшее сам профессор Кабиров, но он утверждает, что не знаком с потерпевшим и не знает, кто мог бы захотеть подвести его под подозрение в убийстве. Ни завистников у него нет, ни врагов за всю жизнь не нажил, на этом стоит. Профессор — мужик крепкий, старой закалки, и сбить его с показаний не удается. Это поколение с детства готовили к допросам в НКВД, заключил капитан то ли с восхищением, то ли с досадой.

В этот момент и вошли Наташа с Ольгой Васильевной.

— Ба, знакомые все лица, — усмехнулся участковый. — Здравствуйте, здравствуйте, уважаемая Ольга Васильевна.

— Здравствуйте, Виктор Семенович, — как ни в чем не бывало ответила вахтерша Морозова, догадавшись, что ее знакомство с детективным агентством «Золотая шпилька» нужно почему-то скрывать, а почему — девочкам виднее. — Не ожидала вас тут встретить. А я вот постричься зашла, записаться к мастеру.

— А вы, однако, модница, Ольга Васильевна, — покачал головой милиционер. Он уже перестал хихикать, только глаза смеялись. — С такой прической — и снова стричься. Браво!

Морозова с опозданием вспомнила, что только вчера ее замечательно подстригла Любочка. Даже Изольда Ивановна обратила благосклонное внимание на ее прическу и спросила, где это так хорошо укладывают и дорого ли. Ольге Васильевне пришлось наврать, что к дочке на дом приходила парикмахерша, а заодно и ее привела в порядок за полцены. Не хватало еще наводить Изольду на салон. Достаточно того, что участковый тут торчит неизвестно зачем.

Да, фиговый из нее конспиратор.

— Конспиратор из вас плохой, Ольга Васильевна, — словно подслушав ее мысли, сказал капитан. — Вот сыщик вы, пожалуй, отличный. Садитесь, вы ведь наверняка со свежими новостями.

Ольга Васильевна посмотрела на Любочку. Она улыбнулась и кивнула: можно говорить.

Наташа, уже успевшая переодеться, взяла у Морозовой пальто. Ольга Васильевна присела около чудесного итальянского столика и настороженно взглянула на участкового.

— Новости мои такие, — сказала она. — Тот пенсионер, который зашел вместе с парнями… Ну, вы еще думали, что они притащили убитого… его фамилия Грибоедов. Он оказался не пенсионер. То есть пенсионер, но не такой. И не ветеран.

— Он афганец, — подтвердил Казюпа, — это нам известно. Я с ним беседовал в тот же день, когда был обнаружен труп. На парней он не обратил внимания, как они за ним вошли в подъезд, не заметил, наверх ехал в другом лифте. И вообще с соседями не знаком, поэтому спрашивать его, кто из этого дома, а кто нет, бесполезно. Целый час плакался, какая у него маленькая пенсия.

— Пенсия маленькая! — фыркнула Ольга Васильевна, обиженная, что ее информации не придали большого значения. — Сам то и дело ездит в разные санатории. Вчера ночью аж машину за ним прислали. И почему это он притворяется стариком? Он не старше меня!

— Шестьдесят ему, — сказал участковый, — но Афган все что угодно может сделать с человеком. И в старика превратить.

— Удивительно, — покачала головой Любочка. — Никто ничего не видел, никто ничего не знает. И никому ничего не нужно. Как будто не у них в подъезде убили человека.

Она замолчала, потому что из Лениного кабинета вышла девушка в светлых кудряшках, порозовевшая от процедур. Вместе с Леной они подошли к Марине Станиславовне. Клиентка расплатилась, в некотором недоумении прошла сквозь строй безмолвных сотрудников и сняла с вешалки короткую белую шубку. «До свидания», — нежным голосом произнесла она, и спустя несколько секунд дверной колокольчик возвестил о том, что посторонних на территории детективного агентства не осталось.

— Человека убили не в подъезде, — напомнила Марина Станиславовна, считавшая, что она лучше других подмечает мелочи, — и в этом, как я понимаю, вся загвоздка.

— А что слышно от Карины? — спросила Ольга Васильевна, которой появление светленькой девушки навеяло какие-то смутные, неоформленные воспоминания. — Она еще не общалась с профессором?

— Мы думали, вы нам расскажете, — ответила Наташа.

— Давайте рассуждать системно, — провозгласила Любочка фразу, которая давно стала чуть ли не лозунгом агентства «Золотая шпилька». Ее автор, Наташин муж Сергей Градов, и не подозревал, что его слова пользуются такой популярностью. — Есть, собственно, две проблемы. Первая — за что убили фотографа. И вторая — почему его тело подкинули под дверь профессора Кабирова. Знаете, отчего мы все время заходим в тупик? Оттого что стараемся решить эти проблемы вместе. А если попробовать по отдельности?

— Это как? — заинтересовался участковый.

— Ну вот, например: за что могли убить фотографа? Скорее всего за то, что он что-то снял, чего снимать не должен был. Получил на кого-то компромат. Логично?

— Логично, — согласился Барабас. — Но далеко нас это не продвинет. Ведь никаких фотографий не осталось. Что снял, кого снял — неизвестно.

— А вспомните! — Любочка вышла на середину зала и торжествующе подняла вверх палец. — Друг Грищенко рассказал, что незадолго до смерти он говорил о каких-то хороших новостях. Если он мечтал прославиться, то, возможно, это означает, что его фотографии захотели напечатать в каком-то журнале. Именно эти фотографии убийца не мог позволить публиковать.

Ольга Васильевна в восхищении уставилась на Любочку, но милиционер был настроен скептически.

— И что из этого следует? — спросил он. — Или ничего? Каковы твои практические выводы, Любовь Ивановна?

— А выводы очевидные. Надо обойти все журналы, где Грищенко мог предложить свои работы…

Казюпа сморщился, как от зубной боли, и стал действительно похож на недовольного барбоса.

— Здорово придумала! Просто отлично! Знаешь, сколько в Москве выходит иллюстрированных журналов? Ты их за год не обойдешь, даже если вся ваша лавочка закроется и начнет бегать по редакциям.

— А почему мы? — удивилась Любочка. — Ведь это дело расследуют на Петровке. Разве они не могут…

— Не могут! — отрезал Барбос. — Если бы убили депутата, или телеведущего, или на худой конец олигарха, тогда бы да, весь личный состав на ноги подняли и бросили на расследование. А этот парень со своими погоревшими снимками никому не нужен. Скорее всего, поваландают дело и закроют. Будет «висяк». Не первый и не последний. Я уж по дружбе ребятам помогаю, они и так зашиваются. А кроме того, Люба, — продолжал он, вставая и разминая затекшую спину, — публикация фотографий — это твоя догадка. Может, он кого-то начал шантажировать своими снимками, раскатал губу на легкие деньги — вот тебе и хорошие новости. И опять мы упираемся в то, что этот красавец сумел заснять. Что, где, когда — полный туман.

— Ну уж и туман, — сказала Вика. Это были ее первые слова. Во время беседы она с независимым видом поглядывала в зеркало, как Любочка ее причесывает, а потом, когда сеанс закончился, полировала ногти костяной пилкой.

— Где, когда, никому не известно, — передразнила она участкового, наслаждаясь всеобщим изумлением. — А вот и известно.

— Что тебе известно, Вика? — спросила Любочка севшим от волнения голосом.

— Мне известно, где и когда ваш жмурик фотографировал. А вот что и кого — это пусть наша доблестная милиция выясняет. Ей деньги платят за риск для жизни.


Слава Горюнов был чересчур наивен, когда надеялся, что сможет скрыть от своей драгоценной половины истинную причину аварии. Они еще не успели доехать до дома, а Вика уже вытянула из него все подробности встречи с парапланеристом Олегом.

К его удивлению, жена с редким хладнокровием отреагировала на известие о том, что Славин номер телефона мог попасть в руки каких-то бандитов, способных за просто так выбить человеку зубы, а то и что похуже.

— Ну, во-первых, мог попасть, а мог и не попасть, — с некоторым даже презрением сказала Вика. — Может, этот Олег потерял твою бумажку, сам же говорил, что не помнит. Во-вторых, когда они на него наехали? В октябре? А сейчас у нас январь слава богу. Если б хотели, давно бы уже тебя нашли. Только зачем ты им сдался, если они получили того самого мужика, который их снимал, со всеми потрохами.

Слава даже был разочарован, что она ничуть за него не волнуется. Ее гораздо больше беспокоила «хонда», хотя повреждение было ерундовое и даже Сашке, специалисту по ходовой части, там делать нечего. «Вот это-то и плохо, проворчала Вика, Саню мы знаем, а другие неизвестно чего там напортачат. Ты скажи Сашке, пусть проследит. Машина же после каждого ремонта в цене падает, как будто не знаешь. Надо, чтобы никаких следов не осталось».

Получив эти исчерпывающие инструкции, Слава с утра отправился в автомагазин за фонарем, а потом в автосервис, где уже ждали его электрик, рихтовщик и Саша, хорошо знакомый с семейной ситуацией друга, а потому готовый «проследить» за ремонтом.

Вместе они, как два идиота, торчали в мастерской, потому что Вика велела Славе тоже никуда не уходить, а следить, что там ремонтники будут «портачить» с их машиной. Саша хотя бы занимался делом, ковыряясь в моторе разбитого «вольво», а Слава маялся дурью и развлекал «соседа» рассказами о параплане, на котором так и не покатался, а теперь жаль: если набьют морду, то хоть было бы за что. Но Викины вчерашние рассуждения его успокоили, и он больше балагурил на эту тему, чем действительно боялся.

В тот момент, когда ремонтники, а с ними за компанию и Слава, устроили очередной перекур, в мастерскую зашел незнакомый армянин и что-то сказал Саше. Тот удивленно пожал плечами, потом нахмурился и выскочил наружу как ошпаренный. «К телефону его позвали на проходной», — меланхолически объяснил электрик Арсен, человек на редкость немногословный и неприветливый.

Они закончили курить и снова принялись курочить «хонду», а Саша так и не появлялся. Славе было не очень весело оставаться здесь с незнакомыми мужиками, с которыми даже говорить было не о чем, и он решительно не мог понять, куда девался «сосед». Удостоверившись, что фара починена и рихтовщик Гарри начал выправлять крыло, он отправился на проходную искать Сашку. Там его огорошили сообщением, что Саша срочно уехал в больницу к жене. Больше ничего на проходной не знали, а может, не хотели говорить, видимо, принимая Славу за рядового клиента. Ему только посоветовали подождать или договориться с другим мастером.

Слава остался в полном недоумении. Он даже не представлял себе, кто может быть в больнице: Карина, которую он только вчера видел вполне здоровой и веселой, или настоящая жена Саши, проживающая в Ереване, но, может быть, она уже в Москве, кто их знает… И что должно было случиться, чтобы Сашка сорвался, даже не предупредив его, что уезжает? С такими тревожными мыслями Слава вернулся в мастерскую, размышляя, не позвонить ли Вике, которая всегда находила ответы на сложные вопросы. Он окончательно решил, что звонить надо, когда, дойдя до мастерской, обнаружил в углу на крючке Сашину куртку и вспомнил, что тот бросился к телефону как был, в спецовке поверх свитера. Слава снова вышел наружу, чтобы не говорить с женой в присутствии посторонних, и тут Вика позвонила сама.

Безапелляционным тоном она потребовала от мужа телефон того самого Олега, инструктора по парапланеризму, который вчера заморочил ему голову и довел до аварии. Слава тут же перепугался, что что-то случилось, — те гады все-таки нашли их, Вику или Катюшку, но жена тем же командирским тоном оборвала его: все в порядке, никаких гадов нет, ей срочно нужен телефон, а остальное — не его собачье дело.

Слава давно привык к Викиной манере выражаться и не обижался на резкости, но тут он уже был взвинчен и огрызнулся. Если ей так приспичило получить этот телефон, то что ему делать, спросил он: мчаться домой, потому что Олегова визитка лежит там, в специальной книжечке, которых у Славы штук пять, и с собой он их, понятно, не таскает, или оставаться в мастерской и контролировать ремонт «хонды», тем более что Сашка уехал в больницу к жене. Кстати, что Вика об этом знает?

Последняя новость действительно огорошила напористую Славину супругу. Разве Карина в больнице? Она рявкнула: «Какая больница? Кто сказал?» — и ему пришлось пересказать ей все, что он услышал в проходной автосервиса. Тут Вика выразилась уж совсем неприлично, но не сердито, а скорее растерянно, что-то прокричала поверх трубки — наверное, подругам по салону, — и, сразу забыв об инструкторе, велела мужу заканчивать ремонт машины и приезжать к ней в «Шпильку».

Разозленный, но немного успокоенный, Слава теперь знал, что ему делать.

«Хонду» починили через полтора часа. Саша так и не появился.


Вика Горюнова соображала не особенно шустро, и в школе по большинству предметов у нее была твердая тройка. О таких учениках всегда говорили: звезд с неба не хватает, и верно — Викин мыслительный процесс строился скорее по принципу перехода количества в качество. Когда количество информации достигало некого критического уровня, она как бы перехлестывала через край, и Вика с легкостью делала довольно сложные выводы и умозаключения, удивляя окружающих.

Рассказ Барабаса о трупе, найденном в Каринином доме, и ходе расследования она слушала вполуха, потому что к ней это не имело никакого отношения. Рассуждать системно, как призывала Любочка, она не умела, ни с кем из фигурантов знакома не была, а следовательно, толку от нее в этом деле кот начхал. Тем более набежало уже столько народу, готового помогать: и Каринка, и сам Барбос, и какая-то неведомая активная вахтерша.

Но когда в разговоре чуть ли не в десятый раз проскользнуло слово «фотограф» и прозвучал риторический вопрос о том, что же такого он мог снять, у Вики что-то щелкнуло в голове. Она припомнила вчерашнюю Славкину аварию, в которую он попал из-за придурошного инструктора по парашютикам, и бредовый рассказ инструктора в бестолковом Славкином изложении. В том рассказе как раз и фигурировал фотограф, и вроде бы он что-то не то снял, за что его и разыскивали какие-то бандиты, вполне способные на убийство.

Вика постаралась передать этот рассказ девочкам и участковому по возможности коротко и убедительно, и к концу своей речи уже сама не сомневалась, что фотограф Барабаса и фотограф парашютиста — одно и то же лицо. Судя по Любочкиным восторженным глазам, она тоже была в этом уверена. Даже Барбос смотрел на Вику с одобрением и что-то черкал в свой блокнотик. Правда, во всей истории было много белых пятен и непоняток, но главным теперь было — отыскать парашютиста.

— А какие-то его координаты сохранились? Хотя бы фамилия его вам известна? — спросил он.

Вика задумалась. Она знала, что инструктора зовут Олегом, его несколько раз восторженно вспоминала Катюшка, которая никак не могла забыть свой полет под облаками. Кажется, и Славка его так называл. А вот что касается фамилии… Ну точно! Славка ведь и дал ему номер своего мобильника в обмен на визитку. Визитка лежит у Славика Горюнова в целости и сохранности, у него такие вещи не пропадают.

— Ну, дорого яичко к Христову дню! — восхищенно сказал Казюпа, и Вика, чувствуя себя именинницей, взялась за трубку — звонить мужу.

Вот тут-то он сообщил ей такое, что стало не до парашютов, трупов и прочих глупостей: Карина попала в больницу. Саша у нее, но где, что, почему — никто не знает.

Вика велела Славке на отремонтированной машине приехать к «Шпильке», чтобы иметь под рукой средство передвижения на случай, если понадобится ехать к Карине. Вдобавок ко всему к ней пришла клиентка, которую вообще-то можно было послать, потому что она явилась без записи, но Марина Станиславовна таких фокусов не позволяла. Свободна — работай, «Золотая шпилька» пока еще салон красоты, а не сыскная контора или благотворительное общество помощи беременным.

Но все они, конечно, переполошились, даже вахтерша, которая хорошо знала Карину, и Барабас почувствовал, что он не у дел. Он и не стал требовать внимания, а лишь спросил у Вики, где находится то поле с парашютистами. Этого достаточно, чтобы выйти на самих парашютистов и выяснить, кто из них Олег, а также проверить, какие элитные поселки расположены неподалеку.

Капитан Казюпа вышел из «Шпильки» воодушевленным, а вахтерша Ольга Васильевна, наоборот, очень расстроенной — во-первых, из-за Карины, во-вторых, из-за того, что она опять не успела поговорить с девочками о чем-то важном, теперь даже трудно было вспомнить, о чем именно.

Найти клуб парапланеристов действительно не составило труда. Участковый сделал это быстрее, чем Слава Горюнов доехал до дома и отыскал в одной из своих книжечек с кармашками визитку Олега Егорова. Барабас получил от Вики телефоны и электронный адрес Егорова сразу после того, как узнал их у руководителя клуба Николая Синчука. Но толку от этой дублированной информации было мало. Телефоны не отвечали, а в учебной части иняза милиционеру сообщили, что студент Егоров досрочно сдал сессию и, по слухам, уехал отдыхать. Казюпа не поленился добраться до самого института, где выяснил у однокурсников Олега, что он отправился с родителями отмечать Рождество на какой-то из немецких горнолыжных курортов. Когда он вернется, Егоров никому не говорил, но празднование Рождества может затянуться чуть ли не до Масленицы, потому что после сессии начинаются двухнедельные студенческие каникулы.


А Рождество-то уже наступало на пятки! Ирочка Венецианова вышла из салона красоты и с досадой посмотрела на часы. Полтретьего, скоро начнет темнеть, а она еще даже продуктов не купила. Проблема, конечно, не в покупке, у нее по дороге будет несколько больших супермаркетов, а во времени. Она запланировала все приготовить пораньше, чтобы уже к десяти вечера стол был накрыт, свечи зажжены и шампанское налито в бокалы. До десяти еще далеко, это правда, но индейка по специальному рецепту из модного журнала требует не меньше двух с половиной часов для приготовления, плюс предварительная обработка, плюс предпраздничные очереди в «супере», плюс час-полтора дороги — а ведь эта треклятая индейка еще даже не куплена. Вдруг ее не окажется в магазине?

Надо было все закупать заранее, сокрушенно подумала Ирочка, усаживаясь за руль своего желтого «ниссанчика» и заводя мотор. Но тогда не получилось бы сюрприза, а займись она покупками сегодня с утра — индейка потекла бы в машине, погода-то плюсовая. Да и некогда ей было бегать по магазинам перед экзаменом.

В цейтнот ее ввергло посещение косметического кабинета, но Ира не могла туда не зайти, неожиданно разглядев в автомобильном зеркале круги под глазами и свое осунувшееся, посеревшее лицо. Вот что значит сессия! Хороша она будет на встрече Рождества с любимым человеком! Правда, в теплом свете свечей эти недостатки скрадываются, но завтра экзаменов нет, она остается дома, и Макс сможет наблюдать ее во всей красе при холодном зимнем освещении, подчеркивающем бледность и морщинки. Это никуда не годится.

Ира в аварийном режиме объехала три салона, какие попались на пути, но только в одном не было очереди. Высокая приятная девушка сделала ей массаж и оживляющую маску и предложила декоративный макияж к празднику, но Ирина отказалась. Она теперь не пользуется декоративной косметикой, а если пользуется, то по минимуму и незаметно, стараясь не разрушать тот образ, в котором впервые увидел ее Макс.

Это случилось осенью, когда Ирина выходила из ворот Сретенского монастыря. В длинной юбке, с головой закутанная в шаль, она перекрестилась на икону и пошла в сторону Рождественского бульвара. Мужчину, который смотрел на нее, а потом направился следом, она, конечно, заметила каким-то особым женским задним зрением (еще героини О. Генри признавались в тайном умении подсматривать сквозь незастегнутую пуговицу на спине), но не подала виду и решила вообще не реагировать. Не для того она посещала храм Божий, чтобы уже на выходе заводить уличные знакомства.

Для чего, собственно говоря, Ирочка Венецианова пришла в церковь, что случалось в ее жизни не так уж часто, она бы не смогла точно сформулировать. Во всяком случае, не замаливать грехи, потому что сама была жертвой. Просто ее все достало, особенно последний роман, который казался совершенно беспроигрышным вариантом, но на поверку оказался самым грязным и постыдным в ее опыте отношений с мужчинами.

Дарий Петрович не был штатным преподавателем их института, но вел там спецсеминар, куда Ира записаться не могла, — он предназначался для выпускного курса. Это и послужило поводом для их знакомства: перед очередным семинаром студентка Венецианова подошла к преподавателю и попросила в виде исключения разрешить ей посещать занятия пятикурсников. Чуть ли не в тот же день Дарий отправился ее провожать, но проводил почему-то до своего дома.

У него была хорошая и прилично обставленная квартира, которую он не делил ни с родителями, ни с соседями, ни с бывшей женой. Была хорошая работа, зарплата, машина, — одним словом, полный набор достоинств, так что оставалось только удивляться, что до сих пор никто не прибрал к рукам это тридцатисемилетнее сокровище. Ирочка пребывала в уверенности, что наконец поймала свою золотую рыбку, и даже сообщила родителям о женихе-преподавателе. Это, она знала, их порадует.

Дарий действительно был готов на ней жениться и даже познакомился с родителями, не верившими своему и дочкиному счастью. К этому событию, которое означало официальную помолвку, он купил ей браслет с изумрудом, хотя вообще-то был скуповат. Но если бы только это!

Сперва Ира старалась не замечать его странных наклонностей, относя их на счет то трудного характера, то напряженной работы. Но через месяц регулярных свиданий (у Иры хватило ума не переезжать жить к жениху, что выглядело бы нарушением приличий, уж коли они решили их соблюдать) она должна была признать этот ужасный факт. Ее избранник — тайный извращенец с явным садистским комплексом.

Сначала Дарий просто подавлял ее личность, что ей, в общем-то, даже нравилось, потому что в родительском доме она привыкла подчиняться. Он сам решал, когда они ужинают, идут на прогулку, смотрят телевизор, занимаются сексом. Он провел ревизию ее гардероба и велел убрать с глаз долой то, что казалось ему неподходящим, вульгарным и некрасивым. Теперь они ходили по магазинам вместе, и Ира не могла купить даже бюстгальтер без одобрения жениха. Продавщицы смотрели на нее с некоторой завистью: надо же, какой мужик — смотрит, интересуется, выбирает. Да, уж на что на что, а на отсутствие внимания с его стороны Ирочка пожаловаться не могла. У него дома она не смела даже открыть журнал или включить телевизор — они должны были непрерывно общаться, а если она готовилась к экзаменам, то он активно включался в этот процесс и требовал, чтобы она занималась именно по его системе.

Опять же, поначалу ей все это льстило: никто прежде не проявлял такого интереса к самым интимным мелочам ее жизни. Он знал марки ее прокладок и не разрешал ей закрывать дверь в ванную, когда она принимала душ. Когда она пару раз охнула от слишком страстных прикосновений к груди, он заставил ее пойти к маммологу, но Ира, помня, чем закончился предыдущий визит, лишь сделала вид, что была у врача. К счастью, Дарий был в тот день занят и не мог сопровождать ее в клинику, о чем очень жалел.

В постели он тоже был абсолютным диктатором и следовал исключительно своим желаниям. Постепенно в этих желаниях стали появляться пугающие детали. Он все чаще делал ей больно, бывал нарочито груб и сердился, что она не получает от этого дополнительного удовольствия. Он впадал в бешенство, когда она не давала привязывать себя к кровати или душить шелковым шарфом. Скандалы становились затяжными, и Ире приходилось в конце концов покоряться.

Потом Дарий взял моду наказывать ее за малейшую провинность типа опоздания, неубранной одежды или оставленных на раковине в ванной следов зубной пасты. Он не бил ее, а именно наказывал, сначала шлепая ладонью, как маленькую девочку, затем купив для этой цели в секс-шопе специальный хлыстик. Ему непременно надо было довести ее до слез, что приводило его в возбуждение и заканчивалось бурными ласками в самое неурочное время.

Со стороны он выглядел все тем же преуспевающим, хорошо воспитанным молодым человеком, и порой Ире казалось, что она преувеличивает проблемы их совместной жизни. Они были прекрасной парой, об их отношениях знали в институте, и многие завидовали ей. Кроме того, Ира чувствовала, что Дарий полностью поработил ее волю, и просто не находила в себе сил прекратить этот кошмар.

Ее уход был сродни бегству крепостной крестьянки, разбившей барынину любимую вазу и понимающей, что теперь ее запорют до смерти на конюшне. Прибираясь в комнате, она среди старых бумаг случайно выкинула папку с его рабочими документами. Жених не особенно взволновался, заметив пропажу, поскольку решил, что забыл важную папку в офисе или на кафедре. Но Ира хорошо помнила, как спустила ее в мусоропровод, приняв за черновики, которые Дарий сам всегда выбрасывал. Ее ждало возмездие, скорое, неотвратимое и беспощадное.

Рано утром, когда Дарий спал, она, дрожа, собрала свои вещи и на цыпочках покинула его фешенебельную квартиру в хорошем доме. В метро, по дороге домой, с ней случилась истерика. Она знала, что он не станет преследовать ее в институте, на глазах у людей, и боялась лишь одного — снова попасть под его влияние, подчиниться властному приказу и вернуться в его дом, где с ней будут делать все что захотят.

В поисках душевной опоры она и пошла в церковь — когда осмелилась вновь выйти на улицу, не опасаясь, что ноги послушно понесут ее к дому оставленного жениха. Она не знала молитв, но получасовое стояние перед ласковыми глазами Богородицы помогло. Ира всплакнула, поставила свечку, положила в церковную кружку пятьсот рублей — последнюю субсидию от Дария, выданную на такси. Просто так денег он ей не давал. И, умиротворенная, решила прийти сюда еще раз перед тем, как вернуться в институт.

На обратном пути после этого повторного паломничества за ней увязался мужчина средних лет, на которого она решила не обращать внимания — хватит с нее сомнительных связей, нужен хоть небольшой перерыв. Но перерыва ей никто не дал.

Макс — ибо это был он, долгожданный рыцарь ее сердца, — обогнал ее у цветочного магазина, заскочил туда и через две минуты вышел с охапкой нежно-сиреневых хризантем. Хризантемы были Ириной слабостью, о чем случайный прохожий знать не мог, и впоследствии они увидели в этом еще один перст судьбы.

— Умоляю, — сказал он, преграждая ей путь, — не откажите принять цветы. Вы как солнце. Позвольте поблагодарить вас за то, что ваше появление осветило для меня этот хмурый день.

Потом она узнала, что он умеет говорить нормальным человеческим языком, но в тот возвышенный момент, осененный свиданием с Богородицей, эта старомодная речь растрогала ее до глубины души. Она взяла цветы, чувствуя себя героиней Тургенева или Флобера.

После всех перенесенных страданий сильный надежный сорокапятилетний Макс стал для нее утесом, на груди которого могла без опаски переночевать трогательная золотая тучка. Именно таким непорочным и искренним созданием и считал Иру ее новый друг, не знающий и не желающий знать о ее прошлом. Вероятно, в этом прошлом были ошибки, вызванные лишь чрезмерной верой в людей и неопытностью, полагал Макс, но сейчас его интересовало лишь настоящее. Он так хорошо знал женщин, о, он так много их видел на своем веку, что выработал стойкий иммунитет и к любви, и к браку, и к любым серьезным отношениям. После двух разводов он был убежденным циничным холостяком — пока не встретил Ирину.

Уже несколько месяцев она жила как в раю. Макс боготворил ее, но не мучил ни ревностью, ни излишней назойливостью. Да и времени у него было не много, работал он с утра до ночи, не зная ни выходных, ни праздников. Зато в редкие свободные минуты он водил ее в изысканные рестораны, на эксклюзивные концерты и модные спектакли. С придирчивым надзором за внешним видом было покончено, как и с прочим наследием Дария. Максу некогда было ходить с ней по магазинам, но деньги на наряды он давал щедро, без всяких пожеланий, полагаясь на ее вкус. Ира и сама знала, как она должна одеваться, чтобы оставаться для Макса девочкой-солнцем, нежной и чистой душой. Никаких ограничений, только стиль, даже мини-юбки приветствовались, если подчеркивали ее молодость и беззащитность.

В свободное время великолепный Макс учил Иришу водить свой зверский джип, а в декабре отправил ее на курсы вождения, не отвечая на якобы недоуменные вопросы, зачем это вдруг понадобилось. Через три недели, не без помощи Максовых денег, она получила права, а к Новому году, задыхаясь от восторга и благодарности, села за руль новенького, желтого, как цыпленок, «ниссана».

К Рождеству Иру наверняка ожидал новый сюрприз, но спешила она сегодня не из-за этого. Макс, несомненно, был той самой золотой рыбкой, которую ей удалось наконец выловить в мутной воде пошлой и жестокой жизни, где обычно встречаются лишь бесполезные прилипчивые водоросли. Судя по дорогим подаркам, у него были на нее далеко идущие планы, с которыми она была заранее согласна. И это был по-настоящему обеспеченный человек, на порядок богаче ее прежних ухажеров. Причем его деньги были заработаны трудом и талантом, а не падали с неба дармовым наследством, как у шоколадного сынка Вали Красильникова.

Только Красильников омрачал Ирочкино счастье. За эти годы она почти простила ему возмутительный инцидент, произошедший на первом курсе, но так и не научилась относиться к нему безразлично. Замечая в коридоре Плешки тощую фигуру, которая вечно куда-то мчалась, рассыпая искры смеха, шуток и приветствий, она говорила себе, что Красильников бездарь, пустышка, тупой урод, двоечник и просто богато упакованная сволочь. И невольно прибавляла шаг, чтобы оказаться рядом, попасть в летучую ауру его обаяния. Он был огнем, на который, трепеща, летела глупая бабочка ее души. Но этот самовлюбленный огонь обжигал ее не страстью, а нечаянным равнодушием.

Если бы он позвал ее с собой на какую-нибудь очередную пошлую тусовку или пьянку, она побежала бы не раздумывая, забыв о Максе и обо всем на свете, даже о том, что случилось два года назад. Но Валька уже давно никуда ее не звал. Она наблюдала его скоротечные романы, слушала сплетни о его похождениях, снова убеждала себя, что это самый ничтожный и испорченный замухрышка на свете, и успешно забывала его до новой встречи в коридоре или аудитории.

Но встретить Валю Красильникова в стенах института ей удавалось не так уж часто, а потому его особа не слишком мешала Ириной любви. Да, она действительно любила Макса, отвечала полной взаимностью на его обожание, млела от восторгов, которые вызывала в этом взрослом, уверенно стоящем на ногах мужчине. Женским шестым чувством Ирочка угадывала, что он в ней ищет, и поворачивалась к нему именно той, желанной, светлой стороной.

Незадолго до Нового года он взял отпуск, и они отправились к нему на дачу вдвоем, только они и лес вокруг, снег и серебристое небо, настоящий дровяной камин в добавление к паровому отоплению, запасенные в холодильнике деликатесы, новая стереосистема с богатой фонотекой — одним словом, полная идиллия. Правда, Ире пришлось ездить в Москву на экзамены, но она лишь радовалась возможности обкатать свою новую машинку и заставить Макса соскучиться по ней за целый день.

На даче и произошел у них разговор, слегка удививший Ирочку.

