Утренние колокола. Роман-хроника (fb2)

- Утренние колокола. Роман-хроника 1.06 Мб, 313с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Валерий Михайлович Воскобойников

Настройки текста:



В.М. Воскобойников. УТРЕННИЕ КОЛОКОЛА. Роман-хроника

*

Научный редактор – кандидат исторических наук Ю.С. Кулышев

Рецензент – кандидат философских наук Н.Е. Тихонова

*

Автор пользуется случаем, чтобы высказать благодарность дирекции Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и дирекции Института марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ за оказанное ему внимание при работе над книгой.

ЧАСТЬ I

Два человека – взрослый и юный – шли рано утром по пустоватой еще улице. Они были недовольны друг другом, и поэтому лица их были пасмурны.

Со взрослым здоровался, приподнимая шляпу, почти каждый прохожий. На юного смотрели с любопытством. Их звали одинаковыми именами – это были отец и сын.

Отца, человека умного, общительного и предприимчивого, уважали в городе. Пройдет десять лет, и он станет одним из диктаторов на текстильном рынке страны. И в те же годы сын превратится для семьи в гадкого утенка, неудачника. Родственники будут жалеть его, переживать за погубленную даром жизнь, не догадываясь о том, что имя их останется в истории только благодаря имени этого человека.

Прощаться с родным домом всегда страшно.

Еще вчера он был жителем Бармена, а сегодня переселяется в другой город – Эльберфельд. Оба эти города растянулись вдоль реки Вуппер, соединяет их красивый сводчатый мост из белого камня. Громыхая колесами, катят по мосту повозки, груженные крестьянским товаром, иногда появляются величественные почтовые дилижансы: на возвышении впереди сидит важный почтальон в красном сюртуке, с рожком на боку. В рожок он дудит, подъезжая к городу, а в круглые окна почтового экипажа из-за занавесок смотрят на прохожих утомленные дальней дорогой путники.

Но в то октябрьское утро Фридриху было некогда заглядываться на стороны. Его отец – господин Фридрих Энгельс-старший – ходил быстро, энергично. Быстрота в работе, энергия, легкость и четкость в деле была в роду у Энгельсов. Крупные руки, доставшиеся от крестьян-дедов, отец держал прямо, не размахивал ими, держал прямо и голову, оглядывая встречных чуть свысока.

Сын едва успевал за ним. Он вглядывался в отстраненное лицо отца и думал о нем, об отце. Сколько раз на домашних музыкальных вечерах он видел это лицо другим – веселым и добрым! «И ведь мы так любим его! – думал сын. – Отчего же он недогадывается об этом?»

Отец же в эти минуты думал о сыне, о старшем, любимом, своем сыне, о своей надежде, о продолжателе дела фамилии Энгельсов. «Вырастет и поймет меня, – думал отец, – и простит строгость, которая кажется сейчас ему излишней».

Исполняющему обязанности директора гимназии, королевскому профессору доктору Ханчке было лет пятьдесят. Он носил золотое пенсне, любил высокие, туго накрахмаленные воротники.

Он рано овдовел и жил со своей сестрой – старой девой да со служанкой Бертой в двухэтажном доме рядом с гимназией. В одной из комнат во втором этаже у него на пансионе обычно жили ученики. Сейчас комната пустовала.

Был доктор Ханчке когда-то учеником деда Фридриха, профессора Ван Хаара. И сейчас, когда комната освободилась, он с удовольствием взял на пансион внука своего учителя.

Господин Фридрих-старший гордился своею точностью. Он стоял у дома доктора Ханчке именно в ту минуту, о которой они договаривались заранее.

Пожилая служанка пошла доложить господам, провела посетителей в кабинет.

– У вас славный мальчик, господин Энгельс! – приветливо проговорил Ханчке.

– Господь одарил его замечательными способностями, тут уж я не буду скромничать, господин Ханчке, – ответил отец, – но, к сожалению, характер у него пока слаб и рассеян и много своеволия.

– Ну-ну, так уж и своеволия. – Доктор Ханчке добродушно взглянул на четырнадцатилетнего юношу.

– Да, господин профессор, – подтвердил отец. – Я знаю, ваша гимназия считается одной из лучших в Пруссии. И тем более, я надеюсь, что сыну моему поможет приобрести сосредоточенность уединенная жизнь, а в таком доме, как у вас… это большая честь…

– Я думаю, об условиях оплаты мы с вами сумеем договориться позже, а сейчас, если вы хотите, поднимемся наверх, посмотрим комнату мальчика.

– Да-да, конечно, комнату посмотреть надо, господин Ханчке.

Ступени на лестнице были широкие, крепкие и тихо скрипели под ногой.

– Комната, как видите, небольшая, но удобная. Окно выходит в сад, всегда тихо.

Комнатой отец остался доволен.

– И, господин Ханчке, я, как отец, прошу вас, не смущайтесь его наказывать. Я убежден, что чем строже мы будем с детьми сегодня, тем сильнее они отблагодарят нас завтра, – говорил отец, уже собираясь прощаться и держа цилиндр в руке. – У Фридриха есть слабость – страсть к чтению пустых и никчемных книг, с которой я долго и безуспешно боролся. Хочется надеяться, что в этом вам повезет больше.

Занятия начинались с завтрашнего дня, и Фридрих мог спокойно сидеть в новой своей комнате, читать книгу Рабле. Он пронес ее сюда под одеждой, несмотря на вчерашнее наказание.

Когда начались сумерки, вздыхая, поднялась по лестнице служанка Берта, зажгла свечи.

Потом его позвали ужинать.

За большим овальным столом сидел сам профессор, его сестра и слева от профессорского места был пустой стул с высокой спинкой для Фридриха.

В родном доме в Бармене всегда кто-нибудь разговаривал, смеялся, плакал, – слава богу, братьев и сестер у Фридриха было немало, – здесь же – непривычная торжественная тишина приводила его в смущение.

Профессор встал, негромким голосом прочитал молитву, после этого снова все сели и принялись за еду.

– Ты не боишься темноты, Фридрих? – спросил вдруг доктор Ханчке.

– Ну что ты, он же большой мальчик, – проговорила сестра.

– Если тебе будет страшно или приснится дурной сон, звони в колокольчик, он лежит на столике рядом с постелью.

– Благодарю вас, доктор Ханчке, мне страшно не станет.

– Ну-ну, – усмехнулся профессор, – не будь самонадеянным.

В темной комнате все казалось непривычным, необжитым.

И постель тоже была непривычно большой. Сон долго не приходил к нему, может быть от того, что он вслушивался в потрескивание ступеней на лестнице, а может от того, что вспоминался вчерашний вечер в родительском доме.

Лунный желтоватый свет освещал черное распятие над дверью, точно такое же, какое было дома в комнате Фридриха на втором этаже.

Вчера вечером в гостиной, внизу, вместе с мамой, двенадцатилетним братом Германом, десятилетней сестрой Марией они затеяли игру. Каждый выходил за двери в сад, а потом входил, изображая героя сказки или рассказа, а все отгадывали – кого он изображает.

Первая вошла Мария.

Она встала посреди гостиной, смешно надула щеки и показала, как бросает копье. После этого она сделала вид, что швыряет огромный камень, и тут же прыгнула вслед за ним, как бы обогнав камень в прыжке.

– Брунхильда! Брунхильда! – обрадовался Фридрих и прочитал строки из любимой «Песни о Нибелунгах».

Каждый раз, когда приезжал к ним дедушка Ван Хаар, они просили его почитать эту древнюю поэму, и он читал им нараспев старинные стихи о подвигах могучих героев.

– Фред, теперь ты водишь! – обрадовалась Мария.

И сразу лицо ее стало серьезным, она знала, что загадку Фридриха отгадать будет непросто.

Сначала Фридрих хотел изобразить Ахиллеса или Геракла. Но неожиданно для себя придумал другое. В саду у беседки он взял переносной ночной фонарь и вошел с ним в дом.

– Ищу человека! – сказал он, обращаясь ни к кому и ко всем сразу. – Ищу человека!

– Откуда это? – тихо спросила маму Мария. Она надеялась на подсказку.

Мама, конечно, сразу догадалась, что Фред изображает Диогена, чудака с фонарем, древнего греческого философа, но Марии не подсказала.

– Ищу человека! – снова громко сказал Фред.

А в это время из своего кабинета вышел отец. Но Фридрих не заметил его.

Он снова прошелся вокруг мамы, сестры и брата, сидящих в креслах, и громко призвал:

– Ищу человека!

– Лучше бы ты обдумал свое поведение, чем тратить время на пустые забавы! – Голос отца прозвучал неожиданно и поэтому показался еще более резким.

Игра сразу рассыпалась.

– Фонарю и в самом деле лучше висеть на крюке. – Мама попыталась смягчить слова отца.

Фридрих молча вышел в сад.

За час до этого отец поднялся к нему в комнату, увидел приключенческий роман о пилигримах и брезгливо поморщился.

– Дай сюда эту мерзость. Не говорил ли в воскресной проповеди пастор Круммахер о великом грехе перед господом тех, кто читает подобную дрянь!

– Но это же интересная книга! – Фридрих хотел заспорить и дальше, но губы у него задрожали от волнения.

– После ужина до отхода ко сну будешь на коленях испрашивать прощения у господа. Перед этим вот распятием! – И отец показал рукою на распятие, висевшее над дверью.

«Так всегда, – подумал отец, спускаясь по деревянной лестнице вниз, – отругаю его, а потом самому же не успокоиться».

После ужина отец играл на фаготе любимые свои мелодии.

Однажды он сделал перерыв, крадучись поднялся по лестнице. Дверь в комнату старшего сына была приоткрыта. Узкая полоса света прочерчивала пол в темном коридорчике. «Неужели снова читает какую-нибудь дрянную книгу!» – подумал отец и встал у щели.

Сын, послушно выполняя приказание, молился перед распятием, тихо повторяя слова, обращенные к господу.

– …И прости моего отца за несправедливую суровость ко мне. Не по злу он это делает, а от непонимания, что нужно тебе. Прости отца моего, как прощаю я ему, и отпусти его грехи!

«Бедный мой мальчик! – Отец так же крадучись отправился к себе. – Прав ли я перед богом, будучи так суров с ним? – И тут же он сам утвердил себя: – Прав».

Только строгостью можно воспитать достойного человека – учили в каждой семье, в школах, на проповедях в церкви.

Сам отец религию понимал как полезное, необходимое дело.

К фанатикам и святым он относился настороженно, к чудесам – недоверчиво, но то, что без веры в бога не будет порядка, знал твердо. Уже девять лет отец состоял попечителем церковной воскресной школы, а как раз сейчас поговаривали о том, что пора ему стать и церковным старостой реформатской общины.

Для детей своих он знал лишь один метод воспитания – тот, который применялся в каждой семье Бармена и Эльберфельда, – строжайший прусско-христианский, пиетистский. Но как часто после строгого разговора с сыном руки его тряслись, он долго не мог успокоиться, потому что сына своего он любил! Порой он стыдился этой своей слабости, старался ее не показывать.

Таков уж был отец – Фридрих-старший. Фридрих же младший рос иным.

Появления на свет Фридриха-младшего ждали все родственники.

Шестидесятисемилетний дед Каспар Энгельс мечтал о втором внуке, чтобы дела фирмы не заглохли наверняка. Теперь можно было умирать спокойно.

Двадцатичетырехлетний отец мечтал о сыне, как и любой мужчина, у которого есть свой трехэтажный дом и доля в почтенной отцовской фирме.

У него были свои виды на фирму, и сына, продолжателя дела, он хотел назвать так же, как двадцать четыре года назад назвали его самого, – Фридрихом.

Радость шестидесятилетнего ректора гимназии Бернхарда ван Хаара была иной. Он был счастлив, что у любимой дочери Элизы роды прошли благополучно, что младенец – жизнерадостный крикун – здоров и, следовательно, через несколько лет подрастающего ребенка доверят ему, деду. А уж он заготовил и занимательные истории, и народные песни, и педагогические взгляды, высказанные в составленной заранее на нескольких листах статье о воспитании мальчиков в семье.

Мать, измученная родами, тихо улыбалась, слыша за стеной крик новорожденного своего младенца. Конечно, они с Фридрихом предполагали, что у них и еще будут дети, но в то, что через четырнадцать лет детей в ее семье станет восемь, – в это она бы сейчас не поверила.

Через несколько минут, после того как в девять вечера 28 ноября 1820 года собравшиеся в гостиной старшие члены рода услышали крик младенца, пожилая акушерка вынесла комочек новой жизни из комнат на лестницу и, вытянув руки, показала его всем.

За окнами было темно, с низкого неба валила отвратительная смесь снега с дождем, но в комнатах было натоплено, свечи ярко горели, а по случаю важного события мужчины распили несколько бутылок хорошего рейнвейна, и это еще более их разогрело.

18 января 1821 года Фридриха крестил настоятель церкви в Нижнем Бармене. Свидетелями при крещении записались дед – Каспар Энгельс-старший и бабушка – госпожа Франциска Христина ван Хаар, жена ректора гимназии.

И собственно, теперь только он и стал Фридрихом, а еще день, даже час назад мог носить любое другое имя, стоило бы молодым родителям передумать.

