Сады Солнца (fb2)

- Сады Солнца (пер. Дмитрий Сергеевич Могилевцев) (а.с. Тихая война-2) (и.с. best science fiction) 1.69 Мб, 497с. (скачать fb2) - Пол Макоули

Настройки текста:



Пол Макоули Сады Солнца

Стивену Бакстеру и Джорджине, все еще и всегда

Часть первая Военные потери

1

Сотня мертвых кораблей выписывала эллипсы вокруг Сатурна. Длинные грузовики; коренастые тягачи; челноки, когда-то чертившие причудливые, постоянно меняющиеся траектории между обитаемыми спутниками; похожие на пауков посадочные модули… Золотой полумесяц клипера, построенного коалицией всего два года назад для рейсов между Юпитером и Сатурном, дрейфовал, словно обломок луны из забытой волшебной сказки, над величественными кольцами гигантской планеты.

Жертвы недавней войны.

Большинство – целые с виду, но безнадежно испорченные: их искусственные интеллекты обезумели, изувеченные вирусами, которые распространили бразильские шпионы, а ручное управление, реакторы и системы жизнеобеспечения сгорели в микроволновых импульсах от ЭМП-мин. В страшные часы после того, как умерли корабельные системы, выжившие члены экипажа и пассажиры пытались хоть что-то отремонтировать, послать сигнал бедствия лазерами, выдранными из обгоревших коммуникационных установок. Или в порыве отчаяния и гнева писали прощальные письма семье и друзьям. В ледяной темноте спальной ниши на фрахтовом корабле, скользящем мимо карамельных колец над экватором Сатурна, поэтесса Лексис Паррандер написала кровью на мертвом экране планшета: «Мы уже мертвы».

Да, они умерли, все. Никто не ответил на просьбы о помощи, посланные на обитаемые спутники или на вражеские корабли. Люди замыкались в спальных нишах и принимали смертельные дозы наркотиков, вскрывали себе вены, завязывали на головах пластиковые пакеты. Кое-кто, надеясь на помощь, надевал скафандр и погружал себя в глубокий медленный сон гибернации. На одном из кораблей люди дрались и убивали друг друга: скафандров на всех не хватило. На другом люди сгрудились вокруг обогревателя, сооруженного из кабелей и топливных ячеек – жалкая попытка защититься от надвигающего космического холода.

Многие погибшие корабли летели к Урану, планируя использовать притяжение Сатурна для маневра. Теперь они дрейфовали по длинным орбитам, проходящим близко к поверхности газового гиганта, но с апогеем за пределами колец и орбит ближайших лун. Нескольких унесло еще дальше, за Титан, Гиперион и даже Япет.

Был там и похожий на одинокий черный наконечник стрелы бразильский истребитель-однопилотник, приближающийся к перигелию орбиты, круто наклоненной над экваториальной плоскостью. Орбита завела истребитель за двадцать миллионов километров от Сатурна, в пустынный простор, где неслись по длинным, причудливо деформированным орбитам стайки крохотных лун. Внутри изящного корпуса скудный ручеек энергии от литий-ионной батареи поддерживал в системе жизнеобеспечения размером с гроб температуру в четыре градуса по Цельсию. Там спал, не видя снов, смертельно раненный пилот.

За глянцево-черной кормой полыхнула искорка света. К истребителю приблизился робот-буксир. Он почти целиком состоял из двигателя. Робот подстроился к осевому вращению истребителя, стреляя импульсами из пакета маневровых движков, будто из хлопушки, – и вот оба корабля закрутились вместе, словно комично несоразмерная, но идеально синхронизованная пара танцоров на льду. Буксир подтянулся, жестко пристыковался к середине плоского корабельного живота, раскинув захваты. Робот провел серию диагностических тестов, погасил вращение, развернул истребитель на сто восемьдесят градусов и запустил большой реактор. Бело-голубое пламя взметнулось на километры от сцепленных кораблей, изменяя вектор скорости и траекторию однопилотника, ведя его к Дионе – и к рандеву с флагманом флота Великой Бразилии.

2

Когда позвонил генерал Арвам Пейшоту, Шри Хон-Оуэн карабкалась по внешнему склону большого кратера, выбитого на темной стороне сатурнианской луны.

– Возвращайтесь на «Гордость Геи» как можно раньше. У меня есть работа, требующая ваших специфических навыков.

– У меня тоже есть работа. И очень важная, – возразила Шри.

Но ее слова улетели в пустоту. Генерал уже оборвал связь.

Шри знала: если позвонит сама, придется иметь дело с бесцеремонными адъютантами. Они не дадут выйти прямо на генерала. Кроме того, лучше не рисковать. Генерал не терпит неповиновения, а здесь, на краю Солнечной системы, после Тихой войны генеральское слово – закон. Потому Шри переключилась на общий канал и сообщила трем остальным членам группы, что придется возвращаться.

– Бросайте все занятия и пакуйте вещи. Мы отбываем через час.

– Босс, мы уже, – сказал Вандер Рис. – К нам тоже пришли новости.

– Само собой, – буркнула Шри и отключилась.

Несмотря на громоздкий скафандр, она двигалась как танцовщица в исчезающе малой гравитации крохотной сатурнианской луны, привязанная к фалу, тянущемуся вниз по крутому склону кратера. Внизу расстилалась плоская равнина, засаженная вакуумными организмами, похожими на гигантские серебряные подсолнухи, развернутые к близкому горизонту. Над ними волнистой стеной вставал хребет, резко очерченный на фоне черного неба, где, словно кривой ноготь, парил орбитальный партнер Януса, Эпиметей. Луны гонялись друг за другом по одной траектории у внешней кромки кольца А, одна всегда чуть ниже и быстрее другой. Приблизительно каждые четыре года быстрая луна нагоняла медленную. Когда быстрая приближалась на десять тысяч километров, гравитация закидывала быстрый спутник на более высокую, медленную орбиту, а медленный – на нижнюю, быструю, – и гонка начиналась заново эдакой космической версией бессмысленного метаболизма. И грубой пародией на жизнь Шри Хон-Оуэн после Тихой войны.

Шри во второй раз выходила на поверхность Януса в долгое путешествие к разбросанным там и сям по дну и склонам кратера рощицам различных вакуумных организмов. Роботы уже картографировали кратер, но Шри всегда с удовольствием бродила по зарослям, брала образцы, искала то, что помогло бы больше понять мысли и планы их творца, великого гения генетики Авернус. Увы. Арвам Пейшоту дернул за поводок, и, словно послушная собачка, Шри должна бежать, чтобы узнать волю господина. Потому она проглотила обиду и раздражение, сложила свою кирку на длинной ручке и заскользила вниз по склону, пошла вдоль троса среди зарослей вакуумных организмов.

Вокруг возвышались черные стебли, увенчанные серебристыми тарелками, фокусирующими слабый, в одну сотую земной яркости, солнечный свет на центральных узлах. Там он согревал подводимый теплообменной системой жидкий метан. Согретый метан уходил в лабиринт волокон мицелия, пронизывающих реголит, поглощающих углеродистые соединения, редкоземельные соединения, металлы и откладывающих найденное в чешуях у основания стеблей. Оставалось лишь собрать их и пустить на переработку. Вакуумные подсолнухи стояли тесно, их тарелки образовали почти сплошную крышу над головой, вокруг стеблей лежали кольцом отслоившиеся чешуи и угловатые куски отторгнутой ткани. Несмотря на слабость гравитации, было непросто пробираться сквозь загроможденный мертвенный подлесок этих карликовых джунглей. Когда Шри вырвалась наконец наружу, она была уже мокрой от пота. Ныли и дрожали натруженные плечи и щиколотки. С трудом переставляя ноги, она побрела вверх по некрутому склону соседнего кратера. Натоптанная дорожка вела к буксиру, растопырившему коренастые опоры на посадочной площадке неподалеку от жилого купола.

Под прозрачным куполом светило кое-что поярче далекого солнца – еще одно лукавое чудо Авернус. Предварительный анализ показал: кусты, лианы, травы и раскидистые деревья происходят из единственного генома, все – разные фенотипические проявления единственного искусственного вида, создавшие глубоко взаимосвязанный самоподдерживающийся биом. Старый наставник Авернус, Оскар Финнеган Рамос, наверное, посчитал бы это фенотипическое буйство тщеславной и глупой растратой времени и таланта – и ошибся бы, как ошибался и насчет многого другого. Шри выучила множество новых технологий и хитростей в своих исследованиях садов Авернус, начала понимать ход мыслей и ширину дарования великого гения генетики.

Разработанные Авернус принципы и техники конструкции экосистем позволили дальним, колонизировавшим луны Юпитера и Сатурна, создать стабильные, очень устойчивые биомы в городах, оазисах и садах. Спроектированные гением генетики вакуумные организмы – конгломераты наномашин, способных расти и размножаться в условиях почти абсолютного нуля и отсутствия воздуха, – обеспечивали бесперебойное снабжение КАВУ[1] – пищей, металлами, углеродными композитами, всеми видами сложных органических соединений. Авернус практически не ожидала награды за свой труд, почти устранилась из обычной жизни – образцовый типаж высокомерного мудреца, охраняемого узким кругом обожателей и учеников, рассеянно творящего чудо за чудом. Но, несмотря на добровольное изгнание, Авернус поняла, что человечество приближается к роковой развилке дорог. Век назад, когда Земля попыталась добиться власти над дальними, первые их поколения ушли с земной Луны на Марс и вторую по величине луну Юпитера, Каллисто. Вскоре Китайская Народная Республика осыпала марсианские поселения водородными бомбами. Но дальние на Каллисто выжили и преуспели, распространились на другие луны Юпитера и системы Сатурна, построили города, экспериментировали с новыми формами социальных утопий. Предыдущие попытки заполнить пропасть, разделившую землян и дальних, закончились плачевно – но поражения мало кого обескуражили. Землю слишком занимали последствия катастрофического изменения климата, дальние же сосредоточились на себе, поглощенные искусством либо научными исследованиями, почти не имеющими практического значения. Однако новое поколение дальних, агрессивное и решительное, отнюдь не желало замыкаться в себе. Авернус позволила сделать себя символом движения за мир и щедро использовала свой престиж и влияние для развития проектов сотрудничества обеих ветвей человечества.

Но попытки примирения были сорваны. Случилась война – краткая и жестокая. Дальние оказались разгромлены наголову. Экспедиционные корпуса трех главных государств Земли взяли под контроль все города и поселения на лунах Юпитера и Сатурна. Горстка убежавших дальних растворилась в пустоте на краю Солнечной системы, Авернус скрылась в ледяной полярной пустыне Титана.

Шри не смогла убедить Арвама Пейшоту устроить полномасштабный поиск гения генетики. У генеральского персонала была работа важнее: обеспечить надежную власть над городами и крупными поселениями Мимаса, Энцелада, Тетиса и Дионы, управлять населением и кормить его, восстанавливать поврежденную инфраструктуру, укреплять новую власть. Шри пришлось довольствоваться туманным обещанием помощи в неопределенном будущем и командой роботов. Те были подвижными и свирепыми охотниками, способными синтезировать топливо из углеводов в атмосфере Титана. Но роботы оказались совершенно неспособными отыскать женщину, укрывшуюся в крохотном логове на закутанном туманами спутнике с площадью поверхности восемьдесят три миллиона квадратных километров. Шри выпустила роботов почти без надежды на успех, а сама занялась поиском и исследованием садов, которые Авернус разбросала по обитаемым и необитаемым мирам. Эти сады были элегантным соединением каприза и виртуозной теории. Описать их, проанализировать, понять – годы тяжелой работы.

Но теперь секретам садов Януса придется повременить. Шри помогла своей невеликой команде упаковать оборудование и образцы и рассовать их по грузовым отсекам буксира. Затем по очереди все прошли через шлюз в тесную кабину, где жили уже неделю. Шри легла в разгрузочное кресло рядом с Вандером Рисом. Он включил двигатель, и вскоре Янус остался за кормой, потерялся на фоне великолепия колец. Спустя шесть часов буксир вышел на орбиту Дионы и приблизился к флагману Арвама Пейшоту «Гордость Геи». Буксир уравнял вектор скорости относительно большого корабля, подполз ближе на маневровых движках, выстрелил причальным гарпуном и подтащил себя к причальному пирсу. Тот сложился, будто хамелеонов язык, и втащил буксир в трюм.

Шри обстоятельно проинструктировала команду, как поступать с образцами, и отправилась повидать сына. После десяти дней в ничтожно малой гравитации Януса пять сотых g, созданных вращением корабля, ощущались свинцом в костях. Жаркий застоялый воздух смердел озоном и закисшим потом, будто раздевалка муниципального бассейна. В коридорах и проходах полно солдат и гражданских. Пока Шри работала на Янусе, с Земли пришел корабль с чиновниками и советниками. В каюте Берри спали в подвешенных к стенам гамаках двое незнакомцев. Шри отпрянула, позвонила квартирмейстеру – и узнала, что Берри уже не на борту. Его перевели в поселение на поверхности Дионы, ранее принадлежавшее клану Джонс-Трукс-Бакалейникофф.

Понятно, кто это устроил и зачем и отчего не сообщил о переменах. Арвам не позволял Берри покинуть «Гордость Геи», держал в заложниках, чтобы обеспечить абсолютную лояльность. А теперь генерал, не позаботившись узнать мнение матери, решил отправить сына в поселение на еще опасной, не до конца вычищенной луне. Полная ледяной злобы и негодования Шри прошагала вдоль корабельного хребта, потом протолкалась через кучу морпехов, охраняющих люк в прежнюю кают-компанию, ныне забранную под свои нужды генеральским штабом.

На стенах и потолке – красная кожа, диваны и столики привинчены к полу, генерал с полудюжиной офицеров и гражданских чиновников – в углу, у большого экрана с презентацией. Никто не объявил о приходе Шри. А генерала лучше не отвлекать. Арвам Пейшоту обожал давить и третировать людей, играя на их слабостях. Он с удовольствием использует гнев обиженной матери против нее же. Нет смысла ввязываться в драку без единого шанса на выигрыш. Нужно оставаться спокойной, собранной и сильной – ради Берри, ради своей работы.

Шри подхватила колбу с кофе, устроилась в подвесном кресле, занялась просмотром и сортировкой последней порции данных, собранных на Янусе. Сосредоточенность, необходимая для работы по систематизации данных, успокоила Шри. Когда наконец адъютант переплыл комнату и сообщил, что у генерала отыщется пара свободных минут для Шри, она уже целиком пришла в себя.

– А вот наконец и вы, – объявил Арвам Пейшоту. – Я‑то уже думал, что вы позабыли обо мне.

Генерал был симпатичным, энергичным, деятельным мужчиной за шестьдесят в обычном летном комбинезоне со множеством карманов. Со времени последней встречи генерал немного изменился: коротко постригся и срезал хвостик на затылке. На генеральской голове будто появилась безукоризненно ровная плосковерхая белоснежная шапка. На боку – пистолет в кобуре. Из него генерал однажды убил человека прямо на глазах у Шри.

– Наверное, вы забыли, что я работала на Янусе, – возразила она.

– Мне кажется, я там еще не был, – заметил Арвам. – Кстати, я был там?

– Нет, сэр, – ответил адъютант.

– А туда стоит наведаться? – спросил генерал у Шри.

– У меня там много работы, – сказала Шри и, пытаясь изобразить легкость и непринужденность, спросила: – Простите, сэр, но зачем вы отослали моего сына на Диону?

– Ну-у, штабной корабль – не место для мальчугана. Сплошные толпы, делать нечего – разве что безобразничать. Я отослал его туда, где будет моя штаб-квартира. Там все основательно проверено, полностью безопасно. Там большой сад с лужайками и полями, деревьями, озерами. Как по-вашему, разве не подходящее место для здорового активного парня?

– Я хочу посмотреть. Ваши люди могли что-то упустить.

– Я все вам расскажу после сегодняшнего ужина. К нам явился атташе Тихоокеанского сообщества и отчего-то жаждет встречи с вами. Можете рассказать ему о своих садах, а он, возможно, сболтнет вам что-нибудь полезное о положении на Япете.

– Так вы прервали мои исследования ради светской болтовни с атташе?

– Это только одна из причин, – сказал Арвам. – Еще у меня есть новый проект для вас. Очень важный. Пойдемте со мной.

Генерал, Шри и кометный хвост из толпы адъютантов пошли в медицинский отсек, а в нем – к дальней стене, где на наклонной кровати лежал молодой парень. От поясницы до пят – туго натянутая простыня, на груди приклеена черная лента дыхательно-сердечной системы. Голова выбрита и перебинтована, глаза заклеены пластырем, в носу – трубки, в вене на руке – капельница, присоединенная к пакету с прозрачной жижей, свисающему с переборки. Тот ритмично подрагивал, словно ленивая капризная медуза.

Арвам рассказал: парень – лейтенант Кэш Бейкер, пилот истребителя-однопилотника, военный герой, и добавил:

– Он ранен в бою. Повреждение мозга. Я хочу, чтобы вы починили его.

– Конечно же, я очень польщена, – сказала Шри. – Но разве я смогу то, чего не может ваш в высшей степени квалифицированный и опытный медицинский персонал?

– Вы переделали нервную систему этому парню для тестовой программы J-Два. К тому же вы виноваты в его смерти.

Шри смешалась на секунду, затем поняла.

– Так это он пилотировал истребитель, атаковавший корабль Авернус?

– Да, он. Но он может быть полезен мне, потому найдите в себе силы простить.

Лейтенант Кэш Бейкер пилотировал один из истребителей, посланных перехватить и уничтожить глыбу льда, отправленную дальними, чтобы разбить базу Тихоокеанского сообщества на Фебе. Корабль Бейкера был поврежден системой автоматической защиты, установленной на глыбе, но сумел починить себя. Когда Бейкер возвращался на Сатурн, то заметил буксир дальних, удиравший с Дионы. На буксире уходила Авернус, а за ней по пятам гналась Шри Хон-Оуэн. Когда лейтенант не отреагировал на прямой приказ о прекращении атаки, пришлось активизировать систему самоуничтожения его корабля. Когда потерявший управление однопилотник дрейфовал сквозь кольца Сатурна, осколок базальта, летевший быстрее любой пули, пробил корпус и рассыпался на десятки пылинок. Одна пронзила систему жизнеобеспечения, шлем и голову Кэша. Система жизнеобеспечения погрузила человека в спячку, спасла ему жизнь, истребитель нашли и вернули на базу, и вот теперь генерал хотел, чтобы Шри помогла медикам исправить повреждение мозга.

– Нам нужны герои, которые могли бы провести дома рекламную кампанию в нашу поддержку, рассказывая о своей необыкновенной храбрости. Это парень – отличный кандидат.

– Он – болван, едва не погубивший Авернус.

– Профессор, об этих деталях позабочусь я. Ваша работа – исправить парня. Мне наплевать, если он ниже шеи останется парализованным. Но он должен разговаривать нормальными фразами и не пускать при этом слюни. Думаете, вам удастся?

Старший хирург рассказал Шри, что базальтовая пылинка вошла над левым глазом, прожгла лобную долю и мозолистое тело и на выходе из черепа зацепила нижнюю часть первичной зрительной коры. Пылинка была всего пару сотен микрон в поперечнике, но летела с такой скоростью, что ударные волны разрушили все в радиусе семи миллиметров от траектории. Повреждения лобной доли и зрительной коры были невелики и легко исправлялись введением глиальных и тотипотентных эмбриональных клеток. Результат – частичная потеря памяти, но никаких серьезных последствий. Мозолистое тело потрепано гораздо серьезней. Пылинка разорвала важные связи между половинами мозга. Хирург сказал, что если их не восстановить, то правая сторона мозга изолируется от доминантной левой, превратится в отдельный мозг со своим восприятием, разумом и волей, памятью и способностью к обучению – но без возможности говорить, с общением, сведенным к невербальным реакциям. Лейтенант не сможет объединить левую и правую части поля зрения, будет страдать от синдрома «чужой руки» и других диссоциативных расстройств.

Изучив томограммы высокого разрешения, показывающие пораженные области, Шри предложила радикальное решение. Она когда-то помогла создать автономную искусственную нервную систему, позволявшую пилотам подключать себя напрямую к системам управления кораблем и подстегнуть все мыслительные процессы в бою. Шри полагала, что сможет использовать эту дополнительную систему, чтобы объединить полушария в единый разум.

Конечно, работы Шри хватало и без того. К тому же она хотела наведаться в поселение, которое генерал решил сделать штаб-квартирой, и убедиться, что сын здоров и доволен жизнью. Шри хотела вернуться на Янус и закончить исследование фенотипических джунглей, «подсолнухов» и других вакуумных организмов, обработать данные, хорошенько изучить их, сравнить с данными, собранными по другим садам, а потом отправиться к новому саду – и еще к одному после него…

Времени на все, чего хочется, никогда не хватало. Однако, несмотря на принуждение и на то, что починка человеческого мозга никогда не значилась в числе первостепенных интересов Шри, переделку дополненной нервной системы Кэша Бейкера она с удовольствием обсуждала с корабельным хирургом – родственной душой и близким разумом – ис раздражением восприняла напоминание о предстоящем дипломатическом ужине, переданное генеральским адъютантом.

Тот проводил Шри в каюту старших офицеров, подождал, пока она примет душ, переоденется в форменный комбинезон и мягкие туфли, а затем провел в гостиную, где за длинным столом уже сидели старшие офицеры, штатские чиновники и гости из Тихоокеанского сообщества. Когда Шри уселась между капитаном корабля и атташе Тихоокеанского сообщества, Арвам Пейшоту сурово посмотрел на нее поверх роскошного букета из лилий и роз посреди стола, наверное, привезенных из сада на Дионе, возможно, того самого, где сейчас оказался Берри.

Шри обычно утомляли официальные сборища, где банальные разговоры и преувеличенная, крайне формальная вежливость почти не прикрывали грубейшую демонстрацию власти и влияния. Альфа-персоны вроде генерала кичились и хвастались, прочие подлизывались, старались упрочить свое положение в идиотской придворной иерархии, высматривали друг у друга просчеты и слабости. Обезьяньи повадки. Шри не могла играть в такие игры. Ей были совершенно чужды энергия, напор и бесцеремонность типичных альфа-самцов. Шри также не умела завязывать связи, влиять и давить на людей, собирать толпу верных последователей и держать их в узде умелой игрой в награду и наказание, что так типично для альфа-самок. Хотя репутация и придавала Шри определенный вес, официальные сборища всегда напоминали: она – чужая, играющая не по правилам, и ее терпят лишь до тех пор, пока она полезна. А чтобы оставаться полезной, надо работать, а не тратить время на бессмысленную болтовню.

Увы, общение с атташе Тихоокеанского сообщества – политическая необходимость. Меньше десятилетия назад сообщество едва не начало войну с Великой Бразилией за Гавайи. Войну удалось предотвратить, постепенно возобновились дипломатические отношения, но вражда и неприязнь остались. Тихоокеанское сообщество выступило вместе с Великой Бразилией и Евросоюзом в краткой войне против дальних, но выслало войска поздно и свело свое участие к минимуму. Чего хотело Тихоокеанское сообщество, оставалось тайной, и потому генерал отправил Шри разговаривать с атташе, надеясь выудить хоть какие-то клочки полезных сведений. Та любила подобные задания еще меньше, чем светское общение, но ради себя и сына приходилось подыгрывать и подчиняться.

К счастью, атташе, Томми Табаджи, оказался очень интеллигентным и остроумным и смог не без успеха развлекать собеседницу всю долгую, полную формальностей трапезу. Табаджи был длиннорук и длинноног, с кожей чернее угля, с прической из множества косичек, напомнившей Шри о горгоне Медузе. Он очень гордился своим происхождением от австралийских аборигенов и был фанатично увлечен идеей восстановления природы родного континента. Он с удовольствием рассказывал про то, что сам называл «скромным» вкладом в разрушение городов, в стирание всякого признака и следа индустриальной эпохи – великое дело, требующее столетий для завершения.

– Конечно, Земля не восстановится полностью, – говорил он. – Климат совсем испортился. Есть места, где дождь не шел уже сто лет. Но следует позволить Земле самой найти решение, вот что важно. И у нас уже есть успехи, пусть и небольшие. Перед тем как меня назначили сюда, я имел честь работать в Дарвине с командой, восстанавливающей участок Большого барьерного рифа, заменяющей искусственные кораллы живыми. Ну да, риф никогда не будет столь же великолепным, как раньше, – но если удастся хотя бы половина того, чем хвастает команда, – у них есть кое-какой потенциал.

Шри расспросила об искусственных кораллах, удивила Табаджи парой точных догадок и свежих идей. Вокруг ели, пили и болтали гости, морпехи в белых пиджаках приносили тарелки с едой и забирали пустые, наполняли бокалы. Томми Табаджи пил только воду, ел быстро и аккуратно, будто заполнял бак горючим, и говорил Шри, что люди вроде нее нужны на Земле. Очень жаль, что Шри зря теряет время здесь.

– Я бы не назвала исследование технологии дальних напрасной тратой времени, – возразила Шри. – Я каждый день узнаю что-нибудь новое и полезное.

Но Томми не клюнул на приманку и тут же рассказал, что сам узнал пару небесполезных вещей во время своего пребывания на лунах Сатурна.

– А удивительней и приятней всего для меня было узнать, что на лунах есть свои песенные тропы, – добавил он и пояснил, что в древности песенные тропы были ключом к выживанию в культуре его предков. – Давным-давно мои предки жили на земле, которая была сплошь пустыней либо сухой саванной, где мало дождей и они непредсказуемы. Потому предки были кочевниками и бродили от одного источника к другому. Понимаете, источники служили не только местом, где можно утолить голод и жажду, но и центрами, где собирались племена, чтобы провести церемонии и обменяться товарами – по сути, почти как на бирже, регулирующей экономику дальних городов и поселений перед войной. Так что для предков источники были неимоверно важными, а соединяли людей песенные тропы. Вот они и были главным товаром для обмена. Каждое племя имело свои циклы песен и обменивалось ими с соседями. Обмен вещами далеко уступал обмену песнями, ведь те, понимаете ли, определяли землю, по которой шли мои предки.

– Песни-карты, – заметила Шри.

Она подумала о сети стационарных линий, проложенных командой в черных зарослях вокруг купола с фенотипическим джунглями, которые Шри так и не сумела обследовать.

– Именно так, – подтвердил Томми Табаджи. – Человек мог пересечь сотни километров пустыни, по какой никогда раньше не ходил, если знал песни о ней. Но тогдашние люди не думали, что просто используют заключенное в песнях знание. Предки считали, что песня вызывает землю к существованию и потому эту песню нужно выучить в точности. Конечно, на лунах земля еще безжалостнее – никаких источников воды, никакой еды. Даже воздуха нет! Но дальние рассыпали по своим владениям купола и оазисы, и, по-моему, пути между ними можно назвать «песенными тропами». Могу с радостью заверить, что дальние на Япете именно так и относятся к своим маршрутам. Дальние отлично знают территорию и ориентируются по приметам, как и мои предки.

– Так затем вы и прибыли – выучить песни Япета и прочих лун?

Лукавая усмешка Томми открыла щербину между зубами.

– Профессор-доктор, я надеюсь, вы не пытаетесь осмеять мое культурное наследство.

– Отнюдь нет, – заверила Шри.

Конечно, вызывание земли к существованию и песенные тропы – это попросту мифологизация простейшей стратегии выживания. Но, кажется, эта точка зрения выдает кое-что интересное о планах Тихоокеанского сообщества насчет захваченных территорий.

– Я слыхал, вы очень интересуетесь гением генетики Авернус, – умело меняя тему, заметил Табаджи. – Вы знаете о том, что у нас на Япете – один из ее садов?

Атташе рассказал, что на стороне спутника, обращенной от Сатурна, близ горной гряды, опоясывающей весь экватор, есть небольшой оазис под куполом. Земля внутри засажена чем-то с виду напоминающим бамбук: высокими черными стеблями, упруго качающимися и стучащими друг о друга от случайных порывов ветра из атмосферной системы. Каждые тридцать дней стебли выпускают ростки всех цветов радуги, одновременно умирают и выбрасывают на ветер длинные лоскуты-флажки. Те от порывов перепутываются, сбиваются вместе огромным химеричным комом, слипаются, обмениваются генетическим материалом, а потом разделяются и падают наземь, в слой перегноя, оставшийся от стеблей. Затем вырастают новые стебли, и все повторяется бесконечным циклом размножения и смерти, рождающим мимолетные образы удивительной неповторимой красоты.

– Может, вы мне объясните, что это значит и зачем, – подытожил Томми Табаджи. – Провалиться мне, если я понимаю.

– Вряд ли оно значит что-либо большее, чем красота ради красоты.

– То есть это произведение искусства?

– Авернус любит играть. Ее игры – одновременно и шутка, и серьезная работа. Они – детское лицо ее таланта. А еще эти игры позволяют проверить, до каких границ можно дойти, пользуясь ограниченным набором доступных искусственных и естественных хромосом. Эволюция занималась именно этим четыре миллиарда лет на Земле, немного меньше – в океане Европы. Она произвела много удивительнейших чудес, но они – лишь капля в море информации обо всех возможных формах жизни. Работы Авернус – вылазки за границы нынешней генетики. Авернус создает новые территории – так же как ваши предки, по их вере, создавали песнями новые земли под своими ногами.

– …Ведь вам она нравится, – подумав немного, заметил атташе.

– Я восхищаюсь ей.

Шри на секунду уколола тревога. А вдруг этот проницательный маленький человечек знает, как жестоко была унижена Шри при ее первой и последней встрече с Авернус?

Но человечек стал расспрашивать про найденные и обследованные сады, и они с Шри мило проговорили до тех пор, пока белопиджачные морпехи не явились с кофе, а Арвам Пейшоту не встал с краткой речью о необходимости сотрудничества трех крупнейших сил Земли. Когда генерал закончил, Томми сказал Шри, что ему нужно попеть ради своего ужина, встал и произнес очень вежливую, но непринужденную ответную речь.

Обед закончился.

Перед тем как уйти, Томми сообщил, что однажды повстречал «эко-святого», учителя Шри.

– Я его помню, – сказал атташе. – Оскар Финнеган Рамос. Приятный человек. Я огорчился, узнав о его смерти.

На этот раз Шри встревожилась гораздо сильнее. Ей словно проткнули сердце иголкой. По официальной версии, Оскар умер от множественного отказа органов – обычный синдром тех, кого многократно подвергают терапии продления жизни. До недавнего времени Шри думала, что правду знают только двое: она и Арвам. Но за несколько дней до отбытия на Янус Шри обнаружила на складном столе в своей каюте написанное от руки краткое послание:

«Я восхищен вашим дерзким шагом. Если вам понадобится помощь – свяжитесь со мной».

Шри узнала круглый детский почерк: Эуклидес Пейшоту, кузен и соперник Арвама, руководивший одним из проектов Шри перед войной. Шри проверила записку на следы ДНК, ничего не обнаружила и сожгла ее. Шри не проинформировала людей генерала, хотя записка значила: на борту есть агенты Эуклидеса. Шри уже случилось сильно обжечься, когда она поневоле сунулась во внутреннюю политику клана Пейшоту. Лучше уж ни под каким видом не лезть в их интриги. Но Эуклидес мог распространять слухи о смерти Рамоса с тем, чтобы ослабить позицию генерала. Вдруг они дошли до Томми Табаджи? Вдруг он заподозрил, что ей пришлось убить Рамоса? Иначе Шри не могла вырваться из петли, уже сдавившей ее шею. Потому и пришлось объединиться с генералом и отправиться на войну.

Гений генетики сказала атташе, что безвременная смерть Оскара Рамоса – огромный удар и лично для Шри, и для клана Пейшоту, и для всего научного мира. Если Томми и заметил мучительное напряжение, исказившее лицо Шри, то не подал виду. Атташе поддакнул, сказав, что Рамос – великий человек, давший столь многое великому делу.

– Если у вас хотя бы половина его совести и четверть таланта – я снимаю перед вами шляпу, – заключил Томми.

После того как он и делегация Тихоокеанского сообщества вернулись на свой корабль, Арвам перехватил Шри и потребовал рассказать о беседе с атташе.

– Вы шептались ну точно как парочка договаривающихся воров.

– Но разве вы не хотели именно этого? – осведомилась Шри. – Он сказал, что нашел сад Авернус на Япете. Фактически пригласил меня в гости.

– Ну уж это вряд ли, – изрек генерал.

– Я могла бы вызнать что-нибудь важное об их планах.

– Они бы скормили вам мешанину из полудостоверной инфы и откровенной пропаганды, а сами бы качали из вас полезные сведения. К тому же вы – ценный специалист. Я буду выглядеть последним болваном, если разрешу вам лететь к ним, а вы решите дезертировать.

Шри не могла понять, шутит он или нет.

– Мне жаль, что вы считаете меня настолько наивной и не способной оправдать доверие.

– Вы – самый умный человек из всех, кого я встречал, – сказал Арвам. – Но вы не знаете людей. Мой помощник сейчас пишет отчет о вашей интимной беседе с мистером Томми Табаджи. Проверьте отчет, добавьте свои комментарии, если сочтете нужным, подпишите. К завтрашнему утру отчет должен быть на моем столе. Да, вы можете рассказать мне, как планируете чинить нашего пилота-героя. Настало время вам отработать свое содержание.

3

Спустя полсотни дней после дезертирства шпион наконец вернулся в Париж на Дионе.

Путешествие было нелегким. Он спустился с орбиты на поверхность в украденной посадочной капсуле, прорвавшись сквозь дыру в бразильской спутниковой системе наблюдения. Посадку пришлось совершить в небольшом ударном кратере в высоких северных широтах обращенного к Сатурну полушария. Затем шпион долго шел по мерзлой равнине, усеянной пологими холмами. Ему не хватало кислорода и энергии, следовало как можно скорее достичь оазиса. Прежние хозяева искали шпиона. Если бы нашли – позорное разжалование и казнь. Но, несмотря на опасность, в первые часы свободы шпион чуть не пел от восторга. В скафандре, по обыкновению, тихо жужжало и щелкало, слышалось дыхание, даже биение сердца – но за тонкой оболочкой скафандра расстилался безмолвный лунный простор, пустой – и великолепный. Пыльная почва отсвечивала бурым золотом в косом свете низкого солнца. Над изогнутым горизонтом висела половина раздутого сатурнианского шара, рассеченного темной царапиной колец. От них на карамельные и персиковые полосы облаков ложились резкие тени. Там, где кольца выбирались за диск Сатурна, тянулись к крохотному диску одного из ближайших спутников, они вспыхивали алмазным сиянием. Шпион чувствовал себя повелителем всего, что видел, единственным свидетелем поразительной зловещей красоты – и впервые за свою короткую странную жизнь повелителем своей судьбы.

Шпиона переделали еще до его рождения, модифицировали, тренировали и идеологически обрабатывали во время странного детства. С началом войны шпиона направили в Париж на Дионе для саботажа инфраструктуры и подготовки к вторжению бразильских сил. Шпион исполнил задание в полную силу своих немалых способностей, но жизнь среди дальних изменила его. Он влюбился, он понял, что такое быть по-настоящему человеком, – а потом предал любимую женщину ради своей миссии. Но сейчас шпион был свободен от каких-либо обязательств перед Богом, Геей и Великой Бразилией, свободен быть кем угодно. Теперь он мог свободно искать Зи Лей, чтобы спасти ее от последствий войны.

И потому шпион радостно и резво прыгал, словно исполинский кенгуру, отбрасывая на равнину длинную тень. Несколько раз он ошибался с приземлением, спотыкался и падал, вздымая тучи пыли. Болело раненое плечо. Но это было не важно. Он вскакивал и прыгал снова, вдохновленный и довольный. В начале долгого вечера он достиг первого убежища в шестидесяти километрах от капсулы.

По поверхностям обитаемых лун были разбросаны сотни подобных крохотных убежищ, изолированных фуллереновых куполов, погруженных в лед и окруженных полями высоких серебристых цветов, превращающих солнечный свет в электричество, обеспечивающих случайных путешественников всем необходимым для выживания. Шпион торопливо поел, скормил сахарный раствор квазиживому компрессу, закрывающему рану в плече, затем обменял скафандр военного бразильского образца на запасной из убежища. Местный скафандр лучше подходил долговязой фигуре шпиона, имел большую автономность. Шпион набил сумку припасами и потрусил к виднеющейся на горизонте кромке кратера. После долгого пологого подъема на округлом осыпающемся гребне отыскалось хорошее место для ночлега в расщелине между парой каменных глыб размером с дом, растрескавшихся, опрокинутых древним ударом. Шпион развернул изолированный кокон, заполз внутрь и провалился в глубокий сон. Шпион спал шестьдесят земных часов, всю долгую ночь Дионы и большую часть дня, пробудился, отправился к следующему убежищу, где принял душ, поел, перезарядил батареи, пополнил запас воздуха и пошел дальше.

Шпион шел так больше сорока дней.

Местность опускалась длинными ровными террасами в Пропасть Лациума, долгий прямой каньон, вырытый богатой аммиаком ледниковой водой на заре истории Дионы, когда маленький спутник еще не промерз до ядра. Шпион брел по широкому дну каньона от убежища к убежищу, спал в мелких расщелинах или в густых тенях, лежащих в надломах в выщербленных складчатых утесах восточной стены. Шпион не сомневался, что за ним еще охотятся, но, хотя диаметр Дионы лишь слегка превышал тысячу километров, ее поверхность составляла без малого половину площади Австралии – четыре миллиона квадратных километров. А бразильских солдат было немного, и базировались они в основном вблизи Парижа. Но все равно, когда бродяга замечал в черном небе яркие точки, летящие с востока на запад, то ощущал себя беззащитным, для всех открытым насекомым, ползущим по предметному стеклу микроскопа.

Каждый день шпион рисковал – подключался на несколько минут к военному каналу, слушал болтовню, пытаясь понять, как проходит оккупация Дионы. Бразильский флагман все еще торчал на орбите, морские пехотинцы свободно разгуливали по поверхности, где держалась всего горстка опорных точек, да и те выкорчевывали одну за другой. Париж, объявивший себя центром сопротивления, сильно пострадал. Его купол был продырявлен, большая часть города вымерзла в безвоздушной пустоте, половина населения погибла, остальные либо сбежали, либо стали пленниками. Бразильцы собирали дальних по оазисам и поселениям и сгоняли в концентрационные лагеря на окраинах покалеченного города.

Чтобы найти Зи Лей, нужно идти в Париж. Вероятнее всего встретить ее там. А если нет, поиск продолжится в другом месте.

В один прекрасный день шпион вскарабкался на борт большого кратера, разорвавшего каньон, и с гребня увидел далеко за противоположной стеной крутостенную пирамиду из алмазных панелей и фуллереновых распорок, освещенную изнутри и заполненную высокими деревьями. На другой день шпион уже шел мимо полей, засаженных вакуумными организмами, будто мрачными иероглифами на бледной земле.

Рана на плече исцелилась. Шпион свернул и спрятал квазиживой пластырь.

Постепенно восточные стены каньона сходили на нет, дно вело наверх, полнилось глыбами камня и мелкими трещинами. Приближался южный край каньона. За спиной осталась четверть окружности маленькой луны.

В каменном хаосе отыскалась тропинка. Шпион пошел по ней к раскрошившимся скалам, над ущельями, перекрытыми элегантными фуллереновыми мостами, по широкому неровному краю мелкого кратера, вскарабкался на гору слежавшихся обломков и спустился на обширную равнину, испещренную кратерами.

Следующее убежище оказалось распахнутым настежь и выпотрошенным. Повсюду виднелись следы шин и ботинок, вакуумные растения срублены. Несомненно, разорение учинили бразильские солдаты. Выбора не было – следовало идти дальше. Шпион ощутил себя одиноким и затравленным.

Четырьмя часами позже он приблизился к оазису, чей угловатый купол примостился на низкой стене кратера километров пяти диаметром. Внутри – темно, все три двери шлюза открыты, сад внутри замерз. Наверняка оазис уже давно разорен бразильцами. Но все равно, хотя и на пределе воздуха и энергии, шпион провел час, разведывая окрестности, прежде чем решился зайти внутрь.

Запасные батареи и запас воздуха отыскались в оставшейся нетронутой близлежащей ферме. Там же повезло найти под камуфляжной тканью в мелкой яме, выкопанной на краю поля перепутанных черных колючек, исправный роллигон. Шпион долго выспрашивал ИИ машины, но не сумел выведать ничего полезного и отправился спать до тех пор, пока на землю не легли длинные тени. Тогда шпион завел машину и покатил наверх по насыпи у края ямы.

Ориентируясь в тусклом свете Сатурна, лишь чуть ярче звездного, шпион повел машину на юг мимо высоких стен кратера Эвмела, заслонивших горизонт на западе. Ехать в роллигоне – немалый риск, но не больший, чем полагаться на припасы в убежищах, методично уничтожаемых оккупантами.

Наконец шпион выехал на дорогу, ведущую прямиком к экватору, обычную конструкцию из ледяной крошки в фуллереновой сетке, абсолютно ровное полотно тридцатиметровой ширины с маяками-передатчиками по краям, так что можно было целиком положиться на компьютер машины. Шпион выполнил несколько изометрических упражнений и растяжек, чтобы расслабить затекшие плечи, зашел в рубку, сунул в колбу пакетик лимонного чая, вернулся в водительское кресло – и увидел сверкающую линию на горизонте.

Она оказалась опоясывающей экватор Дионы железной дорогой, одной колеей, поднятой на пилонах, словно канат, связывающий горизонты. Ее, как и шоссе, создали терпеливо и непрестанно суетящиеся команды строительных роботов. Шпион взял управление на себя, остановился невдалеке от железной дороги, настороженно огляделся по сторонам. Железная дорога – важная цель. Кто-нибудь может наблюдать за ней…

Вдалеке на востоке забрезжил свет – будто звезда у кромки горизонта, присевшая отдохнуть на пути в ночь. Шпион включил зум на экране монитора, звезда потускнела, проступили детали. Это вагон, заостренный как пуля, позади – грузовой отсек, нос – алмазный навес над герметичной кабиной. Вагон ехал на запад, удирал из Парижа. А сейчас он намертво застрял на сверхпроводящем магнитном рельсе. Зияла дыра распахнутой двери.

Думая, шпион потягивал чай. Энергию отключили, вагон застрял, пассажиры выбрались наружу. Это понятно. Но где они сейчас? Кто они – бразильцы или дальние?

Когда до рассвета оставался всего час, шпион наконец взялся за руль, дергаясь, съехал с шоссе и покатил по засыпанной пылью земле под пилонами к вагону. Шею кололо, ладони вспотели. Рискованно. Но необходимо. Шпион надеялся, что чье-нибудь невезение даст ему самое нужное сейчас.

У основания пилона, ближайшего к вагону, он увидел множество отпечатков ног. Шпион подъехал ближе, остановился, надел скафандр и вылез из роллигона. Отпечатки тянулись на восток, туда, откуда прибыл вагон. Всего пять пар по обе стороны от чего-то, оставившего широкий след в ледяной пыли.

Шпион вызвал карту и понял, что пассажиры, скорее всего, направились к ближайшей станции где-то в пятидесяти километрах, у края кратера Мнестея. На горизонте – ничего движущегося. Все по-прежнему было неподвижно и тихо.

Шпион вскарабкался по скобам на пилоне, подошел по рельсу к вагону, замер у открытой двери. Внутри не было одной панели пола. А рядом, на полу и на одной из двух больших подушек, служащих сиденьями, – кровь. Она замерзла, стала черной.

Хм, кого-то ранили. Компаньоны сняли панель и потащили на ней раненого к станции. Интересно, сколько у них оставалось воздуха? Пережил ли раненый дорогу?

Был только один способ узнать.

Спустя несколько минут после того, как шпион направил машину вдоль рельсов, прямо впереди из-за горизонта выпрыгнуло солнце, столь же яркое и резкое, как в полдень. У Дионы нет атмосферы, нечему поглощать или рассеивать жесткий белый свет. Дорога тянулась прямо, как струна, опоры стояли меж небольших ударных кратеров, делались выше, когда дорога проходила над широкими мелкими впадинами. Шпион потерял след, завернувший к северу – люди обходили кратер. Пришлось вернуться и искать его. К счастью, шпион заметил пустую ярко-желтую канистру, брошенную поблизости от места, где люди ушли от дороги.

После нескольких километров борозда от волокуши и отпечатки ног снова ушли на север, перевалили низкую кромку средних размеров ударного кратера. Шпион остановил машину и внимательно осмотрелся. За спиной – тонкая черта дороги, вокруг – абсолютная пустыня. Ничто не двигалось. Он водрузил на голову шлем, вылез наружу, пошел по следам, ведущим на верхушку гребня, и увидел плоский лист фуллеренового композита, торчащий вертикально на краю кучи ледяных и каменных обломков. Шпион раскидал обломки у основания листа и увидел шлем с лицевым щитком, покрытым изнутри инеем.

Скафандр был отключен, тело замерзло. Пришлось повозиться, отстегивая шлем. Шпион едва не подпрыгнул от радости, увидев мужское лицо, белое и твердое, как мрамор. Шпион раскопал тело до пояса, нашел кабель передачи данных, подключил к своему внешнему порту и просмотрел сохраненные в памяти файлы. Мертвеца звали Фелис Готтшалк. Он родился в поселении с названием «Двоскин нол», числился жителем Парижа, был начинающим архитектором и звуковым художником. Двадцать три года, бездетный.

Идеально.

Больше шпион не раздумывал ни о мертвеце, ни о людях, тащивших его до самой смерти и похоронивших здесь в надежде когда-нибудь вернуться и отыскать тело либо рассказать другим, где найти его. Шпиона не интересовало, дошли они до станции или умерли посреди пустыни, лишенные кислорода и энергии. Главное – вещи насущные и практические. За исключением Зи Лей, люди интересовали шпиона лишь с точки зрения полезности либо опасности.

Потому он без особых церемоний затащил тело в роллигон, запихнул во внешний грузовой ящик и покатил на юго-восток. Железная дорога скрылась за горизонтом. Впереди обозначилась блестящая полоса, и шпион повернул к ней.

Разлом возник, когда Диона остывала. Ее ледяная кора сжималась, лопалась, возникали трещины, отвесные стены. Вставшая на пути шпиона стена была в сотню метров высотой. Но часть ее обвалилась, образовав бугристую выемку. Роллигон взобрался по пологому осыпному склону к выемке, остановился в тенях у стены, и шпион закопал труп в пыльном щебне – глубоко и надежно, чтобы никто не нашел.

Затем шпион разогрел в микроволновке порцию риса, черных бобов и грибов шиитаке, поел и приступил к работе: смешиванию своих биометрических данных и кода ДНК с файлами личных данных Фелиса Готтшалка и закачиванию результата в идентификационный чип скафандра. Такая фальшивка выдержит любую проверку оккупантов. Если удастся пробраться к закладкам, сделанным во время жизни Фелиса в Париже, можно будет изменить отпечатки пальцев и внешность инъекциями квазиживого коллагена. Шпион дремал в водительском кресле, предаваясь сладким грезам о Зи Лей, до заката. Потом он поехал в Париж.

Шпион не сомневался, что отыщет там свою девушку. Если даже она смогла удрать из окрестностей города, ее уже наверняка выловили оккупанты, прочесывающие Диону, и переправили в лагерь. Но если она умудрилась спастись и спряталась в отдаленном оазисе либо укрытии – шпион все равно отыщет ее, даже если на поиски придется потратить всю оставшуюся жизнь.

Наконец он прибыл в умерший город.

Шпион подъехал настолько близко к кратеру Ромула, насколько осмелился, и перевалил край кратера в тридцати километрах к северу от города. Там лежала одна из спрятанных до войны закладок. Шпион подверг себя небольшой косметической переделке, соответственно изменил документы, взял иглу памяти с копиями своих демонов и, как только наступила ночь, прошмыгнул среди древних осыпей и куч отработанного материала к точке обзора в двух километрах от городского периметра.

Длинный городской купол тянулся от внутреннего склона кратера по плоской равнине. Внутри виднелись ярко освещенные дома. Купола ферм были темными, и земля вокруг – тоже, за исключением космопорта, который будто парил в свете сотен прожекторов. На посадочных платформах стояли три бразильских шаттла. За ними трио гигантских роботов хлопотало над каркасом нового шатра.

Шпион дремал до тех пор, пока над горизонтом не появился крошечный солнечный диск. На землю легли длинные тени. Тогда шпион, бодрый и настороженный, осмотрелся и заметил слабый блеск на северо-востоке – купол исследовательской станции, где держали в плену Зи Лей и других членов движения за мир. Зачесалась исцелившаяся рана в плече. Тело вспомнило.

Зи Лей пришла за помощью после того, как в городе объявили военное положение и стражи принялись арестовывать активистов Форума мира. Шпион одурманил Зи Лей, заставил проглотить передатчик и сдал стражам, потому что хотел выяснить, где держат диссидентов – его заданием было отыскать гения генетики Авернус и предательницу Мэси Миннот, обе – в числе первых активисток движения за мир. Хотя шпиона ранили при бегстве из города в начале войны, это не помешало ему найти импровизированную тюрьму, испортить систему безопасности и управиться с охраной… но потом все полетело в тартарары. Кто-то исподтишка всадил шпиону в спину дротик с транквилизатором, и он остался лежать в тюрьме, а узники сбежали. Шпион смутно помнил, как Зи склонилась над ним, теряющим сознание, и прошептала, что он все-таки хороший человек. Шпион очень надеялся на это. Ведь она простит его, когда они наконец встретятся?

Шпион наблюдал за тем, как военные машины двигались к трубам ферм, тянущимся вдоль города. Люди в голубых скафандрах – бразильские солдаты – выскочили из машин и пошли к шлюзам на торцах труб. Спустя некоторое время из труб полезли люди в скафандрах дальних. Людей выстроили в шеренги. Одних погнали на поля вакуумных организмов за городом, других – сквозь складские площади к большим шлюзам на восточном краю города.

Когда все успокоилось, шпион прошмыгнул ближе и нашел укрытие в маленькой расщелине между городом и полями вакуумных организмов. Он продремал еще несколько часов – до тех пор, пока не потянулись назад вереницы пленных, охраняемых солдатами на трайках с толстыми дутыми колесами. Когда прошли последние, шпион поднялся и пристроился сзади, плетясь вместе со всеми к фермам. Пленных никто не считал, не проверял документы. Он последовал за дальними к шлюзу, дверь лязгнула за спиной.

Дело сделано. Шпион вернулся в мир, к которому и принадлежал.

4

Кэш Бейкер просыпался постепенно, всплывал в какофонию света и шума, снова погружался в пустоту. Кэш знал, что сильно ранен и все еще тяжело болен, но не помнил почему и как. Доктор Хесус Маккефри, отвечавший за выздоровление и реабилитацию, рассказал, что истребитель атаковали дроны дальних. Дрон взорвался слишком близко от корпуса, осколок пробил оболочку и пронзил мозг. Корабль спас жизнь пилота, погрузил в гибернацию. После того как Кэша спасли, врачи держали его в искусственной коме, исправили повреждения, вырастили заново поврежденные участки мозга, модифицировали искусственную нервную систему, позволявшую интегрироваться с кораблем, а затем поэтапно, планомерно и очень осторожно вернули пилота в сознание.

Доктору Хесусу и его помощникам пришлось объяснять произошедшее несколько раз, потому что Кэш засыпал, просыпался – и начисто все забывал. Сон был пустым забытьем, реальность – скверным безысходным кошмаром. Кэш не понимал, отчего он привязан ремнями к койке. В памяти зияли огромные провалы. Если верить доктору Хесусу, Кэш страдал от ретроградной амнезии. То есть воспоминания не покинули голову, но Кэш потерял условные коды, позволяющие отомкнуть память. По мере выздоровления воспоминания будут возвращаться – но доктор не смог или не захотел сказать, сколько потеряется навсегда.

Кэш много спал и тратил почти все время бодрствования на простейший уход за телом. Медики аплодировали, когда пилот успешно облегчался либо заносил ложку в рот, не пролив по дороге больше половины содержимого. Медики расточали похвалы, когда пациенту удавалось запомнить несколько не связанных по смыслу существительных или посчитать от ста до единицы, называя каждое третье либо каждое седьмое число. Кэш к любому заданию относился с тем же упорством и тщанием, с каким работал в начальной летной школе, в школе летчиков-истребителей и в программе испытаний однопилотников J-2. Потому выздоровление было на удивление скорым. Спустя всего несколько дней после возвращения в сознание он уже пробовал ходить прямо. Кэша донимала хромота, его сильно тянуло вправо, но он стиснул зубы и справился с прямой линией за два часа, а потом спал двенадцать часов.

К нему заглянул офицер разведки, сказал, что Кэш – герой, и показал два файла, отредактированных до блеска и похожих на пропагандистские агитки. В первом описывалось погружение пары истребителей – один, похоже, принадлежал Кэшу – в атмосферу Сатурна. Операция «Глубокое зондирование», демонстрация способностей бразильских J-2, окончившаяся чудесным спасением из дьявольски изощренной ловушки дальних. Второй файл показывал траекторию глыбы льда, отправленной бандой дальних через всю систему Сатурна с тем, чтобы разбить базу Тихоокеанского сообщества, устроенную на Фебе, наибольшем из эксцентричного стада внешних спутников газового гиганта. Кэша с еще парой пилотов-истребителей отправили в погоню за глыбой, завершившуюся краткой ожесточенной битвой с автоматическими защитными системами. Истребитель Кэша был поврежден, пилот – тяжело ранен. Согласно файлу, самопожертвование Кэша позволило его товарищам установить ядерную бомбу, разбившую ледовый астероид на безвредные осколки. Героя спасли и благодаря сноровке врачей, использовавших новейшие технологии, вернули к нормальной жизни. Теперь он, настоящий герой Тихой войны, оправляется от жутких ран. Файл заканчивался видеороликом с генералом Арвамом Пейшоту, главнокомандующим объединенным бразильско-европейским экспедиционным корпусом, исполняющим обязанности полномочного представителя Трех Сил. Генерал покровительственно склонился над той самой кроватью, в которой лежал сейчас просматривающий файлы Кэш, и спросил, как себя чувствует герой. Кэш вздрогнул, увидев свою кривую увечную улыбку, мучительное усилие, с каким он поднял руку, дрожащий от напряжения большой палец, выставленный вверх.

Кэш не помнил ни генеральского визита, ни войны с глыбой льда, ни спуска в атмосферу Сатурна. Кэш не узнавал людей, приходивших его навестить, хотя они, безусловно, знали его. Он помнил своего закадычного дружка Луиса Шуареса, помнил Каэтано Кавальканти и еще пару типов с тестовой программы J-2, но о нескольких других – абсолютно ничего, в том числе о сногсшибательно красивой суровой блондинке, полковнике Вере Фламмилион Джексон. Она утверждала, что летала вместе с Кэшем в двух миссиях, описанных в файлах.

Когда он спросил Луиса об их соседе по кубрику, Колли Бланко, Луис потупился и сказал, что Колли погиб. Он летал спасать, его подстрелили. Первая потеря Тихой войны.

Кэш тоже проходил по разряду военных потерь. Физически он восстанавливался с каждым днем, но голова оставалась не в порядке. Налетали страшные головные боли, приступы ярости или истерического плача, приступы депрессии, лишавшие все вокруг цвета и смысла. Но Кэш прилежно упражнялся, выбивался из сил, чтобы безукоризненно выполнить все упражнения на память и логику, выданные командой доктора Хесуса. А еще Кэш спал.

Луис Шуарес заглядывал в крошечную комнатушку Кэша при любой возможности, протаскивал запрещенные лакомства: фляжку кашасы, плитку шоколада, свежий персик – и про просьбе больного зеркало. Тот уже видел себя в постели в конце второго файла и верил в то, что зеркало не слишком удивит. Но Кэш очень ошибался. Наверное, файл подправили, подкрасили и подретушировали. Кэш скверно выглядел на ролике, но реальность оказалась гораздо хуже. Кэш походил на его чертова папашу в последние дни перед смертью от карциномы, превратившей его легкие в черную слизь.

– Ты выглядишь, как парень с просверленной в голове дырой, – заметил Луис – сухощавый мулат с кофейной кожей и полоской усиков, подтянутый, аккуратный, в выглаженном синем комбинезоне.

Он сидел на краю кровати, потому что больше сидеть было негде.

– Ты единственный из всех, кого я знаю, оказался достаточно упрямым, чтобы пережить такое и не сдаться.

– Я не уверен, что я не сдался. Я не тот, кем был раньше.

– Да ты же военный герой прям с доски почета, первая категория!

– Я – неудачник, запоровший миссию, – возразил Кэш.

– Хреновую миссию. А ты полез первым и принял на себя все мины, дроны и линейные пушки. Если б они не разрядились в тебя, мы б не смогли разнести эту глыбу в пыль. А если уж говорить про «запорол», так об этом судить нам с Верой. Мы ведь не спасли тебя, когда твой истребитель покатился прочь.

– Ну, тут без обид, – сказал Кэш. – Вам же надо было закончить миссию.

– Мы закончили. А за тобой не пошли…

– Вы сделали что должны, – пробурчал Кэш, пытаясь задавить внезапно нахлынувший гнев. – Надо – и бросили. Тоже мне дело. Да прекрати. Мать его, как меня достало слышать твои извинения!

– Устал ты, – сказал Луис, – Я приду попозже.

– Да, отчего бы тебе не катиться подальше, – буркнул Кэш. – Что-что, а уж это ты умеешь.

Он понимал, что говорит злые глупости, но не мог остановиться. Будто его губами двигал кто-то чужой. Будто Кэш стал одержимым, словно женщины дома. Они падали, когда проповедник прижимал ладонь к их лбам, корчились на полу.


Когда Луис вернулся на следующий день, Кэш извинился перед другом, но тот лишь махнул рукой:

– А, пустяки.

– Да не совсем. Мне надо пережить это. Оставить позади. И вернуться сюда.

– Конечно, – согласился Луис.

Но Кэш видел жалость и сочувствие в его глазах и понимал: Луис сам не верит в свои слова.

Они поговорили о войне. Луис сказал, что она началась задолго до того, как банда дальних, называющих себя «призраками», нацелила ту глыбу льда на Фебу. Собственно экспедиция, атака на поселения и корабли – лишь последняя стадия долгой, тщательно спланированной кампании. Перед тем как объединенные силы Великой Бразилии и Евросоюза прибыли в систему Сатурна, дипломатические и торговые миссии убедили часть городов соблюдать нейтралитет, сдаться без единого выстрела. В остальные города проникли шпионы – и вывели из строя критические элементы инфраструктуры. В теплицах стали вымирать тесно посаженные растения, лишая города не только пищи, но и кислорода, воду отравили психотропными наркотиками, воздух – вирусами гриппа, информационные сети – демонами, отказывавшими в доступе либо заполнявшими сеть пропагандой, источники энергии стали ненадежными. К началу военной операции население городов было деморализовано, изнурено постоянными хлопотами с портящимися системами жизнеобеспечения, поголовно болело. Большинство сразу сдалось. Сопротивлялся лишь Париж на Дионе, да и то всего день.

Луис рассказал, что он и остаток эскадрильи провели последние дни войны, гоняясь за кораблями дальних, пытавшимися удрать из системы Сатурна. Большинство не имели оружия, немногие вооруженные не могли тягаться с истребителями. Но все же больше половины беглецов сумели спастись и теперь прячутся вблизи Урана. Никто не знает, сколько их и что они собираются делать.

– Отчего же ты не улетел? – спросил Кэш.

– Улетел?

– В смысле в погоню за ними.

– У нас тут слишком много работы, – ответил Луис. – У нас хорошо получается разносить все к чертям. Этому нас учили. Но вот собирать и строить – не очень. Однако ремонтировать города – детская забава по сравнению с возней вокруг сбежавших дальних.

Луиса поставили работать извозчиком, заведовать транспортировкой морпехов, гражданских и оборудования с луны на луну. Системой Сатурна теперь управляла администрация Трех Сил. Тихоокеанское сообщество устроило небольшую базу на Фебе и контролировало разрозненные поселения на Япете, европейцам отдали власть на Рее, остальное досталось Великой Бразилии – вся свора мелких необитаемых спутников, а также Мимас, Энцелад, Тетис, Диона и Титан.

– Плюс к тому, сейчас мы спорим с тихоокеанцами о контроле над Гиперионом, – добавил Луис. – Там никто не живет, но это уже вопрос принципа.

– Гребаная политика.

– Помнишь, как мы чуть не подрались с ними за Гавайи?

– Мне память, конечно, изувечили – но не настолько. Разумеется, помню, – буркнул Кэш.

– Они сюда не помочь нам явились. Их помощи нам не надо. Они пришли за дракой и добычей. Вопрос в том, что они собираются делать с добытым? И чего еще хотят?

– Если снова начнется свара и война, лучше уж мне поскорее прийти в себя, – заключил Кэш и сделал вид, что не замечает легкой дрожи, пробежавшей по лицу Луиса.

Однажды в госпиталь к Кэшу явился генерал Арвам Пейшоту и вручил капитанские полоски и медаль. Тогда Кэш и узнал, что повышен в звании и отправляется на Землю. Генерал сказал, что люди Земли должны знать о том, как выиграна война. Пусть Кэш выступает послом-агитатором военной экспедиции, объяснит, как геройствовали в дальнем космосе доблестные войска, и расскажет о своем подвиге.

– Я почти ничего не помню о нем, – пожаловался Кэш.

– Не беспокойся, у меня есть люди, которые смогут тебе помочь. У тебя – почетное назначение. Ты – герой, а к героям следует относиться как подобает. Ты проедешься по крупным городам, повстречаешь важных персон на званых вечерах и приемах, каждый день будешь есть бифштексы и пить отличные вина. Плюс к тому – женщины. Капитан, мне ведь не стоит напоминать о том, что героев любят? Тебе нужно всего лишь произнести несколько речей, ответить на пару вопросов. Мои люди напишут речи, потренируют тебя. Мои люди будут задавать вопросы, так что не беспокойся насчет ответов. Отличная работенка! Такая, какой ты полностью заслуживаешь. Что скажешь на это?

5

Каждый день бразильцы привозили новых пленников в мертвый город. Поисковые партии рыскали по Дионе, вторгались в каждое поселение, оазис и убежище, хватали обитателей и везли в Париж. Там подвергали краткому допросу, устанавливали личность и внедряли под кожу опознавательный чип. Почти фабричный конвейер, негибкий, но эффективный. Городская сеть и все копии баз данных были утеряны либо испорчены, но бразильцы составили список неблагонадежных, собирая информацию с форумов, сайтов дискуссионных групп, почтовых ящиков, регистров и сетей городов, переживших войну без повреждений. Все служившие в администрации либо любой общественной организации, все высказывавшиеся против объединения с Землей в частной переписке или публично угодили в максимально охраняемую закрытую тюрьму, прежде бывшую городской, а теперь значительно расширенную. Остальных распределили так: беременных, а также женщин и мужчин, ухаживающих за маленькими детьми, отправили в материнский лагерь. Прочим предложили либо работать на администрацию Трех Сил, либо провести остаток жизни в тюрьме.

Почти все пленные придерживались доктрины ненасильственного сопротивления – и отказались работать. Сначала бразильцы пытались сломить их дух. Отказников подвергали публичным обыскам, избивали – без причины, выдернув случайную жертву из толпы, сажали в одиночку, а в первые дни оккупации, случалось, и казнили. Охранники приказывали заключенным выстроиться в шеренгу, хватали двух-трех, тащили в шлюз и открывали наружную дверь. Но казни прекратились, когда за жертвами пошли другие узники, требовавшие казнить и их. Если кому-то в бараке не давали еды, принимался голодать весь барак. Если охранники хватали кого-нибудь, чтобы избить, все хотели быть избитыми. И так далее. В конце концов бразильские власти отчаялись сломить отказников и оставили их в покое: изолировали и снабжали бараки лишь минимальными рационами и жизнеобеспечением.

Шпион решил работать. Люди, практиковавшие ненасильственное сопротивление, – благородные принципиальные сумасшедшие. Они ослабеют и умрут в своих бараках, а вместе с людьми умрут и принципы. В любом случае их принципы не имели ничего общего со шпионом. Он – не дальний и даже не бразилец, не пленник и не оккупант. Он – свободный человек, сдавшийся бразильцам лишь затем, чтобы облегчить поиски Зи Лей. Шпион понимал, что его цель – опасна до глупости, но она придавала смысл его существованию. Шпион всю жизнь тренировался для того, чтобы быть кем-то другим, носить чужое обличье, внедряться в чужую среду, исполнять секретные задания. Этим он и занимался перед войной под личиной Кена Шинтаро: саботировал инфраструктуру Парижа. Этим же занимался и теперь. Несмотря на лишения, страх и тяжелую работу, шпион был доволен и спокоен.

В первые недели он и его товарищи – все неженатые и бездетные – работали по двенадцать часов в день на руинах города. Надзор был минимальный. Вне работы заключенных предоставляли самих себе. Те организовались в команды, занимающиеся домашними хлопотами по очереди: приготовлением еды, уборкой, осмотром и ремонтом жилища и его систем, заботой о раненых в битве за Париж и в первые дни оккупации, сбором и переработкой мочи и фекалий, уходом за плодовыми кустами, растущими на ставшей тюрьмой ферме, и дележом фруктов, дополняющих скудный рацион КАВУ-пищи.

Шпиона сразу приняли с распростертыми объятиями. Дальние не были наивными или легковерными, но привыкли с радостью принимать любого незнакомца и не научились опасливой подозрительности. К тому же шпион немногим отличался от них: такой же долговязый и тонкий, с хватательными большими пальцами на ногах, простыми вторичными сердцами, бьющимися в бедренной и подключичной артериях. Шпион говорил правду о том, что ищет свою подругу Зи Лей, и это тронуло сердца. Он рассказал, что ее арестовали и посадили в тюрьму еще до войны, а он попытался найти и освободить ее во время атаки на город, когда падающие с небес боевые роботы и чужие солдаты быстро сломили оборону по периметру города. Сделать это шпиону не удалось – и с тех пор он искал свою подругу.

Никто на ферме ничего не знал о Зи Лей. Бразильцы держали мужчин и женщин порознь, потому трудно было выяснить, есть ли Зи Лей в рабочих лагерях, или, что вероятнее, она в числе отказников. Но шпион терпеливо ждал. Его научили терпению. Он не переставал думать и беспокоиться о Зи Лей. Наверное, его беспомощная наивная надежда и желание означали, что он влюблен.

Команду шпиона заставили искать и собирать тела погибших во время штурма. Бразильцы вломились с разных концов купола и продвигались к центру, пробиваясь чуть ли не врукопашную сквозь каждую улицу. В последней отчаянной попытке удержаться защитники взрывали нежилые здания. Купол лопнул и потерял воздух. Погибли десять тысяч горожан – половина населения.

Команда работала в нижней части города, среди фабрик, мастерских и старомодных многоквартирных домов. Там когда-то и обитал Кен Шинтаро. Было так странно возвращаться к омертвевшему жилищу. Энергию уже подали, но город еще оставался в вакууме при температуре поверхности минус двести по Цельсию. Деревья, лишенные листвы и тонких ветвей ураганной декомпрессией при разрыве купола, так и стояли голые и смерзшиеся до твердости железа. Квазиживая трава на уличных газонах, растения в парках и палисадниках тоже замерзли и теперь медленно выцветали в резком свете фонарей.

Большинство зданий пострадало во время штурма, герметичность сохранили немногие. Тела лежали в квартирах, дворах, подвалах, на улицах, где их застигла декомпрессия, скрюченные у дверей, в спальных нишах, шлюзах. Легче всего было с теми, кто умер в скафандре. Остальные превратились в каменные статуи, примерзшие к полу, мебели или друг к другу, – с распухшими и почерневшими от перепада давления руками и головами, с лицами, покрытыми коркой крови, пошедшей перед смертью изо рта, глаз, ноздрей и ушей. Глаза выпучились, высунулись языки. Мужчины, женщины, дети. И младенцы.

Команда собирала образцы замерзшей плоти для анализа ДНК, уносила и паковала личные вещи, ломами и клиньями отдирала трупы от мебели, пола и друг друга, грузила на сани, а те вывозили через постоянно открытые тройные двери городских шлюзов. Строительные роботы выпиливали длинные канавы в ледяном реголите за восточным краем полей вакуумных организмов. Тела бесцеремонно сбрасывали и засыпали ледяной щебенкой, словно бразильцы старались поскорее спрятать следы зверств.

После уборки тел в общественных местах работа превратилась в жуткую охоту за сокровищами, обыски квартиры за квартирой, комнаты за комнатой, проверки служебных туннелей, подвалов и служебных ходов, шкафчиков для одежды и комодов, где люди хотели спрятаться либо отыскать последние глотки воздуха. Команда работала, шатаясь от усталости, стараясь не смотреть в лица мертвых, которых отдирали, резали и поднимали. Люди проклинали жесткие непослушные трупы, садились и плакали, а бразильские охранники спешили к изнемогшим, чтобы снова выпихнуть на работу.

Среди заключенных бродили жуткие истории о том, как находили любимых, родителей, детей. Работа была непрерывно нарастающим ужасом. Иные кончали с собой. Кто-то – драматически, напоказ, сдирая с себя шлем или бросаясь под гусеницы роботов, уничтожавших сильно поврежденные здания. Но большинство тихо уходили, прятались и отключали кислородные фильтры. Говорили, так получается легко и не больно. Концентрация углекислоты нарастала, и человек плавно и милосердно уходил в сон.