Декабрьским вечером они сидели перед камином на пушистой овечьей шкуре и пили слабый, почти безалкогольный глинтвейн. Макс почти не употреблял спиртного — видимо, догадывалась Ира, в прошлом у него были с этим проблемы. В гостиной — никак иначе язык не поворачивался назвать этот просторный зал, превращавший обычный с виду деревенский дом в романтический замок, — так вот, в гостиной одну стену почти целиком занимало окно. Ира с трудом привыкала к сугробам, которые, казалось, лежат под ногами прямо в комнате, к зимнему пейзажу от пола до потолка — у дачи был собственный выход к реке — к чувству незащищенности, которое будило в ней открытое пространство. Она не могла отделаться от впечатления, что кто-то смотрит на нее в окно, хотя Макс много раз, смеясь, объяснял ей, что стекло прозрачно только изнутри и никто не может подойти близко — дача окружена забором, оснащенным сигнализацией. Чаще всего он шел на поводу у ее страхов и закрывал жалюзи и портьеры, оставляя лишь небольшой просвет размером с обычное комнатное окошко.

Но в тот вечер Макс был рядом, камин горел, создавая ощущение тепла и уюта, горячий напиток согревал изнутри, и Ира почти не боялась прозрачной стены, за которой в бархатно-черном небе сияли морозные звезды. Впрочем, смотреть она предпочитала на огонь.

— Ириша, мне надо попросить тебя об одной вещи, — сказал вдруг Макс.

Она ласково улыбнулась и погладила его по плечу легкой ладонью, которая немедленно была прижата к губам и покрыта поцелуями. Ире нравилась сентиментальная нежность их отношений, она нравилась сама себе, когда смотрела на себя глазами Макса и была такой, какой он ее видел.

— Сокровище мое! Я очень капризен и привередлив…

Ира про себя усмехнулась этой самокритике. Это он-то капризен! В чем-то другом — может быть. Но не с ней.

— Привередлив и ревнив, — продолжал Макс, нервно постукивая ногтем по бокалу. — Я ни за что на свете не соглашусь делить тебя ни с кем. Подожди, ангел мой, я знаю, что ты никогда не дашь мне повода, я верю тебе всецело. Но есть еще одна вещь. Скажи мне, только не обижайся: ты когда-нибудь позировала фотографам или художникам?

Пока Ира в замешательстве подбирала слова для ответа, он добавил:

— Я не имею в виду какие-то любительские снимки в студенческой компании или дома с родителями. Или детские фотографии. Я хочу спросить: кто-нибудь делал твой портрет, когда ты уже была взрослая?

— Нет, — совершенно искреннее отвечала Ира. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты очень красива. Ты прекрасна, как Мадонна. У тебя необыкновенное лицо, от него исходит свет. Если тебе еще не морочили голову, предлагая попробовать себя в качестве модели, то еще будут. И знаешь, если ты захочешь сделать такую карьеру, я тебе помогу, я сделаю все, что в моих силах. Но тогда между нами все будет кончено.

Ира тихонько рассмеялась серебристым смехом, который — она знала — Макс так любил.

— Тут ты можешь быть спокоен, — весело сказала она, — я плохо выхожу на фотографиях. Во всяком случае, то, что получалось на любительских фотках, было ужасно. А уж на документы! Вспомни мою физиономию на правах! Мне и в голову никогда не приходило стать моделью. А почему ты вообще об этом заговорил?

— Ты обратила внимание, что я тебя никогда не снимаю? — задал он встречный вопрос. — Это не случайно. Снимок, который может увидеть кто-то другой, отнимает у меня часть твоей сущности, твоей души и красоты. А я не готов пожертвовать даже малой частью. Ты моя, я тебя нашел, я тебя выносил и выстрадал. Я искал тебя всю жизнь — для себя.

— Глупый ты, — проворковала Ира, укладывая его кудлатую голову к себе на колени и думая о том, что в его жизни наверняка было какое-то тяжелое переживание, связанное с женщиной-моделью, а может быть, и не одно. Разумеется, она не собирается никому позировать, она никогда не станет огорчать Макса. Дай бог, чтобы все его капризы были такими!

То был волшебный вечер, до краев наполненный нежностью и блаженством. Ира почти забыла об этом разговоре, предварившем их ласки на теплой пушистой шкуре. Но буквально через пару дней он вспомнился. Если б не Ирино хладнокровие, все пошло бы кувырком.

Вырулив на прямую подмосковную трассу, она пришла в отличное расположение духа. Вождение успокаивало ее и придавало уверенности. Она уже с трудом представляла себе, как это раньше жила без машины, хотя водила ее без году неделя. Может, дело было в идеальной послушности и легкости чудесного «ниссанчика»?

Итак, Ирина ехала домой, то есть на дачу к Максу, в прекрасном настроении, предвкушая рождественский вечер и рождественские подарки и почти не расстраиваясь из-за некоторых досадных мелочей. Да, обидно, что экзамен выпал на канун Рождества и теперь она должна была торопиться, чтобы успеть приготовить индейку. Но ехать осталось недолго, и пока она укладывается в назначенный самой себе регламент. Неприятно также, что опять не удалось переговорить с Красильниковым. Но сессия длинная, и она еще увидит его не раз — экзамены он худо-бедно удостаивает своим посещением. Рано или поздно она добьется того, чтобы их с Максом счастью ничто не угрожало, в том числе и она сама, Ирочка Венецианова, если и совершившая в жизни досадные ошибки, то лишь по неопытности и наивности.


Капитан Казюпа был несколько ошарашен известием, что инструктор Олег Егоров будет отсутствовать не меньше недели, а то и весь месяц. Вопрос о фотографе, таким образом, откладывался на неопределенный срок. Но участковый не любил унывать и давать себе передышку и тут же вцепился мертвой хваткой в руководителя клуба парапланеристов Николая Синчука. Синчук оказался крепким орешком, но не для Барабаса, и в конце концов поведал ему о двух юных отморозках из «Витязя», которые «наехали» на него, требуя адрес Олега и летавшего с ним папарацци.

— Теперь уж точно придется новое место искать, — мрачно добавил Николай, наблюдая, как милиционер строчит в свой блокнотик.

Этого заявления Казюпа не понял: планерист не открыл ему никаких зловещих тайн, за разглашение которых можно было опасаться преследования. Единственной ценной информацией, полученной от него, было название новорусского поселка, но его милиция выяснила бы и так, ну, может, не так быстро. Синчук, заметив скептический взгляд участкового, добавил, что если в поселке «нарисуются» менты, его милые обитатели выкурят из окрестностей всех, в первую очередь летающих над их крышами парапланеристов. Казюпа попытался выяснить, чем же таким эти новые русские занимаются под своими крышами, что никому нельзя на это смотреть, но Николай махнул рукой и ответил, что сам он давно уже не поднимался в воздух и ничего не видел. Просто люди не любят, когда за ними подсматривают, а богатые не любят этого вдвойне.

Больше капитан ничего из него не выжал. Поскольку день у него был выходной (ха!), он позвонил ребятам на Петровку, пообещал ящик пива и раскрытие «зависшего» убийства и уже к вечеру получил полный список домовладельцев «Витязя». Все эти фамилии ничего ему не говорили, к чему их «пристегнуть», он не знал, а потому сделал то, что делал в последнее время всегда, когда попадал в тупик, — отправился в «Золотую шпильку».

День, когда люди должны были отсыпаться после встречи Рождества, выдался в салоне на удивление напряженным. И у Лены, и у Любочки, и у Вики было полно клиентов. Наташа уже отработала с утра, а Марина Станиславовна сидела как пришитая за столом администратора и без остановки отвечала на звонки. Припахать к этому делу кого-то из девочек не получалось — все были заняты. Марина уже чертыхалась и теряла терпение, как вдруг из пасмурного сырого дня явился ангел и принес ей спасение.

Ангелом был Сергей Градов, муж Наташи, который наконец выбрался в «Шпильку», чтобы выполнить давнюю просьбу начальницы жены — поколдовать с телефоном, чтобы звонки на номер администратора автоматически поступали в кабинет к заведующей. Когда Барабас ввалился в салон, полный голосов, запахов и жужжания фенов, Марина Станиславовна стояла у стенки, как вызванная к доске школьница, благоговейно наблюдая манипуляции Сергея с телефонным аппаратом.

— Вот, — сказала она, здороваясь с участковым, — благодетель мой. Без него сегодня загнулась бы, честное слово.

Наташа сидела в кресле, дожидаясь мужа, и с рассеянной улыбкой листала новый каталог причесок. Рядом пристроилась та самая шустрая старушка — вахтерша из дома с трупом. Что-то она повадилась в парикмахерскую, понравилось, наверное, в детектива играть.

Заметив насмешливый взгляд участкового, Ольга Васильевна подмигнула ему и пропела:

— С праздником вас, Виктор Семеныч, с Рождеством Христовым! А я тут к Вике на маникюр сижу. Думала, в такой день народу никого, а надо же!..

Телефон зазвонил, Марина Станиславовна потянулась к трубке, но Сергей Градов жестом остановил ее и показал глазами на кабинет: мол, послушайте там. Через несколько секунд звонки прекратились и вновь зазвучали за дверью заведующей.

— Чудотворец! — ахнула Марина Станиславовна и бросилась к себе.

— Закончил? — спросила Наташа мужа, закрывая журнал. — Поехали, Никитка уже звонил, просил его из компьютерного клуба забрать.

Сергей и участковый обменялись рукопожатиями. Они познакомились осенью, во время драматического финала дела о Стражниках Ночи, которое Наташа пыталась расследовать самостоятельно, тайком от подруг. Но капитан и прежде был наслышан о героизме Градова, задержавшего крайне опасного преступника Тимура, персонажа первого дела «Золотой шпильки». Мало того что неугомонные парикмахерши и маникюрши сами лезли ловить преступников, они еще втягивали в это занятие своих близких. Например, во время дела Стражников Барабас, явившись на место преступления, застал там весь личный состав парикмахерской вместе с мужьями, ухажерами и даже детьми. Возмущаясь этой наглой бесцеремонностью, Казюпа тем не менее то в шутку, то всерьез подумывал о том, не записать ли ему «Золотую шпильку» себе в актив работы с населением и добровольной помощи милиции, что могло бы принести скромные премиальные.

— Пока добежала до телефона, положили трубку, — сказала Марина Станиславовна, появляясь на пороге. — Может, подождем еще, а, Сереж?

Наташа поджала губы и снова взялась за каталог. У нее в сумочке лежала последняя переведенная книга Шелдона, но в последнее время она с трудом могла заставить себя читать, хотя прежде дамские и авантюрные романы были неотъемлемой и самой яркой частью ее жизни. Но после того как ее подруги нежданно-негаданно стали сыщицами, а главное — после подвига мужа Сережи, любимый мир литературных героев стал раздражать Наташу. Она теперь знала, что настоящие герои обожают футбол, читают в туалете компьютерные журналы и бросают грязные носки мимо корзины для белья.

Капитан Казюпа от нечего делать подошел к аппарату с водой и налил себе кипятку в пластиковый стаканчик. С тех пор как перестала работать Карина, кофе в этом заведении можно было получить лишь по большим праздникам.

Вахтерша Морозова приблизилась к нему и, оглядываясь на женщин, сидящих в очереди, заговорщически прошептала:

— Виктор Семенович! Удалось что-то установить?

Барбос чуть не фыркнул на весь парикмахерский зал над этим неприкрытым любопытством да еще профессиональным термином «установить». Молодец бабулька, насмотрелась милицейских сериалов, теперь излагает грамотно, что твой прокурор.

Он с таким же таинственным видом прижал палец к губам, и она понимающе закивала.

На Наташино счастье снова раздался телефонный звонок. На этот раз Марина Станиславовна была удовлетворена работой телефона, и Градовы смогли отправиться домой, по пути собираясь забрать младшего сына Никиту из компьютерного клуба.

— Виктор Семеныч, заходите! — замахала из кабинета заведующая. Видимо, она была рада впервые за целый день спрятаться за своей дверью от шума и посторонних глаз. — И вы, Ольга Васильевна. Посидим по-стариковски, почаевничаем, — продолжала Марина Станиславовна, явно кокетничая. Она была моложе Барбоса, не говоря уж о Морозовой, и выглядела так, что никто бы не назвал ее старушкой. — Вам, как всегда, кофе без кофеина и без сахара? Да что это вы там лакаете, пустой кипяток? Бросьте! Ольга Васильевна, не в службу, а в дружбу, — за углом на кухне, в шкафчике, такая низенькая баночка, и чай там же.

Наконец гостям подали чай и кофе, что при Марининой непривычке прислуживать заняло достаточно времени. Да еще два раза звонил телефон, и Викина клиентка подходила к столу рассчитываться за педикюр.

— Да ну их совсем, о деле поговорить не дадут! — возмутилась заведующая. — Девочки, принимайте деньги сами. Лена, Люба, вы слышите? Только пишите в журнал, вот, я вам на столе оставляю.

Закрыв дверь, Марина Станиславовна положила руки на стол и, жадно уставившись на участкового, спросила:

— Ну? Узнали чего?

Эк ее разобрало, подумал Казюпа. Он один знал секрет заведующей «Золотой шпильки»: все связанное с расследованиями ее страшно занимало, но она боялась проявить интерес перед подчиненными, чтобы не уронить свой авторитет.

Милиционер коротко рассказал о своих скромных успехах. По всему, теперь надо было ждать возвращения из-за границы парапланериста Олега. Есть еще, правда, список проживающих в элитном поселке, но что с ним делать, непонятно. Кончатся праздники, капитан попробует договориться, чтобы всех этих «витязей» проверили по уголовной картотеке, но пока на Петровке половина народа в отпусках и помощи не допросишься.

— Как это по картотеке, а компьютеров нет разве? — удивилась Ольга Васильевна. Казюпа только махнул рукой. Он продолжал говорить по старинке «картотека», хотя это давно уже называлось «база данных», и компьютеры у МУРа, разумеется, были. Но не в этом суть, работают-то все равно люди, а не компьютеры.

— Давайте, где он! — не унималась Марина Станиславовна. — Да список, господи ты боже мой! Алло! Нет, сегодня подстричься нельзя, все мастера заняты, — крикнула она в телефон.

Поколебавшись, Барабас отдал ей распечатку. Марина Станиславовна вцепилась в нее, пробежала глазами и начала как-то странно не то хмыкать, не то хрюкать, не то откашливаться. Участковый и Ольга Васильевна терпеливо ждали членораздельного продолжения этой увертюры, но заведующая все усмехалась — все-таки это был смех — а потом без слов протянула лист вахтерше, отчеркнув ногтем одну фамилию.

— Березин, в скобках Переяславчиков Эл-Вэ, публицист, кинокритик, — прочитала вслух Ольга Васильевна и снова озадаченно уставилась на Марину Станиславовну. — Ну и что?

— Это он! — торжествующе воскликнула заведующая.

— Он?

— Ну да! Не узнали? У вас разве списка жильцов нет? Березин-Переяславчиков Леонид Викторович. Хозяин Карининой квартиры.

— Ух! — только и смогла произнести Ольга Васильевна. — А зачем ему столько фамилий? Одной мало?

— Псевдоним, — важно объяснила Марина Станиславовна. — Он же пишет, публикуется. А Переяславчиков — это смешно.

— По-моему, как раз красиво, — возразила Ольга Васильевна. — Переяславчиков. Ничего смешного.

Она вдруг прыснула.

— Дамы, вы о чем? — одернул их Барбос, пододвигая к себе список. Дело приобретало неожиданный оборот, а эти сороки, которые только что клещами вытаскивали из него новости, теперь обсуждали дурацкую фамилию. О женщины, кто вас поймет?

— Да-да-да! — спохватилась Марина Станиславовна. — Я же говорю! Человек сдает квартиру на том этаже, где нашли труп, и тот же человек живет в поселке, над которым он летал. На какие мысли это нас наводит?

Она гордо оглядела своих собеседников, приглашая их порадоваться четкости, с которой была сформулирована проблема.

— На мысли о летающих трупах, — сказал милиционер. — Тебе бы, Марина, сценарии для фильмов ужасов сочинять. Но в целом рассуждение правильное.

— Конечно правильное! — с энтузиазмом согласилась Ольга Васильевна. — Надо Любочке сказать.

Марина Станиславовна не могла сдержать досады.

— Да ну, — сказала она недовольно, — зачем Любочке? Сами разберемся. Алло? На массаж? Да, записываю. Нет, только утром. Десять тридцать. Как вас зовут?

Морозова с сомнением покачала головой, но участковому было все равно, кто из сотрудниц «Шпильки» ринется по следу. Тем более заведующая знакома с этим многофамильным Эл-Вэ.

— Как бы тебе пообщаться с ним, красавица, а? — сказал он. — Сможешь?

— Подумаю, — загадочно ответила Марина и подмигнула Барабасу. — А что мне за это будет? А?

— Как что? Благодарность от всего народа. И от меня лично, — растерялся Казюпа.

— Вашей благодарностью налоги не заплатишь! — отрезала начальница «Золотой шпильки». — Сколько вы уже дел нашими стараниями закрыли, а все: благодарность! — передразнила она милиционера.

— Здрасте! А чего ж ты хочешь? Денег?

— Молодец, угадали! Денег я хочу. Рождественскую скидку, но на всю оставшуюся жизнь.

— Ты что несешь, Марина?

— А то и несу. Снимите плату за «крышу» наполовину.

— Вот ты о чем! Побойся бога, на какую половину?

— Нет? Так колите вашего подозреваемого сами!

— Постой, постой, — Барбос выставил руки вперед. — Тьфу, не готов я к этому разговору… Ну хорошо, двадцать процентов скину.

— Сорок пять.

— А может, тебе еще и приплатить? Тридцать.

— Сорок, и ни копейкой меньше. Хватит кровь нашу трудовую пить.

— Твою кровь никто пить не станет — отравится. Сорок так сорок. Ну и стервозина же ты, Маринка.

Ольга Васильевна, которая с изумлением наблюдала за этой перепалкой, ничего в ней не понимая, робко спросила:

— А что конкретно надо узнать у Леонида Викторовича? Пусть вам Виктор Семенович составит вопросы.

— Вопросы, — пробурчал участковый. — Хорошая идея. Не знаю я, что у него узнавать. Ориентироваться по ситуации.

— Ой, идиотка! — вскрикнула вдруг Морозова, и теперь уже Марина Станиславовна и Барбос уставились на нее.

— Надо же, забыла! — сокрушенно сказала Ольга Васильевна. — Мне Изольда про этого Леонида Викторовича рассказывала, наша старшая по дому. Оказывается, он знаете почему сдает квартиру то цыганам, то армянам? Потому что с русского человека ему стыдно деньги брать!

— Ага! — оживился Барбос и стал похож на ищейку, взявшую след. — Вот и тема появилась. Возможно, националист. Может оказаться связан с какой-то организацией, вплоть до скинхедов или фашистов.

— А это не одно и то же? — наивно спросила Морозова. — Мне казалось…

— Да какая разница, некогда сейчас политинформацию проводить, — вмешалась Марина Станиславовна. — Значит, подкатываться к нему надо на предмет патриотической организации?

— Ну, — сказал Барабас, оценивающе глядя на заведующую. — Сможешь притвориться сочувствующей?

— А что мне притворяться? Я и так сочувствующая, — с вызовом ответила Марина.

— Подождите-ка, — сказала Ольга Васильевна. — Я немножко запуталась. Фотограф что-то снял в поселке. Его за это убили. При чем тут организация, скинхеды? И разве убийца будет бросать труп рядом со своей квартирой?

— Ну почему же сразу убийца, Ольга Васильевна? — всплеснула руками Марина Станиславовна. — Леонид Викторович — солидный человек. Даже если он состоит в какой-то организации, это не значит, что он должен кого-то убивать. У нас многие в стране патриоты — писатели, журналисты. Газеты выходят. Я просто буду говорить с ним на эту тему, чтобы вызвать доверие.

— Патриоты тут ни при чем, а вот его проживание в новорусском поселке — при чем, — подвел итог Барабас. — Таких совпадений не бывает. Про подкидывание трупа, это да, действительно странно, я об этом не думал. А как ты собираешься с ним говорить, красавица? По телефону?

Марина Станиславовна покачала головой и задумалась.

— Нет, — сказала она наконец. — Не по телефону. Я этот телефон уже видеть не могу. Я приглашу его в гости.

— А он придет? — усомнилась Ольга Васильевна. — Вы говорите, известный человек, занятой небось.

— Есть одна вещь, из-за которой он придет, — загадочно произнесла заведующая. — Вы мне перевозку одного груза организуете, Виктор Семеныч? Из салона в дом и обратно, в нерабочее время.

— О господи, кресло, что ли, повезешь, на котором твоя Ленка людей пытает? — удивился участковый.

— Там увидите, — пообещала Марина Станиславовна. — Значит, я зову его в гости. И вас тоже. На день рождения в узком кругу друзей.

— А оно у вас когда? — спросила Ольга Васильевна.

— В мае. Да какая разница!

Свой план Марина Станиславовна предложила назвать «Операция „Старперы”», но его участники возмутились, и было выбрано более деликатное название: «В бой идут одни старики». План был таков.

Марина Станиславовна приглашает своего старинного знакомого Леонида Викторовича на день рождения. Просто так он, конечно, не придет, в гробу он ее видал, калошу старую, снова пококетничала Марина, но она знает, чем его заманить. Господин Березин-Переяславчиков очень неровно дышит к мебельному антиквариату. Таким образом, в роли приманки будет выступать чудесный итальянский столик, недавно прикупленный в салон. Марина Станиславовна на один вечер перевезет его домой и выдаст за собственное приобретение, которым не может не похвастаться перед старыми друзьями. Друзей должны изображать капитан Казюпа и Ольга Васильевна. Никого, кроме «старперов», к этой операции привлекать не следует: будет подозрительно, если в избранном кругу приглашенных окажутся молодые Наташа и Любочка или совсем уже соплячки Лена и Вика.

— А может, все-таки расскажем Любочке? — неуверенно спросила Ольга Васильевна, но Марина Станиславовна решительно отвергла это оппортунистическое предложение. Подумаешь, Любочка, звезда парикмахерского сыска! Они все прекрасно проделают сами. А если вахтерша сомневается в их — ее собственном и Марины Станиславовны — профессионализме, то с ними будет сам капитан Казюпа, в прошлом опытный опер и гроза бандитов. Он и в обиду их не даст, и беседу направит в нужное русло.


Ира подъехала к даче уже почти в темноте, что было неудивительно: темнело около четырех. Странным казалось другое: Макс не встречал ее в дверях. Обычно, заслышав шум открывающихся ворот, он выскакивал и помогал ей завести машину в гараж.

Жалюзи были закрыты полностью, что тоже было не в характере Макса, любившего глядеть из окна на снег и заречный пейзаж.

Ирочка открыла окно «ниссанчика» и высунула наружу руку с пультом. Дверь гаража отползла в сторону, мягко поскрипывая. Как хорошо, что есть пульт, не надо выходить в холод и слякоть, открывать дверь вручную, снова садиться в машину и совершать другие нудные манипуляции. В доме Макса, не раздражающем кричащей роскошью, все было идеально приспособлено для приятной, комфортабельной жизни.

Она въехала внутрь и остановилась, не веря своим глазам. Гараж был пуст. Максова массивного джипа «паджеро» в нем не было.

Ира заглушила мотор и посидела некоторое время в машине, чувствуя головокружение и противный холодок под сердцем. Он же никуда не уезжал с дачи с того момента, как они поселились здесь вдвоем! И он знал, что Ира вот-вот вернется, он должен был ждать ее даже раньше, ведь с предыдущих экзаменов она приезжала еще засветло, это сегодня так сложилось — и индейка к Рождеству, и косметический кабинет…

Ира выхватила из сумочки телефон и набрала его номер. «…выключен или находится вне действия сети», — любезно сообщил ей автоответчик. Что это означает? Он уехал, он бросил ее? Он узнал нечто, после чего не может с ней больше жить?

В гараже было холодно, колени в тонких колготках заледенели, но она не находила в себе сил выйти из машины. Вдруг ей стало ясно, какая это катастрофа — потерять Макса, потерять все, что составляло теперь ее жизнь. Его замечательный дом, его трогательные подарки, его влюбленные глаза и осторожные прикосновения… Она не сможет без этого жить, она вообще не сможет жить, она умрет прямо здесь, на этой комфортабельной даче!

Но если он решил с ней расстаться, то почему не забрал у нее ключи от дома, почему позволил ей вернуться сюда? Чтобы она сама все поняла и уехала, ответила себе Ирочка. Но она никуда не уедет. Ехать ей некуда.

С широко раскрытыми невидящими глазами, на нетвердых ногах она выбралась из машины. Из гаража был вход прямо в дом, и когда за ней закрылась дверь, сзади погас свет. О, как все тут было продумано! Как ей здесь было хорошо!..

Ира медленно поднялась в комнату, где среди конспектов у нее был припрятан пакетик с «химией» и маленький одноразовый шприц. Да, именно так. Она сварит себе винт и навсегда уйдет в мир прекрасных иллюзий и любви. Прямо сейчас, сразу. Или, может быть, не сразу. Пожалуй, она разделит свой запас на две порции. Сначала просто прогуляется в прекрасный мир, проснется, поплачет обо всем, что оставляет здесь, а потом уйдет окончательно. Ей нужно какое-то утешение за ту обиду, что нанесла ей эта жестокая жизнь. Она заслужила кайф забвения, который не испытывала очень давно, с тех пор, как рассталась с Тото. Сейчас ей это нужно, просто необходимо. Ингредиентов должно хватить на две порции — одну обычную и одну прощальную.

Пакетик был на месте. Ира прижала его к груди, как последнюю надежду, снова спустилась вниз и прошла в кухню. Еще полчаса назад она мечтала, как будет готовить здесь индейку, гнать Макса в гостиную, чтобы не подглядывал, и громко рассказывать ему об экзамене. Эта картина вдруг возникла перед ее глазами так отчетливо, вместе с ароматом пропеченного мяса и потрескиванием каминных дров, что она заплакала и так, всхлипывая и вытирая слезы, всыпала в кастрюльку все содержимое конвертиков и пузырьков. Не нужно ей никакого утешения и кайфа, а нужно скорей забыться и заснуть…

На окнах стояли стеклопакеты, закипевшая вода громко булькала на плите, а потому Ира не услышала, как открылись ворота, машина въехала в гараж и Макс вбежал в кухню. Он обнял ее за плечи, и Ирочка подскочила в ужасе, не зная, чего испугалась больше — его неожиданного появления или того, что он застал ее за приготовлением адского зелья. Дернувшись, она опрокинула кастрюльку, и жидкость, шипя и распространяя тошнотворный запах, вылилась на раскаленную поверхность электрической плиты. Едкий пар ударил Ирине в лицо, и она почти инстинктивно бросилась подальше от места преступления, увлекая за собой Макса.

— Ириша, что? Постой! Ты не ошпарилась? Ты плачешь? — бормотал он, поворачивая ее к себе, а она все прятала лицо, как будто на нем можно было прочитать ее ужасные планы. Охваченный беспокойством, он вроде бы не заметил, чем она там занималась на кухне, не обратил внимания на характерный запах эфедрина.

Да, она плакала. В этом было ее спасение. Пока он будет ее утешать, ему не придет в голову идти на кухню и изучать следы разгрома.

— Макс… — всхлипнула Ирочка, — где ты был? Я так боялась… Я думала, с тобой что-то случилось. Хотела звонить в милицию… У тебя не работал телефон.

Конечно, она не подозревала, что он мог бросить ее, ни в коем случае. Ей, чистой душе, такое и в страшном сне присниться не могло. И у него не должно возникать даже тени подобных мыслей.

— Глупышка, — говорил Макс, гладя ее по волосам, — ну ты чего? Прости меня, старого дурака. Я думал, вернусь раньше, даже записку тебе не оставил, кретин. Не плачь, солнышко мое. Пойдем, покажу, что я тебе привез. Пошли?

Ира шмыгнула носом и кивнула. Конечно, пошли, куда угодно, лишь бы подальше от воняющей эфедрином кухни.

Обнимая за плечи, он привел ее в маленькую проходную комнату между гаражом и остальным домом. Здесь хранились всякие ненужные вещи, висели рыбацкие дождевики, на полках хлипкой этажерки пылились старые журналы. Во всем здании это было единственное место, напоминавшее обычную дачу.

Макс вытащил из-под вешалки небольшой вышитый мешочек.

— Спрятал, хотел сделать тебе сюрприз, — смущенно объяснил он. — Но ты так плачешь… Это подарок моей Мадонне на Рождество. Открывай.

Ира потянула за шнурок мешка, пахнущего сухими травками, и вынула оттуда что-то плоское, завернутое в папиросную бумагу. Слезы опять навернулись на глаза, но то были слезы умиления и радости. Какой же он чудный, специально ездил ей за подарком, а она, дура, уже собралась травиться. Никогда в жизни он ее не бросит. Интересно, что это? Судя по форме и весу, коробочка с драгоценностями, какое-нибудь ожерелье или колье… Ирина изобразила на лице восхищенное ожидание — что бы там ни было, она должна онеметь от восторга.

Это была икона. Средних размеров, написанная на довольно толстом куске дерева. Темноватая, вероятно, старинная и дорогая — Ира в этом не слишком разбиралась. Какая-то святая? Нет, Богородица с младенцем. Интересно, что он имел в виду, преподнося ей такой подарок?

Ире с трудом удалось подавить разочарование. Не то чтобы она была так меркантильна… По-настоящему расчетливая женщина, наоборот, даже порадовалась бы такой ценной вещи, ведь ее всегда можно продать и выручить значительную сумму. Но Ира была еще молода, ей хотелось нарядов, брильянтов и прочих бесполезных побрякушек, которые так украшают жизнь. Почему Макс об этом не подумал?

Вслух она пролепетала:

— Какая красота!.. Какое чудо! Неужели это мне?

— Правда, потрясающая? — с довольной улыбкой спросил Макс. Он по-прежнему обнимал ее и тихонько прижимался губами к волосам. — Посмотри внимательно — ты ничего не видишь?

Ира неопределенно пожала плечами.

— Пошли в гостиную, здесь плохо видно.

Он подвел ее к камину, включил все лампы и повернул икону так, чтобы лаковая поверхность не бликовала.

— Смотри — она похожа на тебя. На девушку, которую я встретил выходящей из церкви.

Вот оно что! Он не раз сравнивал ее с Мадонной. Значит, для него она осталась девушкой, выходящей из церкви. Главное, ей самой об этом не забывать.

Особого сходства Богоматери с собой она не обнаружила, разве что большие выразительные глаза и идеально ровный овал лица.

— Спасибо, Макс, — с чувством сказала она, благодарно прижимаясь к его груди.

— Подожди, это не все. Я должен кое-что тебе сказать.

Ира отстранилась и изобразила преданное внимание.

— Это не совсем твой подарок. Точнее, это подарок не тебе, а нам обоим. Я хочу, чтобы Богородица стала нашим первым совместным имуществом, принадлежащим мне и тебе. Ты понимаешь, что это означает?

Богородица — имущество? Впрочем, это неважно, главное — то, что он скажет сейчас. Разумеется, она пока еще не понимает, она смотрит на него с простодушным удивлением, заранее радуясь всему, что услышит. Вот она какая, девушка, выходящая из церкви.

— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, моя Иришенька, мое сокровище. Я хочу жить с тобой долго-долго и умереть в один день. Ты согласна? Подожди, не отвечай. Ты должна подумать, и подумать серьезно. Я намного старше тебя, я взрослый циничный мужик, я видел в жизни столько грязи и мерзости, что ты не можешь себе представить, — и слава богу, что не можешь.

Конечно, откуда ей знать о грязи и мерзости!

— Не уверен, что все это не наложило отпечаток на мой характер. Я капризный, недоверчивый, привередливый и ревнивый. У меня сумасшедшая работа, которая иногда требует длительных отлучек. У меня бывают творческие кризисы, и тогда я просто невыносим.

Ира встала на цыпочки и молча поцеловала его в губы.

— Радость моя!.. И все-таки дослушай. Я много думал, прежде чем сделать тебе это предложение. Думал не о том, хочу ли я быть с тобой, а о том, имею ли право посягать на твою свободу, на твою чистую юную душу. По здравом размышлении — нет, не имею. Но какие тут размышления, когда я не могу без тебя! И все же я думал, а теперь подумай ты. Прошу тебя, не торопись, пусть это решение будет взвешенным.

— Макс, какой ты глупый, — хрустальным голоском сказала Ирочка. — О чем мне думать? Ведь я с тобой.

Они снова поцеловались. Макс осторожно положил икону на каминную решетку и прижал Иру к себе.

— И все-таки… — настаивал он, когда их поцелуй закончился.

— Хорошо, дорогой мой, я подумаю. Чтоб ты не считал, что я не умею этого делать. А пока приготовлю ужин. Ты можешь принести пакеты из моего багажника? Только не заглядывай внутрь — это мой тебе сюрприз.

Вот и отлично. Пока он будет ходить в гараж, она быстренько наведет порядок на кухне. Запах уже должен был испариться за то время, пока Макс делал предложение своей Мадонне.


Саша остался в больнице до вечера, но толку от этого было немного. Карина лежала под капельницей бледная и погруженная в себя, от еды отказывалась и ничего не хотела. Великий Саидов произнес сакраментальное: «Ждать» — и ушел на операцию. В конце концов Саша отправился домой.

Входить в пустую квартиру, где она ждала его каждый вечер, было совершенно невыносимо. Саша прошелся по комнате кругами, как волк по клетке, прежде чем снять рабочую одежду и переодеться в домашние джинсы и фланелевую рубашку. Вышел на кухню, открыл холодильник, достал кастрюлю, но разогревать не стал. Какой может быть обед в одиночестве? Ел стоя, прямо из кастрюли. Почувствовал, что замерз, и включил чайник. Тут зазвонил телефон, а потом еще и еще.

Сначала Каринины подружки с работы заполошно выясняли, что случилось, ахали, успокаивали и давали советы. Потом позвонил Манвел, их общий родственник, и коротко сообщил, что Ашет просит срочно позвонить в Ереван по важному делу. Саша был совершенно не готов в этот момент говорить с женой, но испугался, что что-то не так с детьми. Он отыскал карточку и набрал номер своего бывшего дома.

— Ашет, здравствуй! Как дела, как мальчики? Говори быстрее, у меня мало единиц осталось, — предупредил он. Единиц на карточке на самом деле оставалось достаточно, просто он не хотел сейчас вступать в пространные беседы.

Ашет поняла его настроение (но, к счастью, не поняла причину) и заговорила как надо: многословно, но быстро. У нее действительно были важные новости. В Ереван приехал двоюродный дядя мужа ее сестры из Америки. Он обеспеченный человек и вызвался оплатить операцию Ашотика за границей. Вернее, часть он оплатит, а по поводу остальной суммы договорится. Одним словом, им это не будет стоить ничего. Кроме того, он заплатит за билет в Америку для нее и мальчика. Старший сын, Карэн, останется с бабушкой, она уже согласилась приехать из деревни.

— Отлично, — сказал Саша, — просто замечательно. Какой хороший человек, дай бог ему здоровья. Я очень рад. Ты дашь мне поговорить с детьми?

— Они уже спят, — ответила Ашет. — У нас десять часов вечера, Сашик.

— Ну да, конечно, — спохватился он. — Извини. Манвел сказал, что у тебя какое-то дело, и я бросился звонить, даже на часы не посмотрел.

— Саша, это не все, — быстро проговорила Ашет. — Ты не можешь приехать?

— Я? Приехать?

— Это сложная операция. Все должно быть в порядке, но Ашот боится. Он же еще маленький. Я все рассказала ему, и он просит, чтобы папа приехал и побыл с ним до отъезда. Он очень скучает, а в Америке нам придется провести много времени. Он хотел, чтобы ты поехал с нами, и с трудом понял, что это невозможно.

— Ашет, — в полном замешательстве ответил Саша. — Честное слово, я не знаю. Я даже не представляю, как это можно сделать. Что будет с работой, с деньгами?

— Генри заплатит за твой билет. Он так сказал.

— Кто?

— Генри. Двоюродный дядя Акопа. У него американское имя.

— Он такой богатый, этот Генри?

— Да, он очень богатый. Я не спрашивала, но говорят, у него ювелирная фабрика и еще какие-то фирмы, связанные с лекарствами. Поэтому ему делают скидку в больнице.

— Прекрасно, — сказал Саша, — просто прекрасно.

— Может быть, ты возьмешь отпуск, Саша?

— Когда вы едете? — спросил он.

— Генри уезжает через две недели. Он хочет, чтобы мы полетели с ним. Так лучше, я ведь никогда не летала на самолете, и Ашотик тоже, хочется, чтобы кто-то был рядом.

— Ашет, я подумаю. Ничего тебе не могу сейчас сказать. Я постараюсь. Извини, время кончилось.

Он положил трубку и сел за пустой стол. Подумать было о чем, только что он мог придумать?

Во-первых, работа. Неизвестно откуда взявшийся американский дядюшка заплатит за билет туда, за билет сюда, но не станет всю жизнь содержать их семью. Сам Саша и так пашет с утра до ночи и еле сводит концы с концами, а если две недели или даже одна пройдут без заработка, будет просто катастрофа. Допустим, Ашет с младшим уедут, но ведь надо платить и за московскую квартиру, и Карэнчику с тещей что-то подкидывать на жизнь. К тому же он может потерять место в автосервисе. Маловероятно, но возможно.

Но это на самом деле не во-первых, во-первых — Карина. Ее и так-то было бы страшно оставлять, а уж теперь, в больнице, с угрозой выкидыша… Он даже заговорить с ней об этом не посмеет.

Но что сказать Ашотику, который боится операции и ждет папу? Как объяснить ему, что папа не приедет?

Он, Саша, уже скоро год как не видел детей, соскучился, хоть вой. Ведь любовь к женщине — это одно, а любовь к своим родным детям — совсем другое. Помнят ли они, как он выглядит в жизни, а не на фотографии? Он не единственный отец, уехавший на заработки в далекую холодную Москву, но им-то от этого не легче.

Ашотик хотел, чтобы папа поехал с ним в Америку и был рядом, когда начнется страшная операция. А папа не знает, когда вообще сможет повидать сыновей. И уже никогда не будет жить с ними вместе, как раньше. Что они скажут, когда узнают об этом? А ведь узнают рано или поздно и, наверное, лучше, чтобы от него, а не от мамы, бабушки или соседей.

Может, ему поехать прямо сейчас и воспользоваться случаем, чтобы рассказать детям и Ашет все как есть? Нет, момент совершенно неподходящий: жена и малыш и так волнуются из-за операции. Да и вообще дети еще слишком маленькие…

Но когда они станут большими, у него уже будет новый ребенок, от Карины. Если будет. Ему придется скрывать от сыновей, что у них есть брат или сестра.

Саша посмотрел на часы. Поздновато, но никуда не денешься, надо позвонить Карининым родителям и сказать, что она в больнице. Выслушать причитания ее матери или молчаливые вздохи отца. Конечно, они решат, что он во всем виноват, они и прежде так считали…

Ну конечно, он виноват. Взрослый человек, мужчина, влюбился как мальчишка и пошел на поводу у своей слабости. Не подумал ни о собственных детях, ни о судьбе Карины, ни о будущем ребенке. То есть он думал, но казалось, что все обойдется, все будет хорошо, ведь они так любят друг друга, и Бог им поможет, потому что Он есть любовь…

«И что?» — спросил Саша Бога. Бог молчал. Он мог бы ответить: «Я тебя предупреждал». Но зачем Богу тратить лишние слова, когда и так все ясно.

Еще немного, и звонить будет уже неприлично. Саша снял трубку.

На его счастье, к телефону подошла Майя, Каринина сестра, особа решительная и хладнокровная. Под напором ее деловитых вопросов он растерялся, но все же это было лучше, чем слезы и вскрики других, более эмоциональных членов семьи.

— Как это случилось, почему? Что говорят врачи? В какой она больнице? Где это? Этаж, палата? Она лежит, ходит? Чем ее лечат? Какие анализы? У тебя есть телефон врача?

Саша едва успевал отвечать — в основном невразумительно, — как новый вопрос летел в него, словно отбитый ракеткой соперника теннисный мячик. Потом Майя перешла к выводам и инструкциям:

— Ей нужны витамины, фрукты, куриный бульон и белое мясо. Если низкий гемоглобин — гранаты, печень, свекла. Молоко. Она ведь пьет молоко? Это я не тебе говорю, мы купим и привезем все сами. Я поеду завтра с утра, ты можешь подъехать попозже. Нет! Приезжай утром. Привези ей зубную щетку, полотенце, халат, кремы и лосьоны. Бери всю косметику, какая есть в ванной, в крайнем случае что-то увезешь обратно. Крем для рук обязательно, в больницах сильно топят, и кожа очень сохнет. Шампунь, жидкое мыло, в общем, все-все-все. Белье — трусики, лифчики, носки. Пижаму, лучше даже две. Какую-нибудь футболку с короткими рукавами, если будет совсем жарко. И тапочки, самое главное, чуть не забыла. Да, и купи минеральную воду, несколько бутылок, а то я не дотащу.

От этих четких команд Саше даже стало легче, и процедура сбора Карининых вещей (в их спальне, без нее!) перестала казаться невыполнимым кошмаром. Он пошел в единственную комнату, служившую им спальней, и открыл шкаф. Сверху лежал желтенький домашний костюмчик, который Карина надевала только один раз. Обычно она ходила в длинном оранжевом кимоно с яркими птицами на спине. Кстати, где кимоно?

Саша пошарил на полках, обнаружил трусики-лифчики, которые как раз боялся не найти, маечки-носочки. Уже полдела. Пижама у Карины была только одна, очень теплая, с начесом, и она никогда в ней не спала. Но Саша все-таки отложил ее — а вдруг в больнице холодно! — и добавил пару легких ночных рубашек. Когда он взял в руки эти воздушные, полупрозрачные рубашечки, даже после стирки хранившие очертания Карининого тела, стало горячо глазам, и он сжал зубы, чтобы не расплакаться, потому что рыдать ночью над ее вещами было уж совсем безнадежное дело.

А вот кимоно не нашлось! Саша отыскал старенький ситцевый халатик в цветочек, вспомнил, что в ванной у Карины есть махровый, но это, наверное, не то. Присел на край кровати, сжимая в руках какую-то очередную тряпочку. Кимоно, кимоно… Да она же была в кимоно! Если кровотечение началось внезапно и ее увезли прямо из дома… Получается, что Карина бросилась за помощью к соседям? Вместо того чтобы вызвать «скорую», позвонить ему или родителям, которые живут не так уж далеко. И в больницу ее, истекающую кровью, повезли два посторонних азербайджанских мужика. Время шло на минуты, сказал ему в приемном покое сосед-профессор. Он еще что-то объяснял, но Саша не слышал, он вообще почти ничего не соображал. Время шло на минуты, и Карина это понимала, поэтому не стала дожидаться «скорой»?..

А разве так бывает? Вдруг, ни с того ни с сего, на ровном месте, у беременной женщины происходит выкидыш? Саша не встречался с такими случаями. Конечно, у него не особенно богатый опыт… Вот и Майя спросила: почему это случилось? Значит, должна быть какая-то причина. Может, ее знает азербайджанский сосед?

У Саши перед глазами возникла равнодушная физиономия профессорского шофера (или это не шофер, а родственник?): шрам на толстой щеке и животная злоба в глазах, когда он перехватил Сашин взгляд. Застарелую вражду двух народов трудно оставить дома, мы везем ее с собой в другие страны, как акцент и привычку к острой пище. Неужели армяне и азербайджанцы продолжают ненавидеть друг друга и в России, где их, в свою очередь, не любит и презирает местное население? Впрочем, главный вопрос не этот, а совсем другой. Каким образом, почему Карина оказалась рядом с этими людьми?

Он должен это выяснить, вдруг понял Саша. Надо пойти к профессору и спросить прямо, что произошло сегодня днем. Плевать, что поздно. Тут он взглянул на часы: почти полдвенадцатого. Не самое подходящее время для визитов, но ничего, он же не чаи распивать идет. В Москве поздно ложатся и поздно встают.

Саша опять вспомнил молодого азербайджанца со шрамом, и ему стало не по себе. Неизвестно, сколько таких бойцов у профессора в квартире. И он пойдет туда один, ночью, без приглашения? Геройство, конечно, заслуживает восхищения, но не следует ли подумать о Карине и о детях, прежде чем лезть в пасть ко льву?..

Саша уже встал было, чтобы идти к соседу, но снова присел. Посмотрел на Каринины вещи, выложенные на кровати сиротливо стопочками, на пустую комнату. Прислушался к тишине, в которой неспешно шуршали стрелки часов и шмелиным голосом гудел холодильник. Все равно он не сможет провести эту ночь в одиночестве и неведении, мучаясь страшными догадками. Лучше уж в пасть ко льву, в пропасть, куда угодно.

Он решительно встал, прошел в коридор и взял ключи. Каринины вещи так и остались несобранными для завтрашнего посещения больницы.

«Господи, помоги мне», — попросил Саша. И, не слушая ответа, вышел на лестничную клетку.


В «заговор стариков» пришлось все-таки посвятить Лену — Марина Станиславовна решила, что вахтерша Морозова должна соответствовать великолепному столику и статусу близкой подруги его хозяйки.

Через пару дней заведующая позвонила Ольге Васильевне домой и таинственным голосом, с паузами и присвистываниями, сообщила, что ей удалось уговорить неуловимого Леонида Викторовича прийти на день рождения давней приятельницы и полюбоваться ее новой покупкой. Марина Станиславовна не стала уточнять, о каком предмете интерьера идет речь — пусть высокий гость помучается любопытством.

— Мы уговорились на субботу вечером, вы сможете? — вдруг забеспокоилась Марина.

— Постараюсь, — пообещала Ольга Васильевна. Расписание своих дежурств она никогда не помнила наизусть, но в крайнем случае всегда можно поменяться с энтузиасткой Изольдой.

— Значит, приходите в салон где-то к трем часам.

— А что так рано? — удивилась Морозова.

— Совсем не рано. А марафет наводить? И платье какое-нибудь подберите поэкзотичнее.

Платье поэкзотичнее Ольге Васильевне пришлось просить у дочери, сама она уже давно ничего нового себе не покупала, тем более выходных нарядов. Вообще-то Аня всегда была худее мамы, но после вторых родов немного прибавила в весе. Она уж собралась было худеть (это во время кормления-то, ненормальная! О ребенке не думает!), но тут подруга принесла такое платье! И почти новое, надела всего один раз, но ей тесновато. Аня взяла сразу и денег не пожалела. Платье было без всяких выкрутасов, с очаровательной простотой, отличающей дорогие шикарные вещи. Прямой покрой, удивительно легкий и приятный на ощупь материал, цвет — нежно-оливковый с оттенком в горчичный. Воротник небольшим хомутиком и широкий шарф не шарф, пояс не пояс, как хочешь, так и надевай.

Аня опрометчиво решила похвастаться обновкой — и вот, на тебе! Обычно равнодушная к шмоткам Ольга Васильевна намертво вцепилась в дочь, упрашивая дать ей платье только на один вечер.

— Да что за вечер? — удивлялась Аня. — С каких это пор ты гуляешь по вечерам? В театр, что ли, собралась? Так там все на артистов будут смотреть, а не на тебя.

Она поддразнивала Ольгу Васильевну, напоминая ей, как брат Петя, когда был маленький, торопил маму, собиравшуюся с ним на прогулку и наводящую легкий марафет перед зеркалом. «Мам, идем, — канючил Петька, — все равно на тебя никто не будет смотреть».

Напоминание о Пете оказалось к месту. Ольга Васильевна тут же использовала самый неотразимый аргумент.

— Нужно мне красивое платье, а для чего — не спрашивай, — категорически заявила она дочери. — Если не дашь, придется у Ангелины просить.

Петину жену Ангелину Аня ненавидела тайной, но лютой ненавистью, главным образом потому, что легкомысленная Лина была тряпичницей и модницей и на семейных встречах не упускала случая подчеркнуть, что она такая, а вот свояченица Анечка — совсем другая.

— Ты ведь не интересуешься драгоценностями, а я интересуюсь, — ворковала Линочка, изящно выставляя напоказ запястье с массивным золотым браслетом, и Аня зеленела от злости в своих новых сережках, которые казались ей такими стильными и изящными.

Если мать надумает занимать вечерний туалет у Ангелины, та обязательно растреплет всем подругам и родственникам, что Анечка, бедняжка, совсем не занимается нарядами, у нее даже для старенькой мамы ничего приличного не нашлось. Поэтому Аня швырнула прекрасное платье на диван и сердито сказала Ольге Васильевне: «Только не изгваздай», что было совершенно неуместно — когда это она что-то изгваздывала?!.

Сделанная Любочкой прическа была хоть куда. Ольга Васильевна купила в супермаркете краску для волос и самостоятельно превратила себя в золотистую шатенку. Получилось совсем неплохо, даже эффектно. Правда, Морозова задним числом вспомнила, что Марина Станиславовна тоже красится в такой оттенок, но менять масть было уже поздно. Пусть две подружки выглядят похожими, это даже пикантно.

— Ой! — вскрикнула Марина, когда Ольга Васильевна переступила порог пустого салона, поднырнув под табличкой «Санитарный день». — Прямо не узнать. Ну-ка, покажитесь!

— Покажись, — поправила ее Ольга. Они решили, что будут называть друг друга на «ты» и по именам, как и положено старым друзьям. А если кто-то собьется на имя-отчество, то это должно прозвучать шутливо. Мол, что это ты, Ольга Васильевна, со своей головой учудила?

Марина Станиславовна не произнесла этого вслух, но примерно такой вопрос был написан в ее глазах, когда она разглядывала вахтершу Морозову со всех сторон.

— Сами мазались, что ли? Ну и ну! Надо было сюда прийти.

— А что? Очень хорошая краска, и совсем не трудно.

— Да уж, — проворчала заведующая и задумалась. — Ладно! Дам вам свой парик, будет как раз.

— Почему парик? — испугалась Ольга Васильевна. — Разве так плохо?

— Не так, но плохо, — вынесла свой приговор Марина Станиславовна. — Корни непрокрашены, седина осталась.

— Да ведь не видно, — оправдывалась Морозова, крутясь перед огромным парикмахерским зеркалом и пытаясь разглядеть свой затылок.

— Кому не видно, а кому видно. Мы с вами светские дамы, выглядеть должны безупречно. Наш Переяславчиков даже в посольствах, случается, обедает, глаз у него наметанный. Так что парик. Вам, между прочим, пойдет.

Платье привередливая Марина одобрила, головой покивала даже с некоторой завистью. А на песочные замшевые туфли, которые Ольга Васильевна купила восемь лет назад, но надевала только в очень торжественных случаях, посмотрела с сомнением, чуть ли не на зуб их попробовала, наклонившись над коробкой, и пробормотала: «Дома посмотрим, может, чего откопаю».

Раскрасневшаяся Лена, выйдя из солярия, с улыбкой наблюдала за этими приготовлениями. Она считалась посвященной в тайну, хотя ей ничего толком не сказали, кроме многократно повторенного: «Никому ни звука» и «Не задавай вопросов».

— Что делаем? Разглаживающую масочку или только макияж? — уточнила она.

— А маску успеешь? Нам через час выходить, — предупредила Марика Станиславовна.

— Чего ж не успеть, — возразила Лена и кивнула Ольге Васильевне. — Проходите в кабинет, пожалуйста.

— Может, и массаж сделаешь? — крикнула им вслед заведующая.

— Нет, — бросила Лена на ходу, — если вам прямо сегодня куда-то идти, то массаж делать не стоит.

Она закрыла за собой дверь, и вахтерша Морозова очутилась в душистом царстве лосьонов, кремов, витаминных сывороток, мягких полотенец и заботливых рук.

Через час Ольга Васильевна, нет, теперь уже однозначно Ольга, благоухающая и элегантная, садилась в машину к своей подруге Марине. Волшебница Лена уже убежала, помахав им на прощанье толстой разноцветной варежкой, — Ольга Васильевна (на сей раз только так, с отчеством) отметила, что можно внуку Андрюшке связать такие — красиво и тепло.

— Интересно, в каком виде Барабас припрется? — пробормотала Марина Станиславовна, величаво управляя своей серебристой «маздой». — Ладно, в крайнем случае будет изображать старого чудака.

Но старый чудак не подвел и «приперся» в щегольской тройке, стянув жилеткой свое обширное пузо. Втроем они собрались заранее, чтобы подготовиться к приему гостя или гостей. Оказывается, уважаемый Леонид Викторович выяснял, может ли захватить с собой кого-то из приближенных, — не точно, но на всякий случай.

— Держи, красавица, — сказал Барбос, снимая многослойную бумагу с букета роз. — Вроде живы, боялся, не довезу, замерзнут.

— Ох молодец, Семеныч! — всплеснула руками заведующая салоном. — Как это я не подумала! День рождения — и без цветов.

Она побежала за вазой, а Ольга между тем оглядывала комнату, обставленную так изысканно, что гордый столик из салона выглядел здесь вполне уместно, гармонируя с добротными деревянными панелями, обоями цвета кофе с молоком и темно-вишневыми гардинами. Мягкая мебель была приглушенного терракотового цвета, на стенах висело несколько картин, тоже в тон общей гамме. Да, Марина Станиславовна умела жить со вкусом.

Когда она вошла с вазой, такой же стильной, как все остальное, похожей на обрубленную с двух сторон суковатую ветку, Ольга вручила свой скромный подарок: керамическую миску с желтой коровой. Она купила ее в комиссионке, причем продавщица уверяла, что посуда абсолютно новая, авторской работы, и в обычном магазине продавалась бы по цене целого сервиза.

— Батюшки, а это что? — не поняла Марина.

— Подарок на день рождения, — с невинной улыбкой объяснила Ольга.

— Да какой день рождения, Оля? Что-то вы с Виктором переконспирировали.

— Почему нет? Подарки, они всегда кстати, как и цветы, — вступился Барабас и подмигнул вахтерше.

— Ну спасибо, — растроганно произнесла хозяйка. — Пойду оденусь, вы тут не скучайте. Подозреваемый наш, думаю, раньше чем через полчаса не нарисуется.

— Может, вазу на столик поставить? — спросила Ольга, не понимая, зачем Марине менять свой безупречный голубовато-серый костюм, в котором она приехала с работы. — Вроде подходит, она тоже как будто деревянная.

— Ну вот еще! — возмутилась Марина, помещая цветы на полочку сбоку от окна. — Пластмассу на антикварное дерево бухать. Вообще на него ничего не вздумайте ставить, это как елка новогодняя. Будем вокруг него хороводы водить.

Ольга Васильевна заметила, что елки у Марины действительно нет, лишь рождественский хвойный букет со свечкой, вроде как у Карины на дверях, только побогаче. Надо потом расспросить Станиславовну, что там с Кариной. Вот бедная девочка, как это ее угораздило в больницу попасть?

— Так, ну я одеваюсь или нет? — сердито пробормотала «именинница», направляясь к двери. И в этот момент раздался звонок.

— Пришел! — охнула Марина и заметалась по комнате. — Как же я неодетая? Давайте, я к себе, а вы встречайте… О, господи, Ольга, парик-то мы не надели! Нет, нельзя тебе таким чучелом! Виктор, ты открывай сам… Тоже не годится, он чужого мужчину испугается. Что ж за жизнь, ничего никому поручить нельзя!..

Она мгновенно превратилась в профессионального руководителя и показала изумленным гостям высший класс экстремального менеджмента. Не успевшую мявкнуть Ольгу Васильевну запихнули в спальню, где к ее ногам было выкинуто полдюжины париков разного цвета и фасона. Марина уже крутилась смерчем по дому, выставляя бутылки с вином, толкая в кресло Барбоса, вздумавшего было помогать, и наконец, открывая дверь с напевными причитаниями:

— Здравствуйте, здравствуйте, гости дорогие!.. Очень приятно, Марина Станиславовна, можно просто Марина. Проходите, знакомьтесь: мой старый приятель Виктор Семенович. Располагайтесь, а я вас оставлю на полминуты. Прошу прощения, только что с работы, переодеться не успела.

Она влетела в спальню, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной:

— Уф!

— Он что, не один? — шепотом спросила Ольга.

— Нет, еще какой-то хмырь с ним. Ну что, подобрала себе что-нибудь? Да чего ты стоишь как просватанная? Надевай парик, растяпа! Какой, какой — подходящий. Да не этот! Подожди, я сама тебе дам. Вот! Стой, не крутись. Ага, отлично, как родной. Ну, вперед и с песней!

И Ольга Васильевна была выставлена за дверь в нахлобученном на голову парике, который она толком не успела разглядеть, слегка обалдевшая от темпа происходящих событий и от того, что ее назвали растяпой и чучелом.

Тем не менее она взяла себя в руки, вспомнила, как в молодости тренировалась на космонавта и играла Элизу Дулиттл в студенческом театре, и со светской улыбкой неспешно вплыла в комнату.

— А вот и Оля, — по-свойски приветствовал ее Барабас, уже разливавший гостям вино. — Прошу любить да жаловать — Оленька, Мариночкина подруга. Ты что, Ольгунчик, пьешь — бордо, виски, джин с тоником?

— Бордо, — пролепетала Ольга Васильевна, инстинктивно выбрав напиток послабее и на ходу осваивая роль «Ольгунчика». И кокетливо добавила: — Только мне немного, Витюша, ты же знаешь, у меня от алкоголя мигрень разыгрывается.

— Тогда рекомендую водку. Дешево и сердито, и никакой мигрени, гарантирую, Русскому человеку от этих заморских зелий один вред. У хозяйки, я смотрю, знатная перцовочка имеется. Хохлы, сволочи, умеют делать, — произнес один из гостей, видом попроще, вероятно, тот самый «хмырь», который пришел с Переяславчиковым. Он приблизился к Ольге с двумя полными рюмками, и она чуть не свалилась со своих замшевых каблуков: перед ней стоял не кто иной, как пенсионер и ветеран-афганец Юрий Павлович Грибоедов. Но как он переменился! Плечи развернулись и заполнили бицепсами рукава хорошо сшитого твидового пиджака, голова гордо откинулась, глаза смотрели прямо и молодо. Ветеран сбросил сразу десяток лет, и в его фигуре чувствовалась не просто военная, а командирская выправка.

«Узнает! — в панике пронеслось в голове у Морозовой. — Все пропало! Бежать?..»

Но Грибоедов смотрел на нее приветливо, даже с некоторым мужским интересом, и не собирался узнавать. Вряд ли ему могло прийти в голову, что невзрачная старушенция, которую он мельком видел в вахтерской будочке за окошком, и эта моложавая, уверенная в себе дама, — одно и то же лицо. Да и лицо было фактически другим: Леночка поколдовала над ним с витаминной и питательной масками, а потом втерла специальную сыворотку, которая на несколько часов разглаживала кожу и убирала морщины. Конечно, Морозова после этих процедур не выглядела ни на двадцать, ни на тридцать лет, но больше пятидесяти ей бы никто сейчас не дал. Не следует также забывать умелый макияж, парик, всегда придающий женщине ухоженность и величавость, и фирменное платье, которое способно создать впечатление хорошей фигуры даже там, где ее давным-давно нет. Одним словом, Ольга в этот вечер смотрелась на миллион долларов. Об этом красноречиво говорили загоревшиеся глаза нового старого знакомого.

«Ишь ты, еще ухаживать начнет», — с усмешкой подумала Ольга Васильевна, благосклонно принимая у кавалера рюмку с золотистой жидкостью. Как есть перцовка! Надо только пригубливать, а то окосею. А ведь я бы его тоже не узнала, если бы, скажем, он прошел мимо меня на улице со своим орлиным взглядом и величавой осанкой.

— Грибоедов Юрий Павлович, подполковник в отставке, — отрапортовал ветеран.

— Ольга Васильевна, можно просто Ольга, — ответила Морозова, вспомнив, как представлялась Марина Станиславовна. Имя свое он не скрывает, это уже хорошо — значит, не чувствует подвоха. Надо же, подполковник. Неудивительно, что в санаторий его возят на персоналке. Кстати, кстати — ведь товарищ подполковник должен сейчас находиться в санатории под Сергиевым Посадом! Или он туда отправлялся всего на четыре дня? Что-то маловато.

— Ну, за знакомство, — провозгласил Грибоедов, поднимая рюмку.

Леонид Викторович представляться не стал. Он лишь приподнялся со своего кресла и учтиво кивнул. Ольга явно не вызвала у него такого же интереса, как у его приближенного.

— Ну-с, а где же наша очаровательная именинница? — вопросил он.

Морозова критически оглядела его сутуловатую — даже в кресле заметно, — щуплую фигурку, гладкий, как алебастр, голый череп. Замашки барские, а сам так себе мужичонка. Ее лицо показалось ей немного знакомым; возможно, она действительно видела его по телевизору. А вдруг он тоже проходил мимо вахтерки и может ее узнать? Взгляд господина Березина-Переяславчикова казался куда более проницательным, чем у подполковника Юрия Павловича.

— Ну как вы тут, не скучаете? — пропела королева бала, появляясь на пороге.

Если Ольга Васильевна была привлекательна, то Марина Станиславовна — просто великолепна в своем обтягивающем черном платье, с серебристой шалью на плечах.

— О, я смотрю, все уже с напитками. Молодец, Витя, ты хорошо ухаживаешь за гостями, получишь приз. Оленька, ты у меня в спальне свое золото забыла, иди надевай, там все на трюмо лежит. Оля у меня с утра, готовить помогала, — с извиняющейся улыбкой пояснила она мужчинам. — Устала, прилегла отдохнуть, украшения сняла, чтоб не мешали, а взять забыла. Такая она у нас Маша-растеряша с самого детства.

Она подтолкнула Ольгу к выходу, и та послушно засеменила в спальню надевать «свое золото». Вовремя Марина сообразила, ей самой и в голову не пришло, что такая расфуфыренная барыня непременно должна быть вся в побрякушках. Надевая Маринины серьги и кольца, выложенные на трюмо (ох и красота! Сроду такого не носила!..), Маша-растеряша, она же растяпа и чучело, слышала, как хозяйка рассказывает, что они с Оленькой росли вместе, в одном дворе, их отцы служили в одном ведомстве по военной части, потом семьи разъехались по разным местам, подруги детства потерялись и только в зрелые годы нашли друг друга. Просто роман!.. Что-то Марина Станиславовна разошлась, ей бы и вправду романы сочинять.

— Так вы из семьи офицера! — радостно сказал подполковник. — Это славно. Батюшка в каком чине закончил службу, если не секрет?