Но отец был человеком четких убеждений и решение свое не менял. Он знал, что первый ребенок будет именно сыном, и оказался прав. Он знал, что первый сын будет носить имя своего отца, и сделал так, как хотел.

А через несколько месяцев все уважаемые люди Бармена и соседнего Эльберфельда высказывали печаль и скорбь трем братьям: умер дельный конкурент и коллега, владелец крупнейшей текстильной фирмы «Каспар Энгельс и сыновья».

В траурный день старики вспоминали его отца, рыжего Иоганна, крестьянского сына, весельчака и умельца. Он явился в Бармен с одним гульденом в дырявом кармане, а к концу жизни владел мастерской и лавкой.

Каспар Энгельс, говорили старики, унаследовал патриархальную простоту нравов, веселость и волю к борьбе. Мастерская превратилась в фабрику, лавка стала конторой, потом фирмой. На фабрике у него был станок, на котором он и в старости иногда работал. Он создал в городе первое в Германии бесплатное училище для детей рабочих, а во время страшного голода от неурожая организовал в своей местности союз помощи голодающим, сам пожертвовал немалые деньги.

После похорон нотариус в кабинете усопшего при лучах заходящего солнца вскрыл завещание. Три сына, три молодых господина ждали этой минуты с тайным волнением. Особенно нервничал господин Фридрих-старший. У него были четкие планы развития дела. Он пробовал делиться ими с отцом, но отец лишь усмехался, отшучивался. Да, фирма процветала. Она стала видным солистом в хоре прусского текстильного рынка, но двадцатичетырехлетнему Фридриху-старшему этого было мало. Он побывал в Англии, на манчестерских фабриках и увидел, что богатый купец из Вупперталя выглядит мелким лавочником по сравнению с тамошними фабрикантами. Он мечтал выделиться и теперь настал тот момент. Он точно знал, что надо сделать, чтобы представительства фирмы охватили все континенты.

Сейчас, пока нотариус шуршал запечатанным пакетом, неудачно надрывая бумагу, Фридрих-старший отвернулся к окну, чтобы братья не заметили его волнения.

Текст завещания был краток. Все три сына оставались равноправными совладельцами фабрики и торговой фирмы. Отец рекомендовал им жить дружно.

Братья деланно улыбнулись.

– Что ж, попробуем жить дружно, – проговорил Фридрих-старший.

В первые годы Фридрих-младший чаще бывал с мамой да с дедом.

Мама, наигрывая на клавесине веселые мелодии, пела вместе с сыном простые народные песни.

Как-то раз пастор Круммахер сидел в кабинете Фридриха-старшего, разговаривал о делах церковной общины.

Легкие мелодии доносились сверху, и пастор неодобрительно морщился. Наконец он не сдержался.

– Вас не пугает, господин Энгельс, чрезмерное увлечение светской музыкой со стороны вашей супруги?

– Да какая же это светская музыка? Это народная старинная песня, – удивился Фридрих-старший.

– В массе своей народ был всегда греховен, господин Энгельс.

Пастор обожал рассуждать и на кафедре и дома.

– Нет, эта мелодия не для уха истинного христианина, – неодобрительно сказал он, прислушавшись к звукам, летевшим сверху. – Она может дурно повлиять на духовное воспитание ребенка, привить ему увлечение греховными светскими радостями… В городе говорят, что у вас иногда собираются люди и устраивают музыкальные концерты…

– Однако вы не сможете утверждать, что это дурно на меня повлияло… У отца моего и у матери музыка тоже была в почете, – не сдержался и Фридрих-старший.

– Музыка музыке рознь, господин Энгельс. Дьявол тоже цитирует Библию… – Дальше пастор не решился спорить, тем более что покойный Каспар Энгельс был одним из основателей общины. Но, прощаясь, он задержался на секунду в дверях и проговорил: – А все же ребенка пора приучать почаще обращаться с молитвой к господу…

– Это мы делаем постоянно, смею вас заверить, господин пастор. И я, и супруга моя, и отец фрау Элизы, господин ван Хаар…

Пастор понимающе покивал головой. Господин Энгельс только что обязался сделать солидный вклад в казну общины.

Триста лет прошло с тех пор, как сын рудокопа Лютер – крепкий мужчина, с военной выправкой и красными могучими руками – перевел Библию на немецкий язык и возглавил движение протестантов за чистоту христианской веры и человеческой нравственности. И почти одновременно с ним Жан Кальвин, уже в детстве прозванный соучениками «Винительным падежом», стал проповедовать строгую нравственность, откол от Римской католической церкви. Он был хмур и строг, винил людей во всех известных грехах, а своего ученого противника Сервета попросту сжег на костре инквизиции.

Лютер и Кальвин освободили многие европейские народы от владычества католиков и упростили церковное богослужение.

А потом франкфуртский богослов Шпенер через сто лет после Лютера основал в протестантизме новое церковное учение. Назвали его пиетизмом. Оно объявляло греховными все светские радости: театр, музыку, книги и живопись.

Человек должен угрюмо трудиться и вдохновенно молиться богу.

Для мелких ремесленников, лавочников, которые по вечерам пересчитывали свою небогатую прибыль, которые клялись заморить себя и свою семью голодом, но выбиться в люди, пиетизм стал необходимой верой, опорой в жизни. Греховно все, что мешает накоплению дохода, превращению семейной мастерской в маленькую фабрику, маленькой фабрики – в крупное производство. Жителям Вупперталя – барменцам и эльберфельдцам, поселившимся в долине реки Вуппер, – вера пиетистов стала необходимой особенно. Потому что именно они, крестьянские внуки, и превращали семейные свои прядильни и белильни в фабрики и торговые фирмы.

Слово отца для пиетистов было законом, слово пастора – так же истинно, как любое слово священного писания.

Днем приехал дедушка Ван Хаар. Как всегда, войдя в дом, он расставил руки и Фридрих с разбегу бросился ему на шею.

У деда не было сыновей. И в те дни, которые проводил он в Вуппертале, он постоянно возился с внуком, рассказывал ему старинные героические легенды о неустрашимом Зигфриде, о благородных героях из античных времен.

Отец мог приоткрыть дверь в гостиную, увидеть деда и внука, сидящих в одном кресле у камина, и услышать:

Будет некогда день, и погибнет великая Троя,
Древний погибнет Приам и народ копьеносца Приама!

Дед читал с воодушевлением, и голос его звучал мужественно, величаво.

В этот раз отец недавно вернулся из заграничной поездки по делам фирмы и с удовольствием рассказал ректору Ван Хаару о Париже.

– А Мольера, Мольера вы посмотрели в театре? – допытывался дед.

– Еще бы! Я давно уже так не хохотал, как в тот вечер в театре. Знай наш пастор об этом моем грехе…

– Это лишь в вашей долине посещение театра приравнивается к преступлению против учения, – улыбнулся дед.

– Но живем ведь мы в нашей долине…

Фридриху отец привез толстую книгу в кожаной обложке со многими иллюстрациями.

– Эта книга поможет тебе чаще обращаться с молитвой к господу, – сказал он значительно. Отец старался говорить с сыном о боге именно так. – И тогда всевышний не оставит тебя.

Вечером отец услышал разговор Фридриха с дедом.

– Бог – это злой старик, да? – допытывался Фридрих. – Он постоянно требует от людей, чтобы ему говорили комплименты. А кто комплименты не говорит, тех он отсылает в ад?

– Бога бояться не надо, мой милый мальчик, – стал успокаивать дед. – Бог не такой страшный, как пугает пастор Круммахер. Он добрый, любит все красивое и хорошее, а особенно любит бог умных послушных мальчиков.

Отец не стал вмешиваться в их беседу.

«Пожалуй, пора и мне всерьез браться за воспитание Фреда», – подумал он.

И отец взялся.

Утром сына приодели, и отец, крепко держа его за руку, повел для начала в контору.

Старший конторщик, работавший еще при деде Каспаре, уважительно разговаривал с тридцатилетним хозяином.

Конторщик с жаром говорил об удаче: их фирма закупила большую партию хлопка из Америки по более низкой цене. На днях в Бремен должно прийти судно с тем хлопком. Часть товара можно будет пустить в дело, а часть сохранить на складе до весенних месяцев. Конечно, сейчас рыночные цены на хлопок будут ниже, зато в мае – июне снова поднимутся, и тогда можно пустить его в продажу, получить немалую прибыль. А все оттого, что господин Фридрих распорядился построить дополнительный склад при фабрике. Но только всю операцию с хлопком надо проделать тайно, чтобы не пронюхали конкуренты.

Отец, слегка наклонив голову, слушал пожилого конторщика и наблюдал за сыном. Иногда отец властным жестом останавливал говорящего, коротко давал указания: «Не так, Зигфрид. Сделайте иначе, Зигфрид». Ему нравилось, что сын видит, какой он – тридцатилетний Энгельс – властный человек и умный хозяин.

Потом они пошли на фабрику. Здесь было шумно и пыльно. В унылом здании из грязновато-красного кирпича на станках, которые закупил дед Каспар в своей молодости, работали мастеровые разных возрастов – и старики и молодые. Были даже дети, лет семи-восьми, едва старше Фридриха. Некоторые собирали лохмотья хлопковой ваты, клочки и обрывки пряжи, увозили их на тележках в большие фанерные ящики.

– В торговых операциях можно нажить капитал, а можно проиграться дотла! – прокричал отец на ухо сыну, потому что из-за грохота станков иначе здесь не разговаривали. – А если владеешь фабрикой, то можно жить уверенно и твердо.

Отец был доволен сегодняшней экскурсией. «Возможно, ребенок не все пока понимает, но это не страшно, – подумал он, – мальчик запомнит, и через несколько лет семена, посеянные сегодня, дадут всходы. Надо постепенно приучать его к делу».

Неожиданно один из восьмилетних мальчишек, собиравших отходы, сильно закашлялся. Он старался спрятаться от хозяйских глаз за станок, на минуту ему это удалось, и тогда он выплюнул сгусток красной слюны. Кашель на несколько секунд утих, а потом начался вновь – пронзительней и глубже.

– В чем дело? – Фридрих-старший недовольно поморщился. Он как раз хотел показать сыну образцовую, построенную по английскому проекту красильню, где среди чанов с едкими парами с длинными деревянными шестами двигались двое опытных рабочих. – В чем дело? – снова спросил он. – Мальчик болен?

– У мальчишки слабая грудь. Наш воздух ему не ко здоровью, – ответил смущенный мастер, который все это время ходил рядом с господами.

– Возьмите другого.

– У него умер отец, а дома мать и двое малюток… Вот я и подумал… Но легче работы здесь нет.

Фридрих-старший недовольно молчал.

– Ваш отец ценил отца этого мальчонки… Когда вашему отцу хотелось поработать на станке, они вставали рядом.

– У моего отца было много свободного времени и мало конкурентов. Сейчас другие годы… Распорядитесь с мальчиком, чтобы он здесь… не кашлял.

«Ничего страшного, – подумал отец, – это тоже пойдет в урок. Жизнь крута, и чтобы быть в ней сильным, нельзя поддаваться воспитанию, которым окутывают с детства женщины. Все эти книжные красивости хороши женщинам и старикам, – думал он, – потому что средства для них добываем мы, деловые люди». Он еще подумал, что надо это объяснить сыну сейчас же. На понятном детском языке, но немедленно, чтоб он это знал для своей будущей жизни.

Они вышли из помещения на свежий воздух, и тут их догнал кашлявший мальчик.

– Хозяин, хозяин! Не выгоняйте меня! – кричал он, подбегая. – Хозяин, я вас очень прошу, я больше не буду кашлять! Я здоровый и привожу больше тачек, чем все другие.

– Хорошо, я подумаю, – ответил недовольно отец и скорее повел сына к воротам.

Через несколько недель Фридрих играл на улице с соседскими приятелями и мимо них проехали похоронные дроги.

Следом за дрогами шла понурая женщина, несколько детей, двое рабочих с фабрики. В бедном гробике, украшенном веточкой розмарина, лежал тот мальчик, который так упрашивал не выгонять его с работы.

В воскресенье Фридрих сидел рядом с матерью в кирхе, слушал проповедь пастора Круммахера. Это была обычная воскресная проповедь, даже Фридрих за недолгие годы успел их услышать немало.

Пастор говорил красиво, громко. С чувством протягивал руки к прихожанам, поднимал их к небу, как бы обращаясь за божественным подтверждением своих слов. В проповеди он вспоминал о своей греховной студенческой молодости, о сегодняшней жизни людей. Прежде во время проповеди Фридрих часто не слышал слов, а думал о чем-нибудь своем, вспоминал что-нибудь приятное. Но сегодня он впервые вслушивался в слова пастора.

– Потому-то будут блаженны те, кого господь награждает своим вниманием, и осуждены на вечные муки оставленные им, – внушал пастор.

– А тот мальчик, тот работник, который умер, его тоже оставил господь? – допрашивал Фридрих перед ужином отца. – Неужели он виноват перед богом? Разве он не хотел честно работать?

Мысли мучили Фридриха весь день. Если бог выбирает одних и оставляет других, то почему же он такой несправедливый, раз берет не тех, кого надо.