Самоубийц бросали в те же канавы.

Однажды команду шпиона выстроили близ большого шлюза. Все дрожали от усталости, с нетерпением ожидая, пока охрана не отведет назад, на ферму. Рядом провезли сани с трупами. Шпион вдруг заметил на самом верху женщину с лицом чистым и белым, словно у мраморной статуи, с жесткой копной черных волос, складками у внутренних уголков глаз, маленьким курносым носом. Это она, Зи Лей!

Шпион кинулся вслед за санями, догнал и обмяк от облегчения, увидев, что это не она. Пара охранников сшибла его с ног. Его оттащили в блок карцера, раздели, без особого энтузиазма избили, швырнули в камеру и оставили на всю ночь без еды и воды. Утром шпиону вернули скафандр и отправили на работу.

Никто из команды не обронил и слова о безумной выходке.

Шпион пробыл в городе шестьдесят дней, но не отыскал никаких сведений о Зи Лей. К тому времени между заключенными уже установилась система связи. На больших работах команды иногда смешивались и обменивались информацией, общаясь языком знаков прямо под носом у охранников. Все спрашивали друг о друге, устанавливая, кто жив, кто пропал, а кто умер. Зи Лей исчезла. Никто не знал ничего о ней – она будто свалилась с луны.

А может, и вправду так?

Настал день, когда команда шпиона за день отыскала всего одно тело. Затем за три дня не нашли ни одного. После чего команду без предупреждения отправили работать на поля вакуумных растений.


Многие городские фермы, где выращивались микроводоросли и дрожжевые грибки, сильно пострадали при атаке на Диону. Посеянное в новых и отремонтированных фермах еще не дало урожая, и потому бразильцы решили ободрать поля вакуумных растений к югу и востоку от города, чтобы обеспечить поступление КАВУ для производства базовых тюремных пайков. Однажды шпион оказался недалеко от маленького купола исследовательской станции, где не так давно содержались в заключении Зи Лей и другие борцы за мир. Шпион отыскал ее там во время атаки и с тех пор не видел. И вот он снова здесь, помогает соскребать жесткие лишайниковые наросты со льда, а купол поблизости, торчит на низком гребне, поблескивает на фоне черного неба. Да, Кену Шинтаро пришлось пережить многое. Но его уже нет.

Городской купол залатали. Атмосферные заводы расщепляли воду на водород и кислород, сохраняли водород на топливо, а кислород выпускали под купол, смешав с запасами азота и углекислоты. Сначала углекислый газ выпадал снегом, но Париж понемногу прогревался, и наконец температура переползла за ноль. Город начал оттаивать. Ледяной морг превратился в открытую бойню. Промерзшая сердцевина деревьев плавилась, сыпались наземь кора и ветки, всякое растение скрючиваюсь, ссыхалось и покрываюсь бактериальной слизью. Грибки и бактерии, пережившие вакуум, размножались с неистовой силой, и купол заполнила вонь гниения и распада. Дроны, оборудованные детекторами метана, находили разлагающиеся тела. Команду шпиона вернули к прежнему унылому занятию, а после отправили ремонтировать улицы, искореженные взрывами после жестоких боев, и убирать развалины.

Прошло сто пятьдесят дней с падения Парижа. Давление под куполом составило четыреста миллибар – разреженный, но уже пригодный для дыхания воздух. Подачу энергии возобновили в большинство районов, снова потекла река, питаемая водопадом и бегущая, пенясь, по скалистому руслу между рощами мертвых деревьев и убитыми парками на склоне городской горы, растекающаяся посреди плоской, застроенной домами части города и исчезающая у края купола, чтобы по трубам снова переместиться наверх. Реконструкция ускорялась по мере того, как в Париж свозили пленных со всех! Дионы. Бригады заключенных спиливали деревья и расчищали завалы, ремонтировали вокзал на городской горе и большой шлюзовой комплекс внизу, латали жилые здания.

Команду шпиона поселили в старой угловатой многоэтажке на краю индустриальной зоны. Шпион жил почти в таком же доме, когда впервые прилетел в город. И когда впервые повстречал Зи Лей. Другие команды переселились в соседние здания, сперва только мужчины, а потом и женщины, и дети. Встречались друзья и семьи. Понемногу квартал стал оживать. На перекрестках возникли импровизированные кафе, продающие чай и закуски, там и сям появились крошечные огороды со съедобными травами и овощами, лавки, где обменивались товарами. Установилась неформальная система кредита. По берегам реки люди воздвигали памятники погибшим, маленькие сады скульптур из мусора и стекла, привинчивали к стенам набережной памятные таблички, поднимали на флагштоках и проволоке разноцветные флажки, трепещущие в вихрящихся потоках от городских кондиционеров. На изъязвленных пулями стенах появлялись фрески. Родилась мода на вышивание крошечных, но причудливых узоров на рукавах стандартных комбинезонов. Проходили поэтические вечера, песенные фестивали, возникли дискуссионные группы по науке и философии.

Но большая часть города оставалась изувеченной и убогой. Квазиживая почва, покрывавшая улицы и проспекты, умерла и рассыпалась в пыль, парки и сады не засадили заново, многие здания были полуразрушены и непригодны для обитания. Строго соблюдался комендантский час и прочие ограничения, в жилых кварталах отключали электричество с десяти вечера до шести утра, между крышами старого квартала и куполом постоянно висели бразильские дроны – смертоносные сверкающие твари, лениво жужжащие, переливающиеся калейдоскопом огоньков. По ночам красные точки их лазеров прочерчивали опустевшие улицы и проспекты. Также по ночам налетали бразильские патрули, будили всех, обыскивали комнаты, отнимали, что хотели, швыряли вещи во двор, вытаптывали драгоценные грядки, арестовывая наугад. Большинство схваченных возвращались через пару дней, очумелые от недосыпания и последствий «сывороток правды». Кое-кто не возвращался вообще.

Бразильцы тоже переселились в город и отгородили себе зону к западу от выгоревших руин биржи и городского сената, превратили центр города и парк на склоне за ним в крепость с мощными взрывоустойчивыми стенами и лабиринтом «умной» проволоки. Спрятанный под отдельным уцелевшим куполом, оставшийся почти неповрежденным, избежавший разгерметизации дом был превращен в деловой центр и стал базой нового правительства системы Сатурна. Шаттлы и модули регулярно сновали между орбитой и Дионой, доставляя бразильских и европейских офицеров и чиновников. Их быстро провозили через город в крепость, названную «Зеленой зоной».

Когда дальних стали набирать для работы там, шпион втерся в доверие к охранникам. В отличие от большинства дальних, шпион свободно говорил по-португальски. В дополнение к обычной работе, шпион выполнял поручения охраны и не кривился, когда становился мишенью грубых и глупых шуток. В конце концов шпиону дали поговорить с офицером охраны и назначили работать в офисе оценки разрушений, проверять переводы файлов, считанных с компьютеров и скафандров умерших дальних.

При первой же возможности шпион запустил свой зверинец демонов в местную сеть, и охотник за данными быстро принес списки живых и погибших. Зи Лей не значилась среди погибших, не отыскалась среди отказников и доступной рабочей силы. Хотя демон представил вырезанные из файлов и съемок обзорных камер фото и данные двадцати трех женщин, подходящих под описание, все они лишь слегка напоминали Зи Лей. Вряд ли она жила здесь под чужим именем. Потребовалось немало времени и еще пара демонов, чтобы проломиться сквозь защиту бразильских коммуникаций и разослать копии своего сборщика данных администрациям прочих лун, попавших под бразильскую власть. Но Зи Лей не была зарегистрирована ни на Мимасе, ни на Энцеладе, ни на Тетисе, ни на Титане.

Шпион отказывался и думать, что Зи Лей осталась на борту одного из мертвых кораблей, кружащих по орбитам вокруг Сатурна. Нет, она жива. Она обязана выжить. Может, она улетела на корабле к Урану? Или на Рею, на Япет? Рею контролировал Евросоюз, Япет – Тихоокеанское сообщество. Между их сетями не было прямой связи. А может, она еще на Дионе, еще в сопротивлении, чьи люди проникли в город либо прячутся в убежищах, еще не открытых оккупационными войсками. Шпион запустил демона в бразильскую сеть и задал ему анализ всех лиц, попавших на камеры слежения, чтобы найти Зи Лей, – и начал искать контакты с сопротивлением.

Каждый день приносил свежие слухи о саботаже и нападениях на оккупантов. Отряды, обыскивающие дальние районы, попадали в засады, у дорог взрывались фугасы, а однажды гражданских чиновников убило дистанционно управляемой бомбой прямо в «Зеленой зоне». Взрыв произошел неподалеку от здания, где работал шпион. Здание дрогнуло так, что шпиона сбросило с кресла. Когда он встал, то увидел столб черного дыма, поднимающийся к куполу. За час солдаты отловили всех работающих в «Зеленой зоне» дальних. Как и остальных, шпиона арестовали, избили и кратко допросили. Его фальшивое «ай-ди» выдержало проверку, и через два дня его и остальных допустили к работе, хотя сейчас требовалось больше часа, чтобы пройти усиленный контроль на блокпостах. В самой «зоне» солдаты останавливали и обыскивали всех, кого приходило в голову остановить и обыскать.

Сначала осторожные попытки шпиона утыкались в глухую стену молчания и недоверия. Несколько человек проявили симпатию, обещали поискать Зи Лей, но так и не откликнулись. Но однажды по дороге домой с работы его загнали в угол двое мужчин, оба – в тканевых мешках на головах, с прорезями для глаз и рта. Первый приставил нож к горлу шпиона, а второй, гораздо старше первого, сказал: шпион слишком уж нашумел о том, что его вовсе не касается. Шпион мог бы обезвредить либо убить обоих за тридцать секунд, но предпочел изобразить растерянность и страх. Шпион сказал старику, что отчаянно хочет разыскать любимую, работает в «зеленой зоне» и может помочь, поскольку имеет доступ к полезной информации. Шпион готов на что угодно – только скажите.

Старик покачал головой.

– Потому мы и не можем доверять тебе. Ты работаешь на них. Не лезь в наши дела. Ищи свою женщину без нас.

Шпион позволил обоим уйти, но внимательно изучил их походку. По ней он и опознал младшего несколько дней спустя. Шпион выследил его, узнал имя. Шпион еще следил за ним, надеясь, что он выведет на сопротивление, когда бразильцы арестовали трех женщин и объявили их подложившими бомбу в «зеленую зону». Состоялся показательный суд, подозреваемых признали виновными, и на следующий день всех пленных из рабочих бригад собрали на мертвой земле самого большого городского парка – на зрелище публичной казни.

Шпион стоял у внешнего края толпы, наблюдал за парнем, рассчитывая выследить его после казни. Трех осужденных – босоногих, в новых синих комбинезонах – подвели к эшафоту охранники-бразильцы, двигавшиеся с робкой неуклюжестью людей, не привычных к низкой гравитации Дионы. Офицер зачитал краткий приговор и предупредил, что новые акты измены либо саботажа, угрожающие восстановлению города и порядка, будут подавляться самым безжалостным образом. Шпион не слушал. Он даже не отреагировал на то, как женщин одну за другой казнили выстрелом в затылок. Шпион увидел на дальнем краю толпы знакомое лицо: Кейко Сасаки, подруга и попечительница Зи Лей до войны.

Но ведь невозможно! Он перекопал все бразильские записи в поисках информации о знакомых Зи Лей. Кейко Сасаки значилась мертвой – но вот же она!

Когда шпион опомнился, то понял: есть лишь одна причина, по какой можно зачислить себя в мертвецы и жить под другим именем в оккупированном городе. Кейко – в сопротивлении. Несмотря на риск, он решил отыскать ее и переговорить как можно скорее.

Шпиону потребовалось меньше суток на то, чтобы выяснить: Кейко работает в городском госпитале и живет в той же многоэтажке, что и подруга парня, за которым следил шпион. Вряд ли это было совпадением, и потому шпион решил не рисковать, приходя в дом. Вместо того он спустя три дня после казни подошел к ней в госпитале, шлепнул на шею наркотический пластырь, подхватил обмякшую и затащил в кладовую.

Придя в себя, Кейко задергалась, стараясь высвободиться из пластиковых стяжек, прихвативших ее руки и ноги к полкам на манер распятия. Она замычала в квазиживой пластырь, закрывающий рот.

Шпион показал ей нож, сделанный из куска фуллерена, назвался, пообещал убить, если закричит, и убрал пластырь со рта.

– Я не расскажу бразильцам о том, что вы все – сопротивление. Мне наплевать. Не наплевать мне только на Зи Лей. Кивни, если хочешь говорить.

Она подвигала головой вверх и вниз. Стройная тонкая женщина. Она будто состарилась на десять лет с тех пор, как шпион видел ее в последний раз. Исхудавшее лицо, глаза ввалились, под ними – синяки, но взгляд по-прежнему умный и злой. Она не поморщилась, когда шпион сорвал пластырь со рта.

– Кен, я слыхала, что ты умер.

– А я слыхал, что ты умерла. Но вот мы глядим друг на друга. Где она?

– Что ты сделал со своим лицом? – спросила Кейко.

– Где она?

Кейко вздрогнула, когда шпион чиркнул кожу под левым глазом кончиком самодельного ножа, и быстро выговорила:

– Я не знаю, где она, – но у нее семья на Япете. Я знаю, что когда она удрала из тюрьмы, то села на корабль, уходящий с Дионы. Я не знаю, повезло ей добраться до Япета, или она оказалась в числе погибших и застрявших на орбите. Я знаю: если она смогла достичь Япета, там ты не сможешь ей повредить.

– Она не говорила мне, что родом с Япета, – сказал шпион.

– А ты разве пробовал узнавать хоть что-то о ней? Ты даже не знал, что она болеет шизофренией, пока я не рассказала тебе. Зи Лей интересует тебя не как личность – но лишь как объект твоей мании. Ты веришь в то, что она – твой друг, и ты влюблен. А правда в том, что вы оба – одинокие, запутавшиеся, эмоционально нестабильные люди, которых бросило друг к другу в хаосе кризиса, рожденном близкой войной.

– Ты хочешь вывести меня из равновесия. Не получится, – заметил шпион.

– Я пытаюсь сказать тебе правду.

– Я хочу помочь ей.

– Жива она или мертва, ей ты не поможешь, – сказала Кейко. – Но послушай: ты можешь помочь нам. Присоединиться к нам. Очевидно, ты умеешь создавать фальшивые удостоверения личности, и тебе это нужно, потому что ты в дерьмовом бразильском списке. То есть ты можешь быть полезным для нас. Кен, нам нужны люди вроде тебя – инициативные, умеющие выживать.

– Кен погиб на войне. Я теперь – Фелис Готтшалк. А когда я выйду из этой комнаты, то стану другим. Ты и твои друзья никогда не отыщете меня.

– Если ты поможешь нам, то со временем мы сможем найти Зи Лей. Ты помогаешь нам, мы – тебе.

– Не бойся, я не убью тебя, – успокоил шпион. – Однажды я убил человека и не хочу повторять.

С тем он молниеносно налепил второй пластырь на лоб Кейко Сасаки и подхватил ее, когда она свесилась набок.

Из кладовой шпион вышел бразильским морпехом Ари Хунтером. Солдат Хунтер был всего лишь зыбкой маской, парой строчек в файлах бразильского военного ведомства, но он имел лицо шпиона, его же отпечатки пальцев, сканы сетчатки, метаболические паттерны и ДНК. Хотя он по-прежнему выглядел как дальний, роли это не играло. Общаться предстояло лишь с ИИ и роботами, контролировавшими ворота и гаражи. ИИ поверил в то, что морпеху Хунтеру нужен роллигон, потому что Хунтер получил задание исследовать аномальный сигнал близ северной оконечности Пропасти Лациума.

Потому шпион мог смело ехать по поверхности, не боясь систем наблюдения и спутников. Задание занесено в список, одобрено. Хотя возвращаться шпион, конечно же, не собирался. Он планировал добраться до посадочного модуля, заправить его и вылететь с Дионы. Модуль – не лучшее средство для межпланетных перелетов, но шпион не рискнул красть что-нибудь побольше и помощнее. Тяги хватало в обрез, чтобы стартовать с Дионы, а потом завернуть к Япету по долгой медленной траектории. Перелет займет сотню дней. Но проблем нет – есть вдоволь воздуха, воды и пищи. Большую часть времени шпион проведет в дремоте. А когда проснется, снова отправится на поиски любимой женщины. Это священная миссия. Ничто не остановит ее.

6

Лок Ифрахим заслуживал собственный мир. Вместо этого ему вручили свалку мертвых кораблей.

Когда разразилась война, большинство кораблей дальних в системе Сатурна погибли от истребителей, мин или дронов. Теперь роботы-буксиры находили эти корабельные трупы, перехватывали, исправляли их запутанные медленные траектории, подталкивали к Дионе и оставляли на экваториальной орбите дожидаться ремонтных команд.

Дюжина агентств, нанятых и почти не контролируемых администрацией Трех Сил, пыталась реконструировать поврежденную инфраструктуру в системе Сатурна, найти дающее приличный заработок занятие для десятков тысяч ставших бездомными дальних, организовать коллаборационистские администрации и полицию, приставить к делу гениев генетики, математиков, инженеров и ученых дальних, запустить экономику уже по центрально-командной системе. Это требовало нормальной коммуникации между лунами. Строить корабли с нуля слишком дорого. Ремонт и переоборудование подбитых судов стали существенной частью запланированной послевоенной реконструкции. Лок Ифрахим отвечал за участие гражданской администрации в операции сбора кораблей и подчинялся непосредственно Комиссии по экономике Трех Сил. То есть занимал ключевой пост в руководстве работами, критически важными для успеха оккупации. Однако Лок Ифрахим чувствовал себя обойденным и обиженным.

Перед войной он нес службу в бразильском дипкорпусе и трудился в большинстве городов главных спутников Сатурна и Юпитера, был частью комиссии, выработавшей военную тактику, готовил почву для операций по удержанию нейтралитета Камелота и Мимаса. Вдобавок к официальным занятиям Лок исполнял конфиденциальные поручения Арвама Пейшоту, причем не только добывал информацию, но и пару раз основательно испачкал руки. К тому же Лок был самый настоящий герой войны. Его похитили дальние и держали в тюрьме вблизи Парижа на Дионе. Но Лок сумел бежать в начале войны, достичь бразильского флагмана и донести до своих важную информацию о том, где находится великий гений генетики дальних, Авернус. Не вина Ифрахима в том, что Авернус с дочерью и командой сумели бежать. Но нет сомнений: наказывают его именно за это.

После окончания войны Лок мог вернуться на Землю, скромно продвинуться в дипломатической табели о рангах либо выйти в отставку и сделаться консультантом фирмы, занимающейся строительством или обеспечением безопасности во внешней части Солнечной системы. Вместо этого Лок сделал рискованный, но потенциально весьма прибыльный шаг: принял генеральское предложение и стал советником по особым вопросам. Деньги шли приличные, но Лок быстро понял: генерал просто хотел держать его под рукой, потому что Лок слишком много знал – и мог быть ценной фигурой в будущей игре. Лок провел некоторое время в комиссиях оценки безопасности и экономического развития, но главная работа – надзор за спасательными операциями – сводилась к перекладыванию бумаг, участию в изнурительных дебатах о пустяках и чрезмерно долгому сидению в тесной орбитальной станции, укомплектованной дальними и руководимой военно-воздушными силами Бразилии. Локу следовало бы командовать крупным городом или агентством по реконструкции. Вместо этого он убивал время, мучая дальних и бразильских офицеров графиками ремонта и переоборудования и принимая все нагоняи за нарушение сроков, промедление с объектами и халтурную работу.

Короче говоря, занятие было нужное, доходное, но почти без влияния и власти, эффективно исключившее его из активной политики и не дающее никаких возможностей заработать настоящие большие деньги. На кораблях погибло много дальних, удиравшие суда были переполнены – но личные вещи беглецов почти ничего не стоили. В экономике дальних ценность определялась полезностью, а не редкостью. Дальние более всего ценили непередаваемые знания и опыт и то, что называли кредитом: личным рейтингом в системе бартера, основанной на взаимных одолжениях, любезностях, хорошей работе. Единственная ценность на борту – произведения искусства. Да и те продавались по дешевке, как сувениры. Лок достаточно знал об искусстве дальних, чтобы осознавать степень своего невежества, но все-таки умудрился перехватить несколько замечательных вещиц. Однако продать их по адекватной стоимости он все равно не смог. Земляне почти ничего не знали о традициях и эстетике дальних. Рынок для их творений еще не возник.

Тем временем юные наглецы со звучными именами, не имеющие ровно никакого опыта и знаний о системах Юпитера и Сатурна, взлетали на посты, которые по праву должен был занимать Лок. Единственный способ для обычных людей преуспеть в этой игре – жениться или быть усыновленным. Но Лок родился в трущобах Каракаса и вскарабкался по карьерной дипломатической лестнице хитростью, изворотливостью, безжалостностью и коварством. Увы, Ифрахим слишком долго просидел на задворках Солнечной системы, вдали от светских вечеров и коктейлей Бразилиа. Лок знал, что не сумеет завоевать женщину хотя бы с малой долей знатной крови, если только не расстанется с амбициями сделать состояние на обломках войны и не вернется на Землю. А как можно бросить то, на что потратил годы тяжелой работы, опасностей, унижений? Так что пришлось проглотить оскорбление и надеяться на будущую награду за все, сделанное для Арвама Пейшоту, – или на золотую жилу, из которой можно будет вытащить состояние.

– Нам всем не стоит бояться за будущее, – заметил приятель Йота Макдональд после долгих страстных жалоб Лока на недавнее унижение от Комиссии по экономике.

– Я не хочу раннюю отставку и госпенсию. Я хочу привилегии и карьеру, заслуженные мной, – заявил Лок.

Они сидели на террасе кафе над шелковистым полукруглым водопадом, обрушивающимся в озерцо, окруженное мокрыми валунами, папоротниками и блестящим от капель мхом. Из бассейна вытекала река, бежала меж рядами недавно высаженных деревцев к Зеленой зоне в середине Парижа. Терраса с ее живописными деревянными столами, белыми зонтиками, стойками из бамбука и древовидного папоротника, вереницами ажурных фонарей была приютом старших чиновников гражданской администрации, дипломатов, офицеров. Тут подавали прекрасную еду: выращенных в городе креветок и рыбу, хвосты омаров и бифштексы, доставленные с огромными затратами с самой Земли. В углу деликатно наигрывал дуэт: гитарист с флейтистом. Тихий приятный звук плыл на холодном свежем ветру, мешался с металлическим рокотом падающей воды. Кафе – одно из приятнейших мест в городе, воплощение привилегий, столь желанных для Лока, – но он сидел в подвесном кресле, горбился и обиженно глядел на все вокруг. Ифрахим был привлекательный мужчина: стройный, темнокожий, одетый в отлично скроенный канареечно-желтый костюм и розовую рубашку, расстегнутую до пупка. Смазанные маслом черные волосы заплетены в множество коротких косичек, усаженных керамическими бусинами. Настоящий денди – но симпатичное лицо постоянно искажено гримасой, выдающей прожженный цинизм, который Лок уже давно не пытался прятать.

Его компаньон, Йота Макдональд – лощеный полный юноша. До войны, еще в Бразилии, он вместе с Локом работал в комиссии, анализировавшей информацию о городах и главных политических силах в системах Юпитера и Сатурна и разработавшей стратегию «тихой войны», которая оказалась такой эффективной против дальних. Как и Лок, Пота любил посплетничать об ошибках начальства. Но молодому Макдональду не хватало амбиций Ифрахима. Пота был вполне доволен средним дипломатическим рангом, планировал через пару лет вернуться в Бразилию, там использовать заботливо накопленный капитал, чтобы жениться, а столь же заботливо налаженные связи – чтобы получить хорошо оплачиваемую работу советника в частной фирме.

– Ты умный и проницательный, но отчего-то считаешь, будто все тебе должно достаться здесь и сразу, – сказал он Локу. – Попробуй набраться терпения, хотя бы ради разнообразия.

– Я хочу получить заслуженное мной еще при жизни, – сказал Лок.

– Конечно. Но какой смысл уничтожать себя в попытке добиться этого?

– Возможно, я уже уничтожил себя. Я отдал службе здоровье и перспективы жениться: службе богу, Гее и Великой Бразилии. Так что мне осталось лишь добиваться славы и денег. Это для меня единственная причина жить. Тем не менее мне на каждом шагу ставят подножки люди, наживающиеся за мой счет. Глупцы, ничего не знающие, не умеющие, не выстрадавшие ничего. Болваны, чье единственное достоинство – родиться в правильной семье. Продукты везучих сперматозоидов. Им достаточно лишь протянуть руку – и в нее падают золотые яблоки, болтающиеся прямо перед носом. Да и то они заставляют других тянуть руки.

– Ну, принимая во внимание, кто мы, наши успехи вовсе не малы, – заметил Йота.

– Но и не слишком велики, – возразил Лок.

Йота искусно сменил тему и рассказал о недавней ссоре Арвама Пейшоту с послом Фонтейн по поводу обращения с пленными дальними.

– Наша посол все еще старается привить хоть какие-то цивилизованные нормы генералу и его бравым ребятам, – сказал Йота. – Ты слыхал о том, что генерал планирует карательную экспедицию к Урану?

– Военное командование и сенат это запретили. Но генерал все равно угрожает отправить эскадру, – заметил Лок. – И ты знаешь – он ведь прав. Мы же знаем: там, на краю, болтается масса диссидентов и обиженных. С каждым днем нашего бездействия они делаются сильнее и наглей. Мы должны разобраться с ними прямо сейчас, пока они не решили разобраться с нами.

– Не говори такого в присутствии контрразведки, – предупредил Йота. – Это пораженчество.

– Это правда.

– Но она может вышибить тебя на Землю, – пожав плечами, заметил Йота.

– Если бы, – сказал Лок. – Что бы я ни делал, на Землю меня не отправят. Я достаточно наказан моей ссылкой сюда.

– Снова в тебе говорит обида, – мягко пожурил Йота.

– Йота, нельзя довольствоваться нашим теперешним положением. Ты заслуживаешь большего. Я заслуживаю большего. А большая часть тех, кому все достается, не заслуживает вообще ничего.

Лок думал о полковнике Джеймсе Ло Баррете, офицере, командовавшем верфями, которые переделывали захваченные корабли, – ленивом, самодовольном громиле, плюющем на расписания, обязательства и прочие мелочи, безразличном к проекту, которым должен руководить, и притом абсолютно неуязвимом благодаря тому, что в его жилах текла тридцать вторая часть крови клана Набуко. Последняя авария на верфях случилась именно из-за него – но объясняться перед подкомитетом Комиссии по экономике придется Локу Ифрахиму.

Йота глотнул коньяку из огромного стакана и сообщил:

– У меня новость, которая может порадовать тебя. Похоже, профессор-доктор Шри Хон-Оуэн все больше выпадает из генеральского фавора. Она слишком много времени проводит в поле, работая с экзотической фауной местных садов, вместо того чтобы обеспечивать генерала доходными технологическими чудесами.

Лок уже слышал про это – но всегда хорошо получить подтверждение из независимого источника. Мало преуспеть самому, надо еще и чтобы твои враги потерпели крах. А профессор-доктор Шри Хон-Оуэн изрядно виновата в нынешнем положении Лока Ифрахима. Она лила в генеральские уши яд, когда та самая гений генетики удрала. А ведь вина в этом была исключительно самой Хон-Оуэн. Это ее мания, охота за Авернус. Ах, какая же восхитительная ирония в том, что ее мания вкупе с невыносимой спесью и приведут к падению.

Лок так и сказал Йоте, намекнув на свое небольшое участие в том, как заносчивой профессорше указали на подобающее ей место. А потом оживленно закивал, изображая согласие рассказать подробнее. Лок любил секретничать и делать вид, что у него своя рука везде и всюду.

– У меня есть сторонники в самых неожиданных местах, – поведал опальный дипломат. – Когда-нибудь, возможно, я и расскажу тебе больше. Но не сейчас. Йота, я целиком доверяю тебе. Но я не хочу подвергать тебя опасности.

– Конечно же, нет, – согласился тот.

Очевидно, он посчитал слова Лока плодом очередной фантазии о мести и возвышении.

Йота отчасти ошибался. После унижения назначением на пост главного старьевщика Лок установил связь с кузеном и соперником Арвама Пейшоту. Лок повстречал кузена еще до войны, когда оба работали в одном и том же провальном и с удовольствием похороненном проекте мирной инициативы, предусматривавшей расширение торговли, культурного обмена и взаимопонимания между Великой Бразилией и дальними. Лок, уже тогда втайне работавший на Арвама, слегка способствовал неудаче проекта. Но когда стало ясно, что должного вознаграждения за усилия не последует, Лок начал зондировать почву на предмет сближения с соперником Арвама, сцеживая клочки полезной информации – например, правду о герое-пилоте, который вовсю пропагандировал войну в самой Великой Бразилии, – и оказывая кое-какие мелкие услуги. Пока, конечно, ничего особенного. Но Лока искренне позабавило задание сунуть под дверь Хон-Оуэн написанное от руки письмецо, намекающее, что в ее интересах было бы поискать нового спонсора. К счастью, эта сука не поняла намека. Хоть бы она осталась при генерале до тех пор, пока не придет время поквитаться за все. Лок отчаянно хотел приложить руку к полному краху высокомерной профессорши, даже если бы в том и не было никакой личной выгоды.

Но пока он застрял в унылой петле мертвой бесперспективной работы и таскался от Парижа к верфям и обратно. Элегантные верфи Дионы, паутинки, испещренные стапелями и мастерскими, погибли во время атаки. Вместо шедевра выстроили унылую утилитарную конструкцию из цилиндрических грузовых контейнеров с шумными кондиционерами, неистребимым запахом прогорклой еды и химических нужников и без возможности уединиться. Локу приходилось ночевать в крохотном офисе. За занавеской из бетаткани храпел помощник, кормили военными пайками, многократно очищенная вода воняла хлоркой, а душ предусматривался по две минуты каждые три дня. Полковнику Джеймсу Ло Баррету, солдатам охраны и рабочим-дальним было наплевать на жуткие бытовые условия. Но Лок возненавидел грязное логово и держался бы от него как можно дальше и как можно дольше, если бы не приходилось покрывать все полковничьи безобразия.

Верфи висели среди саргассова моря погибших кораблей. Их уже за шесть десятков, и каждый день прибывала паратройка новых, хотя прошел уже год с лишним после окончания войны. Силуэты кораблей резко выделялись на фоне туманной громады Сатурна, сверкали, словно беглые звезды, медленно кувыркаясь сквозь вакуум. Если корабль не подлежал восстановлению, с него снимали все полезные части, демонтировали реакторы и маневровые движки, а системы жизнеобеспечения, каркасы и оболочки превращали в металлолом, груду фуллереновых композитов и строительного алмаза. Но большинство судов остались почти без повреждений, убитые космическим холодом после того, как их компьютеры сгорели от микроволновых импульсов или ЭМИ-мин во время атаки на систему Сатурна. Переоборудование таких кораблей занимало немного времени и усилий – если не считать, конечно, возни с останками команд.

Генерал Арвам Пейшоту отказался отправлять кого-либо для спасения команд и пассажиров подбитых судов. Слишком уж их было много и на слишком уж разных орбитах. А уцелевшие могли атаковать спасательные команды. Потому каждый корабль превратился в гробницу. Люди, оставшиеся на борту без энергии и жизнеобеспечения, либо кончали самоубийством, либо задыхались, либо сдавались неумолимому холоду. Перед утилизацией судна следовало отыскать всех его мертвецов, описать их, вывезти вместе со всем их добром. «Черные ящики» с корабельными файлами и логами следовало сдать в контрразведку для анализа, учесть весь груз и вытащить его наружу. Затем корабль отводили на стапеля, где команды людей и роботов заменяли управляющие системы и компьютеры, переоборудовали и запускали системы жизнеобеспечения, проверяли маневровые движки, проводили статические тесты реакторов. Затем корабль проверяли полетные техники, сертифицировали и передавали транспортному управлению администрации Трех Сил.

Работа продвигалась медленно. Не хватало квалифицированных добровольцев-дальних. Военно-воздушные силы уверяли, что могут выделить только пару тех самых угрюмых типов, которые уже занимались сертификацией. То есть ненавистная работа продлится еще пару лет. А может, и больше.

Но затем из черного пустого неба Локу Ифрахиму явился козырной шанс.


Лок тогда уехал в Париж оправляться от очередной головомойки, учиненной подкомитетом Комиссии по экономике. Но незадачливому начальнику позвонил помощник и сообщил, что нашли выжившего.

Был поздний вечер, Лок ужинал с Йотой Макдональдом. Они прикончили бутылку дорогого импортного вина и уже расправлялись со вторыми порциями бренди. Потому мысли Лока двигались тяжело и вяло. Он тупо переспросил:

– Выживший где?

На корабле. Наша демонтажная бригада нашла живого пассажира.

Бригада работала над шаттлом, прошедшим слишком близко от ЭМИ-бомбы. ИИ с управлением сгорели дотла, но остальное – если не считать быстрорастущих вакуумных организмов, покрывших большую часть оболочки реактора, – осталось в сохранности. Бригада вынесла трупы из системы жизнеобеспечения, вытащила из трюма груз, взялась за толстую черную корку вакуумных организмов – и обнаружила расчищенное место на покрытии бака, где содержалось рабочее вещество для маневровых движков. В середине расчищенного места был вырезан круглый кусок, закрепленный на месте толстым слоем клея.

Команда вынула кусок и обнаружила, что бак пуст. Внутри, между парой ограничителей расплескивания, висел пластиковый пузырь, наполненный вспененным аэрогелем под давлением в сто миллибар. В пузыре спала одетая в скафандр маленькая девочка.

Температура ее тела соответствовала температуре внутри скафандра – шестнадцать градусов по Цельсию. Пульс и дыхание – медленные, но стабильные. Быстрый ультразвуковой скан показал, что ее кровь циркулировала через каскадный фильтр, присоединенный к бедренной артерии на левой ноге. К основанию черепа прикреплена небольшая машина, к вене на левой руке присоединен катетер, проходящий через порт системы жизнеобеспечения скафандра и присоединенный к мешанине труб, насосов и мешков с мутными и прозрачными жидкостями – непрерывной дрожжевой культурой, растущей в варварски переделанном пищевом агрегате, питаемом слабеньким током из топливной ячейки. А ее сверхпроводящие кабели соединялись с вакуумными организмами, поглощавшими свет и производившими толику электричества.

Помощник объяснил, что, когда девочку обнаружили, она уже выходила из гибернации.

– Похоже, пробуждение инициировал сенсор, среагировавший на изменение вектора скорости, когда корабль уводили с орбиты. Кто-то на корабле, должно быть, погрузил ребенка в сон, надеясь, что придет спасение.

– Я вылетаю прямо сейчас, – сурово предупредил Лок. – Скажи Баррету не трогать ее. Вообще. Дети дальних умны и предприимчивы. И столь же опасны, как их родители.

Возбуждение и надежда быстро выжигали алкогольный дурман. С какой стати прятать девочку в сбрасываемом баке? Если уж погружать в гибернацию, надеясь на спасение, отчего не оставить ребенка на виду?

– Она уже не там, – сказал помощник. – Полковник Баррет решил, что у нас слишком слабо с медициной, и отослал ее вниз, в парижскую больницу. Простите, мистер Ифрахим, но полковник не позаботился о том, чтобы рассказать мне. Я узнал о находке, когда прочитал отчет бригады.

– Когда?

– Три часа назад ее отправили на модуле вниз. Как я уже говорил, я не узнал до тех пор, пока…

– Прими их отчеты! Поговори с каждым в отдельности и выясни все детали. Составь описание той дрожжевой культуры и скафандра девочки. Опиши все!

Лок хотел отключиться, но передумал и спросил:

– У тебя есть ее фото?

– Баррет не позволил…

– Скафандры бригады оснащены постоянно работающими камерами. Проверь записи, найди хороший кадр с лицом девочки и перешли мне. Займись прямо сейчас.

Он снял спексы, помахал официанту и заказал двойной эспрессо.

Йота спросил, может ли чем-нибудь помочь.

– Да, ты можешь заказать мне транспорт. Мне надо прямо сейчас на другой конец города, – сообщил Лок и позвонил в госпиталь.


Главный госпиталь Парижа сильно пострадал во время атаки и еще не был отремонтирован. Врачи принимали больных в переоборудованном складе на восточном конце города, поблизости от грузового порта. Когда прибыли Лок с Йотой, в госпитале царил полный бедлам. После звонка глава госпиталя проверил отделение, где содержалась девочка. Но девочка исчезла, на полу лежала без сознания медсестра, а система безопасности госпиталя оказалась выведенной из строя. Госпиталь оцепили солдаты и роботы и стали проверять комнату за комнатой. Лок нашел капитана, командующего поисковой операцией, и предупредил ее, что девочка крайне опасна, но ее ни в коем случае нельзя убивать.

К тому времени помощник Лока уже переслал клип с наплечной камеры рабочего. На нем ясно различалось сквозь лицевой щиток скафандра лицо девочки. Лок сразу узнал ее. Юли, дочь Авернус.

Капитан – крепкая, знающая дело молодая женщина – спокойно выслушала краткое объяснение того, кто эта девочка и откуда.

– Она может быть где угодно в городе, – подытожил дипломат. – Соедините меня с вашим начальством. Я хочу, чтобы немедленно установили комендантский час, закрыли все выходы из города и расставили как можно больше дронов.

– Она отключила госпитальную систему безопасности, но камеры на улицах работают по-прежнему, – возразила капитан. – Я запустила поиск по их записям. Никакого следа девочки.

– Она могла воспользоваться служебными туннелями. Их под городом – целый лабиринт.

– У нас и там хорошее наблюдение, – покачав головой, заметила капитан. – Мы позаботились о нем после того, как нашли банду мятежников в насосной. У нас внизу и стационарные камеры, и роботы, и дроны. Думаю, девочка еще в госпитале. Немного терпения – и мы отыщем ее.

– Эвакуируйте пациентов и персонал. Герметически закупорьте госпиталь, закачайте парализующий газ и пошлите на поиски дронов.

– Сэр, мы непременно отыщем ее.

– Капитан, она – не просто маленькая девочка. Она – монстр.

Они молча посмотрели друг на друга. Затем капитан сообщила:

– Мне нужно разрешение от начальства.

– Начальник здесь – я, – сказал Лок. – Если что-нибудь случится, вся ответственность будет на мне.

Он знал, что окажется по уши в дерьме, если дела пойдут скверно, но решил рискнуть. Ему нужен был успех. Позарез.

Капитан, Беттани Невес, хотя и молодая, не поддалась и настояла на том, чтобы проинформировать свое начальство о начале эвакуации госпиталя. Ее солдаты герметизировали здание и выпустили всех по одному через главный выход, мимо вереницы дронов и вооруженных морпехов. Процедура заняла больше часа. Затем явился подполковник, отвечавший за городскую безопасность, и попытался принять командование, но Лок к тому времени уже успел переговорить с Арвамом Пейшоту. Генерал дал своему дипломату все полномочия и кратко приказал:

– Найди ее и привези ко мне – живой или мертвой.

Наконец эвакуация завершилась, двери запечатали – и запустили в вентиляцию наркотический газ. Воображение сыграло с Локом злую шутку – изобразило, как девочка спокойно вынимает маску и присоединяет ее к баллону с кислородом. Лок поделился опасениями с капитаном, но та заверила: газ действует очень быстро.

– Один вдох – и ты в ауте. Она не успеет даже понять, что происходит, не то что надеть маску.

– Она могла догадаться о том, что мы собираемся делать.

– Мы отыщем ее и захватим живой, – заверила капитан Невес.

Потребовалось полчаса для того, чтобы газ распространился по всем закоулкам переделанного склада. Дроны прочесали комнаты и коридоры и отыскали теплое пятно в служебном воздуховоде поблизости от выхода.

Лок настоял на том, чтобы идти внутрь вместе с капитаном Невес, отделением морпехов и медиком. Идти было не обязательно, но Лок знал: останься – и потеряешь контроль. От выпивки, адреналина и кофе его по-настоящему трясло, но Лок исправно плелся вслед за остальными. Все были в белых нейлоновых комбинезонах и кислородных масках. Три морпеха нацелили импульсное оружие на тепловое пятно, четвертый взрезал стену пилой. За отогнутым листом пластика обнаружилась девочка, скорчившаяся среди бутылей с водой и пайков. Несомненно, она хотела пересидеть время поисков и спокойно улизнуть. Медик шлепнул пластырь транквилизатора ей на лоб, закрепил маску на лице, морпех взял девочку на руки.

Заветный приз Лока безвольно и вяло лежал в солдатских руках. Вот он, билет в лучшую жизнь. Средство подняться снова.

7

Шри Хон-Оуэн не узнала новость до тех пор, пока та не разошлась по городской сети: краткое известие о том, что захвачена Юли, дочь Авернус. Операция удалась благодаря взаимодействию военной администрации и гражданских властей Дионы. Звук шел поверх видео, показывающего рослую девочку в оранжевом комбинезоне, сидящую между двумя коренастыми морпехами. Конечно, это пропаганда ради деморализации сопротивления. Ничего про то, где и как удалось захватить Юли, и про то, рассказала ли она о своей матери. Шри попыталась связаться с Пейшоту, но не прошла дальше адъютанта. Тот отказался разглашать сведения, ссылаясь на конфиденциальность и боязнь утечки, хотя линия связи была шифрованная.

Шри находилась на Титане, исследовала один из садов Авернус. Всего шесть недель назад его нашел автономный дрон, заметивший маленькую палатку над скважиной, пробуренной в куполе вулкана к западу от Дуги Хотэя и дающей доступ к озеру богатой аммиаком воды, где существовала обильная и сложная экосистема квазиживых прокариотов. Шри проигнорировала совет Вандера Риса, поставила его во главе команды до своего возвращения и полетела на дирижабле на север к Танк-тауну.

Путешествие в семь тысяч километров заняло чуть более двух дней. Дирижабль плыл под мутным оранжевым небом над огромной пустыней, перпендикулярно аккуратным ровным рядам дюн в сотни километров длиной. Дюны состояли из углеводородного песка. Сформировал их постоянный ветер, дующий с запада на восток. Под ветром – длинные, пологие, плавные склоны, а с наветренной стороны – крутые обрывы. Солнце – бледный, размытый атмосферой фонарь в кольцах гало, свет с трудом просачивался сквозь густой оранжевый смог, застлавший небо. Вечера были немыслимо долги, солнце медленно тянулось к западному горизонту.

Наконец из тумана выплыла гряда низких холмов – предгорья рваных северных хребтов, обители водо-аммиачного льда, разрубленного ветвящимися руслами пересохших рек и усеянного тысячами озер, одни – чуть больше мелкой лужи, другие – не уступали Великим озерам Америки.

Была середина зимы. Накопленный после летних дождей метан испарялся с поверхности озер, оставляя этан, разбавленный бензолом и сложными углеводородами. Было заметно, как сильно опустился уровень больших озер, мелкие же пересохли полностью. В речных руслах тоже не было жидкого метана. Мрачный рваный пейзаж расстилался до горизонта, окутанный вездесущей оранжевой дымкой, бледно поблескивали верхушки хребтов и покатых холмов – метановые дожди и ветер, несущий песок, ободрали с них закрывавшую аммиачный лед органику.

Танк-таун примостился на берегу одного из самых больших озер, Моря Люнайна. Бразильская база располагалась в нескольких километрах к северу – скопище разрозненных жилищ, переделанных из грузовых контейнеров, приподнятых на толстых подпорках и обернутых пухлой серебристой оболочкой теормоизоляции. Реактор базы постоянно выбрасывал высокий столб пара, согнутый ветром. Транспортное управление отказалось выделить шаттл специально для Шри, и той пришлось застрять на базе. Она изнывала от безделья и беспомощно металась, будто пчела в бутылке, дожидаясь рейсового корабля с припасами. Шри безуспешно пыталась узнать хоть что-нибудь о захвате дочери Авернус, упорядочила собранные материалы и нанесла визит мэру города, Гунтеру Ласки.

Старик был из первого поколения – того, что удрало с Луны во Внешнюю систему. Он первым устроил постоянное жилище на Титане. Гунтеру было сто тридцать восемь лет. Он пережил трех жен, его дети, внуки и правнуки составляли значительную долю населения Танк-тауна. Хвастливый, тщеславный, эдакий старый пират, актер собственной легенды о необыкновенной хитрости, изворотливости, идеализме и крепости потрохов. Однако в политической жизни Титана он оставался важной фигурой. Он и два его сына заключили сделку с Тремя Силами, пообещали нейтралитет и заявляли, что знают чуть ли не больше всех в системах Юпитера и Сатурна про Авернус. Но Шри мэр сказал, что про дочь, Юли, ему известно очень мало. Девочка никогда не была на Титане.

– Но точно знаю: она не такая юная, какой кажется, – сообщил старый пират. – Ты когда-нибудь встречалась с ней?

– Однажды я видела ее издали, – призналась Шри.

Это случилось за два года до войны, на церемонии открытия биома в Радужном Мосте на Каллисто. Шри спроектировала экосистемы биома и предвкушала то, как покажет их Авернус – та помогла обеспечить финансирование постройки. Но церемонию прервало появление трупа, который дроны несли над поверхностью центрального озера биома. Последовала суматоха, Авернус с дочерью сбежали. Шри гналась за ними до Европы, но не смогла продолжить погоню. Шри отозвали. О той неудаче до сих пор было неприятно вспоминать. Она все еще представлялась чуть ли не самой горькой из всех неприятностей, которые случились с профессором-доктором Шри Хон-Оуэн. Иногда казалось, что она преследует Авернус уже полжизни.

– На сколько лет тогда выглядела Юли? – спросил Гунтер. – На восемь? Девять? Могу поспорить, сейчас она выглядит не старше, хотя Авернус вытащила ее из эктогенетического бака уже двадцать лет назад. Авернус вырастила ее в своем саду, словно на необитаемом острове. Авернус любила подолгу исчезать. До того как включиться в движение за мир, до того как вернуться на публику и поселиться в Париже, Авернус была нелюдимой отшельницей. Ее никто никогда не видел. Общалась она через людей своей свиты, хотя и те вряд ли видели ее чаще остальных. Не то чтобы Авернус не выносила людей или не могла находиться рядом. Попросту люди не были нужны ей. Однако она, наверное, по-своему страдала от одиночества и потому сделала себе дочь.

Старик умолк – задумался, погрузившись в воспоминания, глядя на хтонический пейзаж за большим алмазным окном. Там среди ярко-зеленых цилиндров ферм вздымались трех- и четырехэтажные барабаны жилищ, увенчанные острыми куполами, поднятыми на опорах. Над городком утыкался в небо лес черных разломов, шпилей и гигантских плавников, окутанных оранжевым туманом, тянущихся до берега сухого Моря Люнайна. Гунтер и Шри возлежали рядом на горе мягких подушек среди крупнолистных тропических растений и лоз, растущих в засыпанных гравием клумбах посреди пола. Шри вертела в пальцах стакан с лимонным чаем, Гунтер посасывал вино, сделанное из винограда, выращенного им самим. Он один растил виноград на Титане – тощий бледнокожий сатир с белой гривой и бородой, переплетенной цветными лентами, в одних шортах, вырезанных из поддевки для скафандра. На груди – черная татуировка мандалы, серьги в ушах, кольца в верхней губе и в одной брови, а между ними – цепочка.

– Вы говорите, что Авернус сделала себе дочь. Значит, Юли – клон? – спросила Шри, подталкивая старика продолжать.

– Хм, так говорит большинство. Но я не верю. Молодежь, которая боготворит Авернус, не верит, что такая старуха могла заниматься сексом. Но мы с ней когда-то были любовниками. Я разве не рассказывал тебе про это?

– Вы говорили мне, что давно знали ее, – напомнила Шри, заинтригованная неожиданным откровением – но и полная сомнений.

Старик умел и любил приврать, мастерски смешивал правду с ложью, чтобы отвлечь внимание от важного.

– Наша интрижка случилась лет восемьдесят назад, задолго до того, как я остепенился и обзавелся первой женой. Но по мне, как будто оно было вчера. Да, на пару сезонов, когда этот мир еще был почти не исследованным, а будущий Танк-таун состоял из посадочной платформы и единственного купола, мы были коллегами и любовниками. Я научил ее любви, а она мне рассказывала про вакуумные организмы. Думаю, вполне возможно и то, что Авернус забеременела сама обычным образом – хотя, скорее, она использовала какого-нибудь бедолагу как донора спермы, ничего больше. Авернус – женщина холодная и прагматичная.

Гунтер хмыкнул.

– Хотя любви она предавалась со страстью, – сообщил он и с нарочитой похабностью подмигнул. – Но после она всегда замыкалась, и не скажешь вовсе, о чем задумалась. Гений, само собой. Хотя очень живая и забавная – когда ей хотелось, конечно. Но чаще она оставалась угрюмой и замкнутой до невозможности. Однако мы все-таки прожили немного вместе и работали вместе, строили новый дом в новом мире. И этот мир мы исследовали рука об руку, как говорится, и сделали своим. Но у Авернус были другие интересы. Ничто и никто не интересовали ее подолгу. Даже я. Думаю, ты меня поймешь. Ты в чем-то похожа на нее.

– Она когда-нибудь говорила с вами о дочери? – спросила Шри.

– После рождения Юли я и видел-то Авернус всего с полдюжины раз. Хотя, возможно, ты удивишься – но я всегда уважал ее право делать что она хочет и ничего никому не говорить. Конечно, я много раз слышал истории про то, что Юли – клон, что она создана бессмертным сверхчеловеком. Гора полнейшей чуши, и отдаленно не похожей на правду. Хотя скажу, что Авернус к старости сделалась чудаковатой. Конечно, она такая вся таинственная, бросает намеки, которые простые смертные расшифровывают годами, заставляет тяжело задумываться над всем, что она сказала. Я не всегда это ценил в свое время, но теперь думаю, это было для нас хорошей тренировкой. В конце-то концов, умение думать и делает нас людьми, правильно? Заставляя нас больше думать, она делала нас человечнее. А сама стала, хм, не то чтобы менее человечной – но другой. Потому-то молодежь, с ее странными идеями насчет движения человеческой эволюции в разные стороны, просто боготворит Авернус… Так что у Юли, думаю, было странное детство. Она росла с одной матерью, а мне трудно представить Авернус в роли матери. Ты же знаешь, конечно, откуда ее имя. Ирония, право слово. Авернус – вулкан в Италии, место, где из-за ядовитых газов падали замертво пролетающие птицы. Авернус значит «без птиц». Без жизни. Понимаешь, зачем та, кто создает жизнь в местах, где атмосфера ядовита либо ее вовсе нет, взяла себе такое имя? Потому что она превращает яд в жизнь. Умная женщина. Гений. Да! Этого отрицать нельзя. Но чудаковатая, живущая перпендикулярно людям, в своем личном мире, со своими законами и принципами.

Шри заподозрила, что Гунтер знает о Юли больше, чем говорит, но как раскусить старика? Он рассказал про Юли несколько историй, которые слышал от других, расспрашивал, как поймали Юли, где держат, какие там условия.

– Я уверена, что с ней обращаются гуманно, – заверила Шри. – Что бы дальние ни думали, бразильцы – не варвары.

– Не надейтесь, она не расскажет о том, где прячется ее мать, – предупредил Гунтер. – Скорее всего, она не знает. А если и знает, не скажет, что бы с ней ни делали.

– Я рано или поздно отыщу Авернус, – пообещала Шри, – с помощью ее дочери или нет.

Гунтер расхохотался.

– Ты такая серьезная и самоуверенная! Прямо как она!

– Я знаю доподлинно, что ваши дела и дела остальных дальних могут обернуться скверно, если я не отыщу Авернус в ближайшем будущем. Мы уже говорили почему.

Шри знала, что старик умалчивает о многих важных вещах. Они с Авернус были любовниками, исследовали Титан вместе, Авернус периодически наведывалась на Титан еще целое столетие. Она брала строительных роботов и дирижабли у жителей Танк-тауна. Гунтер наверняка следил за ее делами и визитами – и, несомненно, не один раз выезжал вместе с ней. Да, он знает об Авернус и ее дочери намного больше, чем рассказал, – но ведь он упрямый, хитрый и умный, угрозами его ни к чему не понудишь. Он хорошо понимал, что в его владениях бразильцы – не завоеватели, но гости, которым стоит извинить грубые манеры и высокомерие и обращаться с ними терпеливо и вежливо. Гунтер выдаст лишь то, что решил выдать. И ни на гран больше.

– Как и Авернус, ты по-настоящему не понимаешь людей. Позволь дать тебе небольшой совет. Тебе не терпится выведать, что же знает Юли, не только из-за Авернус. Чем дальше, тем больше ты злишь своего генерала. Ты ведь проводишь столько времени, изучая сады Авернус, а не работая на него. Ты думаешь, что сможешь помочь ему, поговорив с Юли. Но она не ответит тебе, как не ответила его людям. Я никогда не встречал Юли – но уж в этом я не сомневаюсь. Ведь она – истинная дочь своей матери. Потому я бы посоветовал набраться терпения. Пусть генералу ничего не удастся и так – без твоего участия. Не позволяй своим амбициям и тревоге сделать тебя частью его поражения.

– У меня получится, – сказала Шри.

– Увы, не могу пожелать тебе удачи, – заметил Гунтер Ласки. – Но могу сказать, что хотел бы повидать тебя снова.

Его добрая, мягкая, немного грустная улыбка задела Шри. Ведь в глубине души она еще любила – не могла не любить – своего убитого учителя. Но сейчас не время для сентиментальности. Время работать.


Наконец прибыл шаттл. Шри прошла на нем сквозь оранжевое мутное небо и поплыла к Сатурну. Ледяной серпик Дионы одиноко и резко светился за внешними кольцами. Описав петлю вокруг нее, шаттл опустился на космодроме невдалеке от Парижа. Шри пришлось пересесть на экваториальную железную дорогу, ехать на восток, а потом – на роллигон и катить по новому четырехполосному шоссе до затянутого куполом кратера, когда-то бывшего владением клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф. Генерал Арвам Пейшоту конфисковал кратер и превратил в свою штаб-квартиру.

Да, так типично для показушного генеральского высокомерия – устроить свою официальную резиденцию на луне, жители которой возглавили сопротивление вторжению землян в систему Сатурна, причем в месте, далеком от городов и уязвимом для атак. Генерал подал недвусмысленный сигнал дальним: Три Силы могут управлять чем хотят и откуда хотят. Занять резиденцию клана было в высшей степени символичным. Его глава, матриарх Эбби Джонс, имела просто звездный кредит из-за своих подвигов в исследовании окраин Солнечной системы. Именно под крыло Эбби Джонс сбежала печально знаменитая предательница Мэси Миннот после дезертирства.

Прилегающие к куполу районы были разворочены и перекопаны. В десяти километрах к северо-востоку сооружали военный космопорт. Соединявшее его с поселением четырехполосное шоссе шло мимо укрепленных бункеров, полей спутниковых антенн и башен радиосвязи командного центра, управляющего движением и отслеживающего корабли по всей системе Сатурна, мимо ледяных хребтов, преображенных фантазией дальних в животных, героев и сказочные замки, теперь, правда, изрядно побитые военными учениями и стрельбой по мишеням. Затем показался купол, аккуратно вписанный в покатый край метеоритного кратера. Под ним высоко над землей висели в паутине из алмазных панелей и фуллереновых композитов огромные люстры, словно слепящие – ярче солнца – дыры в кромешно-черном небе. Зеленая кайма леса у кромки купола казалась психоделическим обманом зрения на фоне пепельной пустыни Дионы. Прекрасное жилище – но такое хрупкое. Единственная ракета или умело направленный метеорит могли разрушить купол, и все живое если бы и не погибло от взрыва, то замерзло бы от ворвавшегося внутрь лютого космического холода.

Арвам со штабом занимали особняк среди местных садов, рощиц, прудов и лугов. Строение выглядело так, будто росло по частям. Башни, арки и флигеля, выполненные в дюжине разнородных стилей, наобум состыковали друг с другом и связали кривыми, опасными на вид проходами, эскалаторами, верандами. Генеральский кабинет – большая белая комната, наполненная спортивным инвентарем, включая штангу с набором блинов и беговое колесо. А еще – несколько планшетов для записей, исцарапанный стол, заваленный всевозможными ружьями и пистолетами, и длинная низкая клетка. В ней ходил туда-сюда на цыпочках карликовый тигр, хлестал по бокам хвостом, скалил клыки на адъютантов и секретарей, ненароком подходивших близко. Посреди этого правильно организованного хаоса лежал на кушетке полуголый генерал Арвам Пейшоту. Массажист втирал масло ему в плечи. Из-за ничтожной гравитации Дионы Арвам был привязан к кушетке ремнями, а ноги массажиста цеплялись за вделанные в пол петли.

Генерал пребывал в хорошем настроении. Он приветливо поздоровался со Шри, спросил, хочет ли она выпить чего-нибудь после долгого путешествия.

– Мы только что отыскали запасец прекрасного белого вина в оазисе в двухстах километрах отсюда. Налить вам бокал?

– Где она? Я могу ее видеть?

Арвам улыбнулся, уперев подбородок в сцепленные руки, холодно и резко посмотрел на генетика.

– Всегда прямо к делу, никакой поблажки. Надо же. То я не слышу о вас месяцами, и невозможно наладить связь. А то вы вдруг появляетесь здесь и требуете.

– Я пришла помочь вам.

– Если вы знаете что-то, чего не знаем мы, – напишите мемо. Уверяю вас, оно будет тщательно рассмотрено людьми, которых я поставил работать над делом.

– Я знаю больше, чем кто-либо, о ее матери. Я знаю, что девочка может быть намного старше, чем кажется. Я знаю, что она – не человек. А еще я знаю, что у ваших людей ничего не получится.

Генерал закрыл глаза – массажист принялся разминать узлы мышц на плечах. Наконец Арвам выговорил:

– Профессор-доктор, дело не в вашей донкихотской миссии поймать Авернус. У нас на руках серьезная проблема оборонного значения.

– О которой вы раструбили на весь свет.

– Чтобы показать сомневающимся: от нас не скроется никто.

– Что проку с того, если девочка не заговорит, – сказала Шри. – А она ведь не говорит?

– Мои люди в точности знают, что делают. У них колются даже камни.

Арвам охнул – массажист засадил локтем между лопаток.

– Но вы можете кое-что сделать для меня прямо сейчас, раз вы уже здесь. Поговорите с командой, обследующей ее убежище, и с людьми, изучающими ее геном. Переведите то, что они скажут, на нормальный человеческий язык, и сообщите мне.

– А потом?

– А потом мы посмотрим, нужна ли нам ваша помощь. Но вам нужно сделать еще кое-что перед тем, как вы приступите к работе, – сказал Арвам и посмотрел прямо в глаза Шри. – Навестите сына.

Встреча вышла не слишком приятной. Шри не видела Берри полгода. Она была слишком занята разгадыванием секрета фенотипических джунглей на Янусе и обследованием садов Титана. Гувернантке, стройной девушке в военной униформе, пришлось подталкивать мальчика к матери. Тот, раздраженный и злой, напрягся, когда Шри обняла его, и только бурчал да пожимал плечами в ответ на расспросы. Он вырос на три сантиметра, раздался в плечах и груди. Полумальчик-полумужчина с буйной черной шевелюрой, бледной кожей. Он искоса поглядывал на мать и тут же отворачивался. Хитрый и робкий подросток.

Шри отпустила гувернантку и отправилась гулять с сыном по лесу, опоясывающему купол. Повсюду были веревки, чтобы хвататься при движении. Но Берри уже полностью приспособился к низкой гравитации Дионы – одна шестая гравитации Титана, одна тридцатая – Земли – и скакал впереди, точно газель. Он показал маме стадо миниатюрных косматых животных, пасущихся среди высокой травы в каштановой роще, фазана-альбиноса, вереницу утят, ковыляющих вслед за матерью-уткой, заросший тростником пруд, где на притопленном бревне сидели черепашки, а над испещренной рябью водой метались огромные стрекозы.

Шри подумала о том, что заботливо распланированный лес выдает ностальгию по Земле и потому – скудость воображения создателей. Но ради сына Шри восторгалась этой крошечной пародией на рай, карликовыми животными, выведенными, чтобы быть симпатичными покорными игрушками, садами, разбитыми по учебнику, и фальшивой глухоманью. Берри, как обычно, капризничал и хулиганил. Он гонялся за коровами размером с собаку и разогнал их по всему лесу, кидал в фазана камни и растоптал бы утят, если бы Шри не удержала его. Маме пришлось лезть в пруд вслед за сыном, когда он захотел изловить черепашку.

Шри подавила желание отругать сына, но решила всерьез переговорить с гувернанткой. Берри нуждался в дисциплине, в строгом распорядке, а девушка, очевидно, ленилась воспитывать мальчика.

Тем временем Берри повел маму по долгой тропинке через рощу карликовых дубов и белых сосен к заросшему травой хребту, откуда открывался чудесный вид на утопающий в зелени поселок. Берри показал деревянный помост над высоким обрывом с верхушками деревьев внизу и сказал, что летал оттуда. Запросто. Тебя привязывают под чем-то вроде воздушного змея, ты разбегаешься, и воздух подхватывает тебя.

– Ты и в самом деле летал? – изумилась Шри.

Тот посерьезнел и ответил, что да, конечно. Другие вообще надевают костюмы с крыльями от запястий до щиколоток и летают как птицы. Так хотелось попробовать, но генерал приказал ждать, пока не Берри повзрослеет.

– Но я не хочу ждать! Я хочу стать птицей! – закричал мальчик и помчался вниз по склону, кидаясь то вправо, то влево, гудя, вопя и завывая, будто штурмовик, утюжащий вражеские позиции.

Шри успокоила сына, они вернулись, поужинали, поплескались вместе в теплом бассейне. Затем Шри позволила гувернантке уложить мальчика в постель – и прочитала девушке суровую лекцию о расхлябанности и лени. Нельзя позволять сыну рисковать жизнью! Отныне всякие полеты – запрещены.

Девушка-солдат гордо выпятила подбородок и заявила:

– Мэм, обсудите это с генералом. Он руководит образованием Берри.

Но генерал улетел на Рею, в Шамбу, встречаться с мэром города и командиром европейских сил, чтобы обсудить активное и пассивное сопротивление дальних. Потому Шри умерила гнев и приступила к заданной работе.

Шри прочла отчет об укрытии Юли на мертвом корабле дальних, об устройстве, позволившем пережить год гибернации внутри пустого топливного бака. Подумать только, тот самый Лок Ифрахим не дал девочке удрать из госпиталя. Бак, в котором она пряталась, отсоединили от корабля и доставили на поверхность Дионы. Теперь бак лежал под куполом в особо охраняемой зоне военного аэропорта – сфера шести метров диаметром, наполовину покрытая бородой вакуумного лишайника, подпертая балками и похожая на гигантскую елочную игрушку. Шри показали прорезанный люк, гнездо Юли внутри бака, уютно устроенное между антирасплескивателями. Вакуумный лишайник на баке был черный и лоснящийся, как антрацит, местами гладкий, как застывшая краска, местами вздыбленный тонкими плотными пластинками, складчатыми фигурами, похожими на вазы и траурные венки. Техник, секвенировавший псевдо-ДНК лишайника, сказал, что это быстрорастущая разновидность обычного штамма, выведенного, чтобы поглощать свет и вырабатывать электричество.

– Приблизительно шесть десятых ватта на всю поверхность. Немного – но хватает, чтобы подпитывать батарею, от которой работала аппаратура жизнеобеспечения. И, само собой, лишайник рос. Еще год, и он бы покрыл почти весь шаттл.

– Используя углерод и прочие материалы оболочки шаттла, – добавила Шри.

– Да, мэм. Но его грибница не проникает глубоко и вряд ли могла бы нарушить герметичность корпуса.

– Она планировала спать долго, – заметила Шри.

– Мы думаем, она могла бы выжить еще, самое малое, десять лет.

– А изменение вектора скорости запустило пробуждение.

– Да, мэм. Простейший сенсор ускорения. К счастью, ее нашли до того, как она проснулась, – сказал техник.

– Она тщательно спряталась, не осталась внутри корабля. Наверняка она понимала, что его подберут враги, а не друзья.

Она попыталась представить, как команда и пассажиры готовили девочку к долговременному выживанию на погибающем корабле. Поразительно! Свита Авернус пожертвовала ради этого жизнями. Шаттл был полон замерзшими телами. Шри изучила насосы и дрожжевую культуру, так долго поддерживавшую жизнь Юли, а потом много и интересно беседовала с исследователями, изучавшими геном и протеом.

Похоже, Юли в самом деле была биологической дочерью Авернус, а не клоном и обладала несколькими интригующе необычными вставками в генах, контролирующими развитие мозга и нервной системы. Гиппокамп Юли был больше обычного, синаптические связи в ретикулярной формации, зрительной коре и новой коре, а в особенности в области Вернике, управляющей обработкой языка и речью, оказались необыкновенно развитыми. Был аккуратно и малозаметно изменен миелин, закрывавший аксоны двигательных и сенсорных нервов. Короче говоря, ее нервы быстрее передавали данные, рефлексы и обработка информации на разных уровнях по скорости существенно превосходили нормальные человеческие. Были и другие изменения. Часть – обычная для всех дальних: физиологическая адаптация к низкой гравитации, изменение в радужке для лучшего видения в сумерках. Однако были модифицированы и мускульные волокна Юли, синтез и хранение АТФ, способность гемоглобина переносить кислород. Метаболизм был тоже существенно модифицирован. Девочка сама могла синтезировать нужные аминокислоты.

Шри обсудила находки с исследователями, предложила два способа определить возраст девочки и написала отчет для Арвама Пейшоту.

Шри не сообщила о проведенном ею тесте. Простой кросс-чек ДНК девочки и образца, привезенного с Титана, показал: Юли – биологическая дочь Авернус и Гунтера Ласки. Если бы старый пират не наврал о своих отношениях с Авернус, если бы он не подозревал, что он – отец дочери гения генетики, информацию можно было неплохо использовать. Хотя, если девочка не знает об отце, информацию можно применить как рычаг на переговорах, как способ завоевать доверие.

Шри пустили поговорить с Арвамом спустя день после того, как генерал вернулся в свою заросшую зеленью штаб-квартиру. Аудиенция началась с разговора о Берри. Генерал отмахнулся от жалоб на гувернантку и сказал, что летать вполне безопасно, а мальчику нужно позволить небольшой риск.

– У меня три сына, – сказал Арвам. – У всех было активное здоровое детство, проведенное большей частью на природе. Они путешествовали пешком, охотились, ездили верхом, ходили на яхтах… и да, летали в аэрокостюмах. Ребята заработали несколько царапин и шишек, но ведь так важно узнать свои пределы. Узнавать, на что ты способен, – важная часть взросления.

– Но Берри слабенький. И такой неуклюжий. С ним то и дело что-нибудь случается.

– Упражнения закалят его и повысят самооценку. Здесь для того самое место. Есть что угодно – и безопасно. Замечу: когда ему дали хоть немного свободы побыть самим собой, у него заметно исправились и характер, и манеры.

– Ему нужна интеллектуальная стимуляция, – возразила Шри. – А здесь он ее не получает.

Оба знали: речь идет не о риске для сына Шри, а о власти над ним. Генерал с генетиком были словно разведенные супруги, спорящие о праве на ребенка.

– Мне очень любопытно, отчего вы не попытались, хм, исправить его, э-э, мелкие недостатки, – заметил генерал.

– Это нелегально. Антиэволюционно.

– Это не помешало вам изменить геном другого сына, – возразил Арвам.

Шри похолодела. Она считала, что никто не знал о работе, проделанной над Альдером. Шри очень аккуратно подредактировала геном, особо стараясь, чтобы красота, обаяние и притягательность сына не превосходили обычные человеческие, а затем уничтожила все улики.

– Не бойтесь, со мной ваши тайны в безопасности. К тому же за вами числится кое-что похуже небольшой генной косметики. Потому скажите правду: отчего вы не подарили такие же преимущества Берри?

– Я оставила его в естественном состоянии из уважения к его отцу.

– О да. Бедняга Стамаунт. Я вижу, вы еще носите его кольцо.

Она носила на среднем пальце левой руки кусок кости, выращенной из культуры остеобластов Стамаунта Хорна после того, как его убили бандиты в Андах. Шри не то чтобы любила его – но уважала и восхищалась. Они были хорошей парой и много добились бы вместе, если бы Стамаунт выжил. Временами он был таким же жестоким и вздорным, как Арвам, но жестокость Стамаунта всегда имела смысл. Стамаунт бывал безжалостен – но всегда тонок и точен, в отличие от сокрушительно грубого Арвама.

– Он был отличный парень, – заметил генерал. – Я уверен, ваш сын вырастет таким же. Ну а теперь, если у вас больше нет жалоб, я, как и обещал, позволю вам глянуть на нашу пленницу.

– А, так она не заговорила.