— Подполковником, как и вы, — гордо ответила офицерская дочь, повышая покойного папу в звании. Но отец Ольги Васильевны действительно был военным, факт. И как только Марина догадалась? Хотя в послевоенные годы почти все офицеры-фронтовики задержались на службе.

— Славно, славно!

Вечер явно удавался. После первого тоста за прекрасную именинницу Марина Станиславовна напомнила о другом виновнике торжества — итальянском столике. Тут уж сам Леонид Викторович поднялся со своего кресла и со знанием дела осмотрел заморскую диковинку и сверху, и сбоку, и даже снизу, присев на корточки и забавно вывернув шею.

Подполковник и капитан не принимали участия в восхищении столиком — для их прямолинейных натур это были слишком тонкие материи. Оказавшись на вторых ролях в компании нового знакомого, Грибоедов обратил на него внимание, отметил военную выправку и, разумеется, сразу же поинтересовался, «в каком полку служили».

— Капитан Казюпа, внутренние войска, — буркнул Барабас, почти не погрешив против истины. — Уже пять лет в отставке.

— Пенсию получаете, — понимающе кивнул ветеран. — Если есть доплаты-выслуги, то жить можно. Сейчас чем занимаетесь?

— Да-а… — пожал плечами капитан Казюпа, — выходит, что ничем.

— Не скучно? Руки по работе не зудят? — пододвинулся к нему подполковник, разливая по рюмкам новую порцию выпивки.

— Кому мы нужны на работе, старичье? Гастрономы сторожить? Так на это молодых да борзых хватает, — презрительно фыркнул Казюпа.

— Скажете тоже — гастрономы, — обиделся ветеран афганской войны. — Есть дела посерьезнее.

Капитан навострил уши, чувствуя, что клюнуло, но тут ценители столика вернулись к нормальному столу, где были только напитки и легкие закуски в стиле а-ля фуршет.

— Пойдем, Оленька, твои салаты подавать, — пропела Марина Станиславовна. И Ольга Васильевна покорно отправилась подавать «свои» салаты, увешанная «своими» же украшениями, «со своими» волосами на голове, да с лицом, если разобраться, тоже очень и очень «своим».

— Этот кавалергард на тебя запал, потряси его, — шепотом сказала она на кухне.

Ольга пожала плечами:

— Он, по-моему, уже на Барабаса запал.

— Барабас сам разберется. Попасись около них, мне с Переяславчиковым надо интимно пообщаться.

Они выставили на стол салаты, которыми все восхитились, но никто не стал есть, довольствуясь тонко нарезанными ломтиками сыра, колбасы и ветчины разных сортов и обилием выпивки. Марина поставила диск с записью птичьих голосов, включила приглушенный свет, и комната стала похожа на весенний лес, где среди посвистывания и чириканья звучали отдельные фразы:

— …Учить молодежь — самое что ни на есть благодарное дело. Кому еще, как не нам… К тому же свежий воздух, природа…

— …Лично я никогда бы не решилась. Как вы с ними ладите?..

— А вот дамам, простите, к нам вход заказан…

— Уже полдома заселено незнамо кем. Так что от одной моей квартиры… Загрызут друг друга — тем лучше…

— Вообще-то я ничего против не имею. Если они у себя, а мы у себя…

— … Не читали? Она все популярнее становится, я в ней иногда печатаюсь…

— Я так мечтала в детстве научиться стрелять из пистолета! И папа мне обещал, обещал, да так и вышел в отставку, сдал оружие…

— Оленька, невозможно это представить — ты и пистолет!.. Мы изучали методики разных стран по рукопашному бою, но могу сказать, что принципиальной разницы…

— … Было бы очень полезно… Да и вам самому…

— …Но с тараканами же мы боремся, хотя расовой ненависти к ним не испытываем.

— Да не хочу я бороться! Хочу дом без тараканов!..

— Леонид Викторович больше туда не ездит. Были инциденты…

— На днях мы регистрируем нашу партию… Только начало… Люди как вы… Абсолютно легально.

_____

Через сорок пять минут, а если выражаться в стиле великосветского раута, то через три четверти часа, господин Переяславчиков взглянул на часы, а потом на своего спутника. Подполковник Грибоедов тут же вскочил и чуть ли не вытянулся по стойке смирно.

— Очень рад был повидать вас, но, увы, дела, — сказал Леонид Викторович, целуя Маринину ручку. — Разрешите откланяться.

Ольге он только вежливо кивнул, видимо, все же разглядев за чужими драгоценностями и омолаживающими сыворотками птицу невысокого полета вроде вахтерши или библиотекарши. Зато ветеран Грибоедов долго тряс ее руку и повторял, что для него такой приятный сюрприз и он так надеется на продолжение знакомства… Примерно то же самое, но в серьезном и деловом тоне он сказал капитану Казюпе, вручая ему визитку.

— У-у-у! — простонала Марина Станиславовна, в изнеможении падая в кресло, когда за гостями наконец закрылась дверь. Барбос, наоборот, сделался необыкновенно активен и рысью пробежал по комнате и коридору, заглядывая под диваны, стулья, столы и внимательно изучая электрические розетки.

— Вы что делаете, Виктор Семеныч? — поинтересовалась Марина утомленным голосом.

— Насекомых ищу, — сквозь зубы ответил капитан, поднимая вазу с розами.

— Каких еще насекомых? — испугалась Марина Станиславовна.

— Ну, ты же со своим кавалером все о тараканах говорила. Вот я и подумал: может, не случайно. А я этих тварей не перевариваю, — с этими словами Барабас выпрямился, сделал страшные глаза, прижал палец к губам, а потом показал большие уши и обвел рукой комнату.

— С ума сойти… — одними губами произнесла Марина.

До Ольги Васильевны наконец тоже дошло, что милиционер проверяет, не поставили ли гости в квартиру подслушивающих «жучков». А следовательно, говорить о результатах операции пока нельзя. Она огляделась, отнесла на кухню пустые тарелки и собралась их вымыть, но решила сначала снять хозяйские кольца, да и все прочие фамильные драгоценности. Отправилась в спальню, сложила на трюмо золото и парик и посмотрела на себя в зеркало. Красивый макияж немного «поплыл», и собственное лицо в обрамлении примятых париком волос показалось Ольге Васильевне кукольным, грубо раскрашенным, а оттого еще более старым. Надо умыться, снять неудобные туфли и походить пока босиком по ковру, ничего страшного. А еще лучше — поскорее добраться до дома, переодеться в теплый тренировочный костюм, толстые джурабы и разношенные тапочки, посидеть полчасика у телевизора и улечься спать, ведь завтра ей снова на дежурство. Кончился Золушкин бал, и туда ему и дорога!

— Оля, не вздумай мыть посуду, у меня машина! — крикнула ей из кресла Марина.

— Ну, вроде все в порядке, — тяжело дыша, заключил Барабас. Ольгу Васильевну это заявление застало на полдороге в ванную, и она остановилась.

— Приступаем к оперативке, — произнес капитан Казюпа, усаживаясь за драгоценный столик и доставая из кармана пиджака свою потрепанную записную книжечку.

— Обязательно сейчас? У меня сил совсем нет… — попыталась вяло возразить хозяйка.

— Сейчас, сейчас. Причем начинаем с тебя, потому что мы с Ольгой слышали примерно одно и то же.

— Ох! А что я? Ну, говорили о черных, которые понаехали, про его жильцов. Он мне повторил то, что ты сказала тогда, — что у них не стыдно деньги брать. Сравнивал с тараканами… Что если они перегрызут друг друга — нам же лучше. Так, еще?..

— По существу дела, Марина! — поторопил Барабас. — Что ты узнала о его деятельности и занятиях? Про его взгляды примерно известно.

— О занятиях — что он собирается регистрировать партию. Легальную. Предлагал мне вступить, говорил, что единомышленники очень нужны.

— Ага, — кивнул Барбос, помечая в своем блокноте. — Ольга Васильевна?

— Этот Грибоедов рассказывал про какое-то место за городом, где тренируются молодые… как он их назвал? Молодая смена? В общем, штурмовые отряды. Вот в какой санаторий он, оказывается, ездит. И машину за ним присылают не ветераны, а патриотический союз, или как их там. Я так поняла, что он эту молодую поросль и тренирует. И вас приглашал участвовать. Меня — нет, потому что женщин туда не берут. Правильно?

— Правильно. Все?

— Кажется, все.

— А вот и не все, девушки, — удовлетворенно сказал капитан. — Оля упустила одну важную деталь, которая делает нашу историю связной и логичной, если сопоставить ее с Марининой информацией.

«Девушки» молча смотрели на него, хлопая глазами.

— Грибоедов обронил фразу, что Леонид Викторович в том тренировочном лагере не появляется. Почему? Да потому, что он собирается создавать легальную партию и ему опасно рисоваться рядом со штурмовиками и скинхедами. Тем не менее я думаю, что этот лагерь находится на его личной даче в поселке «Витязь».

— И его там видели! — воскликнула Ольга Васильевна. — Мальчик на парашюте и тот фотограф, которого он катал. А может, фотограф специально для этого и поднимался над поселком…

— Этот фотограф, Грищенко, незадолго до гибели говорил своему другу о каких-то хороших перспективах. Может, кто-то дал ему задание сделать такой компрометирующий снимок и пообещал заплатить? — подхватил милиционер.

— И за это его убили, — торжественно закончила Морозова. — Слушайте! Выходит, мы раскрыли это дело!

— Ну нет… — с сомнением произнесла Марина Станиславовна. Она по-прежнему лежала в кресле, изображая полный упадок сил, и лениво слушала рассуждения своих коллег по расследованию. — Что-то слишком просто. Почему тогда парашютиста не убили? И на какой высоте они должны были летать, чтобы разглядеть Переяславчикова? Порхать над самым забором, как птички?

— Тут кое-что надо додумать, — согласился Барабас. — Но в целом, мне кажется, версия правильная. Идемте, Ольга Васильевна, уже поздно. Поймаем такси, я вас домой отвезу.

Марина Станиславовна даже не встала с кресла, вяло помахав им рукой в красивых кольцах. А Ольга Васильевна по дороге сообразила, что листовки в квартиру Карины подложил тоже Переяславчиков! Он же сказал, что был бы рад, если бы эти черные перегрызли друг друга.

— Какие еще листовки? — не понял Барабас, и Морозова вспомнила, что в это дело его не посвящали. А Любочке и другим девочкам не сообщили о сегодняшней операции. Не годится это. Так и пропадает важная информация, не сходится одно с другим. Пора прекращать эти тайны, если мы хотим чего-то добиться, и работать сообща.

Эту полезную мысль Ольга Васильевна высказала милиционеру, уже подъезжая к своему дому. На рассказ о листовках времени не хватило.


Саша решительно приблизился к соседской двери и позвонил — сначала коротко, едва коснувшись черненькой кнопки. Потом спохватился: так звонят в дом, где есть дети, чтобы их не разбудить. У профессора детей вроде бы нет. Он позвонил снова, подлиннее и погромче. В квартире было тихо. Значит, профессор все-таки лег спать.

Саша постоял еще немного, представляя себе одинокую спальню, в которую придется возвращаться и снова мучиться вопросами без ответов. Ничего не поделаешь, утро вечера мудренее. Он вздохнул и еще раз нажал кнопку звонка. Никакого ответа. Уже уходя, Саша машинально уперся в дверь рукой — и она открылась.

В прихожей было темно, только из ближайшей комнаты пробивался свет, и оттуда же несло чем-то пригорелым, вроде печеных баклажанов. Саша неуверенно шагнул вперед, но потом решил, что если у человека не заперта входная дверь, то это в любом случае непорядок. К тому же в квартире было тихо, значит, профессор один, максимум с кем-то вдвоем, и можно не бояться встретить здесь агрессивно настроенную компанию.

На цыпочках Саша подошел к комнате и заглянул внутрь. Профессор действительно был один. Он сидел в кресле, крепко привязанный к нему какими-то странными разноцветными веревками. Чем-то пестрым, блестящим был завязан и его рот. Горелый запах и беловатый дым шел от письменного стола, на который была накинута гардина с окна. Эта гардина и дымилась. Саша сделал еще шаг и увидел, что на ней стоит потемневший, весь в разводах, раскаленный утюг.

Он сначала нашел розетку и выдернул шнур, потом огляделся, подобрал с пола полотенце, взял утюг, отнес его на кухню и поставил на плиту. Схватил какой-то ковшик, плеснул туда воды, вернулся в комнату и залил гардину, которая, к счастью, только начинала тлеть. Лишь потом он развязал профессора. При ближайшем рассмотрении оказалось, что веревками и кляпом служили галстуки, шесть или семь дорогих галстуков разных цветов.

— Спасибо, — прошептал сосед опухшими губами. — Простите… — И на полусогнутых ногах проковылял в туалет.

Оставшись один, Саша оглядел комнату, в которой творился некоторый беспорядок, но, в общем, все было цело. Из полуоткрытой дверцы старомодного гардероба вывалились какие-то предметы туалета, видимо, задетые злоумышленниками, когда они доставали галстуки. Что за странная идея — человека галстуками вязать?

— Они взяли только мои записи, — сказал профессор за его спиной. — Кретины. Там все равно никто ничего не поймет, а я напишу заново. Спасибо вам, Саша.

Саша растерянно кивнул. Он сообразил, что не помнит имя профессора, который сегодня представился ему в больнице, но Саше было не до того. Сосед, видимо, это понял и протянул ему руку:

— Мурат Гусейнович Кабиров. С вашей женой мы давно уже знакомы. Как у нее дела?

— Все то же, — ответил Саша.

— Не переживайте, обойдется. Хотите, позвоним сейчас Саидову? У меня есть его домашний телефон.

— Поздно, неудобно, — только и смог пробормотать Саша. Этот человек, который недавно сидел связанный по рукам и ногам и чуть не сгорел заживо, предлагал ему помощь!

— Удобно, он врач.

— Я был в больнице, пока он не ушел. Он сказал — ждать, — объяснил Саша. — Нет смысла звонить, он больше ничего не скажет.

— Ну смотрите. А то, я вижу, вы места себе не находите. Это ваш первый ребенок?

— Д-да, — краснея, сказал Саша. А что еще он мог сказать?

— Как вы догадались прийти? Почувствовали запах гари? — продолжал тараторить профессор, видимо, слегка возбужденный после пережитой опасности. Он открыл гардероб и начал укладывать вещи на место; с содроганием, но все-таки собрал и повесил галстуки.

— Утюг вы поставили на плиту? Правильно. Они хотели изобразить несчастный случай, поэтому даже вязали меня этими «кроватками». Вы знаете, что по-итальянски галстук — «краватто»? Если бы я сгорел, рядом нашли бы только обрывки одежды. Устраивать поджог было бы слишком подозрительно: я не курю, и плита у меня электрическая. Вот и придумали эту штуку с утюгом. Остроумно, не правда ли? Но это очень хороший утюг, с отличным термостатом. Термостат работал несколько часов, включая и выключая нагревание. Ну, а потом не выдержал. И тут очень кстати пришли вы. Этого они не могли предположить.

— Кто это — они? — спросил Саша, присаживаясь на край письменного стола. От всех событий сегодняшнего дня у него начала болеть голова. Московское приобретение — до приезда сюда он вообще не знал, что такое головная боль.

— Кое-кто из моих знакомых. И незнакомых тоже. Вы удивитесь, но не все они — азербайджанцы.

Саша не удивился, поскольку просто ничего не понимал.

— Это продолжение истории с листовками, — пояснил профессор, но понятнее не стало. — Да, кстати!

Он выскочил из комнаты, хлопнул какой-то дверью, видимо, балконной, и вскоре вернулся с прозрачным пакетом:

— Вот! Положили в пакет и на улицу вынесли, чтоб не сгорели и не попортились. Артисты! Это те самые пасквили, что мне принесла Карина. Узнае́те?

Саша не знал, что сказать. Какие-то пасквили. Карина принесла их сюда? Откуда, зачем? И почему Саша их должен узнать?

— Сегодня, то есть уже почти вчера, она снова пришла, и мы продолжили разговор. Да… Я виноват. Мне надо было сразу отправить ее домой или не открывать им, сделать вид, что меня нет дома.

Саша опять ничего не понял, но похолодел от невнятных догадок.

— Мурат Гусейнович, — произнес он наконец, собравшись с силами, — я не знаю ни про какие пасквили. Зачем Карина к вам пришла? Почему это было «снова»? Кому вы открыли? И что они ей сделали?!.

Профессор остановился посреди комнаты в полном замешательстве.

— То есть вы ничего не знаете? Ваша жена вам не рассказывала? Но разве не вы нашли на балконе листовки на азербайджанском языке?

Саша нахмурился, припоминая, что какие-то бумажки он действительно находил.

— И она вам не говорила, что было потом? И про убийство тоже?

— Какое еще убийство? — прошептал Саша. — Здесь тоже — убийство?

Мурат Гусейнович помолчал, видимо, соображая.

— Вы много работаете? — спросил он с почти утвердительной интонацией. — Уходите рано, приходите поздно? Практически без выходных? Где-нибудь в автосервисе?

Саша кивнул.

— Тогда все понятно. Садитесь, я буду вам рассказывать все с самого начала. Нет-нет, вы в кресло. Я насиделся.

Они сели — Саша в кресло, а профессор на стул, — и Мурат Гусейнович рассказал своему спасителю все-все-все, в том числе и о своей миротворческой миссии, о которой хотел, но не успел поведать Карине. Все, начиная с трупа под дверью и кончая своим возвращением домой из больницы.

Джафара он отпустил у подъезда, нечего ему было являться на глаза боссу, которого он накануне слегка придушил дзюдоистским приемом. Наверняка службу парня у Арифа можно было считать законченной, а ему самому не мешало бы лечь на дно или вернуться в свое село, подальше от Москвы.

Кабиров надеялся, что Ариф уже покинул его дом, придя в себя после эффективного, но, как уверял Джафар, не опасного для жизни приема. Ариф действительно пребывал в сознании, но никуда не думал уходить, более того, с ним в квартире находились еще двое — подручный Арифа Алиева, Али, и незнакомый профессору человек, который оказался русским.

Втроем они вынесли Кабирову приговор за измену азербайджанскому народу. Он должен был погибнуть от несчастного случая, вызванного неосторожным обращением с электроприборами. А листовки антиармянского содержания переместились на балкон, чтобы поведать миру, каким ксенофобом и националистом профессор был на самом деле. С этой же целью народные мстители изъяли все бумаги Мурата Гусейновича, где его рукой могли быть записаны мысли совершенно не националистического содержания.

Короче, они предусмотрели все, кроме Сашиного визита, да еще качества немецкого утюга.

— Вы не волнуйтесь, — повторил Кабиров, возвращаясь к самой важной для Саши теме, — он ничего ей не сделал, только напутал. Я, старый дурак, рассчитывал на его цивилизованность — напрасно, ох напрасно.

Саша не ответил. У него уже совершенно не было сил.

— Пойдите домой, друг мой, — сказал профессор, — и ложитесь спать. У вас был слишком тяжелый день. Завтра с утра ведь в больницу, правильно? Хотите, я дам вам таблетку, чтобы заснуть? Это очень хорошее средство — вы засыпаете сразу, а встаете со свежей головой, даже если спали пару часов. Только привыкать не стоит.

Он вышел на кухню и вернулся с облаткой и стаканом воды.

— Выпьете сейчас или возьмете с собой?

Саша, с трудом поднявшись из кресла, посмотрел на него растерянно, поскольку уже не в состоянии был принимать даже самые простые решения. Кабиров истолковал его взгляд по-своему:

— Нет, не хотите — не пейте, я не настаиваю. Вы… Да. Вы имеете основания мне не доверять…

Саша покачал головой, взял таблетку и стакан и залпом выпил. Молча пожал профессору руку, дошел до своей квартиры, не раздеваясь рухнул на кровать рядом с разобранными Кариниными вещами и провалился в глухой сон.

Он действительно проснулся довольно бодрым, быстро сложил вещи, не забыв тапочки и зубную щетку, проглотил бутерброд с холодным чаем и помчался к Карине. Только по дороге он вспомнил, что осталась еще одна нерешенная и практически нерешаемая проблема — операция Ашотика и его, Саши, поездка в Ереван.


— Полезное знакомство! — сказал Юрий Павлович в машине, довольно потирая руки. — Этот капитан мне понравился. Очень хочется затащить его к нам на тренировки!

— Дались тебе эти тренировки, — пробормотал Переяславчиков, думая о чем-то своем. Он говорил «ты» всем своим подчиненным, независимо от возраста.

— Дались! — убежденно ответил ветеран-афганец. — Дались! Ребята должны чувствовать себя солдатами, а не старушками на лавочке. Слыхали, уже был случай, когда кавказцы наших отметелили? Это оттого, что кишка тонка. А я в них воспитываю дисциплину, стойкость, уверенность в себе.

— Ты меня под монастырь подведешь своим воспитанием, — вздохнул Леонид Викторович. — Что там свободная пресса, молчит?

— Пока молчит.

— А ты мониторишь?

— Так точно, каждый день просматриваю, как вы сказали.

Переяславчиков опять вздохнул, глядя за окно на покрытые коричневой слякотью московские улицы. Паскудство, зима называется. Поехать бы за город, на дачу, так ведь и там ненамного лучше. Загубили природу, демократы хреновы. Кстати, это удачный ход для предвыборной кампании: защитим русскую природу! Надо записать.

До выборов было еще далеко, да и партия Березина-Переяславчикова пока официально не существовала. Но Леонид Викторович привык готовиться ко всему обстоятельно и загодя. Когда предвыборная агитация лезет изо всех щелей, поздно махать кулаками, потонешь в общем хоре. Говорить с народом надо сейчас, в тишине, на полном безрыбье, причем говорить спокойно, не повышая голоса. Все равно услышат только тебя.

Переяславчиков вспомнил о той досадной мелочи, которая уже несколько месяцев отравляла ему жизнь, как невынутая заноза, — ерунда, а колет. Он всегда доводил дела до конца, неопределенность его раздражала, а здесь добиться определенности не удавалось. Нельзя же, черт возьми, вникать во все самому! А верные помощники-единомышленники на что?

— Как же не нашли этих снимков, а? — раздраженно спросил он у Грибоедова. Тот, тоже задумавшийся, встрепенулся и не сразу понял, чего от него хотят. Потом сообразил: шеф опять, с маниакальной настойчивостью, возвращается к той истории, которую и сам подполковник, и прочие участники считали давно законченной.

— Не нашли, — успокаивающим тоном ответил он. — Непорядок, конечно. Но ребята говорили, там их тысячи были, и снимков, и пленок. Целая комната. Им бы неделю пришлось ковыряться. Сожгли, и ладно.

— А если он успел куда-то их передать?

— Если бы успел, думаю, они бы уже где-то вылезли, — с глубокой уверенностью произнес Юрий Павлович. — Кому интересно их в столе держать?

— Ну мало ли, — заметил Переяславчиков, — ждут удобного момента.

— Вряд ли, — возразил Грибоедов. — Не такая это порода, чтобы ждать. Газетчики — народ суетливый, у них все не то что непереваренным — непрожеванным наружу выходит.

Леонид Викторович усмехнулся.

— Ты мне все-таки этих ребят пришли, — буркнул он. — Я с ними сам побеседую.

— В любой момент, когда скажете, — с готовностью ответил подполковник. Он знал, что шеф все равно не найдет времени, чтобы расспросить «ребят» о задании, которое они недавно выполнили, и, по мнению Грибоедова, выполнили неплохо. Пленок не нашли, но архив-то уничтожен, и то, что в нем было, уже никогда не увидит свет.

Юрий Павлович вообще сомневался, что Переяславчикову нужно чего-то бояться. Как можно с такой высоты заснять человека, чтобы различить его лицо! Но у шефа с того момента, как он решил регистрировать партию, натуральная паранойя развивается. Он уже запретил зимние тренировки и того и гляди велит вообще закрыть лагерь. Скажите, пожалуйста, будущий депутат Думы, народный кумир, а у него во дворе пацаны боевые приемы отрабатывают! Ну и что! Да народ только в восторг придет оттого, что есть кому защищать его, народа, священную особу.

Осенью они проводили показательный смотр боевой подготовки. Ребята, одетые в одинаковую черную форму, подтянутые и ладные, прыгали через барьеры, швыряли друг друга на землю, боролись на палках, с ремнями, веревками. Красота, с гордостью думал подполковник Грибоедов, любой спецназ позавидует. Вот бы таких бойцов выпустить на улицу, сразу порядок будет — ни проституток на обочинах, ни кавказцев с мандаринами у переходов, ни дергающихся слюнявых юнцов с металлической музыкой в ушах. Еще бы одного офицера к ним приставить, со своим опытом, чтобы чему-то новому научил.

Леонид Викторович стоял рядом с ним у забора, кивал одобрительно, вроде как парад принимал. Тут они и пролетели, эти два парашютиста. Не то чтобы совсем низко, но и не слишком высоко. Ветер был, и их вынесло откуда-то из-за спины. Леонид Викторович вскинул голову и как закричит: «Это что? Это кто допустил?!» Ребята остановились и тоже вверх уставились. Парашют висел посреди неба, и его не спеша относило ветром за крышу дома. Леонид Викторович снова вскрикнул: «Камера!» — и бросился к крыльцу. А Грибоедов поднял бинокль и действительно разглядел в руках одного из летунов какую-то широкую блестящую линзу, по всей видимости, объектив фотоаппарата. От него на солнце рассыпались блики, потому, наверное, бдительный Переяславчиков и заметил его с земли.

Показательное выступление кое-как довели до конца, но Леонид Викторович к бойцам уже не вышел, а подполковнику потом закатил форменную истерику: мол, это была спланированная провокация, его специально снимали, чтобы скомпрометировать, — вот он, народный заступник, который чуть ли не в президенты метит, а рядом штурмовики в черном маршируют. Катастрофа, скандал! И это накануне регистрации партии! Немедленно найти, и так далее.

Грибоедов в катастрофу не поверил, но приказ выполнил. Ребята выяснили, какой спортсмен летал в тот день над поселком (заодно провели разъяснительную работу с начальником парашютного клуба о том, что следует уважать право людей на частную жизнь, а не подглядывать за ними сверху), нашли самого парня и без напряга получили от него координаты фотографа. Того ловить пришлось долго, он то не отвечал на телефонные звонки, то уезжал в командировки, но в конце концов и его отследили в редакции одного журнала. Юрию Павловичу пришлось вмешаться и помочь ребятам, с пройдохами из журнала они бы самостоятельно не разобрались, но дальше сработали одни и вполне грамотно. Даже осуществили одну забавную идею Переяславчикова, которая родилась у него после бесед с подполковником Грибоедовым.

Глава 4 НЕ ТОГО РАЗБУДИЛИ

Десять дней сурка, как называл профессор Кабиров затяжные новогодние праздники, наконец кончились. Первая рабочая неделя года оказалась на удивление богатой криминальными событиями.

В начале недели в метро состоялась массовая драка скинхедов с кавказцами. Милиция задержала не меньше дюжины участников с той и с другой стороны. Часть из них постепенно отпустили, но двое из бритоголовых (которые оказались вовсе не бритыми) были оставлены под стражей. У органов были серьезные основания подозревать этих двоих в убийстве фотографа Грищенко В.Ю., но парни стояли на своем: никого не убивали и никакого Грищенко не знают. Каким-то образом детали этого пока еще невнятного дела просочились в прессу, которая связывала убийство с именем политика-националиста Л. В. Березина, а точнее, с его дачей, где якобы происходили тренировки уличных погромщиков. Сам Березин в своих интервью гневно отрицал, что имеет какое-либо отношение к любым убийцам, бритым или волосатым. Но о регистрации новой партии больше речи не шло, потому что момент был совершенно неподходящим.

Примерно в эти же дни неизвестными был убит директор одного из московских рынков. Его «мерседес», почему-то не имевший бронированных стекол, расстреляли в упор, когда он подъезжал к своему дому. Коммерсант сам находился за рулем; вместе с ним погиб еще один человек, сидевший в машине. Впоследствии во втором убитом опознали известного уголовного авторитета азербайджанской группировки в Москве Арифа Алиева. После его смерти группировку возглавили прежде никому не известные братья — Джафар и Гейдар Магомедовы.

Кабирову эту весть принес на хвосте помощник Арифа — Али. Он не решился прийти, как он объяснил, «из-за той ведьмы в подъезде», но на самом деле боялся самого профессора, а может, своей нечистой совести. Они разговаривали по телефону. Чуть ли не полчаса Али каялся и просил прощения за участие в «суде» над профессором, который едва не кончился исполнением смертного приговора; клялся, что никогда не желал Мурату Гусейновичу зла, что прекрасно понимал, какой хороший у него утюг — термостат будет работать несколько часов, а потом Али придет и освободит Кабирова. Освободить не получилось, Ариф не отпускал его, заставил везти на другой конец города, но Али надеялся на качество немецкого утюга, и вот же, правильно надеялся — профессор жив! А Ариф мертв, и Али тут же станет мертвым, если кто-то узнает, что он пытался убить профессора Кабирова, особенно если узнает этот Джафар. Ведь Мурат Гусейнович не хочет его, Али, гибели, Али может оказаться ему очень полезен! Например, рассказать, кто подложил листовки в квартиру к армянам. Никакой тайны тут нет: он сам же и подложил, когда узнал, что в соседнюю квартиру въезжает армянская семья. Откуда узнал, уже не помнит, да и какая разница откуда, вот же, факт, он признается.

Вскрыть дверь ему, с его уголовным опытом, не составило труда. Зачем он на это пошел, сам не может объяснить. Захотелось сделать армяшкам какую-то пакость, а листовки у него все равно лежали без дела, кто-то привез их уже сто лет назад, а в Москве они никому не нужны. То, что армяне не поймут азербайджанского языка, Али не сообразил, так что стоит ли его осуждать. Ничего страшного не случилось, никто этих листовок не прочитал и не оскорбился…

Кабиров хотел было припугнуть негодяя — мол, не прощу и не спущу и знаю, кому сообщить. Сообщать он, разумеется, никому не собирался, но пусть Али побегает, потрясется. Особенно разозлило Кабирова упоминание о листовках: те несколько часов, что он провел связанный в кресле до прихода Саши, его угнетало не столько ожидание близкой смерти (пожил достаточно, многие достойные люди уходят совсем молодыми), сколько посмертный позор, который уже нельзя будет смыть. Именно в антиармянских листовках, подложенных ему на балкон, а не в «казни» через сожжение, видел Мурат Гусейнович главное злодейство своих палачей. Да еще его собственные рабочие записи — какого черта их забрали эти варвары?

Услышав про записи, Али оживился и затараторил, что они целы и невредимы, и он их может принести сию же минуту, прямо сейчас. Теперь профессор видит, что он, Али, ему не враг, а преданный друг и помощник…

«Шайтан тебе друг!» — огрызнулся Кабиров по-азербайджански, чего не делал уже лет сорок. Он велел Али положить пакет с записями в почтовый ящик, а на глаза не показываться. И пообещал этому слизняку, что не будет рассказывать о его художествах новому шефу Джафару, который, по-видимому, и без того не жаловал Али.