Он не знал, что отца мучают свои мысли.

Отец сидел в кресле перед камином и думал о том, как убедить двух своих братьев расширить фабрику.

– Я уже не раз говорил тебе, что бог не любит тех, кто обсуждает его действия. Высшая справедливость не всегда понятна нам, людям, – он оторвался от своих мыслей, чтобы сказать это, и снова ушел в них.

Когда постели были расстелены и оставалось помолиться перед сном, Фридрих, стоя на коленях на прохладном полу, просил бога исправить свою ошибку. Уж если он не сумел сохранить жизнь мальчику-работнику, то пусть хоть братья мальчика и мать станут здоровыми и обретут удачу в жизни.

А через несколько дней он узнал, что и мать мальчика умерла тоже. Такое решение бога было не понятно вовсе.

И вечерами, выходя в сад, Фридрих заглядывал в высокое черное небо. Там яркими точками блистали холодные звезды, и там жил бог.

– Стань справедливым ко всем! – умолял его Фридрих. – За это тебя будут любить еще больше.

Месяц спустя их снова навестил дед Ван Хаар. И Фридрих пришел к нему с тем же вопросом:

– Почему бог бывает несправедлив? Он осудил мальчика-работника, а тот честно зарабатывал, чтобы прокормить братьев и мать.

– Бог всегда справедлив, – ласково ответил дед, посадив Фридриха на колени. – Он пожалел мальчика и взял его к себе. Ну сам подумай, разве его работа на фабрике и жизнь здесь была лучше, чем в аду? А теперь ему хорошо.

Дед вновь успокоил его. И вновь возникли как бы два бога. Бог пастора Круммахера и отца – своенравный и злой, наказывающий за любую мелочь, и бог деда – великодушный, добрый.

И все-таки, как хорошо, когда у тебя отец, хотя и строгий, но самый сильный и самый умный, а мама – самая добрая, красивая и веселая.

По воскресеньям в Нижнем Бармене бьет старый церковный колокол, деньги на который пожертвовал дед, Каспар Энгельс. И поэтому колокол так и зовут – Каспаром.

Колокол сзывает прихожан из окрестных домов, и прихожане говорят:

– Старый Каспар бьет, пора в церковь.

Они одеваются в нарядные платья и собираются вместе на воскресную молитву.

Фридрих уже одет.

– Словно маленький паж! – сказала восторженная служанка.

Даже цилиндр, такой же как у отца, только поменьше, сидит на нем. Отец уже не раз был в Англии, он любит одеваться по лондонским модам и какой-нибудь ржавый редингот, например, не наденет ни за что в жизни.

Перед выходом на улицу мама в последний раз оглядывает себя, детей и мужа. И вот они идут мимо витрин, лавок и контор к церкви: отец, мать и дети – вся семья. И на улице точно такие другие семьи. Такие, да не совсем, потому что все здороваются с Фридрихом-старшим первыми. И господин Энгельс в ответ важно приподнимает цилиндр, а фрау Элиза радостно им улыбается, и глаза ее светятся, у нее всегда светятся глаза, когда она улыбается. Фридрих-младший – ребенок, поэтому с некоторыми, особенно уважаемыми папиными знакомыми здоровается первым он, так же как папа, приподнимая цилиндр.

В церкви у них есть своя семейная скамья. Фридрих уже научился читать и всякий раз торопился открыть перед отцом нужную страницу в книге псалмов. А потом он выполняет и другое поручение – опустить мелкую монетку в металлическую кружку.

Рядом скамьи отцовских братьев. Но сегодня отец едва с ними здоровается.

Их союз – трое в одной фирме – держится едва-едва. Причины старые: старший брат хочет расширить торговые операции фирмы и не обращает внимания на фабрику; младшему – и вообще все равно, лишь бы деньги шли; и лишь средний хорошо понимает, что наступил век технического прогресса. И главное не торговые спекуляции, а дело – фабрика. «Стоит заменить тихоходные станки, поставленные дедом, на современные английские машины, и мы увеличим производство во много раз! Только надо успеть, не прозевать момент!» – так убеждал он вчера братьев, когда втроем сидели они в гостиной, курили сигары и потягивали пиво. Но братья в ответ посмеивались и не соглашались на обновление фабрики.

Поэтому сегодня отец поздоровался с ними едва-едва.

В первый раз в Барменское городское училище Фридриха провожала мама и служанка.

Путь был по той же главной улице, мимо церкви, торговых контор и лавок.

При виде педагогов Фридрих удивился. «Зачем здесь собралось столько пасторов?» – подумал он.

Педагоги были одеты в длиннополые черные сюртуки, нередко они и в самом деле становились потом пасторами или, наоборот, приходили в училище из пасторов.

– Завтра начинается новая дорога в твоей жизни, Фридрих, – говорил накануне вечером отец, посадив его в кресло напротив. Голос его был торжествен и суров. – Думаю, что ты будешь постоянно преодолевать в себе лень, ибо лень противна богу. Скоро у тебя появятся друзья. Постарайся, чтобы они были из достойных семейств, чтобы в будущем вы смогли служить друг для друга надежной опорой. Уважай других, но заставь их уважать и себя, мой сын.

Все эти слова были, возможно, правильны, но попробуй применить их к группе снующих, хохочущих, толкающихся подростков. Лишь двое мальчишек, похожих друг на друга, стояли скромно и тихо чуть в стороне, и мама Фридриха поздоровалась с их матерью, а та сказала:

– Обоих привела, госпожа Энгельс.

– Это жена пастора Гребера, старший ее сын уже заканчивает гимназию в Эльберфельде, – объяснила мама, – смотри, какие хорошие, послушные у нее дети, Фридрих.

Тут неожиданно какой-то мальчишка со стороны подбежал, толкнул Фридриха и кинулся толкать следующих.

В этот момент появился учитель, господин Рипе. С постным худым лицом, затянутый в пасторский длиннополый сюртук.

В классе стояли черные парты и черная классная доска, а рядом с нею, под огромным черным крестом, учительская кафедра. Над доскою висел портрет прусского короля. С потолка свисала газовая лампа.

Учитель Рипе зажег ее, и она зашумела, словно кипящий чайник.

У двери стояло чучело, сделанное из дерева и войлока. Оно было одето в рыцарские доспехи, но лохмотья войлока выглядывали из-под них.

Учитель ткнул указкой в двух самых шумных и вертких учеников и немедленно поставил их на колени рядом с рыцарем.

Начался урок.

С одним из двоих, стоящих на коленях, Фридрих уже успел познакомиться. Это был Вильгельм Бланк, сын барменского купца. Он как раз и толкал всех на площадке перед школой. А потом они шли по коридору вместе и узнали, как кого зовут.

Прежде, до училища, Фридрих играл лишь в своем доме да в своем саду, на улицу же один без взрослых не ходил.

Теперь жизнь стала свободнее. Его стали отпускать к школьным друзьям: и к братьям Греберам, и к Бланку.

Однажды Фридрих и Греберы шли по незнакомой улице. Они забрели сюда специально. Это было интересно – посмотреть, что там, на боковых узких улочках. Они чувствовали себя разведчиками на вражеской территории.

Неожиданно их окружила группа мальчишек, прижала к забору.

– Кто разрешил вам ходить сюда? – спросил самый щуплый с тонкой кривоватой улыбкой. Спросил и взглянул на рослого.

– Да, вот именно, кто? – повторил рослый.

– Не знаем… Мы сами… – неуверенно вступил в переговоры Вильгельм Гребер.

Уличные мальчишки стояли плотно, смотрели в упор.

– За проход по нашей улице положено платить налог, – проговорил наконец щуплый. – Выворачивайте карманы. Что вам дали отцы на расходы, сейчас поглядим.

– Я папе скажу, – попробовал пригрозить младший Гребер.

– Правильно, – согласился рослый, – советую сказать прямо сейчас. Он услышит – у него такие же длинные уши, как у тебя.

– Денег у нас нет, – проговорил, краснея и чуть заикаясь, Фридрих.

– Ай-яй, такие приличные люди и ходят без денег. Тогда мы вас будем бить. – Щуплый оглядел троих друзей. – Сначала мы будем бить тебя. – Он показал на Гребера-старшего.

– Его нельзя, ему сегодня вечером в церковном хоре петь.

– Да-да, ему нельзя драться, – подтвердил Фриц. – И мне – нельзя. Я тоже пою.

– Что же, остались вы один. Вызываю вас на честный бой, – сказал рослый и толкнул Фридриха.

Фридрих едва удержался на ногах, но оправился и шагнул вперед. Он готов был драться до конца. За себя и за братьев.

Но тут на улице появился взрослый. Он оглядел всю компанию и усмехнулся:

– А все дети приличных родителей. Вот ты, Петер, я твоего отца знаю, он приказчик в колбасной лавке. И тебя, Артур, знаю тоже. Посмотрели бы ваши отцы, что сказали бы! Пропустите ребятишек!

Братья Греберы и Фридрих прошли сквозь расступившуюся группу врагов. Все молчали, лишь рослый едва заметно подтолкнул Фридриха и проговорил тихо:

– С тобой мы еще увидимся.

– Я готов, – сказал Фридрих.

Все же долгое время они не ходили по этой улице. А когда в последнем классе училища Фридрих решился пройти там один, он шел напряженно, словно за каждым домом его подстерегал враг.

Братья Греберы рассказали об уличной истории, кое-что преувеличив, и о Фридрихе стали говорить, как о бесстрашном неукротимом Зигфриде.

А через несколько дней отец усадил Фридриха в кресло и стал допрашивать:

– Там на улице был какой-то Артур, так сказала фрау Гребер. Скажи мне, пожалуйста, он не называл своей фамилии?

– Не помню, – ответил Фридрих. Ему разговоры об этой истории уже надоели.

– Нет, ты все-таки вспомни, его фамилия не Зильбер? Это мне важно знать. Как он выглядел?

– Как все. – Фридрих даже толком не знал, кого из них тогда взрослый назвал этим именем.

– Но ты не ударил его, не обидел? Честно сознайся.

– Нет…

– Зильбер – человек, к которому я хотел бы присоединиться как компаньон. У него есть сын, Артур. Если ты подрался с ним, это подействует на мои дела. А ты сам понимаешь, дело всего важнее.

Через четыре года друзьями Фридриха остались те же братья Греберы и Вильгельм Бланк.

Вместе они бродили вдоль Вуппера. По берегам реки расстилались зеленые лужайки белилен да стекали бурые ручьи от красилен. Чистая речная вода становилась красной, кровавой. Иногда они доходили даже до католической церкви, которая стояла отдельно от города, словно выселенная, изгнанная с городских улиц жителями, исповедующими свой суровый пиетизм.

Как шутил Фридрих, ее когда-то по очень хорошему проекту построил очень плохой архитектор.

Они любили бродить по улицам и выдумывать шутки, которыми можно было бы пронять этого зануду учителя Рипе.

Сейчас Рипе старательно обучал их науке писания писем.

– Каждое письмо в зависимости от адресата уже в первых фразах должно нести оттенок возвышенного почитания или уважительного пренебрежения, – внушал Рипе своим ученикам.

Он упрямо заставлял заучивать эти обращения наизусть, эти «высокочтимые судари», эти «искренние приветы» и «особые уважения». Он составил своего рода табель о рангах и требовал, чтобы ученики точно обращались к каждому лицу, в зависимости от его положения в обществе.

– Да за свою жизнь он ни одной книги не прочитал, кроме письмовника! – утверждал Бланк. – Спросим его на следующем уроке о Гете, и он скажет, что не знает такого писателя.

Фридриху не верилось, чтоб учитель словесности и не знал великого писателя всей Германии! Пусть они тоже читали пока из Гете не так-то уж и много, тем более что пастор Круммахер несколько раз в проповедях ругал его. Но одно дело пастор, другое – учитель словесности.

Года два назад, когда дедушка Ван Хаар чувствовал себя лучше, по вечерам он любил читать что-нибудь из Гете.

– Не веришь? Пожалуйста, я докажу вам это, – проговорил Бланк.

На следующий день во время урока он неожиданно поднял руку.

– Господин учитель, кто такой Гете? – Бланк старался изо всех сил показать невинность своего вопроса.

– Гете? – удивился преподаватель. – Почему ты спрашиваешь о нем?

– Мой дядя хочет купить его книгу.

– Гете – это безбожник.

– А дядя говорит – поэт.

– Мне жаль твоего дядю. Я никогда не читал книги этого Гете и не советую вам, ибо боюсь, что чтение его греховных произведений отторгнет вас от святой церкви.

– Ну, ты убедился? – спрашивал Бланк, когда все вчетвером: братья Греберы, Фридрих и он – шагали домой. – Ты убедился?

– А может быть, он прав? – спросил осторожный Вильгельм Гребер. – Мой старший брат тоже с неодобрением отзывается о книгах этого Гете.

– Ты посмотри, Фред! – развеселился Бланк. – Вильгельм уже записывается в филистеры!

Как они презирали, смеялись, ненавидели тогда филистеров!

Филистеры – это слово стало модным в их разговорах к последнему классу училища.