– О, она говорит. Но до сих пор не сказала ничего важного. Вы можете обсуждать что угодно с допрашивающей бригадой. Кстати, ее глава ожидает вас прямо сейчас в отделении допросов.


Комната, где допрашивали Юли, была чистой и стерильной, как операционная. Белые стены, белый пол и потолок, равномерно светящийся белым светом. Никаких теней, все высвечено с безжалостной резкостью. Девочка была заключена в подобие гроба или «железное легкое» далекого прошлого. Снаружи оставалась лишь бритая голова, а на ней – шапочка для магнитно-резонансной томографии. Кожа бледна и безупречна, как фарфор. Глаза – большие, зеленые. Веки оттянуты, так что глаза не могли закрыться, небольшой изящный аппаратик поставлял искусственные слезы, чтобы не высохла роговица. Голова зафиксирована так, что Юли вынуждена смотреть на экран. По нему медленно проползала вереница лиц, шепелявый голос просил опознать их. Юли молчала, стиснув челюсти. На щеке вздрагивал мускул – единственный признак того, что девочка терпела чудовищную, раздирающую нутро боль. Машина играла с нервными окончаниями, как пианист на концерте, постоянно модифицировала тон и аккорды, чтобы жертва не привыкла к боли.

В соседней комнате стояла за поляризующим стеклом, вделанным в стену, капитан-доктор Астер Гавилан, глава команды допросчиков. Она рассказала Шри, что девочка терпит индукцию боли уже двадцать часов, но не проявила склонности к сотрудничеству.

– Конечно, мы начали с наркотиков, но они не сработали, – продолжила капитан. – Ее метаболизм необычен, нервная система – крайне необычна. Теперь мы используем боль. Но девочка выносит больше боли, чем кто-либо, испытывавшийся на этом приборе. Я знаю, она ощущает боль. В крови – повышенный уровень гистамина, большая активность нервной и эндокринной систем, сканы мозга тоже показывают активность… Девочка не блокирует боль. Совсем. Но не сдается. Поразительно.

– Я бы назвала это по-другому, – заметила Шри.

Капитан-доктор Гавилан была мулаткой средних лет, полногрудой и похожей на голубя. Она, по-птичьи склонив голову набок, уставилась на Шри и сообщила:

– Если вы разочарованы нашей работой, уверяю, в нашем распоряжении есть и другие методы. Например, нанесение увечий. Невежи обычно говорят о том, что дух и тело разделены. По моему опыту, дух быстро сдается, когда уничтожают тело. Самые упрямые и выносливые говорят, когда их начинают резать и жечь.

Шри передернуло от омерзения при виде жадного блеска в глазах женщины.

– Капитан-доктор, я разочарована вашими успехами. И у меня вызывают отвращение ваши методы.

– Эта девочка – живое доказательство плана дальних ускорить человеческую эволюцию, устремить ее в неприемлемом направлении. Эту девочку сделали монстром. Она – преступление против бога и Геи. Мы пришли сюда, чтобы покончить с богохульной мерзостью. Это – священная задача, мы не должны колебаться, выполняя ее. Думайте о ней лишь как о биологическом объекте, средстве найти Авернус, – выговорила капитан-доктор Гавилан слащавым, липким, ядовитым голосом.

Шри посмотрела на девочку, заключенную в блестящий аппарат, на мускул, подрагивающий на щеке – снова и снова.

– Пытка редко дает полезную информацию.

– Генерал полагает, что она заговорит, – напомнила Гавилан.

– Генерал ошибается, – отрезала Шри.

Она позвонила Арваму Пейшоту, объяснила, что хочет предпринять, причем только на своих условиях, без всякого вмешательства со стороны.

– Осторожнее, – предупредил генерал, – приказываю здесь я и только я.

– Вам нужна моя помощь. Капитан-доктор Гавилан – фанатичная дура. Ее методы нелепы. Она не смогла ничего добиться, потому что не понимает природы той, кого мучает.

– А вы гарантируете, что ваш метод принесет плоды?

– Я гарантирую лишь то, что приложу все возможные усилия. Если не получится, я никогда более не попрошу вас ни о чем. Я уйду, и пусть капитан-доктор и ее команда палачей делают, что хотят.


Генерал выделил Шри ровно неделю. Юли перевели из центра допросов в обычный гостиничный номер и подвергали лишь не очень утомительным рутинным беседам с парой психологов. Тем временем Шри дала группе, изучавшей геном Юли, новое задание: идентифицировать и синтезировать феромон, который, в отличие от обычных наркотиков и «сывороток правды», смог бы вписаться в модифицированный метаболизм девочки и сделал бы ее более восприимчивой к внушению.

К счастью, Шри имела подходящую для адаптации модель: смесь сложных веществ, которые выделяли потовые железы старшего сына. Шри с группой разработали виртуальную модель обонятельных рецепторов Юли и проверили мириады модификаций феромонного коктейля Альдера, заменяя атомы, например азот на серу, добавляя кислотные остатки, разрывая связи и так далее, и тому подобное. Лучших кандидатов испробовали на самой Юли: добавляли по очереди крошечные количества в комнату и проверяли результат по ответам на вопросы, которые задавали психологи, и по общей физиологической реакции: расширению зрачков, проводимости и температуре кожи.

Шри безжалостно подгоняла группу. Четыре дня они работали круглые сутки, поддерживаемые протеиновыми смесями, кофеином и специальными препаратами. Наконец группа синтезировала лучший из кандидатов. Он производил лишь небольшое снижение отрицательности реакций и ответов и соответственное возрастание дружелюбия и желания сотрудничать – но ничего сильнее в отведенную горстку дней получить не удалось. Затем Шри поспала шесть часов, провела интенсивный сеанс кондиционирования с психологами и впервые вступила в номер Юли.

Маленькие комнаты были неярко освещены, выдержаны в успокаивающих сине-зеленых тонах. В горшках – настоящие цветы, на полу – роскошный квазиживой ковер, слышалось чириканье птиц. Маленькая девочка, одетая в чистый белый комбинезон, лежала на животе на мягком кресле и читала древний роман, «Моби Дик», перелистывая страницы размеренными быстрыми движениями.

Она не подняла головы, когда вошла Шри, и лишь пожала плечами, когда та попросила разрешения сесть.

Шри примостилась на краешке подвесного кресла и сложила руки на коленях.

– Я хочу извиниться за то, что с тобой делали. Это было ошибкой. Они не понимали тебя.

– А вы понимаете.

– Конечно, нет. Но я хочу попробовать.

– Вы хотите подружиться со мной, потому что хотите залезть в мою голову. А туда вы хотите залезть, чтобы выведать секреты моей матери. Профессор-доктор, я знаю, кто вы. Вы сотрудничали с ней, работали над биомом Радужного Моста. Вы были на барже в то день, когда озеро собирались засеять жизнью. Вы сгорали от нетерпения, желая встретиться с моей матерью. Вы даже дрожали от возбуждения. Ведь вы и сейчас подрагиваете – и не только потому, что боитесь меня – хоть вы и в самом деле боитесь. Вы страстно желаете того, чтобы я хоть на шаг приблизила вас к вашей самой заветной цели.

Юли говорила чуть насмешливо, немножко самодовольно. Ее глаза, почти в точности оттенка хлорофилла, по-прежнему глядели в книгу. Начали отрастать волосы – черная щетина на гладкой коже. На шее – пластиковый ошейник. Он выдаст мощный парализующий импульс, если Юли попытается напасть на Шри либо как-нибудь иначе спровоцирует солдата, наблюдающего за ней.

– Юли, ты умеешь видеть людскую натуру, – заметила Шри. – Используй эту способность, чтобы проанализировать ситуацию. Подумай над тем, как я могу помочь тебе. И твоей матери тоже.

– В тот день мертвец пошел по водам, и забавная церемония быстро превратилась в хаос. Налет так называемой цивилизованности в людях очень тонкий и хрупкий. Мы сейчас вежливы и обходительны друг с другом. Но ведь все может измениться в считаные секунды.

– Юли, я не такая, как остальные. Я не часть здешней военной машины. Я ученый, как и твоя мать.

Девочка зевнула, показав аккуратные, ровно расставленные белые зубки в чистых розовых деснах.

– Моя мать – не ученый. Она – гений генетики. Если вы не понимаете разницы, вам бесполезно что-либо объяснять.

– Да, наука – лишь один из ее инструментов. Другой ее инструмент – воображение, умение видеть мир под иным, уникальным углом. Но наука важна для ее работы, как ничто иное. Юли, я восхищаюсь работой твоей матери. Я хочу понять и ее, и ее труды.

– Я не похожа на мою мать, – сказала Юли. – Я даже не ученый, не говоря уже о гении генетики. Простите, но что есть – то есть. Я не лгу. Вы считаете, что я – ключ к самому заветному в вашей жизни, самому вожделенному. Увы, вы ошибаетесь. Но никакие ваши слова это не изменят. Вы можете избавить себя от ненужных усилий и вернуть меня военным.

– У вас с вашей матерью, по крайней мере, одно общее – вы обе видите мир под уникальным углом, – сказала Шри.

С пугающей внезапностью Юли перекатилась на спину, задрала ноги и сцепила большие пальцы ног.

– Хм, она ведь прячется? – спросила девочка.

– Да.

– Где?

– Я догнала ее на Титане. Но она сбежала.

– Это было во время войны, – заметила Юли.

– Да.

– После того как мы сбежали из глупой тюрьмы, от тех жутких людей.

– Да, после того как она покинула Диону, – подтвердила Шри.

– С кем она?

– На Титане я встретила ее одну. Но, думаю, убежать на Титан ей помогли двое: Мэси Миннот и Ньютон Джонс.

Юли сцепила и расцепила большие пальцы ног.

– И где были эти герои в то время, когда вы пытались захватить мою мать?

– Когда я прибыла, они летели прочь от Титана, – призналась Шри.

Она заколебалась. Они никому не рассказывала всю историю целиком, даже Арваму Пейшоту. Но сейчас надо быть до конца прямой и откровенной. Если вилять, приукрашивать и скрывать, Юли почувствует. А искренность – основа доверия. Потому Шри рассказала о том, как попытка захватить Авернус в одном из ее садов окончилась полнейшим унизительным поражением. Секретарь отказался подчиняться Шри, и пришлось браться за оружие. Шри убила его. А потом Шри попала в плен к твари, созданной Авернус.

– После того как твоя мать победила меня, я заметила неподалеку от сада садящийся дирижабль. Наверное, Мэси Миннот и Ньютон Джонс вернулись, чтобы помочь твоей матери. Но ей помощь не потребовалась. Вскоре снялся и улетел маленький самолет, затем отчалил и дирижабль.

– Моя мать пилотировала самолет? – спросила девочка.

– Думаю, да. Я хочу отыскать ее, чтобы помочь ей. К тому же я думаю, что вместе мы сможем создать удивительные творения.

– У вас есть дети? – спросила Юли.

– Да. Двое сыновей.

– Вы их модифицировали?

– Я дала старшему сыну, э-э, пару преимуществ, – призналась Шри.

– Он здесь?

– Он возглавляет исследовательский комплекс в Антарктиде.

– Жаль, – заметила девочка. – У меня с ним много общего.

– Здесь живет мой второй сын, Берри. Думаю, тебе можно будет повстречаться с ним.

– Меня создала моя мать, – сказала Юли. – Доброй и мягкосердечной ее не назовешь. Вообще-то она совсем не понимает людей. Она и себя-то почти никогда не понимает. Но когда десять лет назад Великая Бразилия начала заглядываться на Внешнюю систему, мать поверила в то, что впервые за век появилась возможность настоящего долговременного примирения с Землей. Мать решила поучаствовать в деле, создать полезное – как тот биом на Радужном Мосту. Она не хотела отвлекаться на политические маневры, она нашла группу советников и сделала меня – верней, сделала меня тем, что я есть. Мать хотела, чтобы я объясняла ей, чего люди хотят от нее и как реагировать на их просьбы. Но забавно: мать не слушалась меня. Я советовала, она слушала – и полностью игнорировала. Она вела себя абсолютно так же, как и прежде. Когда в систему Сатурна пришла так называемая совместная экспедиция и начала грубо провоцировать нас, я посоветовала матери расстаться со всякой мыслью о примирении с Землей. Я посоветовала держаться подальше от людей, агитирующих за примирение. Мать не послушалась. Она сделалась их символом и принесла свою свободу на алтарь их убеждений. Мою свободу, кстати, тоже. Когда началась война и мы сумели вырваться из тюрьмы, я посоветовала маме оставаться с Мэси Миннот. Пусть Мэси и не самая умная в окрестности, но выживать умеет. И снова мать не послушалась, решила, что знает лучше, и ушла сама по себе. Бьюсь об заклад, она пошла обижаться в одиночестве, зализывать раны и обдумывать, где и что сделала неправильно.

– Мои советы тоже часто не слушают, – вставила Шри. – Я уж знаю, как это обидно и горько.

Шри пыталась сблизиться с девочкой, посочувствовать, обозначить сходство ситуаций, как и посоветовали оба психолога. Но Юли рассмеялась и презрительно бросила:

– Вы что, и вправду считаете, будто мы хоть в чем-то похожи? Ну, может быть, вы похожи на маму, самую чуточку. Но со мной у вас нет ничего общего. Если хотите, я скажу почему.

– Пожалуйста, – разрешила Шри, изо всех сил стараясь оставаться спокойной.

– Профессор-доктор, ради вашего же блага, надеюсь, вы не слишком изменили своего сына и не сделали из него настоящего монстра-сверхчеловека, тварь, которой справедливо опасаются люди вроде вашего генерала. Если вы создали монстра – он уничтожит вас. Это дело монстров – уничтожать. Они вовсе не благодарны вам за то, что вы сделали их монстрами. Да, они могут любить свои способности, потому что они возвышают над человеческим стадом, могут ненавидеть по той же причине, но монстры никогда не бывают благодарными. Почему? Да потому что способности раз и навсегда отделили их от создателя и всех остальных. Да, та же самая старая история про Франкенштейна, изжеванная в сотнях дешевых сериалов. Но причина ее популярности как раз в том, что она содержит глубокую истину: монстры всегда одиноки. Они не могут сблизиться с обычными людьми обычным образом. Люди боятся чужаков-монстров и преследуют их, те презирают и мучают людей, потому что, вопреки слабости и ничтожности, люди обладают недоступным для чудовищ чувством общности, счастьем единства со стадом. Оттого в монстрах зреет презрение, оно обращается в ненависть, потом в ярость, вопли, агрессию, и вот уже бесчинства, убийства и разрушительный хаос. Я уж знаю, ведь я самый настоящий монстр!

Она выгнула спину, вскочила. Шри помимо воли сжалась – и тут девочка упала ничком, выгнулась, напряглась, захрипела и заскулила.

Шри поняла: наблюдатели активировали ошейник.


Несмотря на внезапное завершение беседы, психологи заверяли, что она прошла замечательно.

– Феромоны произвели совсем небольшой эффект, но он оказался решающим, – сказал один. – Юли открылась, выказала дружелюбие, поддержала разговор, искренне рассказала о себе. Отличное начало!

– Она пытается самоутвердиться, – добавил второй. – Было ясно с самого начала: она зла на мать и винит ее за свое теперешнее положение. Мы должны использовать ее раздражение, чтобы наладить связь между вами, выстроить доверие.

– Я не хочу дружбы с нею, а она – со мной, – заметила Шри. – Я полагаю, это ясно.

– Но она была дружелюбной, – возразил первый.

– Выясните, чего она хочет, – попросил второй. – Тогда она может раскрыться и дать вам то, чего хотите вы.

– Она хочет того, что не в моих силах дать: свободы. К тому же девочка уже отказалась от свободы в обмен на сведения о своей матери. Неужели вы верите в то, что она по-настоящему ненавидит Авернус? Если бы ненавидела, разве бы уже не предала?

– Внутренний конфликт, – объяснил первый. – Она винит мать за свои беды, но остается верной.

– К тому же она понимает: виня мать, она перекладывает ответственность за беду, – добавил второй. – Помогите девочке осознать, что она совсем не виновата в своих неприятностях, – и пройдете первый шаг на пути к доверию.

Шри это суждение показалось плоским и примитивным, вроде историй, которые в изобилии придумывают эволюционные биологи. Это была чрезмерно упрощенная рационализация человеческого поведения. Нелепо считать человеческие странности следствием прописанных в мозге древних стратегий выживания. Тем не менее Шри позволила психологам разыграть с нею пару сценариев. Рано утром Шри вернулась в номер девочки. Если раньше Шри была уверена в себе и даже высокомерна, то теперь она тревожилась, ощущала неприятные сомнения.

Юли ждала ее. Спокойная, безразличная девочка сидела, скрестив ноги, на большой подушке. Шри принесла планшет и показала видео сада на Титане, где работала в последнее время: разлохмаченные листы бактериальных колоний в богатой аммиаком воде под вулканическим куполом, зоопарк микроорганизмов с одним и тем же набором генов.

Юли зевнула и сказала, что ничего не знает о садах своей матери. Та сделала сады еще до рождения дочери, а потом была слишком занята для создания новых.

– Я уверена, ты посещала какие-то из них, – заметила Шри.

– Если хотите узнать, зачем мама делала их, спросите у растений, зачем они производят цветы. Спросите пчелу, зачем она делает мед. Они делают, потому что их суть в этом делании.

Юли помолчала, затем добавила:

– Ведь вы коллекционируете ее сады?

– Я пытаюсь понять их. Я верю, что, поняв их, я приближусь к пониманию того, как работает твоя мать и как думает. И я верю, что это поможет мне улучшить мою работу… Позволь мне показать кое-что еще, – сказала Шри и вызвала список изменений, сделанных в геноме Юли, а затем подчеркнула те, что меняют структуру мозга.

– Описание изменений в генах не даст вам понимания личности, – пожав плечами, сказала девочка.

– Юли, я не пытаюсь понять тебя. Я не настолько наивна. Но я пытаюсь понять работу твоей матери. Она изменила тебя, потому что ей свойственно изменять. Она сделала тебя из тех же побуждений, какие влекли ее разбивать сады. Все – одно целое.

– Я не знаю, где она, – сказала Юли.

– Я верю.

– Если она и прячется, то в саду, о котором не рассказала никому. Даже мне.

Шри показала еще несколько видео и кратко, но исчерпывающе описала свои находки в садах. Юли спокойно слушала, смотрела, затем спросила:

– Так вы знаете только об этих?

– Есть еще один на Япете. Я собираюсь наведаться туда.

– Садов гораздо больше, – заявила Юли с деланой беззаботностью. – Один – прямо здесь, на Дионе. Если хотите, я могу показать.


Арвам Пейшоту не пожелал даже выпускать Юли из ее комнаты, не то что позволить ей путешествие в отдаленный район Дионы. Мол, предложение провести Шри к саду – не более чем попытка создать возможность для бегства. Там окажется только пыль и лед. Или ловушка. Шри возразила, что девочка слишком умна для подобных нелепостей. К тому же на ней ошейник, способный парализовать ее в любой момент. Шри предложила несколько способов надежно удерживать Юли под контролем. Но Арвам уже решил.

Шри рассказала девочке о генеральском решении. Та пожала плечами и сказала, что на месте генерала поступила бы так же. И что, конечно, хотела бы оказаться на генеральском месте.

На прошлых встречах все шло так, словно Юли очертила защитное кольцо вокруг себя, холодную крепость, и обороняла ее сарказмом и едкими колкостями. А теперь ворота открылись, гарнизон ступил наружу – будто зима в одночасье стала весной. Юли казалась свободной, расслабленной, спокойно глядела Шри в глаза, улыбалась ее неловким шуткам.

– Извини, но я пока не могу сделать больше, – искренне призналась Шри.

– Не за что извиняться. Я и так расскажу, где сад. Сделаю подарок. Само собой, это проверка.

Юли назвала координаты.

– И кого же ты проверяешь?

– Вас, профессор-доктор. Я хочу видеть, как быстро вы поймете шутку моей мамы.

– А если я пойму? Я ведь, несомненно, пойму.

– Тогда поговорим еще, – заключила Юли.


Координаты привели Шри к выходу светлой скальной породы, возникшему из-за тектонического разлома к востоку от Палатинской пропасти. Проход, прорезанный между ледяными складками, вел в закупоренную изолированную пещеру бутылочной формы длиной в полкилометра. Шри сгорала от нетерпения, пока отделение морской пехоты впустую потратило полдня, обследуя сад и его окрестности дронами и глубинным радаром, обращаясь с садом, будто с неразорвавшейся бомбой или очагом инфекции. Наконец место объявили безопасным, и Шри смогла приступить к работе.

Шри быстро поняла: перед нею – очередной фенотипический сад, подобный джунглям на Янусе или микробному биому в вулканических источниках на Титане. Кажется, фенотипическое разнообразие при едином генокоде было излюбленной забавой гения генетики. Здесь базовой формой стал лишайник с разнообразными слоевищами: от толстых подушек до путаницы отростков либо побегов в метр высотой, похожих на дубинки, во всех оттенках зеленого и оранжевого, связанных между собой грибницей, – словно рисунок, созданный без отрыва карандаша от бумаги. Мох заполнял пол от стены до стены. Его ковер разрывали только глыбы черных силикатов, добытых, как показывал спектральный и изотопный анализ, в темном, изломанном кольце вокруг Реи. Сад заливал тусклый красный свет, воздух был прохладным и влажным. Из источников у входа, журча, стекала вода, сливалась в медленный, ленивый, едва ползущий при низкой гравитации ручей, петляющий по саду и питающий глубокие пруды на другом конце пещеры. Там и сям сквозь мох пробивалась трава или бамбук. У всего – один генотип, даже у бабочек, вылупляющихся из капсул-утолщений на верхушке побегов, порхающих повсюду, умирающих и выбрасывающих новые побеги плесени – словно в цикле о возрождении, смерти в огне и новом возрождении, о котором когда-то рассказывал Томми Табаджи.

Шри составила базовое описание сада всего за день. Конечно, требовалось выяснить пределы вариативности фенотипа, заложенные в геноме, проанализировать каскады транскрипции, секвенировать гомеобоксы – выяснить, что управляет превращением отростка в подушку, высокую траву или папоротник. Но с этим придется подождать. Хотя, скорее всего, схема окажется простой случайной вариацией исходного паттерна. Вернувшись в штаб-квартиру, Шри кратко и емко описала все генералу и сказала, что находка – проста, элегантна и изысканна, как древние сады камней в Японии. Арвам ответил, что сад – причудливая бесполезная шутка. Он был в дурном настроении. Нескольких солдат убило и искалечило, когда в Париже развалилось умело подпорченное здание. Его каркас был изъеден квазиживой культурой, превращавшей фуллереновый композит в сажу.

Шри уверяла генерала: фенотипические сады имеют огромный экономический потенциал.

– Изменить гены с тем, чтобы организм проявлял новое свойство, – тривиально. Но если понять, как именно происходит кажущееся случайным изменение фенотипа, я смогу создавать новые разновидности универсальных высокоадаптивных растений, способных давать те плоды, в которых есть нужда. Яблоки, помидоры, кукуруза будут расти на одной лозе. Либо один сезон – яблоки, а второй – помидоры.

Шри потратила много сил на попытку убедить. Но генерал по-прежнему сомневался.

– По крайней мере, вы прошли проверку этого мелкого монстра, – заключил он. – И что дальше?

– Мы снова поговорим. Надеюсь, более открыто.

– Она подбросила вам лакомый кусочек, и вы завиляли хвостом, как щенок. Кто тут кем командует? – буркнул генерал.

– Я с радостью позволю ей верить в то, что она проверяет меня. Это позволит ей считать, что у нее некая власть надо мной. А это сблизит нас.

– Психологи думают, что она пытается манипулировать вами.

– Конечно! – согласилась Шри. – Она ведь не хочет пытки. Девочка желает лучшего обращения. Quid pro quo[2].

– Если она хочет лучшего обращения, пусть дает лучшую информацию.

– Она уже дала сад. Со временем даст и больше.

– У вас еще семь дней, – сказал Арвам. – И больше никаких садов.

Психологи предупредили Шри, посоветовали не сближаться слишком быстро. Девочка заговорит более охотно и свободно и с большей вероятностью выдаст нужную информацию, если Шри будет заходить не каждый день. Она не вняла совету. Предложенный план – грубая вариация на тему принципа подкрепления, вроде случайной выдачи мыши кусочков пищи после выполнения заданий, поскольку в этом случае мышь работает интенсивней, чем при стабильном награждении за выполненную работу. Люди – не мыши, а Юли – не обычный человек. Она сразу разгадает нехитрую схему. К тому же если генерал назначил срок – он его не передвинет. Нужно проводить как можно больше времени с Юли, пусть и в ущерб Берри и остальной работе.

Шри обсудила с девочкой удивительные, изощренные детали устройства сада Авернус, рассказала о своем детстве: как росла застенчивой, робкой и одинокой в провинциальном городишке, где больше никто не интересовался наукой, как выбивалась из сил, стараясь вырваться оттуда, но из-за низкого происхождения смогла добиться лишь места на агрикультурной исследовательской станции в Сан-Луисе, как ее работа привлекла внимание «экологического святого» Оскара Финнегана Рамоса, давшего ей одну из своих знаменитых стипендий на обучение. Шри рассказала про свое первое озарение, про решение проблемы, критически важной для построения новой системы искусственного фотосинтеза. Шри рассказала о двоих своих сыновьях, об исследовательском институте, построенном на антарктическом полуострове, о созданном там биоме, о биомах, которые Шри создавала в других местах, включая печально известный проект на Радужном Мосту, на Каллисто.


Шри открывала свою жизнь и сердце перед Юли, рассказывала то, что не говорила никому. Шри пыталась наладить контакт, найти точки соприкосновения. Шри не упоминала об убийстве своего учителя, но попыталась объяснить отчаяние и амбиции, побудившие рискнуть всем и прилететь в систему Сатурна, оставить одного сына на Земле, а другого взять с собой и отдать его в заложники военным.

– Я одинока, – сказала Шри. – Все по-настоящему умные люди рано или поздно бывают одинокими. Хотя я не так умна, как твоя мать, я все-таки умнее большинства людей. И временами жалею об этом. Моя жизнь стала бы намного проще, если бы я могла принять обычную жизнь и обычные мелкие, банальные амбиции.

Юли задумалась, затем сказала:

– Я легко вижу сквозь маски, которые люди носят на публике. Я думаю быстрее их и чаще всего без труда угадываю их мысли. Оттого мне тяжело любить людей, и оттого я одинока. Мне кажется, будто я – единственный настоящий человек в игрушечной вселенной, слишком маленькой для меня. Вы так себя ощущаете?

– Иногда.

– А я – всегда. И со всеми.

– Включая твою мать? – спросила Шри.

На мгновение ей показалось, что девочка откроется, но та пожала плечами и сказала:

– Никто не понимает маму. Даже она сама.

В таком же духе это и продолжалось. Шри тратила часы, пытаясь отыскать точки соприкосновения, и как только они, казалось, находились – девочка отступала в холодную крепость безразличия. На четвертый день Шри пошла к полковнику, ведавшему охраной Юли, и рассказала о том, чего хочет. Полковник засомневался – он был осторожным благоразумным человеком, – но он не мог посоветоваться с генералом. Арвам Пейшоту посещал Багдад на Энцеладе, а Шри упорно гнула свое и обещала принять всю ответственность на себя.

Назавтра она встретилась с Юли на краю леса, окаймлявшего купол. Над головами, будто ястребы, висели дроны. Запястья девочки были связаны, она стояла перед шеренгой вооруженных солдат, одетых в в черную броню. Юли выглядела безмятежной, уверенной в себе – и очень маленькой.

– Я подумала, что тебе понравится прогулка, – призналась Шри.

– Почему нет? – беззаботно спросила Юли.

Охрана и роботы следовали по пятам, когда Юли со Шри пробирались под зеленой сенью леса. Юли сказала, что несколько раз уже была здесь. Мать дружила с Эбби Джонс, матриархом клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф.

– Вряд ли Эбби живет здесь, – заключила девочка.

– Думаю, ее перевезли в Париж.

Эбби Джонс была политической узницей, одной из многих, посаженных в тюрьму без суда.

– Я рада тому, что она не умерла, – сказала девочка. – Эбби была почти такая же знаменитая, как моя мама, – но очень легко относилась к славе.

Они поговорили про исследование окраин Солнечной системы, принесшее Эбби славу и кредит среди дальних, о визитах Авернус и ее небольших подарках клану: о бродящих по лесу карликовых животных; о нескольких новых видах цветов, растущих в ухоженных садах за жилищами; о перепланированной системе утилизации отходов. Шри с Юли присели в тени большого пробкового дуба и вместе выпили кувшин холодного гранатового сока, закусывая пао-де-кейжу и прочими лакомствами, приготовленными личным поваром Арвама Пейшоту.

– Очень приятно, – заметила Юли, – но было бы гораздо приятнее не быть скованной, будто животное, и под надзором вооруженных людей и машин. Разве недостаточно ошейника? Если я попытаюсь наделать глупостей, меня тут же оглушат. А я обещаю, что не буду их делать.

– Военные боятся тебя.

– А вы? Вы боитесь меня?

– Скажем так: я осторожна, потому что не знаю всех твоих способностей, – уточнила Шри.

– Да, вы не знаете, – с видимым удовольствием подтвердила Юли.

Шри договорилась встретиться с ней назавтра в том же месте. Когда Шри пришла, то обнаружила не только Юли с охраной, но и Арвама с Берри.

Генерал оскалился, завидев генетика, и процедил:

– Я подумал, нам полезно прогуляться вместе. Пусть дети познакомятся.

– Вы же знаете: она не ребенок, – сказала напуганная и рассерженная Шри.

Она отчаянно разозлилась на генерала за то, что он так наплевательски и халатно подвергает ее сына опасности, – и отчаянно испугалась наказания за давление на командира охраны. Ведь генерал приказывал не выпускать Юли.

– Чем бы она ни была, мы прекрасно управимся с нею, – сообщил генерал и вынул пульт. – Думаю, небольшая демонстрация не помешает. На всякий случай.

– Не надо, – попросила Шри.

Арвам повернулся к девочке, наставил пульт – и та упала наземь, свилась в клубок, раздираемая болью.

– Надо заставить мой штаб носить такие, – заметил генерал. – Это их научит шевелиться попроворней.

– Вы подходите под любое определение круглого дурака, – сказала Шри, пошла к Юли и помогла ей подняться.

Шри впервые дотронулась до девочки. Кожа – сухая, горячая, как при лихорадке. Казалось, она жжет сквозь бумагу комбинезона. На руках Юли – пластиковые наручники, сцепленные коротким шнуром.

– Это была не моя идея, – сказала Шри.

– Я не против боли. Она делает меня сильнее, показывает, насколько он боится меня, – ответила Юли.

Она была почти точно одного роста со Шри. В спокойных зеленых глазах девочки сияли золотые искорки.

– К тому же у меня появился шанс пообщаться с вашим сыном, – добавила Юли. – Возможно, я смогу узнать от него о вас так же, как вы узнавали о моей матери от меня.

– Это честно, – заметила Шри.

Она пыталась казаться спокойной, но чувствовала себя так, будто проглотила рой бабочек.

– Ты же хочешь показать своей новой подружке черепашек? – осведомился генерал.

Берри обвел пытливым взглядом мать и Юли, затем пожал плечами.

– Конечно, хочешь, – заключил Арвам.

Берри подобрал палку и на ходу лупил высокую траву по сторонам тропы. Серьезная и спокойная Юли плавно скользила рядом, задавала простые, с виду безобидные вопросы о поселении. Арвам, Шри и охрана шли позади, в небольшом отдалении. Берри пожимал плечами, давал односложные ответы. Когда компания подошла к овальной поляне, окаймляющей озеро, мальчик вдруг ринулся вперед, зашлепал по заросшему тростником мелководью и принялся швырять комья грязи в черепах, греющихся на подтопленном бревне. Юли пошла к мальчику. Шри вздрогнула, но генерал взял ее за руку и сказал, чтобы она позволила детям поговорить.

– А вдруг ваш сын подначит ее сказать что-нибудь полезное, а?

– Если хотите наказать меня – наказывайте меня. Никогда не вовлекайте моего сына.

– Профессор-доктор, чего вы испугались? Я думал, вы с девочкой стали добрыми друзьями.

– Мы понимаем друг друга. Но я никогда не забываю о том, что она – монстр.

Затем Шри стряхнула генеральскую руку и отошла, не желая в запальчивости сказать то, о чем позже пожалеет.

Берри с Юли сидели на корточках у самой воды, тихонько переговаривались, придвинувшись друг к другу. Шри попросила охранника подключить ее к дрону, чтобы слышать разговор. Берри вдруг вскочил и толкнул Юли. Она схватила его, оба упали в пруд, забарахтались, заплескались. Кто-то пронесся мимо Шри.

Генерал кинулся в пруд, зашлепал по воде, схватил Берри за руку и ногу, содрал его с Юли, бесцеремонно выбросил на берег. Затем Арвам нагнулся над Юли, протянул руку – и отшатнулся, закрыв руками лицо. Сквозь пальцы брызнула кровь. Юли балетным прыжком выскочила из воды, перенеслась на другой берег. Два охранника побежали к Арваму, остальные – за девочкой по обоим берегам пруда. Берри поднялся на ноги, завывая, захлебываясь слезами, Шри побежала к нему, крича охранникам:

– Не стреляйте! Используйте ошейник! Не стреляйте!

Юли бежала, как лесной олень, мечась влево и вправо, и через мгновение скрылась за деревьями. За ней кинулись дроны, пронесясь над солдатами. Эхом раскатился хлопок, за ним другой. Из леса взлетела голубиная стая, птицы заметались в ярком свете над верхушками деревьев.

Юли обломила кончик палки Берри и ударила обломком в правый генеральский глаз, проткнула глазное яблоко и раздробила дно глазницы. Еще сантиметр – и палка бы разорвала связь между полушариями мозга. Генерала срочно отправили в операционную, но глаз спасти не смогли.

Шри долго разговаривала с Берри. Но тот замкнулся и капризничал, перепуганный и обиженный, и отказался рассказывать, чем же его так разозлила Юли. Шри ожидала, что генерал обвинит ее в случившемся, пусть он сам и предложил познакомить ее сына с девочкой. Но Арвам, закрывший пустую глазницу черной повязкой, сказал, что лучше забыть об инциденте.

– Работайте над садами Авернус, – приказал генерал. – Найдите что-нибудь, способное привести меня к ней. Найдите что-нибудь, доказывающее, что ваш труд того стоит.

– А как с Берри?

– Конечно, он останется со мной.

Шри заговорила о том, что в случившемся нет вины мальчика. Ни в малейшей степени. Но Арвам прервал ее:

– Похоже, вы и в самом деле совсем не понимаете людей. Я не причиню ему вреда. Я люблю его, как собственного сына. А теперь идите попрощайтесь с ним и возвращайтесь к работе.

Значит, вот ее наказание. Она лишилась Альдера, когда покинула Землю. Теперь Шри потеряла и Берри.

Когда Шри выходила из здания, к ней подошел Лок Ифрахим. Он протолкался сквозь суетливую толпу военных, заполнившую внутренний дворик.

– Мне следовало догадаться, что вы имеете отношение к этому чудовищному и нелепому провалу, – обиженно процедил Лок.

Шри посмотрела ему в глаза и произнесла:

– Мистер Ифрахим, мои поздравления с поимкой. Наконец-то вы – настоящий герой. Уж этой славы у вас не отнимут.

– Если вы так считаете, то, похоже, совсем не знаете генерала. Меня точно ждет головомойка за дерьмо, которое сотворил не я. Мне придется расхлебывать, а вы свободно себе улетаете на Титан заниматься архиважными делами. Как оно, а – парить над презренной толпой? Мне очень интересно знать.

– Мистер Ифрахим, вам следует возвращаться домой. Очевидно, вы здесь несчастны. К тому же вы и так нанесли более чем достаточно вреда Внешней системе и ее людям. Возвращайтесь на Землю и занимайтесь личной жизнью.

На мгновение сквозь маску вежливости на холеном лице дипломата проскользнула гримаса откровенного презрения. Затем он улыбнулся и сказал:

– Мадам, удачи в работе. Надеюсь, вы отыщете искомое. Искренне надеюсь. Но если вы снова перейдете мне дорогу, вмешаетесь в то, что по праву – мое, я уничтожу вас.

– Я вам искренне обещаю держаться как можно дальше от вас, – выговорила Шри.

Она слишком устала, чтобы злиться. К тому же этот тип – круглый дурак. Какой смысл в том, чтобы преподавать ему урок? Она посмотрела на стоящую рядом с ним женщину.

Симпатичная, молодая, в синем комбинезоне, с ежиком черных волос на голове, с капитанскими полосками на груди. Шри посоветовала женщине держаться подальше от Лока.

– Его невезение заразно, – добавила Шри и ушла.

Лок Ифрахим окликнул ее. Наверное, он хотел, чтобы последнее слово осталось за ним, – но Шри не оглянулась.


Спустя два дня, на борту шаттла, направляющегося к Титану, Шри все еще не перестала удивляться стальным нервам и решительности Юли. Она почти добралась до аварийного шлюза, когда дроны подстрелили ее. Шоковый ошейник был исправен. Однако, когда охранник включил его, Юли непонятным образом блокировала боль. То есть Юли могла блокировать боль и во время пытки, но сканы мозга и анализы, проведенные командой палачей капитана доктора Гавилан, показывали, что Юли ничего не блокировала. Она день за днем терпела жуткие мучения, чтобы ее тюремщики поверили в возможность контроля над ней. Она позволила дважды подвергнуть себя шоку до того, как отомстила человеку, приказавшему пытать ее, и попытаться бежать. Да, Юли – истинное чудовище, но великолепное чудовище!

Шри не сказала ей об отце. Возможности поговорить наедине не представилось, а Шри не хотела, чтобы узнал Арвам. Но Шри должна была рассказать о случившемся тому, кто заслуживал знания, и потому, когда военный шаттл сел на платформу у военной бразильской базы близ северного полюса Титана, Шри направилась прямиком в Танк-таун.

Гунтер Ласки ни разу не перебил ее, когда слушал историю захвата Юли и ее смерти. Шри умолкла, и тогда старик спросил:

– Она мучилась?

– Она умерла быстро.

Шри не стала рассказывать про пытки. Нет смысла терзать старика. К тому же история во всех деталях – просто идеальная пропаганда для сопротивления дальних.

– И почему ты захотела рассказать мне? – спросил Гунтер. – Теперь-то какая разница?

– Вы заслуживаете этого знания. Я прилетела к вам не для того, чтобы выуживать информацию.

– Теперь-то какая разница? – повторил старик уже чуть резче. – Оттого я не стану больше любить тебя и не стану меньше любить Авернус. Ты и твои дружки явились топтаться по нашей жизни, раздавили все, что мы построили, уничтожили век истории, которой не понимаете. Да ты и не пробовала понять. Потому ваши и проиграют эту войну. Вы же ничего не понимаете.

Повисло молчание. Оба глядели сквозь большое алмазное окно на угольно-черные поля вакуумных организмов, уходящие за близкий горизонт в унылой оранжевой дымке. Но Шри впервые поняла, что она и старик видят за окном не одно и то же. Ей еще оставалось так много узнать о Титане и других лунах, где Авернус устроила сады.

– Я хочу понять, – сказала Шри. – Затем я и прилетела сюда.

– Во время нашей прошлой встречи я сказал, что ты немного похожа на Авернус. Думаю, я ошибся.

– Я хочу быть лучше, чем она.

– В тебе уж точно больше человека, чем в ней. Кстати, это комплимент. Но сомневаюсь, что тебе он понравится.

Шри оставила старика оплакивать дочь, которую он никогда не видел, и улетела на другую сторону Титана, к вулканическому куполу, где рос ожидающий исследования сад и где еще трудилась ее группа. Работы много. Ей нет конца и края… Но Шри уже узнала так много. Старик сказал, что она никогда не поймет дальних, а уж тем более Авернус. Старик ошибся. Шри докажет, что не уступает Авернус, и создаст свой шедевр.

Шри работала с группой, раскрывала секреты подземного королевства полиморфных прокариотов и подолгу размышляла о Юли и Авернус. А попутно Шри набрасывала первые эскизы своего будущего шедевра.

Часть вторая Школа ночи

1

Ось вращения Урана параллельна плоскости эклиптики. Прочие планеты Солнечной системы обращаются вокруг светила, будто волчки, а Уран катится, словно мяч. Когда на него явились беженцы Тихой войны, южный полюс Урана смотрел на Солнце. Вереница лун, крутящихся вокруг экватора, описывала круги, как на мишени для лучников, с зелено-синим ледяным гигантом в «десятке» и тонкими графитными кольцами. Один за другим прибывали разномастные обшарпанные корабли и выписывали сходящиеся спирали вокруг какой-нибудь из лун, чтобы выйти на ту же экваториальную орбиту. Хаотичное, перепуганное стадо беглых кораблей плотно сбилось в холодной темноте. Люди оживленно переговаривались, пытались решить, что делать дальше, где устраивать дом и как долго оставаться.

Какая горькая ирония! Тихая война загнала дальних туда, куда они давно мечтали отправиться, устроить новые поселения и попробовать новую жизнь. Три главных силовых блока Земли начали войну с людьми систем Юпитера и Сатурна именно потому, что дальние все дальше отходили от привычной человечности, причем в непредсказуемых направлениях. Дальние угрожали распространиться по всей Солнечной системе и создать сеть постчеловеческих поселений, неожиданным и непостижимым образом изменить судьбу человечества, оставив Земле роль бессильного и отсталого грязногозахолустья. Тихая война была войной против эволюции, попыткой посадить на цепь все сообщества дальних, покончить с неконтролируемой экспансией и развитием, утвердить гегемонию Земли над всей Солнечной системой.

Беглецы сумели избежать хватки землян, но эта передышка была временной. Год, от силы два. Свободные дальние – не только оскорбление земному желанию власти и порядка. Дальние унесли с собой украденные чертежи нового быстрого термоядерного реактора. Именно он, созданный Великой Бразилией, позволил землянам выиграть войну. Уран – вдвое дальше от Солнца, чем Сатурн, но и это не гарантирует безопасности.

Тем временем у корабельных реакторов кончалось топливо, торопливо собранный набор машин, материалов и продуктов был неполон, не хватало многого, необходимого для успешного выживания. Беглецам требовалось оценить ситуацию, пополнить припасы и выяснить, что нужно для защиты от неизбежного будущего нападения.

Самый большой спутник Урана, Титанию, заселили еще четверть века назад. Но изоляция и распри подорвали силы общины. Люди вернулись в систему Сатурна, но ИИ оставленного поселения поддерживал работу ториевого реактора и базовых систем жизнеобеспечения. Требовалось лишь небольшое усилие, чтобы вернуть поселок к нормальной жизни. Но он, к сожалению, был известной и очевидной мишенью, попавшей и на карты, и в учебники истории. Открытый всем взглядам поселок торчал посреди большой плоской равнины в центре полушария Титании, обращенного к Урану. Беглецы сняли оттуда все нужное и загрузили маленькие грузовые корабли-роботы, стоящие, словно мегалиты, в окрестностях поселка. Корабли принялись посылать через случайные промежутки времени на Титанию, когда стала очевидной скорая война с Землей. Роботы перевезли добычу на Миранду.

Большая часть тридцати с лишним лун Урана – просто глыбы льда либо углеродистых соединений. Группка лун вращается сразу за внешним кольцом; несколько странников, когда-то захваченных гравитацией Урана, порознь выписывают вытянутые орбиты. Между двумя этими стайками небесных обломков нашлась пятерка достаточно больших, чтобы достичь гидростатического равновесия, сжаться в сферы под действием своей гравитации. Четыре из пяти – очень похожие шары грязного льда вокруг ядра из силикатов, испещренные ударными кратерами, припорошенные пылью, выброшенной серией столкновений, создавших кольца, с расколами от древней геологической активности. Но наименьшая из пятерки, Миранда, была не только самой странной из лун Сатурна, но и, пожалуй, наистраннейшей луной во всей Солнечной системе. Миранду будто наспех слепил из разрозненных кусков бог-неумеха, разозлившийся на свое творение и изуродовавший его побоями. Поверхность – лоскутное одеяло кратеров, холмов и рытвин, разорванная горными хребтами и колоссальными грабенами, местами достигавшими двадцати километров глубины. Ранние теории формирования Миранды полагали, что ее несколько раз разрывало на части от столкновений с массивными астероидами. Части смещались, поворачивались, обнажая то куски ядра, то участки прежней поверхности, стыковались опять. Но недавние исследования показали, что жуткая топография – результат интенсивной геологической активности из-за приливных сил в далеком прошлом, когда Миранда летала по куда более вытянутой орбите.

Всякий раз, когда бедная луна огибала Уран, ее мяло и плющило, она пузырилась, покрывалась волдырями и лопалась, словно снежок, облепивший раскаленный уголь. Выплескивалась ледяная магма, затапливала старые террасы, рождала плоские равнины. Короны, огромные купола с концентрической сетью трещин и гребней, выросли поверх пробивавшегося из-под старой коры теплого льда, распиравшего и мявшего ее. Но после перехода на стабильную круговую орбиту Миранда остыла и промерзла насквозь. Поверхность сжалась, кора полопалась, образовав глубочайшие грабены, а напряжение сжатия породило системы высоких хребтов и глубокие долины, выметнуло пики на высоту в несколько километров.

Свирепая геологическая история создала разнообразный, даже хаотичный пейзаж, рассеченный рифтами, каньонами переходных зон, огромными рытвинами, грабенами. Идеальное место, чтобы спрятаться. Беглецы решили поселиться в глубокой расщелине узкой долины поблизости от северного полюса и задали работу двум привезенным с собой командам строительных роботов.

Луны Урана немного холоднее лун Юпитера и Сатурна, но их поверхности – сходного состава. Беженцы смогли использовать свой огромный опыт дизайна биомов и строительства при низких температурах, накопленный при колонизации систем Юпитера и Сатурна. Они обнаружили и разработали залежи углеводородов, установили реакторы, превращающие смолистое сырье в строительные алмазы, фуллереновые композиты и все виды пластика. Строительные роботы – мощные универсальные машины, способные за несколько недель управляться со строительными проектами, на которые у людей ушли бы десятилетия. Роботы вырыли цепь связанных траншей поблизости от отвесной стены ущелья, перекрыли их, превратив в туннели. Нависающая стена защищала постройку от обычного оптического и микроволнового сканирования. Энергию обеспечивал ториевый реактор со старого поселения на Титании, туннели были как следует изолированы, остаточное тепло, вытекающее из них, улавливалось сверхпроводящей решеткой и отводилось за несколько километров от ущелья. Оно расходовалось на топление льда глубоко под поверхностью, чтобы образовался резерв воды не только для потребления, но и для производства кислорода.

Как и у остальных лун Урана, орбита Миранды расположена под прямым углом к плоскости Солнечной системы. Южный полюс Миранды глядит на Солнце, северный – в темноту за пределами системы. Новый дом беглецов заслонился от всех остальных людей толщей спутника и был погружен в холодную темную зиму. Она продлится до тех пор, пока Уран не опишет половину орбиты и ось его вращения, а заодно и оси вращения его спутников не повернутся к Солнцу другим полюсом.

Но это случится еще через сорок лет. Сорок лет – далекое и неопределенное будущее. Беглецы, назвавшие себя Свободными дальними, принялись обживать новый дом, строить жизнь заново и думать о том, что делать дальше.

Сначала беглецы жили на дрожжевой культуре и КАВУ-пище, собранной с полей вакуумных организмов на Титании. Преображенный процессорами еды в разнообразные кушанья, даже и такой рацион полностью удовлетворял потребности организма. Но, как и все дальние, беглецы полагали, что растить собственную еду – духовная и психологическая необходимость, утверждение жизни над косной материей, связь с той паутиной жизни, из которой произошли все существа. Туннели от конца до края превратились в гидропонные фермы, люди спали в палатках и хижинах среди плотных зарослей пшеницы и кукурузы, риса, картошки и ямса, томатов, шпината и салата, двух дюжин разновидностей бобовых, фруктовых кустов, полок с мхом, производящим кофе и чай, и разнообразнейших трав. Поначалу хватало неудач, хлопот и волнений, но после полугода тяжелого труда экосистема поселения стабилизировалась.

Свободные дальние держали на ходу лишь несколько кораблей. Остальные были спрятаны в ямах, выкопанных в соседних ущельях, скрыты под твердым фуллереновым покрытием и слоями ледяного щебня. Отчаянно не хватало топлива. Беглецы собрали стаю роботов-аэропланов, снабженных генераторами улавливающего поля, и отправили в средние слои атмосферы Урана. Роботы бороздили атмосферу, будто китовые акулы, каждый час просеивали тонны водорода в поисках дейтерия и трития, отлавливали их и закачивали в баки. Когда баки наполнялись, они отцеплялись автоматически, включали слабые двигатели на химической тяге и выходили на спиральную траекторию к Миранде, где их перехватывали буксиры.

На южных полюсах Ариэля, Умбриэля и Титании были установлены маленькие автоматические обсерватории. Эти луны обращались по более высоким орбитам, чем Миранда, и почти всегда одна из них была видна с северного полушария Миранды. Обсерватории сканировали внутреннюю Солнечную систему, перехватывали нефильтрованные радиосигналы с обитаемых лун Юпитера и Сатурна и передавали на станцию слежения в бункере, расположенном в паре сотен километров к северу от системы туннелей. Там ИИ все обрабатывал и сортировал – и передавал для просмотра человеку-оператору. На станции всегда находился хотя бы один оператор, просматривающий информацию в поисках полезного. На спутниках Сатурна и Юпитера еще осталось несколько независимых передатчиков, рассылающих краткие сообщения об активности оккупантов, прибытии и убытии кораблей, списки погибших, списки арестованных и заключенных в рабочие лагеря, послания родным и друзьям. Рассылка новостей была важна для беглецов как последняя нить, связывавшая с покинутым домом, но большинство приходящих известий было печальным. Три Силы, поддерживаемые коллаборационистскими правительствами, повсюду усиливали гнет. Мэр Парижа, центра сопротивления оккупантам, погиб, защищая свой город. Многие его сторонники погибли тоже, остальные оказались в тюрьме. Акты саботажа карались быстро и безжалостно, устраивались образцово-показательные суды и казни. Все гражданские свободы и права были отменены, в каждом городе и крупном поселении – военное положение, большинство мелких поселений эвакуировано силой. Генетиков и других специалистов заставили помогать систематическому разграблению архивов научного и технического знания. После столетия просвещения, утопий, экспериментов со всевозможными видами демократии воцарился мрак.

Свободные дальние ничем не могли помочь оставшимся в оккупации собратьям. У беглецов не хватало людей и оружия. Их возможности были ничтожны по сравнению с силами альянса. Хуже того, беглецы не могли даже ответить на послания. Слишком велик был риск пеленгации альянсом. Установленный на северном полюсе Миранды маленький радиотелескоп не поймал никаких ответов на послания, направленные к Нептуну и малым планетам на краю Солнечной системы: Плутону, Энке, Седне и подобным им, где могли бы поселиться другие беженцы. Насколько представляли беглецы Миранды, выжили лишь они одни. На них лежала ответственность сохранения знаний и традиций, поддержка крошечной свечи демократии в кромешной тьме. Беглецы сжались, спрятались от вражеских глаз, наблюдая за кораблями и зондами врага – и без конца обсуждая будущее.

Многие хотели оставаться на месте, сидеть тихо, не показываться. Альянс еще не пришел за ними и, возможно, не придет никогда. Выиграть мир – это гораздо тяжелее, чем выиграть войну. Но активное голосистое меньшинство не хотело провести остаток жизни в норах, в постоянном страхе и ожидании врага, который явится из звездной черноты. К тому же большинству свободных дальних было по двадцать-тридцать лет, многие хотели обзавестись семьями. На Миранде родилось несколько малышей, еще нескольких ожидали. Вскоре потребуется расширяться, а значит, увеличится риск обнаружения. Едва ли разумно надеяться, что поселение никто не отыщет еще долгие годы. Нужно двигаться как можно быстрее, заселять самые дальние окраины системы, лететь к Нептуну, у которого крупнейший спутник Тритон имеет жидкий океан вокруг мантии. У Плутона есть троица спутников. Одни из них, Харон – с жидкой водой под поверхностью. Можно лететь и дальше, к настоящей Внешней системе и поясу Койпера. Там альянс вряд ли сможет напасть: пути снабжения слишком длинны и уязвимы для полноценной военной кампании.

Главным в группе энтузиастов был Ньютон Джонс. Он командовал буксиром и обладал немалым кредитом, потому что он и его партнер, Мэси Миннот, не только помогли сбежать Авернус, но и похитили у бразильцев технические данные первого быстрого термоядерного реактора. К тому же Ньютон Джонс был сыном Эбби Джонс, знаменитого пилота, одной из первых обследовавшей систему Нептуна, первой высадившейся на Энке, в одиночку отправившейся на край кометной зоны, побывавшей дальше всех людей от Земли. После своих великих подвигов на окраинах Солнечной системы Эбби Джонс стала одной из основательниц колонии на Титании. Ньютон родился во время краткого существования той колонии. После неудачи с Титанией Эбби помогла построить поселение клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф. Перед Тихой войной она была старшей в клане, могущественным матриархом, а теперь стала самым известным политическим узником.

Зложелатели поговаривали, что Ньютон всю жизнь пытается убежать из гравитационного колодца маминой славы, доказать, что он не хуже и способен на большее. Перед войной он слыл бесшабашным торговцем, постоянно попадал в сомнительные передряги и скандалы. Во время Тихой войны он доказал свое умение и мужество, а потом зарекомендовал себя бодрым и энергичным лидером команды, спроектировавшей и построившей роботы-аэропланы, фильтровавшие из атмосферы Титана дейтерий и тритий, необходимые для корабельного топлива. Но все равно были подозрения насчет того, что его желание отправиться на Нептун, исследовать пояс Койпера вызваны не заботой о всеобщей безопасности и лучшем будущем, а печально известным стремлением к авантюрам и славе.

И его партнер, Мэси Миннот, не пользовалась большим доверием. Ведь она – землянка и удрала при сомнительных обстоятельствах, включавших убийство, саботаж и внезапное фиаско совместного проекта Великой Бразилии и города Радужный Мост на Каллисто. Ходили слухи, что перед войной Мэси была двойным агентом, а ее поддержка движения за мир помогла подорвать самую возможность совместной защиты поселений систем Сатурна и Юпитера от альянса трех главных сил Земли. Грязь этих слухов еще волочилась за Мэси, хотя благодаря ей спаслась Авернус и были выкрадены чертежи быстрого термоядерного реактора, хотя Мэси не отказывалась ни от какой работы, старалась изо всех сил, чтобы сделать новое поселение безопасным и приятным местом для жизни.

Мэси знала, что именно те, кто возражал против освоения дальних окраин, питают самое стойкое предубеждение против нее, и старалась не обращать внимания. Сама она не была полностью уверена насчет планов Ньюта. Она поддерживала его, пошла бы вместе с ним, если бы он победил, без всяких вопросов, но это значило улететь еще дальше от Солнца и его живого света. А Мэси и так улетела дальше большинства дальних: с Земли на Юпитер, где ее заставили дезертировать, затем на Сатурн, когда стало ясно, что по возвращении на Землю ее ожидает арест и обвинение в измене. А потом – с Сатурна на Уран. Но Мэси не сомневалась: рано или поздно силы альянса придут за последними Свободными дальними. А те не смогут создать надежную защиту против высокопрофессиональной, отлично обученной, богатой разнообразным опытом армии, обладающей подавляющим превосходством и в численности, и в снаряжении, и в снабжении. Тихая война уже показала, как небольшой экспедиционный корпус землян перехитрил и разгромил дальних на их же территории. Те Свободные дальние, кто верил в партизанскую войну, в возможность найти нужную информацию в огромной базе Общей Библиотеки, соорудить какое-нибудь ошеломляюще мощное оружие и перенести войну на вражескую территорию, – попросту тешились мечтами, пустыми, как кометные хвосты. Самое большее сил хватило бы на героическое последнее сопротивление на манер подвига трехсот спартанцев, но оно было бы бессмысленной жертвой. Нет, им нужно придерживаться старого правила всех беглецов и побежденных: держаться тихо, подальше от врага, и хорошо обдумывать свои действия.

Мэси уже дважды стала изгнанником: сперва с Земли, а потом с ее нового дома на Дионе. Хотя Мэси два года перед Тихой войной жила во Внешней системе и провела больше года в изгнании на Миранде, она до сих пор не смирилась с перспективой провести остаток жизни под куполом или в туннеле. Мэси мучила ностальгия. Иногда она вызывала панораму Внутренней системы, переданную обсерваториями, спрятанными на южных полюсах Ариэля, Умбриэля и Титании. Меркурий терялся в блеске Солнца, но отчетливо различались три скалистые планеты: яркая Венера, ржаво-красный Марс, синий диск Земли, висящий в плотной темноте с бледной спутницей-Луной. На максимальном увеличении различались материки и океаны и даже большие атмосферные возмущения вроде тропических циклонов над Тихим океаном. Мэси думала о том, как дождь хлещет по волнам, катящимся от горизонта до горизонта, о громе и бешеных ветрах, о солнечном луче, вдруг пробивающемся сквозь прореху в облаках. Земное буйство жизни и красок виделось как живое и отзывалось сладкой, щемящей болью в сердце.

Мэси боялась задуматься о своих потерях. Если вспоминать – то как же успокоиться, как примириться с этим? Бог мой, как хрустел снег под каблуками сапог, как холодный ветер хлестал лицо, когда Мэси вместе с ребятами из аварийноремонтного корпуса шла на очередной день работ по разборке руин Чикаго! А вот закат над озером Сьюпериор, солнце уходит за лесенку тонких облаков, таких розовых в темно-синем небе, – и все отражается, будто в огромном зеркале, в идеально спокойной воде озера. А вот медный закат над крышами Питтсбурга. Вот огромный, величественный, медленный закат над равниной Небраски и звездные королевства, раскинувшиеся в ночном небе. Как щекотал лицо теплый солнечный свет, как он пробивался сквозь закрытые веки! А вот дождь. Вот штормовые волны, взрывающиеся пеной, бьющие в скалистый берег. Кузнечики стрекочут в сухой летней траве. Леса как соборы – и взрыв алой краски, куст роз на темной поляне. Толпа незнакомцев на шумной городской улице…

Мэси не хватало мяса. Дальние были вегетарианцами не по убеждению, а по необходимости. Производимые эрзацы мяса мало напоминали оригинал. Мэси мечтала о том, чтобы завести с полдюжины цыплят в тесных садах поселения. У Свободных дальних было оборудование, знание и опыт, позволяющие производить животных и растения по генетическим картам. В Общей Библиотеке содержались тысячи генных карт всех возможных родов и видов. Вряд ли Мэси позволят убить и приготовить цыпленка. Самим желанием убить живое существо она подтвердила бы худшие подозрения дальних. Но, по крайней мере, в рационе регулярно появлялись бы яйца.

Спустя четыреста дней после того, как беглецы поселились на Миранде, Земля и Уран максимально сблизились, хотя между ними еще оставалось четыре миллиарда и четыреста миллионов километров. Мэси с трудом представляла расстояние между пусковыми шахтами и парком трейлеров в Небраске, где она выросла под нежной опекой Церкви божественной регрессии, и Питтсбургом, где жила после бегства. Каких-то чертовых две тысячи километров. А расстояние между Землей и Ураном было в два с лишним миллиона раз больше. Мэси потребовалось три недели ходьбы и попуток, чтобы добраться до Питтсбурга. На такой же скорости ей потребовалось бы сто пятнадцать тысяч лет, чтобы покрыть пропасть между Ураном и Землей. Даже если бы Мэси угнала корабль, выучившись летать, и этот корабль оказался с нужным количеством топлива, все равно потребовалось бы двадцать четыре недели на перелет. Да, Земля очень далеко. А большинство планетоидов за орбитой Урана летели на еще больших расстояниях друг от друга в необъятной холодной пустоте. Она навсегда поглотит горстку человеческих жизней. Она превратит их в пыль и прах, нет, даже в меньшее, ничтожнейшее. Так далеко от Солнца немыслимо построить хоть какую-нибудь жизнь – а ведь это и планирует Ньют со своей командой маньяков.

Пока остальные дальние превращали систему туннелей в уютный дом, Ньют с командой проектировал и строил первый рабочий прототип бразильского быстрого термоядерного реактора. Многие из Свободных дальних работали торговцами перед войной, владели кораблями либо пилотировали корабли, принадлежавшие сообществам. В общине хватало специалистов по постройке и ремонту кораблей. Но реакторная команда была сборищем настоящих технических гениев, молодых, полных энергии и устрашающе эффективных. Они накачивали себя целой батареей психотропных средств, чтобы обострить и без того внушительный интеллект, отточить способность сосредоточиться и работать сутками напролет. Они пересмотрели выкраденные информационные файлы и забрали почти все вычислительные мощности, чтобы создать виртуальную модель вплоть до атомного уровня. Ребята Питера ободрали нужные детали и редкие металлы с двух кораблей, использовали принтеры, чтобы создать нужные компоненты и буквально по молекуле вырастить рабочую камеру реактора. Бразильский двигатель требовал антипротонов для катализа реакции быстрого синтеза. Сначала команда обсуждала добычу антипротонов, возникших при столкновении частиц высокой энергии из космоса с внешними слоями атмосферы Урана. Но этих антипротонов рождалось слишком мало, и они рассеивались по слишком большому объему. Потому решили выкопать трубу в километр длиной и построить внутри линейный ускоритель частиц, использующий квантово-дифракционную версию генератора Кокрофта – Уолтона, чтобы стрелять отдельными «голыми» кварками в атомы водорода, подвешенные в лазерной ловушке. Чтобы запитать ускоритель, потребовались термоядерные реакторы трех разобранных кораблей и триста с лишним дней тяжелой работы, но в результате получилось достаточно топлива для пробного пуска.

Команда реакторщиков выкопала яму на ледяной равнине в паре сотен километров к северу от поселения свободных дальних, застроила ее лесами из фуллерена, установила прототип дюзами кверху, соединила с топливными баками и кучей контрольных приборов. Затем люди отступили за горизонт и спрятались в бункере. Все считали, что если разовьется неуправляемая реакция, взбесившийся реактор всего лишь проплавит дыру во льду, ставшем на космическом холоде крепче стали. Но напрасно рисковать никто не хотел.

В бункере было жарко и душно. Нервы, бессонница, четыре утра. Изготовление прототипа поглотило много ценных ресурсов, которых не возместить. Все понимали: если испытания провалятся, остальные Свободные дальние не поддержат продолжения работ. Юноши и девушки в спексах сидели на полу, водили кончиками пальцев по планшетам, шарили руками в воздухе, будто слепцы, ощупывающие слона. Ньют Джонсон и Мэси Миннот сидели в углу, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то соединил ИИ, управляющий испытаниями, с большой красной кнопкой. Ньют предложил пластиковую коробку с кнопкой Мэси и спросил, примет ли она честь запустить двигатель.

– Он – твое детище. Тебе и нажимать, – ответила Мэси.

– Оно и твое тоже. А я так напуган, что могу испортить, если начнут трястись руки.

– A-а, не хочешь ответственности, – заметила Мэси, но взяла коробочку.

Техник начал отсчет. Все подхватили – радостный хор, скандирующий: «Восемь, семь, шесть…»

При слове «ноль» Мэси надавила обоими большими пальцами. Во множестве окошек виртуального экрана посреди забитой людьми комнаты в черное небо выстрелил узкий прожекторный луч, такой ослепительно-яркий, что было не различить деталей местности вокруг него. Все заорали, принялись хлопать друг друга по спинам. Ньют поцеловал Мэси, она – его, бункер задрожал и завибрировал, поймав звуковую волну сквозь ледяной реголит. Через две секунды ИИ принялся глушить двигатель, ярчайший луч потускнел, погас. Бункер перестал дрожать. Пару секунд все молчали, затем все заговорили наперебой, споря о данных телеметрии, режимах полной тяги и маневра, расхода топлива, скорости выхода частиц и КПД топлива…

Затем последовали новые испытания, днями напролет. Команда увеличила выработку антипротонов и взялась за второй двигатель. Прототип вынули из испытательной ямы и поставили на буксир Ньюта и Мэси. Ньют отправился на кораблике в испытательный полет вокруг самой дальней луны Урана, Фердинанда, прогулку по кольцу в сорок миллионов километров. На нее ушло меньше дня.

После этого триумфа Ньют с командой изложили свои планы путешествия за систему Урана общему собранию Свободных дальних, где все малые и большие дела решались голосованием. Ньют использовал все свое обаяние и силу убеждения, произнес пламенную речь. Главный техник Зифф Ларсер объяснил, что во время экспедиции большая часть команды останется на Миранде, займется изготовлением реакторов и установкой их на корабли. Ньюту многие возражали, прежде всего группа под главенством Мари Жарено. Мари была не только одной из старейших Свободных дальних, но и одним из лидеров движения за мир и сотрудничество с Землей. Мари очень уважали. Она долго распространялась о необходимости сохранять ресурсы. Да, можно идти дальше но лишь построив солидную базу.

– У нас нет базы, нет фундамента, – говорила Мари. – Мы создаем ее, но для этого нам всем нужно работать вместе. Я понимаю: трудно следовать выбранному курсу, довольствоваться скромными успехами. Но следует держаться, несмотря на то что дорога кажется нудной и тяжелой. Иначе мы расточим силы попусту, распылимся, кидаясь то туда, то сюда, гоняясь за мечтами. И оттого станем раздроблены, слабы и уязвимы.

Речь Мари вызвала бурю аплодисментов. Когда они стихли, встал Идрис Барр и пошел к середине заросшей травой поляны, вокруг которой собралась община. Идрис не был формальным главой, но он всегда внимательно выслушивал все мнения, выступал судьей в не очень значительных спорах и, в общем, был объединяющей силой группы. Высокий, стройный, энергичный, он нес свой авторитет и влияние большей частью легко и беззаботно, но не колебался тогда, когда требовалось применить этот авторитет для направления спора в нужную сторону. Идрис заговорил о будущем. Нужно сделать выбор, объединиться и с радостью приветствовать все открывающиеся возможности.

– Мы очень много успели всего за год. Это поразительный успех. И мы не перестанем удивлять самих себя, – сказал Идрис, – Мы показали, что сможем устроить себе дом где угодно. Нам не стоит бояться новых проблем. Мы знаем: у нас есть решимость и умение справиться с ними – и здесь, на Уране, и на Нептуне, и на Плутоне, и где угодно в Солнечной системе.

Мэси изумилась. Раньше Идрис Барр поддерживал работу реакторной команды с одним строгим условием: они должны оборудовать каждый корабль быстрым реактором, чтобы, когда настанет время бежать, корабли дальних смогли обогнать любых преследователей. Но теперь Идрис призывал к исследованию и распространению.

– Он изменил свое мнение, и ты знал об этом! – сказала Мэси Ньюту.

Они сидели на самом верху травянистого амфитеатра.

– Потому ты и сохранял спокойствие, – добавила Мэси. – У тебя всегда было в кармане секретное оружие.

– Идрис – хороший человек. Он желает лучшего для всех. Он предпочитает управлять, не выходя в первые ряды. Его можно переубедить, если показать, что по-настоящему думают другие. Мы провели опросы, посчитали тех, кто поддерживает нас, и показали результаты Идрису. У Мари и ее друзей масса кредита, но он немного значит здесь, на Миранде. Большинство хочет исследовать, распространяться. Мы всегда хотели этого. Потому мы и здесь.

– Оу, ты, мой друг, политик.

– Это не политика, а здравый смысл. В общем, не очень отличается от умения вычислять, когда и какую цену взять за полный трюм чайной плесени.

Один за другим люди вставали, сходили вниз, к центру круга, брали маленькие пластиковые шары и клали в один из двух стеклянных цилиндров: один, подкрашенный красным – для «нет», другой, зеленоватый – для «да». Предложение организовать экспедицию на Плутон и Нептун быстро набрало очевидный перевес. К тому времени, как подошла очередь Мэси бросать шар, зеленый цилиндр почти заполнился.

Идрис Барр спросил, нужно ли объявлять точный результат. Люди вокруг дружно рассмеялись. Так и было принято решение. Люди Ньюта заранее составили подробный план экспедиции и отправление назначили через двадцать дней. На поляну принесли еду и питье, несколько человек объединились в ансамбль ударных инструментов, и совет превратился в вечеринку, продолжавшуюся до поздней ночи.

Свободные дальние жили свободно.

2

Шпион провел больше четырехсот дней на Япете в поисках Зи Лей. По идее, это не должно было стать трудным делом. Десять тысяч коренного населения, несколько сотен тех, кто удрал сюда с других лун или застрял из-за войны. Шпион знал, что Зи Лей родилась на ферме в кратере Грэндойн. Родители Зи Лей еще владели этой фермой. Потому шпион прежде всего наведался туда. Друга дочери, жившего вместе с ней в Париже на Дионе, тепло приветствовали родители.

Ведь шпион мог рассказать, чем занималась Зи Лей перед войной и как убежала из тюрьмы после начала боев. Но родители ничего не знали о ней и в один голос утверждали, что потеряли контакт с дочерью еще пять лет назад, когда она покинула Япет.