После этого разговора Мурат Гусейнович пришел в отличное настроение — и из-за уцелевших материалов для новой книжки, которые не надо будет восстанавливать, и из-за разгаданной тайны листовок. Ему хотелось немедленно поделиться с кем-то этой новостью, он уже предвкушал, как расскажет ее соседу Саше, а потом Карине, когда девочка вернется из больницы. Кстати, неплохо было бы ее навестить.

Профессор хоть и хорохорился, но весть о смерти Арифа пришла как нельзя более кстати. Он понимал, что очень скоро Алиев со товарищи узнают о его спасении и повторят попытку казни, которая может оказаться более успешной. Сообщать в милицию о своих, даже если эти свои хотели его убить, он считал недостойным. Тем более что такое сообщение перечеркнуло бы все его усилия, направленные на то, чтобы доказать той же милиции, прохожим на улице, вахтершам в подъезде и всей России: азербайджанцы — такие же люди, иногда плохие, иногда хорошие, но не более чужие и опасные, чем вы сами.

Вот уже несколько дней с того страшного вечера Кабиров не выходил из дому, и Саша приносил ему нехитрые продукты, за которые не хотел брать денег. Теперь Мурат Гусейнович наконец свободен, никто не будет на него покушаться, а значит, можно пойти прогуляться, посмотреть, что это за оттепель, какой не было уже двести лет, промочить ноги, выбрать в магазине любимый сорт яблок, поскандалить с ленивой кассиршей, вернуться домой сердитым, простуженным, усталым… Какое же это счастье!

Он решил, что, испытав все эти радости жизни, тут же поедет навестить Карину.


Карина уже вставала, хотя врачи советовали ей побольше лежать. Но как можно валяться в постели с утра до вечера! Она ходила по коридору, смотрела в окно, где снег уже почти растаял и на газонах зеленела мокрая травка — не успела пожелтеть осенью, что ли? Оттепель, слякоть, небо обложено серыми тучами, и никаких уже следов красавицы зимы. Каким грустным оказался этот год с самого начала…

Светило отечественной гинекологии и акушерства Саидов говорил, что главная опасность миновала, и теперь будущей маме нужно просто беречь себя. Возможно, она даже выйдет на работу, не сейчас, конечно, но в феврале — вполне реально, если все будет в порядке. Карина готова была вернуться в салон хоть завтра — так ей надоело болтаться без дела и даже новости узнавать раз в несколько дней, когда к ней выбирался кто-то из девочек. У Саши в автомастерской, как всегда, ничего нового не происходило.

Тем не менее Саша замахал руками на Мурата Гусейновича, когда тот, сияя, сообщил ему о том, что тайна листовок раскрыта и это должно быть очень интересно для Карины.

— Ни в коем случае! Пожалуйста! Я стараюсь, чтобы она об этом вообще не вспоминала.

Под «этим» Саша имел в виду и труп на лестничной клетке, и самого Кабирова, и все, что с ним было связано: листовки, межнациональные конфликты и подонков, которые чуть не довели Карину до выкидыша. Саша вполне резонно опасался, что даже воспоминания об этом кошмаре могут иметь для нее и будущего ребенка самые губительные последствия.

Но Кабиров ведь не вчера родился, и сначала отправился к Саидову, которого знал еще со студенческих времен. Саидов, полный, почти двухметрового роста узбек, похожий не на врача, а скорее на японского бойца сумо, заверил его, что на нынешнем этапе беременности выкидыш вряд ли случится. Она действительно испытала нервное потрясение, но это не значит, что ее надо держать под колпаком и ограждать от любых эмоций и переживаний, тем более положительных. Беременные — тоже люди, заключил великий акушер, после чего посетовал, что встречаться приходится только наспех и по делу, похлопал маленького Кабирова по спине, наскоро расспросил о детях и внуках, которым в свое время помогал появиться на свет, и убежал на сложные роды.

С Сашей Мурат Гусейнович спорить не стал, решив, что посмотрит сначала на Карину — как она выглядит, как держится, и вообще. В больничном коридоре в тот приемный час они столкнулись втроем: Кабиров, Саша и Каринина сослуживица, маленькая симпатичная женщина по имени Люба. Эта Люба напомнила профессору его любимую актрису Джульетту Мазину, о чем он не преминул ей сообщить (она знает, но все равно спасибо), добавив, что лучшую свою роль Мазина сыграла в фильме «Ночи Кабирии» и имя главной героини созвучно с его, Кабирова, фамилией. А следовательно, у него с Любой тоже есть нечто общее.

Любочка посмеялась и придержала профессора за рукав, чтобы дать возможность Саше одному войти в палату. Они отошли к окну, за которым сгущались влажные сумерки и звякала капель, и Любочка шепнула:

— Обязательно расскажите Карине про эти ваши листовки. Даже не сомневайтесь. Только попозже, когда Саша уедет.

— А он разве уезжает? — удивился Кабиров.

— Да, ему срочно нужно в Ереван по семейным делам, — произнесла Любочка как-то чересчур гладко, и ее живое личико стало озабоченным. — Вы приходите тогда почаще, хорошо, Мурат Гусейнович? Мы с девочками тоже постараемся, но у нас работа, мужья, дети. А ей будет совсем тоскливо. Вот тогда ваша раскрытая тайна и пригодится. Кстати! Вы знаете, что уже практически нашли убийц вашего покойника? Ой, да вы же ничего не знаете!..


Саша действительно уезжал. Пока он мялся в течение дня, не в силах принять никакого решения, Ашет вызвала его на разговор. У нее самой не было денег звонить в Москву, и такой «вызов» приходил к Саше самыми окольными путями. Когда кто-то из диаспоры говорил с родственниками, их просили: «Знаешь, женщина одна, Ашет, соседка двоюродного брата дяди Акопа, ну того, который нам потолки белил… У нее муж тоже в Москве, передай ему, пожалуйста, чтобы позвонил срочно». Не было случая, чтобы Саша не получал этого сообщения в тот же день, даже если не был знаком с людьми, через которых его передавали.

Итак, он позвонил Ашет, и она сказала ему следующее: если Саше так сложно бросать работу даже на несколько дней, она сама приедет с Ашотиком в Москву. Конечно, жаль, что в этом случае он не повидает Карэнчика, но ничего, может быть, потом, ближе к лету. И пусть он не беспокоится, она поселится у дальних родственников, — ведь понятно, что в общежитии автосервисного центра для нее с ребенком места нет. (Саша на этих словах весь залился краской, чувствуя себя самым подлым обманщиком на свете.) Главное, продолжала она, чтобы Ашот повидался с отцом, потому что он очень волнуется. А в Америку они тогда полетят прямо из Москвы, так даже проще.

Разве это удобно, растерянно попробовал возразить Саша. Жить у чужих людей, в чужом городе. Для мальчика это дополнительный стресс, а тут еще и лишняя дорога. В Москве сейчас холодно, вдруг он простудится перед операцией?

Все верно, согласилась Ашет, но ведь нет никакого другого выхода. Что он предлагает?

Она говорила мягко и дружелюбно, даже вроде бы спрашивала у него разрешения. Но он понял, что она настоит на своем. А допустить, чтобы она приехала в Москву, никак нельзя. Родственников и знакомых здесь достаточно, кто-то да расскажет ей о Карине. А это должен сделать он сам, и не в чужом городе, где несчастная женщина и так будет чувствовать себя потерянно и одиноко, а в ее родном доме, в спокойной обстановке. И уж, конечно, не перед операцией сына, когда так много зависит и от ее настроения и состояния.

Как же все неудачно совпало!

— Погоди, Ашет, — сказал он вслух. — Не надо таскать ребенка туда-сюда. Я сам приеду.

— У тебя получится, Сашик? — спросила жена с тревогой. Она действительно беспокоилась за его отношения с хозяевами сервиса или боялась, что он обманывает ее и тянет время? Этого он не понял.

— У меня получится, — твердо ответил он, подавив вздох. — Я приеду. Дай-ка мне с детьми поговорить. На этот раз они не спят?


Карина его поняла. Она выслушала его внимательно, не сказав ни слова, только еще больше побледнела, хотя и так уже была бледнее некуда после такой потери крови и многочасового лежания в постели. Потом улыбнулась, устало, но ободряюще, и сказала, что он, разумеется, должен поехать. Разве дети должны страдать из-за того, что их отец влюбился? Они ведь не виноваты. Она идет на поправку, скоро ее выпишут, и если это произойдет без Саши, то о ней позаботятся родители, сестра и братья. Сейчас главное, чтобы у маленького Ашотика все прошло удачно. Только об этом Саша и должен думать. А у него действительно получится взять отпуск в мастерской?

Только когда он ушел, она заплакала, встав в коридоре и отвернувшись к окну, чтобы ни соседки по палате, ни дежурная сестра не видели ее слез и не позвали, не дай бог, врача, чтобы дать ей успокаивающую микстуру. Первое время к ней ходил невропатолог, и она послушно пила всякую дрянь, от которой все время хотелось спать, но для ребенка это не очень хорошо, предупредил доктор Саидов. Поэтому прекращай, как только почувствуешь, что можешь справиться со своими нервами сама. И Карина прекратила. У нее это получилось довольно быстро, и больше глотать вредные микстуры она не собирается. Лучше она поплачет, совсем чуть-чуть, пока никто не видит, и ей станет легче.

Саша тоже плакал, сидя возле больницы за рулем своего джипа. Но легче ему не стало.


Уголовное дело об убийстве Всеволода Грищенко между тем продвигалось вперед шаг за шагом. Участковый Казюпа, который был специальным приказом присоединен к следственной группе, оказался вдруг занят так, что даже текущие районные заботы пришлось передать практиканту из милицейского училища. «Красавицы» из салона обижались на него люто, особенно Марина Станиславовна, которая после операции «Стар…», то есть, простите, операции «В бой идут одни старики» почувствовала вкус к агентурной работе и жаждала новых подвигов.

По настоянию вахтерши Морозовой итоги вышеуказанной операции были преданы гласности в узком кругу коллектива «Шпильки». Любочка не рассердилась на коллег за такую самодеятельность; она только поддержала предложение Ольги Васильевны о том, что впредь все должно быть суперпрозрачно и участники расследования обязаны в интересах дела регулярно собираться и делиться информацией.

Капитан, в общем-то, не возражал, но собираться с парикмахершами ему теперь было некогда. А они, понятно, злились, считая, что он прибегает к ним за помощью, попадая в затруднительное положение, а потом беззастенчиво пользуется плодами их трудов и мозгов. Все это было недалеко от истины, и Казюпа иногда испытывал угрызения совести, но что же делать, черт возьми, если и правда некогда!

Найденный с его помощью руководитель клуба парапланеристов Николай Синчук опознал среди задержанных за драку хулиганов двух молодых людей, которые приходили к нему на поле и искали инструктора, летавшего в определенный день над поселком, то есть Олега Егорова.

Подозреваемые продолжали играть в несознанку: искать искали, но убивать не убивали, и вообще между этими событиями никакой связи нет. Парашютисту они просто хотели объяснить, что нехорошо подсматривать за людьми поверх забора, и его начальнику сказали то же самое. Угрожали пожечь все парашюты? Нет, не угрожали, во всяком случае, ничего такого они не помнят, дело было давно. Но ведь факт, что ничего не пожгли. Про встречу с Егоровым тоже сказать нечего, то ли была, то ли не была, покажите нам этого Егорова, может, и вспомним. Следственная группа ждала возвращения Олега Егорова с лыжного курорта, «как ждет любовник молодой минуты верного свиданья», но это радостное событие могло произойти только в начале февраля. Поэтому следователи продолжали «колоть» двух парней, которые путались в показаниях, и было очевидно, что врали, но правды не говорили и в убийстве не признавались. А на нет, как говорится, и суда нет — для предъявления обвинения в убийстве Грищенко оснований было пока еще недостаточно, и адвокат дачных бойцов каждый день требовал освободить этих безобидных юношей из-под стражи. Разумеется, нельзя было добиться от них и ответа на вопрос, почему труп фотографа оказался под дверью профессора Кабирова.

Некоторый свет на эти тайны мог бы пролить подполковник в отставке Грибоедов, тем более что о тренировочном лагере в поселке «Витязь» бойцы рассказывали охотно и не таясь. Видимо, их не успели предупредить, что надо молчать и об этом. Что касается бывшего афганца, то следователи опасались его трогать до появления веских улик.

В тот день, когда капитан Казюпа собирался пораньше закончить дела и все-таки зайти в «Шпильку», его позвали к телефону.

— Да, слушаю! — рявкнул Барабас, полностью оправдывая свое прозвище, о котором, кстати, давно знал.

— Виктор Семенович, это говорит Олег Егоров. Я вернулся в Москву, а у меня на автоответчике ваше сообщение, — светским тоном объяснил его собеседник, как будто звонил не в МУР, а в ресторан с просьбой заказать столик.

— Олег Егоров! — ахнул Казюпа так громко, что сотрудники за соседними столами подхватили свои бумаги, чуть не снесенные ветром капитанского крика. — Наконец-то, дорогой ты наш! Где тебя носит? Давай скорей сюда!

В трубке растерянно помолчали, а потом Олег Егоров все так же безмятежно спросил:

— А в чем, собственно, дело?

Пришлось напомнить ему, в чем, собственно, дело. Олег выслушал не перебивая, не пытался отмазаться, мол, все это было давно, он тут ни при чем и вообще ему некогда. Он просто спросил:

— Куда приехать?

Капитан Казюпа чуть не влюбился в него после этого спокойного делового вопроса. Но дать свидетелю руководство к действиям прямо сейчас он не мог — нужно было согласовать все их телодвижения с начальством. Егоров тем же дружелюбным голосом пообещал ждать дома его звонка и добавил, что сейчас у него каникулы и он абсолютно свободен.

Казюпа упал на телефон, получил все необходимые разрешения, пробил глухую оборону руководства СИЗО и отзвонил парашютисту:

— Вы можете подъехать в следственный изолятор на улице Матросская Тишина? Вам придется опознать людей, которым вы отдали визитку вашего пассажира.

— А разве они арестованы? — удивился Олег, и Барабас вдруг сообразил, что в погоне за экономией времени не успел сказать самого главного: что фотограф все-таки убит. Для парня это будет сильным потрясением, ведь он наверняка почувствует в смерти Грищенко свою вину.

— Арестованы, — коротко подтвердил он, решив пока не говорить Егорову об убийстве.

— Ух ты! — восхитился парашютист. — А еще говорят — наша милиция мышей не ловит.

— Вы на машине? — уточнил капитан.

— Я на мотоцикле, — жизнерадостно ответил Егоров. — Вообще-то я зимой не езжу, но сейчас все растаяло, дороги чистые.

— Лучше приезжайте на такси; если надо, мы вам оплатим, — заявил Казюпа. Неизвестно, как свидетель отреагирует на известие о гибели фотографа, да и на встречу со своими старыми обидчиками тоже. Еще разнервничается, расклеится — и как потом садиться за руль мотоцикла? Это ведь не послушная машина, дом на четырех колесах, в котором можно просто посидеть и расслабиться, это дикий зверь, который нуждается в управлении, в твердой хозяйской руке, а не то беда… Капитан в молодости и сам любил гонять на мотоцикле.

Егоров согласился, но с некоторым разочарованием в голосе. Всю зиму он держал своего коня в стойле, соскучился по ветру и скорости, а тут возможность появилась — и не разрешают! Капитан Казюпа решил, что правильно истолковал его огорчение. На самом деле Олегу просто хотелось потом подскочить в Плешку, поискать там Иру и, может быть, уговорить ее прокатиться на его скоростной «Ямахе». Может, тогда она поймет… Хотя у нее наверняка тоже начались каникулы, вспомнил он. А дома она не живет, родители отвечают вежливо, но телефон дать отказываются. Где ты, Ирка?..

Когда Казюпа притащился на такси к Матросской Тишине, Олег Егоров уже был там — высокий, загорелый, с ослепительной улыбкой, словно сошедший с рекламы горнолыжного курорта, в своей распахнутой куртке и яркой повязке на голове. Таких мажорных мальчиков новой закваски капитан не переваривал, и горе Олегу Егорову, если бы он попался в лапы участковому Барабасу не в качестве долгожданного свидетеля, а в каком-то ином. Но поздно — с сегодняшнего телефонного звонка они были лучшими друзьями.

Двух парней из команды Грибоедова Олег узнал сразу и даже не похоже чтобы особенно разволновался, пересказывая события того осеннего дня и подписывая свои показания. Он только повернулся к Казюпе и спросил:

— А где третий? Был еще один, пожилой. Но я его лица не видел…

Капитан сделал свидетелю страшные глаза, но было уже поздно. Подозреваемые переглянулись, и тот, что постарше, удовлетворенно кивнул младшему: «Мол, все отлично, держись, прорвемся».

«Ладно, — подумал Барабас, — может, и к лучшему, пусть господин Грибоедов думает, что мы о нем ни ухом ни рылом». В том, что между арестованными и внешним миром поддерживается связь, он не сомневался. На то оно и СИЗО.

Оба бойца заявили, что Олега Егорова видят первый раз в жизни.

— И хватит нам мокруху шить, начальник, — добавил старший, очевидно, получивший представление о блатном жаргоне из криминальных сериалов. — Никого мы не убивали.

— Ничего, запоют, — пробормотал Казюпа, когда парней увели и они остались с Олегом вдвоем в маленьком служебном кабинетике.

— А что он такое говорил, Виктор Семенович? — озабоченно спросил Олег. — Кого они не убивали? Или все-таки убивали?

Казюпа помолчал. В такой ситуации он оказывался первый раз. Когда-то в каком-то юмористическом журнале ему попалась переиначенная пословица: «В доме веревки не говорят о повешенном». Вот что это, оказывается, означает. И каково бывает веревке. Но ведь мальчишка не виноват, он сам чудом спасся, а фотографа убили преступники, бандиты, и они понесут наказание!

Именно так заявил капитан Олегу Егорову, когда тот шепотом спросил:

— Они нашли его? Да? По визитке? — и отвел глаза, не дожидаясь ответа. Его узкое загорелое лицо посерело и стало похоже на индейскую маску, сверкающие зубы спрятались под плотно сжатыми губами. Жизнь утратила краски и звуки. Олег смотрел на улицу сквозь зарешеченное окно и видел вместо неба кирпичную стену, но все это не имело значения. Из-за него убили человека. Не девочку Катю, не дай бог, и не Катиного папу, но все равно человека, который ни в чем не был виноват, просто поднялся с ним на парашюте и сделал несколько снимков большим профессиональным аппаратом.

— Ты слышишь меня? — повысил голос Барабас, снова переходя со свидетелем на «ты». — Кончай кисляк давить! Или тебе психолога вызвать?

Олег помотал головой.

— Пойдем, подвезу тебя, — пробурчал капитан, выходя из-за стола и открывая дверь. — Эй, лейтенант! Кто там есть? Вызовите такси!

В машине Олег немного оттаял и спросил, поможет ли следствию его опознание.

— Еще как поможет! — с жаром ответил Казюпа. — Мы ведь только тебя и ждали…

— Куда едем? — перебил их недовольный шофер.

— В Плехановский институт… Нет, домой — на Сокол! — поправился Егоров. В таком состоянии он не мог видеть Иру. То есть Ирка своя, родная, внимательная и заботливая, ему была сейчас ох как нужна. Но чужая, заносчивая Ирина Венецианова с вызывающе голыми коленками и высокомерным распутством в глазах… Хватит ему на сегодня приятных встреч!

Уже на подъезде к Соколу капитан вспомнил об одной формальности, но пожалел мальчишку и решил не тащить его еще и в следственный отдел. Он просто достал из папки посмертную фотографию Грищенко и показал Олегу: мол, твой клиент? Узнаешь?

Вот тут-то и грянул гром среди ясного неба. Олег довольно равнодушно взглянул на карточку и покачал головой.

— Что? — вскинулся Карабас. — Не узнаешь? Посмотри внимательно! Да, покойник, но что поделаешь? Потерпи, не барышня, да и не пахнет он.

— Это тот человек, которого убили те парни из тюрьмы? — уточнил Олег. Он взял карточку, послушно всмотрелся в нее и опять помотал головой: — Нет, это совсем не он. Этого я не знаю, никогда не видел.

— Ты уверен?! — тормошил его Казюпа. — Может, тебе кажется оттого, что лицо мертвое и глаза закрыты? Ну смотри же, смотри!..

— Да нет, Виктор Семенович, — спокойно возражал вежливый мальчик. — Тот человек был гораздо старше, с густыми черными волосами, кажется, даже с бородкой. Плотный такой, немного похож на большого гнома. А этот молодой, худой, стриженый. Совсем не он. А что, только этого убили?

Он хотел спросить: «Никого другого?», но устыдился своей внезапной радости. Что значит «только этого»? Убит другой человек, но предательство Олега не становится от этого меньшим злом. Еще неизвестно, что случилось с тем пассажиром. Но, по крайней мере, это убийство произошло не с его «подачи», он тут ни при чем. Или при чем?

— Ни ч-черта собачьего не понимаю! — проскрежетал сквозь зубы Барабас. — Ну не в морг же тебя тащить! Точно уверен? Стопроцентно? А этот тогда при чем? Ведь он же и есть фотограф!

— Я не знаю, — растерянно пробормотал Олег. — Я пытался найти его через журнал… Того, настоящего. Не получилось.

— Куда поворачивать? — встрял шофер.

— Да подожди ты! — огрызнулся Казюпа. — Встань у тротуара и жди. Какой журнал? Фамилию помнишь?

— Не помню, — сокрушенно сказал Олег, — у меня на имена память плохая. Обыкновенная какая-то фамилия. А журнал можно поискать, он где-то дома валяется. Если мама генеральную уборку не делала…

— Так дуй домой и шурши, пока не найдешь!.. Нет, давай я с тобой, чтоб время не терять. Куда ехать, командуй!

Они провели форменный обыск в просторной квартире Егоровых, и особенно в комнате Олега, уставленной лыжами и сноубордами, увешанной медалями и фотографиями хозяина на парашюте, на мотоцикле, на горном склоне, верхом на красивой белой лошади. Живет же сейчас молодежь, с невольной завистью подумал Казюпа, вспоминая свою скудную послевоенную юность. Он со знанием дела переворачивал дом вверх дном, а Олег Егоров шел за ним и кое-как приводил все в порядок.

Журнала они не нашли, и названия его Олег, конечно, не помнил. Он позвонил маме, застал ее в разгар работы с пациентом, и она раздраженно ответила, что уже сто раз выбрасывала какие-то журналы, которые валялись в самых неподходящих местах, а если Олегу что-то важно, то пусть держит эти вещи у себя.

— Глухо, — прокомментировал капитан Казюпа. — Ну и что будем делать?

Олег пожал плечами.

— Не знаешь? А я, кажется, знаю. У тебя время свободное есть, говоришь, каникулы? Ну вот и прекрасно. Поедем к девушкам.

— Спасибо, я лучше дома останусь, — вежливо ответил Олег и посмотрел на капитана с таким сочувствием, что тот расхохотался:

— Давай собирайся, не пожалеешь. Ты таких девчонок еще не видел. Да не шучу я с тобой! Ты мне там нужен — в интересах следствия.


— Ну и что ты на это скажешь? — спросила Любочка у Наташи, когда в салоне снова остались только свои. Барабас убежал по своим следственным делам, так и не получив от «девочек» внятного ответа на свои вопросы. А Олег, немного оттаяв за чаем и налюбовавшись столиком, который Марина Станиславовна уже вернула на место, пошел провожать Лену.

— Красивый мальчик, — ответила Наташа, — и положительный, судя по всему. Хоть бы Ленке на этот раз повезло. Помнишь того сумасшедшего, которого они с Кариной спасали от Стражников? Он потом еще куда-то на Урал поехал, в какое-то экологическое поселение. Туда ему и дорога, вон, Лена себе куда лучше нашла.

— Ну ты даешь! Они только глянули друг на друга, а ты их уже сватаешь! — фыркнула Любочка.

— А у них сейчас это быстро, — возразила Наташа. — Сама должна знать. Как у тебя Настя, чудит?

— Да нет, — с некоторым недоумением сказала Любочка, — все со своим Денисом. Даже странно. Оба такие капризули, что дальше ехать некуда. А друг с другом ладят.

— Значит, любовь.

— Да и любви-то никакой особой я не вижу. Скорее какое-то сотрудничество.

— Может, есть и любовь, а ты не видишь.

— Да, — согласилась Любочка, — кто их разберет. Вот ты говоришь: красивый мальчик, положительный, а тот был сумасшедший. А может, с сумасшедшим-то и счастье, а красивый и хороший — как собаке пятая нога.

— Бывает, — сказала Наташа. — Я все-таки предпочитаю счастье с красивым и положительным. Как там у Каринки дела?

— Уезжает Сашка, — вздохнула Любочка. — Ой, не нравится мне это…

— Да чему тут нравиться! Мужик себе живет на две семьи, а бабам слезы.

— Думаешь, жена его догадывается?

— Думаю, не догадывается, а знает. Шила в мешке не утаишь, особенно в их диаспоре. Оттого и требует, чтобы он приехал.

— Да ты что? — ахнула Любочка. — Ты считаешь, это все неправда про ребенка, про операцию?

— Может, и правда. А только Сашка, скорее всего, уедет. Не пустит она его назад в Москву.

— Ох, Наталья, что ты такое говоришь! И с чего ты взяла?! Они так любят друг друга, он на Карину не надышится.

— Любаш, ну ты как маленькая, честное слово. Одно дело любовь, другое — жизнь. Себя вспомни, иначе, что ли, было?

— По-всякому было, — скучным голосом сказала Любочка. Она обычно старалась не вспоминать свой первый брак, полный любви и отчаяния. Наташа права, жизнь — это совсем другое.

— Ты только Каринке не говори, — испугалась Наташа.

— Бог с тобой, конечно, не скажу. Ей и без того хватает… Слушай, ну мы с тобой хороши! Зацепились языками и давай сплетничать. Следователи называется! Я ж тебя спросила не про мальчиков и девочек, а что ты обо всем этом деле думаешь?

— Ну, привет! — удивилась Наташа. — Кто у нас тут думать должен? У кого думалка работает. Я-то что? Ты ведь уже что-то надумала, по глазам вижу. Говори, я послушаю.

— Не того разбудили, — медленно произнесла Любочка. Сна закончила собирать инструменты и села в кресло, подняв свои прекрасные глаза к потолку. Наташа поняла, что сейчас начнется дедуктивный процесс. Любочка будет высказывать гипотезы, а она, Наташа, возражать, добавлять, высмеивать и подхватывать — в общем, играть роль этакого ироничного доктора Ватсона при увлекающемся Шерлоке Холмсе. И в конце концов Любочка придет к какой-то версии и начнет ее раскручивать с упорством и терпением кошки, караулящей у норки мышь. Наташа, как всегда, была готова участвовать в этом пикировании мнениями, но только недолго, потому что день кончался, клиентов не было, и Марина Станиславовна уже шуршала пакетами у себя в кабинете, собираясь домой.

Да, так что же это значит — не того разбудили?

— Мне Настя в детстве такой анекдот рассказывала, — задумчиво продолжала Любочка. — Мужик идет по чужому городу, устал, хочет спать. Видит — гостиница, а на ней табличка: «Только для черных». А он как назло белый. Что делать? Купил ваксу, зашел в уличный туалет, намазал лицо. Пришел в гостиницу, снял номер, попросил разбудить его утром и лег спать. Утром встал, вышел из гостиницы, зашел в туалет, стал смывать ваксу. Трет, трет — не смывается. Не того разбудили.

— Ужас как смешно, — пожимая плечами, сказала Наташа. — И что из этого следует?

— А ничего не следует. Взяли и убили не того человека.

— Как это?

— Да очень просто. Этих парней их шеф с кудрявой фамилией накрутил: мол, быстро доставайте мне того фотографа живым или мертвым. Или сразу мертвым. Они стали землю рыть, но его не нашли. Фотограф, как колобок, — и от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Олег ведь его не смог найти, вот и те бандиты тоже. Даже фамилии никто не помнит. А партайгеноссе рвет и мечет, у них же там дисциплина, казарма. Ну, они и отыскали первого попавшегося фотографа, обкололи его героином, и все. Отчитались о проделанной работе.

— Подожди, Любаш, что-то ты сегодня как-то путано излагаешь. То есть убили случайного человека, просто чтобы кого-то убить. А начальству сказали, что убит тот самый папарацци?

— Ну да.

— А разве его в лицо никто не видел? Того, который действительно летал с Олегом на парашюте?

— Вряд ли. Он же был высоко, никто его специально не разглядывал, да и на небо трудно смотреть снизу, даже если солнца нет.

— А если бы потом нашелся настоящий папарацци, да еще с теми самыми фотографиями? Представляешь, как бы этих парней по стенке размазали! И они не испугались?

— Ну… — задумалась Любочка. — Может, они решили, что раз он до сих пор не нашелся, то уже не найдется. Времени-то много прошло. Или… или знаешь что? Может, они до сих пор потихоньку его ищут. Вернее, искали, пока их не посадили.

— Бред, — сказала Наташа. — Взяли и убили ни в чем не повинного человека, да? И все-таки выбрали фотографа, чтобы убедительно было. Но ведь тех снимков у него быть не могло. А они, наверное, снимки тоже должны были отыскать.

— Ну мало ли! Ищешь-ищешь, не найдешь, не разыщешь — так пойдешь. Ты в детстве такие стишки читала? Может, он эти снимки в другом месте держал. Или им велели сразу все поджечь, не разбираясь.

— А как ты думаешь, почему именно тот бедный парень им подвернулся? Случайно?

— Скорее всего. Просто увидели на улице человека с фотоаппаратом, или с таким квадратным чемоданчиком, знаешь? Но это уже пусть Барабас проверяет. Ему же все равно надо доказать, что его подозреваемые фотографа убили. Я ему дала один совет…

Совет, данный Любочкой участковому Барабасу, заключался в том, чтобы еще раз подробно расспросить единственного друга покойного — студента Валентина Красильникова — о последних днях Севы Грищенко.

Красильников, конечно, так и стал им все рассказывать, ага. Тем более что он и сам почти ничего не знал.


Валя Красильников ничего не знал о телефонном разговоре, который подслушал Сева Грищенко, пока они вместе ходили по фотовыставке. Ну, не подслушал, разумеется, это слишком грубо сказано. Просто случайно услышал. Через несколько дней, когда по телевизору начали передавать первые ошеломляющие новости о разрушительном цунами в Юго-Восточной Азии, о тысячах погибших людей и о десятках пропавших без вести гражданах России, Вальке и в голову не пришло, что это может иметь какое-то отношение к Севке.

Сева тоже не сразу отреагировал на новости с другого континента. Репортажи о стихийном бедствии он смотрел с любопытством, как и все вокруг, да еще из-за уникальных съемок. Надо же, кто-то из его знакомых недавно уехал в Таиланд и как раз собирался там снимать… Севка только никак не мог вспомнить, кто, что было странно — не так много он имел знакомых, да еще снимающих.