Филистером номер один был, конечно, Рипе. Они не могли слушать его скрипучий голос, смотреть на унылую узкую желтоватую голову с гладкими волосиками и залысинами над низким лбом.

Германская литература на его уроках выглядела предметом скучнейшим и нечестивым.

Еще хорошо, что в училище давали основы естественных наук: химии, математики, физики. Реформатская община этих преподавателей тоже подбирала из числа единоверцев. Но они, по крайней мере, были людьми практическими. И Фридрих с удовольствием ставил опыты на их уроках. В дебри же рассуждений эти учителя не вдавались.

…И был другой филистер. Главный филистер всех жителей Вупперталя. Пастор Круммахер.

Как он был речист! Как он умел заламывать руки, сбегать с кафедры к пастве, снова взбегать на нее, обращать лицо свое к богу, плакать.

И с ним вместе плакала и молилась вся церковь.

Каждое его слово было так же свято, как словописания.

Но когда он поносил книги, ругал членов общины за чтение романов, Фридрих не соглашался с ним.

– Но ведь это христианский роман! – говорил просительно маленький Эдвард, бакалейщик.

– И все равно он – роман! – отвечал с негодованием пастор. – Порождение дьявольских мыслей. Если вас застигнут снова, господин Эдвард, за подобным чтением, дорога в вашу лавку порастет травой.

Это была серьезная угроза. Порастет травой – значит не будут идти покупатели, не будет выручки. И маленький Эдвард робко просил прощения. Обещал пожертвования на ремонт храма.

– Давай подложим пастору книгу, – предложил как-то раз Бланк.

Он принес из библиотеки отца полуприличную книгу, которую даже отец читал, закрывшись в кабинете. И когда после проповеди все стали расходиться, Бланк и Фридрих подложили на скамью, где сидел обычно Рипе, эту книгу.

Потом они с удовольствием наблюдали, как церковный служитель побежал вдогонку за учителем. Как учитель, не понимающий ничего, вернулся в церковь. И как разъяренный пастор размахивал перед носом учителя книгой, а учитель, даже боясь взглянуть на эту книгу, оправдывался нетвердым голосом.

Это стало забавой – приносить в церковь на проповедь книги и подкладывать к самым скучным и важным городским особам.

Сами они уже года два как увлеклись чтением. Приключенческие книги в городской библиотеке шли у них нарасхват.

Отец Вильгельма Бланка смотрел на это чтение косо.

Отец Фридриха наказывал сына почти ежедневно. Ему была непонятна сыновья строптивость. Особенно он удивился однажды, когда сын вошел к нему в кабинет и попросил:

– Отец, позвольте мне отстоять на коленях час, а потом я буду читать книгу о путешествиях знаменитого пирата, потому что мне ее дали на один день.

Отец стоять на коленях разрешил, а книгу забрал.

Но на следующий день сын уже снова нарушал запрет.

– Я боюсь за нашего мальчика, – говорил отец фрау Элизе. – Фред, он такой одаренный ребенок, но его сбивает с толку улица. Уединенная жизнь в доме у доктора Ханчке несомненно пойдет ему на пользу. Конечно, это будет стоить некоторых денег, особенно трудно сейчас, когда я напрягаю силы, чтобы завести самостоятельное дело.

– Дорогой мой, но ведь Фред – мальчик, и ему необходимы игры. А эти книги, я их тоже все читаю с интересом, в них ничего дурного я не находила, наоборот, они воспитывают благородные чувства.

– Благородные чувства нужны английской королеве, когда она произносит тронную речь, – как всегда четко выговаривая слова, отвечал отец. – А нам, купцам и фабрикантам, нужны честный деловой подход и вот такая хватка. – И отец показывал свой крупный кулак, доставшийся ему от крестьянских дедов.

– Но мой милый, а разве сам ты – ты не благороден? И ты ведь любишь музыку, за границей посещаешь театры. Вчера ты читал Шиллера, и я видела, с каким трудом ты оторвался от него…

– Именно потому я и боюсь за мальчика. Я-то сам с малых лет проходил воспитание в отцовской конторе. А ему все слишком легко достается. А эти книги – они так просто могут сбить с толку. Особенно теперь, когда стали открыто печатать всевозможные вредные мысли…

Впервые Фридрих прочитал об идеях века в десять лет. Главной идеей века была, конечно, мысль о свободе.

Это удивительно! Он был уверен, что власть королям дана от бога, что в мире все устроено прочно и навсегда.

И вдруг во Франции – революция!

Отец выписывал парижскую газету. Фридрих читал ее для упражнений во французском. Газета и сообщала о волнениях в Париже.

Об императоре Наполеоне он уже слышал дома много раз.

– Наполеон лично осматривал нашу гимназию и сообщил мне тогда, что не уверен, правильно ли выбрал карьеру, – рассказывал дед. – Представляете, он говорил мне так: «Я часто жалею, что не сделался ученым, но иногда приходится становиться императором, если того требует мир».

– Когда Наполеон объявил войну Англии, мы чуть не обанкротились, – рассказывал отец.

– Но зато вы должны сказать ему спасибо за кодекс. Ведь это он ликвидировал сословия и дал вам свободу торговли.

– За кодекс ему спасибо.

Умерших императоров можно было обсуждать, их даже позволялось ругать, если не сильно.

Но оказывается, и против живущих, нынешних королей тоже можно восстать!

Фридрих прочитал газету первым, отнес ее отцу и молча ждал.

– Добром это не кончится, – сказал отец, отодвинув газету, – любая революция приводит к хаосу и голоду. Благодарение богу, что у нас в Пруссии твердая власть, да и мы сами более благоразумны и не поддадимся разрушительным идеям.

После городского училища лишь немногие переходили в эльберфельдскую гимназию. Отец слегка колебался.

– Каспар Энгельс был человек простой, гимназии не кончал, но увеличил состояние вчетверо, и уважал его в городе каждый, – говорил он полушутя фрау Элизе.

Но мама шуток не принимала.

– Дорогой мой, то был другой век, а сейчас даже Бланки отдают своего сына в гимназию.

– Я бы сам мечтал стать директором такой гимназии, – говорил дед, – как-никак, она лучшая в Пруссии!

Наконец было решено: Фридрих переходит в гимназию, а так как дорога длинна, он живет на пансионе у самого исполняющего обязанности директора, доктора Ханчке.

Уже первый урок в гимназии был удивителен.

Сначала все казалось обыкновенным. В актовом зале собрались новые и старые ученики, и профессор Ханчке сказал речь.

Фридрих, братья Греберы и Бланк держались вместе. Больше половины людей в их новом классе были незнакомыми – из Эльберфельда. Они же, барменцы, чувствовали себя здесь чужеземцами.

Ханчке говорил спокойно. Речь его была составлена из фраз типа: «я выражаю надежду», «вы и впредь будете также старательно». Речь эта казалась круглой и в меру скучной.

Фридрих приготовился поскучать и на первом уроке. Но едва они сели, как дверь громко распахнулась и в класс быстрыми шагами вошел учитель словесности Клаузен.

– Садитесь, садитесь быстрей, господа, – сказал Клаузен, отмахнувшись от приветствий, – я познакомлю вас с чрезвычайно интересным изданием. – Он поднял вверх толстую книгу. – У меня в руках первый том профессоров Якоба и Вильгельма Гриммов: «Детские и семейные сказки». Кто знаком с этой книгой, господа?

Фридриху из этой книги читал дедушка Ван Хаар. Знакомыми оказались еще двое.

– Отлично, – обрадовался Клаузен и начал читать сказку «Игрушки великанов».

Слушали его тихо. Никто из учеников не привык, чтобы на уроке читали сказки.

Клаузен читал громко, с удовольствием изображая и великана, и его дочь, и крестьян.

Когда сказка кончилась, он захлопнул книгу.

– Братья Якоб и Вильгельм Гриммы – явление замечательное в культуре германских народов. Я вам прочитаю отрывок из «Песни о Гильдебранте». Это самое древнее произведение германского героического эпоса. Его тоже разыскали профессора Гриммы.

И Клаузен начал читать на память древние стихи.

– Некоторые полагают, что любовь к родине начинается с преклонения перед королем. Нет, господа. Хотя любой человек должен уважать законную власть своего государства, любовь к родине начинается со знания истории и культуры своего народа.

Урок кончился быстро. Клаузен попрощался с учениками и так же энергично вышел. А гимназисты продолжали тихо сидеть.

Ничего похожего в барменском училище Фридрих не слышал.

И был новый день и новый урок Клаузена.

Он вошел так же быстро, он и по коридору ходил почти бегом, высоко подняв голову.

– Господа, я поздравляю вас с рождением большого поэта! – начал он прямо от двери. – Запомните его имя: Фердинанд Фрейлиграт. Я сам открыл его несколько дней назад. У него пока нет отдельной книги и печатается он в альманахах, журналах. Но я уверен, что это – будущая слава нашей поэзии. – И Клаузен нараспев стал читать стихи Фрейлиграта. Он читал негромко, сам вслушиваясь в музыку строк. Он прочитал «Месть цветов», «Негритянский вождь», «Сокол» и «Принц Евгений».

Класс, увлеченный чтением, сидел, затаенно вслушиваясь.

Видимо, на лице Фридриха было какое-то особенное чувство в этот момент, потому что Клаузен подошел к нему.

– Хотите, прочитаю «Принц Евгений» снова?

Фридрих на секунду растерялся, а потом выдохнул:

– Конечно!

И Клаузен начал снова:

Пролетит, тревог не зная,
Ночь в палатках у Дуная,
На ночлег пришел отряд.
Кони дремлют у лощины,
А на седлах – карабины
Вороненые висят.

Фридрих даже имени такого прежде не слышал: «Фердинанд Фрейлиграт».

«Да и откуда слышать, – подумал он сейчас, – дедушка болен, а с отцом только и говорить что о торговых операциях».

Клаузен кончил, помолчал, а потом проговорил тихо:

– Господа, это лучшие стихи, которые я читал за последние годы. Я переписал их на отдельный листок. Если кто-нибудь из вас пожелает запомнить их – буду рад.

Запомнить пожелали почти все и в перемену переписывали стихи в свои тетради.

И еще. С того дня между Фридрихом и преподавателем Клаузеном установилась особенная связь.

Часто во время урока Фридрих чувствовал на себе взгляд Клаузена, словно ему одному учитель рассказывал увлеченно. А может быть, Клаузену необходимо было всматриваться в лицо своего ученика, потому что лицо Фридриха, как эхо, воспроизводило все оттенки чувств, которыми загорался учитель.

Однажды на перемене, когда все, устроив шумную возню, ездили друг на друге, к Фридриху неожиданно подошел Клаузен. В это время верхом на Фридрихе сидел, размахивая руками, Бланк.

Клаузен взглянул на них спокойно, как будто ничего особенного не происходило.

– Господин Энгельс, я хотел бы побеседовать с вами после уроков. – В голосе Клаузена Фридриху почудилась улыбка.

– Я готов, – неловко пробормотал Фридрих, все еще держа на себе Бланка.

Клаузен кивнул головой и пошел в свои классы. Он шел как всегда быстро, энергично, при этом спину держал прямо, а голову высоко – словно был на параде.

Все снова начали возню.

Бланк тоже понукал его, но Фридриху играть расхотелось. Он ссадил Бланка и отошел в сторону.

Это было непонятно: зачем учитель позвал его и почему именно его?

Быть может, за провинность какую-нибудь? Таких провинностей немало у каждого ученика.

– А, Энгельс! Я поджидаю вас. Проводите меня до дому. Поможете нести тетради. – Клаузен сказал это весело. Лишь редкий ученик старших классов провожал Клаузена до дому и нес школьные тетради на проверку. Эти ученики были известны всем, и Фридрих на них смотрел даже не с завистью – какая там зависть! Завидовать можно тому, что доступно, досягаемо. А прогулка вместе с учителем была до этой минуты недосягаемой.

Он шел рядом с Клаузеном по улице, задирая голову, смотрел ему в лицо, что-то отвечал, когда учитель спрашивал, и не переставал по-глупому улыбаться. Он и сам чувствовал, что улыбка глупа, неуместна, но не мог прогнать ее.

Клаузен занимал второй этаж в небольшом доме. Одна из комнат, самая длинная, была его кабинетом.

– Тетради кладите сюда, раздевайтесь, проходите и садитесь в то кресло. Сейчас Герда принесет нам чай с булочками. Она печет удивительно вкусные булочки! – Клаузен почти силой усадил Фридриха и вышел на несколько минут из кабинета.

Пока хозяин отсутствовал, Фридрих с восхищением оглядывал комнату. Всюду – в тяжелых шкафах за стеклами, на открытых полках – стояли книги. Такого количества книг не было даже в доме у дедушки Ван Хаара.

«Прочитать бы их мне!» – подумал он, разбирая латинские названия на переплетах.

Клаузен снова вошел и, как всегда, начал сразу от двери:

– Скажите, Энгельс, вы знаете, что двадцать семь лет назад произошло замечательное событие в жизни германских народов? Вы, конечно, подумали, что я говорю о каком-нибудь знаменитом сражении? – Клаузен засмеялся. – Нет, совсем о другом. Я говорю вот об этом прекрасном издании Иоахима Арнима и Клеменса Брентано. – И Клаузен достал том в красивом переплете.