– Она перестала принимать лекарства, – сказана мать.

– Она верила в то, что у нее тайная миссия, – добавил отец.

Оба – с оливковой кожей, черноволосые, с такой же складкой в уголках глаз, как и у их дочери. Родители сказали, что дочь улетела без предупреждения. Они далеко не сразу обнаружили, что ее взяли на борт тягача, который вернулся в Шамбу на Рее, после торговли с местными оазисами и фермами. Мать отправилась на Шамбу, но Зи уже переехала в Париж на Дионе и не обращала внимания на все попытки связаться с ней.

Шпион рассказал, что друзья Зи советовали ей принимать лекарство, восстанавливающее покой и укрощающее фантазии, хотя она не всегда слушалась совета.

– Вы были счастливы вместе? – спросила мать.

– Я пытался заботиться о ней, как мог.

– Но вы были счастливы?

– Так, как только могли, – ответил шпион. – Она меня научила очень многому.

Разговоры о Зи Лей заставили его ощутить себя ужасно голым, беззащитным, напуганным, выставленным напоказ – но и странно счастливым. Словно он, его цели и весь мир целиком совместились, каждый атом, каждый квант энергии пели о любви к Зи Лей и о миссии отыскать ее. Конечно, перед войной у шпиона уже была миссия. Он получил задание просочиться в Париж. Но теперь шпионом двигали не преданность и долг, а любовь, которую шпион считал чистой и беззаветной. Всю жизнь шпиона тренировали выполнять задания – либо умирать, пытаясь их выполнить. Он не прекратит поисков до тех пор, пока не отыщет ее или не выяснит, что с ней произошло.

– Ее не всегда легко любить, – сказала мать.

Ее улыбка была до боли похожа на улыбку дочери.

– Не всегда.

– И тем не менее вы здесь, – заметил отец. – Наша дочь, быть может, не сказала бы за это «спасибо» – но мы скажем.

Семья Зи пообещала помочь, как сможет, но шпион не вполне поверил им. Он провел десяток дней в их поселении, тайно обыскивая сады и поля под складчатым куполом и огромные заросли вакуумных организмов, испещривших угольно-черную поверхность кратера, – пока не убедился в том, что Зи Лей не прячется здесь. А тогда пожал плечами и решил поискать в другом месте.

Япет – третья по размерам луна в системе Сатурна, чуть более полутора тысяч километров диаметром, но не густо заселенная и без центра, без крупного города. На поверхности разбросаны отдельные фермы, жилища-сады под куполами, маленькие оазисы. Большинство людей жило в поясе между тридцатыми параллелями к северу и югу от экватора и в основном на светлой половине, Ронсевальской земле, а не на темной, области Кассини. Но все равно территория поисков огромная. К счастью, экспедиционные силы Тихоокеанского сообщества, контролировавшие Япет, позволили населению свободный проход всюду, кроме кратера Отона к северу от экватора, на обращенном к Сатурну полушарии. Там земляне строили большую военную базу. В общем, шпион мог перемещаться почти всюду без помех.

Он путешествовал под личиной Кена Шинтаро – старой маской, использованной во время жизни в Париже. Под этим именем шпиона знала Зи Лей. Если бы она услышала, что ее ищет Кен Шинтаро, то уж точно поспешила бы навстречу.

Сначала он путешествовал один, искал попутный транспорт, брался за любую подвернувшуюся работу, чтобы оплатить ночлег. Потом его подхватил бродячий геолог Карил Межидов, выслушал историю про поиски любимой женщины и предложил привезти во все места, какие Кен еще не посетил. Так шпион провел две сотни дней с Карилом, путешествуя по экваториальному поясу Япета.

Самое знаменитое свойство Япета – его двухцветная окраска. Одну половину покрывает водяной лед, вторую – слой черного и буро-коричневого материала, состоящего большей частью из богатых углеродом дегидрированных холинов. Слой пыли из этих веществ был и на других спутниках, включая Диону, Эпиметей и Гиперион, равно как и на кольце F системы Сатурна, но лишь на Япете слой холинов достигал нескольких метров. Лучшая на текущий день теория гласила, что эти органические остатки выбросило на орбиту Сатурна после ударного разрушения объекта, чей самый крупный обломок, испытавший после того серию столкновений, стал похожим на соты, неправильной формы спутником Гиперионом. Большую часть мелкой, электрически заряженной пыли, выброшенной столкновениями, подхватил Япет, ближайший к Гипериону спутник. Пыль оседала на дно кратеров и под действием ультрафиолета, космических лучей и заряженных частиц из магнитосферы Сатурна превратилась в смолистую корку. Фермеры Япета культивировали на ней больше ста видов вакуумных организмов, превращающих пылевой субстрат во всевозможные разновидности органики, от КАВУ-пищи до сложных нитей из искусственных ДНК, используемых в процессорных чипах.

Даже не будь Япет разделен на светлую и темную половины, он был бы знаменит экваториальным хребтом. Отдельные его пики и длинные гребни местами вздымались на двадцать километров над окружающей равниной. Хребет тянулся более чем на тысячу триста километров посередине черной зоны Япета, почти в точности по экватору. Огромный хребет был напоминанием о прежней продолговатой форме Япета. Когда спутник формировался путем аккреции мусора, обращавшегося вокруг прото-Сатурна, то очень быстрое вращение деформировало тогда еще пластичную литосферу, разогретую радиоактивным распадом нуклеотидов, прежде всего алюминия‑26. Экваториальная область стала толще. Но у алюминия‑26 короткий период полураспада, а Япет летал слишком далеко от Сатурна, чтобы подвергаться приливным силам, ровнявшим и переделывавшим другие луны. Япет очень быстро остыл, и выпуклость на экваторе сохранилась, придавая планетоиду вид грецкого ореха.

Огромный вес хребта сдавил поверхность по обе стороны от него. Складки и линии напряжения породили хребты и эскарпы, а при тепловом расширении на начальном этапе истории Япета богатая аммиаком вода из глубинных резервуаров поднялась наверх по разломам и затопила часть поверхности, образовав широкие плоские равнины. Затем эти равнины испещрила кратерами метеоритная бомбардировка того времени, когда на орбите еще попадалось много обломков. На темном полушарии осталось множество больших ударных кратеров. Попадались даже кратеры диаметром в полтысячи километров. Затем страшное столкновение раскололо небесное тело, породившее Гиперион, рассыпало темное вещество пылью в пространстве, а эту пыль подхватил Япет. Будто черный снег выпал на его полушарие, сгладив метеоритную эрозию. Толстый слой пыли скрыл от спутников-исследователей богатые минералами интрузии и вулканические депозиты вдоль огромного экваториального хребта. За век исследований отыскались далеко не все, и потому вольные старатели вроде Карила Межидова все еще неплохо зарабатывали.

Карил был всего на пару лет старше предполагаемых двадцати четырех Кена Шинтаро, долговязый, добродушный, с тонким угловатым лицом. Длинные блондинистые волосы он собирал в пучок на затылке и связывал тонкими разноцветными шнурками. Когда Карил вел машину, волосы спадали до поясницы, и потому, надевая скафандр, Карил скручивал их и закалывал шпилькой. Его подруга жила на ферме родителей Карила. Детей пока не было, но их Карил вскоре планировал завести, а тогда остепениться, осесть, построить небольшой купол и разводить под ним всякие фруктовые кустарники. Но до тех пор надо было накапливать кредит, необходимый для собственной фермы, а для того – обследовать негостеприимные земли по обе стороны экваториального хребта в поисках остатков каменных или железных метеоритов, фосфатных, сульфатных и нитратных депозитов, оставленных древними криовулканическими извержениями. Карил вел одинокую и зачастую депрессивную жизнь, когда методичные поиски среди монотонного пейзажа подолгу не приносили ровно ничего. Но Карил любил свободу и непредсказуемость. Как и все геологи, он был от природы игроком, и надежда отыскать богатые залежи ценных минералов или металлов, подкрепленная случайными небольшими везениями, постоянно гнала его вновь и вновь по рваным безлюдным равнинам.

Он любил слушать музыку на ходу: темы сериалов двадцатого столетия, антифонная церковная музыка шестнадцатого века, церковные гимны а капелла, полифонические героические баллады, дикая танцевальная музыка Северного Кавказа, дома его предков. К тому же обычно Карил был под кайфом от одного из самодельных психотропов. В кабине роллигона имелась небольшая автоматическая лаборатория, где Карил постоянно возился с эндорфинами, надеясь отыскать состояние, в котором личность и мир сольются воедино. Как он говорил шпиону, в лучшие дни разуму удавалось вытечь наружу, соединиться с лунным пейзажем, и в этом состоянии счастливого понимания потенциальные рифты, рудные жилы и скалы лучились особенностью, сияли внутренним светом.

Шпион вежливо отвергал предложения попробовать экземпляр из обширной психотропной библиотеки Карила. И так музыка плюс нечеловечески колоссальные пейзажи за окном будили странные чувства, угрожали раздавить хрупкое «я». А вдруг после таблетки или пластыря с психотропом контроль над своим «я» уйдет целиком, а личность потеряет форму, растечется, исчезнет?

Карил и шпион дважды обогнули Япет. Сперва они двигались на восток к северу от экваториального хребта, затем возвратились на запад к югу от него. Они ехали через темные равнины, огромные каньоны и ущелья, между колоссальными скатами и обрывами, по усыпанным кратерами склонам, вздымавшимся к острым пикам, которые были местами изуродованы, обвалены ударами метеоритов вблизи вершин, отчего горы делались похожими на вулканические кальдеры. Местность вокруг не менялась уже четыре миллиарда лет. Большая часть кратеров возникла в буйной молодости Солнечной системы. Но хотя с тех пор поток метеоритов ослаб – он не прекращался.

Роллигон иногда катился целый день по дну пологого кратера, карабкался на крутой склон с другой стороны, и с широкой кромки открывался вид на долину, ведущую к огромному куполу пика. Пик заслонял весь видимый горизонт, вздымался на десять километров в черное небо, пестрел от метеоритных щербин на боках, а вершина была обвалена древним столкновением. Все прикрывал слой черного материала, образовавшего местами гладкую корку, местами – растрескавшуюся на гигантские полигоны поверхность, а местами – засыпанные черной пылью впадины, куда было лучше не въезжать – роллигон мог утонуть в пыли.

Большей частью Карил и шпион шли по рассеченной, испещренной кратерами равнине у подножия экваториального хребта. Его гладкие гребни закрывали близкий горизонт, отдельные пики плыли в черном небе, словно луны на привязи. Руководимый сочетанием геологического опыта и обостренных наркотиками инстинктов, Карил вел машину вдоль куполов, провалов, антиклинальных складок, вздыбленных тектоническим сжатием, наносил на карту обвалы и разломы, затопленные выбросами древних криовулканов, пересекал зоны выброса материи из метеоритных кратеров, брал пробы в их центре. Карил радарами и эхолотом картографировал поверхность до глубины в полкилометра или выпускал маленьких роботов, разбегавшихся на трех-четырех парах соединенных ног. Роботы приседали там и сям, чтобы пробурить замороженную смолу на реголите и взять образцы льда под нею. Если тот оказывался хотя бы слегка загрязненным соединениями металлов, Карил засеивал почву вакуумными организмами, которые росли, выпускали ростки и псевдофилии, чтобы поглотить и концентрировать металл. Изредка попадавшиеся рудоносные жилы и вкрапления Карил выкапывал и сгружал в трейлеры. За роллигоном уже тянулся небольшой их состав. Чтобы выкопать обломки метеоритов, Карил взрывал местность либо запускал вниз змеевидных роботов, которые грызли каменные и металлические болиды алмазными зубами и выталкивали перистальтикой на поверхность. Карил останавливался и у вакуумных садов, высаженных во время прошлых поездок. Тогда они со шпионом надевали скафандры и руками соскабливали чешуйки, богатые минералами, поглощенными из реголита, – тяжелая, но приносящая удовлетворение работа в абсолютном покое темной половины спутника.

Но путешествие занимало гораздо больше времени, чем геологическая работа. Чаще всего путешественники ночевали в роллигоне, иногда останавливались на день-другой в оазисах или на фермах, где шпион рассказывал свою историю и расспрашивал всех, знают ли они хоть что-нибудь о Зи Лей. А Карил сидел с хозяевами за чаем, грыз сладкие вкусные пирожки, оливки, куски арбуза, препирался насчет цены на собранные фосфаты, нитраты, брекчию и металлы, сплетничал про местные мелкие скандалы, свадьбы, рождения и смерти и фантазировал о планах Тихоокеанского сообщества. Даже когда продавать было нечего, кроме переработанных отходов из туалета роллигона, фермеры и поселяне охотно давали излишки свежих фруктов и овощей в обмен на доставку грузов соседям или за обещание минералов и металлов при следующем визите.

Тихоокеанское сообщество давило на новых сограждан куда меньше, чем бразильцы или европейцы. За все путешествие Карил со шпионом лишь однажды встретили представителей оккупационных сил: четырех вежливых солдат в темно-зеленой униформе, описывающих оборудование и посевы на ферме. Солдаты Сообщества изымали треть всякого нового урожая, так что всем приходилось дополнять рационы КАВУ-пищей либо дрожжевыми культурами. Всех строительных роботов тоже изъяли. База Тихоокеанского сообщества уже была размером в небольшой город и по-прежнему росла – огромная решетка сегментированных труб, погребенных под равниной ледяной гальки. Практически такие же поселения строили на лунах Юпитера и Сатурна еще век назад. Теперь между системой Сатурна и Землей регулярно ходили грузовые и пассажирские корабли, в систему летели солдаты и материалы. На большой фабрике производили буксиры по образцу кораблей дальних.

Если не считать конфискации роботов и урожая и закрытия коммуникационных сетей, оккупация не оказала особого влияния на повседневную жизнь Япета. Но все же она поменялась практически во всем – и возврата к прошлому не было. Дальние долго тешили себя иллюзией, что избавились от постоянного варварства человеческой истории, создали утопию, где можно без помех предаваться всевозможным искусствам и наукам, где процветает множество мирно и плодотворно сотрудничающих экономических и политических систем, лоскутное одеяло богатых и спокойных поселений. Это оказалось утопией, самообманом, мыльным пузырем. Как биом, развившийся в изоляции на отдаленном острове, культура дальних быстро пала под натиском энергичных и агрессивных пришельцев из внешнего мира. Даже если бы дальние отвоевали свободу – она не была бы прежней. Дальние всегда помнили бы о нависшей опасности, готовились бы защищать себя, делать все нужное для выживания в борьбе не с природой, но с людьми.

Повсюду, куда приезжали Карил со шпионом, шли разговоры о сопротивлении и революции, ходили слухи о новых зверствах на других лунах, обсуждались мечты сбежать во тьму на краю Солнечной системы. Но шпион нигде не отыскал известий о Зи Лей. Лишь однажды ему повезло поговорить с человеком, повстречавшим ее во время ее краткого пребывания в Ксамбе, на Рее. Похоже, родители рассказывали правду. Потому, скорее всего, правдой было и то, что они ничего не слышали от дочери и перед войной, и после нее.

Поиск почти не продвинулся – но шпион не чувствовал разочарования, не отчаивался. Он не сомневался, что рано или поздно отыщет Зи Лей. А пока он привыкал к личине Кена Шинтаро, и ему это нравилось все больше. Он учился быть человеком, иногда днями напролет не вспоминал постоянный, выворачивающий душу и тело страх той работы в Париже, мелкую паранойю, постоянную боязнь подсматривания и подслушивания, опасения, что помимо воли окажешься втянутым в большую игру без знания игроков и правил. В Париже шпион постоянно был начеку, следил, чтобы его действия не выходили за рамки нормальности, старался наблюдать и оценивать не только людей вокруг, но и самого себя. Теперь он мог расслабиться с Карилом. И – конечно, стоило бы немалых усилий быть настороже с добродушным бродягой-геологом. Теперь шпион мог спокойно относиться и к другим дальним – и, что самое главное, к себе самому.

Шпион был рожден и воспитан на Луне, чтобы сражаться за бога, Гею и Великую Бразилию. Шпион никогда не бывал на Земле, но мечтал о ее мягкой траве, зеленых просторах и бездонных океанах, раскинувшихся под добрым, восхитительно голубым небом. Если есть рай, то он – такой. А в долгом путешествии по Япету шпион научился ценить и любить сдержанную красоту резких пустынных пейзажей луны, читать по рельефу историю его возникновения, определять то, как результаты бурной эпохи рождения смягчались покрытием из захваченных частиц, миллионами лет медленной сублимации, микроскопических метеоритных ударов, обколовших и сгладивших каждый угол. Время – великий архитектор, но его растянувшаяся на эпохи работа превосходит человеческое восприятие.

Япет не баловал поселенцев гостеприимством. Но они научились выживать и процветать. Они добывали крепкий, как гранит, древний лед и топили его, расщепляли воду, чтобы получить кислород. Поколения бродяг вроде Карила засеяли темные равнины вакуумными организмами, извлекавшими энергию из солнечного света, а питательные вещества – из темного слоя, чтобы расти, производить все виды фуллеренов и органических полимеров, запасы простых органических молекул, которые процессор роллигона мог превратить в простейшую пищу. Другие разновидности вакуумных растений поглощали слабый солнечный свет, превращали в электричество и накапливали его в органах, похожих на орган электрического угря. Когда к органу подключались, он мог передать заряд, подзарядить батареи роллигона.

Вакуумные организмы были чудом нанотехнологии. Они представляли собой самоорганизующиеся сообщества различных видов наномашин, изменяющих себя и свое поведение в соответствии с набором простых правил. Они росли и размножались при интенсивности солнечного света в одну сотую земной, при температурах в минус двести по Цельсию, формировали структуры в виде цветов или безлистных деревьев, моховых наростов или волокнистых структур вроде гигантских лишайников. Резкие простые очертания вакуумных растений были отражением скупой жестокой красоты лунных поверхностей.

Роллигон катился по верху горста, заросшего путаницей черных ветвей, выезжал на гребень холма бесконечным япетовским вечером. Впереди расстилались округлые горы, отбрасывающие длинные тени по мрачной земле, серебристо очерчивающие хребты и дальние кромки кратеров. Высоко в черном небе висел пастельный полумесяц Сатурна, заключенный в сверкающую слоистую петлю колец – ведь плоскость орбиты Япета, в отличие от других лун, расположена под углом к экваториальной плоскости Сатурна. При виде всего этого сердце шпиона исполнялось благоговения, восторга, хмельного счастья, а Карил робко глядел на него, тихо и безмятежно улыбался и говорил: «Да, оно пробирает, так пробирает!»

Вот так они ехали и ехали. Они остановились на тридцать дней на ферме, принадлежащей родителям подруги Карила, Тамты. Она, элегантная, тонкая и мечтательная женщина, ушла вместе с другом в маленький оазис за двадцать километров от фермы, чтобы, как выразился Карил, «обновить брачные узы». Шпион вызвался работать в туннелях фермы, сажал, полол, собирал урожай, а заодно научился печь хлеб. Родители Тамты были дальними второго поколения, почти уже разменяли столетие, имели трех сыновей и четырех дочерей и солидный клан внуков с правнуками. Тамта появилась поздно – когда младший ребенок семьи погиб при несчастном случае в вакуумных полях. Тамта была младше некоторых своих племянников и племянниц, но это не казалось ей странным.

Наконец Карил с Тамтой вернулись из своего влажного маленького Эдема, и настало время снова отправиться в дорогу. Однажды шпион понял, что место, где он оставил спускаемый аппарат, всего в пяти-шести километрах, прямо за горизонтом. Во время остановки на ночлег шпион подмешал в белый чай Карила гипнотик, произведенный при помощи демона, запущенного в простой разум пищевого процессора. Карил уснул, не выпив и полчашки. Шпион усадил его поудобнее и попрощался. Щемило сердце. Шпион провел почти год в его обществе и узнал его лучше, чем всех своих братьев.

Затем шпион потащил по темной гладкой равнине волокушу с баллонами кислорода и несколькими флягами гидразина. Шпион решил, что Карил сможет пройти по следу и вернуть сани, но ему придется простить долг топлива и кислорода, – а затем поймал себя на том, что мыслит как дальний, ощущает вину за то, что взял, не заключив хоть какой-то сделки. Но преступление было невелико и необходимо. Шпион уже не сомневался в том, что Зи Лей не на Япете. Настало время переходить к другой стадии поисков.

Потребовалось меньше часа, чтобы запустить и заправить спускаемый модуль. Большая часть украденного гидразина ушла на то, чтобы достичь второй космической скорости и выйти на орбиту, позволяющую при минимальной затрате топлива, двигаясь по спирали, постепенно уменьшить расстояние до Сатурна и приземлиться на Рее. Если Зи Лей не окажется там, поиск продолжится. Шпион обыщет остальные луны Сатурна, а если Зи Лей не там, то придется выслеживать беженцев, удравших на луны Урана. Если нужно, шпион был готов потратить на поиски остаток жизни.

3

Плутон приближался к перигелию. Его сильно вытянутая орбита теперь не только оказалась внутри орбиты Нептуна, но и приблизилась на минимально возможное расстояние к Урану: ледяного гиганта и карлика разделяли менее двух миллиардов километров. Насколько понимали Свободные дальние, лучше времени для визита на Плутон не найти.

К нему пошли на двух кораблях с быстрыми термоядерными реакторами: на буксире Ньюта Джонса и Мэси Миннот «Слон» и на шаттле «Из Эдема», несущем двадцать четыре человека, в том числе шестерых детей. Их присутствие напомнило Мэси, что для дальних космос – естественная среда обитания. Не то, что нужно терпеть и где нужно выживать, но место жизни. Потому дальние без колебаний брали детей в путешествие к неизвестному на кораблях с недопроявленными экспериментальными моторами. Конечно, у старших детей было больше опыта кораблей и лунных пейзажей, чем у Мэси, и с экстренной ситуацией они, наверное, справились бы лучше землянки. Да и система Плутона не была терра инкогнита, за последние два века ее не раз посещали и картографировали и роботы-разведчики, и люди. Однако карликовые планеты на краю Солнечной системы были странными и во многом оставались загадкой. Если что-нибудь пойдет не так во время путешествия, просить помощи не у кого и спасаться негде. Мэси восхищалась бесстрашием дальних и не сомневалась в их профессионализме, но понимала: экспедиция – отнюдь не прогулка в парке.

Большую часть перелета буксир провел «на спине» у шаттла. Тот был достаточно велик, чтобы дать возможность хотя бы иллюзорно уединиться. Команда откопала дизайн в Общей Библиотеке и сделала фуллереновую сферу: двухсотметровый прозрачный пузырь, прицепленный к брюху «Из Эдема» точно яйцевая сумка, заполненное воздухом пространство, где команда могла играть, заниматься спортом, сидеть за одним обеденным столом друг с другом в компании ярких звезд, рассыпанных вокруг по черному небу. Люди смеялись и буянили, как будто за тонкой оболочкой пузыря не царил убийственный пустой холод. Мэси так и не смогла полностью привыкнуть к пузырю. Она ощущала легкий ужас, обострение всегдашнего своего страха перед полетом всякий раз, когда играющий ребенок ударялся в тонкую полимерную пленку и отталкивался от нее.

Конечно, Ньют это заметил, и пара слегка поссорилась. Он сказал, что Мэси тревожится, потому что не доверяет компетенции и суждению его друзей, и это очень зря. А Мэси сказала, что налицо еще один пример того, как Ньют пренебрегает ее трудностями с адаптацией к жизни дальних.

– Ты родился здесь, ты другого и не знаешь, – сказала женщина. – Но мне приходится думать обо всем том, о чем не думаешь ты. Мне словно все время приходится вспоминать, как дышать, или заставлять сердце биться, потому что без этого я умру.

– Я знаю. Я всего лишь хочу помочь тебе преодолеть страхи.

– Вопрос не в «преодолении». И даже не в том, что мне, наверное, придется провести остаток жизни, прячась в туннеле или в крошечном шкафу вроде этого. – Мэси обвела рукой тесное жилое пространство «Слона». – Дело в генераторах воздуха, ионных щитах и всем прочем в том же духе, что защищает нас от холода, вакуума и радиации. Дело в постоянном знании о способности любой мелкой детали испортиться – и погубить нас всех. Если ты знаешь, что такое канат, то представь, каково всю жизнь ходить по канату над пропастью в сотню километров глубиной. Не то чтобы я постоянно думала про нее. Иногда я забываю про ее существование – иногда даже на несколько дней подряд. Тогда я могу спокойно осмотреться, насладиться зрелищем. Но потом легкое сомнение, дрожь – и вот она, пропасть прямо у ног. Поджидает, хочет проглотить.

Ньют серьезно и решительно глядел на нее, будто доктор, готовый произнести безжалостный диагноз, – ее странный длинноногий бледный любовник с угловатым тонким лицом и голубыми глазами, взлохмаченной буйно-черной шевелюрой.

– …Ты скучаешь по дому, – выговорил он наконец.

Мэси рассмеялась. Боже, до чего же он непонятливый!

Раньше столько говорили об этом. Дело в том, что Ньют – дитя культуры, верящей в то, что все рационально и поддается объяснению, проблемы решаются, у Мэси – кратковременный приступ паники, симптом чего-то еще, а это «еще» можно обнаружить и вылечить. Мэси обсуждала проблему и с другими дальними, пыталась объяснить, говорила, что даже когда ощущала странную дикую красоту пейзажей Миранды, поражающую и захватывающую разум и душу, – все равно страх не уходил далеко. Однажды Мэси вскарабкалась на упавшую скалу и оказалась на самом верху огромной лестницы террас, грубо и резко вычерченных в отвесном десятикилометровом склоне над мерзлой равниной, плоской и ровной, будто замерзшее море, уходящее за горизонт, где в черном небе висел Уран, округлый и голубой, как Земля. Но и тогда охвативший душу благоговейный восторг рассыпался пылью в момент, когда щелкнул клапан и чуть изменился звук обдувавшего лицо вентилятора. Мэси сразу вспоминала о том, что она в скафандре, и если бы не он, смерть пришла бы меньше чем за минуту в жуткой гонке между удушением и замерзанием.

Конечно, Мэси знала, что скафандр и его системы – испытанные, надежные, защищенные от почти любых глупостей пользователя. Но дело не в их надежности – а в полной зависимости от них. Как сказал один приятель, страх сидит в подкорке. Другой приятель посчитал, что дело в адаптации. Друзья предлагали лечиться невральным программированием, специально подобранными психотропными препаратами и тому подобным. Но ничто из этого не сработало. Хотя от психотропных приятно шумело в голове, как от второй кружки пива после тяжелой вахты в жаркий день. Но Мэси не хотела постоянно ходить будто под хмельком.

В общем, никто из дальних, даже Ньют, не мог понять, каково ей приходится. И теперь она привычно сдалась, не желая продолжать спор ради спора, и сказала, что да, наверное, слегка скучает по дому.

– Иногда я скучаю по нашему дому на Дионе, – сказал Ньют.

– Я тоже. Как и любой здесь.

– …Ну да, – после секундного замешательства согласился Ньют.

Мэси тут же пожалела о сказанном. Он нечасто вспоминал мать, родственников и друзей, оставшихся на Дионе, но Мэси знала: боль потери еще сильна. Ньют так отчаянно пытался выбраться из материнской тени еще и потому, что был во многом очень похож на мать.

Ньют улыбнулся – так забавно, беспомощно. Он часто улыбался, когда искал примирения. Мол, дело пустяковое.

– Если бы мы остались, нас тоже бросили бы в тюрьму. И ничего больше мы бы не смогли.

– Пусть так.

– Но мы пришли сюда построить новый дом – то, во что можем врасти вместе.

– Хорошая идея, – согласилась Мэси.

– Мы сможем, обязательно. Конечно, потребуется время на то, чтобы отыскать место настоящей свободы, – но мы отыщем. В конце концов, время есть, проживем мы долго. Возможно что угодно. Даже возвращение на Землю.

– Для этого нам уж точно придется жить долго, – заметила Мэси.

По общему мнению, впереди ожидало замечательное время, сорок два дня абсолютной, ничем не ограниченной свободы. Когда корабли пришли на орбиту Плутона, для большинства в экспедиции словно кончились каникулы.

Плутон вдвое меньше спутника Земли и вдвое больше своего самого крупного спутника, Харона. Плутон и Харон формируют настоящую двойную систему, обращаются вокруг общего центра тяжести – что, впрочем, нередко встречается в поясе Койпера. Плюс к тому два малых темных планетоида, Гидра и Никс, обращаются вокруг системы Плутон – Харон по орбитам, лежащим за пределами структуры разреженных колец, образованных материалом, выбитым из этих мелких объектов при столкновении с телами пояса Койпера. Аккуратная, компактная система, упорядоченная и самодостаточная, как механическая модель.

Мэси подумала, что Плутон слегка напоминает Марс: охряная сфера, тут и там – бледно-желтые пятна, расширяющиеся ледяные шапки на полюсах, поверхность без малого плоская, испещренная кратерами, расчерченная древними разломами, превращенными термической эрозией в широкие мелкие равнины. Как и у Марса, у Плутона есть разреженная атмосфера. Когда замороженный карлик подползал ближе к Солнцу, получал чуть больше тепла, начинали испаряться тонкие слои полярной изморози – азота с малой примесью углекислого газа и метана. Метан усиливал поглощение инфракрасных лучей в атмосфере, возникал «парниковый эффект», вместе с охлаждением от испарения создавая обратный температурный градиент. Чем дальше от поверхности, тем сильнее разогревалась атмосфера, и самые дальние молекулы набирали достаточно энергии, чтобы выбраться из неглубокого гравитационного колодца. Тогда за Плутоном тянулся хвост, как за кометой. Когда же Плутон миновал перигелий и удалялся от Солнца, наступала зима: атмосфера замерзала и выпадала инеем на поверхность. Весь цикл занимал почти два с половиной земных века.

Экспедиция немного поспорила о том, что делать дальше, а затем Ньют с парой добровольцев повели «Слона» к планете и посадили у экватора. Ньют вышел на планету, стал пятым по счету человеком, ступившим на нее, и деловито объявил: «Вот мы и прибыли». Трое первопроходцев с час побродили вокруг буксира, выпустили несколько следящих дронов, снялись и догнали «Из Эдема» на орбите вокруг Харона.

Темная поверхность меньшего члена двойной системы либо была гладкой, испещренной паутиной тонких трещин и желобов, либо дыбилась взгорьями и проваливалась ложбинами, как сморщенная дынная корка. Там и сям лежали обширные яркие наледи из чистого водяного льда, припорошенного в тени кратерных кромок изморозью гидрата аммиака. Глубоко под поверхностью лежал мелкий океан богатой аммиаком воды. Ее выжимало наверх по трещинам, она вырывалась криогейзерами, оставлявшими пятна свежей изморози на темной поверхности – будто светлые полосы на тигровой шкуре.

Свободные дальние согласились с тем, что на Хароне могут жить люди, перекрывая крышами трещины и желоба, пробивающиеся вглубь, к зоне чистой воды. Все по очереди спустились на поверхность. Мэси вслед за Ньютом пошла по равнине, покрытой редкими кратерами. Пара в специальных, особо укрепленных скафандрах запрыгала к месту, где восемьдесят с лишним лет назад остановился первый пробный зонд, платформа на трех парах решетчатых колес. Машина блуждала по равнине, пока не выдохся миниатюрный термоядерный реактор.

Вокруг была черная как сажа пустыня. Дно неглубоких кратеров блестело белесой изморозью. Изгибался близкий горизонт. Солнце отсюда казалось просто яркой звездой. Оно в пяти с половиной миллиардах километров – в пяти световых часах – и светило не сильнее полной Луны. Видимый наполовину диск Плутона висел в черном, усеянном звездами небе. Напарник Харона казался тусклым и серым. Яркие пятна – ледовые шапки – лишь на полюсах. Приливные силы заставили карликовые планеты глядеть друг на друга лишь одной стороной, и фазы Плутона – от половины до полного круга – менялись с периодом в шесть дней.

Мэси сказала Ньюту, что виды замечательные, но как здесь жить, она не представляет.

– Зимой тут очень холодно и темно. И очень далеко до людских поселений.

– С новым двигателем уже не так далеко, – заметил Ньют. – К тому же до середины зимы еще полвека. А если мы построим здесь жилища, там всегда будет лето.

– Но здесь так далеко до всего… всего пара мерзлых шаров, кружащихся вокруг друг друга, и вдобавок пара крохотных обломков, пляшущих рядом.

– Это твоя ностальгия?

– Не совсем. Я – будто призрак в чужом доме, – призналась Мэси.

– Это сейчас он чужой: пустой, необжитый. Но такими были и луны Сатурна до первых поселенцев.

– Первые поселенцы, – выговорила Мэси. – Звучит так одиноко.

– Такие уж мы есть, хочешь того или нет.

Экспедиция обследовала Харон десять дней. Дальние обнаружили залежи углеродных соединений, оставленные столкновениями с объектами из пояса Койпера, посадили вакуумные организмы, запустили спутник, который со временем составит детальные топологические и геологические карты. Затем началось путешествие назад. Пережитое сплотило экспедицию, и Мэси теперь гораздо сильнее прежнего ощущала, что она – плоть от плоти маленькой группки исследователей. Мэси знала, что никогда не забудет Землю и не станет думать о мертвых лунных камнях и льде как о доме. Но все же Мэси больше не ощущала себя чужой в холодной темноте на задворках Солнечной системы.

4

Пробуждение в жесткой скорлупе скафандра, втиснутого в кабину спускаемого модуля размером с гроб, было медленным и болезненным. Шпион ощущал себя так, словно его избили мастера заплечных дел и привязали к столбу посреди раскаленной пустыни где-нибудь на Земле – будто синяки до костей, а суставы затекли и опухли. Злая боль пульсировала, словно ядовитый паук в мягком желе головного мозга. Язык – как ссохшийся труп, приклеившийся к полу смрадной гробницы рта. Шпион всосал сквозь трубочку безвкусную очищенную воду и, поморщившись, включился в ущербный сенсориум модуля. Шпион проспал семьдесят два дня, и теперь Рея была прямо впереди – яркий, испещренный оспинами шар, висящий за широкими петлями колец и выступом на экваторе Сатурна.

В памяти модуля не было данных о внешних радарных сканах или о попытках выйти на связь. Крохотный летающий гроб смог выйти на нужную орбиту не замеченным теми, кто следил за движением вокруг Реи. Шпион вызвал автонавигатор, перебрал предлагаемые варианты, выбрал наименее скверный компромисс. Маневровые движки включились, заперхали, Рея и Сатурн перевернулись в ночном небе, затем, глухо ухнув, главный мотор заработал для короткого рывка, который перенесет модуль к месту чуть южнее экватора на полушарии, обращенном к Сатурну.

Рея – второй по величине спутник Сатурна, огромный шар водяного льда вокруг скального ядра из силикатов, светлое полушарие изъязвлено множеством огромных кратеров, темное рассечено разломами, изборождено длинными отвесными хребтами. Первые дальние прибыли на Рею век назад. Они вырыли туннели и небольшие пещеры в каменно твердом льду внутренней части стены кратера Ксамба. Эти примитивные норы со временем стали первым городом системы Сатурна. Скрытый от локаторов модуль шпиона медленно, по пологой траектории подошел к луне и сел на каменистой равнине чуть восточнее внешнего склона кратерного кольца.

Был полдень. Рея проходила сквозь тень Сатурна. В темноте затмения шпион пошел к ближайшему убежищу. Шпион планировал отдохнуть день, помыться, пару раз поесть горячего, подзарядить батареи, пополнить запасы кислорода и воды. Но окружающая убежище роща вакуумных растений была безжалостно раздавлена, внешние и внутренние двери крохотного шлюза распахнуты настежь, внутри – холодно и темно. ИИ уничтожен, кислород выпущен из баллонов, вода замерзла в баке, отсутствовали принтер и пищевой процессор. Над спальной нишей красовалась надпись под трафарет красной краской на французском, английском и русском языках. Убежище закрыто по решению властей коалиции Трех Сил, нуждающимся в помощи следует выйти на связь с администрацией по радио, канал 9. Шпион подумал, что после такой связи попадешь под арест как шпион и саботажник. Он проверил темную конуру убежища и окрестности входа на случай, если власти оставили пару следящих устройств, а затем двинулся в сторону кратерного склона, окрашенного в мягкие пастельные тона.

Даже в ничтожной гравитации Реи путешествие выдалось долгим и утомительным. Шпион ощущал себя выставленным напоказ в сиянии солнца, безжалостного и холодного, как алмазный осколок. Оно висело высоко над головой в черном небе, сразу за полумесяцем Сатурна. Шпион пробрался между острыми отвесными скалами на кромке вала и двинулся вниз по длинной долине к изрытой мелкими кратерами равнине дна.

Мрачные поля вакуумных растений расстилались вокруг платформ и куполов космопорта. Длинные насыпи из обломков яркого свежего льда, без сомнения укрывавшие постройки европейской базы, тянулись под прямым углом к железной дороге, связывающей порт с городом, прячущимся за обрывом в стене кратера. Перед ним выстроились аккуратными рядами сотни роллигонов и других машин, звездой расходились километровые трубы туннелей с окнами, закрытыми темным поляризующим стеклом.

Шпион потратил час на тщательное исследование окрестностей фермы, затем вскрыл служебный шлюз самой северной трубы и проник внутрь. Шпион снял скафандр, сдернул с себя квазиживой комбинезон, воняющий застарелым потом и испещренный отмершими местами, умыл себя, как мог, мокрыми полотенцами, прочистил и залепил гноящиеся язвы и опрелости на боках и бедрах, натянул бумажный комбинезон и заковылял между рядами томатов и бобов так, словно всю жизнь проработал на этой ферме.

В сутках Реи сто восемь земных часов, но жившие здесь дальние придерживались земного двадцатичетырехчасового цикла. Хотя по времени Реи было еще далеко до вечера, городские часы показывали два ночи. Шпион отыскал сетевой терминал, запустил туда команду демонов и, пока они работали, заполз в чулан, где стояли роботы, медленно съел три зрелых томата – первая твердая пища с самого Япета – и лег спать. Роботы не побеспокоят, и вряд ли кто-нибудь вздумает проверять чулан.

Шпион проспал сутки, а когда проснулся, то обнаружил: демоны взломали сеть, контролируемую европейскими оккупационными силами. Как и бразильские союзники на Дионе, европейцы вычистили все оазисы и поселения на Рее и переместили население в единственный город. Простейший именной поиск за пару секунд отыскал Зи Лей. Ее зарегистрировали как беженку, депортированную из оазиса Паттерсон Карс около двух лет назад, вскоре после конца Тихой войны. Зи Лей жила в квартире вместе с другими беженцами, работала на общественной кухне, никогда не нарушала порядок. Шпион перечитал краткую справку несколько раз. Он обрадовался – но остался, в общем, спокойным и хладнокровным. Он уже давно распланировал свои действия в случае успеха поисков.

Цифровая метка, полученная в Париже на работах по расчистке завалов, по-прежнему оставалась в кости левого предплечья. Демон скопировал биометрические данные с метки в европейскую базу данных и подделал учетную запись. Фелис Готтшалк стал полноценным резидентом Ксамбы.

Попасть в город не составляло труда. Все трубы ферм соединялись перекрытыми траншеями с центральным узлом, а оттуда короткая железная дорога вела к северному залу Ксамбы. Шпион прибыл на городской вокзал в шесть утра – к смене вахты у солдат охраны. Шпион объяснил проверяющей парочке, что его вызвали устранить проблему на центральной кондиционной станции, парочка проверила внесенную демоном запись, увидела, что шпион покинул город всего три часа назад, и впустила без лишних слов.

Пять огромных залов Ксамбы тянулись вдоль восточной кромки кратера, спрятанные глубоко во льду. Их связывали пешеходные туннели и система каналов. Вторая пара солдат проверила данные Фелиса Готтшалка перед тем, как впустить шпиона в длинный туннель. Его пол устилал дерн квазиживой травы, изогнутые стены украшали насмешливо-героические фрески, где орды типов в старинных скафандрах, делающих людей похожими на раков, строили купола и огромные звездолеты, дрались с невероятными монстрами, летали на дельтапланах в бурях Сатурна. Туннель вел к соседнему залу, где и жила Зи Лей.

Квартиры, магазины, кафе, мастерские и сады громоздились друг на друге на террасах в крутом склоне по обеим сторонам залов. Парк на дне сплошь заполняли палатки, где обитали беженцы. Парк делило пополам длинное узкое озеро. Там лодки с высокими бортами медленно покачивались на ленивых покатых волнах. Свет ламп был еще приглушен, на улицах виднелось лишь несколько прохожих. Люди суетились у общественной кухни на краю озера. На причале группка стариков плавно переходила от одной позы китайской гимнастики тайчи к другой.

Квартира Зи Лей была на верхней террасе поблизости от большой прозрачной стены в конце зала, глядящей на кратер Ксамба. Там царила ночь. Плотно застроенные террасы тускло отражались в стене, собранной, словно мозаика, из пластин строительного алмаза.

Шпион сел по-турецки под фиговым деревом, раскинувшим ветки по стене у дальнего края террасы. Оттуда был хороший вид на двери квартиры Зи Лей, на всех выходящих и приходящих. Шпион долго сидел в полной неподвижности, не обращая внимания на взгляды прохожих. Он не мог послать Зи Лей сообщение. Охрана проверяла всю информацию, поступающую в сеть, все письма и звонки. Явиться самому тоже нельзя – Зи Лей жила в квартире вместе с шестью людьми. А когда они с Зи Лей воссоединятся – шпион теперь так думал о будущей встрече, – он хотел бы поговорить с ней наедине. Интересно, она сумеет распознать его, несмотря на пластическую хирургию, побежит ли навстречу с радостным криком? Шпион повторял про себя то, что собирался сказать, представлял, что скажет она…

Карил Межидов однажды спросил, любит ли шпион Зи Лей – или просто влюблен? Шпион тогда не понимал разницы. Теперь – понял.

Из квартиры вышли мужчина и женщина. Сердце скакнуло в груди. Нет, женщина – не Зи Лей.

Шпион сказал себе, что подождет еще десять минут, а потом пойдет и постучит в дверь. Спустя десять минут он сказал себе, что подождет еще десять. Минуты шли, и вот из двери вышла женщина и зашагала по террасе к станции фуникулера, ведущего на нижние уровни.

Нет, не она.

Нет, все-таки она!

Шпион знал, это она, Зи Лей, стройная как тростинка, в желтой блузке, в белых брюках. Она отрастила волосы, заплела их в поблескивающую черную косу, достающую до поясницы. Зи Лей что-то несла в слинге, подтянутом до грудей.

Ребенок.

Она нежно придерживала его голову.

Зи Лей ступила в маленькую кабину фуникулера и спустилась вниз, исчезла из виду.

Но в файле ничего не было о ребенке! Быть может, она нянчит чужого, соседского?

Шпион проследовал за ней до нижнего уровня. Когда она зашла на общественную кухню, шпион прошел мимо, на мост, дугой изгибавшийся над озером, поднялся на уровень выше и встал на краю террасы, откуда открывался вид на кухню и озеро. Зи Лей сидела за длинным столом рядом с мужчиной и женщиной, вышедшими из квартиры раньше. Зи Лей расстегнула блузку, вынула малыша из слинга, уложила на согнутую левую руку. Малыш жадно сосал грудь.

– Милая картина обыкновенной человеческой жизни, – произнес чей-то голос за спиной.

Шпион обернулся.

Мужчина улыбнулся ему и сказал: «Здравствуй, Дейв».


До того как шпиону дали обличье Кена Шинтаро и послали в Париж, шпиона звали Дейв. Всех его братьев тоже звали Дейв. Шпион был Дейвом номер восемь. Сейчас ему улыбался Дейв номер двадцать семь. Он был самым умным из всех – и лучшим другом восьмого.

– Долго же ты искал ее, – заметил двадцать седьмой, – я уж подумывал о твоей гибели.

– Я был в Париже, а потом на Япете, – сказал шпион.

– Конечно, мы искали тебя в Париже. Но ты сработал отлично. Мы не смогли найти тебя.

– Я стал мертвецом.

– Ты стал Фелисом Готтшалком. И сменил внешность, – добавил двадцать седьмой. – Тоже неплохая работа. Ее хватило, чтобы обмануть нас.

– Мне повезло. Городские архивы пострадали во время войны, – сказал восьмой.

– А теперь твое везение закончилось, – заключил его брат.

Оба были тощие и бледные, одинакового роста, но двадцать седьмой – блондин, а волосы его брата изменились после инъекции ретровируса, стали черными. Потемнела и радужка. Лицо восьмого сделалось круглее, нос – площе и шире.

– Если бы ты хотел убить меня, я бы уже умер, – заметил восьмой. – Думаю, ты хочешь вернуть меня. Но я не хочу возвращаться.

– Мы уже посчитали тебя мертвым. Но затем мы арестовали женщину по имени Кейко Сасаки, участницу сопротивления. Во время допросов она выдала много имен, включая твое. Вернее, Фелиса Готтшалка. Она сказала, что Фелис на самом деле – Кен Шинтаро и он ищет женщину по имени Зи Лей. Разумеется, мы снова обыскали Париж сверху донизу, взяли у всех пробу ДНК, сопоставили с записями. Очень нудная и тяжелая работа. Мы нашли подделанные тобой записи – но не тебя. Мы проверили все остальные города под нашим управлением, заглянули сюда, нашли Зи Лей – но не тебя. А ты был на Япете, единственном недоступном для нас месте. Формально Тихоокеанское сообщество – наш союзник. Однако администрация Япета не захотела помочь нам в поисках бедной заблудшей овечки, бездумно и позорно забросившей почетную и важную миссию. Мы попробовали сами, но администрация Япета – высокомерна и халатна. Она не собрала информацию о жителях, а те по-прежнему рассеяны по всей луне. Потому мы устроили ловушку здесь, не сомневаясь в том, что ты в конце концов обнаружишь свою женщину живой и придешь к ней.

Шпион молчал. Не отрывая взгляда от собеседника, он старался определить возможных наблюдателей. Он был напуган до тошноты, возбужден, до крайности напряжен, видел все вокруг в мельчайших деталях, четко и ясно.

– Не беспокойся, я один, – утешил Дейв‑27. – Меня послали контролировать общую ситуацию в Ксамбе. Вчера мой демон обнаружил твою активность в европейской сети. Я оставил все дела, чтобы присмотреть за твоей подругой. И вот мы оба здесь.

– Европейцы знают о твоем присутствии?

– Если ты об официальности моего визита, то нет. Они считают меня беженцем. Мне жаль говорить тебе об этом, но ты опоздал. Прибыв сюда, Зи Лей попала в больницу. Ведь Зи Лей перестала принимать лекарства, сдерживающие ее болезнь. Ее шизофрению. Зи Лей пыталась убить себя, не смогла. И влюбилась в другого пациента. Они стали парой в прошлом году и, как видишь, обзавелись дочерью. Ей всего пять недель.

Шпион понял, почему в файле нет упоминания о дочери. Запись изменили, чтобы не спугнуть добычу. Чтобы он, восьмой, смело пошел в ловушку, расставленную братом.

– Я рад тому, что она в безопасности, – сказал восьмой.

Двадцать седьмой улыбнулся и покачал головой.

– Это ничего не меняет, – добавил восьмой. – У меня своя жизнь.

– Ты сделал своим заданием ее поиск. Поиск окончен. Задание выполнено.

– Я дезертировал. Я не могу вернуться, – сказал восьмой.

– Здесь для тебя ничего уже нет. Твоя женщина с другим, у них ребенок. Какими бы ты ни считал свои чувства к ней, они – всего лишь часть фальшивой личности, данной тебе перед войной. Они – не настоящая часть тебя.

– Я еще не отыскал настоящего себя.

– Женщину ты не можешь забрать. Что еще тебе нужно здесь? – спросил двадцать седьмой.

Как же можно объяснить ему, насколько изменила душу и разум работа в развалинах Парижа, дни, проведенные вместе с Карилом Межидовым на темных равнинах Япета, еда, работа, долгие разговоры ни о чем с незнакомцами? Как можно объяснить то, что невозможно вернуться домой, ведь восьмой – уже совсем не тот, кем был до войны?

Любой другой пропустил бы едва заметную дрожь, но восьмой тренировался в паре со своим братом три тысячи дней, учился всевозможным единоборствам – и всегда был чуть быстрее, сильнее. Восьмой поставил блок удару в горло и рубанул по локтю ребром правой ладони, целя в точку, где нерв выходит из сустава. Двадцать седьмой выронил шприц, который прятал в ладони правой руки, развернулся и пнул шпиона в бедро.

Затем драка пошла всерьез. Удары и блоки следовали с ошеломляющей быстротой. Каждый пытался отыскать слабину в защите другого. Под градом ударов шпион отступил к самой кромке террасы, прыгнул на ограждение, лягнул двадцать седьмого в грудь, качнулся назад и спрыгнул, приземлился на лодку, привязанную у берега, и запрыгал как кузнечик, удирая, пока двадцать седьмой двигался вниз. Двадцать седьмой кинулся в погоню за ним по лодкам. Те колыхались под ними, качались и дергались, к дальнему берегу катились ленивые толстые волны. Люди на берегу радостно кричали и подбадривали дерущихся, считая, что видят представление уличного театра.

Шпион оттолкнулся от носа последней лодки, описал длинную крутую параболу, уцепился за ограждение, повернулся, приземлился, сделал пять длинных шагов, ухватился за чешуйчатый ствол пальмы, развернулся снова и увидел брата в нескольких метрах от себя. Тот улыбался и укоризненно качал пальцем. Шпион обломал край большой пластиковой кадки, где росла пальма, взял в руку, будто нож, и приказал брату не двигаться.

– Я ухожу. Прямо сейчас, – предупредил шпион.

– Да, уходишь. Со мной.

– Я ухожу один. И покидаю этот город. И эту луну. Скажи им, что я так и не появился.

Оба тяжело дышали. На террасе показались двое в синих униформах с кантом – солдаты Европейской армии. Они шли к братьям.

Дейв‑27 тоже увидел солдат.

– Если хочешь жить – иди со мной, – сказал он.

Шпион отступил, готовый кинуться наутек, брат бросился на него, и шпион ударил рукой, державший обломок пластика. Тот вдруг вырвало из руки. Двадцать седьмой отскочил. Между пальцами прижатой к шее руки струилась кровь. Шпион увидел ужас и недоумение в глазах брата и вспомнил единственного убитого своими руками – одного из лекторов, отца Соломона. Шпиону приказали убить, но он так и не смог забыть стыд и отвращение к себе после убийства. Смерть лектора отделила шпиона от братьев.

Мысли неслись кувырком. Дейв‑27 пошатнулся, отошел на пару шагов и осторожно сел.

Когда приблизился солдат с тазером, шпион пытался остановить брызжущую из артерии брата кровь. Шпион очнулся, когда его уже увозили привязанным к подобию поставленных вертикально носилок на колесах. Голову удерживал ремень, охватывающий лоб. Но шпион все равно попробовал повернуть ее, чтобы высмотреть любимую в собравшейся толпе зевак.

Он был очень рад тому, что не увидел Зи Лей.

5

Реакторная команда выработала детальный план по исследованию Нептуна и нескольких карликовых планет на окраине пояса Койпера, но после возвращения экспедиции на Миранду Свободные дальние проголосовали против дальнейших экспедиций. Конечно, самая большая луна Нептуна, Тритон, была очень заманчивым жилищем, но ее уже хорошо обследовали люди и роботы. К тому же Нептун сейчас находился на противоположном краю Солнечной системы. Настоятельной необходимости лететь туда не было, а ресурсы и время больше пригодились бы для обустройства и расширения жилища на Миранде и для оборудования оставшегося флота быстрыми термоядерными реакторами.

Ньют Джонс не отчаялся после голосования. Напротив, поражение прибавило ему энергии. Он не сомневался в том, что рано или поздно докажет свою правоту. Он подолгу работал над новыми реакторами, обсуждал усовершенствования со своей командой техногениев. Мэси Миннот вернулась к работе с биокомандой, занялась обогащением, совершенствованием и исправлением экосистемы поселения.

А спустя всего шестьдесят дней после возвращения экспедиции все внезапно изменилось.

Все Свободные дальние бывали на поверхности Миранды, чтобы отдохнуть от тесноты жилища, исследовать фантастические лунные пейзажи, чтобы сделать незнакомое знакомым. Кто-то прогуливался сам по себе, кто-то – с семьей или друзьями. Люди прокладывали тропинки по испещренным кратерами старым равнинам и по гладким молодым; по изломанным днищам долин, разбегающихся от краев выпуклых округлых гор – поднятий теплого льда. Дальние прокладывали маршруты по стенам огромных грабенов, рассекающих поверхность Миранды. Их отвесы уходили на десять-двадцать километров ввысь, к усеянному звездами черному небу, а на террасах могли разместиться целые города. Люди ориентировались по навигаторам и оставляли после себя малозаметные следы: вбитые в лед клинья, мазки краски, помечающей тропы через хребты, смыкающиеся горы, хаотичные поля ледяных обломков – и несколько заботливо спрятанных убежищ.

Почти всю поверхность Миранды покрывал водяной лед, но в ранней геологической истории пробивающиеся наверх потоки, диапиры теплого мягкого льда вспучили поверхность, создали огромные куполовидные горы и притащили с собой много вещества мантии. Команда разведчиков отыскала несколько залежей силикатов, богатых руд алюминия и магния, ценных фосфатов и нитратов. Ньют с Мэси несколько раз ездили в древнюю кратерную область Богемия Регио, где отыскались богатые залежи изобилующих аммиаком смектитовых глин, и к северному краю короны Арденн, где роботы разрабатывали жилы силикатов. Хотя плодовые растения и травы выращивались гидропонным образом, а общие пространства поселения устилал квазиживой дерн, биокоманда хотела устроить парки с рощами деревьев и цветущими кустами. Мэси не хватало данных и оборудования для изготовления настоящей почвы с ее горизонтами, областями, сложным взаимодействием всех видов микробиоты, но комковатая, богатая щелочью глина Богемии Регио, обработанная в реакторе и смешанная с гумусом из процессоров, перерабатывающих отходы, превратилась в неплохой компост. Вот прекрасный пример того, как даже на кажущемся мертвым небесном теле можно отыскать материал, поддерживающий все богатство жизни. С другой стороны, силикаты годились лишь для сугубо декоративных целей.

В день, когда все изменилось, Ньют и Мэси прошли четверть экватора Миранды, направляясь к короне Арден – обычная прогулка в четыре сотни километров верхом на «Слоне». Ньют пилотировал с беззаботным мастерством, шел низко над светлыми равнинами, чью гладь нарушала только редкая рябь мелких кратеров, а затем взмыл над переходной зоной, где поверхность дыбилась ломаным хаосом гор и долин у подножия разлома, ощерившегося обрывом километровой высоты. Его отвесную стену прочертили глубокие вертикальные борозды, образовавшиеся, когда во время остывания спутника тектонические силы разорвали поверхность и выдавили наверх край разлома.

Километров двадцать Ньют летел вдоль исчерченной бороздами стены – и вот она отступила, а впереди открылся огромный цирк древнего метеоритного кратера. Удар вырвал из Миранды миллиарды тонн грязного водяного льда, часть испарил, часть расшвырял по поверхности. Немалая доля преодолела слабую гравитацию и вылетела на орбиты вокруг Урана. Ньют включил маневровые движки, чтобы прервать свободное падение «Слона». Когда буксир садился на дно кратера, Мэси заметила на светлой поверхности внизу черного зверя: тень буксира. Чем он ниже, тем она больше, и вот они уже почти касаются, хлопают движки, и – буксир идеально садится в полумесяце кратера.

Ньют и Мэси застегнули скафандры, протиснулись друг за дружкой сквозь шлюз, распаковали сани и двинулись по склонам из грязного льда под черным небом, где лежал на боку бледно-голубой полумесяц Урана. Вокруг вздымались скалы, волнистые, словно замерзшие шторы, у стены кратера громоздились кучи полукруглых обломков. Партнеры взобрались по такой куче к полке у стены кратера, где горный робот размером с автомобиль терпеливо вгрызался в интрузивную жилу силикатов, вырезал блок за блоком и складывал в аккуратные пирамиды. Солнечный свет на Миранде в четыреста раз слабее земного. Это ярче, чем лунный, однако Мэси все равно почти не могла различать цвета. Полка и вздымающийся за ней откос – сплошь оттенки серого, оживленные лишь резкими черными тенями и блеском льда на свежих сколах. Куски добытого силиката размером с кирпич казались шлаком. Но когда Мэси включила лампу, шлак превратился в узорчатую яшму, пронизанную тонкими складками яркой желтизны и угольно-черного – идеальный материал для мостовой и низких извилистых стен задуманного сада.

Партнеры загрузили сани, притащили к буксиру и перенесли груз во внешние контейнеры. Четыре ходки – и буксир набит под завязку, работа выполнена. Потом они порезвились на плоском дне цирка, гоняясь друг за дружкой огромными прыжками. Яркая точка солнца уже клонилась к горизонту, тени растягивались и ежились в такт прыжкам. Ньют и Мэси танцевали под черным небом, почти невесомые, упиваясь восторгом друг друга. Потом они разогрели еду, поужинали, выпили немного домашнего вина, занялись любовью. После они лежали в объятиях друг друга в гамаке, растянутом поперек жилого отсека. Мэси прижалась к Ньюту, уложила голову на его худую и сильную, такую чудесную грудь. Мэси слышала стук его сердца, чувствовала пульс в кисти, когда та, гладя волосы, касалась шеи. Пальцы сухо шуршали в коротких жестких волосах.

– Мы могли бы и не возвращаться, – сказал он.

– М-м-м…

– Построить наш сад прямо здесь. Раскинуть купол, наполнить его джунглями.

– И цыплятами, – сонно добавила Мэси.

– Почему бы и нет? Я бы позволил тебе иногда убивать их и есть.

– Не знаю, как ты соглашаешься жить с такой неразвитой варваркой, как я.

– О, мне доводилось есть мясо, – сообщил Ньют. – В свободной зоне Спарты, на Тетисе, живет секта мясоедов. Они выращивают клонированное коровье мясо, крутят на фарш и едят сырым. Это у них для секса. А еще они пьют кровь. Маленькие глоточки человеческой крови.

– Снова вешаешь на уши?

Прошлое вольного торговца-контрабандиста оставило Ньюту огромный запас побасенок и всякого рода небылиц. По оценке Мэси, не более чем в половине было хоть какое-то зерно правды, и лишь парочка казалась более или менее правдивой.

– Может быть, когда-нибудь я отвезу тебя туда. Но должен признаться: хотя я выпил всего лишь крохотный глоток, меня чуть не вырвало.

– Вот сырое мясо – это настоящее варварство. Мы можем клонировать коровье мясо, и я покажу тебе, как жарят гамбургеры. Или бифштексы.

– Давай, развращай меня своими земными обычаями. Мы разобьем здесь сад и разведем цыплят. И детей. Кстати, бог с ними, с цыплятами, но ты не думаешь, что настало время позаботиться об обзаведении детьми?

Партнеры и раньше говорили о том, чтобы стать полноценной семьей, но теперь вопрос застиг Мэси врасплох. Они приподнялась, посмотрела на него. Лампы приглушены, его узкое лицо, острый нос, скулы – сплошная чересполосица света и тени. Не разобрать, всерьез он или нет.

– Не надо таких шуток, – сказала она.

– Я не шучу. Все вокруг только и занимаются деторождением. С тех пор как мы прибыли, родилось четверо, шестеро на подходе. И это не говоря про всех детей, прилетевших с нами. Конечно, я знаю, что ты скажешь: еще слишком рано, если придут земляне, придется поспешно удирать. Но так все время и просидишь, считая, что еще слишком рано, – пока не станет слишком поздно.

В кои-то веки он говорил всерьез. Большая редкость. Выходит, надо было по-деловому воспринимать его предложение. Мэси сказала, что она целиком «за» и всегда хотела, но она не уверена, что готова для материнства. Они еще долго говорили об этом, спорили, повторяли одно и то же, думали, опять спорили и, наконец, уснули, сплетясь в глубоком гамаке.

Мэси проснулась, когда Ньют протянул над ней руку и взял свои спексы. Те тихо пищали. И смолкли, когда Ньют зацепил дужки за уши.

– Что это? – спросила Мэси.

По ее нагой коже пробежал холодок. Вне станции дальние строго соблюдали радиомолчание. Если кто-то разослал сообщение – значит, пришла беда.

Спустя пару секунд Ньют снял спексы и протянул Мэси. Она надела их – и перед глазами поплыли черные буквы на сером фоне.

Возможный контакт. Немедленно возвращайтесь.

Возможный контакт. Немедленно возвращайтесь.

– Наверное, послали с обсерватории на Титании. Она одна сейчас над горизонтом, – заметил Ньют.

Мэси вцепилась в край гамака.

– Возможный контакт. Значит, они не уверены.

– Думаю, надо вернуться и проверить. Но как ни посмотри, новости скверные.

– Но не самые плохие. Пока еще не самые.

– Да, пока еще не самые, – подтвердил Ньют.

Обсерватории на Обероне, Ариэле и Титании держали телескопы высокого разрешения нацеленными на участок пространства, где должны были проходить корабли, направлявшиеся в систему Нептуна с Земли, Юпитера или Сатурна. После двух лет покоя без единого чужого корабля либо робота-шпиона в системе Урана Свободные дальние поверили в свою удачу, в то, что альянс решил не гоняться за ними, не тратить попусту ресурсы. Юпитер был по ту сторону Солнца от Урана, Сатурн уходил прочь и был дальше Земли. Огромные расстояния казались надежной преградой. Эдакий космический карантин. Но анализ фотографий, сделанный телескопом на Обероне, обнаружил движущуюся искорку пламени на фоне неподвижных звезд, а спектральный анализ показал, что она – реакторный выхлоп корабля, отправленного с Сатурна и теперь тормозящего, чтобы всего через тридцать дней выйти на орбиту Урана.

Как только все вернулись в поселок, всех собрали на срочную встречу в недрах жилого комплекса, в зале совета, где обычно Свободные дальние готовили пищу, играли и общались. Встреча длилась весь день и большую часть ночи. Хотя, в общем, все понимали серьезность ситуации, напряжение и страх дали о себе знать неожиданными ссорами и насмешками. Дальние давно готовились к такому дню. Он настал – и над самим их существованием нависла смертельная угроза.

Сидя на привычном месте рядом с Ньютом у края амфитеатра, Мэси смотрела на происходящее, и ее чуть не мутило от нетерпения и злости, от отчаяния, от боязни тесноты внутри и черного холода снаружи. Мэси не сомневалась в том, что рано или поздно земляне начнут охоту на дальних. Но ее тревогу убаюкали передышка и постоянные хлопоты по обустройству нового дома – как и всех остальных. Дальние мирно жили, разбивали сады, зачинали детей, успокоились, стали небрежными, а теперь, когда пришла беда, тратят время в бессмысленных спорах!

Мэси никогда не хватало терпения на бесконечные дебаты, так любимые дальними, в особенности когда было ясно с самого начала, что делать. Нет смысла трепать языком. Нужен сильный лидер, который бы взял власть в свои руки. Дальние потратили три часа на обсуждение того, улетать или оставаться, и когда крохотным большинством проголосовали лететь, тут же принялись спорить насчет места назначения: Плутон или Нептун?

Ньют, Мэси и остальная команда реакторщиков голосовала за Нептун. Зифф Ларзер методично и спокойно изложил их план. Нептун дальше Плутона, но там могут прятаться другие беженцы, ведь его крупнейшая луна, Тритон, больше и гораздо лучше для жизни, чем Плутон или Харон. Реакторная команда выработала достаточно антипротонов для топлива всех кораблей с новыми реакторами, а места на этих кораблях с лихвой хватит всем. Наверное, придется оставить корабли со старыми двигателями и немало оборудования, но с собой можно увезти достаточно для устройства нового дома. К тому же есть шанс когда-нибудь вернуться на Уран и забрать остальное. Насколько понимала Мэси, план был ясным и очевидным, но принятие его снова затянулось в бесконечных спорах о мелочах. Когда наконец дело подошло к голосованию, стала очевидной победа реакторной команды. Она выиграла с подавляющим преимуществом. Свободные дальние соберут вещи и двинутся к Нептуну.

Перед отлетом следовало ободрать все нужное с жилища, собрать последнюю серию контейнеров, наполненных парящими в атмосфере Урана роботами, подготовить и загрузить корабли. Мэси с большинством биокоманды проводила почти все время за уборкой урожая с гидропонных ферм, подготовкой садов, упрощением экосистемы до такой степени, чтобы ее могли без проблем поддерживать роботы. Команда паковала кофе, чайные плесени, сушеные травы, собирала как можно больше семян. Гораздо проще и быстрее выращивать новые растения из семян, чем из клеточной культуры, созданной по картам геномов из библиотеки. Вся съедобная биомасса пошла в биореакторы, поскольку было бы слишком расточительным перевозить растения.

Мэси не могла побороть сожаления. Она вложила столько труда и любви в сады, тянувшиеся по обе стороны узкого поселения: рощицы карликовых хвойных и бамбука, квадратики полей с кукурузой, пшеницей и рисом, арахисовые лозы, вьющиеся по бамбуковым стеблям, заросли быстрых лоз, выведенных из кудзу и выращенных так, что разные сорта приносили томаты, огурцы, десятки разновидностей бобовых, цитрусовые кусты и виноград, баклажаны и лук, контейнеры, где буйно росли тимьян, мята и укроп. Все было плотным зеленым лабиринтом, полным роскошной жизнью. А теперь все ободрали подчистую, везде было голо и пусто, купола и палатки стояли на полу, будто ракушки, оставленные отливом, и стало видно, что поселение – уже не дом, а не более чем туннель, составленный из дюжины цилиндров размером с фюзеляж транспортного самолета.

Дальние работали, не покладая рук, по восемнадцать часов в день, планировали покинуть Миранду за декаду до прибытия корабля землян. Дальние еще трудились, когда ядерная боеголовка уничтожила старый поселок на Титании.

Корабль альянса выпустил ракету, тормозя перед системой Урана. Ракета обогнула ледяной гигант, набрала скорость, направилась к Титании и взорвалась в полукилометре над куполом, превратила его в пар и выплавила идеальную полукруглую выемку диаметром в километр в ледяном реголите. Предельно ясное послание: альянс не намерен брать пленных либо вести переговоры. Земляне явились, чтобы вычистить гнездо паразитов.

И потому, не дожидаясь, пока подлетающий корабль выпустит новые ракеты, Свободные дальние оставили поселок и в суматошной спешке погрузились на корабли. Последним, что увидела Мэси на Миранде перед тем, как протиснуться в шлюз, была россыпь декоративных камней, выброшенных из грузовых отсеков «Слона». Куски шлака на утоптанной пыли.

Они покинули дом без всяких церемоний, переговаривались только о координации хода кораблей: восемнадцать с быстрыми реакторами, четыре медленных шаттла, набитых под завязку техникой и материалами, с командами из добровольцев. Корабли стартовали со дна глубокого ущелья, укрывавшего поселение, из ям в параллельных ущельях, от краев кратеров на равнине, ушли с темной северной стороны маленькой луны в тусклый блеск Солнца.

Идрис Барр разослал по кораблям краткое сообщение. В нем говорилось, что в путешествии на Миранду свободные дальние стали первопроходцами и всегда останутся первопроходцами, а не беженцами. Но когда полумесяц Урана стал всего лишь точкой на утыканном звездами небе, Мэси подумала, что первопроходцы, идущие в неведомое ради открытий, не бывают похожими на кроликов, бросившихся врассыпную от тени ястреба. Свободные дальние просто убегали. С ними убегала и Мэси. А ведь она удирала от кого-то или чего-то всю свою жизнь: сперва из унылого дома Церкви Божественной Регрессии, затерянного в пыльной пустыне Канзаса, в трущобы Питтсбурга, где Мэси влюбилась, но ненадолго, а потом удрала снова и присоединилась к АР-корпусу. Оттуда жизнь привела Мэси аж к Юпитеру, в Радужный Мост на Каллисто, и запутала в склизкий холодный клубок интриг, саботажа и убийств. Мэси стала доносчицей и дезертиром, а в награду получила карцер в маленьком, застегнутом по горло городишке. Оттуда Мэси удрала с помощью Ньюта, отправилась в систему Сатурна, в семейную усадьбу на Дионе. Пришла война, и снова пришлось убегать. И вот теперь опять в бегах.

Обсерватории на Титании, Обероне и Ариэле и оставленный на орбите Миранды спутник транслировали то, как земной корабль приблизился к Урану, затормозил в верхних разреженных слоях атмосферы, оставив лиловый след в половину ледяного гиганта, отбросил обожженный тепловой щит и пронесся мимо Оберона по крутой дуге, которая через шесть часов вывела на стационарную экваториальную орбиту за ломаными дугами последних колец Урана. К пяти лунам вылетел рой дронов, вышел на орбиты, быстро нашел и вывел из строя обсерватории. Спутник Миранды передал изображения вспышек – отблесков ядерных взрывов, уничтоживших оставленные на Обероне и Ариэле фальшивые купола. Потом передача оборвалась. Убегающие Свободные дальние так и не узнали, сумели ли враги найти поселение, спрятанные вокруг него корабли и мелкие убежища, рассыпанные по Миранде. Дальним оставалось только лететь к Нептуну.