И вдруг — словно жетон упал в игральный автомат, и из щели лавиной посыпались выигранные монетки. Севка вспомнил! Он чуть не подавился сухими макаронами, которые жевал в этот момент, как всегда, не замечая ни вкуса, ни внешнего вида того, что ел. Мысль заработала с бешеной скоростью. Он может, он должен воспользоваться этим стечением обстоятельств. Шанс невелик, но он есть, и возможно, это тот самый шанс, который судьба наконец предоставила Всеволоду Грищенко. Чтобы воспользоваться подарком судьбы, ему придется повести себя немного некрасиво, скажем так, довольно цинично, но в мире медиа на такие нежности давно уже никто не обращает внимания. Решено, он сделает это. Только бы не сорвалось, не обломилось, не повернулась бы судьба снова обратной стороной Луны…

В течение нескольких дней он изучал на сайтах списки пропавших без вести и погибших россиян. Потом позвонил в редакцию журнала, название которого не мог произносить без придыхания, и попросил к телефону одного сотрудника. Ему довольно резко ответили, что названный господин в отпуске. Когда вернется? Неизвестно, когда вернется. А в чем дело?

Час пробил, понял Сева Грищенко. Он потратил ночь, отбирая лучшие из своих работ, то и дело заменяя одни на другие, размышляя и сомневаясь. А на следующий день с толстым пакетом под мышкой отправился в тот самый заповедный журнал. Уже начались праздники, но в периодических изданиях, он знал, народ работал без отдыха. Разве что отдельные, особо заслуженные и маститые авторы могли в напряженные праздничные дни позволить себе отпуск в Таиланде.

Многоэтажное стеклянное здание, в котором помещалась редакция знаменитого журнала, а также несколько других редакций, тоже по-своему знаменитых, производило впечатление неприступной крепости. Попасть в него можно было, только миновав будку-проходную в высоком заборе. Но и дверь в будку казалась запертой, хотя Сева не обнаружил никакой кнопки или звонка, с помощью которой можно вызвать охранника и попытаться убедить его поговорить с тобой хотя бы с глазу на глаз, а не через стенку.

К этим препятствиям Грищенко был готов, и они его не смутили. Он только посетовал, что пришел поздно, — с утра через проходную наверняка ходили люди, и можно было попасть внутрь вместе с ними, или хотя бы спросить, как попасть. Но кто же знает, когда начинается утро в таких эксклюзивных учреждениях.

Он еще раз обошел будку, вернее, зазаборную ее часть, не нашел даже окна, в которое можно было постучать, и на всякий случай толкнул дверь. Она скрипнула и нехотя открылась, пропустив не верящего своей удаче Всеволода в узкий коридор. Проходная была пуста, обычный для таких мест турникет отсутствовал, а за стеклом, где должны были восседать два-три строгих молодых человека в форме, было темно. Грищенко специально заглянул в окошко, опасаясь, что услышит вслед властный окрик, но ничего не разглядел, кроме густого слоя пыли.

Так же спокойно открылась и дверь из проходной наружу. Сева миновал чахлый дворик, втайне мечтая, что когда-нибудь будет небрежно проходить здесь каждый день, озабоченный серьезными рабочими проблемами, и вошел в стеклянное здание, уверенный, что настоящие трудности начнутся сейчас.

Ничего подобного! Пожилой толстячок, с увлечением читавший газету (не из тех, что издавалась в этих стенах, отметил Сева), окинул его беглым взглядом и спросил: «Вы в секретариат?»

— Нет, — ответил Сева и назвал издание вместе с именем человека, с которым собирался говорить.

— A-а. Второй этаж, по коридору направо, — приветливо сказал толстяк и снова уткнулся в статью о монетизации льгот для пенсионеров. Эта тема интересовала его сейчас больше всего на свете — и не только его.

И Сева Грищенко вступил в святая святых своих мечтаний.

Он когда-то бывал в редакции этого журнала, наивным и самонадеянным старшеклассником. Сейчас даже трудно вспомнить, как выглядел человек, который перебрал его работы, сделанные еще «Лингофом», и прочитал короткую лекцию об учении и труде. Мол, старайтесь, юноша, учитесь у мастеров, но имейте в виду, что труд фотографа — дело неблагодарное, каторжное, требует полной отдачи и самозабвения, и лишь единицы достигают истинных вершин…

Сева тогда затаил жуткую обиду, потому что работы его было хороши, во всяком случае, не так плохи, чтобы небрежно сунуть их обратно в конверт и ограничиться нотацией. Некоторые снимки хвалил даже Илья Владимирович, один из тех мастеров, у которых действительно стоило поучиться даже такому самородку, как Грищенко. Правда, учил он их, если честно признаться, кое-как, спустя рукава, но Сева сумел кое-что от него перенять. Вот только составить ему протекцию старый фотограф не захотел, пренебрегая мудрой мыслью о том, что талантам надо помогать, бездарности пробьются сами. Он ответил другой цитатой, от которой шестнадцатилетний Севка покраснел, тут же разозлившись на себя за эту неуместную стыдливость: «Талант — как страсть. Трудно скрыть, еще труднее симулировать».

— Кажется, это сказал Довлатов, — задумчиво произнес Илья Владимирович. — Ну да, Довлатов. Человек, которому никто никогда не помогал, только гнали и гноили. А он все равно стал большим писателем. Иди, Сева, работай. Расцветет твой талант — не спрячешь, все увидят.

Так Сева остался поднимать свой талант в одиночестве.

Но сейчас-то он был уже не мальчик и знал, что работы его — на крепком профессиональном уровне. Знал и то, что для успеха таланта мало, даже если он заметен всем. Публика — бараны, они ничего не понимают и почитают красивым то, что им преподносится как красивое. А чтобы попасть в обойму красивого, модного, крутого и востребованного, нужен либо блат, либо невероятная удача. И опять же техника, аппаратура, деньги… До сих пор он предпочитал пахать — снимать, искать новые формы, вместо того чтобы околачиваться по редакциям и ловить удачу за хвост. Но сейчас она казалась совсем близкой и достижимой.

Того человека, который советовал ему когда-то учиться, учиться и учиться, в редакции уже не было — в таких местах народ вообще сменяется быстро. Должность с громким названием «бильдредактор» (по-простому говоря, ответственный за иллюстрации и оформление) занимал человек по имени Алексей Мозров. Ничего о нем Сева не знал, фамилию его нашел в выходных данных и был готов к самому худшему, одним словом — к бою. Тем более что разговор предстоял, прямо скажем, нестандартный.

Ему пришлось долго ждать, сидя перед заваленным бумагами и фотографиями столом, пока господин бильдредактор изволит добраться до своего рабочего места. Судя по неуверенным ответам сотрудников, Мозров уже пришел, но потерялся где-то в пампасах чужих кабинетов.

Из закутка, отгороженного стеклянными стенами, Сева Грищенко наблюдал жизнь редакции крупного иллюстрированного журнала. Она казалась враждебной и притягательной; его раздражали слишком громкие и бесцеремонные голоса, слишком развязные девицы, слишком вальяжные мужики. Мимо несколько раз прошел известный на всю страну журналист, одетый, несмотря на зиму, в футболку с олимпийским Мишкой на груди. Толстому кумиру публики и в таком пляжном наряде было жарко, и он обмахивался бумагами, которые держал в руках.

Наконец прибежал Мозров, щуплый, суетливый, одной рукой прижимая к уху трубку, а другую пытаясь выпростать из рукава пальто. Кивнул Севе, бросил какие-то листки на стол, освободился наконец от пальто, которое скинул на спинку стула, хотя рядом была вешалка. Крикнул в телефон: «Да-да-да, какой может быть разговор, но только не сейчас», сел, обхватил ладонями голову, пробежал глазами листки, что-то побурчал, что-то начеркал карандашом, который выудил из бумажной горы на столе.

Сева терпеливо ждал.

— Прошу прощения, сегодня какой-то сумасшедший дом, — пробормотал бильдредактор. — Впрочем, не только сегодня.

Он наконец поднял глаза:

— Вы ко мне? Слушаю вас. Только, если можно, коротко.

— У вас есть сотрудник Потапов, — осторожно начал Сева. Краткость вовсе не входила в его планы.

Мозров дернулся, как будто его ударили током.

— Есть! Вернее, был! Черт его знает этого Потапова! Я звоню ему третий день и не знаю, где его носит. Он в отпуске, но нужен нам позарез. Вы от него? Скажите, пусть срочно возвращается! Просто бегом, мигом! Потом сочтемся.

— Боюсь, что в ближайшее время он не вернется, — тихо и значительно произнес Сева. — Если не вернулся до сих пор. Вы знаете, куда он поехал?

— Черт его знает! Не знаю! Но на телефонные звонки не отвечает, сукин сын, а я просто горю синим пламенем.

— Господин Мозров, — сказал Сева, прерывая этот поток эмоций, — Потапов поехал в Таиланд, как раз перед цунами. И его фамилии нет ни среди погибших, ни среди пропавших без вести, ни среди живых. Я проверял.

Бильдредактор медленно поднялся из-за стола, глядя на Севу с таким ужасом, как будто у того изо рта начали расти вампирские клыки.

— То есть как — Таиланд?.. — пробормотал он, бледнея. — С какой стати?.. Вы с ума сошли… Так вот оно что…

— Леша, что происходит? — грохнул над их головами бас известного журналиста. — Ни от кого не могу толку добиться! Где иллюстрации к моей рубрике? И где Потапов?..

Мозров помотал головой, словно отгоняя наваждение.

— Вот, вот, — прошептал он, указывая на Севу, — послушай, что он говорит!..


Прошло не меньше четверти часа, прежде чем бильдредактор успокоился и взял себя в руки.

— Нет ни среди погибших, ни среди живых, — повторял он, качая головой. — Наверняка поехал через какую-то левую фирму, а то и по чужому паспорту, с него станется. Конспиратор. Даже мне не сказал, а мы с ним вроде как друзья…

— Мы познакомились с господином Потаповым на фотовыставке, — объяснил Сева, предвосхищая вопрос, который ему никто пока не собирался задавать, — и он рассказал мне под большим секретом, что едет в Таиланд. Боялся, что ему не дадут спокойно отдохнуть, будут даже туда звонить с работы. Он как раз купил новый цифровой «кэнон»…

— Да-да, про «кэнон» я слышал, он давно собирался, — рассеянно кивнул Мозров. — Боялся, что отдохнуть не дадут… Правильно боялся. Знай я, где его искать, из-под земли бы достал, все отели, все турфирмы бы на ноги поднял. Но что же теперь делать?..

— Думаю, что могу вам помочь, — произнес Сева решающую фразу, и бильдредактор посмотрел на него, как утопающий на соломинку.

Грищенко открыл пакет и вынул свои работы.

Преображение произошло мгновенно. Унылый ипохондрик, только что размазывавший слюни по лицу и вопрошавший мир, что ему делать, увидев фотографии, тут же превратился в цепкого, напористого профессионала. Он разглядывал работы подолгу, склонив голову, откладывал в сторону и брал снова. Низко наклонялся к изображению, едва ли не тычась в него своим острым носом, и отводил руку со снимком подальше. Уже просмотренные фотографии тасовал в стопки по какому-то ему одному понятному принципу. Ерошил и без того взлохмаченные редкие волосы, щелкал языком, закрывал глаза и снова впивался в изображение.

Про сидевшего тут же автора он словно забыл, а Сева молча ликовал, чувствуя, что вот оно, свершилось! Всемогущему бильдредактору его работы нравятся!

Алексей Мозров этого и не скрывал:

— Очень хорошо, — сказал он, отрываясь от фотографий. — Есть кое-какие погрешности, технические ошибки, спорные ракурсы. Но все равно очень хорошо. Как вас зовут?

— Всеволод Грищенко, — представился Сева, ожидая, что сейчас наконец произойдет формальное знакомство и рукопожатие. Но сотрудники престижного журнала были выше таких мелочей.

— А я Мозров, ну, это вы, вероятно, знаете, — небрежно бросил бильдредактор. — Так вот, Всеволод. Ваши работы хороши. Но.

Он задумался и снова стал ерошить волосы и разглядывать фотографии.

— Но, но, но… Мы, безусловно, будем вас привлекать и использовать. Но заменить вами Потапова, если, не дай бог… Тьфу, даже думать об этом страшно! Может, еще найдется, а? Может, сидит там, в джунглях, ни о каком цунами вообще не подозревает. Попугаев щелкает…

Сева вежливо пожал плечами: может, и так.

— Ладно! — встряхнулся Мозров. — Живем сегодня. Значит, заменить вами Потапова сейчас я не вижу возможности. Есть стиль, есть концепция, которую мы с ним вместе разрабатывали. Вы в нее сходу не впишетесь, и это понятно, стиль у каждого художника свой. Менять концепцию я пока не готов, хотя, боюсь, придется… Ай-яй-яй!.. Ну, это надо будет думать, думать, думать… Да! Так с вами… — он неуверенно посмотрел на Грищенко.

— Всеволод, — подсказал Сева, сообразив, что бильдредактор в процессе своей сумбурной речи забыл его имя.

— Всеволод! Сева! Можно так?.. Я оставлю кое-какие работы, с вашего разрешения. Кое-что мы, возможно, даже пустим в этот номер. Очень даже возможно… Но в основном пока будем затыкать дырки из архива Потапова, который у нас, кажется, есть. А вот интересно, где он есть?..

Мозров снял трубку и крикнул в нее:

— Светик, подползи ко мне, только быстро, на крыльях! Давай, рыбка, шевели панцирем! А к вам, дорогой Сева, у меня будет следующее предложение. Нет ли у вас…

Грищенко чуть не упал со стула, но усидел. А почему бы и нет?..

После беседы с приятелем убитого Грищенко капитан Казюпа ехал на Петровку голодный и злой как собака. Мистер Красильников-младший, этот наследный принц мебельной империи, был в плохом настроении из-за только что заваленного экзамена, на вопросы отвечал сквозь зубы, к тому же куда-то торопился и поминутно хватался за телефон. Он и беседовал-то с милиционером только потому, что тот пригрозил вызвать его повесткой к следователю. Следователя Валя не боялся, ему просто было жаль времени, а потому из двух зол он выбрал меньшее, то есть капитана Казюпу, который вертел его и так, и эдак, но ничего нового не добился. Да, у Севы явно наклевывались какие-то профессиональные перспективы, но он не раскрывал подробностей. Что могло бы его воодушевить? Ну, например, публикация в хорошем журнале. В каком? Посмотрите в киоске все иллюстрированные журналы в ценовой категории около ста рублей и выше (Казюпа про себя фыркнул — это кому ж такое добро за сто рублей надо!). В любом из них Сева был бы счастлив напечатать свои фотографии.

Не ездил ли Грищенко осенью за город снимать что-то с параплана? Валентин впервые об этом слышит. Но даже если и ездил, то вполне мог об этом не докладывать. У них не было принято делиться друг с другом всем подряд.

Про личную жизнь Севки у него уже спрашивали. Никакой информации.

Алкоголь? Пьяницей он не был, это точно. Все остальное — в рамках нормы. Наркотики? Ну вот, опять! Валя же объяснял следователю…

Хорошо, если капитану так неймется. В общем, среди их поколения трудно найти человека, который бы в какой-то момент не баловался травкой, колесами и даже чем-нибудь более серьезным. Так же, как все мальчишки вашего поколении пробовали курить, махорку таскали, самокрутки крутили. Но у нас это и мальчишки, и девчонки, сейчас равноправие. Многие переживают период бурного увлечения всякой дурью, но большинство вовремя и благополучно соскакивает. Некоторые балуются этим всю жизнь, понемножку, от случая к случаю, без каких бы то ни было серьезных последствий. Вообще опасность этого дела сильно преувеличена. Если бы все, кто время от времени употребляет наркотики, были наркоманами, мы бы давно уже вымерли, как динозаврики.

Какое это все имеет отношение к Грищенко? Самое прямое. То, что иногда он баловался дурью, не вызывает сомнений. Валентин просто пару раз видел его в определенном состоянии. Но наркоманом он не был, железобетонно. Потому что для Севки настоящим наркотиком была работа, его фотографии, а под кайфом серьезно работать нельзя, и не верьте лохам, которые будут с этим спорить. Делу время, а потехе час, как поет старушка Алла, а у Севки его съемки отнимали почти все время, свободное от учебы. Кроме того, на дурман нужны деньги; их, в принципе, можно добывать, если посвятить жизнь только этому и ничему другому, но жизнь Грищенко была посвящена иным целям. Они никогда не обсуждали подобный вопрос, но Валентин считает, что Севка скорее баловался, чем позволял себе что-то серьезное. Чем именно, он не в курсе, и где Сева брал «план», тоже не знает. Мест, как вы понимаете, полно.

— А где вы, уважаемый Валентин Алексеевич, берете «план»? — спросил Барабас, изрядно раздраженный нравоучениями, которые приходилось выслушивать от этого сосунка вместо толковой информации.

Красильников высокомерно усмехнулся.

— Нигде, товарищ капитан. — На этот раз ему удалось запомнить звание допрашивающего, то есть, пардон, беседующего с ним милиционера. — Или сейчас принято говорить — господин капитан? Я, офицер, психотропных средств не употребляю. Не замечался, не привлекался и не задерживался. И впредь буду отвечать на такие вопросы только в присутствии своего адвоката. Я ясно выразился, констебль?

Казюпа чуть не взорвался и не пригрозил наглецу арестом и штрафом за оскорбление при исполнении. Но потом успокоился, уразумев, что слово «констебль» вряд ли может считаться оскорблением. «Шоколадный» сыночек, можно сказать, даже польстил ему. Капитан взял себя в руки, довольно вежливо поблагодарил свидетеля за изложенные факты и отправился на Петровку с идеей прошерстить как следует все имеющиеся контакты из мира наркотиков. Может, где-то и обнаружится след Грищенко.

Но в отделе его огорошили сразу двумя известиями. Первое — один из подозреваемых по делу Грищенко совершил в СИЗО попытку суицида, к счастью, неудачную: парень попытался повеситься в душе, но сокамерники вовремя заметили, что он не вернулся в раздевалку вместе со всеми, и вынули его из мочальной петли.

Вторая новость состояла в том, что капитана Казюпу уже сорок минут дожидался некий гражданин по фамилии Грибоедов, именем Юрий Павлович. Он позвонил из проходной и очень ясно и четко сообщил, что у него есть важные сведения по делу об убийстве. Что за дело, гражданин уточнять отказался, но сотрудник убойного отдела, ответивший на звонок, слишком хорошо знал фамилию Грибоедов и без лишних вопросов выписал пропуск. Однако, оказавшись в отделе, свидетель пожелал беседовать только с тем оперативником, который вчера приезжал на опознание в СИЗО. Его оставили в покое, тем более что Казюпа как раз отзвонился и обещал скоро быть.

Для беседы им выделили отдельный кабинет и даже — неслыханное дело! — предложили капитану сперва подкрепиться чаем или кофе. «Без кофеина и без сахара», — польщенно буркнул Казюпа, который в отделе находился временно, на птичьих правах и к таким нежностям не привык. Кофе, который принесла пожилая секретарша, был отвратителен, гораздо хуже, чем в «Шпильке», хоть парикмахерши и заваривали его в пенопластовом стаканчике, да не кипятком, а горячей водой из автомата. Видимо, что-то особенное было в руках Карины, Наташи или Марины Станиславовны, а может, дело в том, что для салона просто покупали хороший кофе.

Но, глотая теплое горькое пойло, капитан успел перевести дух и собраться с мыслями. Мысли его главным образом были связаны с тем пикантным фактом, что Казюпа с Грибоедовым уже были знакомы по знаменитому «стариковскому» вечеру у Марины Станиславовны. Вопрос состоял в том, знает ли уже бывший афганец, что опер с Петровки и вальяжный гость приятельницы его шефа, тот самый Виктор Семеныч, которого он так агитировал поработать с ним вместе в тренировочном лагере, одним словом, что они — одно и то же лицо. А если не знает, то как на него сие открытие подействует? Не получится ли, что свидетель вдруг откажется рассказывать то, о чем приготовился чистосердечно поведать милиции?

Увы, проверить это можно было только опытным путем. Казюпа никого в отделе не успел предупредить о своем знакомстве с Грибоедовым, а тот целенаправленно ждал «оперативника с опознания». В конце концов Барабас решил, что эффект, произведенный его неожиданным появлением в роли капитана милиции, скорее обескуражит противника и заставит его выложить на стол те карты, которые он, возможно, собирался утаить. Итак, он встретил Грибоедова той самой знаменитой паузой, которая, по его разумению, была главным оружием опера при раскалывании объекта, обладающего важной информацией.

Ветеран паузу выдержал с достоинством, но соревноваться в умении молчать не стал. Он окинул милиционера довольно насмешливым взглядом и вполголоса произнес:

— А форма вам больше к лицу, чем костюм. Думали меня шокировать, капитан? Поздно. Я видел вас вчера возле Матросской Тишины. Неплохо сработано, а главное — эффектно. Как видите, я здесь. Вы этого добивались?

Он не ждал ответа на свой вопрос, а сразу начал говорить по существу. Еще раз упомянул о тренировках, которые проводит для пацанов на даче господина Переяславчикова. Теперь об этом знает не только Казюпа, но и пресса, а потому нет смысла играть в кошки-мышки. Он, Грибоедов, отпираться не будет и ничего плохого в таких занятиях не видит. Парни должны расти мужчинами, бойцами, а не истеричными барышнями. Он в Афгане навидался таких субчиков, которые хоть и прошли подготовку, но от настоящих выстрелов и крови бледнели, краснели — и первыми попадали под пули. Мужик должен уметь за себя постоять, женщину защитить, негодяя проучить — это аксиома. Что до того, что его ребята кавказцев лупили или еще в каких-то бучах участвовали, то, во-первых, это не доказано, во-вторых, не они одни, в-третьих, дело молодое: разве в наши дни не ходили стенка на стенку, деревня на деревню, а в городе — район на район? Так ведь, капитан?

«Еще один будет припоминать нравы моего поколения, — про себя огрызнулся Казюпа. — Как будто мы только и делали, что курили ворованную махорку и били друг другу морды». Его отец умер от фронтовых ран, когда Витька еще учился в школе, и ходить стенка на стенку ему было некогда — вкалывал после уроков уборщиком на фабрике, чтобы добавить хоть несколько рублей к материной зарплате.

— Ну, допустим, — сказал он вслух. — Но ваши подопечные задержаны как раз за участие в такой драке.

— Потому что болваны, умели бы драться, не попались бы, — жестко сказал отставной подполковник. — Но сидят-то они за другое. Убийство вы им шьете, товарищ капитан, то есть, простите, инкриминируете. А они никого не убивали.

Теперь была его очередь брать собеседника на паузу, но Казюпа не поддался. Он подождал немного и, видя, что Грибоедов ждет вопросов, спокойно сказал:

— Ну, так говорите, Юрий Павлович. Или вы пришли для того, чтобы рассказать, какие это хорошие мальчики, не способные никого пальцем тронуть?

Ветеран подавил вздох и продолжал.

Он пришел, чтобы изложить факты, а факты заключаются в следующем. Во время очередных занятий, даже не занятий, а своего рода показательных выступлений, когда ребята демонстрировали высокому начальству, чему они успели научиться, над домом появился параплан. Парашютисты всегда летали по выходным, у них на соседнем поле было что-то вроде полигона. Иногда их заносило к поселку, а может, специально подруливали посмотреть, как живут новые русские. Леонид Викторович, Переяславчиков то есть, собирался принять меры, чтобы летунов оттуда убрали, запретили им приезжать сюда, но руки все не доходили. Но этот параплан пронесся прямо над их двором, и у одного из парашютистов в руках блеснул объектив камеры. Высокое начальство в лице того же Леонида Викторовича тут же замандражировало, спряталось в доме, а потом потребовало найти папарацци как можно скорее и принять меры, чтобы эти снимки никуда не попали, а сам фотограф больше никогда ничего не снял.

Лично он, Грибоедов, считал, что дело не стоит выеденного яйца, — что там можно разглядеть с высоты птичьего полета, кроме копошащихся на земле козявок! — и попытался объяснить это шефу, но тот уперся рогом. Он немного разбирается в фотографии, раздраженно ответил он афганцу, и знает, что хороший объектив дает десятикратное увеличение, а изображение на снимке можно еще больше укрупнить. Нет никакой проблемы в том, чтобы мое или ваше лицо оказалось узнанным. Ваше-то никому не нужно, а вот мое всем хорошо знакомо, я человек публичный. И сейчас под угрозой находится будущее нашего движения…

Короче, Юрий Павлович сдался и обещал задание выполнить. В конце концов, кто он есть, как не исполнитель. А решение пусть принимает начальник, ему виднее.

Он отобрал двоих ребят понадежнее, но все равно пришлось им помогать на каждом шагу. После долгих мытарств они разыскали наконец этого фотографа, выследили, установили. На дело парни отправились одни, командиру уже не нужно было там светиться. Ну а дальше произошло неожиданное. И слава богу, а вернее, слава подполковнику в отставке Грибоедову, который сумел внушить своим воспитанникам полное доверие, и они ему честно все рассказали.

Короче, когда они пришли в квартиру фотографа, тот был уже мертв.

Капитан Казюпа сделал вид, что ничего особенного ему не сообщили, — мало ли что приходится слышать от свидетелей по делу об убийстве. И стараясь казаться равнодушным, деловым тоном спросил:

— То есть как — мертв?

Грибоедов и понял его вопрос по-деловому.

— Как именно, не знаю, меня там не было. Лежал без признаков жизни на диване, а кто и каким способом его убил — извините. Вы же следствие, вам это должно быть известно. Фотки и пленки всякие были свалены на полу кучей и тлели, часть уже сгорела, но огонь угасал. Ребята эту кучу затоптали, поворошили, чтобы найти снимки нашей дачи с парашюта, но не нашли. Может, уже сгорели, но могли и пропустить, там этого добра было по колено. Все, что осталось, они потом подожгли, уже грамотно, с ацетоном, дождались, пока бумаги прогорят, и залили водой, чтоб пожар не привлек лишнего внимания.

Юрий Павлович помолчал, но время для эффектных пауз было упущено.

— Когда ребят забрали, я не особенно беспокоился — подержат и выпустят, подумаешь, драка. Трупов там вроде не было, сильно покалеченных тоже. Даже когда их стали колоть по убийству, казалось, что обойдется — улик нет, адвокат обещал небо в алмазах, только советовал пока не зарубаться с прокуратурой и не требовать освобождения. В общем, пока я вас не увидел около СИЗО, да еще с тем парашютистом…

— То и не собирались являться сюда с повинной, — закончил за него Казюпа.

— Это с какой такой повинной? — вскинулся Грибоедов. — Мне виниться не в чем. Я пришел вам сообщить, что мои ребята никого не убивали. Я об этом готов давать любые показания, и на суде, и под присягой, или не знаю, как у вас принято. И каких угодно экспертиз добьюсь, пусть за мой счет, которые докажут, что они вашего жмурика не трогали.

— Ну как же не трогали? — вскинулся капитан. — А кто его в другой дом потащил, на лестничную клетку? И зачем, если не секрет?

— Какой секрет! — махнул рукой ветеран. — А я думал, вы сами догадались. Живет в моем доме такой неугомонный старичок, который повадился хачиков защищать. Сам азербайджанец, но его никто не обижал. Куда полез, спрашивается! Вот народ, а? Пустили тебя жить среди людей, за человека держат, так нет, давай гадить тем, кто тебе приют дал, и своих протаскивать! Ходило к нему всякое рыночное быдло, как к себе домой, аж в подъезд зайти стало противно. Ну вот, мы и придумали с Леонидом Викторовичем подкинуть ему трупик фотографа. Авось милиция на его бандитов подумает, а если и нет, то все равно притихнет наш профессор. Профессор! Диплом-то поди на бакинском рынке покупал. Вот так. По-вашему, это, может, и хулиганство, да еще особо циничное, но с убийством не сравнить.

— Юрий Павлович, — спросил Казюпа, немного теряясь от такого количества тайн, которые на его глазах раскрывались одна за другой, как коробочки каштанов, стукающиеся об землю, — а что же это вы своего шефа так закладываете? Придумали, мол, с Леонидом Викторовичем… Он что, вас уполномочивал? Он тоже будет за своих гвардейцев заступаться, показания давать и экспертизу оплачивать?

— А пошел он! — вдруг в сердцах сказал Грибоедов. — Шеф хренов. Как ребята за решетку попали, тут же обделался. Гнилой человечишка. Парни за него чуть на зону не пошли, а он в кусты. В Афгане такой бы не выжил. А я своих бойцов там не бросал, и здесь не брошу. Надо — так сам с ними сяду.

— Если все было так, как вы говорите, то, возможно, садиться не придется, — возразил капитан, пораженный благородством, которое он никак не ожидал встретить в железном афганце, только что спокойно признавшемся, что его «ребятам» не удалось убить человека. — Хотя… Покушение на убийство, избиение парашютиста Егорова, если он этот факт подтвердит… Как еще суд посмотрит на ваш гитлерюгенд. (Грибоедов дернулся, но промолчал.) Но вы правы — это совсем другой разговор, другие сроки. Вот только доказать вашу информацию будет трудновато. Единственный путь — найти настоящего убийцу. Так что помогайте мне, Юрий Павлович, коли хотите выручить ваших бойцов.

Барабас говорил вполне убежденно, но не потому, что поверил ветерану. Эти басни — пришел, а он уже мертвый, стоял рядом, но не убивал, — он не раз слышал за свою службу в органах. Но в данном случае его интересовало совсем другое, и он все ждал момента, чтобы задать свой самый главный вопрос.

— Так я за тем и пришел, — пробурчал Грибоедов. — Еще чего надо спросить — спрашивайте.

— Надо, — кивнул Барабас. — Скажите, почему вы решили, что именно этот фотограф летал над вашей дачей?

— Что значит — почему? — удивился ветеран. — Мы ж его искали и нашли. Я сам лично и нашел. По визитке, которую нам тот герой с парашютом отдал. Тоже быстро раскололся, сопляк, аж стыдно за него было.

— Вы уверены? — настаивал капитан. — Давайте подробно. Как вы его искали?

— Как искали! — фыркнул Юрий Павлович. — Как только не искали! На телефонные звонки он, падла, не отвечал. Но мы его через журнал вычислили, там и нашли.


Майя Арутюнова ворвалась в больницу как смерч, силе которого позавидовал бы южноазиатский цунами. Ее не смогли остановить ни охранник при входе, ни дежурная сестра на этаже. Профессор Саидов, на свою беду, закончив обход, не ушел сразу к себе в кабинет, а остановился поговорить с коллегами в коридоре. Он сам не понял, как перед ним вдруг материализовался этот сгусток энергии ростом всего в полтора метра, с густой гривой черных волос и горящими глазами. Маленькая женщина в одно мгновение оттеснила от него почтительную свиту в белых халатах, приперла массивного Саидова к стенке и рявкнула:

— Профессор, что вы сказали моей сестре?!

Саидов беспомощно оглянулся, но помощи ждать было неоткуда. Белые халаты неуверенно колыхались на заднем плане, но не решались вмешаться. Профессор и сам понял, что уйти от вопросов, какими бы они ни были, не удастся. Он вырос на Чиланзаре, шумном ташкентском районе, который в те годы был уменьшенной моделью многонационального Советского Союза, и с детства знал, что если есть на свете неукротимая стихия, то это — армянская женщина.

— Слушаю вас, — сказал он вежливо, делая знак коллегам, что все в порядке и не стоит вызывать подкрепление.

— Моя сестра — Карина Арутюнова! — выкрикнула незваная посетительница. — Что вы ей сказали? Что с ней не так?

— Успокойтесь, пожалуйста. Как вас зовут?

— Майя! Когда вы мне все расскажете, я успокоюсь!