Фридрих сразу узнал его и обрадовался.

– «Волшебный рог мальчика»?

– Именно он. Собрание народных баллад и песен. Молодец, что вы его знаете. Многие из баллад впервые были напечатаны именно здесь. Благодаря им открылись неведомые богатства народного творчества, и все они хлынули в литературу.

– Я некоторые баллады наизусть знаю, – сказал Фридрих.

– Вот как! – еще больше обрадовался Клаузен. – Это прекрасно! Это превосходно! Например, «Крысолова» ты мог бы сейчас рассказать? Не смущайся, представь, что стоишь перед классом.

Фридрих поднялся, набрал воздуха и громко начал:

Кто там в плаще гуляет пестром,
Сверля прохожих взглядом острым,
На черной дудочке свистя?..
Господь, спаси мое дитя!

– Хорошо, – сказал Клаузен.

В этот момент вошла служанка. В руках у нее был поднос с кофе и булочками. Она замерла в дверях и тоже стала слушать знаменитую легенду о волшебнике-крысолове, не получившем плату от гамельнского магистрата и за это уведшем всех городских детей за собою в реку Везер.

Фридрих так разволновался во время чтения баллады, что, когда продекламировал последние строки, почувствовал бьющееся свое сердце, и даже руки у него слегка дрожали.

– Очень хорошо! – похвалил Клаузен. – И что особенно важно – рассказано с искренним чувством. Герда, что вы скажете, вам понравилось? – спросил он у служанки.

Та, улыбнувшись, согласно кивнула.

– Скоро у нас будет гимназический вечер. Там выступают обычно старшеклассники. Но я хочу попросить тебя тоже выступить.

Он назвал Фридриха на «ты», как своего друга, и Фридриху стало от этого еще радостней.

– Если ты расскажешь несколько баллад, сначала народных, а потом Бюргера? Он ведь первым из поэтов сочинил собственную балладу. Ты, конечно, знаешь ее, это «Ленора».

– Знаю, – подтвердил Фридрих.

– Еще бы ее не знать. Так вот, и Гете, и Шамиссо увлеклись балладами вслед за Бюргером. Было бы неплохо, если бы ты прочитал их баллады тоже. Как ты? Согласен?

– Согласен, – тихо ответил Фридрих.

– Это важный для гимназии вечер. Ты познакомишь слушателей с балладным творчеством лучших поэтов… А теперь возьмемся за булочки. – И Клаузен улыбнулся.

Скоро даже походка изменилась у Фридриха. Он стал ходить так же быстро и прямо, высоко неся голову, как Клаузен.

В тетрадях по древней истории он так старательно все зарисовывал, что Клаузен однажды взял их, чтобы показать другим преподавателям рисунки пирамиды Хеопса.

– У него лицо меняется, когда Клаузен входит, – говорил Бланк Греберам, – вы посмотрите, сразу освещается.

Это было действительно так.

И Фридрих часто провожал Клаузена до дому. Клаузен давал ему читать свои книги. По дороге они беседовали на равных, словно двое хорошо воспитанных друзей-одноклассников, подчеркивающих в разговоре уважение друг к другу. Иногда читали стихи.

– «Три талера штрафа за старого пса!» – декламировал Клаузен из Шамиссо.

А Фридрих читал гетевского «Прометея».

– «Нет никого под солнцем ничтожней вас, богов!»

– Тише, тише, – смеясь, успокаивал Клаузен. – Вы всполошите своим чтением всех филистеров, и тогда мне не быть твоим учителем, а тебе – моим учеником.

Многие книги Фридрих прочел в тот год благодаря учителю словесности и истории.

Доктор Ханчке относился к этой дружбе снисходительно.

– Я смотрю, Фридрих, и вас увлек наш эльберфельдский Зигфрид? – спросил он за ужином в начале их дружбы с Клаузеном. Каждый год он кого-нибудь да увлекает.

– Вы сами говорили, что коллега Клаузен – человек достойный и самый дельный из учителей.

– Говорил, – согласился доктор Ханчке и посмотрел на Фридриха, как бы решая, стоит продолжать разговор или нет. – Но, к сожалению, коллега Клаузен – человек увлекающийся чересчур. Иногда он говорит там, где следовало бы промолчать. И я бы не хотел, чтобы его урок посетил пастор Круммахер…

Бланку трудно давалась латынь. И всякий раз, когда доктор Ханчке вызывал его отвечать, лицо у Бланка становилось мученическим, словно шел он в последний путь на смерть, а не к доске.

И пока Бланк, путаясь, спрягал глаголы, всем было скучно, каждый занимался чем мог.

Таким и нарисовал его Фридрих во время урока латыни и перебросил шарж Греберам. Те подписали внизу «великий страдалец» и пустили рисунок дальше. Рисунок передавали из рук в руки, пока он не попал к тихоне Плюмахеру.

– Господин Плюмахер, что это вы так весело разглядываете? – спросил вдруг Ханчке. – Подайте, пожалуйста, листок сюда.

Плюмахер, боязливо опустив голову, понес листок к кафедре.

Ханчке приблизил рисунок к глазам, осмотрел его, почти нюхая, и неодобрительно качнул головой.

– Очень остроумно! И это вместо того, чтобы помочь товарищу овладеть великой латынью! Получите замечание в кондуит!

Конечно, Плюмахер сам был виноват, что попался со своей неловкостью. И ничего страшного не было в этом замечании, ну, накажет его отец дома. Отцы всех наказывают.

Но шарж-то все-таки нарисовал Фридрих, и ему казалось, что все с ожиданием смотрят теперь на него.

Он поднял руку.

– Господин Ханчке, это моя вина, потому что рисунок мой.

Ханчке с удивлением посмотрел на Фридриха. Это было редкостью, когда ученик сам сознавался в содеянном.

– Осознание вины достойно похвалы, Фридрих, – Ханчке сам не заметил, как назвал его по-домашнему, – но в таком случае, я вынужден и вас наказать тоже. Пожалуйста, ваш кондуит.

Фридрих был рад этому. Все знали, что он живет у ректора на пансионе. И если бы ректор не написал замечания, решили бы, что к Фридриху он относится снисходительней, чем к остальным.

Когда до конца урока оставалось несколько минут, Ханчке вновь вернулся к рисунку.

– Однако я должен заметить, что автор верно передал основные черты внешности и характера своего товарища. Скоро у нас гимназический вечер. Я думаю, если бы вы, Фридрих, сделали десяток – два таких шаржей, мы бы их развесили по стенам.

Так получилось, что героем вечера сделался не какой-нибудь старшеклассник, как это бывало обычно, а еще недавно никому не известный ученик. Сначала все разглядывали его шаржи, потом он же читал баллады.

Прежде они читали книги какие попадутся, лишь бы были в них приключения. Теперь же увлеклись рыцарскими романами.

Возможно, что толкнули на чтение этих романов «Нибелунги». А может быть, возраст такой настал.

В каждом из романов отважный герой совершал подвиги ради прекрасной дамы, имя которой он хранил в сердце своем.

– Опять эта отвратительная безделица! – в который раз возмущался отец, отнимая у пришедшего на воскресенье сына очередную книгу. – Ты достаточно взрослый, и неужели, как прежде, мне наказывать тебя?

За этот год Фридрих сильно вырос. Дед был смертельно болен, мама уехала к нему, в Хамме. Отец как-то не сдержался и написал ей о сыне:

«С внешней стороны он стал учтивее, но, невзирая на прежние строгие взыскания, по-видимому, не научился безусловному послушанию даже из страха перед наказанием. Так сегодня, к своему прискорбию, я снова нашел в его конторке скверную книжку из библиотеки – рыцарский роман из жизни тринадцатого века. Поразительна беспечность, с которой он оставляет подобные книги у себя в шкафу. Да сохранит бог его душу; часто меня берет страх за этого превосходного в общем юношу».

И вдруг все переменилось само собой.

Сколько раз он шел рядом с отцом и матерью в церковь и думал: «Господи, сделай так, чтобы отец, которого я очень люблю, не был бы так строг со мной!»

В последнее воскресенье отец вырвал из рук Фридриха пьесы Аристофана.

– Но отец, они написаны на греческом! – не сдержал себя Фридрих.

– Для того, чтобы учить греческий, читай «Илиаду»!

Оказывается, отец был убежден, что «Илиада» нужна лишь для укрепления познаний в языке.

Сколько раз Фридрих смеялся над набожностью филистеров, которые, отмолив свой грех в кирхе, направлялись в кабак, где подавалась дешевая прусская водка.

И вдруг он сам стал молиться еще более истово, чем они. Не переставая, стал думать и говорить о боге.

Он и сам не помнил, когда это началось, случилось с ним.

Последние месяцы его постоянно тревожили одни и те же мысли, не отпускали даже ночью. Их было множество – таких ночей, когда луна пробивалась сквозь занавеси, а он лежал в постели, сжимал в бессилии кулаки, вопросы переполняли его, распирали душу и разум, но ответа на них не было – было лишь бессилие.

Раньше все казалось простым: вот мама, вот папа, братья, сестры, другие родственники, знакомые и незнакомые люди. Жить надо так, как живут они. А они живут, как велит им бог и пастор в церкви. Жить надо не слишком задумываясь, потому что сомнения – грех, их надо гнать прочь.

А если задумаешься, поддашься вопросам, то становится страшно. И Фридриху сейчас было страшно.

«Кто я? Зачем я? Есть ли смысл в моей собственной жизни? А в жизни моего отца? А другие люди – зачем живут они? Неужели и вправду – лишь для того, чтобы родиться, прожить кое-как, главную часть жизни посвящая молитвам, а потом умереть». Иногда ему казалось, что он рядом с тайной. Все уже знают ее, потому и живут спокойно, лишь для него одного она сокрыта. Еще чуть-чуть, она откроется и для него. Он уже смутно ощущал это открытие, откровение, а потом словно ударялся о стену. Ночами, не найдя ответа, он плакал, а потом засыпал быстрым, беспокойным сном.

Днем он забывался, идя рядом с Греберами и Бланком, весело шутил. Но вдруг те же мысли, то же тревожное чувство пронзали его, как удар. И он замолкал, был рядом с друзьями, но далеко от них в непонятном и странном мире.

Тогда-то и стал он чаще думать о боге. Потому что это был единственный выход, потому что лишь бог давал полный ответ.

«Да, ему, всевышнему, посвящает человек все высокие дела и мысли свои», – понял тогда Фридрих, ощущая сладкое волнение от этого внезапно открывшегося ему ответа.

Мысль эта была обыденна, ее без конца повторяли и отец, и пастор, но теперь он открыл ее сам. Она стала как бы его собственностью, глубокой тайной, и поверить ее можно было только ближним друзьям.

Даже Греберы, дети пастора, удивлялись его внезапной религиозности.

– От сомнений в вере не застрахован никто, – сказал как-то раз старший брат Вильгельм, когда они гуляли вдоль Вуппера.

Был конец февраля, и после неприятной слякотной погоды настали мягкие солнечные дни. Солнце грело лица, они шли зажмурившись и разговаривали о жизни.

– От сомнения в вере не застрахован никто. У любого бывают периоды искушения неверием, – повторил старший брат.

– Религия – дело сердца, у кого есть сердце, тот может быть благочестивым, – ответил, волнуясь, Фридрих. – Если благочестие коренится в рассудке, это не благочестие, а расчет.

– Что же тогда по-твоему наука о религии?

– Истинному благочестию доказательства от разума чужды, оно питается голосом сердца, – ответил Энгельс, и братья даже переглянулись.

– Ты говоришь, как средневековый догматик, – сказал старший Гребер. – Все современные достижения науки подтверждают истинность писаний, и уже поэтому они полезны.

– А как же свободная воля? – спросил Бланк немного невпопад. Последнее время он любил говорить о свободе.

– Бог наделил свое творение свободной волей, свободой выбора, – ответил Фридрих. – Человек волен выбрать любую сторону. Истинное благочестие как раз в том и заключается, что из любви к господу мы не используем во зло эту свободу.

Такие и похожие разговоры происходили у них часто.

И даже отец, увлеченный раздорами с братьями, даже он наконец с удивлением отметил странные перемены в сыне.

– Мне нужен компаньон, продолжатель дела, а не благочестивый пастор, – сказал он фрау Элизе после возвращения из кирхи с воскресной службы. Говорил он нарочито громко, чтобы слова его долетели до старшего сына.

Но сын писал стихи, посвященные спасителю, а в час конфирмации удивил всех педагогов и соучеников искренним своим волнением.

На конфирмации при церковном благословении ему было дано изречение: «Забывая прошлое, простираясь вперед, стремлюсь к цели, к почести высшего звания во Христе Иисусе». Так писал святой апостол Павел в послании к филиппийцам, и теперь это изречение должно было стать руководящей нитью в жизни Фридриха.

И Фридрих много раз перечитывал ту, третью главу из послания. Особенно близкими ему были слова: «…берегитесь злых делателей» и другие: «…что для меня было преимуществом, то ради Христа я почел тщетою… для него я от всего отказался, чтобы приобресть Христа».