Представьте Солнечную систему в виде часов с Солнцем в центре и планетами, описывающими круги вокруг нее против часовой стрелки. Поставьте Уран на полдень, Сатурн сдвиньте налево, приблизительно на десять часов, а Нептун – через весь циферблат, на половину пятого, на дальнюю от Солнца сторону. Расстояние – больше семи миллиардов километров, огромная пропасть. Чтобы пересечь ее, даже кораблям с быстрыми реакторами потребуется двадцать семь недель. Шаттлам со старыми двигателями понадобится целых два года.

Маленький флот упорно летел вперед, отстреливая пустые топливные баки. Чтобы уйти из гравитационного колодца Урана, требовалось немало энергии. Наконец реакторы заглушили, и корабли пошли в дрейф – ничтожные мотыльки, плывущие в великом океане ночи.

Большинство людей почти все время спали. Дальние умели впадать в глубокий, похожий на гибернацию сон, замедляли дыхание, сердцебиение и метаболизм, оставляя лишь искорку сознания, чтобы суметь проснуться за несколько минут. Но хотя Мэси и прошла курс ретровиральных инъекций, чтобы лучше адаптироваться к очень слабой гравитации, модификации, позволяющие впадать в сон, были куда основательнее, чем изменение пары-тройки управляющих генов, проделанное ретровирусами. Потому Мэси спала в гробу, похожем на тот, в котором путешествовала с Земли на Юпитер, охлажденная до минус четырех по Цельсию, на грани между жизнью и смертью.

Пробуждение оказалось медленным и болезненным. Она вдруг поняла, что выкашливает розовый флюоросиликон, заполнявший легкие, затем отключилась. Второй раз она очнулась совершенно больная, слепая и шалеющая от худшего во Вселенной похмелья. Потихоньку мир вокруг прояснился. Завернутая в кокон, Мэси висела в углу жилого отсека «Слона». К ней подплыл кто-то… да, конечно, это Ньют, он неразборчиво говорит. Слова казались шумом, тонущим в тупой пульсации головной боли.

Мэси засыпала и просыпалась, раздираемая болью, доходящей до самых костей, желудок будто ссохся и склеился, а в кишки напихали полцентнера цемента.

Мэси по-прежнему висела в коконе. Перистальтическая капельница гнала прозрачную питательную жидкость в вену на левой руке. Жилой отсек, освещенный тускло-красным светом, пустовал. Мерно рокотал двигатель, выдавая стабильную одну десятую g. Мэси выдернула капельницу, расстегнула кокон и вывалилась на мягкий пол. Потребовались все силы болящего тела, чтобы протащить себя в рубку, где в противоперегрузочных креслах, занимающих большую часть места, рядышком лежали Ньют, Зифф Ларцер и Хершель By.

Ньют начал подниматься, Мэси, шатаясь, подошла, упала на колени, обняла его, вдохнула знакомый запах, родную теплоту.

– Эй, как ты? – спросил Ньют.

– Думаю, я жива – более или менее.

– Тебе не следовало вставать.

– А ты что, хочешь, чтобы я снова заснула? Я и так валялась слишком долго, – сказала Мэси и, приветствуя, стукнула кулаком в кулаки Зиффа Ларцера и Хершеля By. – Мы все пока здесь, так что, надеюсь, земляне не попытались нас перехватить.

Трое мужчин переглянулись. По хребту Мэси пробежал холодок.

– Что-то случилось, – выговорила она.

– У нас есть и хорошие, и плохие новости, – сообщил Зифф Ларцер, – а еще такие, какие мы пока не отнесли ни к тем, ни к другим.

Хершель крутанул перед собой пальцами, и впереди высветился дисплей с навигационной картой. Траектория шла, изгибаясь, сквозь орбиты лун пухлой планеты. На траектории виднелись навигационные значки, а посреди ее мигал огонек.

– Мы сейчас за сто тысяч километров от Нептуна, в конце коррекционного маневра, который выведет нас на орбиту, – сообщил Хершель.

– Вокруг Тритона или Нептуна? – спросила Мэси. – Я думала, что мы направляемся прямо к Тритону.

В углу дисплея висело изображение полушария Нептуна, темно-синий круг. Уран был светлее. На Нептуне отчетливо различались полосы, над ним плыли лоскуты бледных облаков. А у экватора двигалось маленькое черное пятнышко, прикрытое пером облаков, близкое к расплывчатой линии терминатора, отделяющей день от ночи. Ледяной гигант опоясывали два ярких кольца, а за ними висел крошечный диск – Тритон, самая крупная луна Нептуна, новый дом.

– Есть небольшая проблема, – заметил Ньют.

– Это плохие новости?

– Плохие новости в том, что мы потеряли людей, – сказал Зифф Ларцер.

– Наши старые шаттлы, – добавил Ньют. – Земляне ударили по ним ракетами. Ядерные боеголовки.

Мэси показалось, будто ее кожа превратилась в лед. Мир вдруг осыпался, ушел вдаль. Мэси знала людей, вызвавшихся пилотировать шаттлы: Мика Торна, Тора Херца, Дарси Дюннант, Хэмильтона Брауна… шестнадцать человек. Их теперь нет.

Ньют с легкой тревогой смотрел на нее. Мэси сказала, что все в порядке. Он возразил, что она совсем не в порядке.

Зифф Ларцер встал с кресла. Мэси убедили вскарабкаться на него, сунули в руку сосуд с теплым мятным чаем, который Хершель принес из жилого отсека. Хершель уверял, что это его универсальная панацея от всех болезней.

– Я не больна. Я просто полумертвая, – сказала Мэси, но чаю выпила, потянулась немного и правда почувствовала себя немного лучше.

И сильнее.

Время слушать третью новость.

– Дело в месте назначения, – пояснил Ньют. – Там проблемы.

– Большие проблемы, – добавил Хершель By.

– На Тритоне уже есть люди, – вставил Зифф.

– «Призраки», – закончил Ньют.

Часть третья Смена караула

1

– Ну, за все это время ты так и не научился расслабляться, – сказал Фрэнки Фуэнте Кэшу Бейкеру.

– Сейчас я совершенно расслабленный, – ответил Кэш. – Может, тебе стоит сфотографировать меня, чтобы помнить, как выглядит настоящая расслабленность.

– То, что с тобой сейчас, – прямая противоположность расслабленности. Да ты настолько натянутый, что хоть приколачивай ноги и голову к доске и наяривай, будто на арфе. И знаешь что? Ты такой все время.

Двое мужчин лежали рядом в бассейне, устроенном так, что теплая прозрачная вода с одной стороны будто переливалась за край, в пропасть. Локти холодил полированный бетон, вода плескалась у плеч, за кромкой бассейна расстилался восстановленный дождевой лес, тянущийся до горизонта под эмалево-синим небом, пробитым раскаленным добела гвоздем солнца. За спиной высилось блюдце из стекла и камня – дом чиновника, управляющего территориями клана Бернал, стоящий среди ухоженных газонов и клумб с тропическими цветами. Через несколько часов Кэш и Фрэнки предстояло бродить среди гостей коктейльной вечеринки по широким террасам дома, произносить краткие речи о своей роли в Тихой войне, планах реконструкции и возможностях, которые откроются при освоении знаний дальних, использовании их инженерного и научного опыта, их искусства.

Кэш Бейкер был живым воплощением архетипа, образцовым военным героем. Он учил кадетов в Монтеррее, а в остальное время занимался пропагандой: речи на митингах, в школах и университетах, посещение исследовательских институтов, верфей, заводов и фабрик, поддерживающих и снабжающих эскадры Военно-воздушных сил на Юпитере и Сатурне, – а также знакомства с членами сильнейших кланов, доминирующих в политической и экономической жизни Великой Бразилии. В общем-то, неплохая жизнь. Учить кадетов – полезная и нужная работа, и Кэш старался изо всех сил. А пропаганда помогала ребятам на Юпитере и Сатурне, потому была важной и получалась на удивление легко. Кэш умел вытянуть на поверхность свой посконный и вальяжный техасский шарм, очаровать гостей и хозяев. Перед тем как начать хождение по вечеринкам и приемам, Кэш прошел месяц обучения трем вещам: речи на публике, навыки социальной трепотни ни о чем и этикет – от правил поедания устриц до правильного обращения к жене посла.

Такой жизни позавидовали бы многие. Лучшие дома и отели, всевозможная роскошь, встречи с самыми значительными и знаменитыми людьми. Кэш даже отправился в тур по Евросоюзу, побывал в Париже, Риме, Берлине, Москве…

Но пилот хотел вернуться к своей настоящей работе, к тому, чего добился тяжелым трудом, тренировками и данным богом талантом. Кэш хотел лишь одного: сесть за штурвал истребителя J-2. Для этого он родился, для этого был переделан, снабжен невральной системой, позволявшей напрямую общаться со стальной птицей, стать одним целым с нею. И хотя Кэш понимал, что назад дороги нет, он тосковал каждый день, отчаянно желая снова сесть в пилотское кресло.

Физически он оправился почти полностью, не считая некоторой ущербности правой стороны тела и легкой хромоты. Но голова работала не совсем хорошо. Мозг пробило насквозь. Сложные, хрупкие ткани, уничтоженные осколком, вырастили заново, но в памяти зияли дыры. Кэш не мог вспомнить абсолютно ничего о своем задании, едва не ставшем последним, и почти ничего об экспедиции на Сатурн.

Вопреки постоянным дозам психотропных, Кэш по-прежнему страдал от резких перепадов настроения. Вдруг посреди обыденных занятий – физических упражнений, лекции, чистки туфель – глаза затуманивались, и по щекам бежала влага, глупые беспомощные слезы. Кэш клал себе еду на званом вечере – и вдруг накатывало неистовое желание швырнуть тарелкой в ближайшего соседа или пырнуть его вилкой просто ради того, чтобы тот наконец заткнулся. А хуже всего было, когда мир вдруг становился плоским. Повсюду исчезали краски, смысл, желания, словно высосанные кем-то, оставившим лишь пустые и скверные имитации и людей, движущихся как роботы, мясных кукол, несущих чушь.

Кэша предупредили о внезапных переменах в душевном настрое. Эмоциональная лабильность – обычное явление среди перенесших тяжелую травму головы. Но ведь никто не предупредил о накатывающем ощущении жуткой нереальности, худшем, чем любая депрессия. Кэш терпел молча, в одиночестве, потому что такие ощущения – это, наверное же, признак безумия, мучение психов. Впадать в безумие нельзя. Тогда его уж точно не подпустят к истребителю и вообще к чему-либо летающему, даром что Кэш – военный герой. Потому он не рассказывал о приступах ежемесячно проверяющему психологу и ничего не сказал своему лучшему другу Луису Шуаресу, когда тот прилетел в короткий отпуск на Землю перед тем, как снова отправиться в систему Сатурна. Кэш старался изо всех сил скрывать приступы от начальства и товарищей по пропагандистским турам – подборке героев войны.

Теперешний партнер, Фрэнки Фуэнте, был жизнерадостный циник. Он говорил, что мир надо принимать таким, каков он есть, не обманываться, ничему не удивляться и не разочаровываться. Фрэнки был большой и добродушный, с черной кожей пыльного оттенка. Из сержанта он стал лейтенантом после случая, бросившего безвестного солдата под прожекторы массмедиа. Он прекрасно уживался с Кэшем последние три месяца. Оба пошли в ВВС, чтобы удрать из обнищавших донельзя родных городишек, Кэш – из восточного Техаса, Фрэнки – из сухих пустошей штата Пиауи, где плантации деревьев Лакнера высасывали из атмосферы избыток углекислого газа и стервятники летали на одном крыле, а другим обмахивались из-за адской жары.

Для Фрэнки пропагандисты сочинили историю о том, как он героически лишился рук, пытаясь обезвредить мину, заложенную саботажником-дальним под пассажирский модуль. Правду Фрэнки выдал спьяну еще в начале партнерства. Он закинулся тремя дозами вератрана, вышел на работу в ремонтный ангар «Гордости Геи» и случайно включил гидравлический пресс, отсекший руки выше локтя. Фрэнки вставили искусственные руки: поддельную, которая прикрывала левую руку и росла из подрезанного обрубка, и настоящую, которая навсегда заменила правую руку. Настоящую сделали из фуллереновых волокон с квазиживой кожей. Рука могла изгибаться по-змеиному, а когда ее отсоединяли, своевольничала, ползала, отталкиваясь пальцами, пряталась в темных углах и, если верить Фрэнки, доводила до экстаза его постельных подружек.

Сейчас его настоящая и фальшивая искусственные руки перекрестившись, опирались на мокрый бетон на краю бассейна, подбородок упирался в них, тело висело в теплой воде.

– И вот мы здесь, наслаждаемся видом, от которого кончил бы какой-нибудь мученик от экологии, лежим в бассейне настолько богатого и могущественного человека, что у него, прикинь, не один ребенок и даже не два, а целых четыре. И, клянусь, тебе никакого удовольствия от этого, потому что ты думаешь про свою речь. А ее ты, по моим скромным подсчетам, толкал уже не меньше полусотни раз.

– Кстати, я наблюдал за парящей птицей вон там, – заметил Кэш.

Большая птица вроде орла, четко видная на фоне голубого неба. Она медленно кружила в восходящем потоке. Как здорово было бы так же легко и беззаботно висеть над пропастью, ощущать горячее, мощно бьющееся сердце среди полых костей, широко раскинуть крылья, чувствовать воздух кончиками маховых перьев и различить вздрогнувшую мышь на расстоянии в километр!

Кэшу позволяли прокатиться на маленьких одноместных и двухместных винтовых самолетиках, используемых для обучения основам летного дела. Вот и предел небесных возможностей нынешнего Кэша. А ведь когда-то он летал, как тот орел…

Фрэнки глянул на Кэша и добродушно сказал:

– Да ты весь день не в настроении. И это твое «не в настроении» плавно переходит в дурное настроение перед речью. Капитан, я не против того, что ты никогда не расслабляешься, но рядом с тобой, ей-богу, сложно расслабиться.

– Лейтенант, я разрешаю вам расслабиться где-нибудь еще.

– Вы, летуны, всегда одинаковые, – пожаловался Фрэнки. – Вы целиком уходите в ближайшее задание и ни о чем больше не думаете. Ну, быть может, еще немного о следующем задании, но и все.

– Если хочешь выжить в бою, только так и надо.

– Да, но с тобой такое все время. Ты сейчас зациклился на своей речи, хотя это сущий пустяк. По тебе, оно не просто отговорить и забыть, а выложиться целиком и полностью, вытянуть до предела. И это постоянно так.

– Лучше так, чем запороть.

Фрэнки ухмыльнулся. Его широкий лоб и бритый череп усеивали капли пота.

– В этом, как говорится, и есть корень проблемы. Ты упорно не хочешь видеть и, сколько бы раз я тебе ни повторял, не хочешь верить в то, что уж это дело мы никак не запорем. Капитан, ты можешь выдать свою лучшую речь, и местных бездельников захлестнет праведная аура твоей мужественности. Все зааплодируют чудесной демонстрации выдержки и умения справляться со стрессом. Но ты можешь выдать и худшую речь всей своей карьеры, а бездельники все равно зааплодируют и будут тебя искренне жалеть, потому что тебя так сурово попортило на войне. Понимаешь? Наше гребаное дело в принципе не запарываемое.

Кэш понимал, что Фрэнки прав, – но не стараться изо всех сил было ему не по нутру.

EI потому этой ночью, одетый в выглаженную синюю униформу, в сверкающих черных сапогах до колена, с калейдоскопом незаслуженных наград на груди и фуражкой под правой рукой, Кэш прилежно общался с членами клана Бернал, промышленниками и их зловеще красивыми женами, горсткой высокопоставленных чиновников. Затем он выдал речь, расставляя акценты с идеальной точностью, подчеркивая все ключевые моменты. Он поведал о том, как его ранило при попытке сбить с курса запущенную диверсантами ледяную глыбу, летевшую прямо к базе на спутнике Сатурна. Затем Кэш описал, каким образом была быстро и решительно выиграна Тихая война, объяснил, как можно возместить затраты на войну в системах Юпитера и Сатурна эксплуатацией навыков, опыта и технологий дальних, и напомнил о том, что космическая индустрия очень важна и для безопасности Великой Бразилии, и для оздоровления планеты. Орбитальные зеркала сделали многое, чтобы смягчить последствия массового выброса тепла в земную атмосферу в двадцатом и двадцать первом веках. Уход промышленности с Земли, добыча полезных ископаемых на астероидах и лунах Юпитера и Сатурна, всестороннее использование целой сокровищницы новых технологий, развитых дальними, позволят сделать важный новый шаг по возвращению почвы, океанов и атмосферы Земли к их изначальной чистоте, превращению планеты в рай, каким она была до индустриальной эпохи. Кэш говорил, и в конце речи его голос воспарил как орел – именно так, как и учили капитана Бейкера.

– Парень, ну не понимаю, отчего ты так нервничаешь перед выступлением, – сказал ему Фрэнки потом. – Да ты же прирожденный оратор.

– По моему счету, это семь с половиной из десяти. Определенно, я могу и лучше.

На следующий день герои вылетели на конвертоплане в Каракас на большой торжественный прием. Тысяча высокопоставленных горожан развлекалась в зале, отделанном позолотой и мрамором, с таким высоким потолком, что, казалось, в зале сам по себе устанавливается особый микроклимат. Но в сборище ощущалось странное подспудное напряжение. Сновали туда и сюда военные и гражданские служащие, люди сбивались в группки, говорили вполголоса, а потом, на середине программы, хозяин вечеринки, Эуклидес Пейшоту, объявил: его срочно вызывают в Бразилиа, но он надеется, что гости смогут развлечься и в его отсутствие. Кэш и Фрэнки произнесли свои речи, но аплодисменты были жидкие, без всякого энтузиазма, и после речей вечеринка быстро угасла.

Фрэнки организовал встречу с парой девушек, сгорающих от желания испробовать мужество и праведность настоящих героев войны, а поутру Кэш проснулся со ртом, будто набитым ватой, и с гудящей от страха и похмелья головой. Сердце бешено колотилось, по бокам катился пот. Лежащая рядом стройная женщина вздохнула и глубже зарылась в шелковые простыни и подушки. Кэш приподнялся – и тут в комнату сквозь французское окно, открывавшееся на балкон соседнего люкса, заглянул Фрэнки и велел поскорее выбираться из кровати.

– Что происходит? – спросил Кэш.

Фрэнки явился полуголый, без руки, в белых трусах, казавшихся светящимся пятном на черной коже.

– Капитан, происходит история. Иди, посмотри сам.

С балкона открывался вид на прямоугольную сетку улиц, огромные жилые дома, башни ферм. Было зябко. Все казалось серым в неярком предутреннем свете. Там и сям поднимались столбы дыма, тоненько выли сирены. В глубоких тенях между жилыми многоэтажками и башнями шмыгали полицейские дроны, над крышами висели вертолеты.

– Это уличный бунт? – спросил Кэш.

Но Фрэнки уже зашел внутрь своего номера, раздвинув пузырящиеся на ветру белые шторы. Кэш последовал за ним. Фрэнки встал на колени у кровати и зашарил под ней в поисках настоящей искусственной руки. В углу комнаты светился дисплей с иконками новостных каналов. Кэш посмотрел с минуту, затем спросил:

– Она умерла?

Фрэнки встал, держа правую руку в ладони короткой и тощей левой.

– Так передают.

– Я с ней встречался в прошлом году, – невпопад сказал Кэш.

Фрэнк воткнул извивающуюся змею в обрубок, та отвердела, Фрэнки напряг кисть, пошевелил пальцами – и вот она, рука, на месте. Ежедневное чудо, рожденное благодаря технологии дальних.

– Я тоже встречался с ней, – заметил он. – Все мы, военные герои, рано или поздно встречаемся с ней. Но, думаю, благотворного влияния твоей мужественной ауры не хватило, чтобы спасти ее.

По всем новостям одно и то же: Элспет Пейшоту, президент Великой Бразилии, мертва. Она умерла во сне вчерашним вечером, новость не распространяли до тех пор, пока не информировали всех родственников. Элспет Пейшоту занимала пост больше шестидесяти лет. Ей исполнилось сто девяносто восемь лет.

Кэш подумал о вчерашнем приеме и Эуклидесе Пейшоту, о его поспешной речи и отбытии.

– Похоже, конец нашему туру, – заключил Кэш.

Партнеры понаблюдали за мозаикой говорящих голов и архивных клипов, показывающих Элспет Пейшоту в разном возрасте.

– Помнишь, как было, когда умер ее муж? – спросил Фрэнки.

– Я летал на его похоронах.

– Да ладно!

– Клянусь богом и Геей, так оно и было! Он же был главнокомандующим ВВС. Мы пролетели над собором в Бразилиа – эскадрилья J-Два в построении «погибший пилот»[3].

– Ты помнишь, как все замерло за неделю до похорон и на неделю после?

– Не помню. Я тогда был на Луне, – признался Кэш.

– Сейчас будет в десять раз хуже, – предсказал Фрэнки. Затем он пошел в ванную, вернулся, прижав к груди пакет с полотенцами и кучей маленьких бутылочек с шампунями и лосьонами, запихнул все это в вещевой мешок и полез копаться в ящиках шкафа, швыряя найденное на кровать. Кэш спросил, что он делает. Фрэнки ответил, что другого шанса побыть военным героем может и не представиться, потому надо брать от жизни все возможное прямо сейчас.

– Несомненно, это наше турне они закроют, – предположил Кэш. – Но, когда все уляжется, организуют новое.

– Капитан, тебе нужно смотреть на вещи шире, избавиться от пилотской привычки глядеть в узкое окошко. Подумай хорошенько над тем, что значит смерть президента. Клан Пейшоту – главные сторонники возвращения в космос, колонизации Луны, продвижения на другие планеты. Пейшоту хотели помириться с дальними, а когда не получилось, начали воевать. Конечно, вовлечены и другие кланы. Это они притянули к нам европейцев.

Фрэнки деловито сложил простыню в плотный квадратик.

– А наш президент, да препроводят ее душу к заслуженному отдыху на небесах бог и Гея, – Пейшоту. Она сидела на троне шестьдесят лет. Теперь все крупнейшие семейства кинутся в драку за место. Буча начнется немалая. Все изменится. А пока продолжится замес, никому не будет дела до военных героев. Капитан, мы безработные. Кажется, я недавно уверял тебя, что запороть наше дело невозможно. Да, мы сами не могли. Но другие прекрасно справились. Как тебе картина?

– Думаю, в реальности она не настолько черная, как ты изобразил, – заметил Кэш.

– Я про ту, что висит над кроватью. Думаю, будет здорово смотреться на стенке в мамином доме. Иди сюда, придержи, – попросил Фрэнки и вытащил складной нож из кармана вещмешка. – Я сейчас вырежу ее из рамы.

2

Когда известие о смерти президента Великой Бразилии разлетелось по сети альянса, Лок Ифрахим был на своей станции металлолома, на орбите вокруг Дионы. Новость шокирующая – но вполне ожидаемая. Без малого две сотни лет за плечами, слабость и немощь. Вдобавок к тому президент так и не оправилась после смерти супруга. Однако она держала власть в руках, и после ее смерти образовался вакуум. Все великие семейства будут отчаянно маневрировать, чтобы посадить на трон своего ставленника как можно скорее после похорон. Лок принялся высчитывать, что смерть президента принесет альянсу – и лично ему, Локу Ифрахиму.

В последующие дни пришли известия о бунтах в крупных городах, новых стычках с дикими поселенцами на границах с ничейной землей, вспышки националистической активности, в особенности на землях, входивших в Соединенные Штаты Америки, где движение за независимость, называющее себя «Всадники свободы», требовало немедленного отделения от Великой Бразилии. Но это не слишком значительные проблемы. Правительство не выказывало слабости. Арман Набуко, вице-президент, долгое время бывший «серым кардиналом» власти, выстроивший свою личную службу безопасности, Центр теоретической разработки стратегий – ЦТРС, и контролировавший несколько подразделений правительства, не подчинявшихся никаким надзорным комитетам сената, занял президентское кресло в ожидании выборов.

Арман Набуко дал понять, что поддерживает оккупацию окраин Солнечной системы. Но спустя шесть дней после государственных похорон, когда Великая Бразилия и подвластные ей луны Юпитера и Сатурна предписанным образом блюли траур, два корабля покинули земную орбиту и направились к Сатурну. Было объявлено, что генерал Арвам Пейшоту повышен в должности и отправляется на Землю, а военная администрация Великой Бразилии, распоряжавшаяся всеми делами колоний, теперь заменится на гражданскую под управлением Эуклидеса Пейшоту.

Сразу после объявления о замене генерал и все его старшие офицеры отошли от дел и покинули все комитеты и комиссии. По официальной версии, генеральский штаб готовился к передаче власти. Но ходили упорные слухи о том, что власть перехватили люди Центра теоретической разработки стратегий, оставившие офицеров под домашним арестом. Те не могли сопротивляться – в Великой Бразилии их семьи стали заложниками.

Должно быть, подготовка к быстрому, бескровному и эффективному обезглавливанию военной администрации велась задолго до смерти президента. Многие верили в то, что президента убили после того, как хорошо продумали и тщательно подготовили план захвата власти. Лок в это не верил. Арман Набуко уже обладал фактической властью и свободно действовал, оставаясь в тени любимого всеми президента, которую полностью контролировал. Вряд ли он ответственен за ее смерть. Но он наверняка очень хорошо подготовился к тому, чтобы после смерти Элспет Пейшоту нейтрализовать потенциальных соперников и возмутителей спокойствия и гарантировать себе сохранение власти. Несомненно, в списке соперников генерал значился на самом верху. Арвам Пейшоту набрал большой политический вес как победитель в Тихой войне и, по сути, объявил себя неподвластным никому, когда вопреки недвусмысленному запрету сената и военного командования отправил на Уран корабль для поиска и уничтожения бунтовщиков. Экспедиция расправилась с четырьмя кораблями и несколькими поселениями и загнала горстку уцелевших, теперь уже беспомощных бунтовщиков далеко на край системы.

Конечно, дело могло бы обернуться иначе, если бы экспедиция не удалась. Но генерал еще раз продемонстрировал, насколько он умелый командир – и насколько хочет самостоятельности. Арвама Пейшоту обрек на опалу его же успех. Арман Набуко подрезал генеральские крылья. Теперь Лок и весь оккупационный корпус думали о своем будущем после прихода Эуклидеса Пейшоту. Само собой, все ожидали чисток, удаления тех, кто сохранит верность генералу. Но кто знает, насколько глубокими и тщательными будут чистки? Что ожидает тех, кого сочтут недостойными доверия?

Лок радовался тому, что генерал забыл о награде за поимку дочери Авернус. Как здорово, что все окончилось скверно и пришлось вернуться к унизительной работе. А еще лучше, что Лок догадался обратиться к Эуклидесу еще тогда, когда генерал впервые оскорбил и унизил своего дипломата. Лок передавал полезные сплетни и данные и оказал несколько мелких услуг.

В общем и целом Лок верил, что сможет извлечь немалую выгоду из президентской смерти. Как и все остальные, он подписал декларацию верности избранному президенту, кем бы он ни был, и лично Эуклидесу Пейшоту. Оставалось лишь надеяться, что Лок Ифрахим не попал в прицел ЦТРС. Он разослал своим контактам среди дальних приказ не высовываться до тех пор, пока не уляжется суматоха, и решил сам залечь на дно и пока не являться в Париж. Главное – держаться тихо и быть начеку.

Но вдруг за неделю до прибытия кораблей Лока вызвал Арвам Пейшоту.

Лок заметался. Проигнорировать? Пойти? Наверное, лучше пойти. По крайней мере, можно посмотреть самому, в каком состоянии генерал, узнать что-нибудь полезное. Тем не менее по пути к поселению-саду, бывшему когда-то домом клана Джонс-Трукс-Бакалейникофф, а теперь ставшему тюрьмой во всем, кроме названия, Лок трясся от ледяного страха – будто ступал в логово монстра, могущего проглотить целиком и выплюнуть лишь кости.

Лок прибыл в особняк посреди сада точно к назначенному времени, но еще час прождал в приемной. Вокруг сновали офицеры и чиновники. Наконец явилась капитан ЦТРС, суровая девушка в плотно подогнанной серой форме, в черных сапогах до колена, отполированных до зеркального блеска, и сообщила, что проводит к генералу. Лок не посмел задавать вопросы и послушно отправился за девушкой наружу, в лабиринт рощ, газонов и садов. Капитан неловко подтягивалась на перильных линях, выдавая неприспособленность к малой гравитации, Лок, уже местный и привычный, без усилий семенил рядом. Дурные предчувствия лежали внутри холодным свинцовым комом.

Генерал находился на окраине леса, опоясывающего поселение, в сопровождении нескольких офицеров ВВС и сына Шри Хон-Оуэн, Берри. Лок узнал одну из офицеров, капитана Невес, помогшую схватить дочь Авернус, Невес повысили в должности и назначили в генеральский штаб. Неподалеку среди высокой травы в тени огромных каштанов паслось небольшое стадо карликового скота – животные величиной с собаку, с мохнатой рыжей шерстью, с рогами, загнутыми под прямым углом.

Арвам был в хорошем настроении. Он сказал Локу, что тот опоздал и почти пропустил самое веселье, и велел принести ружье. Офицер поднес древний капсюльный мушкет с длинным прикладом и узорами на ложе. Генерал опустился на колено и показал, как причудливо и странно заряжается мушкет: надо сперва дунуть в ствол, чтобы увлажнить его, затем высыпать внутрь порох, утрамбовать его шомполом, затем пропихнуть кусок тряпки и круглую свинцовую пулю, снова забить шомполом, потом, наконец, взвести курок и поместить капсюль в патрубок. Генерал попросил мальчика выбрать мишень. Берри хорошо подыграл моменту, переводил палец с одного животного на другое, наконец указал на корову с дальней стороны маленького стада. С тех пор как Лок видел Берри в последний раз, мальчик вырос по меньшей мере на десять сантиметров и набрал двадцать килограммов, но остался таким же постоянно надутым, обиженным и по-хулигански мелко и зловредно хитрым.

Генерал приставил ладонь ко лбу козырьком, рассмотрел животное.

– Ты выбрал потому, что оно лучшее, – или потому, что оно дальше всех? – спросил он.

– Я знаю, что вы сможете, – ответил Берри.

Генерал и мальчишка улыбнулись друг другу. Генерал был рад шансу показать свое умение, мальчишка пылал охотничьим азартом. Оба были одеты в одинаковые небесно-голубые комбинезоны.

Генерал вручил мушкет Берри, обстоятельно отхлебнул из фляжки, вытер ладонью рот, закрыл фляжку и пристегнул к поясу, взял мушкет и уперся в ствол дерева. Затем генерал глянул на Лока и объяснил, что при низкой гравитации отдача – серьезная проблема. Отдача может опрокинуть на спину либо вообще отшвырнуть. Так или иначе, промах обеспечен.

– А это же никуда не годится, правильно? – заметил генерал. – Кто знает, в кого можно угодить.

Он прижал приклад к плечу, неторопливо прицелился. Берри стоял рядом, закусив нижнюю губу. Его глаза сияли. Он глядел с мрачной сосредоточенностью на маленькую косматую корову, равнодушно набивающую рот травой, аккуратно высвеченную лучом света, что пробивался сквозь крону. Выстрел показался абсурдно громким. С деревьев вокруг вспорхнули птицы, стадо с удивительной грацией помчалось прочь, в глубь леса. Но корова, на которую указал Берри, осталась лежать в траве.

Берри хрипло хохотнул – будто залаял, захлопал в ладоши.

– Ты убил ее!

– Пойдем посмотрим, – предложил генерал.

Он передал ружье офицеру, и все пошли за Арвамом по высокой траве, переваливаясь с носка на пятку, а Берри скакал впереди, бегал вокруг коровы, осмелился коснуться ее бока – и отпрыгнул, когда та вздрогнула и испустила глубокий вздох.

– Она еще живая!

– Нет, она мертва, – возразил генерал. – Просто она еще не знает об этом. Немного похоже на дальних. Правда, сеньор Ифрахим?

– В самом деле, сэр.

Генерал встал над животным. Влажный карий глаз коровы, полускрытый рыжими ресницами, повернулся в глазнице – посмотреть на пришедшего человека. Арвам расстегнул ножны, вытащил нож с костяной рукояткой и крючковатым лезвием, поцеловал лезвие, схватил рог, завернул голову вверх и взрезал натянувшуюся кожу на горле. Из раны хлынула кровь, густокрасный ручей побежал по вытоптанной траве, запятнал комбинезон Берри, опустившегося на колени перед умирающим зверем. А мальчик нагнулся и посмотрел корове в глаза, будто хотел различить в них, мутных и бессмысленных, проблески крошечного разума и заметить, когда он покинет тело. Генерал окунул указательный палец в собирающейся луже, схватил мальчика за руку, подтянул в себе, провел кровавую линию ото лба до кончика носа и сказал, что в следующий раз честь убийства отдаст Берри. В золотистом луче света мальчик и взрослый казались героями легенды из далекого прошлого.

Лок подумал о том, ради кого генерал затеял этот спектакль. Ради мальчика? Или ради него, Лока Ифрахима? Берри испустил очередной хриплый, лающий смешок, вырвался и кинулся в лес, за коровами, рассыпавшимися среди деревьев. Радостные вопли мальчишки отражались эхом от панелей купола, косо поднимающегося над кронами.

Капитан Невес решительно направилась вслед за Берри. А генерал поведал Локу, что хотел бы полностью выбить стадо до того, как покинет Диону.

– Конечно, лишить Эуклидеса сочных бифштексов – невеликое удовольствие, но, признаюсь, оно мне по душе. Мистер Ифрахим, мы провели тут отличную работу и могли бы сделать намного больше, если бы не досадные обстоятельства.

– Сэр, несомненно, вы правы.

– Что думаете про Берри?

Взгляд разных генеральских глаз – один темно-карий, другой бледно-голубой – выводил из равновесия. От генерала несло бренди.

– Мальчик растет, – заметил Лок.

– У него было трудное детство. Профессор-доктор, может быть, и гений, но материнских чувств у нее как у скорпиона. Я сделал что мог, но у меня осталось немного времени. Я не смогу защитить Берри от Эуклидеса, если тот решит использовать мальчика для давления на профессора-доктора.

Локу захотелось указать генералу, что он сам держит мальчика в поселении-саду именно с этой целью.

– Мистер Ифрахим, я хочу попросить о последнем одолжении, – сказал генерал. – Отвезите Берри к его матери. Как, сможете?

– Я всегда к услугам альянса, – ответил дипломат, отчаянно пытаясь не обращать внимания на задумчивый взгляд офицера ЦТРС, сохранять вежливое безучастное спокойствие, не выказать гнева.

Боже мой, как же генерал его подставил! Черт возьми, есть занятия и получше того, чтобы присматривать за психованным отродьем генетической ведьмы. А теперь генерал еще и показал всем, что у него особые отношения с неким Локом Ифрахимом. Но отказаться нельзя. Арвам Пейшоту пока еще – сила. Он может с легкостью растереть в пыль.

– Капитан Невес сопроводит вас, – продолжил генерал. – Она опекала Берри. И показала себя исключительно способной. Надеюсь, у вас нет возражений.

– Конечно, нет, – заверил Лок, хотя возражения у него были.

Причем много. Но они не касались капитана Невес. Локу девушка нравилась. Он не испытал ни капли ревности, когда ее перевели в генеральский штаб. Теперь ясно: генерал в обычной хитрой манере пытается свести старые счеты. Демонстрирует доверие к Локу, привязывает к Хон-Оуэн…

– Профессор-доктор на Мимасе со своей, хм, бригадой, обследует очередной странный сад. Я уверен, что она с радостью воссоединится с сыном. Для меня будет большим облегчением узнать, что он в надежных руках. Мистер Ифрахим, я хотел бы пригласить вас на обед, но, боюсь, вам лучше вылететь как можно раньше. До свидания. И кстати – удачи!


– Смотри и учись, – спустя шесть дней после вылета с Дионы сказал капитану Невес Лок Ифрахим. – Вот что получается, когда дальним позволяют сохранить их так называемую демократию.

Они стояли перед большой панелью из прозрачного пластика, привинченной к внешней раме Каукус Хауз, в Камелоте, на Мимасе. Каукус Хауз был одним из самых больших строений Камелота и представлял собой открытую сферу с шестью этажами платформ и крошечных комнат, висящую среди ветвей огромного баньяна и пронизанную ими. Перед войной здание было местом, где горожане собирались и улаживали политические дела. Теперь оно стало административным центром переходного правительства. Оккупационные власти окружили сферу пластиковой оболочкой, уничтожили листву, жилые дома, мастерские и магазины вокруг, уложили фуллереновую сетку на землю между многочисленными стволами баньяна и создали вокруг дерева пустое кольцо в сотню метров шириной.

На восточном конце этой площади на тянущихся этажами ветвях столпились дальние. Там были растяжки с лозунгами, на воздух проецировалось множество изображений и видеороликов, описывающих недавние оскорбления так называемой демократии. Изображения скакали, представлялись вереницей бессвязных, но, должно быть, много значащих образов. Кто-то орал в мегафон, остальные грохотали, вопили и лязгали. Внизу, на площади, несколько протестующих сковали себя кандалами в живое кольцо вокруг баньянового ствола. Отряд военной полиции в белых шлемах и комбинезонах уже суетился вокруг, разрезая цепи сварочными пистолетами и уволакивая бунтовщиков прочь.

Пока Лок и капитан Невес наблюдали за этим цирком, что-то размером с птицу пролетело над площадью и воткнулось в пластик справа от пары. Лок, не сразу понявший, что это, вздрогнул и шарахнулся. Капитан Невес не повела и глазом, пристально и сосредоточенно рассматривала объект. Тот вдруг заорал, принялся выкрикивать что-то про мир и любовь с такой силой, что задрожали огромные пластиковые панели. Затем, словно ястреб на воробья, спикировал дрон, содрал говорящую машину с пластика и нырнул вниз, к своему оператору на площади. Там полиция уже отделила последних скованных и повела к роллигону. Разномастная толпа на деревьях вопила и хлопала в ладоши.

– Охранник сказал мне, что подобное дерьмо здесь расхлебывают каждый день, – сообщила капитан Невес.

Ради встречи с военным губернатором города она надела парадную синюю униформу и стояла по стойке смирно с фуражкой под левой рукой – свежеподстриженная, суровая, на кофейного цвета лице решимость и отвага, будто капитан позировала для плаката, агитирующего записываться добровольцами.

– Не понимаю, отчего их всех не запихнут в тюрьму.

– То, что в Париже – нарушение закона, здесь – законный протест. Одобренный мэрией и хитроумным полковником Маларте.

– Но это же неуважение! – возразила Невес. – А ничего не делать – значит показывать слабость.

– А что бы ты сделала, будь ты командиром?

– Показала бы, что не уважаю их.

– Ну да, это бы точно до них дошло. А заодно и создало бы мучеников. А мученики – очень эффективный инструмент для создания возмущений вроде этого.

– Когда кто-нибудь в отделении нарушает устав или что-нибудь запорет, все молчат, – сказала капитан. – Так и должно быть, если хочешь, чтобы люди держались друг за друга. Но тогда наказывают всех в отделении. Так должно быть и здесь. Сделайте мучениками всех. Могу спорить, их храбрости хватит ненадолго. Раз, другой – и они сами начнут давить своих же.

– Да уж, если кто и может посадить в тюрьму целый город, так это ты, – заключил Лок.

Капитан Беттани Невес была на несколько лет младше Лока. Ее отец и мать работали в АР-корпусе. Девочка вела суровую бродячую жизнь вместе с родителями, старавшимися возродить участки огромной выжженной пустыни, в которую превратилась центральная часть бывших Соединенных Штатов. Беттани не верила, что можно исцелить мир, разбирая руины старых городов и предместий, очищая озера и реки, тщательно восстанавливая почву, высаживая ивы и поглощающую загрязнения траву. Девочка хотела убежать от всего этого, потому отправилась служить в ВВС и сделала карьеру. Беттани не обладала особенным умом или талантом, понятия не имела об интригах и политике, но была упорной, добросовестной и старательной ученицей. Локу льстил ее неподдельный интерес, ее внимание. Дипломат восхищался тем, как она сносила угрюмость и капризы, злобу и дикие взрывы ярости Берри. На первом совместном завтраке мальчишка выплеснул в дипломата колбу гранатового сока. Одним быстрым движением Невес выхватила колбу и сильно шлепнула мальчишку, а когда он кинулся на нее с кулаками, придавила к полу, сняла ремень и безжалостно выпорола. Позднее она рассказала Локу, что в юности частенько оставалась приглядывать за младшими детьми и поняла, что лучшее поведение – это быстрая реакция на проступки и безжалостная дисциплина.

Главное – оставлять не синяки, а лишь припухлости, которые исчезнут за пару дней. Синяки сохраняются гораздо дольше.

Капитан рассказывала про свое детство, Лок отвечал заботливо приукрашенными историями о своих приключениях на окраинах Солнечной системы. Лок и Беттани застряли в Камелоте почти на неделю в ожидании разрешения отвезти Берри к матери. Безделье и взаимный интерес скоро привели к логичному завершению.

Лок всегда думал о своей новой подружке как о капитане Невес, а не как о Беттани или Бет, а она звала его «мистер Ифрахим» даже в самые интимные моменты. Их занятия любовью были серией переговоров и взаимных уступок. Капитан предпочитала доминировать, Лок любил ей подыгрывать, изображая беспомощного, и она изобретательно, изощренно, но не слишком жестоко давила, угнетала, мучила. А он безоглядно, нежно отдавался ее власти, безоговорочно капитулировал, освобождался от жуткой тяжести каждого дня, от необходимости постоянно казаться спокойным, равнодушным, осторожным и обходительным, ничего не отрицающим и не подтверждающим. Наверное, их интрижка была очевидной всем вокруг, но Лок вдруг обнаружил, что ему искренне наплевать. Впервые в жизни ему стало безразлично мнение чужих людей. И вот теперь Лок смотрел на профиль Невес, резко очерченный светом люстр, и думал, что это, наверное, и есть любовь.

Лок и Невес ожидали встречи с полковником Фаустино Маларте, военным комендантом Мимаса. На выход из города требовалось полковничье разрешение. Но полковник не захотел лично встретить гостей, а затем умчался в Париж, чтобы присутствовать на встрече Эуклидеса Пейшоту – и, несомненно, чтобы пообщаться с новой администрацией, проверить, можно ли позволить Берри вернуться к матери.

Наконец полковничий секретарь явился за Локом и Невес и препроводил их за высокие двустворчатые двери в офис размером в ангар. По багрово-красному квазиживому дерну пола были разбросаны тусклые лампы. Они реагировали на шаги, свет бежал от ног серебристой волной, будто зыбь по пруду, отражался от стен, складывался в серебристую филигрань. Стены были покрашены в зеленый цвет и увешаны картинами, экзотическими масками, деревянными и полимерными скульптурами, похожими на сплетение грудей или фаллосов или на гнезда инопланетных существ, свисающих с потолка.

Несомненно, все – трофеи грабежа. В дальнем конце комнаты располагалось нечто, очень напоминающее камин с горящими в нем дровами, невероятными здесь настоящими деревянными поленьями. Огонь озарял половину зала теплым мягким светом. С одной стороны от камина – стол размером с автомобиль. С другой – Т-образная подставка с нагрудной пластиной скафандра.

Полковник Фаустино Маларте изучал – или делал вид, что изучает, – эту нагрудную пластину и не сразу повернулся к вошедшим. Полковник был темнокожим, с кудрявой черной шевелюрой до плеч, с влажными глазами, тесно посаженными над носом, когда-то сломанным и слегка кренящимся влево. Небесно-голубая униформа сделана из паучьего шелка и безукоризненно выглажена, на плечах – галуны, на груди – пять рядов орденских планок. Полковник был отпрыском клана Пессанья, одна восьмая чистой крови, политический выдвиженец, избежавший чистки, потому что никогда не был особенно близок к генералу. Лок автоматически возненавидел его, как ненавидел всякого, получившего власть и могущество по праву рождения, а не талантом и тяжелой работой.

– Сеньор Ифрахим, я слыхал о ваших обширных познаниях в культуре дальних, – сказал полковник. – Возможно, вы узнаете вот это.

Он щелкнул пальцами, включился прожектор, высветивший тонким лучом рисунок, небрежно набросанный на выпуклой пластине: скопление кристаллических скал, напоминающих человеческие головы, причем разные и непохожие друг на друга. Скалы уходили вдаль, затуманивались, истончались и пропадали в бесконечности.

Лок узнал сразу, но подавил волнение. Мастерски изобразив скуку, он окинул рисунок равнодушным взглядом и произнес:

– Выглядит как одно из «Семи превращений кольцевой системы» Мунка. Оно настоящее или его сделали для вас?

Пока Маларте мучил Лока ожиданием, тот связался со старыми приятелями в Камелоте и собрал кое-какую информацию. Среди прочего он выяснил, что у полковника любовница из дальних, причем художница, обучавшаяся в мастерской самого Мунка.

– Это не подделка, – сурово поведал полковник и хмуро глянул на Лока. – Если бы вы внимательно изучили детали, то убедились бы в моей правоте. Это последняя картина серии, номер седьмой. Говорят, что здесь изображены все люди Камелота на то время, когда Мунк писал картину. Чтобы оценить картину в полной мере, нужен микроскоп.

– Я с превеликим сожалением признаюсь в том, что меня, увы, учили лишь сугубо практическим вещам, – сообщил дипломат. – Я могу оценить размер труда, пошедшего на создание этой картины, но восприятие искусства не относится к числу моих сильных сторон.

– Если хотите найти общий язык с местными мутантами, научитесь его воспринимать. Иначе никак, – сказал полковник. – Они очень ценят и любят подлинность, внутреннюю ценность, профессионализм и оригинальное художественное видение. Перед войной Камелот был знаменит скафандрами, а Мунк считался лучшим из художников, украшавших нагрудные пластины. Если бы я не был так занят сегодня, то с удовольствием посвятил бы вас в нюансы его работы.

– Возможно, в другой раз, – предположил Лок.

Его забавляли наивные попытки Маларте выказать превосходство и пошлая театральность выходки с прожектором. Маларте полностью соответствовал слухам о нем: хвастливый надутый пузырь тщеславия, так и ожидающий горячей иглы. Что касается его любимой добычи, так она была тривиальной и сентиментальной, будто почтовая открытка. Однако полковничьи пристрастия и вкусы могут оказаться полезными…

Маларте подвел Невес и Лока к диванам, стоящим по обе стороны парящей над квазиживой травой пластины толстого прозрачного пластика. Казалось, ее ничто не поддерживает. Полковник объяснил, что пластина содержит железо и поддерживается сверхпроводящими магнитами. Все уселись, секретарь принес чашечки с пенистым горьким какао.

Лок упомянул про манифестантов снаружи и заметил, что подобная активность кажется ему очень интересной.

– Протесты бывают шумными, но они по большей части безвредны, – сообщил полковник. – Мутанты сбрасывают напряжение, мы наблюдаем за потенциальными смутьянами. Польза всем.

– На зависть мудрая и просвещенная политика, – заметил Лок. – Интересно, ее одобряет Эуклидес Пейшоту? Я слышал, что он не упускает возможности продемонстрировать, что лучше генерала управляет дальними. И любит щелкать кнутом.

– Вы уже признались в том, что не очень сведущи в нюансах искусства. Возможно, вы не слишком сведущи и в искусстве власти.

Лукавая улыбка полковника была сама по себе произведением искусства.

– Моя работа дипломата позволила мне посетить почти каждый город на лунах Юпитера и Сатурна, – заметил Лок. – Полагаю, это позволило мне хоть в какой-то мере оценить нюансы образа мыслей дальних.

Капитан Невес сидела, выпрямленная, напряженная, на другом краю дивана и жадно впитывала разговор.

– Это было перед войной, – сказал Маларте.

– В которой я имел честь в некотором роде участвовать.

Полковник Маларте прибыл в систему Сатурна спустя полгода после окончания Тихой войны, назначенный на видную должность благодаря родословной.

– Думаю, вы сейчас едва ли узнаете и города, и людей, – заметил полковник. – Теперь мы продемонстрировали мутантам, что так называемое превосходство дальних – пустой звук. Теперь им, так сказать, показали, где их место.

– Да, их митинги и демонстрации выглядят не более чем забавным безобидным цирком, – сказал Лок. – Но дальним их дело кажется абсолютно серьезным и жизненно важным. Полковник, они не просто сбрасывают напряжение. Они демонстрируют политическую позицию, причем за ваш счет.

– Мистер Ифрахим, будьте уверены: я знаю, как совладать с настоящими бунтовщиками. И будьте уверены, они тоже знают это, – процедил полковник.

– Полковник, прошу вас, не обижайтесь, я всего лишь высказываю частное мнение, основанное на моем опыте общения с дальними.

Повисла тишина. Капитан Невес робко улыбнулась и отпила крошечный глоток какао.

– Мистер Ифрахим, я бы с удовольствием обсудил с вами нюансы колониальной политики, но у меня мало времени. Давайте о делах. Вы хотите посетить кратер Хершеля?

– Мы с коллегой сопровождаем сына профессора-доктора Шри Хон-Оуэн. Возвращаем его к матери. Это простое задание, занявшее, к моему удивлению, много времени.

– Я в ответе не только за этот город, но и за все остальное на Мимасе, – сообщил полковник. – Потому передо мной – большая и трудная работа. Иногда случаются накладки, промахи. Сообщение с профессором Хон-Оуэн и ее командой в лучшем случае эпизодическое. Похоже, профессор считает, что обязанность регулярно докладывать о своих делах ее не касается. Контактов она не желает поддерживать. Но я с радостью сообщаю о том, что нам все-таки удалось организовать вашу поездку в кратер Хершеля и обратно. Кстати, вы уже решили, когда возвращаетесь? Ваши планы мне пока не очень ясны.

– Я вернусь, как только исполню свои обязательства по отношению к профессору-доктору, – сообщил Лок. – Что касается времени возвращения, то, как вы заметили сами, профессор-доктор не слишком предсказуема.

– Когда вернетесь, мы поговорим снова. Расскажете мне о своих приключениях.

Конечно, Лок не собирался давать полковнику информацию, которую тот мог бы передать вышестоящим и использовать к своей выгоде.

– Разумеется, – заверил Лок. – Но я должен предупредить сразу: крайне маловероятно, что я пойму хотя бы малую толику работы профессора-доктора. Да, она безответственна и высокомерна и без конца создает проблемы для вышестоящих. Но при всем этом она – гений.

Потом пара вышла наружу по подвесному мостику, отданному в исключительное пользование оккупантам, и Лок поведал Невес, что полковник – до отчаяния знакомая смесь самоуверенности и лютой глупости.

– Типичный представитель олигархии старой закалки, – добавил Лок. – Его предки создали репутации грабежом и пиратством. Он хочет того же самого. По данным моих контактов, он контрабандой переправляет местное искусство на Землю. Конечно, каждый из старших офицеров посылает домой пару сувениров, но полковник отправляет целые контейнеры ворованного. Он берет все, что ему понравится, а если хозяева протестуют, сажает их в тюрьму. Вкратце, он рассматривает Мимас как удельную вотчину и потому хочет узнать от меня о саде, который исследует Хон-Оуэн. Полковника удивляет то, что профессор сидит там столько времени. Маларте хочет знать о ее находках и о том, как получить с них прибыль. Наверное, он считает, что возвращение Берри матери – лишь предлог, а я хочу заключить с профессором тайную сделку. Потому полковник устроил нам спектакль. Мол, смотрите, я знаю, что вы там обтяпываете свои неприглядные делишки, и советую взять в долю.

– Если она держит работу в секрете, наверное, она и вправду отыскала что-то ценное, – подумала вслух капитан Невес.

– Для нее – несомненно. Профессор любит загадки и вообще все, что может рассказать ей про Авернус. Но очень сомневаюсь, что ее исследования принесут что-либо сиюминутно коммерчески ценное.

Они вышли на платформу в месте пересечения двух подвесных дорожек. Лок хватал ртом воздух, сердце бешено колотилось. Он предложил остановиться и передохнуть. Он провел слишком много времени при нулевой гравитации и прогуливал занятия на центрифуге в спортзале. Лок подумал, что с таким обессилевшим телом вряд ли сможет ходить по Земле на своих двоих.

Платформа висела между тремя высокими соснами. Верхушки деревьев вокруг сияли в ярком свете огромных люстр, свисающих из центра купола. Кластер куполов, образующих Камелот, от края до края заполнял лес модифицированных баньянов вперемежку с соснами и гигантскими секвойями. По рядам толстых сучьев были проложены улицы, дома и мастерские связывала густая сеть мостков, канатных дорог и веревок. Постройки лепились спиралями к стволам или свисали с ветвей, будто диковинные фрукты. Чудесный лесной город при низкой гравитации – зеленый, тихий, первобытный.

– Оставленные Авернус сады – это эксперименты. Игрушки, – заметил Лок. – Нет смысла грабить их ради пары тривиальных модификаций и новшеств. Это как разбить яйцо Фаберже ради продажи нескольких камешков с него. Не то чтобы Хон-Оуэн была против разбивания шедевров ради вытаскивания пары безделушек. Этим она и оправдывает свое хобби, за счет этого и выживает и делается полезной всякому начальству. Но работает она не ради того.

– Но если ты скажешь полковнику, чем она занимается, разве не станешь полезным для него? – спросила Невес.

– А какой мне с того прок? Люди вроде Фаустино Маларте не заработали свою власть и потому отправляют ее запугиванием и унижением. Они не представляют, как мыслят другие. Маларте и иже с ним совершенно не понимают дальних и обречены рано или поздно допустить чудовищный промах, который поставит под угрозу все, чего мы добились здесь. Думаю, тебе стоит остаться в городе на то время, пока я завезу Берри к матери. Стоило бы выяснить, как Маларте отправляет добычу на Землю.

– Сэр, вы планируете стереть его в порошок?

– Разумеется, нет! Для меня открыто выступать против него – самоубийство. Он – хозяин целой луны и к тому же принадлежит к верхнему ряду семейства Пессанья. Нет, капитан, я хочу всего лишь информации. Этого-то люди вроде полковника и не понимают. Им невдомек, насколько важна информация.


Кабина модуля – фуллереновая сфера, закрепленная на двигательной платформе, клаустрофобически тесная клетка без места для сидений или кушеток. Лок встал рядом с пилотом, Берри втиснулся за ним, все трое упакованные в скафандры с прикрученными шлемами и перевязанные страховочными ремнями. Хлипкое суденышко взмыло над Мимасом, описало над ним полкруга и отключило двигатель, выйдя на нужную траекторию.

Маленькая луна – шар из грязного льда около четырехсот километров диаметром, промерзший до самого силикатного ядра вскоре после образования. Древнюю, никогда не знавшую тектонических движений поверхность хаотично издырявили, переворотили кратеры всевозможных размеров – словно внезапно окаменело кипящее море. Лок выглянул в щелевидное окно. Казалось, модуль падает с огромного обрыва, сложенного бледными скалами, испещренными случайной мешаниной черных полумесяцев, расколов и пробоин: косых теней от глыб и булыжников, от кратерных стен. Тени, будто звери в засаде, таились и за кратером, и внутри.

Лок приклеил себе пластырь с дозой местного «умного» наркотика, пандорфа, перед тем как напялить скафандр. Наркотик посоветовал Йота Макдональд. Наркотик был чище и эффективнее любого армейского средства, которым пользовались в старые добрые дни перед войной для организации мозговых штурмов при разработке политических и экономических сценариев для правительственных комиссий. Вещество обострило восприятие, ускорило мысли, позволило видеть с кристальной нечеловеческой ясностью – важная способность, которая поможет совладать со Шри Хон-Оуэн. У наркотика был также и полезный побочный эффект: он заменял обычный страх перед путешествием в крошечной скорлупке среди смертоносной пустоты спокойным отстраненным интересом к проплывающим за окном пейзажам.

За изгибом горизонта встали ряды горных хребтов – край кратера Хершеля, окаймленного чередой концентрических горных цепей. Кратер насчитывал сто тридцать километров в диаметре – треть размера всего Мимаса – и произошел от столкновения, едва не уничтожившего маленькую луну. Модуль пролетел мимо изломанных террас, ступенями поднимающихся от изъязвленного кратерного дна. Спустя тридцать километров показался пик в центре кратера. Глухо забурчали маневровые движки, отключились, модуль развернулся двигателем вниз, тот глухо и мощно бухнул, погасив остатки скорости, и Лок снова увидел пейзаж – модуль плыл боком мимо западных склонов центрального пика, усыпанных глыбами полей, чернильных каньонных зигзагов и разломов, плыл к широкой полке, где маяк сверкал красным глазом среди монохромных панорам. Снова чихнули маневровые движки – финальная коррекция, – тени кинулись навстречу, тряхнуло так, что лязгнули челюсти, – и модуль приземлился на край посадочной платформы размером с футбольное поле. Рядом стоял похожий на черепаху шаттл с намалеванным на боку флагом Великой Бразилии. Перед полетом капитан Невес ввела мальчику транквилизатор, но не рассчитала дозу. Берри оставался почти в коматозном состоянии. Потребовались соединенные усилия пилота и Лока, чтобы пропихнуть мальчика в крохотный люк. Снаружи ожидал посланец от команды Хон-Оуэн, резковатый юноша по имени Антонио Мария Родригес, облаченный в девственно-белый скафандр. Антонио помог отнести Берри к волокуше, оставленной на размеченной дорожке у края посадочной платформы, и повез Лока и мальчика к длинному склону, прорезанному разломами, исходящими от подножия мощной стены утесов высотой больше километра. Дорожка спустилась в расщелину и закончилась у исхоженной утоптанной насыпи перед большим матовым куполом у подножия отвесной стены водяного льда, твердого, как гранит.

Двое взрослых стащили мальчишку с волокуши и привели к овальному люку шлюза у основания купола. За шлюзом оказалась загроможденная прихожая со шкафчиками, рядами скафандров у стен и ширмой на застежках. Видимость обеспечивали несколько светящихся палочек, воткнутых наобум в обшитый пенополиуретаном потолок. В их зеленом зыбком свете, словно пробивающемся сквозь толщу воды, Лок и Антонио Мария Родригес разделись сами и раздели Берри, оставшись в тонких комбинезонах, совсем не защищающих от лютого, словно в морозильнике скотобойни, холода. Мальчик сонно улыбнулся и спросил, поедут ли они снова кататься.

– Сперва нужно поговорить с твоей матерью, – сказал Лок.

– Я не хочу. Я хочу вернуться.

– Ты же знаешь, что не можешь. Иди со мной и не капризничай.

Лок с Берри прошли вслед за Антонио Марией Родригесом сквозь двойную герметичную дверь и поднялись по короткой крутой эстакаде в большой почти круглый зал под куполом, излучающим бледный свет. Через зал вели извилистые тропинки, проложенные по террасам в черных скалах, искусно сделанных из фуллереновой ткани. Пол испещряли гигантские подушки лишайников всех оттенков красного и желтого и торфяные болотца с зеркалами черной воды и берегами, поросшими камышом. Там и тут – рощицы гигантских древовидных папоротников. Воздух чистый, холодный, влажный. Зима. Да, здесь пахло зимой…

Лока захлестнула волна ностальгии, резкой тоски по дому. Чертов пандорф. Но это место вовсе не похоже на дом. Это не Земля, а просто очередной сад, крошечный пузырек жизни в огромной безжизненной пустоте. Лок осмотрелся и объявил, что, хотя вокруг и красиво, лично он ожидал чего-то удивительного и чудесного.

– Сэр, это еще не сад. Он – там, – пояснил Антонио и указал на дальний край зала, где над чернильным озером возвышалась черная скала и тонкий белый мостик вел над водой к узкой пещере, вырезанной в откосе.

Шри Хон-Оуэн ждала в полусферической палатке – их несколько сгрудилось у края озера. Профессор-доктор ничуть не изменилась. А точнее, казалось, что годы и тяготы не касаются ее – бритоголовую, тонкую как тростинка, суровую, холодную и погруженную в себя. На ней была серебристая утепленная куртка до колен, спексы с прямоугольными линзами в толстой черной оправе.

– Хорошо выглядишь, – сказала она сыну. – И как вырос!

Берри пожал плечами. Свежий воздух сада лишайников развеял остатки транквилизатора. Берри вернулся к обычной подозрительной угрюмости – перекормленный мальчишка, похожий на медвежонка, еще не вылизанного матерью. Он поглядел на мать из-под челки, наполовину закрывающей лицо, скривился и выговорил:

– Генерал сказал мне явиться сюда. Я б сам и не подумал.

– Генерал заботится о тебе, – заметила Шри. – Расскажи, как он.

Они поговорили несколько минут – натянуто и сдержанно, без тени тепла, затем Шри услала мальчика вместе с Антонио перекусить и спросила Лока, нужно ли ему что-нибудь.

– Спасибо, нет, – сказал он. – Мэм, всего два часа назад я был в Камелоте. Сейчас в это верится с трудом.

– Но вы здесь. Мы давненько не виделись.

– Да, – подтвердил Лок и спокойно посмотрел ей в глаза. – Но надеюсь, еще не слишком поздно извиниться за мое недостойное поведение во время нашей последней встречи.

– Вы все еще работаете на орбитальной свалке?

– Надеюсь вскоре ее покинуть.

– Вы ожидаете нового назначения после того, как Эуклидес Пейшоту заменит генерала? – осведомилась Шри Хон-Оуэн. – Или собираетесь на Землю вместе с генералом?

– Надеюсь, я продолжу работать в качестве советника сил альянса.

– Но прямо сейчас вы работаете на Арвама.

Накануне своего отбытия из системы Сатурна генерал Пейшоту попросил меня вернуть сына под вашу опеку. Для меня большая честь принять на себя такую ответственность. Надеюсь, я исполнил поручение наилучшим образом.

– А как насчет полковника Маларте? – спросила профессор-доктор.

– Я не работаю на него.

– Но чтобы попасть сюда, вам было нужно получить его разрешение. А он не раздает их налево и направо. Арвам больше не имеет власти над полковником, взятка Маларте вам не по карману, так что, полагаю, он поручил вам донести о происходящем здесь в порядке обмена любезностями, – заключила Хон-Оуэн.

Лок даже не вздрогнул. Его мысли были быстры, ясны и проворны, как рыбки в залитом солнцем ручье. Он сразу понял, что лучшая политика – говорить правду.

– Мэм, вы все понимаете лучше меня. Скажем так, полковник Маларте проявил собственнический интерес к вашей работе. Законно это или нет – судить не мне. Но могу заверить: он не может приказывать мне.

– Мистер Ифрахим, в кои-то веки я с удовольствием окажу вам любезность. Я покажу вам то, что мы обнаружили здесь, – и вы можете рассказать об этом полковнику. Тогда, возможно, он поймет, что здесь нет ничего, способного принести ему выгоду, и отстанет от нас.

– Мэм, это будет непросто. По моему опыту общения с полковником, его познания в биологии ограничиваются хождениями в детский зоопарк с козочками.

– Тогда я постараюсь объяснить как можно проще, – пообещала Хон-Оуэн. – И если вы вдруг задумали небольшую интригу, намереваясь унизить полковника в отместку за давление на вас, учите: у меня большой опыт работы с его администрацией.

– Было бы крайне опасно интриговать против такого офицера, как полковник Маларте. Во-первых, это измена. Во-вторых, у него очень хорошие связи. Любой замышляющий ему вред должен хранить свои планы в глубокой тайне даже от потенциальных союзников.

– Разумеется. Я рада тому, что мы наконец поняли друг друга, – заключила Хон-Оуэн.

– Да, мэм, наконец-то мы хотим одного и того же.


Шри повела Лока по тропе между палатками к мосту над озером.

– Генерал не был особенно добр ко мне, – заметила профессор. – Я не могу простить ему, что он использовал Берри, взял в заложники для давления на меня. Конечно, Арвам дал ему хорошее жилище и даже кое-какое образование, но и забил ему голову варварскими и отталкивающими представлениями о чести, мужестве и войне. Будто бы в худших проявлениях мужской натуры есть хоть что-то хорошее. Генерал несколько раз предлагал отправить Берри в армию, когда позволит возраст. Арвам говорил, что моему сыну служба пойдет на пользу. К счастью, генерал уже ничего не может решать в судьбе Берри.

– Но ведь он вернул вам сына.

– Лишь ради того, чтобы позлить Эуклидеса Пейшоту. Но что касается моей работы, генерал всегда был толерантным и понимающим. И за это я благодарна. Как думаете, что случится с генералом после возвращения на Землю?

– Мэм, не могу знать.

– Насколько я понимаю, Арман Набуко ищет подходящего козла отпущения, чтобы обвинить в проигрыше Тихой войны.

– Мэм, а разве мы ее проиграли? Что-то я не слыхал об этом, – сказал Лок.

Ему пришлось идти за профессором по узкому мосту, держась обеими руками за перила. В ничтожной гравитации один раз оступишься – и улетишь прочь, а потом шлепнешься в озеро.

– Мистер Ифрахим, вижу, чувство юмора не оставило вас.

– Да, мэм. Оно не погибло на войне.

– Любопытно, переживет ли оно Эуклидеса Пейшоту? – подумала вслух профессор-доктор.

– Мэм, я уверен, что он вряд ли обратит на меня внимание. А вот на вас уж точно да.

– A-а, с ним не будет проблем, – отмахнулась Шри. – Я нужна ему. Я нужна им всем.

Они нырнули в узкий вход, пошли вниз по наклонному коридору, покрытому изоляцией из монтажной пены. По мере спуска делалось холоднее. Наконец коридор вывел к галерее с длинным, хорошо изолированным окном. Его тройные алмазные панели озарял красный свет. Перед окном стояло несколько камер, датчиков и сканеров.

– Вот что сделала тут Авернус, – сказала профессор.

За окном виднелся огромный сферический зал, вырезанный во льду, освещенный одной лампой в фокусе купола. Лампа походила на каплю сияющей крови. Стены изгибались к полу, смятому в гладкие складки. Гребень каждой складки усеивали темные закрученные кляксы, завитушки, тесные рощицы полурасплавленных свечей, фаланги острых клыков, груды колючей проволоки и сахарной ваты, лужайки хрупких волосков, скопления тонких, как бумага, плавников, вырывающихся изо льда. Все – жирно-черное в красном свете. Светлее только рощица свеч у окна. Похоже, она умирала, рассыпалась изнутри, комковатые верхушки обламывались и падали в бледный пепел.

– Вакуумные организмы, – выговорил Лок. – Целый сад вакуумных организмов.

Он ожидал чего-то по-настоящему экзотического: ферму сверхчеловеческих детей-клонов, кусок волшебной страны с диковинными растениями и животными, город разумных крыс или енотов. Но эта поросль немногим отличалась от вакуумных организмов, выращиваемых на открытой поверхности вокруг любого города и поселения на лунах Сатурна.

– Они лишь выглядят как вакуумные организмы, – сообщила Хон-Оуэн. – Но они совершенно иные, не связанные наномашины, но структуры, сотканные из удивительных псевдобелковых полимеров. Я называю их полихины. Если уподобить коммерческие вакуумные организмы синтетическим аналогам эукариотов, то есть, мистер Ифрахим, обычных бактерий, то перед нами – аналоги предков прокариотов.

– Вы хотите прочитать мне лекцию, – заметил Лок. – Было бы легче, если бы вы сразу перешли к делу и сказали мне, почему эти штуки ничего не стоят. Они уж точно выглядят ничего не стоящими.

Шри Хон-Оуэн проигнорировала колкость и рассказала о том, что в зале – метаново-водородная атмосфера при минус двадцати по Цельсию, то есть намного теплее температуры на Мимасе. А полихины не обладают псевдоклеточной структурой, они не производятся последовательным исполнением серии закодированных команд. Они – сети самокатализирующихся метаболических циклов, созданных взаимодействием между специфическими структурами в полимерах.

– Вроде ковров или наших комбинезонов под скафандр?

– Блестяще, мистер Ифрахим! Но, хотя квазиживые материалы ремонтируют себя и даже растут, когда их кормишь правильным субстратом, в них закодирован лишь один набор команд и одна морфология. Полихины намного переменчивее. Они – небинарные логические машины, использующие разновидность фотосинтеза для того, чтобы превращать вещества в сложные полимеры. Полихины могут воспроизводиться и даже обмениваться информацией, хотя и в сугубо аналоговом виде. Они обладают ограниченным рядом компонент, подчиняющихся ограниченному набору самоорганизующихся кодов, способных генерировать новые коды и, следовательно, новые свойства и даже формы. Когда я пойму, как эти коды действуют во всех возможных случаях, смогу оперировать полихинами, заставить их производить нужное.

– То есть делать полезные штуки?

– Мистер Ифрахим, перед вами не фабрика – но загадка. Научная проблема. В отличие от живых клеток и вакуумных организмов, у полихинов нет внутренних структур, однозначно задающих их форму и свойства. Мы привыкли считать информацию записанной словами, бинарным кодом, лежащим в основе всей цифровой техники, четырехбуквенной азбукой ДНК.