Карина позвонила утром сестре по мобильнику, который ей принесли родители, но толком объяснить ничего не могла, только плакала и повторяла: «Плохо… операция». Сперва Майя подумала, что речь идет об операции, которую должен перенести маленький сын Саши, Карининого гражданского мужа. Но Саша уехал только что, и там, в Ереване, до операции наверняка дело еще не дошло. Тем более мальчика должны были везти в Америку.

Майя со свойственным ей напором попробовала добиться от Карины внятной информации, но это привело к новым рыданиям, сквозь которые можно было разобрать лишь слова «анализ» и опять «плохо». Майя поняла, что надо разбираться на месте, ничего не сказала дома и рванула в больницу.

— У вашей сестры действительно неважные дела, — сказал Саидов, глядя на нее сверху вниз через круглые очки, в которых его узкие глаза казались еще меньше. — То есть ничего страшного нет и ее здоровью ничто не угрожает.

— Выкидыш? — перебила его Майя.

— Нет, угроза выкидыша прошла, сейчас как раз такой срок, когда прервать беременность трудно…

— А ее надо прерывать? — похолодев, спросила Каринина сестра, предчувствуя ответ.

— К сожалению, надо. Мы сделали анализ околоплодных вод, и он оказался неважным. Попросту, даже плохим. Это означает, что плод развивается неправильно.

Майя хотела задать еще вопрос, но передумала. Стоит ли спорить с врачами? Допустим, есть какой-то ничтожный шанс, что ребенок родится нормальным, но можно ли на него рассчитывать…

Саидов еще что-то объяснял ей, но она почти не слушала. Теперь у нее была одна забота — Карина.

Сестра стояла у окна в палате и смотрела на улицу. Слезы застыли на ее щеках, и она их уже не вытирала.

— А сейчас вроде не время посещений, — проворчала Каринина соседка по палате, толстая и уже немолодая тетка. Майя только сверкнула на нее своими орлиными глазами, и та уже совсем себе под нос пробормотала: «Эти всюду пролезут».

Майя вывела сестренку на лестничную площадку, подальше от посторонних глаз, усадила на старую, залатанную липкой лентой банкетку, и стала ее утешать, чередуя слова с кусочками киви и виноградинами, которые она засовывала Карине в рот, как маленькой.

Утешения помогали мало. Карина не спорила, не возражала, только смотрела прямо перед собой, и слезы снова текли по ее лицу, как дождевые капли.

Один раз она сказала тусклым голосом:

— Ну и что, что он родится больной. Я буду за ним ухаживать.

— Каришенька! — взмолилась Майя. — Он может родиться больной, а может вообще не родиться. Доктор сказал, неправильное развитие беременности способно дать такие осложнения, что дай бог тебя спасти! Подумай о себе ради тех детей, которых ты еще родишь, — здоровых, сильных, красивых. Они у тебя будут, обязательно! Ты ведь еще молодая. Вон, наша соседка Галина Ивановна, помнишь, рассказывала маме, что у нее было три выкидыша. А потом двое детей — и все в порядке!

Майя сама не знала, откуда у нее взялось столько убедительных аргументов и ласковых слов. Она была моложе Карины, но посторонние люди были уверены, что именно она — старшая сестра. Майя не отличалась красотой и утонченностью, но ее энергия и темперамент могли пробить любую стену. Говорили, что она унаследовала характер дяди Манвела, который в свое время заставил все семью переехать в Москву и тем самым спас своих родственников от многих бед и страданий. Хрупкая Карина в трудных ситуациях полагалась только на Майю, которой приходилось оправдывать и надежды сестры, и данное ей в детстве прозвище «бульдозер».

В конце концов Карина немного успокоилась, проглотила несколько кусочков курицы, запила гранатовым соком и пожаловалась, что ей теперь снова дают успокоительное, и она все время хочет спать.

— Вот и иди отдохни, — обрадовалась Майя. — Тебе нужно набираться сил. Пойдем, я провожу тебя.

Она не стала рассказывать сестре то, что ей еще объяснил доктор. Операция по прерыванию беременности, которая ей предстоит, довольно сложная, учитывая срок — слишком большой для обычного аборта и слишком маленький для искусственных родов. Хорошенького понемножку, решила Майя, а на сегодня хватит плохих новостей. Она также не стала спрашивать, звонил ли Саша. Скорее всего не звонил, хотя знал, что у Карины теперь мобильник: там, в Ереване, ему приходится все время экономить деньги.

Больницу Майя покинула со вздохом облегчения. Нелегкое дело одновременно утешать страждущих и работать бульдозером, пробивающим стены. Особенно если тебе всего восемнадцать лет.


Адреса на визитке фотографа не было. Вместо него там значилось три телефона, из которых два не отвечали, а один отзывался то бодрым голосом секретарши, то ленивым и раздраженным — кого-то из случайных сотрудников. Но вышколенная секретарша скороговоркой называла свое учреждение, и так они узнали, что номер принадлежит редакции журнала, где работал фотограф.

Юрий Павлович Грибоедов пробовал позвать означенного господина к телефону, но он был то в командировке, то на задании, то на совещании, то пять минут назад вышел, то еще не вошел. На вопрос, будет ли этот сотрудник, скажем, завтра, ему отвечали либо растерянным молчанием, либо сочувственным смехом. В общем, Грибоедов понял, к какой породе людей относится их папарацци, — он вечно куда-то бежит, опаздывает, исчезает и имеет обыкновение прятаться от всех без особой причины, просто на всякий случай. По домашнему и мобильному телефонам он не отвечает, вероятно, потому, что видит на определителе чужой номер.

Иногда у Юрия Павловича интересовались, что передать отсутствующему на месте сотруднику. Передать фотографу, что они ищут его, чтобы заставить замолчать навсегда, Грибоедов по понятным причинам не мог. Да и вообще особо мелькать в редакции не стоило. Тем более что секретарша с детским голосом стала его узнавать и однажды довольно приветливо ответила, что разыскиваемого господина ждут из отпуска со дня на день, возможно, даже завтра. Хорошенькие порядки в этой свободной прессе, если обычного фотографа из отпуска «ждут», словно какого-то свадебного генерала, от которого все равно толку мало.

Назавтра Юрий Павлович отправился в редакцию, хотя на успех особенно не рассчитывал. Отправился сам, потому что запускать в такое место косноязычных пацанов с их солнцевскими замашками было бесполезно и просто опасно. Он придумал топорную легенду — мол, в Афгане у него был солдат с такой же фамилией, и тоже все бредил фотографией, вот бывший подполковник, увидев в журнале снимки, и подумал, что нашел однополчанина. А оказалось, что обознался, простите великодушно.

Для этого визита Грибоедов выбрал образ средний между бравым офицером и дряхлым ветераном. Спрятал свою молодцеватую осанку, но не сгорбился, черты лица смягчил и стал этаким улыбчивым балагуром, не вызывающим ничего, кроме доверия. Умел Юрий Павлович менять маски, и всегда его выручал этот дар.

Он бодро прошагал через пустую проходную, потом мимо снулого вахтера, поднялся на второй этаж, как ему указали, и очутился в странном зале, напомнившем ему кадры из американских фильмов. Зал был разделен перегородками на закутки, в воздухе стоял гул голосов и сигаретный дым, и оттого создавалось странное и раздражающее впечатление, будто находишься в густой толпе и одновременно не видишь ни одного человека.

Повертев головой, Юрий Павлович заглянул за ближайшую перегородку, где сидел худой смуглый юноша, почти мулат, с черной кудрявой паклей волос, завязанных в небрежный хвостик на затылке. Уши мулата были заткнуты наушниками (это на работе-то!), и он, ритмично подергиваясь, выстукивал на компьютере какие-то непонятные значки.

Конечно, стоило бы поискать источник информации, внушающий большего доверия, но Грибоедова так возмутил этот черножопый, который откровенно оттягивается на рабочем месте и наверняка за немалую зарплату, что он шагнул в закуток и похлопал парня по плечу. Тот оглянулся, сделал вопросительные глаза, но Юрий Павлович не собирался перекрикивать музыку, которая по-комариному звенела в наушниках, и стоял над ним молча.

Наконец меломан освободил одно ухо, но привстать, разговаривая со старшим, и не подумал. Мало того, оставаясь сидеть вполоборота к подполковнику, продолжал смотреть на экран и щелкать по клавиатуре.

— Извините, — сказал Грибоедов, но ничего извиняющего в его голосе не было. Русскому человеку он бы еще простил такое поведение, рассердился бы, но простил. А этой мартышке кто позволил здесь чувствовать себя как дома?

— Извините, — повторил он с металлом в голосе, — я ищу фотографа Потапова. Он здесь?

— Да вроде где-то должен быть, — меланхолически ответил парень, не отрываясь от экрана и отбивая пальцами ритм по столу.

— Где?

— Спросите у бильдредактора, он знает.

— У кого? — опешил Юрий Павлович.

— У бильдредактора, — раздраженно повторил парень и посмотрел через плечо на надоедливого тупицу. — Он сидит в конце прохода в «стакане».

Больше допрашивать черномазого хама не имело смысла. Дойдя до конца прохода, Грибоедов понял, что под стаканом имелся в виду кабинет со стеклянными стенами. Бильдредактором был, очевидно, маленький худой гуманоид с наморщенным лбом и напряженным взглядом. Он почему-то не сидел, а стоял над заваленным бумагами столом и раскачивался, опершись руками на столешницу. Глаза его были полузакрыты.

«Творческий процесс», — подумал Юрий Павлович, стараясь уже ничему не удивляться в этом заведении для особо буйных.

С другой стороны стола сидел худой парень в куртке-аляске. Его лицо с высокими скулами и острым носом подполковник видел в три четверти. В руках парень держал большой желтый конверт, из которого не спеша выкладывал на стол глянцевые фотографии, — не те, успел через стекло рассмотреть гость.

В этот момент, едва не сбив Грибоедова с ног, в «стакан» ворвался кудлатый толстый тип в футболке, совершенно неуместной зимой даже в теплом офисе.

— Что происходит? — завопил он. — Ни от кого не могу толку добиться! Где Потапов?..

Человек, чья должность звучала как-то похоже на бультерьера (ветеран уже забыл это замысловатое название) указал на сидевшего напротив парня.

— Ты послушай, что он говорит, — промычал он.

Но пожилой мужчина с военной выправкой, на которого никто не обращал внимания, уже не слышал этих слов. Он шагал к выходу из безумного муравейника редакции, потому что наконец узнал то, что хотел, и нашел того, кого искал. Ему удалось разглядеть человека, на которого показал гуманоид из «стакана», когда его спросили, где Потапов. Больше рисоваться здесь нечего, он подождет Потапова на улице и передаст его с рук на руки своим бойцам.


— Ну, точно ты говорила — не того разбудили, — сказала Наташа подруге. Любочка зябко поежилась. Невероятная оттепель кончилась, по улице гуляла метель, и в предбанник салона, где они курили, задувал холодный ветер с крупинками снега. Наташа с утра предусмотрительно облачилась в дубленую жилетку, а Любочка выскакивала покурить как была, в легком свитерке, а потому мерзла.

Барабас собрал их на большой военный совет. Всех, включая вахтершу Ольгу Васильевну. Последняя была несказанно рада — не столько факту своего приглашения, сколько тому, что восторжествовала ее концепция ведения дела: обсуждать все и вместе. Но спокойно посидеть вокруг чудесного столика не удалось — почему-то именно в этот вьюжный, труднопроходимый день в «Шпильке» была пропасть клиентов. Штаб пришлось разместить в кабинете Марины Станиславовны, куда девочки забегали в свободную минуту и где сесть больше чем втроем было просто некуда. Поэтому обсуждение стихийно выплескивалось в курилку, но курить ходили не все и в разное время. Одним словом, опять начался разброд, и единства места, времени и действия достичь не удалось.

— Мало того — не те разбудили. А кстати, этого Потапова так ведь и не нашли.

Потапов в редакции не появлялся. Барбос успел это выяснить перед походом в «Шпильку». Бильдредактор Алексей Мозров рассказал, что к нему явился молодой человек с неплохими, кстати, работами и сообщил, что Потапов уехал отдыхать в Таиланд. Сейчас уже вроде все найдены, и погибшие, и пропавшие без вести, но Потапова среди них нет. Может, юноша ошибся? Сам он тоже больше не появлялся, хоть они и договорились о сотрудничестве и Мозров возлагал на него большие надежды, особенно если страшные известия в отношении редакционного фотографа оправдаются.

С помощью медлительной секретарши бильдредактор откопал на своем заваленном бумагами столе листок с именем и телефоном того парня. Ну точно, Всеволод Грищенко. Но с тех пор он не приходил и не звонил, и редакция ничего о нем не знает, еще раз заверил Мозров, с тревогой заглядывая в лицо милиционеру. Казюпа в этом и не сомневался.

Он не стал рассказывать Мозрову о печальной судьбе Грищенко и лишь попросил немедленно сообщить ему, если в редакции появится Потапов. Бильдредактор в унынии покачал головой, показывая, что сам он в эту возможность почти не верит.

Таким образом, капитан Казюпа явился сегодня в салон не с протянутой рукой, а с фактами и ответами на многие вопросы. Теперь было ясно, как и почему убитый Грищенко оказался под дверью профессора Кабирова, а также кто подбросил на балкон Карине листовки (Саша успел рассказать ей об этом перед отъездом, а она передала Любочке). Непонятным оставалось главное. В деле был труп, к которому раскрытые тайны не имели никакого отношения, и убийца до сих пор не найден. Убойный отдел на Петровке был завален новыми делами, и на раскрытие убийства Грищенко группа получила еще неделю. Дальше дело превращалась в висяк.

Все собранные до сих пор доказательства, как выяснилось, касались не Севы Грищенко, а другого человека — фотографа Потапова. Именно он летал на параплане над поселком «Витязь». Инструктор Олег Егоров вроде бы вспомнил фамилию Потапова, когда услышал ее от капитана по телефону, но дотошный Казюпа послал к нему курьера с позаимствованным в редакции номером журнала, где был портрет фотографа. Олег сразу узнал на портрете своего клиента, добавив при этом, что сам он занимался поисками в другом журнале. Неудивительно — Потапов, как оказалось, был признанным мастером и сотрудничал с разными изданиями. Но никто и нигде не знал, куда он исчез перед Новым годом.

Фотограф Потапов был объявлен в розыск, но ориентировка поступила только вчера, и вряд ли можно было в скором времени ждать результатов. А следственная группа опять осталась у разбитого корыта — то есть у трупа Севы Грищенко.

Оставались еще версии, связанные с наркотиками, но это было то, что называется ищи ветра в поле. Случалось, что находили и не такое, но на это требовалось время, которого не было.

— Это точно, что его не убивали те ребята? — допытывалась Любочка. — Мало ли что ваш афганец соврет.

— Точно, — сокрушенно подтвердил Барабас. — Афганцу я бы и сам верить не стал. Но нашлись свидетели, соседи, которые видели, как его бойцы днем входили в дом Грищенко. А тот умер ночью, часов на десять раньше, с экспертизой не поспоришь. Я проверял, где пацаны были в это время: у них алиби, сидели в ночном клубе, и сто человек могут это подтвердить.

— А может, это были другие бойцы? — не сдавалась Любочка. — Их же у вашего ветерана целая армия.

— Вот мы его и колем, — сказал Казюпа, — но только, чувствую я, напрасно. Здесь тупик. С Грищенко что-то совсем другое.

После этого Любочка с Наташей отправились курить, где их и застала Ольга Васильевна, только сейчас сумевшая добраться до салона.

— Вот это метет! — радостно сказала она, топая ногами и стряхивая снег с пальто. — Как вы тут, не замерзаете?

— Ничего, — ответила Любочка, которая и правда замерзала. — Вы проходите прямо к Марине Станиславовне, все уже там.

— Сейчас пойду, отдышусь немного, — ответила вахтерша. — Ох, как пахнет сладко, как будто душистым сеном. Это у кого такие духи, девочки?

— У меня, — сдержанно ответила Наташа. У нее с Ольгой Васильевной как-то не складывались отношения. Вроде ничего они друг против друга не имели, а найти общий язык не могли. И Наташе ничего не хотелось обсуждать с вахтершей, в том числе и свои привезенные из Германии духи, которыми она уже похвасталась всем, включая даже Карину. Наташа долго не открывала флакон, потому что духов у нее было много, а эти, неначатые, можно было кому-то подарить. Дома всегда надо иметь красивые коробки с конфетами, духи, дорогое вино — на случай внезапного приглашения в гости или необходимости кого-то отблагодарить за услугу. Но в конце концов она решила, что такую эксклюзивную вещь оставит себе, а отдариваться будет чем-нибудь другим. И сегодня она надушилась ими первый раз, но никто не успел этого оценить, кроме Ольги Васильевны, — все были заняты разгадыванием убийства.

— Наша Кариночка дома тоже такими душится, — добавила вахтерша, чтобы задеть заносчивую Наташу — мол, не ты одна у нас модница. — Ну ладно, я и правда пойду.

И она отправилась внутрь.

— Давай и мы пойдем, — сказала Любочка, бросая окурок в урну. — Ты еще не все? Докуривай, Наталья, я уже вся заледенела.

Но Наташа о чем-то задумалась, и пепел с ее сигареты падал на заснеженный пол.

— Что она врет? — наконец произнесла она сердито. — Не любит она меня — не надо, а врать зачем? Каринка уже три месяца вообще не душится, у нее токсикоз, и она никаких запахов не переносит. У меня у самой так было. Зачем эта Ольга Васильевна сочиняет?

— Ты думаешь, она сочиняет? Нарочно, чтобы тебя подразнить? — удивилась Любочка. — Это у тебя, мать, мания преследования. Ну-ка пошли, разберемся.

Вахтерша уже сидела в кабинете заведующей, разрумянившаяся, и пила из белого стаканчика горячий чай. Барабас, который уступил ей место, подпирал стенку, не зная, куда приткнуть свой живот. Лена поглядывала на широкий, заполонивший все пространство стол Марины Станиславовны, не решаясь присесть на краешек. Только сама хозяйка кабинета чувствовала себя вполне уютно и что-то нашептывала новой подруге Морозовой, перегнувшись через свой необъятный стол.

Любочке и Наташе в этом теремке уже вовсе не было места, но Любочка все-таки просочилась внутрь, а Наташа осталась в дверях.

— Ольга Васильевна, — сказала Любочка голосом мисс Марпл, которая сейчас объяснит всем присутствующим, что задача, над которой они бьются, не стоит выеденного яйца, и подобное преступление уже совершалось в одной английской деревне. — Ольга Васильевна, а почему вы вспомнили про Каринины духи? Когда это было? Она ведь уже давно не пользуется духами.

Наташа сзади толкнула ее в спину: мол, оставь, какая разница. Но Любочка даже головы не повернула.

— Вообще-то я только один раз заметила, что она надушилась, — с готовностью стала вспоминать Ольга Васильевна. Любочку она обожала, не то что Наташу. — Знаете, когда? В тот день, когда этого мальчика убитого к ним на этаж принесли. Я еще на площадке запах почувствовала, такой оригинальный.

— А вы уверены, что это были Каринины духи? — продолжала допытываться Любочка.

— Ну а чьи еще? — в свою очередь удивилась вахтерша. — Там из женщин были я, еще одна соседка, но она пожилая и одета так, что не похоже, чтобы у нее такие духи были. Изольда Ивановна потом подошла, но она не душится, да и запах появился раньше.

— А кто еще был на площадке?

— Профессор, другой сосед, из сороковой квартиры, рядом с Кариной. И все.

— Занятно, — сказала Лена. — И кто же из них пах духами?

— Дамы, вы, по-моему, какой-то ерундой занимаетесь, — заметил Барабас, уже жалея, что зря теряет время. Сегодня следователи из парикмахерской явно не в ударе и вряд ли придумают что-то умное.

— Ольга Васильевна, — тихо и настойчиво, как гипнотизер, произнесла Любочка, ни на кого вокруг не обращая внимания, — постарайтесь вспомнить, откуда именно пахло духами. И точно ли это были духи, такие, как у Наташи? Может, мужской одеколон или туалетная вода?

— В этой серии мужской парфюмерии нет, — заметила Лена. Любочка сердито мотнула головой в ее сторону: не мешай!

— Запах был такой, это точно, — задумчиво ответила Ольга Васильевна. — А откуда? Сейчас… Как будто бы из того угла, где стоял профессор…

— Виктор Семеныч, а вы запаха не заметили? — быстро спросила Любочка.

— У меня хронический насморк, — сердито ответил Казюпа, — а с профессором я потом разговаривал у него дома, ничем от него не пахло. Так что если кто в тот день и надушился, так это труп.

— Точно! — воскликнула Ольга Васильевна. — Если не от профессора пахло духами, то, значит, от того бедного парня на полу. И знаете, довольно сильно пахло, я еще подумала, кто это так надушился? И решила, что Карина, она одна там молодая была.

— Лен, это точно, что таких запахов в мужской серии нет? — напряженным голосом спросила Любочка.

— Стопудово, — немного обиженно ответила Лена. — У меня выпускная работа была по духам.

— Кто же надушил труп женскими духами? — насмешливо поинтересовалась Марина Станиславовна. — И зачем?

— В том-то и дело — кто! — воскликнула Любочка. — Шерше ля фам. Ищите женщину!

— Спасибо за совет, Любовь Ивановна, — с обиженной гримасой сказал Барабас. — Уже искали. С самого начала, и без ваших духов.

— И что?

— Глухо. Родители не в курсе, единственный приятель ничего не знает, а если знает, то молчит. Ни одной ля фам на горизонте, хоть ты тресни.

— А кто говорил с приятелем? — спросила Любочка.

— Сначала следователь, потом я. Кому же еще?

— А давайте-ка я с ним пообщаюсь, — предложила Любочка. — Все-таки женский вопрос требует женской деликатности.

— Ты этого фрукта сначала найди и заставь пять минут постоять на месте, — буркнул Барабас. — Он у нас занят, что твой министр.

— Найдем, — ответила Любочка. — Прямо сейчас и найдем. Где он там у вас учится или работает?

— Он учится в Плехановском институте, — сказал Казюпа. — Ты что, туда намылилась?

— Люб, сейчас сессия, студенты только на экзамены ходят, — проявляя неожиданную осведомленность, заметила Лена. — Ты его, скорее всего, там не застанешь.

— А вдруг повезет? — азартно произнесла Любочка. — Что-то мне давно не везло, значит, сейчас должно. Нет, поеду, а то я уже сто лет ничего путного не делала. Мариночка Станиславовна, отпустишь?

— Да подожди ты, ненормальная! — спохватился участковый, поскольку последние слова Любочка выкрикивала уже из раздевалки. — Ты же сейчас никуда не доедешь, посмотри, что на улице творится! Давай я хоть машину из отделения вызову, если тебе приспичило.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила Марина Станиславовна Наташу, потому что остальные, по всей видимости, понимали. — Куда их черти понесли?

— Женщину искать, — ответила Наташа, улыбаясь. Не то чтобы она действительно понимала все, но в интуицию подруги верила безоглядно.

— Надо же! Может, и я поеду? — засуетилась Ольга Васильевна.

— Нет уж, никакой демонстрации трудящихся, — крикнул Барабас, навалившись боком на стол и набирая номер районного отделения. — Мы с Любой поедем, и хватит. И то не понимаю, для чего.


Охранник в Плехановском кисло посмотрел на удостоверение Казюпы и проворчал:

— Сессия уже кончилась, сейчас только «хвосты» пересдают. Никого тут не найдете.

— Разберемся, — на ходу бросил Барабас. И тихонько спросил у Любочки: — «Хвосты» — это кто такие?

— Не «кто», а «что». Это несданный экзамен. Кто пропустил или «банан» схватил — сдает по новой, если преподавателя уговорит, — щегольнула Любочка знанием студенческих реалий.

Капитан с уважением посмотрел на нее, но ничего не сказал.

В учебной части им сообщили, что сегодня действительно день пересдач, и если их интересует конкретный студент… как вы сказали? Красильников? Ну, Красильников-то как раз здесь, можете не сомневаться. У него «хвостов» хватит на все каникулы. Услышав знакомое имя, молоденькая сотрудница спрятала улыбку, из чего можно было сделать вывод, что успеваемость студента Красильникова интересует ее не только по долгу службы. Почему-то совершенно не насторожившись из-за расспросов двух посторонних людей, один из которых был в милицейской форме, она проверила по расписанию, в какой аудитории мается со своей пересдачей их свидетель, и даже рассказала, как туда пройти.

— Виктор Семенович, давайте я одна пойду, — попросила Любочка, когда они покинули гостеприимную комнату учебной части. — Вы его только напугаете.

— Опять под ведьму закосишь? — усмехнулся Барабас, напоминая Любочке ее старые подвиги. Но у него и правда не было никакого желания снова встречаться с этим мажорным хамом. — Ну иди. Я в машине посижу.

Коридоры института были почти пустынны, только кое-где у закрытых дверей стояло по два-три студента с несчастными лицами. Окна заволокло метелью, и казалось, что на улице уже почти ночь, хотя было едва ли три часа пополудни. Ориентируясь по номерам аудиторий, Любочка наконец попала в нужное место. Там была всего одна дверь, но зато высокая, двустворчатая, с какой-то табличкой. Возле нее топтался худой длинный парень в немыслимо пестром шарфе, несколько раз обмотанном вокруг шеи. Он со снисходительной улыбкой смотрел вслед девушке, которая, щелкая каблучками, шла от него прочь, — то есть по направлению к Любочке. У девушки было красивое и довольно несчастное лицо. Пройдя мимо, она обдала парикмахершу душистой волной. Любочка сделала еще несколько шагов по инерции и остановилась как вкопанная. Наташины духи! Парень удивленно смотрел на маленькую женщину, которая остановилась в двух шагах от него и зашевелила губами, словно в уме решала задачу.

— Вы Красильников? — спросила Любочка и оглянулась. Девушка уходила вдаль по коридору.

— К вашим услугам, — нисколько не смутившись, ответил юноша в шарфе. — А что, Павел Андреевич заболел? Вы будете принимать у меня пересдачу?

— Н-нет… — пробормотала Любочка, заметив, что девушка тем временем уже скрылась за углом. — Сейчас, подождите… Стойте здесь, ладно?

Она повернулась и бросилась в погоню.

Тонкие каблучки уже стучали где-то в дальнем конце коридора, потом замолкли — то ли изменилось покрытие пола, то ли девушка зашла в какую-то аудиторию. Любочка метнулась туда, сюда — и вдруг увидела светлую кудрявую голову прямо под собой: оказывается, девушка спускалась по лестнице, которую Люба никак не ожидала здесь найти. Размышляя, стоит ли окликнуть незнакомку, сыщик Дубровская все прибавляла шаг, но молодые ноги на острых каблучках оказались проворнее. Добравшись до выхода каким-то новым, но, несомненно, более коротким путем, Любочка увидела, что девушка уже надела короткую белую шубку, которая висела у нее на локте, и толкает дверь на улицу. По этой шубке она вдруг узнала клиентку их салона, то ли Ленину, то ли Викину, сейчас было некогда вспоминать.

Любочка выскочила наружу, в сумасшествие снега и ветра, и сразу потеряла свой объект из виду. Некоторое время она стояла на пороге, крутя головой, пока не заметила белую шубку в маленькой желтой машинке, отъезжающей от тротуара. Надо было все-таки ее позвать! Любочка бросилась вслед машине, размахивая руками, но желтая букашка уже развернулась и ринулась в метель, в сторону центра. Вместо нее возле Любочки притормозила милицейская «Нива», и капитан Казюпа, приоткрыв дверь, поинтересовался, чего это Любовь Ивановна скачет по сугробам и хлопает крыльями вместо того, чтобы сесть в машину и рассказать по-человечески, что происходит.

— Вон за той желтой, — выдохнула Любочка, залезая на высокую подножку «Нивы». — Можете сделать, чтоб она остановилась?

— Можешь? — спросил Барабас у шофера. — У тебя матюгальник пашет?

Тот пожал плечами:

— Сделать можно, только вряд ли кто услышит. Сами видите, что творится. Ну что, включаем мигалку?

— Без толку, — хмыкнул Казюпа. — По такой дороге все равно не пропустят, только побьются. Давай уж как есть. Где тот желтый — заметил хоть, кто?

— «Ниссан», — ответил шофер. — Новая малолитражка. Догоним.

— Осторожно, — предупредила Любочка, — там девушка за рулем.

— Тем более догоним, — флегматично отозвался шофер.


Ира Венецианова почти не видела дороги. Не только из-за метели, но и из-за слез, которые взялись неизвестно откуда и теперь застилали ей глаза. Она сама не могла бы сказать, отчего плачет. Скорее всего, сказалось нервное напряжение последних дней. А также страх и разочарование в самой себе. И отчаяние — что теперь будет?

Только что, пять минут назад, она обнаружила, что не способна сделать Вальке Красильникову ничего плохого, а тем более его убить. Она специально пришла на кафедру, где он должен был пересдавать очередной заваленный экзамен, ждала вместе с ним задержавшегося преподавателя, кокетничала, вертелась и так и сяк, позволяя ему любоваться свободно перекатывающимися под тонкой кофточкой шариками. Валентин, как всегда, шутил и балагурил, но поехать с Иришей в одно потрясное место не соглашался. В другой раз, весело отбивался он, сегодня он занят позарез, а тут еще этого козла преподавателя где-то носит, как будто Вальке больше нечего делать, как торчать полдня на кафедре.

Он хохотал над Ириными шутками, мельком касался ее плеча, волос, и она почти забыла, что на даче ее ждет Макс. Милый верный Макс, ему уже пора возвращаться в Москву, у него куча работы, а он не в силах расстаться с ней и с их чудесным пристанищем. Ирочка как раз не возражала против возвращения в город: на даче уютно, но скучно, к тому же она надеялась, что за их переездом в Москву неизбежно последует визит в ЗАГС. Странно, что этого слова он ни разу не произнес, — неужели собирается ограничиться венчанием в церкви? Ну нет, быть гражданской женой Ира не согласна, Макс уже немолод, у него есть дети от предыдущих браков, и случись что, она окажется на бобах. Ирина уже раздумывала, как, не выходя из образа Мадонны, исхитриться и убедить его подписать брачный контракт…

Но прежде надо было покончить с ее проблемами, а для этого уговорить Валю поехать с ней в «потрясное место», и непременно в ее машине. Вместо этого Валька почти уговорил ее танцевать стриптиз в каком-то гнусном кабаре, причем не просто стриптиз, а траурный танец в честь его погибшего друга. Уразумев, о чем и о ком речь, она вдруг словно очнулась и посмотрела на себя со стороны — как она стоит в пустом коридоре рядом с Валей Красильниковым и ей хочется стоять здесь вечно, глядя в его смеющиеся глаза, а не ехать ни на какую дачу, ни к какому Максу. И уж тем более она никогда не сделает того, что собиралась…

А это значит, что все пропало и все было напрасно! От этой мысли Ире стало так плохо, что она бросилась прочь, глотая навернувшиеся слезы, оставив за спиной растерянного Вальку и чуть не сбив с ног какую-то тетку, идущую на кафедру. Она на автопилоте выбежала из института, завела мотор «ниссанчика» и медленно поехала сквозь метель и тьму в сторону кольцевой дороги и Московской области, потому что больше ей все равно деваться было некуда.