«Я также, – думал в те недели Фридрих. – Я должен пожертвовать тем, что мне дороже всего, пренебречь всем, что я считал своими величайшими радостями, ради счастливой готовности молиться».

И уже как-то само собой получилось, что он не ходил вместе с Клаузеном, не брал у него книги.

Да Клаузен и сам заметил, что Энгельс, любимый ученик, стал избегать его. Он даже подошел к Фридриху, отвел в сторону и, положив руку на плечо, спросил участливо:

– Фридрих, дорогой, я вижу, что с вами происходит что-то необычайное, но что?

Фридрих, заглянув учителю в глаза, ответил ему со счастливой улыбкой:

– Просто я стал ближе к господу, господин Клаузен.

– Это бывает в вашем возрасте с искренними, увлекающимися натурами. – Клаузен вздохнул успокоенно. – Но у многих скоро проходит.

И верно, постепенно упоение молитвами, сладостным ощущением истинной веры стало затухать, приходить все реже.

Фридрих заметил это лишь тогда, когда его вновь начали раздражать поучения пастора в церкви.

Заметил и ужаснулся. И вечером решил помолиться подольше, но почувствовал утомление, скуку и отправился в постель.

И пришел последний, выпускной класс.

Прежде, даже полгода назад, будущее казалось далеким и неясным. Теперь же все в классе полюбили обсуждать свое будущее.

Это было приятно – спорить о различных преимуществах университетов. В Бонне – настоящая свобода, бурлящая, веселая буршеская жизнь, студенческие пивные, дуэли. Берлин – академичнее, строже, но там глубже знания, там гегелевская школа философии, зато – беднее ландшафты.

Еще приятнее было уже сейчас ощущать себя свободным студентом, гулякой, дуэлянтом, участником опасных пирушек.

Фридрих собирался в Берлин, изучать право, и едва представлял себя в будущей жизни, как от счастья кружилась голова.

Об университетском будущем он советовался с мамой, с доктором Ханчке.

– Другого и выбора быть не может, – говорили они, – конечно, образование правоведа. Оно дает и филологические знания, к которым так стремится Фридрих, и твердую почву под ногами.

Были первые дни сентября. Отец как уехал в июле в Англию, так и не возвращался. Все готовились к гимназическому вечеру, а Фридрих был уже готов. На древнегреческом он написал гекзаметром большое стихотворение: «Поединок Этеокла с Полиником».

И Клаузен, и доктор Ханчке говорили, что стихи эти не постыдились бы подписать своим именем знаменитые поэты древности.

В последние месяцы из гимназистов сложился кружок.

Там кроме Фридриха были все те же братья Греберы, Бланк и еще человек шесть. Чаще они собирались у Греберов, особенно когда родителей дома не было. Рассаживались по-взрослому в кресла, закуривали толстые сигары, потягивали пиво и читали друг другу свои стихи. Фридрих играл им на клавесине сочиненные недавно пьески и песенки, друзья подхватывали их хором. Иногда также хором они распевали знаменитые буршеские песни о крошке Мари, о развеселой Вирджинии. И лишь они, кружковцы, знали, что карикатуры, которые печатали иногда вуппертальские газеты без подписи, анонимно, тоже рисовал их Фридрих.

Гимназический вечер прошел с блеском, Фридриху аплодировали больше всех.

– Вы поэт! У вас большой, настоящий поэтический талант, – возбужденно говорил Клаузен после чтения стихов. – Я не боюсь сказать это только потому, что уверен в вас. – После конфирмации Клаузен снова был с Фридрихом на «вы». – И я прошу, – говорил он сейчас, – я прошу вас, Фридрих, развивать свой талант и дальше. Поверьте, в Германии купцов и адвокатов много больше, чем поэтов, и мне так хотелось бы не видеть вас среди первых! Хотя опыт Фрейлиграта и доказывает, что можно быть талантливым поэтом, оставаясь хорошим конторщиком… Да, вы знаете, ведь Фрейлиграт переехал в Бармен! Я как раз сегодня имел честь познакомиться с ним. Во всех отношениях приятный человек.

Фридрих шел с вечера в дом Ханчке, и было ему грустно.

Он вспоминал свой первый вечер: ученик младшего класса читает баллады. Голос прерывается от волнения, но ученик побеждает страх и читает дальше… А теперь остался лишь год, а потом иная, неизвестная жизнь.

Он подошел к дому, окна были темны, лишь в комнате пожилой Берты, служанки, горел свет.

Она и открыла ему дверь, и ветер едва не задул свечу.

– Вам записка от отца, Фридрих. Он просил немедленно быть дома, завтра утром.

Записка была коротка, словно отец не уезжал на несколько месяцев, словно они расстались час назад.

«Странно, к чему такая спешка? Я бы и сам сразу пришел, как только узнал о его возвращении», – подумал Фридрих.

Двадцатисемилетний мелкий торговый служащий Фердинанд Фрейлиграт подъезжал в почтовом дилижансе к Вупперталю. Он ехал завоевывать Германию.

Краснолицый пожилой кучер сидел на своем жестком высоком сиденье, громко щелкал бичом, погоняя лошадей, а подъехав к городу, звучно протрубил в рожок.

Пассажиры в полутемном широком купе, изнывая от жары, обмахивались цилиндрами. И никакого им не было дела до тревожных волнений конторского служащего.

Фердинанд Фрейлиграт работу свою ненавидел.

Он писал стихи с восьми лет и всю жизнь мечтал стать поэтом. Отец его, небогатый школьный учитель, с гордостью показывал стихи сына друзьям. Друзья дружно хвалили их.

А потом объявился дядя, брат покойной матери. Дядя долго слонялся по свету, скопил небольшое состояние, основал коммерческую контору в шотландской столице, Эдинбурге. Он был не ахти как грамотен и нуждался в верном молодом компаньоне. Детей у него не было. И он предложил отцу Фердинанда хорошую сделку. Сын учится торговому делу, а научившись, становится равноправным компаньоном и единственным наследником состояния.

Фердинанду было пятнадцать лет, он зачитывался Вальтером Скоттом и мечтал оказаться на земле туманных горных лугов среди благородных шотландских героев.

– А разбогатев, ты в любой момент сможешь продолжить образование, – убеждал себя и сына отец.

Фердинанд оставил последний класс гимназии и переехал в маленький городишко Зост, стал учеником в торговой фирме.

Семь лет он вел конторские дела, а вечерами изучал языки, перечитывал книги путешественников и историков, мечтал о неизвестных далях и писал, писал стихи.

Он полюбил английских поэтов, новых и старых, перевел их на немецкий, и переводы эти напечатали вестфальские журналы.

К тому времени дядя, не дождавшись опытного в коммерции компаньона, обанкротился. И у Фердинанда не осталось ничего, кроме унылой службы да увесистой стопки тетрадей со стихами.

После работы он зачитывался Байроном, думал о путешествиях, а днем проверял и переписывал счета, да посматривал сквозь пыльное окно на пустынную улочку маленького городка.

Но он не сдался. «Для начала надо переехать в большой порт. Быть может, там удастся поступить на парусник и уйти в плавание», – решил Фрейлиграт.

Он переехал в голландский город Амстердам и стал служащим в богатом торговом доме.

Днем он послушно и старательно работал, вечером блуждал вдоль берега и под шум накатывающихся пенистых волн слагал стихи о далеких странах.

И в каждом стихотворении были несбывшиеся мечты, неосуществленные желания.

В эти годы европейские страны осваивали дальние берега, и какой германский купец, фабрикант не мечтал об основании филиала своей фирмы в далекой загадочной Африке, в стране обещаний – Америке.

Стихи Фрейлиграта стали охотно печатать. Неожиданно на них обратил внимание сам Шамиссо, а потом и друг Гете – Иммерман.

Скоро его стихи вошли в лучшие немецкие альманахи, и знаменитые писатели хвалили их в своих рецензиях.

Так началась слава.

О Фрейлиграте говорили во многих домах, его стихи декламировали на уроках в гимназиях, но в торговой фирме амстердамского купца Сигриста ему не с кем было поделиться ни радостью, ни успехом. Там рассмеялись бы, услышав, что их аккуратный, послушный Фрейлиграт – знаменитый поэт.

Он решил вернуться на родину, в Германию. Барменская торговая фирма «Эйнер и сыновья» предложила ему место конторщика, а Иммерман и Шамиссо обещали помочь с первой книгой стихов.

Утром Фридрих подходил к дому с тревогой. Что могло случиться, раз он понадобился так срочно?

Первым он увидел отца.

Отец ходил по гостиной, бодро распевая военный марш.

– А вот и он! А вот и он! – пропел радостно отец. – Элиза, вы посмотрите, он уже бриться начнет скоро! Самостоятельный молодой человек!

Фридрих в нерешительности остановился у двери.

– Только что заходила фрау Гребер, рассказывала, как хорошо тебя принимали вчера на празднике, Фред, – проговорила, улыбаясь, мама.

Но отец, поморщившись, перебил ее.

– Да, мой мальчик, все эти праздники надо оставить. Оставить и забыть навсегда. А тебе пора становиться настоящим мужчиной. С завтрашнего дня ты становишься коммерсантом, представителем фирмы «Эрмен и Энгельс».

– Какой фирмы? – переспросил пораженный Фридрих.

– Элиза, он не знает самого главного! У своих греческих героев он знает всю родословную. Ну как же – «Этеокл и Полиник». А дела собственного отца от него далеки. Так вот, мой мальчик, сегодня ты можешь улыбаться и радостно петь. А несколько месяцев назад мы стояли перед такой бездной, в какую и заглянуть страшно. Оба моих брата жаждали разрыва. Они не могли взять в толк, что, разделив основной капитал, каждый из нас становился втрое беднее. Но бог помог мне напрячь все силы, и теперь наша семья, – отец показал на Фридриха, маму и себя, – совладельцы новейшей фабрики в Энгельскирхене, а в ближайшие годы мы откроем филиал в Манчестере, Бармене. А потом, мой дорогой старший сын, мы с тобой поплывем в Индию, в Американские Штаты, и там тоже будет стоять наша контора. А эти два простофили, мои родственники, будут вымаливать у нас пощаду.

– Но как же гимназия? Ведь через год…

– Именно, через год. А мне ждать некогда. Я взял огромный кредит, надо выплачивать проценты, и на счету каждый зильбергрош. Мне нужен Фридрих – работник фирмы, а не Фридрих – гимназист, и не адвокат, и не пастор, или кто там еще. С завтрашнего дня можешь забыть всю свою гимназическую премудрость. Зато хитрую простоту коммерции изволь выучить наизусть.

Фридрих поднялся в свою комнату, сел перед секретером, руки у него дрожали, он не знал, что сказать и сделать. Лишь голос отца постоянно разламывал тишину в доме.

Доктор Ханчке был огорчен и растерян.

– Я пробовал убедить вашего отца, мой мальчик, но это выше моих сил, – сказал он, когда Фридрих пришел к нему за вещами. – Остается надеяться лишь, что вы сумеете сами пройти тот курс наук, которого лишаетесь, избрав иную деятельность. Берта уже сложила ваши вещи, мы договорились с возчиком, и он приедет за вашим сундучком через час… А теперь посидите тихо, я допишу ваше выпускное свидетельство.

И своим изящным почерком, которым он гордился уже много десятков лет, которым написал немало статей цицероновой латынью, доктор Ханчке стал выводить на листе с гербом:

«…Во время своего пребывания в старшем классе отличался весьма хорошим поведением, а именно обращал на себя внимание своих учителей скромностью, искренностью и сердечностью и при хороших способностях обнаружил похвальное стремление получить как можно более обширное научное образование…».

Ханчке со вздохом написал еще несколько строк, содержащих похвалы своему бывшему ученику и пансионеру, а потом подумал и добавил слова вовсе необычайные для подобного документа:

«Нижеподписавшийся расстается с любимым учеником, который был особенно близок ему благодаря семейным отношениям и который старался отличаться в этом положении религиозностью, чистотою сердца, благонравием и другими привлекательными свойствами, при воспоследовавшем в конце учебного года… переходе к деловой жизни, которую ему пришлось избрать как профессию вместо прежде намеченных учебных занятий, с наилучшими благословениями».

И подписался: «Д-р И.-К.-Л. Ханчке».

Прежде, заходя в коммерческие конторы, Фридрих не рассматривал их пристально.

Это был мир чужой и далекий. Коммерцией занимался отец. А для них, компании Фридриха, Греберов и Бланка, это дело было почти что постыдным. Их привлекали высоты духа. Они спорили о красотах поэзии Горация и длиннотах Вергилиевой «Энеиды». Путь их был определен: гимназия, университет, занятия правом, литературой, искусством, богословием, на худой конец. Они смеялись над филистерской манерой высчитывать мелочную выгоду.

А теперь это стало его работой – считать меры хлопка, метры пряжи и деньги – потраченные и вырученные.

В свой первый рабочий день он встал в половине седьмого, одновременно с отцом. За окнами едва начиналось хмурое утро. В семь часов они выпили кофе с подсушенными хлебцами. В половине восьмого вышли из дому.

Когда-то, почти двадцать пять лет назад, дед Фридриха Каспар также вывел на работу своего сына.