Шри Хон-Оуэн вяло махнула рукой в сторону окна.

– Там находится мир, где информация и форма неразрывно связаны. Там – набор аналоговых компьютеров, решающих единственную задачу: как выживать и расти. Авернус задала условия и оставила сад, я сыграю в ее игру и покажу, что я могу лучше. Я задам им правильную информацию для роста и заставлю производить заданное. Я вам сейчас покажу как.

Геномаг подошла к наблюдательной аппаратуре, вызвала небольшой дисплей и увеличила изображение, сфокусировавшись на серебристом ящичке, висящем между четырех длинных паучьих ног.

– Запустить последовательность, – приказала профессор-доктор.

Робот дернулся, двинулся вперед, перебирая неуклюжими ногами, подошел к скоплению узловатых черных шипов, торчащих из мерзлого озерка цвета сажи. Затем робот высунул форсунку и выпрыснул бурый туман. Шипы немедленно покрылись сыпью ярко-оранжевых пятен.

– Он распылил N-ацетилглюкозамин, – пояснила профессор-доктор. – Это очень распространенный лектин. Он синтезируется всеми эукариотами, поскольку является частью обязательной олигосахаридной модификации, присоединяемой к белкам в цис-зоне аппарата Гольджи. Когда N-ацетилглюкозамин связывается с определенными белками на поверхности полихина, то инициирует короткий метаболический каскад, и происходит хемолюминесценция. Так вот, хотя полихины не могут кодировать информацию, они способны ее обрабатывать. Каждый состоит из определенного набора полимеров, а из них каждый может существовать в двух состояниях, «включено» и «выключено». Эти состояния определяются неким набором правил, например, полимер может включаться в присутствии одного вещества и выключаться в присутствии другого. Или потребуются оба вещества сразу.

– Булева логика, – заметил Лок, вытащив наружу кстати подоспевшее смутное воспоминание.

– Именно! – подтвердила Хон-Оуэн. – Мистер Ифрахим, возможно, вы еще не совсем безнадежны. Реакция, которую вы только что видели, – это простая демонстрация логического «И». Лектин плюс связывающий полимер дает активацию другого полимера, инициирующего свечение. Полихины – булевские сети, способные генерировать упорядоченную динамику, идти через фиксированную последовательность состояний. Если взять полихин, состоящий, например, всего из сотни полимеров, каждый из которых может находиться в двух состояниях, общее число состояний системы будет порядка десяти в тридцатой степени. Если каждый компонент получает информацию от всех остальных, система становится хаотичной, случайно проходящей через большое число состояний. Потребляется очень много времени, чтобы система вернулась в исходное состояние. Но если каждый компонент получает информацию всего от двух, система спонтанно генерирует упорядоченный цикл, будет проходить всего по четырем из десяти в тридцатой степени состояний. Происходит спонтанная самоорганизация динамического порядка. Это очень похоже на наши метаболические процессы. Упорядоченные циклы способны обрабатывать информацию, и потому можно генерировать нужные результаты, подавая нужную информацию. На первой стадии исследования мы действовали на систему разными веществами – как вы только что видели. Но полихины – гораздо больше, чем просто химические сенсоры. Когда два разных полихина растут вместе, взаимодействие между их псевдометаболическими циклами производит новую форму полихина. Взаимодействие между этими вторыми поколениями рождает третье и так далее. Разнообразие системы ограничивается лишь общим размером и временем. Мы пытаемся теоретически описать информационное пространство и его динамику, но постоянно утыкаемся в расходимости. То есть в бесконечность.

– Чудесная игрушка для человека с вашими интересами, – согласился Лок. – Но я сомневаюсь в том, что она порадует полковника.

Лок позлорадствовал и слегка расстроился. Да, похоже, этот чудесный сад – загадка и ловушка, нечто, способное отнять у Хон-Оуэн огромное количество времени и усилий и не дать никаких практических результатов. Никаких сомнений, она гениальна вместе со своей одержимостью, но очень тщеславна, самоуверенна, зациклена на игре ради игры, на разгадывании никчемных загадок.

Но все же была странная красота в асимметрии зарослей, в рощах и лугах шпилей и клыков, свитков и щетин, разбросанных по огромной чаше за окном. Локу увиденное напомнило плотно упакованный механизм старинных наручных часов отца, реликвию вековой давности. Шестеренки, пружины и крошечные маятники описывали сложные циклы и взаимодействовали так удивительно, что стрелка двигалась в точности на угловую секунду за секунду. Лок любил эти часы. Отец часто обещал, что передаст их в наследство, но однажды их пришлось заложить за долги – и на этом все кончилось. Жестокий, но полезный урок: не привязывайся ни к чему и ни к кому. Не ожидай ничего, кроме того, что сделаешь или добудешь сам.

Мистер Ифрахим, вы верите в судьбу? – спросила профессор-доктор. – Верите ли вы в то, что наши судьбы определяются неизвестными нам, но четко прописанными законами? Или вы полагаете, что все наши дела – лишь цепочка случайностей?

– Мэм, я вырос среди католиков.

– Хм-м-м, вы замечательно ушли от ответа. Впрочем, этого и следовало ожидать. Я уже давно поняла: биологически и случайность, и детерминизм существенны в одинаковой мере. Наши тела носят отпечатки мириад случайных изменений, способствующих выживанию одних генов и гибели других. Если бы мы могли открутить огромную киноленту жизни в прошлое и запустить процесс заново, мы бы получили иные результаты. И история прихода к ним была бы совсем другой. Запусти еще раз – и снова новое. Сад Авернус – урок сопряжения случайности и судьбы, эксперимент столь же неповторимый, как история жизни на Земле. Я уже говорила, что у полихинов нет эквивалента ДНК, нет внутренней памяти с запасом программ, позволяющих воспроизвести начальное состояние. Если их уничтожить, их прошлое и настоящее сгинут без следа. Они – создания вечно изменяющегося «сейчас». Но я открою правила их изменения. Я освобожу их от случайности, дам историю и судьбу. Можно провести любопытную параллель между этим садом и обществом дальних. Они надеялись переписать свои геномы и уйти от ограниченного набора возможностей, заданных случайной историей человечества. Война положила конец их великому эксперименту. Мы побоялись того, что они разовьются во что-то превышающее человека и мы не сможем сдержать эту новую сущность, не сможем управлять ею – и она повлияет на нашу судьбу, захотим мы того или нет. Изучение этого сада и подобных ему позволит понять размах возможностей, которыми обладают дальние. А понимание – ключ к власти. Вот практическая польза, о которой так хочется знать полковнику. Но я сомневаюсь в том, что он оценит ее.

Шри Хон-Оуэн посмотрела за спину Локу и сказала:

– Берри, иди сюда. Не прячься по углам.

Мальчик лениво выбрел из сумрака у входа. Шри спросила, что ему нравится в саду. Мальчик ответил: робот.

– Он мне тоже нравится, – согласилась Шри. – Мои ассистенты делают систему дистанционного управления для него, так что мы сможем управлять полихинами откуда угодно. Мистер Ифрахим, останьтесь на ночь. Мы обсудим с вами будущее Берри.

Лок подумал, что уж это его точно не касается. Но выбора тут нет. Профессор-доктор здесь заправляет всем. Чтобы явиться сюда, нужно разрешение полковника. Но, чтобы улететь. нужно позволение профессора-доктора.

Все обедали в палатке, устланной квазиживым шерстистым ковром, чьи складки образовали стулья и низкие столы. Помощники Шри Хон-Оуэн были молоды, дружелюбны, очень умны, полны энтузиазма – и благоговели перед начальницей. За исключением Антонио Марии Родригеса, все – дальние. Один, Рафаэль, казался андрогином – высокий, тревожно и возбуждающе красивый, с безупречной кожей, бледной и полупрозрачной, словно стены палатки.

После обеда Лок спросил Шри Хон-Оуэн о том, почему на нее работают дальние. Она сказала, что все эти люди – специалисты, второразрядные гении генетики, до войны работавшие над биомами поселений, оазисов и тому подобного. Они с радостью ухватились за возможность отточить свои умения и навыки в исследовании садов Авернус.

– У них есть разрешение от службы безопасности?

– Они уважают труды Авернус и восхищаются ими, и они очень полезны во всех отношениях, – заверила Шри. – Например, они помогли мне отыскать этот сад. Мистер Ифрахим, если вы хотите найти что-то в Великой Бразилии, способ простой: идите за деньгами. Здесь иначе. Тут нужно изучать биржевые отчеты разных городов в поисках крупных кредитных сделок. Два моих ассистента обнаружили, что Авернус двадцать лет назад попросила в пользование команду горных машин на Мимасе. Я взялась за поиски – и вот я здесь.

– Некоторые говорят, что вы прячетесь, – заметил Лок. – Мол, вы боитесь, что Эуклидес Пейшоту отошлет вас на Землю.

– Без меня они не смогли бы выиграть войну, – сухо и чуть обиженно сказала Шри. – А пока я не объясню, что же именно они захватили, они не поймут – и не смогут зарабатывать на захваченном. Я «прячусь» последнюю сотню дней потому, что я тут работаю. Но согласна: в последнее время я не слежу за событиями. Быть может, вы поведаете мне, что же происходит в большом мире вокруг? Расскажите мне про Арвама. Как он выглядел, когда вы повстречались с ним?

Они повели почти приятный светский разговор. Лок понял: они больше не враги с профессором-доктором, потому что у них не осталось ничего общего. У Шри Хон-Оуэн – ее сады и маниакальная страсть к Авернус, у Лока – запросы, которые никак не удовлетворить знанием ради знания. Оба не обладали ничем интересным друг для друга.

Пока говорили, снаружи стемнело, пошел дождь. Шри сказала, что он обычно идет один час в начале ночи. Но дождь превратился в ливень, забарабанил по полотнищу палатки, и, наконец, Шри надела спексы и связалась с помощниками. Последовал краткий раздраженный спор об управлении климатом оазиса.

– Мне нужно кое с чем разобраться, – сказала она Локу и ушла.

Он шагнул к выходу, увидел, что она переговорила с двумя помощниками. Все трое ушли в дождливую темень. Дело явно пахло аварией и проблемами. Лок решил пойти за профессором-доктором. Большие подушки мха излучали холодный серый свет, словно призраки облаков, и позволяли различить под ногами дорожку, превратившуюся в ручей. Вода лениво текла у ног, вокруг плыли медленные, как ртуть, огромные капли дождя, падающего при низкой гравитации. Когда одна приземлилась на голову, возникло ощущение вылитого ведра ледяной воды, учиняющего черт знает что с тщательно заплетенными в косички волосами. Вода скользнула по лицу, по комбинезону. Лок протер глаза, чихнул, сплюнул и пошел за Шри с помощниками. Их тени только что проплыли мимо светящегося бугра плесени в сторону озера.

Лок на ощупь отыскал дорогу к мосту, влез на него, пошел, подтягиваясь за поручни. Медленные тяжелые капли плюхались о воду внизу. С косичек капало. Холодный воздух колол мокрое лицо. Лок прокрался сквозь мертвенный зеленый свет коридора к красному сиянию комнаты внизу и эху громких голосов. Шри Хон-Оуэн разговаривала с сыном. Тот стоял, уткнув голову в плечи, ежился и сопел. Один из помощников, андрогин, возился с камерами наблюдения, второй нагнулся над терминалом. Висящие над ним виртуальные экраны показывали тропы, проломленные сквозь густые заросли черной щетины и стаю бумажно-тонких плавников, с нескольких ракурсов демонстрировали пауконогого робота, описывающего бессмысленные круги у разрушенной рощицы свечей. Похоже, Берри не только сумел добраться до управления климатом в мшистом саду, но и отправил робота громить сад полихинов.

Шри Хон-Оуэн вдруг повернулась. Лок не успел отпрянуть. Она подозвала его и сказала, что передумала. Он больше не нужен здесь и может отбыть немедленно.

– Берри – моя ответственность. Я справлюсь сама.

Лок не смог удержаться от прощальной колкости:

– Мэм, я надеюсь, он причинил не слишком много вреда.

– Повреждения незначительные. И, возможно, такое воздействие принесет интересные плоды. А теперь уходите.

В голосе гения генетики снова звучало ледяное презрение.

– Идите же. Для вас здесь нет ничего интересного.


– Классический случай игры на публику, – сказал Лок капитану Невес, когда вернулся в Камелот в тот же день. – Парень мог выразить свою фрустрацию только разбиванием чего-нибудь вдребезги.

– А по мне, иногда люди делают плохое, потому что сами плохие, – сказала капитан. – А Берри уж точно не паинька, тут сомнений нет.

– Определенно, он вытянул короткую соломину в генетической лотерее, – заметил Лок. – Как я понимаю, другой сын, оставшийся на Земле, пошел в мать.

– Я бы не сказала, что это ему очень на пользу. В смысле если посмотреть на его мать.

– Мне почти жаль ее. Она верит в превосходство логики и порядка, в то, что наука – наше единственное спасение, что только она может дать нам понимание мира и самих себя. Больше всего профессор-доктор верит в определенность, возможность управлять и манипулировать. А странные штуки в том саду с их уникальными состояниями и возможностями идут поперек всем ее убеждениям. В этом саду – изменчивость без цели и смысла, а наша профессор верит, что может превзойти соперницу, подчинить закону принципиально неуправляемое. Ну не забавно ли? Она может провести там сколько угодно времени и ни на шаг не приблизится к пониманию Авернус.

– То есть ты не нашел там ничего полезного, – заключила капитан Невес. – Ну тогда, может, спросишь о том, что я нашла полезного про Маларте?

– Ох, я почти забыл про нашего доброго полковника. Надо придумать, как рассказать ему про сад. Объяснить алгебру мулу, наверное, проще. Хорошо, я спрашиваю, что же ты нашла полезного.

Капитан рассказала про то, как собирала и просеивала сплетни, бытующие среди местной военной полиции, и выяснила, что полковнику Маларте помогает городской сенатор, шарлатан по имени Тод Крух, собирающий предметы искусства, которые полковник затем контрабандой отправляет на Землю. За нагрудную пластину с последним из «Семи превращений кольцевой системы» Мунка полковник гарантировал освобождение из тюрьмы родных женщины, которая сейчас – его любовница.

– Наверняка шпионка бунтовщиков, – заключила Невес.

– Великолепно, – заметил дипломат. – В конце концов, эта поездка все-таки принесла кое-что полезное.

– A-а, так у тебя есть план по надиранию полковничьей задницы?

– Маларте – жадный дурак, опасный для всех вокруг него. Раскрыть людям глаза на его преступления – гражданский долг. Но он родовит. Пусть болван – но болван из семейства Пессанья. Мы не можем действовать против него в открытую. Но те, кто рядом с ним, – другое дело. Понятно, не сенатор – он может пригодиться нам. Но вот любовница…

– Ага, какое унижение будет полковнику, когда объявится шпионство его любовницы! – подхватила Невес, которой идея очень понравилась. – Проблема в том, что нет убедительных доказательств ее шпионства. Чтобы собрать их, нужно время – а мы же на полковничьей территории.

– А мы и не собираемся объявлять. Мы только припугнем любовницу возвращением ее родных в тюрьму – где им, несомненно, самое место.

– И заставим ее стучать на полковника!

– Именно, – подтвердил довольный Лок. – А еще мне очень интересно то, чему она выучилась у Мунка. Я думаю сделать Эуклидесу Пейшоту небольшой приветственный подарок.

3

Пропагандистский тур отменили, и Фрэнки Фуэнте отправился домой, в штат Пиауи. Там он намеревался купить плантацию карнаубы и провести остаток жизни, наблюдая за тем, как люди зарабатывают для него деньги. А Кэш Бейкер вернулся в академию, к преподаванию.

Сначала казалось, что изменилось немногое. За президентскими похоронами последовал месяц траура: приспущенные флаги, черные нарукавные повязки, в офицерской столовой – вода вместо вина. Новый президент, Арман Набуко, в краткой речи на инаугурации пообещал отсутствие больших перемен и продолжение политики, сделавшей Великую Бразилию силой добра в несовершенном мире. Активность диких поселенцев в Андах, Великой пустыне и вдоль северных границ была быстро подавлена, новые призывы к независимости националистов вроде «всадников свободы» заглохли, как и прежде, антиправительственные плакаты были сорваны, граффити ободраны, ссылки на сайты бунтовщиков – вытерты из сети. А через день после окончания траура ЦТРС вдруг уволил тысячи гражданских и правительственных чиновников. Было объявлено, что генерал Арвам Пейшоту, командир экспедиционного корпуса в системе Сатурна и официальный глава сил альянса, передаст командование Эуклидесу Пейшоту и вернется на Землю.

Многие офицеры академии хотели узнать у Кэша, что же это значит. В конце концов, он не только служил там, но и не раз лично встречался с генералом. Разве Арвам Пейшоту из тех, кто с легкостью отдает власть? Вправду ли он позволил себе слишком многое, когда отправил экспедицию против бунтовщиков на Уране? Генерала сместили, потому что он – угроза новой администрации? Или дело в том, чем новый президент обязан радикальным «зеленым», хотевшим уйти из Внешней системы, считавшим, что оккупация лун Сатурна и Юпитера – всего лишь растрата ресурсов, которые так нужны для оздоровления Земли?

Кэш отвечал уклончиво. Конечно, смещение генерала значит, что военные силы в окрестностях Юпитера и Сатурна перейдут под командование гражданского, но ведь война окончилась, и, как сказал президент, гражданское начальство – важный шаг к нормализации обстановки во Внешней системе. Жаль, что генерал лишился поста. Сэр Арвам Пейшоту – настоящий солдат, отличный командир и заслуживает большего. Но те, кто стоит на открытой всем взглядам, одинокой вершине власти, иногда не выносят напряжения и ломаются. Охотник убивает зверей, но иногда звери губят охотника. Насколько видится людям, служившим под началом полковника, тем людям, которые занимались непосредственной работой по умиротворению и восстановлению, жизнь продолжится, как и раньше.

Кэш ошибался. Это выяснилось быстро. Спустя несколько дней после смещения Арвама Пейшоту всем военным предложили подписать клятву верности новому президенту. Офицеры академии злились и спорили. Одни говорили, что это лишь пустая формальность, другое – что они уже приносили клятву верности стране, поступая на службу, и уж если приносить клятву верности, то должности президента, а не конкретному человеку, временно занимающему ее. Споры приобрели такой накал, что командующий академией генерал-майор Лоренц запретил все политические беседы в столовой. Многие перестали разговаривать друг с другом, а двое младших лейтенантов устроили дуэль. Они дрались на ножах, наделали друг в друге дырок, потом объявили ничью, пожали друг другу руки и вместе отправились в госпиталь.

Кэш продолжал говорить всем любопытствующим, что не интересуется политикой, отказывался вставать на чью-то сторону и вместе с другими, как подобает, подписал клятву верности. Спустя несколько недель рано поутру его бесцеремонно разбудили. Кэш открыл глаза и увидел капитана ЦТРС и за ним – двух солдат. Троица едва втиснулась в спартанскую комнату Кэша.

Капитан сказал, что Кэша не арестуют, если он будет сотрудничать. Тот, ощущая себя поразительно спокойным, ответил, что с удовольствием, если узнает как.

– Мне приказано доставить вас для допроса.

– То есть вам сказали доставить меня, но не сообщили зачем? Об этом знает мой непосредственный начальник? – спросил Кэш.

– Конечно. Капитан, вам десять минут на сборы.

– Без проблем. Думаю, могу побриться и наведаться в туалет по дороге.

– Если уж на то пошло, мы найдем для вас и душ, – добавил офицер ЦТРС.

Кэша привезли на конвертоплане на большую базу ВВС по другую сторону Монтеррея, а там посадили на пузатый транспортный самолет, «Тапир L4» – машину, на которой Кэш перевозил грузы к востоку от Великих озер тринадцать лет назад, когда только получил крылышки и полоски на униформу. Кэша замкнули в капсуле, используемой для перевозки важных персон и высокопоставленных офицеров: с кроватью, холодильником, полным закусок и сока, туалетом и душем. Капитан ЦТРС знал, о чем говорил. Транспорт приземлился в Бразилиа около полуночи. Кэша посадили в правительственный лимузин, привезли в государственный отель в центре города и отконвоировали в комнату на самом верху с большой кроватью и окном от пола до потолка. Из окна открывался вид на парки Эйшо Монументал вплоть до белой шипастой короны кафедрального собора Пресвятой Девы Марии, озаренного прожекторами, похожего на корабль, готовый к старту в вечную ночь. Кэш подумал: едва ли его привезли затем, чтобы попросту расстрелять – по крайней мере, пока. Но чего же они хотят и кто эти «они»?

На следующий день Кэша отвезли за десяток кварталов от отеля в Министерство информации, где пара неразговорчивых солдат ЦТРС провела пилота внутрь через служебный вход. Все трое поднялись на лифте в открытый офис, полный гражданских и персонала, работающего с бумагами и виртуальными экранами. Никто не удостоил Кэша и взглядом. Пилота отвели в маленькую комнатку без окон в дальнем углу зала, усадили за исцарапанный стол, предложили располагаться как дома. Охранник принес охлажденный чай в бумажном стаканчике. Комнатка ничем не примечательная: бледно-зеленые стены, пол из черного пластика. Никаких брызг засохшей крови, колец для наручников на столе, видимых камер наблюдения. Ничего. Но наверняка снаружи, у открытой: двери, стоит охрана.

Кэш ощущал себя очень уязвимым, беспомощным, хрупким. Вся жизнь будто слилась в одну точку, в это время и место, в последнее решительное испытание, которое может погубить навсегда.

Кэш просидел в ожидании больше часа. Наконец пришли гражданский и полковник ЦТРС, закрыли дверь. Полковник отдал честь в ответ, приказал сесть, сам уселся напротив. У полковника, подтянутого и уродливого, как жаба, были маленькие темные глазки, изрытые оспой щеки и расплющенный нос, наверняка принявший не один удар. Офицер снял черную каскетку, открыв бритый скальп и узловатый шрам над ухом, бросил каскетку на стол и сообщил:

– Капитан, мне нужно, чтобы вы ответили на пару вопросов. Надеюсь, вы сможете?

– Да, сэр! – ответил Кэш.

Он понимал: лучше не спрашивать о чем. Скоро выяснится.

– Вы когда-нибудь надевали шлем для магнитно-резонансной томографии?

– Нет, сэр.

– Вы сейчас наденете, – велел полковник. – Она подскажет нам, когда вы говорите правду, а когда нет.

– Сэр, я постараюсь ответить на вопросы как можно лучше.

– Вас ранило, – сказал полковник и коснулся лба кончиком пальца.

– Да, сэр, – подтвердил Кэш.

– И в результате пострадала ваша память.

– Так точно, сэр.

– Потому что из-за раны, возможно, вы сами не будете знать, когда говорите правду, а когда нет, потому что не знаете правды о своем прошлом. Но MPT-шлем поможет нам распознать эту ситуацию.

– Полагаю, у меня нет выбора, – заметил Кэш.

– Почему же нет? – по-прежнему улыбаясь, осведомился полковник.

– Я могу вызваться добровольцем, или меня посадят под арест.

– Вы быстро учитесь. Это замечательно, – заметил полковник.

– Тогда приносите шлем.

Шлем плотно сел на бобрик Кэша. Гражданский включил планшет, надел спексы, задал Кэшу пару вопросов для калибровки прибора и наконец сообщил полковнику, что все готово. Остаток дня полковник говорил с Кэшем о работе до Тихой войны: о полетах на транспортах, о вылетах на боевых самолетах над Тихим океаном, когда Великая Бразилия показывала зубы Тихоокеанскому сообществу, об испытаниях «Ягуара-призрака», о программе подготовки к J-2. На следующий день говорили об экспедиции на Сатурн, и тогда дела пошли хуже.

Кэш не помнил абсолютно ничего. На месте всей операции «Глубокое зондирование» и миссии по сбиванию с курса глыбы льда, направленной на Фебу, – пустое место. В памяти хватало и других дыр. Полковник атаковал их со всех сторон, а гражданский техник наблюдал активность в мозгу Кэша на планшете. Пилот обливался потом. Думать мешала сильная до тошноты пульсирующая боль за левым глазом. Полковник прервал допрос, и Кэшу дали таблетку, ослабившую боль. Но когда допрос возобновился, Кэш не мог нормально думать, злился и волновался, а полковник снова и снова спрашивал об атаке на запущенную террористами глыбу льда.

Кэш рассказал все, что знал. Он помнил то, о чем говорил с генералом Пейшоту, знал, что летал с Луисом Шуаресом и пилотом Евросоюза, Верой Джексон. Кэш помнил о том, как Луис рассказывал о миссии, но не помнил ее самой. Он не помнил боя, отстрела автоматических систем защиты на астероиде, попадания в истребитель и того, что произошло потом. За глазами пульсировала боль. Ярость и отчаяние делались злее и жарче. Кэш злился на себя, на то, что произошло с ним, на все полковничьи инсинуации и непрестанные расспросы. Наконец Кэш взорвался, грохнул кулаком по столу и закричал. Ведь он сам пытается вспомнить, что случилось, с того самого момента, как пришел в себя, – но не может, потому что его памяти попросту нет!

Полковник откинулся на спинку сиденья, опер голову на сцепленные руки и внимательно посмотрел на Кэша, а затем приказал технику показать видео. Тот развернул планшет так, чтобы капитан увидел изъязвленную глыбу льда, медленно вращающуюся вокруг длинной оси среди постепенно истончающегося облака мелких обломков.

– Я помню, что я это видел, – сказал Кэш. – Это когда мы разбили его рельсовые пушки и двигатель. Но я не помню, как я был при этом.

Кэш уже чувствовал, что ему сейчас скажут, – и это было словно кулаком в живот. Глыба льда окрашивалась в разные псевдоцвета, демонстрируя данные радаров, микроволновых сканеров и широкополосной оптической телеметрии. Инфракрасный образ показывал глубокие борозды, пропаханные от носа до кормы, и горячий кратер на месте, где взорвался реактор. На поверхности засверкали вспышки – астероид выпустил тучу дронов, атаковавших истребитель Кэша. Они исчезали один за другим в красных вспышках – их сбивала защита корабля. Затем – мощная белая вспышка. Попадание. Корабельные системы отказали.

– Этим видео вам объяснили, за что вы получили Медаль за доблесть. Вы атаковали астероид, разбили большую часть его защиты, но ваш корабль был поврежден. Но вам не показали вот это.

Полковник протянул руку и тронул угол экрана.

Открылся вид части колец Сатурна, освещенных находящимся снизу Солнцем. Картинка увеличилась, следуя вдоль параллельных полос льда и пыли к яркому выхлопу термоядерного реактора и угловатым очертаниям буксира дальних. На изображение буксира легла координатная сетка, появились цифры, описывающие направление и величину вектора скорости, мощность двигателя, радарные данные, сведения по защите и множество другой информации. На вложенном окошке показывался курс буксира к щели Килера и к арке кольца А за ней.

– Вы помните это? – спросил полковник.

– Нет, – прошептал Кэш.

У него во рту пересохло. Язык – будто кусок дерева.

– Если вы хотите сказать, что это – с камер моего корабля, то ошибаетесь. Мой истребитель погиб у Фебы – и я с ним. Чем бы это ни было, оно не имеет со мной ничего общего.

– Посмотрим, всколыхнет ли это вашу память, – сказал полковник и снова коснулся экрана.

Видео перепрыгнуло через несколько минут. Теперь буксир менял курс, вереница цифр внизу показывала, что следующий за ним корабль тоже менял курс. Наверное, были выпущены следящие дроны, севшие на хвост буксиру, будто ретивые гончие. Выскочило текстовое сообщение с деталями послужного списка Кэша и приказом остановить атаку.

Кэш наклонился вперед. Он взмок от пота с головы до ног, стиснул руки коленями, плотно сцепил пальцы. Его била мелкая дрожь, будто машину, готовую взорваться.

Всплыло новое окошко – заряжался гамма-лазер. А потом наступило безумие. Кроме видеопередачи, отключилось все: связь с дронами, системы гамма-лазера, радар, управление – буквально все. Изображение резко качнулось вправо, длинные дуги пыли и обломков превратились в муть, изображение сфокусировалось – и вспыхнуло белым. Затем все погасло.

Полковник откинулся назад, пристально глядя на Кэша. За полковником сидел сосредоточенный техник в спексах, высматривающий на планшете, как щелкают шестеренки в пилотской голове.

Кэш вцепился в шлем, содрал с себя, сплющил. Внутри стало пусто и тошно. Во рту – кровь. Кэш прокусил себе щеку.

– Я никогда раньше этого не видел! Я не знаю, откуда вы это взяли, но оно не имеет ничего общего со мной.

– Вы знаете человека по имени Лок Ифрахим? – спросил полковник.

Застигнутый врасплох Кэш заморгал.

– Дипломата, – добавил полковник.

Кэш покачал головой.

– Вы никогда не встречали его?

– Если я и встречал, то не помню. Что случилось с кораблем, который гнался за тем буксиром? Словно выстрелили чем-то, парализующим электронику…

– Корабль не подчинился прямому указанию прекратить атаку и был нейтрализован. Вам точно ничего не говорит имя Лок Ифрахим?

– Я не помню, чтобы я встречал его, – ответил Кэш.

Он подумал, что, возможно, благодаря этому человеку и попал в переделку. Наверное, перешел дорогу или надерзил. Интересно, какое отношение имеет этот Ифрахим к запрету атаковать буксир?

– Капитан, вы не помните очень многое, – заметил полковник. – Давайте начнем снова.


Назавтра никто не пришел за Кэшем. Дверь в комнату осталась закрытой снаружи. Охранник приносил еду. Половина функций терминала была блокирована, но телевидение работало. Правительственный канал (то есть официально правительственный, все другие тоже принадлежали правительству) – передавал сжатую сводку новостей о возвращении генерала Арвама Пейшоту на Землю. Прокрутили и двухсекундный ролик, показывающий генерала с героем войны в инвалидной коляске, пожимающим руку офицеру. Кэш много раз пересмотрел ролик, чувствуя подкатывающую тошноту. Очевидно, Кэша хотели использовать для того, чтобы унизить и погубить генерала. Он сделал Кэша героем, образцом землянина в Тихой войне. А если верить полковнику, Кэша не убили на Фебе. Кэш сумел выжить и отчего-то взбунтовался, нарушил прямой приказ…

Никто не явился и на следующий день. Спустя сутки, когда Кэш уселся завтракать, открылась дверь, и вошел престарелый офицер в униформе ВВС. Он представился подполковником Марксом Вермелью и сказал, что будет советником Кэша.

– Я не знал, что мне понадобился адвокат. Я что, арестован? – спросил пилот.

Теперь он был спокоен. Если не можешь повлиять на происходящее и до сих пор так и не узнал, зачем вся эта возня и допросы, – уж лучше плыть по течению.

– Сынок, я тебе не адвокат, – сказал подполковник.

Симпатичный старикан. Темно-коричневая кожа, седые волосы на голове – белой щетинистой подковой вокруг залысины на темени.

– Я твой советник, – терпеливо пояснил старик. – Я здесь, чтобы помочь тебе выступить перед подкомиссией сената по внеземным делам. Кстати, как этот кофе? Не надо, не вставай. Я налью себе сам, а потом мы займемся твоими показаниями.

Старик вкратце пересказал то, что Кэш уже слышал от полковника на допросах: миссия к Фебе, повреждение истребителя дроном с ледяного астероида. Истребитель сумел отремонтироваться, Кэш проложил курс назад, к внутренней части системы Сатурна, засек цель и пошел в атаку. Кэш не подчинился однозначному приказу прекратить атаку, и системы истребителя были отключены. Корабль пошел сквозь кольца и снова попал под удар. Базальтовая крупинка разбила нос и разлетелась на десятки раскаленных докрасна осколков. Большинство безвредно погасило энергию в изоляционной термопене, заполнявшей полости корабля, но один врезался в экран виртуальной реальности на шлеме Кэша, пробил дыру и пропахал мозг пилота.

Кэш сказал, что никогда не бывал вблизи колец. Его убил осколок дрона, погубившего корабль. И его самого, Кэша Бейкера. Подполковник Вермелью покачал головой, потыкал в угол планшета и вывел на экран фотографию чего-то, что напоминало миниатюрную луну: темную, угловатую и неровную, испещренную щербинами.

– Вот он и убил тебя, – сообщил подполковник. – Команда экспертов-криминалистов вытащила пылинку из внутренней обшивки жилого отсека. Сынок, это базальт. Пироксен с примесью железа и никеля. Кольца Сатурна состоят почти сплошь изо льда, но по ним рассыпана масса скальных кусков. Перед тобой – один из них.

Кэш похолодел. Кожа по всему телу ощущалась как резиновая, будто пыталась сжаться. Все вокруг стало мертвым, утонувшим в ярком свете. Голубое небо за окном сделалось чужим, невообразимо далеким, как потерянный рай.

Подполковник окинул Кэша дружелюбным взглядом и заметил:

– Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Но тебе придется признать: то, что тебе вдалбливали, – это лишь половина правды.

– Дело в генерале Пейшоту, ведь так? Вы хотите разгромить его и используете меня.

– Я хочу, чтобы ты сказал правду.

– Вы хотите, чтобы я изображал память о том, чего я не помню.

– Нет, сынок, – мягко укорил подполковник. – Это делается не так. Я не хочу, чтобы ты лгал. Я хочу, чтобы ты сказал правду – а перед тем понял: тебя подставили, налгали тебе. Генералу и его людям был нужен герой, а ты идеально подходил – за исключением того маленького неприятного эпизода, где ты не подчинился приказу и подставился под удар. Потому генеральская команда обрезала и отшлифовала твою историю, сосредоточилась на героической части. Насколько мы можем видеть, ты и вправду герой. Ты пилотировал тяжело поврежденный корабль, но чертовски постарался исполнить свою миссию, погнался за законной целью и никак не мог знать, подлинный ли полученный тобой приказ. Ты исполнил свой долг в горячке и суматохе боя. Но, сынок, это не меняет того факта, что тебя использовали. Генерал Пейшоту и его люди скрыли все, что не устраивало их. Их эксперты нашли и спрятали убивший тебя кусок базальта – вместе с «черным ящиком» истребителя. Генерал знал все – и скрыл, потому что правда не подходила его целям. Возможно, ты и не помнишь, как пошел за тем буксиром дальних, но ведь ты пошел и атаковал его. Правда именно такова.

– А если я не захочу говорить? – спросил Кэш.

– Сынок, ты сейчас не в том положении, чтобы торговаться. Это уж точно. Дело пойдет или с тобой, или без тебя. Но если без тебя, нам придется поверить в то, что ты обо всем знал и соучаствовал в преступлении сознательно. Но если ты встанешь перед подкомиссией и расскажешь правду, тогда к тебе отнесутся милосердно. Обвинения в соучастии не будут выдвинуты. Ты останешься на свободе. В общем, почему бы нам не пройтись по твоим показаниям еще разок и не удостовериться в том, что ты все понял?

И прошлись еще разок. И еще. И еще.

Через два дня Кэш встал перед подкомиссией сената по внеземным делам и свидетельствовал под присягой. Он смог ответить на заданные сенатором вопросы, салю собой, известные заранее, указывавшие на заговор, вовлекавший таинственный буксир дальних. После Кэш побежал в ближайшую уборную, и его вырвало. Подполковник Вермелью отвез пилота в отель, заказал бутылку бренди, выпил с Кэшем, сказал, что придется оставаться в Бразилиа еще с неделю или вроде того и быть готовым отвечать на вопросы подкомиссии, если они возникнут.

Кэш прождал три дня. Первой же ночью он допил бренди, а утром заказал бутылку виски и начал день с нее. Кэш хотел забыться, не думать о том, что сделал, – и о том, что сделали с ним. Утром третьего дня его подняли с постели два солдата ЦТРС, сунули под холодный душ, держали до тех пор, пока Кэш не начал орать, одели, побрили и погрузили на самолет до Монтеррея. Генерал Арвам Пейшоту умер. После официального обвинения в военных преступлениях, включавшего необоснованное убийство гражданских в битве за Париж и отказ от спасения команд обездвиженных кораблей дальних после конца войны, генерала выпустили под надзор старейшего представителя клана. В этот же день Арвам выстрелил себе в голову из служебного револьвера.

Спустя две недели Кэш стоял перед трибуналом, продлившимся всего двадцать минут. Кэша лишили звания, наград и уволили без пенсии и права ношения формы. Кэш подрейфовал на север вдоль побережья, от города к городу до Техаса, стал работать на банду, занимавшуюся контрабандой антибиотиков, оружия и оборудования, украденного со складов корпуса АР. Кэш и напарник, тоже бывший пилот ВВС, по очереди летали на самолете банды, простейшей одномоторной машине с двигателем на спирту, вдоль края Великой пустыни. Кэш сильно запил. Он держался, когда приходило время работать, но в свободные дни пускался во все тяжкие.

Однажды он сидел в похожей на пещеру кантине крошечного захудалого городишки к северу от руин Уичито. Дощатый бар, скамейки, перед носом – бутылка кукурузного виски. Небо снаружи было желтым от пыли, принесенной с пустошей Великой пустыни. Горячий ветер гнал клубы пыли по древнему шоссе мимо рваной линейки домишек из ворованного дерева, торчащих между пустых участков, будто зубы в щербатом рту. На единственном окне кантины трепетала и хлопала пластиковая занавеска. Ветер залетал сквозь открытую дверь, вихрился, нес пыль с шоссе, шуршал на полу из утоптанной земли. От пыли зудела потная кожа под рубахой, чесалась голова. Кэш отрастил волосы, обвязывал их платком, чтобы не падали на глаза. Он искоса посматривал на экран в углу. Передавали новости о рейде к гнезду каких-то ученых-бунтовщиков в Антарктиде. Кто-то зашел в кантину, сел рядом, и Кэш услышал:

– Эй, братишка, давно не виделись.

Кэш обернулся сказать, что он никому тут не брат, и увидел долговязого парня в зеленой рубахе и синих джинсах АР-корпуса. Билли Дюпри, двоюродный брат и лучший друг детских лет в Бастропе. Билли улыбнулся и спросил:

– И чем же ты занимаешь, кроме отращивания шевелюры?

Оба захохотали одновременно, обнялись, захлопали друг друга по спине. Билли попросил у бармена стакан, налил себе виски из бутылки Кэша, поднял тост, опрокинул в себя выпивку и налил по новой. Кэш спросил, что же Билли делает посреди нигде, а Билли заметил, что может спросить у Кэша то же самое.

– А, я жду. Тут дело намечается. А ты, вижу, завербовался в корпус?

– А про тебя говорят, что там, в космосе, для полетов на тамошних кораблях, тебя превратили в супермена?

– Сейчас я уже все, – сказал Кэш и поднял правую ладонь. – Видишь?

– По мне, как скала.

– Ну да, но ты бы посмотрел на нее, когда я трезвый.

Затем они постарались перепить друг друга. Кэш в последний раз видел Билли, когда мать умерла от сердечного приступа во сне. Господи боже, десять лет назад! Кэш тогда снабжал части генерала Пейшоту в операции по выкуриванию бандитов из руин Чикаго и окрестностей. Кэшу дали отпуск, он вскочил на «Тапир L4» до Атланты, оттуда прилетел в Бастроп на скрипучем древнем конвертоплане АР, пришел на похороны, одетый в синюю парадную форму, и вернулся в Чикаго на следующий день.

Кэш представлял, зачем его отыскал двоюродный брат, и знал, что тот перейдет к делу в нужное время. А пока Кэш с удовольствием вспоминал старые добрые дни, говорил о том, что случилось со старыми знакомцами, соседской ребятней и приятелями по спортзалу. Он сказал Биллу, что вполне доволен нынешней работой. Не по расписанию, это да, и с оплатой то густо, то пусто, но путешествуешь повсюду, видишь интересное.

– Я даже женился однажды в Чиуауа, – поведал Кэш. – Продержался целый месяц. Знаешь, может быть, я и до сих пор женат. Мы моментально обнаружили, что не подходим друг другу, и не стали заботиться о формальностях. И это единственный раз, когда я попытался осесть. Теперь я или на дороге, или в воздухе.

Билли сказал, что давно женат и уже сыну три года.

– Ты на самом деле в АР-корпусе? – спросил Кэш.

– Ну да.

– И где базируешься? Прямо здесь?

– Нет. Я в транспортном отделе, и база наша в старом добром Бастропе. Мы с дядей Говардом и еще пара наших завербовались уже давно.

– Транспортный – это когда летают? – спросил Кэш.

– Ну да. А еще автопоезда.

– Это точно какой-то хитрый трюк дяди Говарда.

Билли внимательно посмотрел на Кэша. По обеим сторонам его бледно-голубых глаз залегли глубокие морщины, в пышных бандитских усах пробивалась седина. Да, оба сильно изменились с тех пор, как слонялись вместе по кварталу, часами глазели на улицу, ставили ловушки на енотов и продавали их шкурки по пять сентаво, бегали с поручениями от парней, околачивавшихся в боксерском зале двоюродной бабки.

Когда все расходились, друзья частенько устраивали спарринг на туго натянутом полотнище ринга. Билли с его длинными руками, резкими крюками и прямыми обычно забивал Кэша. Да Билли был и умней – но без способностей к математике, которая и запустила Кэша в космос, отправила на Луну и дальше, в систему Сатурна и на Тихую войну.

– Ты, наверное, удивляешься тому, что нам повезло встретиться, – с лукавой усмешкой заметил Билли.

– Наверное же, не по чистой случайности.

– Суть в том, что нам всегда нужны хорошие пилоты.

– АР-корпусу или дяде Говарду? – спросил Кэш.

– Ну это ж практически одно и то же. Дядя Говард, в общем и целом, заведует складами в Бастропе. Дядя просил передать тебе, что если захочешь – у нас есть вакансия.

– Можешь сказать дяде, что я благодарен за предложение. Но, мне кажется, я не слишком подхожу для АР. И без обид. Уж что есть, то есть.

– Если ты думаешь про свое прошлое – мы с этим уж сладим. Нам все равно, что там было или не было, – сказал Билли. – Мы – твоя семья. А свои держатся друг за друга, несмотря ни на что.

– У меня уже есть работа, – возразил Кэш.

– Ненадолго. Твои приятели выживают лишь потому, что платят кое-кому и те не замечают происходящего у них под носом. Но я слыхал, что близится чистка местных продажных чиновников. Братишка, могут замести за компанию и тебя. В общем, выбор твой. Если надумаешь к нам – звони в любое время, – сообщил Билли, вынул сложенный листок бумаги из кармана комбинезона и положил на стойку.

– Вам нужен пилот? – спросил Кэш.

– Ну да.

– А о каких самолетах идет речь?

4

Апрель, Берег Фона, Земля Грейама, Антарктида. Начинается зима, света становится все меньше. Солнце клонится к финалу своего короткого пути над морем Уэдделла за кормой бразильского фрегата, раньше называвшегося «Адмирал Жоао Нахтергэл», а теперь переименованного в честь убитого эко-святого Оскара Финнегана Рамоса. Топорщащаяся выступами, штырями и антеннами надстройка фрегата четко обрисована багровым сиянием позади. Корабль идет к берегу по радару и ГПС, режет слой смерзшихся ледяных обломков, распихивает небольшие айсберги.

Ночь. Заснеженная гряда – хребет полуострова – кажется блеклой и призрачной на фоне черного звездного неба. За пару километров от берега корабль спускает на воду пять больших надувных лодок со штурмовиками Третьей ударной бригады. На солдатах кевларовая броня поверх зимней одежды, они горбятся, защищая оружие и снаряжение от ледяных брызг. Лодки тяжело идут по большим волнам, заходят в устье фьорда, видят на берегу россыпь огней. Минуты – и над головами раздается вой, низко и быстро несутся самонаводящиеся снаряды рельсовой пушки фрегата. Вздрагивает земля. Ночь расцвечивается оранжевым пламенем, грохочут разрывы. Снаряды с идеальной точностью поражают цели. Надувные лодки скользят к берегу, к горящим домам и их горящим отражениям в черной воде. Пламя рвется к небу, дым столбом. Лодки пристают к заснеженному пляжу, солдаты выскакивают, бегут налево, направо – к лабораториям и разбитым зданиям исследовательского комплекса, к жилому дому, стоящему на хребте над фьордом.

Среди лабораторных зданий вспыхивают краткие перестрелки, но оборону сокрушают за считаные минуты. Не проходит и часа, как все выжившие ученые, техники и обслуживающий персонал сидят рядами на снежном берегу в свете мощных прожекторов, сцепив руки на затылке. Солдаты ходят между рядами и выясняют, кто есть кто, портативными считывателями ДНК.

Старших ученых, администраторов и начальника охраны под конвоем ведут в дом, где устроил штаб полковник Фредерико Пессанья. Террасы дома почернели от взрывов ракет, испещрены ямками от пуль. Стеклянная стена разбита. Пошел снег, ветер несет его сухие колючие хлопья, наметает сугробы в комнатах. Полковник Пессанья сидит в гостиной у пылающего камина, где горят обломки мебели, пьет коньяк и наблюдает за допросом пленных. Полковник почти пьян и очень зол. Стало ясно, что о нападении знали заранее.

Семьи ученых и персонала эвакуировали в лагерь у начала фьорда, в зданиях, обстрелянных самонаводящимися снарядами, не обнаружили трупов, защитники были хорошо вооружены и оборонялись на подготовленных позициях. И – никаких следов главы комплекса. Никто из пленных не знал, куда он делся.

Уже под утро полковник велел привести к нему двух главных ученых и начальника охраны, раздеть и поставить их, голых и дрожащих, на колени на белый ковер, теперь испятнанный грязными солдатскими сапогами. Полковник спросил, кто сообщил о рейде, когда удрал начальник и где он прячется. Пленные сказали, что не знают про источник информации, босс исчез два дня назад, никому не известно, куда он делся. Полковник Пессанья достал пистолет и выстрелил ученым в голову, встал перед начальником охраны, упер ему дуло в лоб и задал те же три вопроса. Тело пленного покрывали распухающие шрамы и синяки, нос был сломан, глаз заплыл. Но он спокойно посмотрел за полковника оставшимся глазом и дал те же ответы, что и прежде.

– Мои люди привезут завтра твою семью, – пообещал полковник. – Либо она останется на свободе – либо умрет. Выбор за тобой.

– Полковник, он не сказал мне, куда уходит. А я не спрашивал. Поставьте себя на его место. Спросите себя, что бы вы сделали. Ведь то же самое.

– Как он удрал от вас? На вертолете? Лодке?

– Я полагаю, он именно ушел. Пешком, – сказал начальник охраны.

– Ты полагаешь? Ты не видел, как он уходил?

– Он ушел ночью. Лодки остались на месте, вертолет – на посадочной площадке. Значит, он ушел пешком.

– Я слышал, что он ушел не один. Это правда? – спросил полковник.

– Он забрал с собой двоих моих людей.

– Ты же их непосредственный командир! Отчего они не сказали тебе, куда идут?

– Полковник, я – начальник охраны, а не всей базы. Они не сказали мне, куда уходят, потому что я сказал им не говорить, – ответил тот.

– Ты долго прожил здесь?

– Одиннадцать лет.

– Знаешь местность? – спросил полковник.

– Конечно.

– Ты ходил по окрестностям. Исследовал их.

– Так часто, как мог, – подтвердил он.

– И куда бы ты пошел, если бы хотел спрятаться?

– Идти вдоль побережья невозможно: слишком много заливов и фьордов. Все, кто уходит отсюда пешком, должны подниматься в горы.

– Значит, он пошел туда, – задумчиво сказал полковник. – К какому-нибудь известному тебе месту. Хижине, бункеру.

– Я не знаю, куда он пошел. Можете меня застрелить, но я и в самом деле не знаю.

– Застрелить? Хм. Нет, не сейчас. А вот твоего ребенка – очень даже. Твоей младшенькой, если не ошибаюсь, пять. Так ее вести сюда?

Начальник охраны начал высказывать то, что думает о полковнике, – длинно и непристойно. Потом выдохся и умолк.

– Уже все? – осведомился полковник. – Теперь подумай хорошенько. Тот человек – уже не твой начальник. Ты ничего не должен ему. Своей семье – да, должен. А ему – ничего. Куда он пошел?

– Я не знаю! Я и в самом деле не знаю!

Полковник спросил у капитана, проводившего допрос:

– Остальные сказали то же самое?

– Да, сэр.

– Ответы подтвердили с МРТ?

– Если они и знают что-нибудь, то спрятали очень глубоко, – сказал капитан.

– Тогда, наверное, это правда. В самом деле, почему бы нет? – подумал вслух полковник.

Он приказал охраннику снять с начальника охраны наручники и дать одеяло, усадил его в большое кресло у камина, налил виски.

– Перед работой здесь ты был военным, – сказал полковник и протянул пленному стакан. – Поговорим как солдат с солдатом. Ты спросил меня, что я бы сделал на месте твоего босса. Ну так я скажу. Я бы не удирал. Я бы остался со своими людьми и дрался бок о бок с ними. Но твой босс – трус, бросивший тебя в дерьме. Всех вас и ваши семьи. Вы хорошо дрались. Я уважаю хороший бой. Но твой босс не заслуживает преданности.

– Мы дрались только потому, что вы атаковали нас, – выговорил тот. – Вы проигнорировали наши послания. Мы же хотели сдаться. Полковник, вы ломились в открытую дверь. Если бы вы пришли с миром, мы бы мирно сдались.

– Но поставьте вы себя на мое место, – предложил полковник. – Я командую операцией по ликвидации исследовательской базы, где окопалась банда негодяев, совершивших все возможные злодейства против эволюции, гнусные преступления против бога и Геи, создающих монстров, химеры из животных и человеческих детей. Разве я могу доверять таким злодеям и попросту войти беззащитным в их логово? Конечно же, я попаду в засаду.

Глава охраны спокойно допил бренди.

– Да, мы оба солдаты, – усмехнувшись, сказал он. – Но вот с солдатской честью у нас совсем по-разному.

Это были его последние слова. Звон упавшего на пол стакана прозвучал эхом выстрела, убившего пленника. Пессанья прошел мимо трупа в кресле к разбитому окну, выглянул в черную ночь, рассеянно повел пальцем по россыпи кровавых брызг, запятнавших черно-белый камуфляж. Снаружи сильно дуло, снежные вихри плясали по разрушенной террасе, ветер свистел в осколках стекла, торчащих, будто кривые зубы.

– …Мы упустили его, – наконец выговорил полковник. – Конечно, мы проверим данные со спутника, но вряд ли отыщем что-нибудь. Мой отец будет недоволен. Но что уж поделать. Вы взяли под контроль все здания?

– Да, сэр, – ответил капитан. – Похоже, местные стерли все записи.

– Чего и стоило ожидать. Везите сюда спецов. Им – день на то, чтобы откопать полезное. Арестованных вывезем утром, а когда спецы закончат, сотрем это место в пыль.

– Сэр, а семьи?

– Вашу мать, забыл! – воскликнул полковник, взялся пальцами за нос, поморщился и закрыл глаза. – …Хорошо, прямо сейчас вышлите дроны, пусть проверят где и как. Мы явимся к ним на рассвете, предложим сдаться. Нет, лучше пусть один из их ученых пойдет и предложит. Скажите, что убьем всех, если откажется сотрудничать. В общем, соберем эту дрянь, возьмем с собой и отдадим Пейшоту. Пусть сами решают, как их наказать. В конце концов, во всем этом дерьме виновата их знаменитая ведьма от генетики.

5

Шри Хон-Оуэн прогуливалась по утреннему лесу на краю оазиса, собирала рукокрабов для анализа популяции – и вдруг ни с того ни с сего позвонил Эуклидес Пейшоту. Он сказал, что на Земле небольшие неприятности, профессору-доктору полезно узнать о них, и прочел короткое правительственное сообщение об успешном рейде на гнездо преступников в Антарктиде, дерзко нарушавших недавно принятые законы о научных исследованиях. Выживших арестовали и переправили на Огненную Землю, лаборатории уничтожили.

– Мне жаль, что я принес вам такие плохие новости, – изрек Эуклидес, вовсе не казавшийся опечаленным новостями.

– Альдер выжил? – спросила Шри.

Она стояла по колено в папоротниках на полянке среди высоких сосен Ламберта, в одной руке – шест с петлей из активной проволоки, в другой – сетка с пойманным крупным крабом. В спексах висело лицо Эуклидеса Пейшоту, озаренное виртуальным светом. Известие потрясло Шри, ей показалось, что она – холодный невесомый призрак и сейчас упадет в пропасть, улетит в бездну.

– Как я понимаю, ваш сын убежал до того, как начался фейерверк, – добавил Эуклидес.

– Значит, он жив?

– Так полагают искавшие его солдаты.

– Сколько погибло людей? У вас есть списки жертв? – спросила профессор-доктор.

– Не могу ответить так сразу, но, похоже, по месту прошлись очень здорово, – сказал Эуклидес и показал вид с птичьего полета – набор выжженных пятен на снегу у фьорда.

Скверно. Но не так, как могло быть. Удивление и растерянность сменились холодной спокойной яростью. Шри могла бы сказать Эуклидесу о том, что сделанное учеными на Антарктической базе принесло клану Пейшоту за последние годы больше десяти миллиардов реалов, что до последних законов работа базы не была преступной в Великой Бразилии, что она никогда не была и не могла стать нелегальной в Антарктиде, а рейд – нарушение по крайней мере трех международных договоров. Но никакие слова не исправят сделанного, не помогут Альдеру. Быть может, Эуклидес рассчитывал на то, что Шри сорвется, заплачет от горя. Если так, он зря надеялся насладиться ее унижением.

– Думаю, ЦТРС захочет поговорить с вами, – сообщил Эуклидес. – Вы сэкономите всем массу сил и времени, если скажете, где может прятаться ваш сын.

– Вы можете передать им, что я не имею ни малейшего понятия, – сказала Шри и сдернула спексы.

Затем она уселась среди папоротников, рассеянно наблюдая за тем, как пойманный краб дергает узлы сети сильными черными пальцами. Шри обдумывала ситуацию.

После того как Арвама Пейшоту отозвали на Землю, оазис, бывший генеральской штаб-квартирой, опустел. Эуклидес решил жить в Париже, ВВС перевела людей Арвама в другие места. Пустующее поселение заняла Шри: оборудовала лаборатории в крыле особняка, построила цепь небольших куполов с экспериментальными биомами на ледяной равнине к югу от оазиса, высадила поля новых вакуумных организмов. Рукокрабы стали первым экспериментом по дизайну тел: бегающие боком твари в костном панцире, с четырьмя многосуставными «пальцами» и похожим на колышек противопоставленным «большим» пальцем, с пучком простых глаз надо ртом и тремя парами челюстей-максиллопедов. Три месяца назад Ши выпустила группу крабов в лес, окаймлявший купол оазиса. Твари неплохо распространялись и размножались. Пойманный экземпляр был здоров и упитан, с бородой из полупрозрачных яиц под оживленно шевелящимися максиллопедами.

Шри планировала вытащить несколько крабов из нор в разных секторах леса, определить размер, возраст и репродуктивное здоровье, оценить степень роста и здоровья популяции. Простое упражнение натуралиста, отдых и развлечение. Увы, сейчас на это не было времени. Шри открыла сетку и вытряхнула краба. Тот побежал по кругу, умчался прочь по засыпанной иглицей земле, скрылся в кустах бузины, растущих вдоль ручья на краю поляны. Затем Шри вызвала ассистентов, рассказала им новость и объяснила: несомненно, рейд организовала радикальная «зеленая» фракция правительства.

– Мне интересно, отчего мои контакты в сенате не передали никакого предупреждения и отчего Эуклидес Пейшоту узнал новость раньше меня, – заметила профессор-доктор. – Я хочу знать, сколько моих людей погибло и ранено и что случилось с выжившими. Если они арестованы и против них выдвинуты обвинения, я хочу, чтобы мои адвокаты в Бразилиа как можно раньше помогли арестованным. Я хочу, чтобы мне немедля передавали все новости об этом зверстве и о реакции на него правительств Евросоюза, Тихоокеанского сообщества и всех других подписантов нового антарктического договора. Но прежде всего мне нужен модуль. Мне нужно попасть в Париж и поговорить с Берри.


Шри забрала Берри с собой на Диону, наняла учителей, чтобы восполнить пробелы в эпизодическом образовании сына, развлекала его, поставляла животных и птиц для охоты в лесу на краю поселения, брала с собой в поездки к так называемым свободным городам: Камелоту на Мимасе и Спартике на Тетисе. Она изо всех сил старалась придать направление и смысл жизни сына. А на свой шестнадцатый день рождения Берри попытался завербоваться в ВВС и получил безоговорочный отказ. В этом Берри обвинил свою мать, как и во всем, что казалось плохим в его жизни. После серии масштабных ссор и скандалов он переехал в Париж. Туда сейчас и направилась Шри, все еще налитая холодной яростью. Она провела модуль над лунной равниной, села на дальнем краю космопорта в кратере Ромула. Военный роллигон подбросил Шри до города.

Сержант, заведовавший гаражами у кластера грузовых шлюзов, сообщил о том, что все трициклы сданы. Надо ждать или идти пешком. Шри в десятый раз попробовала дозвониться до Берри, но его телефон был по-прежнему отключен. Потому она пошла пешком, двинулась давно выученной подпрыгивающей ровной походкой, приспособленной к низкой гравитации, мимо пустых молчаливых фабрик, складов и заброшенных жилых домов. Их стены усеивали солдатские граффити: галереи диких разноцветных лозунгов и полковых символов, воинственного хвастовства, карикатурного зверства.

Улицы пустовали. В городе позволяли находиться лишь нескольким сотням дальних-рабочих. Гражданские чиновники альянса, частные подрядчики и военный персонал жили в «Зеленой зоне» в центре города или в домах, построенных у железнодорожной станции на самом верху городского склона, в парке. Воздух под огромным решетчатым куполом города казался холодным, застоялым, затхлым, как в закрытом и заброшенном доме. Покрывавшая проспект квазиживая трава была ярко-зеленой – дерн лишь недавно уложили. Но пальмы, посаженные по обе стороны проспекта на замену знаменитым сладким каштанам, умирали. Их перистые листья сохли и желтели или уже стали буро-коричневыми. В середине большого перекрестка лежала сброшенная с пьедестала статуя космонавта в древнем скафандре, парк за перекрестком стал полем сухой грязи, вспоротой там и тут следами колес. Немо щерились разбитые витрины давно разграбленных мастерских и магазинов. Около кафе болтались вышедшие в увольнение солдаты. Они засвистели вслед Шри. Она обогнула баррикады «Зеленой зоны», прошла ряд горелых домов с провалившимися крышами, с почернелыми стенами, оплавленными и покосившимися, как горелые свечи, пересекла еще один мертвый пыльный парк и направилась к дому – кубическому белому строению у подножия склона, заново засаженного лесом.

Перед войной, когда Париж был центром сопротивления вторжению сил Великой Бразилии и Евросоюза, в здании базировались Авернус и ее команда исследователей. Затем Арвам Пейшоту в качестве очередной шутки передал здание Шри. Теперь в доме жил Берри.

Шри не навещала сына больше ста дней. Грязь и вонь в доме были как удар в лицо. Разбитые во дворике клумбы оказались раздавлены и затоптаны, везде мусор, в грязи валялись спящие либо обеспамятевшие люди. На краю скамьи сидела, скрестив ноги, девушка в полевой униформе с оборванными рукавами, мускулистые лоснящиеся руки ее покрывали военные татуировки. Девушка ела вилкой рис с бобами из полевого пайка. Шри спросила о Берри, девушка ткнула пальцем в сторону комнат на другой стороне двора.

Берри спал в жаркой темной комнате среди полудюжины молодых людей обоего пола, голый и до странности кроткий – то ли пьяный, то ли под наркотиками. Он послушно встал, натянул камуфляжные штаны и пошел вслед за Шри во двор, зевая и потирая глаза. Мать и сын уселись на высыхающей траве газона, и Шри рассказала о том, что на исследовательскую станцию в Антарктиде напали и Альдер пропат без вести.

– Но не тревожься, – добавила она. – Мы с Альдером знали, что рано или поздно это случится. Мы предусмотрели все возможности. Прямо сейчас он прячется в убежище, выжидая, пока враги прекратят поиски. Как только он окажется в безопасности – пошлет весть.

Берри скверно выглядел: красные воспаленные глаза, кожа в багровых пятнах, толстая жирная складка на талии, свешивающаяся на брюки. На руке появилась татуировка: красный дьяволенок с вилами, при движении снова и снова тычущий ими в пляшущие языки пламени. Берри отрастил волосы, сплел их за спиной в плотную косичку, свисающую ниже лопаток. Шри вдруг поняла: когда-то так носил волосы Арвам Пейшоту. Берри долго думал и наконец медленно и сонно выговорил:

– Мой брат умный. Он перехитрит злодеев.

– Конечно, – подтвердила Шри. – Но сейчас настали опасные времена. Думаю, тебе стоит пока побыть со мной в оазисе. Ты будешь в безопасности и очень поможешь мне.

Она знала пристрастие Берри к военной дисциплине и порядку, маниакальную увлеченность насилием – и хотела приставить его к охране поселения. Ею заведовал опытный ветеран, сержант морской пехоты в отставке. Он бы присмотрел за Берри и вбил в него толк. Но когда Шри начала объяснять, зачем нужно ехать с ней, сын пожал плечами и сказал, что хочет остаться в Париже. Мол, у него друзья и работа.

– Я уже видела твоих друзей, – сказала мать. – Я не спрашиваю, кто они и почему ты позволил им разгромить дом. Но, Берри, мне больно видеть то, как ты губишь свою жизнь. Ты же лучше всего этого. Ты можешь больше.

– Я не гублю жизнь. У меня работа. Мой собственный клуб. Место, где солдаты могут расслабиться и оттянуться. Мне нравится, у меня получается, и я хочу продолжать, – встревоженно сказал Берри.

Он всегда тревожился, когда дело пахло взбучкой или конфискацией ценного. Шри попыталась объяснить ему про нового президента, и поиски союзников в сенате, и вынужденную коалицию с фракцией «зеленых» радикалов. А те не только сумели пропихнуть драконовские законы, но и принялись удалять или уничтожать всех несогласных.

– Потому они и нацелились на Альдера, – добавила Шри. – И потому, Берри, тебе нужно поехать со мной. Ненадолго. На тот случай, если кто-нибудь решит использовать тебя из-за так называемых преступлений твоего брата.

– Твоих преступлений, – уточнил Берри. – В этом все и дело. Ты это натворила. И заставила творить Альдера.

– Он делал хорошую нужную работу – как и все на исследовательской станции. Берри, ты же знал этих людей. А сейчас они мертвы.

– Нет, дело в тебе. Как всегда. Я не могу вернуться на Землю из-за того, что ты учинила там. Я не могу поступить на службу. А теперь ты, как всегда, хочешь уничтожить все мое здесь.

– Мне стоило лучше заботиться о тебе, посвящать тебе больше времени. А я не смогла. И за это я прошу прощения. А клуб… Я рада тому, что ты наконец отыскал занятие по душе, проявил инициативу. Так почему не использовать твою инициативу для того, чтобы помочь мне и Альдеру?

Они пререкались полчаса – но без толку. Берри, как обычно, сначала неуклюже пытался сменить тему, потом бессмысленно разозлился, затем угрюмо замолчал. Шри вышла из себя и сказала, что он – эгоист и не думает о том, как мучается теперь брат, какие терпит невзгоды и лишения. Берри ответил, что крайнему эгоизму научился от нее. После чего разговор стал бессмысленным – Берри перестал слушать.

Помощники не смогли добыть никакой полезной информации о рейде, и потому Шри пришлось нанести краткий визит Эуклидесу Пейшоту. Тот дал ей список жертв и наблюдал за ее реакцией с хитрой улыбкой на лице, с наслаждением выискивал в ее лице горе и злость. Трое, включая Альдера, пропали без вести, пятнадцать – погибли. Шри знала их всех, сама нашла их и обучала. Они без сомнений приняли лидерство Альдера после того, как Шри пришлось покинуть Землю, и он с ними делал великолепную, важную работу. Эуклидес сказал, что выживших держат в военном лагере на Огненной Земле, пока семья решает, что делать с ними.

– Честно говоря, для нас они – как бельмо на глазу. Политический конфуз. Так что им, скорее всего, придется сидеть в лагере до тех пор, пока не уляжется суматоха и мы не определимся с курсом. То есть беднягам придется потерпеть. И вы, прошу, воздержитесь от шумихи, судов и прочего, – сказал Эуклидес. – Мне сообщили, что это еще больше оконфузит мою семью и потому любые ваши действия вызовут отклик. Вам он, наверное, не повредит. Но ваши люди – другое дело…

– Но эти так называемые мои люди работали на вашу семью. И если бы семья защитила их, не было бы и конфуза.

– Но ведь они нарушали закон. А разве семья может закрывать глаза на преступления?

Эуклидес Пейшоту, облаченный в сшитые на заказ синие рубашку и брюки ВВС, стоял у огромного – от пола до потолка – окна и глядел на лесистый парковый склон и прорезающую его реку. Эуклидес был симпатичный мужчина, обладающий непринужденным высокомерием тех, кто никогда не напрягался, чтобы добиться желаемого. А еще он был тщеславный болван, щедро наделенный хитростью, умеющий выживать и отчаянно везучий.

Перед войной Эуклидес пристал к части семьи, противившейся попыткам «зеленого» святого Оскара Финнегана Рамоса, учителя Шри и двоюродного деда Эуклидеса, примириться и наладить сотрудничество с дальними. Эуклидес затеял заговор с целью смещения Оскара, задействовал Шри. Та поняла, что после успеха заговора непременно будет убита, и ударила раньше: убила святого, удрала с Земли и отдалась под покровительство Арвама Пейшоту. Но теперь генерал умер, и Шри снова оказалась под властью Эуклидеса. Он не мог наказать ее за смерть деда, потому что сам был по уши в том грязном и жалком деле, но не упускал случая напомнить Шри о том, с каким удовольствием распоряжается ею.

Шри предложила перевезти уцелевших антарктических исследователей на Сатурн, где они могли бы очень существенно помочь в разборке информации, накопленной в Общей Библиотеке. Эуклидес заметил, что не она одна здесь занимается генетикой и к тому же, как она, безусловно, понимает, ее положение сильно подорвано недавними печальными событиями в Антарктиде.

– К чему хлопоты с переправкой людей сюда, если их придется везти назад в случае вашего отзыва на Землю? – заметил Эуклидес.

Затем он грациозно развернулся и подошел к шкафу, где за стеклом висела нагрудная пластина скафандра, украшенная причудливым рисунком.

– Это одно из «Семи превращений кольцевой системы» Мунка, последнее в серии. Вы знаете его? В смысле Мунка? Он здесь до войны был одним из крупнейших художников.

– Я мало знаю об искусстве, – сказала Шри.

– Я тоже. Но этот парень, кажется, дока в своем деле. Угадайте, кто мне подарил картину, а? Ни за что не догадаетесь. Это наш с вами приятель с давних лет.

– Лок Ифрахим, – предположила Шри.

– Либо у вас волшебная интуиция, либо вы знаете что-то, неизвестное мне.

– Это простая логика, – возразила Шри. – У нас с вами немного общих знакомых. Мистер Ифрахим – единственный, имеющий доступ к украденным предметам искусства. Я полагаю, он добивается вашего расположения.

– Я должен признать, временами он бывает полезным. Этой картиной раньше владел глава военной администрации Камелота на Мимасе, полковник Фаустино Маларте. Помните его? Он оказался замешанным в скандале с контрабандой искусства и отсылкой домой.

– Я не интересуюсь политикой.

– Я знаю. Вас не заботит то, что важно для других людей, – заметил Эуклидес. – Вы интересуетесь лишь своей работой. Кстати, это не упрек, а простая констатация факта. Это значит, что я могу свободно разговаривать с вами о политике, поскольку вы никак не сможете использовать сказанное мной. В общем, старина Маларте попал под следствие. И в том немалая заслуга нашего приятеля Ифрахима. По сути, он и дал толчок делу, хотя так искусно и хитро, что большинство ничего не заметило. Дела полковника расследовали и обнаружили злоупотребление полномочиями. И вот, когда он ожидал позорной отсылки на Землю и суда, его убила парочка дальних. Вам и в самом деле ничего не известно?.. Вижу, что нет. А история примечательная. Один из убийц – член сената Камелота, помогавший Маларте завладеть тем, что полковник отсылал на Землю. Вторая – любовница Маларте. Она спала с ним, чтобы спасти пару родных от тюрьмы – но они все равно попали туда. А полковник был в таком дерьме, что дальние, в сущности, оказали ему неоценимую услугу: спасли от неприятности в виде трибунала и расстрельной стенки. Что, честно говоря, меня разозлило. Маларте – отпрыск семейства Пессанья, а мы, Пейшоту, очень не согласны с ними буквально во всем. Сочный скандал с трибуналом вприкуску был бы таким чудесным пятном на их репутации. А теперь у них свой мученик за Землю. Но я не потому приказал казнить убийц. Нельзя позволять дальним убивать наших людей, пусть даже лгунов, насильников и мошенников.

– Мне кажется, вы пытаетесь извлечь мораль из своего рассказа, – сказала Шри.