Она повернула к метро, пересекла отчаянно гудящую Добрынинскую площадь и вывернула на Люсиновскую улицу. Здесь движение было посвободнее, и дорога, как всегда, ее немного успокоила. Наваждение, которое охватывало ее в присутствии Красильникова, постепенно проходило, она снова стала думать о подвенечном платье, квартире, которую они с Максом купят в Москве, где-нибудь в историческом центре, на Патриарших прудах или на Покровке. О новой машине, потому что красивый как игрушка «ниссанчик» годится для любовницы, а жена такого человека, как Макс, должна ездить на чем-то более солидном… И о деле, которое так и не доведено до конца!

Может, обойдется, неуверенно подумала Ира. В легкомысленной Валькиной голове воспоминания надолго не задерживаются, он уже и думать забыл о событиях двухлетней давности. Ведь пригласил же он ее танцевать «траурный стриптиз», не подумав, что она прекрасно знает, кому этот пошлый реквием будет посвящен…

От этих мыслей у нее опять задрожали руки и застучало в висках. Ехать в таком состоянии было просто самоубийством, к тому же у нее вдруг закончилась жидкость для омывателя стекол, и «дворники» перестали справляться с наметаемым снегом.

Ира решила остановиться у магазина автозапчастей на Варшавке, но сперва посидеть в машине и постараться взять себя в руки.

«Все обойдется, — повторяла она про себя, стоя у обочины и глядя в окно на дорогу, движение на которой с приближением вечера становилась напряженнее, — все будет хорошо. Сейчас главное — добраться до дачи. Макс, наверное, уже волнуется, надо позвонить ему. Вот посижу еще немножко и позвоню. А с Валькой я просто поговорю, он ведь не злой, зачем ему разбивать мою жизнь? Да, но тогда он обо всем догадается! Если еще не догадался…»

Словно в ответ на этот новый, тревожный виток ее размышлений из снега вынырнула и встала прямо перед ней милицейская машина. Встала так, что никаких сомнений не оставалось: менты прибыли по ее душу.

Распахнулась дверь, кто-то выскочил из милицейского джипа в снег. Ира не стала дожидаться, что произойдет дальше. Ее охватила паника, и внезапно включился вечный, как природа, заячий инстинкт: когда за мной гонятся, я убегаю, рву когти, спасаю свою шкуру. Она дала задний ход и резко вывернула руль влево, пересекая все полосы. Не зря Макс учил ее экстремальной езде. Она вырвется!

Дорога была пуста, наверное, там, сзади, еще не дали зеленый свет. Тем более непонятно, откуда взялся в этом нетуристическом уголке Москвы, да еще в такую непогоду, экскурсионный автобус и зачем ему приспичило перестраиваться в правый ряд. От удара легкий «ниссан», как мячик, отлетел в сторону и по скользкому шоссе выкатился на перекресток, под колеса белой фуры-холодильника. За воем метели никто не слышал скрипа тормозов, да и толку от тормозов было мало… Пассажиры автобуса прилипли к окнам совершенно одинаковыми восточными лицами с одинаково раскрытыми от ужаса ртами. А от милицейского джипа к куче смятого металла, которая только что была симпатичным желтым автомобильчиком, бежали двое — женщина в расстегнутом пальто и полный мужчина с рацией в руках.


— Нет ли у вас какой-нибудь эротики? — спросил бильдредактор. — Только красивой, без пошлости. Очень красивой.

Сева опешил, но не потому, что в нем сохранилась юношеская стеснительность, заставлявшая краснеть, — просто мысли в этот момент работали совершенно в другом направлении. Но он быстро пришел в себя и кивнул: есть.

— Несите, — оживился Мозров, — прямо сейчас несите. Может, даже в ближайший номер… Нет, не успеем. Но все равно давайте скорее. На этой неделе сможете? Отлично. А из ваших работ я пока оставлю это… это… Черт! Пожалуй, оставлю все, не возражаете? Потом выберем, сейчас не до этого. Свой телефончик мне продиктуйте, пожалуйста.

Сева сказал телефон, пожал наконец-то протянутую ему горячую энергичную руку своего благодетеля и покинул его закуток, едва не столкнувшись с полной, томной девушкой. Вероятно, это и была Светик, которая на крыльях ползла к своему шефу.

Но покинул кабинет он совсем не так, как вошел, — скромным просителем и начинающим авантюристом. Теперь Сева шел по коридорам этого бестолкового помещения с высоко поднятой головой и восторгом, рвущимся из груди. Он уже не чужой в этих стенах, его будут печатать, его работы опубликуют в престижном издании, их увидят и оценят люди, имеющие вес в своей сфере, а дальше слава покатится, как снежный ком. Со славой придут деньги и настоящая, интересная работа.

Подумаешь, проблема — переделать стиль и концепцию! Сева Грищенко справится с этим играючи; если честно признаться, ничего выдающегося в иллюстративной концепции журнала сегодня нет. Ее можно построить куда интереснее, и спустя некоторое время все уже забудут о прежнем кумире Потапове. В журнале будет только один законодатель мод — Сева Грищенко. Его начнут переманивать в другие издания, подражать ему и приводить в пример…

Сева вышел из здания, снова пересек дворик, миновал обманчиво неприступную проходную и оказался на улице. Странно, мир совершенно не изменился, словно ему не было дела до того, что в жизни Грищенко произошел судьбоносный перелом. Ну и ладно, Севе тоже плевать на этот холодный, равнодушный мир. Ему пора домой, отбирать и печатать заказанные работы. Только прежде их надо найти.


Эротика у него была. Правда, всего одна серия снимков, и то сделанная благодаря неугомонному Красильникову. Но это действительно было красиво.

Дело происходило два года назад, когда его безбашенный друг еще не остепенился, если можно назвать остепенением должность сменного конферансье в кабаре с двусмысленным названием «Малина». Тогда Валька, который проводил эксперименты над другими с той же легкостью, что и над самим собой, достал где-то голливудские таблетки, якобы повышающее сексуальное влечение в несколько раз. Нет, не банальную виагру, пилюли для импотентов, а какое-то волшебное снадобье, которое вроде бы используется при съемках порнухи. Подходит и мужчинам, и женщинам. Говорят, действует офигительно. Надо проверить.

Для проверки Красильников пригласил приятеля из мажорной тусовки и тогдашнюю свою подружку, то или Ирочку, то ли Инночку. В последнюю минуту он встретил Севу Грищенко и позвал его тоже. Но не испытывать таблетки, а, как всегда, запечатлеть историческое событие.

Дело происходило дома у Красильникова, понятно, в отсутствие родителей и домработницы. Девушку об эксперименте предупреждать не стали; впрочем, она, кажется, и без экспериментов была на все готова, потому что с охотой села играть в карты на раздевание. В процессе игры Валька как бы невзначай принес три бокала вина с растворенным в них зельем. Сначала планировали использовать для этой цели пиво, но Валькин приятель резонно возразил, что девушки не большие любительницы пива, и неизвестно, сколько времени их дама станет мурыжить свою порцию, а тем временем кавалеры уже дойдут до кондиции, — и что же, прикажете ждать?

Итак, остановились на вине, и никому ждать не пришлось. Эффект оказался потрясающим и внезапным. Ирочка-Инночка, которая, проигравшись, уже сидела на диване в свитере и носочках, укрытая пледом, вдруг вскочила и стала срывать с себя всю оставшуюся одежду. И началось!.. Севка включил подсветку — у Вальки над диваном висело оранжево-красное бра, — и стал снимать.

Все, что написано о сублимации и преобразовании сексуальной энергии в творческую, — подлое вранье, понял он, дрожащим пальцем нажимая на кнопку. Он снимал фантастические кадры, один лучше другого: сплетающиеся руки и ноги, сливающиеся тела, облитые багряным светом, снимал вблизи и отходя подальше, менял ракурс, хотя они сами каждую минуту меняли положение. Он сходил с ума от восторга, что все так здорово, так ошеломляюще красиво, и первый раз в жизни испытывал возбуждение во время съемок, хотя никакого заморского зелья не пил. Во время Валькиных похождений ему приходилось видеть всякое, в том числе и групповухи, и они не вызывали у него ничего, кроме профессиональной оценки света и композиции и, быть может, брезгливости. А тут что-то на него нашло — то ли девчонка была слишком хороша, то ли трахались они так самозабвенно, будто исполняли ритуальный танец…

Короче, он не выдержал. В момент короткой передышки, когда Валька и его друг отпали в разные стороны, тяжело дыша, он рухнул на нее сверху, не раздеваясь. Она подалась к нему так же жадно, как только что прижималась к другим своим любовникам. И потом он долго воскрешал эти минуты в своих одиноких фантазиях, изредка расцвеченных ярким сном героина.

Валька предусмотрительно положил девушке порцию больше, чем себе с другом, — чтоб ее запала хватило на двоих. Ее хватило даже на троих, но в конце концов все они, исключая, конечно, Грищенко, обессилели, заснули жарким глубоким сном, который застиг их в самых вольных позах, напоминающих вакханалии Рубенса.

Сева встал и сделал еще один, пожалуй, самый красивый кадр: три молодых тела, сплетенные коленями и раскинувшиеся в стороны, как трилистник. И ушел проявлять фотографии.

Потом что-то произошло: то ли Вальку застукали по свежим следам эксперимента, то ли девушка закатила скандал, но он не любил вспоминать эту историю и даже снимки смотреть не захотел. И Севка убрал их в архив, хотя среди них были просто гениальные, а главное — Грищенко старался, чтобы лиц не было видно, так что Валентин боялся зря.

После визита в журнал он отыскал пленки, отнес их в печать, получил готовыми в тот же день и, возвращаясь домой, встретил Валю Красильникова. Не похвастаться было невозможно. Тем более что Валька уже перестал переживать по поводу того опыта. Он с удовольствием разглядывал краснооранжевые фотографии и даже попросил у Севки одну из них — ту, где ангельски прекрасное, озаренное страстью и янтарным светом девичье лицо склонялось к его бедрам. Выбор Красильникова был понятен: вряд ли кто-то мог бы узнать его по бедрам и прочим интимным деталям. Что касается лица девушки, то оно, хоть и размытое, было видно довольно ясно, поэтому Сева сомневался, подходит ли именно этот снимок для публикации. Валькина просьба решила дело: он отдал приятелю фотографию и с ликующим сердцем отправился домой. Еще два дня — и его работы попадут в журнал. Увы, через целых два дня, потому что завтра бильдредактора Мозрова на месте не будет. Но Севка подождет, он столько ждал этого момента, что пара дней — это полная ерунда.

Эмоции переполняли его, и, против обыкновения, ему не сиделось дома. На следующий день, промаявшись до вечера, он отправился в ночной клуб по-соседству, где был когда-то с Красильниковым.

Впервые он пошел в такое заведение за свой счет — обычно платил Валька. Грищенко никогда не имел пристрастия к подобным тусовкам, вот и сейчас освещение показалось ему слишком кислотным, а музыка — слишком громкой. Зато никто не обращал на него внимания, и он сидел себе в углу за стойкой, потягивая ядовито-синий коктейль и радуясь, что можно просто отдохнуть и никого не фотографировать.

Народу по случаю буднего дня было немного, все остальные сидели парочками и компаниями. Поэтому Сева не особенно удивился, когда эта девушка подошла именно к нему. Она не выглядела проституткой, скорее — такой же, как он, искательницей приключений, каких много порхает по ночной Москве. Нет, конечно, для проститутки она была слишком красива, слишком утонченна. Она даже напомнила Грищенко ту давнюю Валькину подругу, тоже на редкость хорошенькую. Но то, скорее всего, было влияние снимков, которые до сих пор стояли у него перед глазами. Валькина, а вернее, их общая возлюбленная была нежной блондинкой, а девушка в клубе принадлежала к породе, которую можно было бы назвать «наивный вамп». У нее были прямые черные волосы, наподобие шлема обрамлявшие бледное лицо, густо накрашенные глаза, светившиеся из-под черных ресниц игривой синевой, и откровенно сексуальные яркие губы.

Тем не менее что-то в ней вызывало доверие, и Севка, обычно опасавшийся женского напора, не сопротивлялся ее бесхитростным попыткам познакомиться. Он не умел поддерживать разговор, но Вера (так звали его новую знакомую) и не требовала этого. Они пили коктейль, сначала один, потом другой и третий, и практически все время молчали. Впрочем, агрессивная музыка все равно заглушала почти все звуки. Задавая редкие вопросы, Вера почти прижимала губы к его уху и обдавала его теплым, как будто телесным запахом своих духов, от которого сладкие мурашки бежали по коже. Под конец вечера Сева был слегка пьян, Верино лицо чудесным образом соединялось с гибким телом на фотографиях, сладкие воспоминания накатывали волнами, и он был бы невероятно несчастен, если бы она не сказала: «Поехали к тебе».

Она сказала.

Они сели в ее маленький, словно игрушечный, автомобильчик. По пути она пару раз положила ему руку на колено, и он сбился, объясняя дорогу. Ведь он, черт возьми, слишком редко приезжал домой на машине, в основном топал от метро пешком. Но ничего, скоро все изменится!..

Пока они ехали, плутая по темным переулкам, пока парковались — далеко от подъезда, потому что все было забито, пока шли по морозу и поднимались в скрипящем лифте, успели протрезветь и замерзнуть. Сева включил свет в квартире и устыдился голых стен своей единственной комнаты, обшарпанной бабушкиной мебели, бардака и разгрома.

— Я тут живу временно, — пробормотал он, хотя она ни о чем не спрашивала.

Вера в своих ажурных колготках и ярком макияже казалась экзотической бабочкой, нечаянно залетевшей в зимнюю Москву. Но ее ничуть не смущала убогая обстановка. Она вынула из кармана шубки плоский пузыречек какого-то хорошего виски и подмигнула ему черно-голубым глазом:

— Согреемся? Где у тебя посуда?

Он не успел и рта раскрыть, как она исчезла на кухне и снова появилась с двумя полными рюмками. Подошла к нему вплотную и подтолкнула к дивану. Сева почти упал на продавленные подушки, успев подумать, как удивительно просто и быстро все происходит. Вера уже наклонилась над ним, обволакивая жарким ароматом духов, сунула ему в руку рюмку: пей!

Он сделал глоток и обнял ее.

— Пей до дна, — приказала она.

Он выпил и прижался лицом к ее душистой груди. Свет в комнате стал янтарным, а девушка все-таки была блондинкой, она всосала его в себя, и он исчез, растворился в ее теле без остатка, успев подумать, что это неправильно, ведь природой задумано как-то по-другому…


Мир рухнул в тот момент, когда казалось, что она выстроила его безупречно, идеально, без единой бреши и просчета.

То был первый экзамен, на который она ехала с дачи и опоздала, не рассчитав время. У двери уже стояла толпа народа, пришлось занимать очередь, и это раздосадовало Ирочку, которая, как все отличники, обычно шла отвечать в первых рядах.

Стоять со всеми и обсуждать самые трудные и самые плохо выученные темы ей не хотелось. Она отошла к окну и раскрыла книжку — не учебник, а роман Мэри Хиггинс Кларк в оригинале, который подсунул ей Макс, велев к весне подтянуть английский. Не иначе у них планируется поездка в какую-то англоязычную страну, сразу догадалась Ира, но допытываться, зная любовь Макса к сюрпризам, не стала.

Кто-то взял ее сзади за плечи, и от этого дружеского жеста ее словно молнией ударило. Эти руки, руки Вали Красильникова, она бы узнала не то что не глядя, а даже во сне.

— Смотри, — сказал Валька, одной рукой обнимая ее, а другой подсовывая ей под нос какую-то фотографию.

Ира для порядка дернула плечиком — мол, отстань, — и вгляделась в снимок. Она не сразу поняла, что там изображено, потом не сразу узнала, но в конце концов густая краска залила ее лицо, так что слезы выступили на глазах. Она в гневе оглянулась на Валю, но он смеялся, кретин, не над ней, а просто смеялся от хорошего настроения. Ни капли смущения не было на его простодушной наглой физиономии. Ему нравилась эта мерзость, и он предлагал ей вместе с ним полюбоваться мастерством фотографа и повеселиться над пикантной историей, которая случилась сто лет назад и оставила не тошнотворный осадок, не желание повеситься от стыда, а лишь приятные воспоминания.

Ира выхватила у него гадкую карточку и стала рвать на мелкие кусочки, одновременно отбиваясь от его руки, по-прежнему приятельски лежащей у нее на плече. Красильников опешил, но не рассердился. Иркина вспышка даже показалась ему забавной, и он с улыбкой смотрел, как она бежит в дальний конец коридора к урне, сжимая в руках клочки погубленной фотографии.

Нет, поняла Ира на ходу, выбрасывать обрывки в урну опасно, мало ли кто их найдет. Фотография была большая, примерно со стандартный лист писчей бумаги, и клочков у нее в руках оказалась целая куча. Ирина наскоро запихала их в сумку, решив сжечь где-нибудь на обочине на обратном пути. Туда им и дорога.

Экзамен она все-таки сдала, на Красильникова больше не взглянула, но краснеть не перестала даже в машине, когда уже отъехала от института. Там же с ними был тип, который все время фотографировал! Она даже вспомнила его невыразительное лицо с прищуренными глазами, у нее всегда была хорошая память на лица. Кажется, он тоже к ней полез, и Иру просто затрясло от омерзения. Сколько еще этот позор будет ее преследовать?

Хуже всего, что их сладкий сон втроем был прерван утренним появлением домработницы. Тетка, не смутившись зрелищем голых тел, встала над ними, уперев руки в боки, и высказала все, что думает о хозяйском сынке и его приятелях, но особенно о девках вроде Иры, которых этот балбес прямо из-под забора тащит в приличный дом и не боится подцепить заразу. Ире так и пришлось одеваться на глазах у этой злобной бабы и двух ухмыляющихся парней.

А гадкий тип с фотоаппаратом к тому моменту уже ушел. Наверняка он сделал тогда много снимков. Где они теперь? К кому попадут в руки?

От этих мыслей ей стало нехорошо. Она невольно ловила насмешливые взгляды проезжающих мимо водителей. Казалось, все вокруг знают про фотографию, которая лежит в ее сумочке, видят, что на ней изображено, несмотря на клочки. Надо срочно уничтожить эту пакость! Не дай бог она забудет и приедет с обрывками к Максу.

Ира остановилась, едва выехав за кольцевую дорогу. Выгребла из сумки все обрывки, для достоверности сложила их вместе на сиденье, чтобы не потерять ни один фрагмент. Невольно отметила, что лицо ее на снимке выглядит одухотворенным, как будто она собирается молиться, а не… Сжечь, сжечь! Полезла в бардачок за зажигалкой, которую возила с собой на всякий случай, потому что они с Максом любили свечи и зажигали их везде, иногда даже в машине. От ее движения пара обрывков свалилась на пол, и, наклонившись за ними, Ира увидела на обратной стороне какие-то буквы. Она подняла упавшие кусочки и снова сложила фотографию, на этот раз картинкой вниз.

С обратной стороны была прилеплена наклейка. Ира знала, что многие фотографы, в основном известные, метят свои работы «визитной карточкой», чтобы их не перепутали в больших изданиях. Значит ли это, что Красильниковский приятель уже известен и его фотографии публикуются? Час от часу не легче!

Да нет, решила Ира, известный фотограф не будет помещать на работах свой домашний адрес и телефон, он, наоборот, скрывается от лишних контактов. А этот, Всеволод Грищенко, как сообщала наклейка, просто понтуется в надежде, что кто-то позвонит по указанному телефону и закажет ему съемку. И адрес тоже для понта, для солидности.

Ира немного подумала, пошевелила губами и запомнила наизусть адрес и телефон Всеволода Грищенко. Вышла из машины, сожгла зловредные клочки дотла на обрывке картонной коробки. И поехала на дачу к жениху уже без стыда, с отвагой и решимостью в сердце. Много лет она просто плыла по течению, позволяя жизни играть с собой как заблагорассудится. Теперь она готова бороться за свое счастье.


На следующий день она сослалась на необходимость заниматься в библиотеке и снова поехала в город. Заскочила к себе, взяла кое-что необходимое, потом заняла наблюдательный пост у дома Грищенко и стала ждать. Злополучного фотографа она узнала сразу — он вышел, но вскоре вернулся с тощим белым пакетом, наверное, ходил в магазин. Ира знала номер квартиры, но заходить побоялась — вдруг Грищенко живет не один. Она караулила целый день, благо неподалеку находился Макдоналдс, где можно было перекусить и сходить в туалет. После этих отлучек Ирина набирала домашний номер фотографа, чтобы убедиться, что птичка по-прежнему в клетке.

Никакого четкого плана у нее не было. И если бы Грищенко не подставился сам, она бы еще долго выбирала момент, не зная, как к нему приблизиться. Но к вечеру он снова появился на пороге (Ира стояла уже около самого подъезда, чтобы в темноте не пропустить объект наблюдения) и неуверенными шагами направился куда-то — по счастью, не в метро, где она неминуемо бы его потеряла.

Ей повезло несказанно. Он зашел во второсортный ночной клуб под мерцающей безвкусной вывеской. Дальше Ира уже знала, что делать: накрасилась при скудном свете автомобильной лампочки — пусть неаккуратно, но она ведь не собирается играть светскую даму, — надела мамин черный парик, поменяла утепленные джинсы на короткую кожаную юбку и ажурные колготки. И проскользнула в подозрительное заведение.

Подцепить этого лоха оказалось проще простого. Ира не лезла к нему с разговорами, да и вести их было бы затруднительно из-за бьющей по ушам музыки. Она лишь выяснила главное — он живет один. Больше сидеть в клубе и травиться кислотными коктейлями не имело смысла.

Ира Венецианова не была ни воровкой, ни проституткой, но в наркопритоне у Тото, где ей пришлось прожить несколько месяцев, она наслушалась всякого и про все, поэтому теоретический опыт у нее был немалый. Опыт не подвел: от клофелина, который так расхваливали девчонки, парень действительно вырубился мгновенно. Ира достала из сумочки ампулку с героином (жаль тратить последнюю, на всякий случай запасенную порцию, на такое чмо, но ничего не поделаешь), зарядила одноразовый «баян» и профессиональным движением вколола фотографу в вену. Да оказалось, что не так уж профессионально — после укола из вены потекла кровь. То ли Ира потеряла квалификацию, то ли у парня оказались такие слабые сосуды. Тут она запаниковала: ей показалось, что препарат может частично вылиться вместе с кровью, а значит, «золотой укол» не подействует. Ира лихорадочно нашарила в сумочке платочек и флакон духов, своих любимых, подарок Макса, с которыми она не расставалась, впопыхах выплеснула на платок чуть ли не половину и прижала к кровоточащей руке Грищенко. В комнате запахло, как на альпийском лугу, платок сразу стал из белого розовым, но кровь понемножку унялась.

Она бросилась к картонным коробкам и папкам, которые заполняли полкомнаты и явно были архивом фотографа. Заглянула в одну, другую — паскудных снимков не было. Искать их всерьез в этих залежах не имело смысла — это займет не меньше месяца. Наверное, стоило прежде заставить Грищенко показать фотографии, наплести что-то… Но теперь уже поезд ушел. Оглянувшись на неподвижное тело, ничком лежавшее поперек складного дивана, Ира вдруг растерялась. Она убила человека, угрожавшего ее счастью, он теперь не сможет никого погубить, но ведь его труп в конце концов найдут! Найдут, изучат архив и обнаружат компрометирующие снимки!..

Она почувствовала страх и слабость, но расслабляться было некогда. Семь бед — один ответ. Она стала вытаскивать коробки и папки и вытряхивать их содержимое на середину комнаты. Пленки летели в разные стороны и цеплялись перфорацией за колготки, когда Ира уминала их ногами. Еще, еще! Наконец на полу выросла цветная куча. Ира поднесла к ней зажигалку. Пленка свернулась в трубочку и выпустила кверху лоскут пламени, какой-то пейзаж потемнел, покрылся копотью. Пора было уходить. Ира еще забежала на кухню, протерла все, за что бралась, гигиенической салфеткой и выскочила из квартиры, откуда уже медленно тянуло паленым целлулоидом.

Это был единственный день, когда она ночевала дома, а не с Максом на даче. По дороге окровавленный платок, порванные колготки и использованный шприц со вскрытой ампулой отправились в мусорный контейнер, а парик вернулся в мамин шкаф. На следующий день отличница Ирочка уже с утра сидела в библиотеке и старательно готовилась к экзамену. Так, на всякий случай, чтобы ее здесь видели.

Одна проблема была решена. Оставалась вторая, может быть, не столь опасная, но вполне реальная — Валька Красильников, который никогда ничего не запоминал, но мог вдруг и очень некстати вспомнить про фотографии и про место, где они были сделаны. В таком месте, в таком положении Мадонна Ирина никак не могла оказаться. Лучше было умереть.


— Батюшки святы! — воскликнул Великий Журналист, застыв посреди коридора и раскинув руки, объемистыми окорочками торчащие из коротких рукавов футболки. — Глазам своим не верю! Максим Федорович! А мы уже панихиду по тебе справлять собрались!

— Какую панихиду? — беспомощно спросил Потапов. Он сидел за своим столом постаревший и какой-то обвисший, словно сдутый шарик. Вокруг постепенно собиралась толпа.

— Максим Федорович, мы же думали, что вы утонули в Таиланде, — жизнерадостно прощебетала секретарша Света. — Вас уже милиция спрашивала. Они сегодня снова звонили.

— Какого черта? Я не был ни в каком Таиланде! Откуда взялись эти слухи? Я только одному козлу, родственнику, соврал про Таиланд, чтоб не приставал на праздники. Послушайте, я ничего не понимаю — что происходит? Какая милиция? Я был на даче! У меня пропала невеста!.. Я не знаю… где ее искать…

— Найдется невеста, никуда не денется, — раздался сзади успокаивающий голос. — Такое добро не пропадает. А мы тут без тебя такую штуку сделали, смотри!

Маленький бильдредактор Мозров положил руку на плечо Потапову и торжественно раскрыл перед ним свежий номер журнала. Весь центральный разворот занимал бескрайний пейзаж, снятый с высоты птичьего полета. Внизу была какая-то деревенька, поле, покрытое яркими лепестками парашютов, на горизонте синел лес. Но больше всего там было неба, полного ветра, солнца и свободы, неба почти бесцветного и без облаков, но такого свежего и объемного, какое получалось только у великого Потапова на его лучших снимках.


— Кто-нибудь еще хочет? — спросил Олег, сверкая белоснежными зубами. И посмотрел на Карину.

Карина безразлично пожала плечами и отвернулась. Она уже жалела, что согласилась на эту поездку. Но с легкой руки Лены и по приглашению инструктора Олега в первые же солнечные весенние выходные на поле парапланеристов отправились все, даже участковый Барабас и вечно работающий Любочкин муж Паша. И Карину они тоже потащили с собой, только зачем, неизвестно.

Она не так давно вышла на работу. После прерывания беременности начались осложнения, и все закончилось нервным срывом. Всю зиму Карина провалялась по больницам, откуда вышла вроде бы здоровая, но утратившая всякий интерес к жизни. Девочек в «Шпильке», где ее дождались, не взяв нового администратора, это очень огорчало, и они тщетно старались ее развлечь. Но даже раскрытие очередного преступления не заинтересовало Карину, хотя именно она стояла у истоков расследования. Единственным человеком, с которым она общалась охотно и подолгу, был профессор Кабиров. Правда, виделись они редко: профессор был домоседом, а Карине слишком тяжело давались визиты в дом, где прошла ее недолгая семейная жизнь.

Саша так и не вернулся из Еревана. Операцию сыну удалось сделать гораздо дешевле в соседней Грузии, и жена настояла, чтобы Саша поехал с ними. Маленький Ашотик не отпускал папу ни на секунду, сжимал его руку, еще не очнувшись от наркоза, и в этой ситуации покинуть ребенка было просто преступлением. После операции Ашотик выздоравливал медленно, капризничал, признавал только папу, и Саша вынужден был задержаться в Армении. Всесильный американский дядюшка ссудил его деньгами на открытие автомагазина, чтобы семья не умерла с голоду. Дело шло не так чтобы очень, хуже, чем в Москве, но повода возвращаться уже не было. Саша рвался, пытался скопить денег на короткую поездку — и наконец смирился с судьбой. О том, что происходило в это время с Кариной, знали только сестра Майя и отчасти Мурат Гусейнович.

Теперь она равнодушно смотрела на сырое поле, покрытое первыми робкими ростками, на раздуваемые ветром парапланы, на счастливое лицо Лены, которая только что в обнимку с Олегом парила в яркой синеве. А Олег смотрел на нее и ждал, и ей пришлось ответить на этот настойчивый взгляд. Она прищурилась от солнца и улыбнулась — сначала просто вежливо, потом радостнее и смелее. И вдруг прекрасная Каринина улыбка, которую все не видели столько времени, вырвалась на свободу, как весенняя птица, ликуя и радуясь своему новому рождению.

Олег вспыхнул как мальчишка, протянул ей руку, и она пошла за ним к расстеленному брезенту, где были сложены шлемы и прочая амуниция. Воздух непонятным образом сгустился вокруг, и они внезапно оказались одни на этом поле, полном народу, и даже все Олеговы гости, не сговариваясь, отвернулись, как будто эти двое уходили в свою собственную страну, куда посторонним путь заказан.

Только Лена не отводила глаз и смотрела, как Олег осторожно надевает Карине на голову шлем и подтягивает ремешки парашютного «рюкзака»; как он, затаив дыхание, ведет ее к старту, словно принц, пригласивший Золушку на первый танец; как они бегут, держась за руки, по полю, дружно подпрыгивают и взмывают вверх, две стройные фигурки, словно вырезанные из бумаги, — мальчик и девочка, трубадур и принцесса, — и как надувается над ними ребристый голубой купол.

«Пускай, — думала Лена, глядя им вслед, хотя глаза слезились от нестерпимого весеннего солнца. — Карине это нужно, она столько всего пережила. А я еще найду себе свое, настоящее, чего уже никто у меня не отнимет».

Две фигурки под парашютом слились в одну и почти исчезли из виду, но продолжали тянуться ввысь, над полем, над просыпающейся землей и рассыпанными по ней лесами и поселками, и, кажется, были уже совсем немного, чуть-чуть, но все-таки выше неба.


Москва, февраль 2005


Сверху видно всё


Когда к жильцу приличного дома ходит кто попало, рано или поздно на лестнице появится труп — с этой аксиомой не поспоришь.

Но кто и почему убил нелюдимого фотографа Севу Грищенко? Как его тело оказалось под дверью профессора Кабирова? Кому понадобился межнациональный конфликт на седьмом этаже «приличного дома»?

Что можно увидеть сверху, поднявшись на параплане над элитным дачным поселком?


Ответы на эти вопросы ищут и находят детективы из агентства (оно же салон красоты) «Золотая шпилька» и любопытная вахтерша Ольга Васильевна. С ними и другими героями читатели встретятся в очередном детективном романе Ирины Меркиной из цикла «Агентство „Золотая шпилька“».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


Оглавление

  • Глава 1 ДЕСЯТЬ ДНЕЙ СУРКА
  • Глава 2 ПОЛЕТ НАД ГНЕЗДОМ СТЕРВЯТНИКА
  • Глава 3 В БОЙ ИДУТ ОДНИ СТАРИКИ
  • Глава 4 НЕ ТОГО РАЗБУДИЛИ