– Надо выходить точно в одно и то же время и идти всегда по одной и той же стороне улицы, уже только это даст тебе уважение горожан, – поучал когда-то Каспар.

Теперь тому же учил отец своего Фридриха.

Они прошли мимо магазина перчаток. Помощник продавца большой шваброй намывал тротуар около магазина. Затем было несколько других лавок, отделение банка и, наконец, контора.

– Те люди, которые здоровались с тобой и которых приветствовал ты, будут встречаться тебе каждое утро на тех же местах. В молодости однообразие устрашает, и лишь повзрослев, человек ощущает радость от четко установившегося порядка событий, – говорил отец по дороге.

Без пяти минут восемь они были в конторе.

– Ты будешь тоже всегда входить в это время.

За двумя столами в унылой комнате скрипели перьями конторские крысы. За третьим столом, ближе к окну, но дальше от печки, сидел Фридрих – такая же конторская крыса.

Над окнами двое нанятых работников прилаживали новую вывеску фирмы.

– В первый месяц ты обучишься ведению переписки, – сказал отец. – С восьми до двенадцати будешь переписывать в книгу с синей оберткой входящие письма.

В двенадцать все конторские крысы города разгибают спины и отправляются по домам – обедать.

С двух – они снова скрипят перьями.

– До шести часов ты будешь переписывать в книгу с зеленой обложкой исходящие письма. Это пока все.

– А потом? – спросил Фридрих.

– А потом ты получаешь свободу, которой так жаждал. Читай что угодно и, если не потянет в сон, занимайся своими науками. Деньги я тебе тоже буду платить – столько, сколько получает ученик конторщика. У тебя ведь будут мелкие расходы…

Фридрих сидел за столом в некоторой растерянности.

«Ничего, – подумал отец, – почитает почту, узнает широту нашего дела и увлечется».

На столе, обитом зеленым сукном, кроме почты, двух конторских книг, оловянной чернильницы да нескольких перьев, ничего не было.

Работа была монотонная, одинаковая день изо дня, а единственное развлечение – смотреть в окно на прохожих.

Ближе к печке сидел старший конторщик Зигфрид. Он отработал в этой комнате больше тридцати лет.

«Боже мой, ведь я видел его, когда приходил сюда мальчиком, и уже тогда он казался мне пожилым! – подумал Фридрих. – Ну как тут не сделаться филистером!»

Имя «Зигфрид» старшему конторщику было дано словно в насмешку.

Больше тридцати лет ежедневно в одно и то же время он приходил в контору. Ежедневно он встречал по дороге к работе тех же людей в тех же местах – младшего учителя, пастора, выбившегося в люди башмачника Римера, таких же, как он, конторщиков. Постепенно старея, они раскланивались друг с другом по утрам, а в конце дня, возвращаясь домой, вновь встречались.

Жизнь была упорядоченна, устойчива. Ни революции, ни столкновения идей века, никакие другие внешние потрясения эту жизнь не колебали.

Даже появление хозяйского сына не могло взволновать Зигфрида. Он выполнял свою работу одинаково хорошо в любой день, не боясь ни чумы, ни инфлюэнцы.

Коллега Роберт часто страдал насморком и теперь боялся, что хозяйскому сыну это может не понравиться. Он так и работал, постоянно подфыркивая носом и сморкаясь время от времени в большой носовой платок с вышитым красными нитками вензелем.

– Сейчас-то хорошо, работать стало легко, – говорил Зигфрид специально для Фридриха, чтобы тому и в самом деле в конторе освоиться побыстрей. – Гусиные перья теперь не надо затачивать. В прошлый год стальные ваш отец привез из Англии, а сейчас и у нас продают их в лавке. И свечу если надобно зажечь, пожалуйста – спички изобрели. А вот раньше!…

– А что было раньше? – спросил Фридрих.

Зигфрид на минуту задумался.

– Раньше на рождество хозяин подарки делал, – сказал Роберт невпопад и полез за платком.

– Раньше тоже было хорошо, – проговорил Зигфрид. – Но и сейчас неплохо, зачем жаловаться. А главное, я рад, что контора вашему отцу досталась, а не другим братьям. В вашем-то отце сразу хозяин чувствуется, и я к нему привык.

В один из первых дней зашел по делам конторщик из другой фирмы. Он весело улыбнулся всем, и уже тогда Фридрих отметил необычайную живость его лица. У конторщика была светловатая голландская бородка, лет ему Фридрих дал двадцать семь – тридцать.

Они поговорили негромко с Зигфридом, а потом конторщик пошел назад. На улице, под самыми окнами, он встретился с двумя молодыми купчиками.

– О, господин Фрейлиграт, какая неожиданная встреча! – обрадовались купчики. – У вас отличное вино, мы как раз говорим об этом. А ваши стихи, рассказывают, напечатаны сегодня в литературном листке. Мы обязательно зайдем к вам сегодня вечером, сыграем партию в карты и уж в этот-то раз выпьем на брудершафт!

– Да-да, господа, с удовольствием. Но не сегодня, господа. Сегодня я занят, как-нибудь позже, – ответил конторщик.

– В затруднительное положение попал старик Эйнер с этим Фрейлигратом. Откуда он знал, что тот печатает стихи во всех газетах, когда нанимал его на работу, – проговорил Зигфрид. – Теперь Эйнеру проходу нет от любопытствующих вопросов, но говорят, Фрейлиграт на удивление аккуратный работник, и с этой стороны у старика претензий к нему нет.

«Так это был сам Фердинанд Фрейлиграт! – подумал Фридрих. – Сам Фрейлиграт заходил к нам в контору как обыкновенный служащий. И если даже он совмещает поэзию с коммерцией, то и я тоже смогу это сделать».

А стихи писались каждый вечер, потом появились рассказы. Первым был «Рассказ о морских разбойниках», о корсарах-греках, которые сражались с турецкими завоевателями. В то время газеты еще продолжали писать о борьбе за свободу христиан-греков против мусульман-турок.

И слово «свобода» все чаще произносилось в кружке у братьев Греберов.

Братья твердо решили стать пасторами, но хотели быть пасторами просвещенными, не дремучими невеждами вроде Круммахера.

Фридрих, как и в прошлом году, приходил вечерами к ним, там же был и Бланк. Фридрих читал им стихи, потом кто-нибудь из них садился за клавесин. Все было как в прошлом году, но только они и сами замечали, как выросли за этот год.

Все чаще они говорили о политике.

– Как, вы не слышали, что происходит в Геттингене? – удивлялся Бланк. – Да об этом сейчас пишут все берлинские газеты!

И Бланк принимался рассказывать.

– Король Вильгельм четыре года назад дал государству Ганновера конституцию. И все граждане приняли тогда присягу. В июне он умер, и вместо него сел на трон его брат, Эрнст-Август. Он уже через неделю отменил конституцию, а граждан снова стал называть подданными. Представляете, как там все были потрясены? – спрашивал Бланк у братьев и Фридриха. – Якоб Гримм, тот самый, старший брат – они оба были профессорами в Геттингенском университете, – он так и спросил короля: «Неужели король имеет право отменить присягу, которую люди принесли перед богом?» – вот оно, это место в газете.

И все вырывали газету у Бланка и читали дальше, что сказал Якоб Гримм.

– Так и сказал, что теперь не может смотреть в глаза своим студентам! – удивлялись они.

– Да, и все студенты тоже протестовали против отмены основного закона, – говорил Бланк, прочитавший и другие газеты. – К братьям Гримм присоединились еще пятеро профессоров, и они написали королю протест. – Бланк достал еще одну газету и прочитал: – «Ваш долг – публично заявить, что и впредь будете постоянно следовать присяге, принесенной основному закону государства».

– И такое возможно сказать королю! – удивлялись Греберы.

– Возможно-то возможно. Но Эрнст-Август взял и всех их уволил. А Якоба Гримма даже выслал из королевства.

– А наш король? Может быть, Гриммов пригласят в Берлин? – спрашивали с надеждой Греберы. – Все-таки это самые крупные ученые, у них столько научных трудов написано по истории Германии!

– Наш король родственник Эрнсту-Августу. Как вы думаете, станет он из-за каких-то профессоров подрывать родственные отношения, – объяснял Бланк. – Он же сам преследует демагогов из «Молодой Германии».

– А кто это такие? – теперь спрашивал Фридрих.

– Я точно не знаю, я только слышал вчера, как говорили у отца, что король запретил их тайное общество.

Так прошли осень, зима, весна.

Фридрих уже не только переписывал входящие и исходящие письма в конторские книги. Старый Зигфрид научил его и кое-каким бухгалтерским делам посложнее.

Видимо, Зигфрид все-таки пожаловался отцу на отсутствие усердия у Фридриха. Фридрих научился переписывать письма быстро. Почерк при этом оставался довольно ровным. В освободившиеся часы он читал принесенные с собой книги. Для любой конторы такое было неслыханным!

Отец и сам замечал, что сын без охоты делает все, что увлекало многих коммерсантов.

Другие со страстью проверяли и пересчитывали счета. Фридрих, когда ему это поручали, делал аккуратно, но равнодушно. Другие почли бы за честь участвовать в тех беседах в отцовской гостиной за картами, мечтали о том, чтобы их сюда пригласили. Как-никак, к отцу сходились столпы города. Фридрих же разговаривал с ними без уважения, что могло испортить наладившиеся деловые связи. Или вдруг начинал заговаривать о Шиллере, Байроне, а столпы их не читали и были уверены, что делают правильно, ибо чтение светской литературы они, как и пастор Круммахер, считали занятием богу не угодным.

Чтением книг в конторе Фридрих разлагал привычный порядок. Уже и Роберт стал почитывать после обеда газету, что никуда не годилось.

К середине лета отец решил испробовать иной путь.

Конечно, Вупперталь – место прескучнейшее, он и сам это понимал. Молодому человеку, особенно такому одаренному, как Фридрих, здесь тесно и душно. Ему хочется шири. Жить, скажем, в портовом городе, ганзейском Бремене гораздо интереснее.

В Бремене был друг отца – саксонский консул Лейпольд. Он владел крупной экспортной фирмой, и у него с отцом были кое-какие общие дела. Фирма его сбывала силезское полотно в Америку. В дополнение к полотну шли и другие побочные товары.

«Фридриха должен увлечь размах дела Лейпольда», – подумал отец и написал саксонскому консулу соответствующее письмо.

В двенадцать часов пополудни на соборной площади ганзейского города Бремена выстроился духовой оркестр. Музыкантов было человек двадцать пять, среди них выделялся тамбурмажор с огромными усами. Все они были одеты в яркую форму гвардейцев.

Оркестр ударил марш, и из боковой улицы под командованием офицера четким строевым шагом вышли сорок молодых безусых солдат. Они дошли до середины площади, повернулись лицом к собору и дружно взяли на караул.

В ту же минуту, грохоча по булыжникам, на площадь въехал почтовый дилижанс.

– Отец, вы посмотрите, нас встречает великая ганзейская армия! – смеясь, проговорил Фридрих. Он высунулся из окна и крикнул: – Вольно, господа солдаты! Мы прибыли, можно расходиться!

– Закрой окно и оставь свои шутки, – ответил отец. – Это ежедневный парад. Сейчас ты проследишь, чтобы вещи снесли на постоялый двор, а я навещу консула Лейпольда.

Наконец он был свободен, мог жить сам по себе, без слежки, без подглядываний.

По совету консула Лейпольда отец поселил его в доме у пастора Тревирануса, в комнате на первом этаже.

Стояли жаркие ночи, окна не закрывали, пламя свечи колебалось от уличного легкого ветра. Фридрих сидел в своей комнате перед открытым окном и наслаждался свободой. Он читал все, что попадалось в руки. Чтобы всерьез заниматься литературой, надо знать, что происходит вокруг, о чем думают и спорят гиганты мысли на страницах своих газет.

А Фридрих всерьез решил стать поэтом. Как Фрейлиграт.

У них была похожая жизнь. Оба не закончили выпускного класса гимназии, оба вынужденно занимались коммерцией.

Клаузен много рассказывал Фридриху о Фрейлиграте, он даже познакомил их. Но Фридрих от смущения одеревенел и едва выдавливал слова во время той встречи. Потом пришли на ум и остроумные мысли и веселые шутки, которые наверняка понравились бы поэту. Но больше Фрейлиграт с ним не разговаривал, лишь вежливо здоровался при встрече на улице. О новых стихах же его Фридрих узнавал из газет.

Впереди было бесконечное будущее, и Фридрих знал, что очень скоро в этом будущем появится новый знаменитый поэт – Энгельс.

Отец, прожив в Бремене с неделю и устроив дела сына, уплыл на подвернувшемся торговом судне в Англию. Из Англии он обещал прислать Фридриху особый бритвенный прибор. А пока Фридрих ходил с пухом на подбородке. Пух был и там, где, по его замыслу, должны были расти могучие усы, цвета воронова крыла. Усы Фридрих хотел отрастить давно, чтобы дразнить филистеров.

На второй день после отъезда отца в дом к пастору зашел цирюльник, и пастор предложил молодому пансионеру воспользоваться его услугами. По его словам, вид у Фридриха был ужасный.