– Да, сейчас подойду к ней, – согласился Эуклидес. – Эта пластина – среди лучшего, награбленного Маларте. Лок Ифрахим спас ее и подарил мне. Само собой, я тут же ее проверил. И знаете что? Оказалось, это подделка. Любовница Маларте была ученицей Мунка. То есть либо дальние обманывали полковника и подсовывали фальшивки, либо Лок Ифрахим заставил любовницу сделать фальшивку в обмен на возможность отомстить полковнику. Его убили на складе, где он хранил награбленное в ожидании рейса на Землю. Женщина добыла код доступа на склад и дождалась полковника там. Расследование пришло к выводу, что она украла код. Но я бы не удивился тому, что код ей подсунул мистер Ифрахим. Этот хитрый сукин сын избавился от Маларте, наложил лапы на очень ценную картину и устроил дело так, будто оказал мне большую услугу. Кроме того, он изловчился пристроить свою подругу, капитана Невес, на место начальника охраны Камелота. Этот Ифрахим – игрок. Но я внимательно наблюдаю за ним. Однажды он оступится – и я окажусь рядом. И поднесу ему его же голову на блюде.

Шри не особо ужаснулась услышанному. Она уже давно привыкла к интригам, соперничеству и уголовным наклонностям верхушки альянса. Дипломаты, чиновники, подрядчики и старшие офицеры систематически грабили города и поселки дальних, а Эуклидес безжалостно давил и угнетал, будто тюремщик наихудшего сорта.

Великая Бразилия внесла главный вклад в победу – и не была великодушной и терпимой к побежденным. Города, перешедшие на сторону Земли до войны и оставшиеся нейтральными, сохранили тень независимости, но их жители не могли никуда выехать без разрешения – а его давали редко. Их постоянно проверяли и обыскивали, ограничили доступ в сеть, запретили собираться в группы больше чем по пять человек и тому подобное. На Дионе ситуация была еще хуже. Там почти всех дальних загнали в тюремный лагерь, называвшийся Новый город, конфисковали почти все имущество, подвергали постоянным допросам и проверкам, вода, пища и все необходимое были строго рационированы. Если верить Эуклидесу Пейшоту, строгость – единственный способ добиться покорности. Но как раз поэтому между оккупантами и администрацией свободных городов постоянно возникали трения. К тому же знания и умения дальних пропадали попусту.

А политическая обстановка становилась все хуже для дальних. Альянс планировал перевезти так называемых особо опасных заключенных – включая выживших членов правительства Дионы – в особый лагерь на Луне. В Новом городе проводили полномасштабное тестирование новой программы «нулевого роста»: всем старше двенадцати лет принудительно вживили противозачаточные имплантаты. «Зеленые» радикалы в бразильском правительстве полагали, что мало заключить дальних в лагерь и ограничить во всем. Нужно еще лишить их возможности иметь детей. И не надо массовых казней, лагерей смерти – но будет медленное, гуманное, контролируемое угасание. Затем последний генетически модифицированный человек умрет, а с ним умрет преступление против эволюции, затеянное дальними. Процесс займет больше столетия – но он необходим для выживания человечества.

Если бы Великая Бразилия победила дальних одна, то программу «нулевого роста» уже применили бы на всех обитаемых лунах систем Юпитера и Сатурна. Но Евросоюз из гуманных соображениий отказался от программы насильственной массовой стерилизации. А Тихоокеанское сообщество не только установило взаимовыгодное партнерство с населением Япета, но и везло колонистов с Земли, расширяло базу на Фебе, а заодно угрожало аннексировать и заселить несколько меньших лун, чье население под угрозой оружия было увезено на большие спутники.

Разногласия между членами альянса по поводу целей и перспектив оккупации привели к противостоянию в духе холодной войны. Недоверие друг к другу и паранойя расцвели пышным цветом. К тому же, несмотря на усиление «зеленых» радикалов, Великая Бразилия не хотела отказываться от использования знаний и технологий дальних. Ведь и европейцы, и Тихоокеанское сообщество тащили к себе все попавшееся под руку и вполне могли натолкнуться на фрагмент экзотической физики, математики либо генной инженерии, способный стать основой новой технологии, столь же фундаментально изменяющей мир, как самолеты или антибиотики. Принятые радикалами законы загнали все научные исследования под жесткий контроль фанатиков от экологии, но работы на Луне и дальше не ограничивали, поскольку сочли их важными для безопасности страны. Шри и ее команде позволили исследовать сады Авернус, воссоздавать биотехнологию дальних и копаться в архивах Общей Библиотеки при минимальном контроле со стороны официальных комитетов и комиссий. Но профессора-доктора все время терзал и подгонял страх. Ведь свобода может быстро и неприятно кончиться. И страх этот рос изо дня в день.

Шри уже поверила в то, что сумела понять основные принципы, лежащие в основе экзотических садов Авернус. Профессор разговаривала со многими людьми, знавшими великого гения генетики либо работавшими с ней, и хотя попытки изготовить симулятор, воссоздававший ход мыслей Авернус, провалились, профессор-доктор еще питала надежду на успех. Просто нужно больше новых данных и хорошая интеграция уже имеющихся. Шри создала алгоритмы, отображающие относительные конфигурационные вероятности существ и растений – она назвала это «биологическим информационным пространством», – и узнала очень многое о том, как столь разнообразные сады Авернус поддерживали гомеостаз. Некоторые эволюционировали по биоциклам без кризисов, без радикальных сокращений популяции либо вымираний по полсотни лет. Шри нашла много новых особенностей дизайна, функционирования и распространения вакуумных организмов. Она использовала найденное, чтобы вывести породы, способные к псевдосексуальному сочетанию основных кодов, стохастическому наследованию разновидностей псевдорибосом, записывающих коды, и псевдомитохондрий, ответственных за метаболизм. То есть стали возможны вариации индивидуумов популяции, а значит, дарвиновский отбор.

Плюс ко всему, недавняя ссора с Берри подстегнула интерес к формированию человеческого мозга, к фундаментальным неврологическим механизмам, которые генерируют эмоции и управляют ими. Занятия новой областью науки позволяли отвлечься от тревожных мыслей об Альдере. Как всегда, начиная что-то с основ, Шри много читала, обдумывала, обобщала известное и составляла список еще не решенных вопросов. Если не принимать во внимание фрейдистские сказки и сомнительные социально-антропологические аналогии с молодыми низкоранговыми самцами шимпанзе, все исследователи были согласны относительно природы «переходного возраста». Подростковый бунт, истерики, обиды, внезапный гнев – результат дисбаланса в процессе созревания мозга. Эффект дисбаланса более выражен у юношей из-за огромных доз выделяемого тестостерона и более короткого, чем у девушек, периода финального созревания. Отсюда разрыв между эмоциями и когнитивными функциями.

Шри подумала, что этот дисбаланс – следствие крайне консервативной эволюции мозга. Несмотря на кардинальные различия телесных форм, мозг всех позвоночных имеет одинаковую структуру: передний мозг, средний, задний – исполняющие те же базовые функции. Хотя у млекопитающих (а в особенности у человека) очень разросся неокортекс, лимбическая система осталась в принципе той же, что и у рептилий, амфибий и рыб. А именно в ней находятся механизмы, регулирующие первичные основные эмоции: радость, страх, гнев, удивление, отвращение.

Эти эмоции и ассоциированные с ними выражения лица одинаковы и хорошо узнаваемы в любой человеческой культуре. Они намертво вшиты в мозг, они выражаются спустя миллисекунды после их запуска, а запуск провоцируется возбуждением таламуса почти без участия неокортекса. Оттого людей могут внезапно охватить страх или гнев, которым нет рациональной причины. Мозг реагирует без участия сознания, и в эволюционном смысле подобное короткое замыкание – отличная находка. Если на тебя прыгнул лев, надо бежать без раздумий. Остановишься поразмыслить что и к чему – съедят. Но люди уже давно не живут в африканской саванне. Многие ситуации, провоцирующие немедленные эмоции, не имеют отношения к выживанию. Иначе говоря, многие люди реагируют крайне обостренно на ситуации, не требующие острой реакции. И это поведение даже общепринято в некоторых культурах. Хуже всего с юношами. Они несутся практически от нуля до максимума по шкале развития в один непрерывный забег. Нет смысла взывать к их разуму. Их реакции происходят не от разума, и только постфактум сознание ищет объяснение иррациональному поведению.

Другие универсальные эмоции: вина, стыд, смущение, румянец любви, колючие иглы гордыни, зависти и ревности, приятное ощущение того, что тебя принимают равные тебе – то, что японцы зовут словом «амаэ», – ассоциируются с высшими когнитивными процессами, они дольше инициируются и дольше угасают, чем первичные эмоции. Некоторые, например ревность или стыд, свойственны и другим приматам, и не только им. А некоторые, например зависть или чувство вины, свойственны исключительно человеку. Было много дискуссий по поводу возможных проявлений вины или зависти у приматов и других млекопитающих, но, насколько поняла Шри, неоспоримых доказательств так и не было приведено. Все без исключения вторичные эмоции связаны с социальным взаимодействием, а не внешними угрозами, для их развития требуется долгое время, и потому они более чувствительны к общему настроению, уровню сознания – и могут быть изменены опытом и обучением. Первичные эмоции вроде рефлекса драться-убегать очень мало отличаются от культуры к культуре, но эмоции, связанные с когнитивными функциями, отличаются сильно.

В общем, если делать людей более рациональными, надо подавить первичные эмоции, возможно, затруднить их запуск – и подчеркнуть эмоции, связанные с высшими когнитивными функциями. А из этих эмоций самая интересная – амаэ. Для нее нет подходящего слова в португальском, английском и других главных западных языках, но ведь она по-настоящему универсальна. Шри знала ее прежде всего как удивительное теплое чувство после успешного доклада на конференции или семинаре: одобрение, ощущение ценности в чужих глазах, принадлежности к группе.

Эволюционная психология давала тому простое и ясное объяснение: эволюция развивала амаэ у гоминидов, отчаянно старающихся выжить в африканской саванне, потому что амаэ помогало сплотить группу, сделать ее сильней, уменьшить внутренние распри, добиться быстрейшего согласия всех и лучшего взаимодействия. Но Шри не интересовала голая эмпирика, пусть и кажущаяся правдоподобной. Главное – практическая польза. А она была в том, что, как показывали результаты, амаэ меняла порог проявления базовых эмоций. Она подавляла деструктивное для группы, пусть и в ущерб отдельному индивидууму. Если найти способ включить или индуцировать амаэ, Берри сможет ощутить, что он – часть чего-то большего, о нем заботятся, его судьба волнует других, его ценят. Тогда, возможно, прекратятся капризы и обиды, и он снова сможет полюбить свою мать.

Дальние проделали много хорошей работы над амаэ, ведь она была жизненно важной частью всех попыток создать научные Утопии. Шри несколько раз беседовала о ней с одним из ведущих исследователей амаэ Умм Саид в тюремном лагере Нового города.

Бразильские оккупанты построили Новый город в двадцати километрах к северу от Парижа на Дионе, и он стал живым примером выгоды сотрудничества, взаимопомощи и совместной работы – именно того, что поощряло амаэ. Хотя узкий клин купола был тесно заставлен безнадежно перенаселенными, небрежно сделанными жилыми домами, Новый город отнюдь не стал трущобой. Повсюду цвели крошечные сады, стены были одеты сплетенной из волокон сетью, усыпаны платформами и ящиками, где росли овощи и травы. На крышах появились игровые площадки, маленькие кафе и места отдыха, все крыши соединились сетью подвесных дорог и фуникулеров. О своих квартирах дальние заботились не меньше, чем об общественных местах. Хотя Умм Саид жила с партнером и четырьмя детьми в единственной маленькой комнате, та была чистой, светлой и чрезвычайно уютной. Скудные пожитки – в паре сундуков или висели на крючках, на полу – циновки из бамбукового волокна, вокруг единственного предмета мебели – низкого столика – разложены подушки. Спала семья на тонких матрасах, которые днем сворачивали и убирали.

Умм Саид – элегантная темнокожая женщина с очень быстрым и цепким умом. Как и большинство дальних, она щедро и без задних мыслей делилась идеями. Шри с Умм пили зеленый чай, пощипывали суши, приготовленные из водорослей, риса и ферментированных бобов, маленькие клецки, зажаренные на крохотной сковородке, и проводили часы за обсуждением высших эмоций.

По Умм Саид, развитие амаэ у дальних поощрялось прежде всего участием в общих делах – от планировки дорог до семейных праздников – и вознаграждалось активным интересом окружающих. Те, чье поведение больше поощряет амаэ у других, более чувствительны к тому, что поощряет амаэ их самих. У дальних была и особая, культурно-специфичная эмоция, «вандерлуст», сильнее всего проявлявшаяся у подростков и двадцатилетних: желание странствий, гнавшее из дому в путешествие от луны к луне.

Молодые люди зарабатывали на жизнь подвернувшейся работой, открывали то, что увлекало и захватывало их, изучали всевозможные разновидности культуры дальних, учились ладить с самыми разными людьми. Это помогало им быть терпимыми и доброжелательными, давало им чувство принадлежности не к отдельной группе, но ко всему сообществу дальних – и прививало привычку считать амаэ главной и самой ценной эмоцией, приучало жить в состоянии амаэ.

Шри, всегда быстро замечавшая логические пробелы, заметила, что эмоция, ведущая к большему сплочению группы, одновременно делает группы чувствительней к разнице между нею и другими. В стрессовых ситуациях эта повышенная чувствительность выливается в подозрительность и враждебность к чужим, а позитивная связь, одобрение окружающих, сплачивает и агрессию, делает группу воинственной толпой.

Умм Саид сказала, что подобные опасения хорошо знакомы дальним.

– Потому у нас есть тщательно откалиброванная система сдержек и противовесов, своеобразный механизм, направляющий коллективные эмоции в сторону и не позволяющий им захлестнуть и затопить рассудок, сделать людей толпой, – заметила Умм Саид.

– Этот механизм не сработал в Париже, – заметила Шри. – Перед войной там властвовала именно агрессивная толпа. Ваша система сдержек и противовесов разлетелась вдребезги.

– Увы, наш мэр демонтировал большую их часть. К сожалению, он был сыном землян. Его отец – дипломат Евросоюза, решивший переселиться сюда.

– То есть Мариса Басси был чужаком, не понимавшим опасности толпы, отщепенцем, который не учел важность амаэ?

– Возможно, он как раз очень хорошо понимал амаэ и обратил его себе на пользу, – сказала Умм Саид. – Как вы можете представить, его поступки интенсивно обсуждались. К сожалению, он погиб в битве за Париж, и мы уже не узнаем правды.

– Его тело так и не отыскали, и я слышала, что он не умер, но возглавил террористов – то есть ваше сопротивление, – заметила Шри.

– Их методы столь же бесплодны, как и прежние методы Басси. Они гораздо менее эффективны, чем коллективный ненасильственный протест.

– Не вижу доказательства преимуществ одного над другим. Вы испробовали буквально все, от бойкота до сидячих забастовок и голодовок. Но вы по-прежнему в тюремном лагере.

– Убеждение путем уважительной дискуссии – тоже ненасильственное сопротивление, – сказала Умм Саид и спокойно долила Шри чаю.

Пока Шри была очень далека от того, чтобы отыскать средство против капризов и истерик Берри. Работа над амаэ стала вещью в себе, как часто случалось у Шри. Она полагала, что Умм Саид ошибается. Родиться и вырасти как дальний – не единственный способ приобрести наклонность к амаэ. Нет препятствий к тому, чтобы модифицировать мозг, сделать его менее восприимчивым к поведению, инициированному базовыми эмоциями, простейшими сигналами лимбической системы. Если эмоции можно привить, создать воспитанием и внешним влиянием, то следы этого процесса запечатлены в мозгу. Их можно обнаружить – а значит, и воспроизвести искусственно.

Шри написала статью с рассуждениями на эту тему, представила ее посредством своего сетевого аватара на нескольких семинарах и конференциях психологов-бихевиористов и неврологов Великой Бразилии. Доклады были встречены хорошо. Работа над амаэ заняла большую часть времени, прошедшего с нападения на антарктическую базу, но Шри сумела обосновать выгоду своих исследований перед надзорной комиссией, рассказав о пользе развитых дальними методов социального и поведенческого контроля для управления поведением масс и влияния на прессу. Шри долгие годы ублажала то одну, то другую фракцию семейства Пейшоту и хорошо понимала, как заинтересовать чиновников и политиков.

Привычные хлопоты заглушали тревогу. А спустя сто шестьдесят один день после рейда на антарктическую базу один из ассистентов Шри, занимающийся поиском данных, нашел на известном научном интернет-форуме анонимный комментарий: «Я надеюсь, вы продолжите просвещать нас своей замечательной и вдохновляющей работой». Это послание содержалось в списке условных экстренных кодов, обговоренных Шри и Альдером, и значило, что Альдер жив и в безопасности.

Остаток дня Шри была на седьмом небе. Господи, Альдера не убили во время рейда! Неизвестно, с кем он, где он, как удрал с Антарктиды, что хочет делать, но главное – он жив, ему ничто не грозит, раз уж он осмелился выйти в сеть и оставить послание. Конечно, нельзя писать ответ или вообще хоть как-то реагировать на новость. Когда Альдер будет готов, он выйдет на связь сам. Он храбрый, умный, предприимчивый. Он скроется от властей, найдет способ призвать сторонников, отстроить исследовательскую базу.

А тем временем Берри переехал из Парижа в Камелот на Мимасе и организовал другой клуб, на этот раз с командой молодых дальних. Новое поколение, созревшее после войны и не сумевшее отправиться в обычное путешествие из-за ограничений альянса, не находило себе покоя – словно птицы, запертые в клетках, когда приближается время лететь на юг. Тревога и фрустрация выливались в протест – от мелкого вандализма и отказа выполнять свои обязанности до антиправительственных текстов и рисунков и постоянно увеличивающегося приема психотропных наркотиков. Некоторые даже пытались обосновать свое поведение неуклюже оформленной нигилистической философской доктриной, основанной на ситуационизме двадцатого столетия и нескольких разновидностях анархизма. Берри и его новые друзья организовали клуб в свободной зоне Камелота и собирали там адептов и приверженцев новой доктрины. Они верили в полное вымирание социальной иерархии, в оценку всего по содержанию, а не по категориальной принадлежности, в метафорический анализ всего и вся, от языка до культурной идентичности, с помощью набора изобретенных математических и педагогических формальных языков. Во всем этом отчетливо ощущалась игра, насмешка, вызов. Если оборвать все связи, классифицировать любое явление и вещь только по сиюминутной ценности, жизнь потеряет всякий смысл. Любое явление, включая и саму доктрину, представляется в лучшем случае причудливой забавой или шуткой. Но Берри воспринял доктрину и ее выводы очень серьезно. Он верил в то, что клубные ритуалы: мерный рокот первобытных ритмов, дикие хаотичные танцы, сложные светомузыкальные шоу, психотропы, активизирующие выделение серотонина и создающие подобие так называемого океанского настроения, когда чувствуешь, как твое «я» растворяется в окружающем, – нечто большее, чем просто способ ненадолго убежать от опостылевшей действительности. Берри считал, что игра химии и музыки – это настоящее религиозное просветление, трансцендентный экстаз, приближающий к богу.

Из-за этого Шри рассорилась с сыном. Она предложила воссоздать такое же состояние при помощи магнитно-резонансной томографии с обратной связью, специально сконструированных вирусов и прочих процедур, манипулирующих информационными каналами мозга. Шри сказала, что это поможет ему справляться с перепадами настроения, а Берри ответил, что она пытается превратить его в покорного зомби. Спор пошел на высоких тонах, с взаимными оскорблениями. Тогда Берри сидел уже на целой батарее психотропных. После ссоры они перестали общаться.

Шри занялась работой. Ничего другого не оставалось. Работа составляла ее суть, была неотъемлемой частью. Время шло, новых известий от Альдера не появилось.


Когда миновал год с небольшим после рейда на антарктическую базу, симпатизирующий Шри офицер с Титана сообщил, что отыскалось убежище Авернус.

Шри в тот же день вылетела с Дионы на Титан. Она не позаботилась о разрешении от Эуклидеса Пейшоту или о военном транспорте. Она потребовала шаттл, направилась прямо на Титан, села на бразильской базе у Танк-тауна, на берегу моря Лунина. Спустя четыре дня она на борту дирижабля направилась к северному краю Ксанаду, области величиной с континент у экватора Титана.

Суровая гористая местность напоминала предгорья Гималаев: неровные, сдавленные гряды холмов, рассеченные тектоническими разломами и руслами рек. Как и Гималаи, эту местность создало столкновение двух плит коры. Хотя в случае Титана плиты лежали на океане богатой аммиаком воды, а не на расплавленном камне мантии. Логово Авернус пряталось на краю извилистой долины между грядами утесистых гор. До того как тектоническая активность подняла долину, она была руслом, прорезанным потоками жидкого метана и этана после редких, но свирепых бурь на экваторе. Теперь дно долины стало плоской равниной, усыпанной гидрокарбонатным песком, окаймленной скалами из аммиачно-водяного льда, твердого как камень, изрезанного каньонами и ложбинами, начинающимися от сколов у самых вершин и заканчивающимися внизу треугольными кучами обломков.

Шри настояла на том, чтобы идти пешком – и в одиночестве. Ей хотелось своими глазами оценить место, где укрывалась Авернус, прикоснуться к его сути.

Над головой вздымались отвесы, испещренные такой густой сетью расщелин, что конусы обломков внизу слились в непрерывный склон, плавно спускающийся к плоскому днищу долины, засыпанному черным гидрокарбонатным песком, изрезанному извилистыми руслами. Песок смело в низкие длинные дюны с гребнями, перпендикулярными обрывам. Дирижабль встал над одной из них, будто растопырившийся скат, и, зацепленный причальными канатами, дрожал под суровым ветром. На дальней стороне долины похожий на пилу хребет тонул в вездесущей оранжевой дымке.

Черная ледяная крошка лопалась, будто попкорн под ботинками скафандра. Шри с трудом топала вверх по пологому склону. Она привыкла жить на Дионе легкой, как птица. После двух десятых земного тяготения кости казались сделанными из камня, а на спину будто села злобная мстительная старуха. Пока Шри добралась до выровненной площадки размером с футбольное поле у навеса, где Авернус прятала небольшой самолет, профессор запыхалась и облилась потом.

Поисковая партия содрала фуллереновое камуфляжное полотнище. Самолет был ярко-красный, с большим пропеллером на носу, куцыми крыльями и закрытым кокпитом. Он бы показался вполне уместным и на Земле.

Шри уже видела его. Она тогда лежала на скальной гряде в вулканической кальдере, опрокинутая на спину, обездвиженная путаницей волокон, испущенных тварью, созданной Авернус, Самолет пролетел над беспомощной охотницей, будто насмешка. Именно тогда Шри решила ни за что не отступаться от поисков гения генетики. И вот, хотя Шри ступила на порог одного из убежищ Авернус, она не ощущала ни восторга, ни торжества. Прошло четыре года, а соперница оставалась все такой же неуловимой и загадочной.

Шри вскарабкалась по тропинке на краю расщелины, с трудом переставляя ноги по ступенькам грубо высеченной лестницы. Мышцы горели огнем, кровь стучала в висках. Каждые пару минут приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. У самой верхушки скалы тропинка повернула и нырнула в такую узкую щель, что плечи скафандра касались стен. Тропа упиралась в стандартный шлюз. Шри прошла через него и оказалась на лестнице, спускающейся в изогнутое помещение, похожее на внутренность улиточного панциря. Сверху донизу – разрисованный случайно разбросанными овалами и кругами экран, с него лился теплый свет земного дня. Вдоль ступенек журчал ручеек, пробираясь между пряными травами и овощами к газону с настоящим дерном и маленькому саду из узловатых карликовых плодовых деревьев.

Шри сняла шлем, закрыла глаза, вдохнула прохладный воздух, запах влажной земли и свежей растущей зелени, затем сошла вниз по плавно изгибающейся лестнице. Между яблонями висел гамак. В нише под лестницей – туалет и душ, в другой нише – стандартный пищевой процессор. Похоже, Авернус жила на КАВУ-пище и том, что могла вырастить в своем крошечном садике. Энергия поступала от турбин ветрогенератора, спрятанных в туннеле на поверхности, и от термогенератора, улавливавшего остаточное тепло в глубине льда, вдали от поверхности. Шри попыталась представить, каково жить одной в норе под вечным льдом Титана, когда в радиусе двух тысяч километров от тебя никого нет, а компанию составляют лишь свои же мысли. Изо дня в день растить овощи, поддерживать примитивную систему жизнеобеспечения, иногда гулять по долине или по горам за растрескавшимися скалами.

Шри показалась, будто она пытается проникнуть в жизнь призрака. И представилось, как старуха отворачивается, уходит по тусклой земле, исчезает, растворяется в дымке.

Шри обследовала жилище, вышла наружу, спустилась по тропинке, пересекла дюны и вернулась к дирижаблю. Командующий поисковой партией лейтенант отвел дирижабль на два километра вниз по долине, к месту, где стоял корабль Авернус: изолированная посадочная площадка среди огромных ледяных пиков на невысоком холме – тектоническом желваке, вылезшем посреди черных дюн долины.

Это место заметил один из разосланных Шри автономных дронов, а глубокое радарное сканирование открыло и логово гения генетики. Форма и размер камуфляжного полотна указывали на то, что корабль Авернус – защищенный тепловыми экранами посадочный модуль, на каких до войны дальние перевозили людей и грузы через атмосферу Титана. Никто не знал, когда стартовал модуль и на какой лег курс. На Титане отсутствовал радарный контроль движения, модуль, скорее всего, был защищен от сканирования, а после выхода из поля тяготения луны лег на траекторию, требующую меньше всего топлива.

Шри не сомневалась, что Авернус покинула систему Сатурна. С какой стати рисковать, кочуя с луны на луну? Наверняка Авернус встретилась с кораблем, и он увез ее далеко, быть может на Нептун. В последнее время приходили новости об усилившейся активности вблизи Нептуна. Эуклидес Пейшоту то и дело заговаривал про карательную экспедицию, ходили слухи о том, что Тихоокеанское сообщество тайно связалось с бунтовщиками-дальними.

Дирижабль опустился, отстрелил швартовы, Шри сошла вниз и вскарабкалась на посадочную платформу. Вокруг торчали ледяные пики величиной с дом, гладкие, как яйца, обтесанные ветром, несущим гидрокарбонатный песок. У некоторых подточило основание, и они стояли на тонких ножках. Настоящий сад огромных скульптур среди черного, изборожденного ветром песка.

Шри поискала следы, отпечатки подошв, но ничего не смогла заметить. Несомненно, ветер сгладил все. Затем она вышла из тени дирижабля и вскарабкалась на самый нос холма, похожего на корабль. Лесенка черных дюн между отвесными скалами уходила вдаль, терялась в оранжевой дымке. Ветер шипел на шлеме скафандра, будто статический разряд. Шри поклялась неустанно искать Авернус, а когда отыщет, убедить работать вместе, долго и плодотворно сотрудничать, но мысль о том, что придется лететь на самый край Солнечной системы, наполняла душу тоской и отчаянием.

Шри устала искать. Хватит уже. Она распорядится, чтобы Гунтера Ласки допросили с пристрастием. Старый пират наверняка знал про убежище. И со свободами Танк-тауна надо покончить раз и навсегда. А потом Шри прекратит поиски. Уже есть данные по садам Авернус, результаты допросов ее помощников, огромная интегрированная база данных по работам Авернус. Хватит идти следом. Настало время двигаться дальше.

Шри в последнее время много думала о фенотипических джунглях на Янусе. Теперь с маленькой луной возникли политические проблемы. Тихоокеанский союз захотел заселить Янус своими самыми выносливыми колонистами и дал понять, что ему не требуется согласия Евросоюза либо Великой Бразилии. Когда Шри в последний раз встречалась с Эуклидесом Пейшоту, тот брызгал слюной и половину времени потратил на проклятия в адрес наглых тихоокеанцев. Ну так прекрасно. Шри предвосхитит планы Тихоокеанского союза, переместит лабораторию на Янус, поселится в фенотипических джунглях и создаст свои джунгли. Пора уже использовать на практике все узнанное. А Эуклидесу можно пообещать богатство, дать ему львиную долю в прибылях с открытий.

На льду, твердом как алмаз, под оранжевым небом Титана профессор-доктор Шри Хон-Оуэн снова начала строить свое будущее.

Часть четвертая Бунтовщики

1

Фелис Готтшалк уже отсидел пять лет за убийство. В тюремном лагере он работал в качестве «капо» – заключенного, надзирающего за другими заключенными. Перед войной преступники, совершившие акты насилия из-за недостатков или сбоев в биохимической системе мозга, подверглись бы курсам интенсивной терапии. Теперь насильники и убийцы управляли сотнями мирных протестующих, отказников, бывших политиков, лидеров движения за мир с Землей, запихнутых в смердящие туннели тюрьмы особого режима, выстроенной европейцами за Ксамбой на Рее. Не считая редких самоубийств и сидячих протестов, работа особого труда не доставляла. Бежать было невозможно. Каждому заключенному вживили в третий позвонок крохотную капсулу, не только постоянно передающую координаты, но и отрастившую псевдоаксонные волокна, проникшие в ствол спинного мозга. Эти волокна вызывали жуткие головные боли и спазмы при попытке выйти хоть на шаг за пределы тюрьмы. Как и при жизни на свободе, заключенные организовали целиком демократическое сообщество, похожее на город до войны. Большинство из принципа отказалось сотрудничать с тюремщиками, работать на фабриках, фермах или полях вакуумных организмов, но отказники вовсе не сидели без дела. Команды добровольцев убирали спальни и общественные места, ухаживали за системами жизнеобеспечения. Группки энтузиастов писали и ставили оперы, хоровые пьесы, театральные представления, организовались школы и дискуссионные клубы буквально по всем научным и художественным направлениям, велись бесконечные споры о бесконечных проблемах этики и морали.

Фелис Готтшалк не подружился ни с кем. Его, совершившего редкое и отвратительное преступление – убийство человека, – чурались люди. Фелис не участвовал в зверствах, учиняемых собратьями-капо над заключенными, – но и не препятствовал им. Многие капо проводили долгие часы в фантазиях о том, что сделают после освобождения из тюрьмы: лелеяли сложные планы мести, мечтали о состояниях, которые соберут, работая полицейскими на альянс, о райских кущах в заброшенных поселках и оазисах, которыми альянс непременно вознаградит за добросовестную помощь. Для Фелиса Готтшалка все мечты о будущем закончились вместе с миссией поиска Зи Лей. Все пошло так скверно, испортилось навсегда. Теперь осталось лишь нести наказание за неудачу, искупить и смерть брата, и самонадеянность, и глупые надежды, смертные грехи эгоизма и гордыни.

Он работал каждый день, нес одну ночную вахту за другой. Так и проходила его жизнь целых пять лет. Но однажды его позвали в административный блок и предложили либо оставаться капо до конца жизни в Ксамбе, либо вызваться добровольцем на Луну, спутник Земли, чтобы работать в новой экспериментальной тюрьме, построенной европейцами и их бразильскими союзниками, кланами Набуко и Пейшоту. После десяти лет работы Фелис получит свободу и станет гражданином Евросоюза.

Бывший шпион спросил, куда можно отправиться после освобождения. Беседовавшая с ним женщина, капитан войск Евросоюза, пожала плечами и ответила, что куда угодно.

– А смогу я отправиться на Землю?

– Если считаете, что сумеете выжить там, почему бы и нет?

В первый раз после ареста в сердце Фелиса родилась слабая искорка надежды. Он всегда мечтал вдохнуть земной воздух, пройтись под голубым небом, увидеть своими глазами леса и океаны. Конечно, Фелис не получил бы такой шанс, если бы не заслужил его. Убитый брат, Дейв‑27, когда-то сказал, что добро может вырасти из зла так же, как из грязи растут прекрасные цветы. Уже прошло пять лет искупления за злое дело. Возможно, за десять лет вина искупится полностью, Фелис очистится и сможет начать новую жизнь, найдет другой способ служить Гее и богу.

Фелис выбрал – и отправился на Луну.

Он полетел вместе с тремя такими же капо и несколькими десятками заключенных, которых отобрали европейцы: бывшими членами сената Ксамбы, правительства Багдада на Энцеладе; это были лидеры ненасильственного протеста, они удрали в Ксамбу с началом войны. Капо и заключенные провели путешествие в холодном сне, в гибернационных гробах, загруженных в трюм грузового корабля. Корабль вышел на орбиту вокруг Земли, гробы перегрузили на челнок, тот прибыл на Луну, где груз и оживили.

Фелис Готтшалк очнулся в тюремной клинике – вялый, растерянный, с горящей огнем кожей. Он не сразу понял, что пострадал от редкой нетипичной реакции при воскрешении и чуть не умер. На следующий день, когда он уже мог более или менее ясно мыслить, пришла медтехник, похожая на птичку бледнолицая старушка с лоснящимися рыжими волосами, подрезанными так, что они казались шлемом на маленькой голове. Техник принесла еще одну дозу плохих новостей, кратко, но дружелюбно рассказала о том, что у Фелиса развивается аутоиммунная болезнь, напоминающая системную волчанку.

– Ваша иммунная система атакует ваши же соединительные ткани в суставах и легких и на вашей коже. Скажите, перед тем как отправиться сюда, вы страдали от раздражения кожи?

– В тюрьме у всех были проблемы с кожей, – ответил Фелис. – Грязный воздух, и ели мы только КАВУ-пищу.

– У вас сейчас очень сильная реакция, поразившая восемьдесят процентов кожи. Я прописала вам стероиды, чтобы уменьшить воспаление. У вас также немного уменьшилась способность легких усваивать кислород из-за рубцов, появившихся от небольших воспалительных очагов. Со временем рубцевание увеличится, дышать станет тяжелее. Это повлияет на сердце, потому что в кровь будет поступать меньше кислорода, сердцу придется качать интенсивнее. К тому же у вас будет развиваться лейкемия. Ваша иммунная система начинает атаковать клетки костного мозга, производящие эритроциты – клетки, переносящие кислород. С этим я могу бороться переливанием крови. Возможно, я смогла бы излечить лейкемию пересадкой костного мозга, если бы нашелся совместимый с вами донор. Но это нелегко.

Техник сурово посмотрела на Фелиса Готтшалка.

– Видите ли, я секвенировала вашу ДНК и обнаружила кое-какие изменения.

Шпион попытался приподняться. Но он был очень слаб, а тяготение на Луне намного сильнее, чем на Рее. Да и желание убить старуху быстро прошло. Фелис упал на подушку, кровь бешено колотилась в висках. Он спросил, что она собирается делать.

– Если считаете, что я выдам вашу тайну здешнему начальству, то, уверяю вас, заблуждаетесь. Насколько я понимаю, мы тут все в одной лодке, включая капо. И даже тех капо, которых модифицировали очень необычным образом: сделали мускулы сокращающимися быстрее, чем у обычных людей, упрочнили сухожилия, уменьшили время передачи сигнала по нервам. Колбочки в ваших глазах реагируют на инфракрасный свет и на ультрафиолет. И так далее, и тому подобное. Похоже, те, кто вас модифицировал, хотели сделать из вас солдата.

Шпион отвернулся, чтобы не смотреть в глаза технику.

– Перед войной ходили слухи о том, что «призраки» зашли очень далеко в генной модификации людей.

– У меня было необычное детство, но я не «призрак», – сказал шпион.

– Не хотите рассказывать – не рассказывайте. Я не буду выпытывать. Но все, что вы знаете, может помочь в разработке терапии для вас, – сказала старуха и объяснила, что не может вылечить его, потому что не имеет доступа к необходимым ретровирусным препаратам.

Можно попросить о помощи бразильцев и европейцев, управляющих тюрьмой, но, если они согласятся лечить, обязательный генетический скан выявит все странные модификации. Можно смягчить проявления болезни переливаниями крови, большими дозами стероидов, даже фототерапией. Но если ничего не сделать с глубинной причиной, то проявления со временем будут ухудшаться и осложняться.

– Если уж нет шанса на выздоровление…

– Вы хотите знать, не убьет ли вас болезнь? Да, к сожалению, убьет. Но не сразу.

– Сколько у меня времени? – спросил шпион.

– Честно говоря, я не знаю. Ответственные за ваше состояние гены локализованы во многих местах ДНК, они разные, их активирует большое число внешних воздействий. Проще говоря, ваша болезнь – результат сложного взаимодействия ваших генных модификаций и внешнего влияния. Возможно, те, кто модифицировал вас, не представляли последствий. Или посчитали подобный исход маловероятным. В любом случае, хотя болезнь по признакам схожа с волчанкой, этиология разная, и развитие тоже будет, скорее всего, иным. С определенностью я знаю только то, что вы болели уже давно, но болезнь, несомненно, обострилась после гибернации либо выхода из нее.

– Я проживу десять лет? – спросил шпион.

– Вы хотите знать, сможете ли дожить до конца своего срока?

– Я хочу знать правду, – сказал он.

– Извините, но вряд ли.

От смеха болят легкие. Там будто шевелится что-то тяжелое и острое. Воспаленная кожа на лице лопается сотней крохотных трещинок. Слезы катятся из глаз, падают на щеки – и щекам больно. Боже мой, больно даже плакать. Но смех выпустил на свободу что-то уже давно сидевшее и грызшее изнутри. Шпион ощущал, как оно оставило его.

– Я думал, меня покарали за то, что я возомнил себя кем-то другим, а не собой, – смеясь, сказал шпион старухе. – Но меня покарал не бог, не судьба. Все гораздо проще. Делавшие меня люди плохо справились с работой. Только и всего.

2

Когда наступал ее черед укладывать близнецов, Мэси Миннот приглушала свет в спальной нише до яркости ночных звезд и рассказывала историю про Землю. Мэси с удивлением обнаружила в себе талант рассказчицы, так запросто и внезапно, будто упала, споткнувшись, и нашла дар. Кстати, так она и начала вечернюю сказку о своей придуманной юности.

– Я сидела на срубленном дереве в лесу на расчищенной поляне, ела свой ленч – и вдруг упала, – рассказывала Мэси близнецам.

Хан и Хана, шестилетние и белокурые, лежали голова к голове и смотрели одинаково: сонно и серьезно.

– Почему я упала? Да потому что заметила, как что-то мелькнуло. Я опрокинулась на спину, а надо мной просвистела стрела и воткнулась в сосну. Стрела была с черными перьями, из дерева вытекла живица и побежала по древку стрелы – словно дерево кровоточило.

Конечно, рассказ продвигался не так быстро, потому что приходилось объяснять буквально все. Хан и Ханна знали про сосну, они помогали Мэси сажать ускоренно выращенные саженцы в парке поселения. Но близнецы никогда не видели взрослого дерева. Они, в принципе, знали о лесе, но с трудом представляли парк настолько большой, что можно идти по нему целый день и не добраться до края. А что касается лука и стрел, то отказывало даже и воображение.

Но в этом-то и была соль рассказов о жизни в мире, откуда явилась Мэси – и откуда в древности вышли все дальние. У Ньюта были свои идеи насчет хороших историй на ночь: большей частью про пиратов и головокружительные приключения в огромных пещерах под поверхностью лун или в гигантских городах-пузырях, плывущих в лазурном океане атмосферы Нептуна. Нюьт рисовал одну за другой красочные сцены, без связи и сюжета – и так без конца.

– Тебе нужно придумать несколько хороших героев и показать, что с ними стало, – увещевала его Мэси. – Рассказ строится на том, кто они и чего хотят и с чем им приходится справляться на пути к своей мечте. Как можно просто громоздить кучей приключения без всякого смысла?

– Спасибо, но детям очень нравятся мои истории, – парировал Ньют.

Мэси любила, когда он так вот снисходительно усмехался, самым краешком рта, и его глаза светились лукавой дерзостью, любила даже тогда, когда злилась из-за этой дерзости. Ньют спокойно выслушивал любую критику, потому что попросту не принимал ее всерьез.

– Моя мама обычно рассказывала мне что-то из Библии, из ее первоначальной версии, – сказала Мэси. – В Ветхом завете есть чудесные истории. Посмотри как-нибудь.

– Да я уже посмотрел – еще после твоего первого совета взяться за Ветхий завет. Да, там интересные сюжеты – но почти все с насилием.

– Твои пиратские истории всегда заканчиваются дракой, – заметила Мэси.

– Они не настоящие. И пираты тоже. Никто не умирает – в отличие от того гиганта, которого мальчишка убил камнем, и от бедолаги, которому две женщины отрезали голову из мести. Я читал и думал: ну неужели мама Мэси пихала это в голову малышке? Все пытаются завоевать друг друга, перебить врагов или превратить в рабов. Неудивительно, что моя Мэси выросла такой свирепой и жестокой.

– Жить на Земле непросто. Это свирепое и жестокое место.

– А ты скучаешь по ней? Ну, по своей маме? Ты почти не рассказываешь про нее. Почему? – спросил Ньют.

– Я почти не думаю о ней. Как по-твоему, это делает меня плохим человеком?

Ньют пожал плечами.

– Честно говоря, когда я подросла, то стала обузой для нее. Потому я и удрала. Она стала такой святой, по восемнадцать часов в день виртуальной реальности: искала в цифровых пейзажах отпечаток бога… Мои лучшие воспоминания о ней – из раннего детства, когда мама еще не ушла в Церковь Божественной Регрессии. Мама играла со мной и читала мне. А потом она подписала пакт, стала святым математиком, и мне пришлось жить вместе с другими детьми в церковном приюте. Сперва я скучала по маме. Потом перестала.

– Моя свирепая жестокая девочка со свирепой жестокой Земли, – нежно выговорил Ньют. – Ты очень изменилась с тех пор, как убежала из церкви.

– Да. Но, как оказывается, куда бы я ни сбежала – от прошлого не уйти. В особенности когда оно становится настоящим.

Когда Свободные дальние прибыли на Нептун, то обнаружили, что его крупнейшая луна, Тритон, занята «призраками», последователями религиозного культа. Их таинственный лидер объявил, что им руководят послания, отправленные его же будущей ипостасью с землеподобной планеты, обращающейся вокруг звезды Бета Гидры. Мэси уже имела несчастье столкнуться с «призраками». Их банда захватила Мэси перед войной, потому что Мэси стала символом движения за мир с Землей. Было очень неприятно обнаружить логово «призраков» как раз в системе Нептуна. Они строили город под поверхностью Тритона. «Призраки» согласились помочь – но лишь при условии присоединения к их «великому начинанию». Несколько человек согласилось. Остальные поселились на Протее, следующей луне.

Хотя Протей и был второй по величине луной, по массе он вчетверо уступал Тритону, небольшому угловатому куску льда со средним поперечником в четыреста километров и буйным прошлым. Четыре миллиарда лет назад Тритон вместе с парным планетоидом прилетели из пояса Койпера и повстречались с Нептуном. Тяготение ледяного гиганта исказило траекторию пары, второй планетоид выбросило прочь, Тритон захватило, и траектории прежних лун Нептуна сильно исказились. Выброшенные со стабильных орбит, они полетели хаотически, соударяясь друг с другом, разбились на части, образовали диск из обломков. После того как стабилизировалась орбита Тритона, часть обломков собралась вместе и сформировала несколько новых лун, в том числе и Протей.

Когда Свободные дальние решили поселиться на нем, то сначала ограничились простым туннелем, крытой канавой. Остро не хватало стройматериалов и других ресурсов, тяжело давила на душу потеря четырех кораблей и шестнадцати человек и немедленное дезертирство нескольких Свободных к «призракам». Но оставшиеся были молоды, выносливы и полны энтузиазма. Они хотели превратить наспех выкопанную канаву в просторное жилье. Они выстроили шахтерский поселок на Сао – хаотично обращающемся по дальней орбите спутнике, богатом углеродными материалами, – использовали уцелевших строительных роботов для того, чтобы углубить кратер возле экватора Протея, нарезать склоны террасами, перекрыть куполом из панелей строительного алмаза и фуллереновых балок. Первое время работа была опасной и тяжелой, жили впроголодь, трудились долгими сменами. Но неунывающий, всегда радостный Идрис Барр, казалось, упивался возможностью преодолевать препятствия – и естественным образом стал вождем Свободных дальних. Он даже отговорил нескольких от ухода к «призракам» – хотя в конце концов треть Свободных ушла к ним.

Были и другие потери. Когда на Сао временный купол потерял герметичность, погиб Галилео Аломар. Когда уже завершалось строительство купола, умер Хидеки Сусо, зажатый между пластинами строительного алмаза. Когда устанавливали люстры, поскользнулась и сорвалась Аня Азимова. На ее обвязке лопнула пряжка, и Аня полетела вниз с полукилометровой высоты. Даже при крошечной гравитации Протея падение с такой высоты мгновенно убило ее.

Ее гибель стала в особенности тяжелой потерей для Свободных дальних. Ее партнер, Тор Херц, пилотировал один из четырех медленных кораблей, атакованных и уничтоженных бразильскими дронами при бегстве с Урана. Аня оставила двух двухлетних близнецов, Хана и Хану. После долгого обсуждения всем обществом Ньют и Мэси вызвались усыновить их. Ньют и Мэси решили узаконить свои отношения, и принятие близнецов стало первым шагом. Некоторые дальние вступали в брак согласно своей вере или убеждениям, но Мэси давно потеряла веру в то, что ей вбивали с детства в голову в Церкви Божественной Регрессии, а Ньют и вовсе не был религиозен. Как большинство дальних, Мэси и Ньют закрепили свои отношения простой короткой церемонией. На ней присутствовали все. А потом праздновали на буйной и веселой вечеринке.

А вот со своими детьми вышло хуже. Геном Мэси был простым, не модифицированным, а Ньют, как и все дальние, нес искусственные гены в хромосомах. Часть этих генов приспосабливала организм к малой гравитации: однокамерные сердца в главных артериях рук и ног, не дававшие крови застаиваться там. Другая часть меняла обращение кальция в организме, чтобы кости не делались хрупкими, обостряла пространственную ориентировку. Новые гены кодировали клеточные механизмы, восстанавливающие радиационные повреждения хромосом, увеличивали число колбочек на глазном дне, чтобы различать цвета даже в свете Луны земной ночью, помогали погружаться в гибернацию. У Ньюта отсутствовали аппендикс и зубы мудрости, но был запасной ряд зубных зародышей под взрослыми зубами. То есть он не был генетически совместимым с Мэси. Хотя они могли бы вплести новые гены в хромосомы яйцеклеток Мэси, единственный генетик Свободных дальних убежал к «призракам», а кроме него никто не обладал необходимыми умениями. Мэси с Ньютом попробовали вырастить зародыш в инкубаторе, но оставили затею после нескольких неудачных попыток. В общем, если не дезертировать к «призракам» – тупик.

Мэси немного мучила совесть. В конце концов, стало легче, когда не пришлось решать самой, рожать или нет. Как-то не по себе уходить в черную темноту, на самый край системы, да еще нести туда новую маленькую жизнь…

Хотя Свободные дальние и устроили себе новый дом на Протее, будущее оставалось неопределенным и зыбким. Соседи не внушали доверия. Силы альянса могли нагрянуть и сюда.

И вот, спустя четыре года после прибытия в систему Нептуна, в лицо Свободным снова ткнули уязвимостью и беззащитностью новой колонии. С системы Сатурна летела группа дипломатов Тихоокеанского содружества. «Призраки» не скрывали своих контактов с тихоокеанцами – как не скрывали и того, что дезертиры принесли «призракам» секрет быстрого термоядерного реактора. «Призраки» считали себя хозяевами системы, а сквоттеры на Протее не имели права голоса, а если бы осмелились протестовать или противиться, последствия были бы самые жесткие.

Впрочем, многие Свободные обрадовались новости. Когда на общих собраниях заходила речь о визите дипломатов, Мэси всегда указывала на то, что гости, скорее всего, прибыли оценить силы и слабости «призраков» и предъявить какой-нибудь ультиматум, а не поговорить по-дружески. Однако большинство верило, что визит станет первым шагом к заключению пакта с Тихоокеанским содружеством и примирению с альянсом. За последние семь лет в жизни было так мало надежды, что люди хватались за каждую соломинку, пусть и донельзя тонкую.

И потому все опять повисло на волоске. Мэси все больше думала о том, что их с Ньютом детей ожидало бы тяжелое и тревожное будущее. Но когда дело зашло об уходе за сиротами-близнецами, Мэси не сомневалась – и ни разу не пожалела о выборе. Хана и Хан достигли того периода в жизни, когда развитие пошло скачками, когда десять единиц IQ приобреталось за ночь. Малыши постоянно удивляли Ньюта и Мэси неожиданными поворотами мысли, новыми интересами. Как и большинство детей Свободных дальних, близнецов, в сущности, заставляли взрослеть. Образование они получали обрывочное, с сильным упором на практическую сторону. Работы хватало, а дети подросли и могли делать то, что им по силам.

Новое жилище уже перекрыли куполом, герметизировали, нагрели до подходящей температуры и заполнили воздухом под нормальным давлением. Дно кратера затопили, поверхность воды покрыли мономолекулярной квазиживой пленкой, чтобы угомонить волны, легко рождавшиеся в ничтожной гравитации Протея, в воду запустили модифицированные водоросли, быстро разросшиеся в подводные леса, чьи длинные ветви тянулись под беспокойной поверхностью. Бригада строительных роботов обустроила террасы, придала им вид природных форм и воздвигла группки малых куполов-палаток – домов, которые могли бы герметизироваться в случае внезапной катастрофической протечки большого купола. Под поверхностью соорудили аварийные убежища, от них туннели вели на восток и запад от поселка к посадочным платформам. На поверхности высадили вакуумные растения – в мелких траншеях под зеркалами, собирающими слабый свет далекого Солнца. На верхних террасах поселка раскинулись луга, заросли белой ели, лиственницы, сосны Дугласа, белой сосны и сосны Пиньон, все – карликовые, модифицированные для малой гравитации. Пейзаж выглядел горным лесом и тундрой, какие бывают на большой высоте в горах западного побережья Северной Америки.

Свободные дальние назвали свой новый дом Стремлением. Несомненно, когда завершится строительство, он будет прекрасен. Но многие считали его лишь временным убежищем. Ньют и его группа реакторщиков хотели исследовать ближний край облака Койпера и разрабатывали планы строительства поселений, пригодных для тех мест. Мэси присоединилась к небольшой группе поисковиков, и они отыскали в Общей Библиотеке план жилищ-пузырей с оболочкой из квазиживых полимеров и аэрогельной изоляцией, удерживаемой внутренним давлением и паутиной фуллереновых распорок, опирающихся на центральный узел. При использовании новых материалов, созданных уже после разработки жилища-пузыря, его размеры можно было увеличить до протеевских. То есть на любую орбиту вокруг Солнца можно запустить целые архипелаги жилищ. Группа поисковиков разрабатывала архитектурные схемы для нулевой гравитации, Мэси придумывала простые и устойчивые экосистемы. Приятное занятие, разминка для ума – но поневоле закрадывалась мысль: а может, это и вправду способ перекочевать поближе к Солнцу? Создать тысячи плавучих садов вблизи живительного тепла?

Тем временем Свободные дальние вовсю хлопотали на Протее. Дел хватало. Однажды Мэси работала с группкой детей на террасе западного края поселения, показывала, как сажать ростки деревьев. Дети, одетые в подбитые утеплителем брюки и куртки, скакали туда и сюда, звонко щебетали и смеялись, таская лопаты, саженцы и банки с водой с места на место. Дети копали лунки, подсыпали гранулы удобрения, утаптывали почву вокруг саженцев и щедро поливали их водой. Как всегда, Мэси заразил неподдельный ребячий энтузиазм. Так было хорошо смотреть на их наивное, искреннее согласие со всеми странностями жизни и места, которое они уже называли домом. Для детей странное стало обычным, а обычное – странным, и это позволяло взрослым иначе посмотреть на свои проблемы и предубеждения.

Мэси спроектировала и построила фабрику почвы – и та работала очень эффективно. Большую террасу в форме длинного изогнутого боба покрывал полуметровый слой почвы на подушке из сидеритового и фуллеренового гравия, с дерном, образованным быстрорастущей травой и клевером. Под лучами алмазных ламп, подвешенных в апексе купола, терраса казалась устланной роскошным изумрудным ковром.

Идрис Барр позвонил, когда Мэси показывала Хану и Хане образчик почвы под увеличительным стеклом. Хан с мрачным усердием изучал извивающихся нематод, ногохвосток, похожих на диковинных механических лошадок, тонкие паутины грибницы, похожие на драгоценные камешки колонии цианобактерий. Хана щебетала, называла по именам крошечных зверей – ив половине случаев угадывала.

В кармане завибрировали спексы. Мэси надела их.

– Мне кажется, вы называете подобное конфронтацией, – сказал Идрис Барр. – С тобой хочет поговорить Сада Селене.

– Надеюсь, ты сможешь вежливо сообщить ей, что я занята?

– Боюсь, слишком поздно. Она уже на пути сюда.

Мэси обернулась и увидела, как две фигуры скользят по подвесной линии, протянутой через пространство под куполом.

– Она хочет кое-что предложить тебе, – сообщил Идрис Барр.

– Что именно?

– Она хочет, чтобы ты повстречалась с дипломатами Тихоокеанского сообщества, когда те прибудут.

– Да ты шутишь! – изумилась Мэси.

Прибывшие миновали прозрачный барьер, огораживающий террасу, и аккуратно спрыгнули на площадку станции у рощицы белых елей.

– Мэси, я говорил ей про твое нежелание, – сказал Идрис. – Сада ответила, что тебе лучше отставить предрассудки, потому что твой опыт критичен для успеха переговоров.

– Мой опыт? Да я никогда не встречалась с тихоокеанцами.

– Но ты же с Земли, – возразил Идрис Барр.

– Я и еще десять миллиардов человек.

– Мэси, пожалуйста, выслушай ее. Мы все поможем тебе решить, что делать дальше.

Из-за деревьев показались двое и пошли через луг – Сада Селене и ее партнер, Феникс Лайл. Они посещали Стремление три-четыре раза в год, участвовали в обсуждении политики и отношений с «призраками», но до сих пор у Мэси получалось держаться от Сады подальше. Мэси вообще не доверяла «призракам», а уж Саде – тем более. Мэси уже довелось повстречаться с ней. После того как Мэси сбежала к дальним, ее посадили в тюрьму на Ганимеде. Сада и Ньют помогли ей сбежать. Мэси оказалась на Дионе, в поселении, принадлежащем семье Ньюта, а Сада ушла к «призракам» и спустя пару лет стала членом банды, выкравшей Мэси.

Сада выглядела почти как обычная дальняя: высокая тощая женщина в облегающем комбинезоне, коротко подстриженные, почти бесцветные волосы, на правой щеке – татуировка созвездия Гидры. Но ее партнер, казалось, вышел из кошмарных легенд или из побасенок Ньюта о пиратах и монстрах: высокий, мощно сложенный мужчина с черными зеркалами вместо глаз, кожей цвета только что отлитой меди, гладкой, как пластик, и совершенно безволосой. У Феникса не было даже ресниц. В обтягивающем белом комбинезоне сзади – прорезь для длинного мускулистого хвоста с пальцами-захватами на конце. Сложенные, они напоминали мясистую орхидею. Несмотря на импозантный вид, Феникс всего лишь выполнял роль телохранителя. Когда Сада подошла к Мэси, Феникс остался позади.

– А вот и ты, как всегда, печешь пирожки из грязи, – сказала Сада.

– Я делаю себе дом, – заметила Мэси.

На Мэси был бумажный комбинезон, разорванный на плече и заклеенный скотчем. Свои каштановые волосы она собрала в пучок и скрепила пластиковой проволокой. Под ногтями – грязь, щека испачкана землей. А Сада возвышалась над Мэси почти на метр – безупречная, как фарфор, в девственно чистой белой одежде.

– В общем-то его можно даже назвать привлекательным. Образчиком симпатичного примитивизма, – заметила Сада. – Но ты знаешь, что мне напоминает эта ваша яма и жалкая имитация Земли? То место к востоку от Эдема, куда изгнали Каина. Вашу городскую яму спроектировали люди, воображающие себя учеными и художниками, живущими разумом и духом, – но на самом деле они всего лишь крестьяне, коллективно страдающие от ущербного воображения. Мэси, возможно, для тебя это – предел фантазии, и ты довольна. Но мы исследуем новые способы быть людьми – и не приемлем твоих несчастных фантазий. Эти конструкции, рассчитанные на малую гравитацию, – лишь подражание африканскому лесу, откуда наши предки ушли в саванны и на побережья. Лес – это для обезьян. Он заставляет использовать обезьяньи мускулы, думать обезьяньими мыслями. Нет, если уж мы хотим испробовать новые способы жить, наши поселения и города должны быть совершенно иными, не отягощенными памятью о Земле.

– И это говорит женщина, у которой любовник с обезьяньим хвостом, – заметила Мэси.

– Ему идет, правда же?

Феникс Лайл размахивал мясистым бутоном на конце хвоста, к буйной радости детворы, собравшейся вокруг.

– Это твои воспитанники, Хана и Хам, вон те светловолосые мальчик и девочка, которые сейчас держатся за руки? – спросила Сада.

– Хан, – поправила Мэси.

– Они так по-старомодному симпатичны… Надеюсь, Идрис сказал тебе, зачем я здесь. Полагаю, мы сможем оставить прошлые обиды за бортом и поговорить конструктивно.

– Все думают, что я эксперт по Земле, всего лишь потому, что я родилась там, – заметила Мэси. – Но я не очень хорошо знаю даже Великую Бразилию, не говоря уже про Тихоокеанское сообщество.

– Я и не думала никогда, что ты – эксперт. Но твои наблюдения могут быть полезными.

– Надеюсь, ты обсудила это с Идрисом?

– Очень долго, подробно и тщательно. В конце концов он увидел мою правоту и согласился, – сообщила Сада.

– Ему следовало бы сказать тебе, что я не знаю почти ничего о Тихоокеанском сообществе, а то, что знаю, почти целиком состоит из пропаганды, которую бразильское правительство щедро разбрасывало во все стороны десять лет назад, когда чуть не началась война с тихоокеанцами. Я никогда не была на их территории. Никогда не встречалась ни с кем из них.

– Пока нет. Но встретишься, – уточнила Сада.

– Они прибудут сюда, в Стремление?

– С какой стати? Они хотят говорить с нами, – отрезала Сада. – Ведь главная сила в системе Нептуна – мы. Но я договорилась с Идрисом, что он посетит предварительную встречу – конечно, при условии, что он будет с тобой.

– Ты хочешь от меня полезных наблюдений – так я могу выдать одно прямо сейчас, – заметила Мэси. – Ты пытаешься рассорить Тихоокеанское сообщество с партнерами по альянсу. А тебе не приходило в голову, что тихоокеанцы попросту используют тебя?

Мэси могла бы сказать больше, например что и Сада, и остальные «призраки», а с ними и большинство Свободных дальних полагаются на добрую волю Тихоокеанского сообщества, которой наверняка нет и в помине. Сообщество – политический гигант, куда входят Китай, Индия, Юго-Восточная Азия, Австралия и части Африки. Пять миллиардов населения. Надеяться на то, что группке удастся заключить с гигантом выгодную сделку, – все равно что надеяться сдвинуть Луну с орбиты, пользуясь длинным рычагом и точкой опоры. Но Мэси не сказала ничего, потому что ее отвлекли отчаянные детские крики. Ребятишки гонялись за кончиком хвоста Феникса Лайла, один мальчуган подобрался слишком близко – и мускулистый хвост обвился вокруг его талии и поднял дергающегося, дрыгающего ногами ребенка в воздух.

Мэси подошла, посоветовала Фениксу развлекаться с кем-нибудь его размера и высвободила мальчика. Тот немедленно заревел, раскрасневшись, дрожа всем телом, мокро хлюпая в плечо Мэси. Феникс бестолково улыбнулся и заверил, что всего лишь развлекался, а дети вместе с ним.

– Ты зашел слишком далеко! – сердито буркнула Мэси, разозленная и грубостью Феникса, и наглой дерзостью Сады. – Ваша братия всегда заходит слишком далеко!

Сада сказала, что Феникс не хотел никому причинить вред. И добавила, что предложение участия в переговорах – искренняя просьба о помощи.

– Мэси, ты можешь здорово помочь нам всем, – добавила Сада. – И, знаешь, странным образом мне даже хочется поработать с тобой. В конце концов, мы неплохо позабавились с тобой в краях к востоку от рая. Показали фигу древним сморчкам, думавшим, что мы им открыли настоящее Шангри-Ла.

– Насколько я помню, ты до самого конца так и не сказала мне, что собираешься делать. Такого больше не будет.

– Обсуди наши дела со своим партнером, героем-пилотом, – посоветовала Сада. – Вообще переговори с кем хочешь. Времени достаточно. Тихоокеанский корабль прибудет на орбиту Нептуна через тридцать дней. Но, надеюсь, рано или поздно ты сделаешь правильный выбор – ради себя же и всех, кто живет в твоей привлекательной грязной яме.

3

Двое мужчин сидели на выцветших от времени брезентовых раскладных креслах в тени большого ангара рядом с посадочной полосой, направленной прямо в разноцветный техасский закат. Кэш Бейкер приканчивал третью бутылку пива «Антарктика», полковник Луис Шуарес пил холодный чай. Оба болтали о прошлом, делились новостями. Когда Кэш сообщил, что он теперь в АР-корпусе, повисла тишина. Наконец Луис нарушил молчание:

– Ох, парень, чего мне не хватает на Луне, так это закатов.

– А у нас тут замечательные, – похвастался Кэш. – В особенности когда ветер с северо-запада и в воздухе пустынная пыль – как сейчас. Кстати, пыли чертовски много. Мы посреди засухи. Причем дрянной. Но, думаю, вряд ли вы на Луне много слышите про наши засухи.

– Наверное, меньше, чем следовало бы, – согласился Луис.

– Но я тебя не виню. У тебя работа и семья.

– Я знаю – мне повезло.

– Эй, ладно уже, – сказал Кэш. – Я тут не пытаюсь давить на слезу. Я понимаю, что знатно облажался, но дело прошлое. Проехали и пошли дальше.

Снова повисло молчание.

– …Все-таки самые лучшие закаты я видел у Сатурна, – выговорил Кэш, чтобы хоть как-то продолжить беседу. – Солнце идет за кольца, светит из-за сатурновского лимба. Здорово.

– Чудесный вид, – согласился Луис.

– Будто взрыв тысячи водородных бомб.

– Ты и в самом деле помнишь эту хрень?

– В смысле до того, как меня приложило? Я сейчас уже сам не понимаю, – признался Кэш. – Я просто знаю, что мы с Верой Джексон на той операции влетели в атмосферу Сатурна. Глубокая разведка, хм. Я знаю, что эти пираты – ну, которые зовут себя «призраками» – послали за истребителями дроны, а мы ушли от драки, выскочили в открытый космос. Но я знаю, потому что я смотрел видео много раз. Я все надеялся, что у меня хоть что-то отзовется в памяти. А потом я понял, что не могу отличить свои воспоминания от того, что показано в том видео. Я даже не уверен, был ли я там.

– Ты был, не сомневайся.

– Ты ее встречал потом? Ну, Веру? – спросил Кэш.

– Мне кажется, она вернулась в Европу. Не знаю, летает она еще или нет, – сообщил Луис, отхлебнул чаю и добавил: – Ты хоть раз общался с ней с глазу на глаз?

– Вот это я очень хотел бы вспомнить.

– Думаю, ты уж точно пытался с глазу на глаз – как и все мы, – заверил Луис. – Она – чудесная штучка. Суровая – но чертовски красивая. Но деловая донельзя.

– Из того, что я видел, – пилот она отменный.

– Ну да. Мы все не очень-то хотели тащить европейцев в нашу программу. Но политики согласились, пришлось идти на компромисс. Никто не получил того, чего по-настоящему хотел, все на полпути. Для политики оно, может, и самое то – но не когда пилотируешь боевые самолеты. Сам знаешь, когда начинается дело, всегда жмешь до упора. Какие уж тут компромиссы. Но хотя тогда я бы ни за что не признался, сейчас скажу откровенно: кое-кто из тех европейцев знал, как оно в небе. А Вера Джексон была лучшей из них. Почти как мы.

– А мы были хороши, уж это я помню, – добавил Кэш.

– Но ты и сейчас в небе, – заметил Луис.

– Не на J-Два. Но да, оно летит, куда направишь, проворное и быстрое. Построено из новых композитов, которые мы сперли у дальних. Легкое и прочное, как паутина. С другой стороны, если без груза, то и не думай взлетать при сильном встречном ветре. И потолок чертовски низкий, всего четыре километра. То есть, когда летишь над горами, нужно ловить восходящие потоки, а если гроза, приходится идти под ней и молиться, чтобы не попасть в вихрь, который прижмет к земле. Но ведь летаешь же.

Кэш допил пиво и швырнул длинногорлую бутылку в мусорную корзину. Бутылка ударилась о край, кувырнулась и залетела внутрь. Кэш улыбнулся. Он пытался расслабиться и думать о визите старого приятеля как о дружеской, ни к чему не обязывающей посиделке, как с ребятами в пабе. Оттянись, плюй на все, поболтай о давно прошедшем. Ничего серьезного. Ничего, способного обернуться против тебя.

– Снабжение – большей частью работа плевая, но иногда попадаешь в переделки, – сказал Кэш. – К примеру, две недели назад я летал в лагерь на передней линии. Он на краю пустыни, выглядит как и все остальные: трейлеры, палатки посреди ничего, акры голой земли, спрыснутые квазиживым полимером, чтобы не унес ветер, посадки деревьев, ирригационные канавы, ловушки для росы… А приземляться надо на подъездную дорогу, потому что нет полосы. Наш корпус мастеров-ломастеров использует крошечные самолеты, потому что они сядут где угодно. В общем, ветер в кои-то веки подул в пустыню, я развернулся, чтобы сесть при встречном ветре – тогда и пробежки почти никакой. И вот я кружу в сотне метров над землей, иду к лесополосе и вижу внизу конных ублюдков, будто вылезших из старых добрых времен. А они принимаются палить в меня.

– А, так у вас тут знаменитые бунтовщики? – спросил Луис.

– «Всадники свободы»? Да нет. Они не лезут к нам, мастерам-ломастерам. Мы – просто рабочие руки, вкалываем, как и все остальные, и ради доброго дела: отвоевываем землю у пустыни, снова делаем Техас и все то, что раньше звалось Соединенными Штатами Америки. Нет, всадники с нами не ссорятся.

Кэш вдруг понял, что говорит о том, о чем Говард просил помалкивать, и осекся.

– …В общем, про тех ублюдков: они – простые бандиты, – заключил Кэш. – Я и не понял, что это они делают, пока пуля не пробила боковое окно и не прошла рядом с головой. Они мне продырявили и правое крыло и так разозлили, что я вернулся и обстрелял выродков. Я ж ношу пистолет на случай, если придется садиться посреди ничего. Я знавал парня, которому пришлось сесть в холмах к югу отсюда. Он летал на конвертоплане вроде твоего. Отказал мотор. Парень решил не сидеть у своей птички и не ждать, пока спасут, пошел пешком – и стал медвежьим обедом.

– Да уж, весело, – заметил Луис. – Восстанавливаешь природу, она восстанавливается и кусает тебя в зад.

– Сомневаюсь, что съеденному было смешно, – сказал Кэш. – В общем, я связался по рации с ребятами в лагере, сообщил, что у них бандиты на периметре, а потом вернулся к ублюдкам. Я шел так низко, что поднял настоящую пыльную бурю, зажал штурвал коленями и выпустил обойму в разбитое окно. Понятно, я знал, что не попаду, но я хотел показать, что дерьма не потерплю. Люди из лагеря тоже начали стрелять, прикончили одного и отогнали остальных.

А убитый оказался мальчишкой лет тринадцати-четырнадцати – зубы обточены, чтобы стали остроконечными, на спине рисунок из рубцов, тату на лице. А на шее – ожерелье из человеческих ушей. Вонял мальчишка, будто хорь.

Кэш вытянул новую бутылку из холодной воды в охладителе. Четвертая. Но, черт возьми, ведь встретился со старым приятелем, не видел его лет шесть-семь. Ведь особый повод.

– Ты все еще крут, – заметил Луис. – Это хорошо.

– На самом деле, глупость – но в тот момент показалось, что так надо.

Эх, как хорошо заходит холодное пиво! Как раз на жару и ветер, выдавливающий влагу из тела.

– Когда я впервые тебя увидел, то подумал, что ты уже сдался, – сказал Луис.

– То есть?

– В смысле в такой одежде…

– Одежда? Ну, мы так все, когда не на службе. АР-Шестьсот шестьдесят девять – команда свободная, – пояснил Кэш.

Он был в джинсах и майке и в красных кожаных сапогах ручной работы – самом дорогом своем имуществе. А Луис Шуарес всегда был элегантным до чертиков сукиным сыном. Под экзоскелетом – черные шелковые брюки, белый пиджак со стоячим воротом. Луис провел последние шесть лет почти сплошь на Луне, и, несмотря на генную терапию и интенсивные упражнения, его мускулы не могли справиться с земной гравитацией. Его шею укрывал бледно-желтый шелковый шарф, концы напомаженных усиков истончались в острия, ершик на голове был настолько коротким, что напоминал щетину. В его зеркальных очках Кэш видел себя и закат за своей спиной.

– Если бы я вылетел в лагерь, одетый как ты, меня, наверное, пристрелили бы реднеки – ну, после того как перестали бы хохотать.

– Я боялся, что ты совсем распустился и перестал следить за собой, – улыбаясь, сказал Луис. – А ты, оказывается, просто приспособился к местным.

Кэш поставил бутылку на пластиковый стол и стиснул пальцами основание носа. Приходила головная боль. Стучала в череп. У Кэша в последние дни часто болела голова. И, похоже, ничего с этим нельзя было поделать.

– Луис, я – рабочий человек. На работе я ношу униформу, после – оттягиваюсь, как и все остальные. К тому же я здесь родился. Такой я есть. Это мое место и дело.

– Но ты все же пилот. Вера Джексон была отличным пилотом, но ты – лучше. Я‑то знаю. Я летал с вами обоими.

И вот снова то, вокруг чего разговор кружил с самого момента, когда Луис явился сюда. Впрочем, нет, началось еще две недели назад, когда Луис впервые позвонил, сказал, что прилетал на Землю, на похороны отца, пролетит над Бастропом и обязательно заглянет перекинуться парой слов…

– В тебя не попали. И в Веру тоже, – сказал Кэш. – А в меня попали. У вас с Верой есть то, чего нет у меня, – везение. А чтобы стать лучшим, его нужно очень много.

– Говорят, что человек сам делает свое везение, – заметил Луис. – Но, насколько я понимаю, везение – это попросту то, что миру заблагорассудится сделать с тобой. А миром управлять нельзя. Если кто-то думает, что может, – он безумец.

– Я всегда считал, что ты умеешь держать язык за зубами и быть себе на уме. И вот результат: я тут летаю на крошке из паутины, а ты по-прежнему водишь J-Два.

– В последнее время я вожу большей частью бумагу по столу, – возразил Луис. – Я хотел сказать, что обвинения против тебя, мол, ты атаковал буксир вопреки приказу и прочее – полнейшая чушь. Ты ведь уже отключился. Вы с Верой выбивали автоматическую защиту на той глыбе льда, а я отсиживался позади, ожидая подходящего времени, чтобы нагрянуть и отложить яичко. Я же все видел. Тебя атаковали дроны, ты сбил их, но один грохнул очень уж близко к твоей птичке. Ты потерял управление, потерял связь, закувыркался. Я не мог выйти на тебя и не мог пойти за тобой, потому что Вера прикончила остатки защиты, и мне пришлось подходить к глыбе и устанавливать водородный заряд. А после того как он сработал, мы с Верой были вынуждены крошить обломки, чтобы они не ударили по Фебе. А ты все время уходил на четырех процентах максимальной тяги или вроде того. Я вызвал команду спасателей, дал твой вектор и относительную скорость и понадеялся, что они знают, где тебя подобрать. Все это есть в моих показаниях, которые я дал по поводу тебя.

– Хотел бы я это помнить сам, – произнес Кэш. – Мне сказали, что ретроградная амнезия со временем пройдет – но ведь она не проходит. Наверное, этого и следует ожидать, если тебе проделали дыру в голове.

Кэш хотел пошутить – но прозвучало совсем невесело. Он снова сжал нос пальцами, пытаясь отогнать колючую ритмичную боль.

– Да я знаю, что тебя ударило куском шрапнели от того дрона, – заверил Луис. – Я сам видел. А они говорят, что ты каким-то чудом смог починить свою птицу, а потом тебя стукнуло куском кольца. И какая ж вероятность такого события?

– У меня выдался на редкость невезучий день, – заметил Кэш.

– Но ты его пережил. А по-настоящему тебе не повезло, когда они решили взяться за генерала Пейшоту и сделать тебя свидетелем обвинения.

– Луис, у них была запись его передач. Генерал приказал мне отставить атаку на буксир дальних. Плюс к тому записи в моем «черном ящике», показывающие, что я прилетел от самого края системы Сатурна и напал на буксир. А кусок базальта, пробивший истребитель, уж точно не был частью дрона. Ну конечно, они могли все подменить, подставить, обмануть. Но прежде чем придумывать конспирологическую теорию, надо спросить себя: а зачем им это? У них была куча всего против генерала. Им не надо было придумывать. Им не требовалось громоздить горы дерьма, чтобы показать, как генерал обманул всех, изобразив меня героем, скрыв правду о том, как меня убили и вернули к жизни. Гораздо проще думать, что так оно и было на самом деле.

– Я знаю только то, что видел сам, – сказал Луис. – И если наша работа по обезвреживанию того куска льда не делает тебя героем, то я вообще не понимаю, что делает людей героями. Парень, я готов встать за тебя. Перед всеми. Думаю, Вера тоже не откажется.

– Спасибо за это. Но если уж говорить про везение, то мне, в конце концов, повезло. Мои показания не использовали. Генерал предпочел уйти с честью: закрытая комната, бутылка бренди, револьвер. Генерал знал, что его семья потеряет очень многое, если его публично опозорят трибуналом. Генерал спас своих, убив себя. А когда он убил себя, все развалилось. Меня собирались бросить на съедение – и вдруг я оказался ненужным. Меня потеребили – и отпустили.

– Он был хороший человек. И хороший солдат, – сказал Луис.

– Ну да. И еще он выиграл войну. Уж этого у него не отнимут.

– Говорят, приближается новая война. Наверное, против тихоокеанцев. Причем настоящая, а не как в прошлый раз.

После того Луис с Кэшем поговорили еще немного, посмотрели, как догорает закат. Венера пошла за солнцем на запад, лунный серпик склонился к востоку, стемнело, высыпали первые звезды. Кэш нашел ровно светящую желтую звездочку – Сатурн – и спросил, собирается ли Луис возвращаться туда.

– Вряд ли. Мы же побили их, разве нет?

– Ну да.

– Следующая война будет на Земле. Дальние – уже история, – заключил Луис. – Прямо сейчас мы строим тюрьму на обратной стороне Луны, чтобы сунуть туда самых худших – тех, кто дрался с нами. Ходят слухи, что со временем на Луну хотят перевезти всех. Правда, кому до них уже дело? А вот тихоокеанцы нагло лезут вперед. Я постоянно слышу о том, что «всадники свободы» и прочие бунтовщики втихую получают помощь от тихоокеанских агентов: оружие, деньги и прочее. Рано или поздно придется осадить Содружество. А тогда – настоящая война.

– Я готов для нее, – заверил Кэш. – Думаешь, меня возьмут назад?

– Если у них есть хоть что-то в голове, то да. Думаю, мне пора. Мне еще нужно отмерить кучу километров перед сном.

Они вместе подошли к конвертоплану Луиса. Моторчики его экзоскелета ритмично жужжали, каблуки Кэша цокали по бетону. Старые приятели обнялись, посоветовали друг другу беречь себя.

– Я могу тебе устроить полное медицинское обследование в Монтеррее, – предложил Луис. – Уж это они должны тебе.

– Да я в полном порядке, – заверил Кэш. – Ну, ты давай, не пропадай.

Луис неуклюже залез в конвертоплан. Кэша обдало струей воздуха от крестовидных роторов, машина поднялась, опустила нос вниз и с гудением пошла на юг. Кэш смотрел ей вслед, пока красные и зеленые габаритные огни не скрылись вдалеке, потом вернулся к ангару, шагнул внутрь сквозь открытую створку двери в прохладный сумрак и сказал: «Ну вот и все».

Из сумрака выступили двое: двоюродный брат Кэша, Билли Дюпри, и дядя Говард Бейкер. Билли чиркнул спичкой по подушечке большого пальца, поднес спичку к лицу, закурил. Кончик сигареты засветился раскаленным углем. Билли выдохнул дым и сварливо произнес:

– Я не знал, гадить кирпичами или драпать, когда ты заговорил про «всадников».

– Он же назвал их бандитами, – заметил Кэш. – Мне показалось, что нужно подтвердить.

– Зря показалось, – сказал Говард.

Дяде Говарду давно стукнуло шестьдесят, но он по-прежнему был подвижный и крепкий, с широченной грудью, заросшей седым волосом, носил синие джинсы, потертые рабочие ботинки, кожаный жилет. Говард согласился принять Кэша после того, как тот завязал с контрабандой, и быстренько пристроил его в АР‑669, небольшую транспортную часть, работавшую на базе в родном Бастропе. У сержанта Говарда Бейкера половина семьи трудилась в АР‑669 – и отдавала часть прибыли от многочисленных дядиных схем командиру базы, развившему избирательную слепоту.

Кэш принес за горлышко еще одну бутылку – пятую, – с наслаждением отпил, вытер губы ладонью и произнес:

– Все в точности как я и сказал: старина захотел посмотреть на меня да перекинуться парой слов про давние времена. Ни больше, ни меньше.

– Возможно, полковник Шуарес и вправду твой друг и на самом деле явился сюда, чтобы побалакать о славном прошлом, – но доверять ему нельзя, – сказал Говард. – Никогда нельзя доверять таким целиком. И не потому что он военный, – а потому что чужой. Не нашей крови. Это у нас общее с большими кланами: мы доверяем только своим.

– Если бы кому-нибудь захотелось узнать, с кем я свел знакомства и какие, они бы не послали Луиса, – возразил Кэш. – Людям в его чине таких заданий не дают. Меня бы просто забрали и начали задавать неприятные вопросы, только и всего.

– Всегда разумно считать противника не глупее себя, – кивнув, заметил Говард. – Надо ставить себя на его место, подумать, что сделал бы, – и считать, что они поступили бы так же. А на их месте я бы не арестовывал тебя. Может, арест и дал бы что-нибудь, а может, и нет. А вот если оставить тебя на свободе да посмотреть, куда ты лазишь да с кем встречаешься, – узнаешь намного больше.

– В принципе, я согласен. Но сейчас был просто визит старого приятеля.

– Даже если бы мы были абсолютно уверены в том, что так оно и есть, все равно надо предполагать худшее, – не отступал Говард. – Как же у нас получается зашибать немалые денежки, не создавая проблем? Да мы просто на шаг опережаем проблемы. На этот раз, по-моему, у тебя почти все получилось великолепно – ну, не считая мелкого прокола со «всадниками».

Кэш снова глотнул пива.

– Ты слушал, что он сказал про «всадников» и тихоокеанских агентов?

– Это у них теперь коронная тема, – заметил Говард. – Мол, «всадники» снюхались с врагом, и потому военных меньше будет мучить совесть, что они стреляют по своему же народу.

Билли выдохнул большой клуб дыма.

– Это касается и твоего приятеля полковника.

– Военные – не враги нам, – возразил Кэш. – Большинство в войсках – как мы. Они из тех же мест, что и мы. Я уж знаю. Проблема в политиках, которые лгут военным.

– Ты послушай братца, – посоветовал Говард Билли. – Он начинает дотумкивать, что к чему.

– А я все еще считаю, что нужно было взять этого типа, – упрямо пробурчал тот. – Ведь настоящий полковник, командир секретного проекта на Луне. Мы могли бы заломить какую угодно цену.

– Это даже не смешно, – заметил Кэш.

– И это замечательно, потому что я совсем не шучу, – скривился Билли и добавил: – Кэш, а вы были голубками, а? Как он одевается, как вы воркуете вместе… Там, в космосе, должно быть, очень одиноко…

– Что, вспоминаешь тюрьму? – осведомился Кэш.

Билли зловеще ухмыльнулся сквозь клубы дыма. А Говард сказал кончать с балабольством.

– Вы двое столько ругаетесь! Клянусь, вы в прошлой жизни были супругами. А как насчет поупражнять что-нибудь, кроме челюстей? Нужно закинуть добро в коробку, чтобы Кэш вылетел с рассветом.

Кэш прикончил пиво и выбросил бутылку, Билли раздавил окурок о дверную раму, и братья пошли за Говардом внутрь. Старик включил свет, и безжалостное сияние заплясало на темнозеленом пластике курьерского Т-20. Сбоку на поддонах стояли штабеля картонных коробок и деревянных ящиков, все помечены красным крестом. Часть – и в самом деле лекарства, в остальных – оружие: винтовки, патроны, батареи, два вида пластиковой взрывчатки и самонаводящиеся мины, убийственные маленькие штуки с ИИ, которые можно запрограммировать на определенное место, тейповой портрет либо запах кого-нибудь конкретного.

Завтра рано поутру Кэш вылетит в обычный рейс на плантацию АР, а по пути, не вполне по летному плану, сядет в паре километров к западу от останков города под названием «Одесса». В двадцатом веке повсюду вокруг города выкачивали нефть из пермских сланцев. И спустя много лет после того, как Переворот и гражданская война закончились включением остатка Соединенных Штатов в Великую Бразилию, потомки прежних нефтяников все еще жили в Одессе.

«Дикари».

Обычные мужчины и женщины, упрямо цепляющиеся за то, что принадлежало им по праву. Они стали частью «всадников свободы», потому что пожелали вернуть украденный закон и достоинство. Кэш очень хотел бы объяснить это другу, но они с Луисом теперь были по разные стороны баррикад – а Луис уже спешил к себе на Луну. Может, не доведется увидеть его снова. Черт, как погано на душе! Но чего жалеть – та, звездная часть жизни кончилась раз и навсегда.

4

Мертвая девушка лежала посреди однокомнатной квартиры, вблизи спальной ниши, обитой мягким, беззаботно раскинувшись на порыжелой квазиживой траве, – нагая, с бледными грудями и животом, измазанным пятнами и потеками засохшей крови. Высохшие глаза глядели сквозь Лока Ифрахима. Он наклонился над ней проверить. Трупное окоченение уже миновало, тело расслабилось, опустилось в смерть, ушло туда, куда не достать живым.

– Парень сказал мне, что больше никто не замешан, – сообщила капитан Невес. – Частная вечеринка. Я запустила сюда дрона-криминалиста. Кажется, парень не соврал. И это облегчает нашу работу, ведь так?

– Он сказал, почему убил ее?

Они стояли по обе стороны от трупа, оба в длинных утепленных пальто, руки в карманах, дыхание паром вырывалось изо рта. Капитан Невес понизила температуру, чтобы все лучше сохранилось.

– Сперва он все отрицал, – покачав головой, сообщила Невес. – Мол, отключился, а потом обнаружил ее в таком состоянии. Потом он сказал, что несчастный случай. Играли с ножом, и случайно вышло.

Лок сосчитал раны – будто кровавые рты на белой коже. Перед тем как прийти сюда, он принял две дозы пандорфа. Все казалось ярким, ясным, далеким.

– Да, несчастный случай. Похоже, она упала на нож одиннадцать раз.

– Больше. Он ей еще и спину изрезал. Это и называется «впасть в раж», когда начал и не смог остановиться. На ноже только его отпечатки пальцев. Хоть парень вымылся, под ногтями осталась ее кровь. А под ее ногтями – лоскуты кожи, несомненно, от царапин на его предплечьях. Кажется, она сопротивлялась. Кого-нибудь еще привязать к делу просто нечем. И никаких свидетельств в пользу того, что парня подставили.

– А видео от шпионской камеры? – спросил Лок.

– Здесь? Не-а. Тот, кому наш герой платит за охрану, знает свою работу. Все чисто. Но я вытащила видео из городской сети, проследила путь с девушкой от клуба, которым заправляет наш милый мальчик. Оба вышли в два шестнадцать, вошли сюда спустя тридцать минут. Всего двое.

– Где он сейчас?

– В безопасности, живой и здоровый, – ответила Невес. – Никто его не достанет, и сам себе он не повредит.

– Да, парень наконец взял – и сделал, – сказал Лок.

Его мысли метались туда и сюда: дипломат прикидывал наилучший образ действий.

– Ты абсолютно уверена, что об этом не знает никто из местных? – спросил Лок.

– Никто – кроме нас и солдата, присматривавшего за ним, – заверила Невес. – Парень позвонил мне, я пришла и сразу изолировала место. А потом позвонила тебе.

– А как насчет людей Кандиду?

Жоэль Кандиду, завзятый карьерист, сменил несчастного Маларте на посту губернатора Камелота. Кандиду проводил время в заседаниях, постоянной доработке протоколов и правил, а управление городом отдал в руки чиновников и полиции капитана Невес.

– Я не хотела тревожить подполковника Кандиду мелкими глупостями, – ответила Невес.

– У тебя есть план. И не думай отрицать. Я сразу заметил. Тебе не терпится рассказать про него.

– А ты не думай отрицать, что снова в улете от этой дряни.

– Причем так высоко, что могу разглядеть твои мысли, – уточнил Лок. – Но, однако, не во всех подробностях. Так что рассказывай.

– Все просто. Мы заметем дело под ковер, а затем посмотрим, сколько даст сеньора Хон-Оуэн. Потому я и не сказала Кандиду. И никому другому.

– За исключением того солдата. А он удержит язык за зубами?

– Она, – поправила Невес. – Я ей доверяю больше, чем тебе.

– Тебе следовало бы улыбнуться, говоря такое. Тогда бы вышло почти смешно.

– Оно смешнее, если не улыбаться.

– Неплохой план и может сработать, – заметил Лок. – Хотя и не совсем так, как ты полагаешь. Кто она?

– Убитая? Беженка из Парижа на Дионе. Жила здесь с парой своих отцов. У нее были интересные знакомства. Думаю, их можно использовать, если уж мы хотим помочь мальчишке.

– Ага, так называемое сопротивление, – заметил Лок.

– И ты уже знаешь, надо же.

– Чего тут знать? Она подходящего возраста, из Парижа, наверняка была озлоблена нашими действиями и тем, что ее голубенькие папы не могут попасть домой… Она замечена в активных действиях? Или просто сочувствующая?

– Ее никогда не арестовывали, но я взяла несколько ее друзей, так что файл есть и на нее, – сообщила Невес.

– Легко видеть, что здесь могло бы произойти, – подумал вслух Лок. – Она вернулась вместе с мальчишкой. Но ее поджидал приятель из сопротивления, начался спор. Возможно, она хотела поступить правильно, пойти к властям и все рассказать. Ее друг узнал это, хотел убедить ее держать язык за зубами и разъярился, когда она отказалась. Ударил и лишил сознания парня, убил девушку.

– Что-то в этом роде, – подтвердила Невес.

– В точности так! А для полноты нашей маленькой истории нужен козлик отпущения.

– Ох, а он уже и есть.

– Ну ты и сучка, – с восхищением выговорил Лок. – Тебе же нравится такое!

– Только не говори мне, что тебе не нравится, – заметила капитан Невес, наклонилась, и оба поцеловались прямо над трупом.

Невес прокусила Локу губу.


Намеченный капитаном козел отпущения был самым младшим из рассерженных друзей погибшей девушки – как и она, беглецом с Дионы. Невес всего лишь увезла его, накачала наркотиками, он проснулся назавтра с жутким похмельем и весь в крови рядом с трупом, а солдаты уже били кулаками в дверь и требовали впустить. Делом занялась служба безопасности, потому что младший друг был связан с сопротивлением. Местное начальство и близко не подпустили. К слову, бедняк лишь изображал из себя героя сопротивления – сходил на пару собраний и обклеил пару стен, – но капитан Невес решила повесить на него нераскрытые случаи саботажа. Она сказала, что все получилось уж слишком легко – бери не хочу. А пока капитан устраивала дела, Лок отправился разговаривать с кающимся убийцей.

Невес спрятала его в квартирном блоке, который использовала для особых допросов. Он висел на ветке большого баньяна на западном краю леса, заполняющего купол, и был занят под нужды колониальной администрации. Невес услала прочь солдата, наблюдавшую за мальчишкой, а теперь караулившую у двери. Пол блока устилала обычная квазиживая трава, к стене был привинчен ряд параллельных фуллереновых поручней, с верхнего свисали зацепленные за одно кольцо наручники. Единственный предмет мебели – исцарапанный пластиковый стол. Обычно по комнате были разбросаны инструменты, но теперь на их месте появились фляги с холодной водой, чаем, кофе, поднос с засахаренными фруктами и аппетитные пирожки.

Берри Хон-Оуэн сидел на полу у окна, занимающего всю дальнюю стену комнаты, одетый в бумажный комбинезон. На плечах – одеяло на манер шали. Он глядел на кусок пола между своими босыми ногами, прядь сальных волос свесилась на лицо. Окно было из поляризующего стекла, со стороны комнаты оно казалось зеркалом. Лок увидел в нем свое отражение: подтянутый, элегантный, в темно-серых брюках и рубашке. Дипломат подошел и поздоровался, спросил, как дела. Берри пожал плечами.

– Это я сделал, – буркнул он, – О’кей? Я сказал полицейской, что не я, – но это я.

Капитан Невес накачала его транквилизаторами. Берри говорил монотонно, как робот, причем с очень слабым ИИ.

– Берри, тебе больше не нужно об этом беспокоиться, – заверил Лок. – Все в порядке – будто ничего и не случилось.

– Мама знает? Она заплатила, чтобы вы помогли мне?

– Мама ничегошеньки не знает. Это наш с тобой секрет, – сообщил Лок. – Ты и я против всего мира.

– Вы бы именно такое и сказали, если бы она платила вам, чтобы позаботиться обо мне. Вы разве не знаете? Она же шпионит за мной! И не потому, что переживает за меня. Она не хочет, чтобы я веселился!

– А ты от души повеселился с девушкой? – невольно вырвалось у Лока.

Он мысленно чертыхнулся и поспешил добавить:

– Но, Берри, не у тебя одного бывают такие проблемы. У нас всех ужасный стресс. Место здесь незнакомое нам, опасное, и здешние люди далеко не так дружелюбны, какими кажутся. И девушка эта, кстати, – участница сопротивления. Она стала близка с тобой не потому, что ты ей понравился, – а потому, что ее друзья посчитали тебя полезным. Она тебя использовала. Нет нужды винить себя за произошедшее. Давай скажем раз и навсегда: она – шпионка, пустое место, шлюха. И ее больше нет.

– Она была добра ко мне.

– Ну конечно. Это же ее работа.

Господе Иисусе и Гея, как же тяжело до него достучаться! Будто говоришь с кем-то, сидящим на дне колодца.

– Я ничего не помню. Наверное, я сделал это, но я ничего не помню, – выговорил Берри, глядя на Лока сквозь сальные космы.

С тех пор как Лок видел его в последний раз, парень изрядно разжирел. Он без перерыва гулял на вечеринках с избалованными, модно нигилистическими ребятами. Те улещивали его, как могли, потому что у Берри водились деньги и кое-какой – не очень большой, но полезный – вес в глазах колониальной администрации. Берри принимал кучу новых наркотиков в дозах, достаточных, чтобы сделать психопатом и слона. К тому же парень тяжело пил. Капитан Невес сказала, что у него еще и булимия. Он литрами глотал мороженое, чтобы тут же выблевать его наружу. Его глаза, казалось, утонули в слоях жира – налитые кровью белесые устрицы, мокрые от слез. От него воняло страхом – смрадом прогорклого масла с металлическим привкусом.

– Наверное, она отравила тебя. Они такое делают, – заверил Лок. – Она дала тебе наркотики, чтобы ты разговорился. Она отравила тебя, пыталась выведать твои секреты, ты сопротивлялся. Берри, это была самозащита.

– Она нравилась мне, – после долгой паузы произнес Берри.

– Ты опомнишься и забудешь ее.

– И что вы собираетесь делать теперь? – отвернувшись, спросил он. – Отвезти меня к матери? Рассказать ей о том, что я совершил?

– А ты этого хочешь?

– Ей наплевать на меня, – пожав плечами, ответил он. – Она пошлет кого-нибудь выпроводить меня, даст кредит и отправит подальше. А там мне придется заново обзаводиться друзьями.

Да, он раскаивался – но не из-за девушки. Он отчаянно жалел себя, боялся возможных хлопот и неудобств, невозможности развлекаться по-своему.

– Если ты хочешь остаться здесь, с друзьями, мы можем помочь, – заверил Лок. – Я помогу тебе справиться с этой небольшой проблемой, вернуться к прежней жизни. А со временем, возможно, и ты чем-нибудь поможешь мне.

Он еще несколько раз повторил то же самое другими словами, чтобы идея глубоко вошла в тяжелый ил мозга Берри, попросил обдумать хорошенько предложение. А потом оставил великовозрастного недоросля на попечении капитана Невес, взял буксир и отправился на Янус, в логово профессора Шри Хон-Оуэн. Лок не хотел требовать платы за услуги ни в какой форме. Как он сам объяснил Невес, quid pro quo – инструмент грубый, пригодный лишь для однократного использования. Гораздо лучше проинформировать профессора Хон-Оуэн, что ее сына вытащили из переделки, руководствуясь всего лишь вежливостью. Возможно, это побудит профессора оказать в будущем какую-нибудь услугу, а возможно, и нет – но зато появился повод глянуть самому на то, чем Хон-Оуэн занимается с тех пор, как она закрылась в лаборатории.

Ее исследовательские центры, управляемые небольшой командой фанатично преданных энтузиастов-ассистентов, выдавали достаточно продаваемых чудес, чтобы умиротворить Эуклидеса Пейшоту и надзорный комитет на Земле, но только сама Шри и ее ассистенты знали, чем же они занимаются на Янусе.

Лок держал информаторов в каждом городе системы Сатурна – мужчин и женщин, называющих себя друзьями Лока Ифрахима, пока он снабжал их взятками. Но информаторы не могли заглянуть в плотный туман взаимно противоречащих слухов о Хон-Оуэн. Лок не сомневался, что Эуклидес знает не больше. Возможно, губернатору было попросту наплевать на детали, пока деньги с открытий исправно капали на счет. Но Локу не было наплевать. Знание – сила, единственная, какой сейчас обладал Лок.

Эуклидес Пейшоту вознаградил рвение Лока в деле расследования преступлений Арвама Пейшоту постом главы Отдела особых поручений, небольшой команды спецов, расследующих трения между альянсом и дальними, исправляющих конфузы и просчеты и принимающих меры для избежания огласки. Хорошая, нужная работа, позволяющая Локу влезть буквально везде и всюду. Он отвечал лично перед Эуклидесом, мог свободно путешествовать в зоне контроля Великой Бразилии. Но привилегии и полномочия удовлетворения не давали. Лок понимал: он – всего лишь инструмент воли Эуклидеса, полезный, но мелкий слуга.

А Локу хотелось гораздо большего.

Охранный бот перехватил буксир в полутысяче километров от Януса. Лок ответил на бесцеремонные расспросы, приказал пилоту передать управление, и дрон повел буксир на сторону Януса, обращенную прочь от Сатурна. Лок плыл над бугристой равниной, заросшей вакуумными организмами. Он заметил конусовидную насыпь из светлого материала, наверное из отходов, выброшенных при строительстве. Но больше никаких признаков новых биомов и биофабрик, которые геномаг, по слухам, сооружала глубоко под ледяной коркой Януса, так и не обнаружилось.

Буксир аккуратно опустился на посадочную платформу у края большого кратера. Лок закрыл скафандр и выбрался наружу, двигаясь с угловатой грацией в условиях почти полной невесомости. Ассистент Хон-Оуэн сопроводил гостя по канатной дороге до купола, заросшего зелеными джунглями – изделием не профессора-доктора, но самой Авернус, заброшенным задолго до войны. Внутри дипломата встретил второй помощник, бесполый андрогин Рафаэль. Он сказал, что сеньора профессор слишком занята и не может увидеться с гостем.

– Мистер Ифрахим, все, что вы хотели бы сказать ей, вы можете смело передать мне. Либо вы можете договориться о встрече. Однако должен предупредить: ожидание может оказаться долгим.

– Я должен поговорить с ней с глазу на глаз о конфиденциальном деле, касающемся ее сына, – сообщил Лок. – Передайте ей, и посмотрим, что произойдет.

Рафаэль был очень высок и худ, с кожей цвета меда, с волосами, будто пучок золотой проволоки, и лицом, словно оптический обман, когда взгляд сам по себе переключается между двумя разными восприятиями. Лицо не вполне мужское, не вполне женское, немного от того и от этого, но складывалось в нечто совершенно иное. Что это лицо выражало – не понять. Существо сплело длинные пальцы и посмотрело на Лока то ли с лукавым прищуром, то ли с расчетливым холодком, то ли обиженно – не разобрать. Оба сидели на толстых подушках в офисе-балконе с видом на зеленое море пышных крон, густо переплетенных цветущими лозами. Люстры горели у далекой верхушки купола, будто звезды среди ночного неба. Жаркий воздух сочился влагой. Комбинезон Лока промок от пота, но голова дипломата, взбодренная свежей дозой пандорфа, оставалась холодной и ясной. Он замечал все с беспристрастной точностью, загружал в память для позднейшего анализа. Лок даже не вздрогнул, когда в зеленые заросли впереди шмыгнуло что-то, напоминавшее отрубленную руку давно умершего покойника.

– Берри достиг возраста зрелости, – сказал Рафаэль. – Он уже сам может отвечать за свои поступки. Однако в чрезвычайных обстоятельствах я уполномочен действовать от имени родителя и опекуна. Если вы хотите обсудить проблему со мной, возможно, я помогу вам справиться с ситуацией.

– Я уже справился с нею, – сообщил Лок. – Я потому и настаиваю на том, чтобы поговорить с его матерью. Мы оба знаем: у профессора Хон-Оуэн много врагов. Она пережила один скандал – но может не пережить второй. Потому крайне важно обсудить с ней лично дальнейший курс действий.

– Если речь идет о возмещении ваших расходов…

– Я не о деньгах – и хочу, чтобы это было полностью ясно. Речь идет о помощи растерянному одинокому юноше, который сбился с пути. Он попал к опасным людям. Я спас его. Он не ранен физически, но умственно… он в состоянии крайнего стресса. Он в отчаянии. Я сделал все, чтобы помочь ему, – но сейчас он нуждается в своей матери.

Лок говорил, а внутри рос холодный ком. Бесполезно. Оно качает головой, оно такое равнодушное, сосредоточенное. Андрогин сказал, что профессор Хон-Оуэн сейчас не принимает никого.

– У нее очень много работы, и она не хочет, чтобы ее беспокоили.

– Я думаю, многие возмутятся, узнав, что она ценит свою работу больше, чем благополучие сына, – изобразил негодование Лок.

– Скажите, мистер Ифрахим, были бы вы так же возмущены, как пытаетесь изобразить, если бы речь шла об отце Берри?

– Он умер уже давно и на Земле.

– Однако я полагаю, что здесь мы имеем дело с двойными стандартами, – сказал Рафаэль. – И это, к сожалению, типично для вашей несбалансированной культуры. По поводу Берри я скажу лишь одно. Профессор Хон-Оуэн несколько раз пыталась найти для него доходную работу. Он неизменно отказывался. Я могу повторить ее предложение, но сомневаюсь, что Берри обратит на меня больше внимания, чем на мать.

– Интересно, как это – знать, что никогда больше не сможешь заниматься сексом? – поинтересовался Лок.

Мысль выскочила незаметно, облеклась в насмешливые слова, тяжело повисшие в жаркой духоте. К счастью, Рафаэль принял издевку всерьез.

– Это успокаивает, – ответил он. – И позволяет спокойно взглянуть на человеческую глупость. Мистер Ифрахим, вам бы тоже это не помешало. Спасибо большое за вашу заботу – и успехов Берри. Я уверен, что у вас многое получится с ним.

5

Большинство Свободных дальних согласились с тем, что Идрису Барру и Мэси Миннот следует принять приглашение Сады Селене. Участие в переговорах между «призраками» и Тихоокеанским сообществом очень важно для выживания колонии. Затем Свободные долго обсуждали, как лучше Идрису и Мэси представить себя, что стоит говорить, а что – нет. Идрис предлагал компромиссы, они почти никого не устроили, возникло множество споров, и мнения в крошечной коммуне разделились, всплыли старые раздоры и родились новые. После собрания Мари Жанрено отозвала Мэси в сторонку и попросила оставить на время свою ненависть к «призракам» в целом и Саде Селене в частности.

– Ты должна помнить: речь идет о выживании всех нас, а не только о тебе, – сказала Мари.

– Я согласна на все сто, – заверила Мэси старуху. – Я очень серьезно отношусь ко всему, связанному с «призраками».

Похоже, Мари очень уж хотела поспорить и не могла просто так принять согласие Мэси.

– Ты думаешь, что можешь понять нас, – холодно и снисходительно сказала старуха, – но по-настоящему не сможешь никогда. Но если ты заставишь себя послужить нашему сообществу для твоей же и нашей всеобщей пользы, то, возможно, в конце концов научишься, сумеешь примириться с нашей жизнью.

– О да, я постоянно учусь понимать вас, – заметила Мэси. – Например, я наконец поняла суть вашей демократии. Сначала я думала, что ее цель – выработать лучшее решение, максимально удовлетворяющее всех. Но теперь я знаю, что это – способ притереться друг к другу ради выживания. Способ вытерпеть даже тех, кто тебе отвратителен.

Спустя двадцать восемь дней корабль Тихоокеанского сообщества вышел на изолированную орбиту в двух миллионах километров от Нептуна. Шаттл «призраков» отправился за дипломатами, Мэси и Идрис Барр сели на буксир, чтобы добраться до колонии «призраков» на Тритоне, горделиво названной Город Нового Горизонта.

«Призраки» начали втайне заселять Тритон еще десятилетие назад. Согласно своему невидимому учителю, Леви, они были избранными. Учитель Леви объявил, что получает послания от будущего себя. В будущем его люди сбросят земные оковы, разработают технологию движения быстрее света, позволяющую достичь планет вокруг других звезд. «Призраки» уже давно готовились исполнить свою миссию, набирали молодежь со всех городов и поселений в системах Юпитера и Сатурна, собирали материалы и отправляли на свой плацдарм на Тритоне в автоматических грузовиках. «Призраки» и подтолкнули к эскалации Тихую войну, разожгли враждебность между Землей и дальними, атаковав пару бразильских истребителей, когда те глубоко вошли в атмосферу Сатурна ради силовой демонстрации. «Призраки» подстрекали мэра Парижа Марису Басси и поддержали его обещание быстро и безжалостно ответить на нападение, направив огромную глыбу льда к тихоокеанской базе на внешнем спутнике Сатурна.

Суматоха Тихой войны дала «призракам» возможность украсть корабли, покинуть луны Юпитера и Сатурна и перейти к следующей стадии выполнения пророчеств Леви. Обширный Город Нового Горизонта расположился под «дынной коркой» поверхности вблизи экватора. Снятые с кораблей термоядерные реакторы поставили на монорельсовую дорогу в туннелях, проложенных строительными роботами. Реакторы выкопали огромные глубокие залы, которые можно было разрушить с поверхности лишь многократными попаданиями мощных водородных бомб. На поверхности были высажены леса вакуумных организмов, чтобы разрабатывать богатые залежи сложной органики, находящиеся буквально повсюду под коркой азотной и метановой изморози на поверхности. «Призраки» пробурили сорокакилометровые шахты до океана, омывающего скальное ядро, построили автоматические фабрики-обогатители, добывающие минералы и металлы из богатой аммиаком воды, разработали грандиозные схемы по насыщению кислородом верхних океанских слоев с помощью электролитических установок, чтобы создать там экосистему. «Призраки» запланировали летающие города в атмосфере Нептуна и хвастливо объявляли, что через сотню лет систему Нептуна заселят самые разные виды постлюдей, приспособленных к всевозможному окружению, создадут оживленное активное сообщество, которое и определит будущее человеческой расы.

Команда переговорщиков из Города Нового Горизонта и тихоокеанские дипломаты встретились в недавно построенном комплексе в сотне километров к северу от центра города. Комплекс представлял собой несколько сферических камер вокруг центральной оси. В каждой камере – террасы разного размера, связанные обычными колодцами для движения в низкой гравитации, канатными путями и наклонными шахтами. Все – цвета свежего снега, без малейшей попытки украсить, устроить сад или газон – за исключением растущих там и сям на стенах модифицированных бромелиевых, впитывающих вредные газы из воздуха, да квазиживых мхов в туалетных блоках. Мхи поглощали и очищали фекалии и мочу.

«Призраки» спали в спальнях, ели в столовых, работали где потребуется. На нижних уровнях были помещения, специально отведенные под заводы и мастерские, но все остальное могло быть с легкостью приспособлено для чего угодно от детского сада до больницы. В чистой, ничем не потревоженной функциональности голых пространств ощущалась холодная элегантность, созвучная единой воле обитателей. Но для Мэси такое обиталище казалось не уютнее муравейника: никакой личной жизни и уединения, все кипит активностью двадцать четыре часа в сутки. Однако «призраки» отнюдь не были фанатиками с остекленевшими глазами. Большинство не достигло возраста зрелости в общинах дальних – четырнадцати лет. Новых «призраков» выращивали в эктогенетических контейнерах и генетически модифицировали так, чтобы достигать половой зрелости к десяти годам, затем пару лет подросткового возраста – и готов практически безукоризненный взрослый индивидуум. Правда, новые люди не знали ничего, кроме города, учений Леви и его безумных грез, – но были энергичны и веселы, занимались спортом, организовывали музыкальные группы, ставили пьесы, вели долгие философские дебаты, работая, пели вместе помпезные гимны о великом будущем и предстоящих грандиозных победах. Новые люди организовывались не в семьи (хотя почитали своих родителей – но не жили с ними и не подчинялись им), но в команды. Члены каждой команды работали, тренировались и проводили редкие часы досуга вместе, вместе же устраивали «критические» собрания, где каждый по очереди признавался в том, что считал мысленным преступлением, получал доброжелательные выговоры от окружающих и с благодарностью принимал небольшое наказание.

Мэси ожидала паноптикум уродов – но оказалось, что большинство «призраков» не отличаются от остальных дальних. Феникс Лайл с его черными белками глаз и черными же радужками, бронзовой кожей и хвостом и пара подобных Лайлу типов изменили себя до того, как присоединились к «призракам». Согласно Леви, изменяющие внешность модификации полезны, если помогают приспособиться к новому окружению, а иначе они – плоды личного пристрастия, напрасная растрата ресурсов и банальное излишество. Такие модификации были, как издавна шутили дальние о приспособлении к ничтожной гравитации, заменой ног на руки, плодом недопонимания.

Мол, давай, заменяй ноги на руки – а потом выращивай вторую голову на заднице, потому что не будешь знать, где верх, а где низ. Леви и его «призраки» верили, что настоящий передний край человеческой эволюции – не тело, а мозг. Человек как вид определен именно своим большим мозгом, но, как и все эволюционные артефакты, мозг вмонтирован в древние структуры и базируется на них. Потому пределы человеческого ума и воображения ограничены случайными эволюционными барьерами. Леви говорил, что для полноценного исследования человеческой сущности необходимо переделать определяющий человека орган: исправить память, увеличить нейронную проводимость и скорость передачи информации, отсеять или модифицировать избыточные эмоции и сделать еще много исправлений и изменений.

Сам Леви не соизволил выйти к гостям. Мэси Миннот, Идрису Барру и тихоокеанским дипломатам сообщили, что Леви наблюдает с огромным интересом, но участия во встрече не примет. Как и бога, Леви постоянно поминали – но его не видел никто. С ним встречались только «призраки», никто не знал его историю или хотя бы имя, которое он носил до основания культа. Ходили слухи, что Леви умер и существует лишь как система компьютерных программ. Иные говорили, что Леви – истинный ИИ, обладающая самосознанием цифровая сущность из фантазий и кошмаров далекого прошлого или реальная личность, но страдающая от экзотической формы рака, чудовищно разросшаяся и вынужденная жить, плавая в контейнере с питательной жижей. Другие считали, что Леви погрузился в криосон, оставив после себя пророчества, и не проснется до конца кризисных лет, а когда наконец создадут сверхсветовой двигатель, Леви воспрянет и поведет детей своих к звездам.

Мэси почти не сомневалась в том, что и среди присланных дипломатов большинство – подобия «призраков», модифицированных для быстрейшего созревания и повышения интеллекта, – очень уж эти китайцы, филиппинцы, малайцы, индусы были молоды, умны и непобедимо жизнерадостны. Разномастную коалицию послов-подростков возглавлял пожилой австралиец, Томми Табаджи. «Призраки» устроили учения по отражению внешней агрессии в залах и коридорах города, чтобы показать свою готовность защищать дом до последней капли крови, экскурсии по фабрикам в океане, огромным фермам вакуумных растений на поверхности – но формальных переговорных встреч было немного. Тихоокеанцы сказали, что лучше поймут цели и нужды «призраков», если узнают все стороны их повседневной жизни. А те, к большому удивлению Мэси, были вполне простодушны и откровенны.

Конечно, откровенность – это замечательно, но как проследить за всем неформальным общением между «призраками» и гостями? Тихоокеанцы бесконтрольно бродили по залам, говорили с кем ни попадя, работали рядом с хозяевами на фабриках и в мастерских, участвовали в дискуссиях, сессиях самокритики, концертах и театральных постановках. Дроны записывали все разговоры, но Сада Селене отказалась дать Мэси доступ к данным.

– Я не могу делать свою работу, если ты не позволяешь мне ее делать, – сказала Мэси.

– Поступай как они, – ответила Сада. – Разговаривай с ними. Работай и играй с ними. То, как они отреагируют на знаменитую беглянку из Великой Бразилии, скажет нам гораздо больше, чем несколько субъективных мнений.

И в самом деле, «призраки» не хотели, чтобы Мэси собрала пригодную для анализа информацию, – но выставили представительницу Свободных дальних как ширму и пугало. Это не слишком разозлило Мэси, ожидавшую подвоха, – и все же день ото для ее отчаяние и разочарование росли. Мэси так и не сумела определить, что же кроется за безграничным энтузиазмом тихоокеанской молодежи, хотят ли тихоокеанцы на самом деле добиться мирного соглашения между альянсом и дальними. Мэси уловила намеки на то, что дипломаты и «призраки» говорили про обмен секрета бразильского быстрого термоядерного реактора на очищенные металлы и другие материалы, которых не хватало в системе Нептуна, – но обе стороны не хотели посвящать в суть переговоров ни Мэси, ни Идриса Барра.

Идрис отнесся к этому спокойно и говорил, что этого и следовало ожидать.

– «Призраки» много и долго старались завлечь сюда Тихоокеанское сообщество, – сказал он. – Вряд ли кто-то собирался делать нам подарки. Но если тихоокеанцы заключат договор с ними, мы также получим выгоду как союзники «призраков». Я провел несколько полезных бесед с дипломатами. Доверять им пока рано, но общие тенденции обнадеживают. Позже нам надо будет обстоятельно переговорить. Всем будет интересно узнать твое мнение.

Но Мэси пока так и не составила связного мнения. Она не знала, за что ухватиться. Определенно лишь одно: она не годится для дипломатии. Две команды людей, полных фальшивого дружелюбия, изображающих простодушие и прямоту, но втайне острящих ножи, – это невыносимо, депрессивно, страшно.

Мэси хватало лишь на разговоры с главой тихоокеанцев, Томми Табаджи, почтенным старцем, полным достоинства и остроумного лукавства, чернокожим, с копной седых косичек. Он относился к переговорам будто к спектаклю, поставленному младшими ради удовольствия старших, развлекал Мэси бесконечными историями и анекдотами про восстановление австралийской природы и выуживал из Мэси истории про ее приключения на окраинах Солнечной системы. Он сказал, что Тихоокеанское сообщество вступило в альянс единственно потому, что бесконтрольное хозяйничанье Великой Бразилии и Евросоюза в системах Юпитера и Сатурна – катастрофа и для остальных землян, и для дальних. Тихоокеанцы быстро пришли к взаимопониманию с населением Япета, установили лишь символические налоги, заняли небольшую часть луны, а в остальном позволили дальним распоряжаться по-своему.

– Конечно, мы хотим того же, что и бразильцы с европейцами: доступа к технологиям и знанию людей, принявших вас. Но, в отличие от европейцев и бразильцев, мы предпочитаем торговлю и сотрудничество, а не грабеж. Это дороже – но выгоды быстро окупают вложения. Видите ли, мы – практичные и прагматичные люди. Мы разделяем с бразильцами и европейцами желание восполнить ущерб, нанесенный Гее индустриальной эпохой, хотим жить, не уничтожая мир вокруг.

Мы стараемся сделать Австралию образцом нашей доброй воли, вернуть ее к до-человеческому состоянию, сделать землей мечты. А это очень серьезное и дорогостоящее дело! Тем не менее радикальные «зеленые» Великой Бразилии и Евросоюза обвиняют нас в том, что мы изменяем Гее! А мы всего лишь применяем технологии, которые «зеленые» хотят запретить только из-за слепого фанатизма. Возможно, когда-нибудь, после того как улягутся волнения и простятся кровь и неразумие, вы наведаетесь в Австралию – и я пройду вместе с вами по песенной тропе моего народа. Тогда я сумею показать вам, чего же именно мы хотим.

Мэси поблагодарила за приглашение, сказала, что очень хотела бы им воспользоваться – но сейчас, похоже, она направится не на Землю, а еще дальше от нее.

– Тогда, возможно, я мог бы посетить вас на Хароне, Плутоне или любом другом планетоиде, который вы захотите сделать домом, – сказал Томми Табаджи. – Знаете, у любого мира есть свои песенные тропы. Этому мы выучились у добрых людей с Япета. И это замечательный пример того, как сотрудничество помогает нам обоим.

– Сотрудничество? В самом деле? Жители Япета не просили захватывать их луну.

– Мы и не захватывали. В нашем владении лишь небольшая его часть, крошечный поселок посреди глухомани – как отпечаток ступни на земной тропе. Если бы вы поговорили с жителями Япета, думаю, обнаружили бы, что на своей луне они предпочитают нас бразильцам и европейцам. Мэси, суть в том, что мы верим: выиграть мир гораздо важнее, чем выиграть войну. А мы именно что пытаемся выиграть мир. Потому мы и здесь.

Мэси понимала, что он кормит ее пропагандой, но охотно соглашалась – ведь она знала правду, и он знал об этом. Все – игра.

Однажды Сада Селене обидела Мэси в особенности сильно. Мэси пришла в столовую – и тут Сада подошла и попросила Мэси поесть в другом месте, потому что в столовой дипломаты и «призраки» затеяли конфиденциальную дискуссию. Потом Томми Табаджи отыскал Мэси, сидящую в одиночестве в нише у экватора одной из больших сфер-залов. Внизу ступенями спускались открытые террасы: мастерские, спальни, общественные места. Все белое, яркое и чистое, словно часть архитектурного макета. В холодном воздухе разносились человеческие голоса. Томми сел рядом с Мэси, покачал ногами в пустоте и сказал, что, если бы зависело от него, он бы с радостью пригласил Мэси на переговоры.

– Мы – вместе в этом деле, и все, в принципе, хотим того же, – заметил он.

– В самом деле? И чего же?

– Несомненно, примирения. Способа так или иначе сгладить рознь между Землей и дальними.

– А, так вы прилетели не только за секретами быстрого реактора, – заключила Мэси. – Кстати, вы же об этом говорили в столовой?

Этот вопрос уже давно вертелся у Мэси на языке – но она сдерживалась. Теперь гнев заставил позабыть об осторожности.

Улыбка на лице Томми Табаджи не дрогнула.

– Как я и полагал, вы без труда вычислили главную цель нашего визита. Я понимаю вашу злость. Я знаю: у вас в некотором роде интерес собственника. Ведь именно вы с партнером, в конце концов, украли чертежи у бразильцев. Я слышал и о том, как вы спасли Авернус и помогли оставить с носом профессора-доктора Шри Хон-Оуэн. Я говорил вам, что мне случилось повстречаться с ней? Интересная женщина. Жутко умная – но, честно говоря, в ней человеческого – кот наплакал. Поразительно хрупкая смесь высокомерия и наивности.

– Мистер Табаджи, вы уводите разговор в сторону.

– Да, я немного разболтался. Хорошо, я попробую быть как можно более прямым и откровенным, – произнес Томми с напором – и наконец-то всерьез. – Конечно, мы хотим этот чертов двигатель. Без него мы в проигрыше. Я уж знаю, поверьте, проведя столько суток в гибернации по пути от Сатурна к Нептуну. Если бы мы не уступали союзникам по своим возможностям, это открыло бы новые перспективы для нас. Не исключено, что мы смогли бы придать истории новое направление: к миру и сотрудничеству. Иначе нас всех ожидают печальные времена. К тому же информация должна быть свободной. Как я и сказал нашим хозяевам, моя работа – ускорить неизбежное. Если они не хотят давать нам желаемое, мы возьмем его по-другому.

– Это предложение? – осведомилась Мэси, пристально глядя на дипломата. – Если да, то знайте: «призраки» слушают нас. Они слушают всех.

– Надеюсь, я даю вам повод задуматься. И им тоже, если они слушают, – громко сказал Томми Табаджи. – Мне нечего скрывать.

– Мистер Табаджи, мне нечего дать вам.

– Мэси, не стоит недооценивать себя. Я знаю вас совсем немного, но уверен: вы можете принять на себя ответственность важного и трудного решения.

– Я не вправе его принять.

– Не понимаю, с чего вовлекать кого-то другого. В конце концов, это вы украли чертежи. Думаю, это дает вам право на независимую сделку.

– Их украли мы с партнером. А потом мы отдали их друзьям. Так что перед тем, как хотя бы подумать о передаче чертежей вам, я должна обсудить это с друзьями. И я очень надеюсь, что они не согласятся.

– Вы боитесь того, на что способны «призраки»? – спросил дипломат.

– Их больше. Они сильнее. Так что да, боюсь. И не доверяю вам.

– Само собой. С чего бы мне доверять? Но вы бы могли поразмыслить о нашем маленьком разговоре. И рассказать о нем друзьям.

– Мистер Табаджи, они скажут «нет». И никакие слова этого не изменят.

– Тогда какой вред от того, чтобы поговорить?


Двумя днями позже переговоры прекратились без какого-либо результата. Дипломаты Тихоокеанского сообщества вернулись на корабль, тот покинул орбиту Тритона и начал долгое медленное путешествие обратно на Сатурн. Мэси и Идрис вернулись на Протей. Томми подарил ей на прощание иглу с записанными данными.

– Здесь – криптографический код военного уровня, – сообщил он. – Вы можете использовать его для переговоров со мной, не боясь, что узнают «призраки». Я понимаю, что вам следует сперва все обсудить с друзьями. Это нормально. Торопиться некуда. У меня впереди долгое путешествие, и большую его часть я проведу во сне. А когда я проснусь, надеюсь, вы пошлете мне весточку.

Мэси рассказала остальным Свободным дальним о попытках Томми Табаджи во время долгого собрания, на котором Мэси и Идрис информировали остальных о своих беседах с «призраками» и тихоокеанцами. Идрис склонялся к оптимизму. Дипломаты Тихоокеанского сообщества улетели с пустыми руками, не сумев прийти к согласию с «призраками», и у Свободных дальних появился шанс наладить свои отношения с тихоокеанцами. Конечно, это ни к чему не обязывает – а в особенности к передаче секрета быстрого реактора в обмен на туманные обещания будущего союза. Но само желание переговоров может дать определенное влияние, быть может, даже защиту.

Меньшинство во главе с Мари Жанрено громко и яростно противилось контактам с землянами. Оно не хотело никаких дел с тихоокеанцами – мол, это до крайности опасно. Если «призраки» обнаружат переговоры Свободных с тихоокеанцами, то могут покончить с независимостью Свободных дальних. Мэси с удовольствием отстранилась, просто сидела и слушала, пока Идрис разбирался с возражениями и комментариями. Он любил дебаты, был оживлен, красноречив, излучал обаяние и добродушный юмор. Изрядная часть его способности к убеждению зиждилась на том, что его очень тяжело было не любить. Но в конце концов Свободные согласились лишь с тем, что согласия нет. Переговоры с тихоокеанцами не начнутся – но не исключено, что Тихоокеанское сообщество получит ответ, если само будет искать переговоров.

Идрис и Мэси отсутствовали двадцать дней. Она не связывалась с Ньютом и близнецами все это время, потому что «призраки» не позволили, как они выразились, понапрасну эксплуатировать систему связи. После дебатов Мэси и Ньют под руководством близнецов вышли на долгую прогулку по террасам жилища. Мэси с гордостью и толикой грусти увидела, что малыши изменились, подмечала множество чудесных, удивительных мелочей. Близнецам не терпелось показать посаженные своими руками новые ряды саженцев, продолжающих новый лес вдоль края пышного луга. Хан раздобыл лейку, демонстрировал, как поливает любимые деревья и ласково говорит с ними, будто с домашними животными. Хана держала пальцы Мэси в горячем маленьком кулачке, называла виды деревьев, объясняла, насколько они выросли и какими большими скоро станут.

Дети уже забыли об отъезде Мэси и не спрашивали, что она делала. А она с радостью шла туда, куда они вели, наслаждалась их безыскусным щебетом, гонялась за ними, позволяла гоняться за собой. Пусть чахлые рожицы тонких деревцев и мягкие луга модифицированной травы – плохая замена лесам и полям Земли, но Мэси казалось, что она впервые – дома.

Близнецов накормили и уложили спать, Ньют рассказал очередную пиратскую историю, а потом изголодавшиеся партнеры яростно занялись любовью, отмечая возвращение домой, быстро устали, а когда лежали, обессиленные, в объятиях друг друга, Мэси рассказала про предложение, которое Сада сделала ей прямо перед отлетом. Сада предложила Мэси изменить ее яйцеклетки так, чтобы они стали совместимыми с семенем дальних. И тогда Мэси и Ньют смогут иметь детей.

Она смотрела на задумавшегося мужа. Он взглянул ей в глаза и суховато спросил:

– Ты отказалась сразу или пообещала подумать?

– Я сказала, что должна поговорить с тобой, и спросила, откуда Сада знает о наших проблемах. Та, само собой, отказалась говорить.

– Наверное, кто-то из дезертиров, – предположил Ньют.

– Или Мари Жанрено. Она обожает посплетничать и ненавидит меня.

– Сплетни – это клей, который держит нас вместе. А она не то чтобы действительно ненавидела тебя.

– Ну, я не знаю, как еще это назвать, – сказала Мэси.

– Сада могла предложить это когда угодно. Но почему сейчас?

У Мэси словно расслабился затекший мускул. Хорошо! Ньют понимает, видит проблему так же, как и она.

– Она знает, что Томми Табаджи говорил со мной о быстром реакторе, – сообщила Мэси. – Но Сада никогда не упоминала этого.

– Потому что знала: ты откажешься.

– Она знала, что ты расскажешь остальным Свободным дальним, а они, конечно же, отвергнут предложение.

– И они отвергли, – подытожил Ньют.

– Именно. Но она наверняка ломала голову над тем, что еще он предложил мне, о чем попросил. Вряд ли она надеется на то, что мы расскажем ей, даже если я приму ее предложение. Но она думает: если я соглашусь, мы станем ближе.

– Ты хочешь согласиться? – спросил Ньют.

– Конечно.

– Но мы же не хотим быть обязанными ей? То есть нам придется справиться самим, – заключил Ньют.

Путь домой и долгие дебаты изнурили Мэси – но сон все не шел. Ньют посапывал рядом, мысли все бежали по тому же порочному кругу. Она вспомнила виртуальную модель адаптации к жизни в океане на Тритоне. Сада показывала тихоокеанским дипломатам картинки головастика величиной с человека, с толстым хвостом из сросшихся ног, маленькими ручками, сцепленными на груди, вросшей в грудь головой с электрическими рецепторами вместо глаз, крошечным выпирающим ртом, перистым воротником из кроваво-красных жабр. Сада рассказывала, что во время сна из анального отверстия существа выдвинется мембрана, богатая кровеносными сосудами и колониями симбиотических бактерий, чтобы поглощать питательные вещества из воды и превращать их в сахара и жиры. Вот оно, настоящее постчеловеческое существо, первое из многих.

Мэси давно уже свыклась с переменами, внесенными в геном Ньюта и других дальних. «Призраки» меняли сам образ мысли своих детей, веря в то, что тем самым помогают найти истинное предназначение, пойти верной дорогой. Ради того же «призраки» были готовы превратить своих внуков в рыб или летучих мышей. Да, «призраки» готовы на все ради исполнения пророчеств Леви и сметут любого, вставшего на пути. Долгими бессонными часами Мэси размышляла над тем, как он сама, Ньют и близнецы будут изменены, если вдруг «призраки» решат покончить с эфемерной независимостью Свободных дальних.

6

Приписанный к базе в Бастропе Кэш Бейкер числился в группе пилотов, которые не работали по регулярному графику, но были на подхвате. Половину времени Кэш тратил на доставку припасов к переднему краю, а в остальном делал, что придется: перевозил офицеров от базы к базе, грузы на склады АР или в штаб региональной администрации в Остине. Все знали, что грузы часто были чем-то особо вкусным или роскошным, предназначенным для старших офицеров. Но кому какое дело? Прикажут – доставим куда угодно. Кэш любил летать и ненавидел расписания. Все устраивало и его дядю, поскольку Кэш мог приземлиться где угодно и доставить по назначению особый товар.

Засуха все не отступала. Дождей не было уже с ранней весны. Все тянулось и тянулось испепеляющее невыносимое лето. Реки отступили от берегов, бушевали песчаные бури, пустыня ползла на юг и восток, уничтожая десятилетний труд АР. Пожар прошел по десяти тысячам гектаров нового леса к северу от Бастропа, горячий ветер нес над городом пепел и сажу. Не хватало воды и электричества, фермы близ города давали рекордно низкий урожай. Власти ввели строгое рационирование еды. Люди пытались уйти из Бастропа, чтобы искать еду в окрестностях. Полиция не позволяла, вспыхивали бунты. Постоянно случались диверсии и саботаж, ответственность за них неизменно брали на себя «всадники свободы». К востоку от Далласа их группа захватила военный караван с припасами и раздавала пищу голодным.

Половину отряда АР‑669 назначили в охранение, патрулировать перекрестки и особо уязвимые места. Говард Бейкер перестал заниматься контрабандой, потому что на базе появилось слишком много незнакомцев и теперь проверяли все отбывающие и прибывающие грузы.

– Мы тихо отлежимся и переждем, – сказал дядя Кэшу. – Когда это кончится, наши друзья ох как попросят нас о новых подарках.

– Если только не учинят свою революцию, – заметил Кэш.

– Они черт знает сколько уже твердят о революции, а ее все нет и нет. Конечно, они пользуются нынешней суматохой. Но это пройдет. Не успеешь оглянуться, как все нормализуется.

Однажды ранним вечером Кэш вез из Остина в Коламбус Ривер холодильники с крабами и креветками для торжественного приема, устроенного для старших офицеров АР и губернатора региона, – и вдруг заметил клубы дыма, поднимающиеся от западного квартала города, от низких лесистых холмов, где жили богатые и власть имущие. Пожар бушевал над туннелем, накрывшим реку Хондо, дымная пелена висела над половиной города, и закат казался еще апокалиптичнее обычного.

Диспетчер приказал обогнуть район пожаров, свернуть на юг, а потом на восток, чтобы достичь базы АР. Кэш приземлился, зарулил в ангар. Сержант, забравший ящики с крабами и креветками, сказал, что люди пытались пройти по высохшему руслу Хондо. Архиепископ Остина повел большую демонстрацию, протестующую против безумной растраты богачами драгоценной воды: сволочи поливают ею сады!

Кэш подумал о разительном контрасте между выжженными окрестностями и роскошной зеленью холмов богатого района. Да, возможно, архиепископ и прав.

Сержант был суровым старым воякой – повязка на пустой правой глазнице, на левой руке не хватало трех пальцев. Он всегда доподлинно знал, что к чему и кто виноват.

– Раньше богатые семьи всегда страдали первыми, – сказал он Кэшу. – Я еще помню, как лет тридцать назад, когда с едой было хуже нынешнего, богатеи распахали свои сады и парки, чтобы растить зерно и всякое такое. Все жрали дрожжи, как и мы. А теперь они чувствуют себя в силе, плюют на всех. Люди сидят на рационах, голодают, а золотые юнцы закатывают экстравагантные вечеринки или рассекают по городу, чтобы подхватить наших девок, да швыряют хлеб прохожим. Богатеи держат бассейны полными, фонтаны работают, а люди стоят в очередях у колонок. Ну так и неудивительно, что народ взбунтовался. И, заметь, не один день уже. Почти всех моих людей забрали унимать бунт.

– Настолько все плохо?

– Взяли даже клерков, охрану базы. Парень, будешь торчать здесь, заберут и тебя, – заметил сержант.

– Да уж вряд ли. Кто-то должен им возить деликатесы.

– Это уж точно, – сказал сержант и сплюнул под ноги.

На следующий день Кэш рассказывал Говарду:

– Я взял тамошний микроавтобусик и выехал из базы, хотел посмотреть на их дела как можно ближе. Я был не в форме, автобусик без эмблем АР, но все равно в меня швырнули пару камней. Знаешь, где большая площадь, там, у старого вокзала? Ее превратили в полевой госпиталь. Наверное, уже сотни две раненых, и прибывают все новые. И убитых хватает. Власти развернули части из четвертого батальона, и те стреляют боевыми.

– Сколько, по-твоему, мертвых? – спросил Говард.

– Я насчитал двадцать восемь: женщины, мужчины, двое детей. Потом явилась толпа полицейских – подчищать, я уехал. К реке я так и не подобрался, но разбитых витрин видел много. Многоэтажка горела, и никто не пытался тушить. Наверное, все пожарные машины пошли на ту сторону реки, защищать богатеев.

Кэш основательно отхлебнул пива. Первая за день бутылка, в десять утра. Кэш знал, что дядя этого не одобряет, но ведь надо было унять дрожь в руках и давление в голове. Кэш и Говард поднялись на крышу многоэтажки, где угнездились люди из бейкеровского клана. Тут Говард держал своих голубей в проволочных клетках, растил в корытах помидоры и травку.

Разговаривая, Говард осторожно и деловито отщипывал боковые побеги у молодых томатов, прыскал из пульверизатора водой, чтобы смыть пыль с листьев. За периметром базы и насыпью с кольцевой дорогой посреди долины лежал Бастроп: сотни одинаковых десятиэтажек, собранных в прямоугольные кварталы. Над городом мерцал нечистый раскаленный воздух. А к северу поднимались лесистые холмы, такие свежие и зеленые под пронзительно-голубым небом.

– Насколько я знаю, буча уже давно зрела в рабочих кварталах, – сообщил дядя Говард. – Архиепископ Остина – молодой, горячая голова. Ему не терпится сделать себе имя. Ну, ребята из ЦТРС держат его под домашним арестом, будто бы для его же защиты, но готов спорить – больше мы про архиепископа не услышим.

– По меньшей мере, он покусился на статус-кво, – заметил Кэш.

– Ну, в Остине он покусился на статус, а статус покусился на него. И еще как, – сказал Говард Бейкер, методично опрыскивая листья водой, обрабатывая каждый сверху донизу. – Ты же видел раненых и мертвых. Хочешь, чтобы это случилось и здесь? Я, честно говоря, не хочу. Чтобы убедить в чем-то людей, не обязательно сжигать их дома. Кстати, я не зря тут распинаюсь, а?

– Я не собираюсь делать глупости, – пообещал Кэш.

– Я надеюсь. Ведь в нашей семье желание наглупить – наследственное. Ты, может, того не понимаешь, но ты ценен для нашего дела. Конечно, оно не такое славное, как водить космические корабли в окрестностях Сатурна, но, по мне, гораздо полезнее. Ну так занимайся им. Мы, Бейкеры, пролили достаточно крови для других. Настало время повоевать за себя.

Семья Бейкеров была шотландско-ирландского происхождения и переехала из Виргинии в Техас, когда Техас еще был республикой. Много Бейкеров погибло в войне с конфедератами, и гораздо больше – в войнах двадцатого и двадцать первого веков. Бейкеры пережили скверное время климатической катастрофы и Переворота, когда поднимающийся океан сделал тщетными все попытки спасти прибрежные равнины в Мексиканском заливе и погнал миллионы беженцев в глубь континента. Тогда Бастроп распух, из сонного провинциального захолустья стал крупным городом, набитым многоэтажками и вертикальными фермами. Бейкеры были народцем гордым и упрямым, поступали по чести, как ее понимали, а не по закону, держались за своих, с легкостью поддавались любому наркотику и частенько умирали насильственной смертью. Большинство непримечательно жило и незаметно умирало, но время от времени кровь Бейкеров давала кого-нибудь, способного отличиться в мире за Бастропом: боксера-чемпиона, звезду футбола, певца кантри, просадившего состояние на целой метели кокаина и метамфетамина, и с дюжину военных героев.

Кэш уж точно унаследовал буйную семейную кровь. Ему хватило ума присоединиться к ВВС и покинуть Бастроп, но самоуверенность и неосторожность доконают любое везение. Он был героем – и попал в опалу. Вернуться уже нельзя. Остается лишь благодарить дядю за помощь и за возможность покончить с занятиями контрабандой. Все-таки хорошо, что дядя помог вылезти из этого дерьма. Но всего лишь возить оружие «всадникам свободы» – мало. Засуха и голод показали всем, как несправедливы власти. А в душе Кэша раскаленным углем сидела злость и обида – как и у обычных людей, вышедших теперь на улицы. Богатые и сильные презирали народ, брали, использовали и отшвыривали без малейших колебаний.

Этим летом вспыхнули бунты во многих городах по обоим берегам Рио-Гранде. Бунты безжалостно подавили, вожаков показательно судили и казнили. Кэш стоял плечом к плечу с другими из АР‑669 на блокпостах и баррикадах, патрулировал улицы – и все время думал, что встал не на ту сторону, помогает унизившим и оскорбившим его людям, встал против тех, кто заслуживает большего.

Когда наконец пришел ноябрь и с ним дожди, в стычках погибли больше трех тысяч человек и вдесятеро больше оказалось в тюремных лагерях. Кэш некоторое время помогал распределять еду в Бастропе и Коламбус Ривер, а потом вернулся к полетам – большей частью между складом АР‑669 и западными территориями, где АР расчищала старые нефтяные поля, утыканные насосными установками и ветряками, сносил руины мелких городов и дорог. Земля там почти исцелилась – пустая, просторная, такая спокойная под безжалостным небом, заросшая канделиллой и сенегалией, кустами креозота, высокой травой. Росли и новые, специально спроектированные деревья, которые выживали там, где, кроме них, не могло укорениться ничто живое. В зарослях снова завелись антилопы и толстороги, пумы, волки и черные медведи – потомки животных, которых разводили и выпускали солдаты АР полвека назад.

Однажды в начале апреля Кэш летел над рыжими холмами, как вдруг вдалеке блеснуло – словно бутылочный осколок под солнцем среди густых деревьев в расщелине. Кэш свернул к ней и заметил примостившийся посреди рощи белый домик у самого истока ущелья, над пустым речным руслом. Запищала рация, механический голос сообщил, что самолет вошел в запрещенную зону. Кэш развернулся и полетел восвояси, к руинам городка у места давних ядерных испытаний, которое АР начала недавно расчищать. Он думал про дом на хребте над высохшим широким руслом – и про другой, в венесуэльских джунглях. Хм, странные идеи иногда приходят в голову.

Кэш повертел идею так и сяк, глянул под разными углами и, наконец, рассказал брату. Билли сперва посчитал, что Кэш так шутит. Но тот не отступал – и Билли посерьезнел, а потом спросил:

– Ты хоть представляешь, в какую беду ты хочешь влезть?

– Билли, я бывал в таких местах, я знаю, как они охраняются, – и могу заблокировать охрану. А если меня поймают – что же, значит, я успел в своей жизни хоть немного дельного. В тюрьме я бывал и раньше. Уже знаю, чего ожидать.

– С чем-то таким тебя недолго продержат в тюрьме, – покачал головой Билли. – Тебя быстро и резво отправят к праотцам. И это еще будет милосердием по сравнению с тем, что сделает с тобой старина Говард, если прослышит. Он сдерет твою шкуру, прибьет ее к дверям ангара и употребит для тренировки в стрельбе. И это только начало.

– Спасибо за ценную информацию, – изрек Кэш.

– Но ты ведь ее не используешь. Ты ж у нас такой-разэтакий. Ну что же, когда тебе свернут шею, я умою руки. Я предупреждал.

– Мне бы не помешала твоя помощь, – заметил Кэш.

– Ох, парень. Даже и не думай тянуть меня туда.

– Я прошу не о многом. Когда я летал с оружием, я встречался с обычными солдатами. Мне нужен кто-нибудь старший. Тот, кто приказывает и планирует.

– Думаешь, я знаю кого-нибудь, способного нырнуть в такое безумие? – осведомился Билли.

– Я просто хочу, чтобы ты переговорил с кем-нибудь. Если им не понравится – и дело с концами. Я забываю, и баста.

– Скорее всего, они подумают, что ты – двойной агент, и прикончат тебя, – заметил Билли.

– Потому я сначала и обратился к тебе. Ты знаешь нужных людей, они доверяют тебе. Представь меня им. EI все.

Билли покачал головой – но на этот раз он улыбался.

– Думаешь, ты и в самом деле сможешь зацепить их?

– Но тебя же я зацепил, – улыбнувшись в ответ, заметил Кэш.


Приготовления заняли немало времени. Кэш и полдюжины «всадников свободы» выехали в пустыню на выносливых малорослых лошадях лишь в конце июня. Команда направилась сначала на юг, а потом на восток, пересекла высохшее озеро, поднялась в невысокие холмы и в начале вечера разбила лагерь в рощице молодых дерев