Но Фридрих отказался, сославшись на отцовский запрет.

Первые вечера он ходил по улицам, опьяненный свободой большого города.

В Бармене, Эльберфельде за ним постоянно наблюдали десятки глаз. Здесь никто не знал его.

В устье Везера стояло множество больших и малых торговых судов. По набережной бродили моряки и разговаривали на всевозможных языках. «Если ходить сюда каждый день, можно выучить хоть двадцать пять языков», – подумал Фридрих.

Здесь же на набережной выгружали бочки с вином и торговый агент снимал с них пробу. Грузчики нагружали повозку тюками, потом возчик забрался верхом на лошадь без седла, ударил ее по бокам пятками, и лошадь медленно повезла ту повозку.

Среди всех этих прохожих Фридрих чувствовал себя равным и независимым.

Недалеко от своего нового дома он приметил книжную лавку. Едва войдя в нее, наткнулся на брошюры о кельнской истории. Прусские газеты мало писали о ней, и в Бармене лишь ходили смутные слухи.

Кельнский архиепископ отказался выполнить незаконные требования короля, и король, обвинив архиепископа в государственной измене, арестовал его.

В долине реки Вуппер никто бы взять в руки не посмел такие брошюры. В них обсуждали каждое слово прусского короля Фридриха-Вильгельма IV, словно он был не священной особой, а негодным преступником, который лишь случайно ходит на свободе.

Прочитав одну брошюру, Фридрих взялся за другую, потом начал третью. Иногда в лавку входил новый покупатель, разговаривал с хозяином – невысоким хромым человеком. Наконец хозяин подковылял к Фридриху и встал рядом, погромыхивая ключами.

– Конечно, это неплохо, если вы, молодой человек, станете у меня читать. Но если вы будете только читать, то я разорюсь и вам придется искать другое место для чтения.

Фридрих лишь сейчас понял, что читает он уже довольно давно.

И тут же он увидел книгу профессора Якоба Гримма.

Знал бы отец, что едва отплывет его судно, сын сразу бросится в лавку покупать крамольные книги.

Уволенный в отставку ганноверским королем профессор Гримм написал специальную книгу. Короля он ругал вежливо и изящно.

Здесь же в лавке продавалась и сатирическая картинка, где ганноверский король был изображен в виде старого вшивого козла.

Ничего подобного никогда раньше Фридрих не читал. Он даже не предполагал, что об этом можно писать и что на свете существуют такие книги.

Рано утром Фридриха будил негромкий стук в дверь.

– Господин Энгельс, вставайте! – весело, но требовательно говорила молодая служанка.

Фридрих поднимался, распахивал окно, и в комнату ударяла струя утреннего воздуха с запахом мокрых листьев и дерева, подсушенного низким солнцем.

В этой свежести было приятно сделать несколько гимнастических упражнений.

А веселый голос служанки уже слышался из столовой. Она расставляла посуду и переговаривалась с другим жильцом, бывшим на пансионе в пасторской семье, Георгом Горрисеном. Сосед этот тоже служил в торговой конторе. При знакомстве себя он назвал на английский манер – Джорджем.

По утрам он спускался раньше всех, шутил со служанкой, и сам первым смеялся своим шуткам.

Другой сосед Фридриха, художник Фейсткорн, терпеть не мог этих его шуток и потому пил кофе, болезненно морщась и демонстративно разговаривая лишь с Фридрихом.

В один из первых вечеров Фридрих удачно нарисовал Джорджа в профиль.

Рисунок мог сойти и за портрет и за шарж. Джордж ходил с ним по дому, и все ахали – как он был похож.

А когда Фридрих и Фейсткорн остались одни, художник, весело взглянув на Фридриха, вдруг проговорил:

– А вы довольно точно схватили этого зануду Джорджа. Вы нигде не учились рисованию?

– Нет, – ответил Фридрих, – разве что у матери в раннем детстве.

– Жаль, – сказал Фейсткорн, – у вас прирожденный талант художника.

В это время снова появился Джордж. Он не мог успокоиться, видимо, его еще никогда никто не рисовал. Он выставил перед Фридрихом две бутылки пива и важно проговорил:

– Плата за мой портрет. Горрисены никогда не пользуются жизнью задаром. Портрет я переложу картоном и пошлю матушке.

Дорога от дома пастора до торговой конторы саксонского консула занимала несколько минут.

Выйти со двора церкви святого Мартина, пройти несколько домов, и уже контора.

Бармен застраивался недавно и поэтому места там было предостаточно. Здесь же, в старинном городе, каждый отрезок улицы был ценен. Поэтому дома выходили на улицу не длинной своей стороной, а узкой. Островерхие, крытые красной черепицей крыши тесно прижимались друг к другу. Дома были в основном трехэтажные. На чердаках помещались склады товаров.

Фридрих шел мимо этих купеческих домов, прикрываясь от низкого солнца, и широкие двери повсюду были уже распахнуты.

С повозок грузчики перетаскивали в сени мешки с кофе, сахаром, ящики с полотном, бочки с ворванью. Все это обвязывалось канатами и с помощью лебедки поднималось наверх, на чердак.

Господин Генрих Лейпольд, консул саксонского королевства, широкоплечий здоровяк, любил разговаривать громко и так же громко смеяться.

– Дружище Энгельс, – сказал консул в первые минуты знакомства, – можешь быть спокоен, у меня он не пропадет. А? – спросил он у Фридриха, захохотал и хлопнул его ладонью по спине. – Не пропадешь, молодой человек?

Фридрих-младший вежливо улыбнулся.

Консул обрадовался всерьез, когда узнал, что молодой человек знает английский, французский, может читать и переводить с итальянского.

– Да это же подарок, дружище Энгельс! Мои шалопаи сидят как крысы над книгами, а все письма для них переводят дяди. Ты мне просто делаешь подарок своим сыном.

Торговая контора консула находилась там же, где и жила его семья, в обычном трехэтажном кирпичном доме. Правда, пока госпожа консульша с детьми была на загородной даче, и Генрих Лейпольд жил холостяцкой жизнью. Он так и сказал отцу:

– Живу по-холостяцки, а сыну твоему крышу нашел, у пастора Тревирануса, главного пастора церкви святого Мартина. Пастор – человек дельный, в основном, не столько молится, сколько помогает разным бедным обществам. Но порядок в доме блюдет.

Служба началась на следующий день после приезда. Консул сам привел Фридриха на второй этаж, познакомил с пожилым служащим Эберлейном. Тот приветливо закивал в ответ. Потом пришел молодой рыжий конторщик Деркхим. Третья конторка была пуста.

– Хороший работал паренек, уплыл на службу в Вест-Индию, – объяснил консул.

Конторка эта стояла у окна. Фридрих посмотрел в окно и увидел церковь святого Мартина и улицу, по которой только что прошел из пасторского дома.

Консул положил перед Фридрихом толстые книги, которые следовало ему вести, пачку писем, их надо было срочно переводить.

Фридрих сунул перо в чернильницу, глянул в окно на церковь, увидел пастора, который шел домой, и принялся за работу.

Несколько вечеров подряд он писал стихотворение о бедуинах. Первые строки он придумал еще в Бармене. Здесь же закончил его. Он и сам знал, что это было лучшее из того, что сочинилось в этом году.

Часто, когда он перечитывал по утрам сочиненное накануне, то начинал сомневаться в каждой строке. Ночью ему казалось, что мысли удалось выразить в изящной ловкой форме, не утеряв при этом их глубины. А утром те же строки неожиданно оказывались неуклюжими, мысли были поверхностны и банальны.

То, что его стихи не хуже, чем у других современных поэтов, его не утешало. Он хотел быть лучше их. Это было мучительно – чувствовать одновременно слабость формы в собственных вещах и бессилие как-то углубить их, улучшить.

«Бедуины» получились.

Из современных поэтов лишь стихи Фрейлиграта могли сравниться с ними.

Ближе к полночи он переписал это стихотворение начисто, вложил в конверт и надписал адрес журнала «Бременский собеседник».

Это был обыкновенный тонкий городской журнал, где между советами о том, как красить брови и выбирать редингот, помещались стихи и поучительные рассказы.

Утром, когда Фридрих относил конверт на почту, он поймал себя на неожиданном волнении, радостном оживлении, словно стихи были уже получены журналом и напечатаны.

Свежий номер «Собеседника» вышел через несколько дней и, хотя Фридрих прекрасно понимал, что никакой журнал так быстро стихи не напечатает, он все же купил этот номер, торопясь перелистал страницы.

«Бедуинов», конечно же, не было.

Но через три недели в сороковом номере от 16 сентября он нашел свое стихотворение в пышной виньетке, какие понравились бы лишь юным барышням. Стихотворение же он считал строгим, суровым.

Итак, сбылось. Первый раз в жизни он отправил стихотворение в серьезный журнал, и его немедленно напечатали. Но при этом редактор заменил полностью последнюю строфу.

У Фридриха бедствующие артисты-бедуины противопоставлялись праздной публике, «людям во фраках».

О гости, вам не место тут,
Вернитесь на родной Восток!
Вас люди в фраках не поймут,
Им вашей песни строй далек.

Здесь же в журнале стихи выглядели изящной, но почти бессмысленной безделушкой.

Редактор испугался «людей во фраках» и сам, за Фридриха сочинил другое заключение:

И после этого – позор –
За деньги пред толпой плясать!
У вас недаром тусклый взор
И на устах лежит печать.

Фридрих представил, как он пойдет к редактору и бросит на стол журнал.

Но что толку теперь бушевать. Да и само стихотворение показалось ему не таким уж удачным, как прежде.

И все же это была первая публикация. То самое, о чем он тайно мечтал последний год.

Значит, он может жить так же, как Фрейлиграт. Остается только отточить другие стихи, и они пойдут в журналы. И о нем заговорят серьезные критики, его строки будут заучивать наизусть гимназисты.

Так думал он, поднимаясь по крепкой деревянной лестнице в контору.

– Фридрих, пошли кормить голубей, – позвал его пожилой коллега Эберлейн.

Наверху, в просторной голубятне Лейпольд держал два десятка великолепных голубей: котбеков и коронованных – с роскошными жабо на груди.

Фридрих и Эберлейн кормили их горохом, буковыми орешками.

Прежде Эберлейн кормил лишь сам, не допуская других конторщиков к этому делу.

– Вы ему понравились, Фридрих, – сказал рыжий Диркхем.

Голуби уже узнавали Фридриха, бежали к нему навстречу.

Это занятие было более приятным, чем унылая конторщина.

В первый день, когда Фридрих быстро перевел письма, за час сделал записи в книгах, Эберлейн сказал:

– Коллега Энгельс забыл поговорку: «Спеши медленно».

Сам Эберлейн вел записи в своих книгах так, как лишь истинный художник может писать картину. Каждую буковку он вырисовывал, словно творил книгу в подарок какому-нибудь королю. Написав несколько фраз, Эберлейн отдыхал, утирал со лба пот.

Фридрих же за год учебы в отцовской конторе привык все делать легко и быстро. От медленного ритма он уставал гораздо больше. Жаль, что здесь нельзя было читать книги; об этом отец предупредил его специально.

Отмучившись бездельем несколько часов в первый день, Фридрих понял, чем заняться в следующие.

Он стал писать письма. Письма родным в Бармен, Бланку, братьям Греберам.

В конце дня консул Лейпольд проверял работу Фридриха.

– У тебя хорошо идет дело, молодой человек. А? Эберлейн, как вы считаете?

– Я считаю, что у него легкое перо, господин Лейпольд.

Это была высшая похвала. Легкое перо – это значит большая скорость при отличном почерке. Такое чаще дается от рождения, и лишь немногие развивают в себе потом этот дар тренировкой. Обычно легкое перо или есть, или его нет.

Это было нелепо – получить похвалу за дело, которое тебе неприятно.

– А не знаком ли ты с португальским и датским? – спросил Лейпольд. – На днях мы должны отправить туда полотно.

– Я попробую, – ответил Фридрих.

В той же книжной лавке он купил подержанные учебники, словари. Теперь он выписывал себе по вечерам слова и выражения. А днем заучивал их в свободные часы.

Время не пропадало.

Как он завидовал бременским филистерам, которым, как и в Бармене, было некуда девать вечера.

Как-то раз Фридрих вышел прогуляться, а когда вернулся в дом, в столовой все хохотали.

Госпожа пасторша придумала игру. В чашку, полную муки, опускали кольцо и надо было достать его ртом.

Вокруг стола сидели дочь пастора, художник и пасторша. Сам пастор важно расположился в углу на диване, покуривал сигару.

– Фридрих, как хорошо, что вы пришли! Садитесь с нами!

В комнате его ждал роман Гуцкова, писателя из «Молодой Германии», и Фридрих уже собирался с улыбкой пройти мимо, но тут вмешался пастор:

– А в самом деле, Фридрих, поиграйте. Что вы там затворяетесь со своими книгами, будто старик.

В эту минуту дочь, милая шестнадцатилетняя толстушка, наконец достала кольцо. И нос и щеки и даже лоб были у нее в муке.

Чашка перешла к пасторше. Госпожа пасторша никак не могла удержаться от смеха и тоже вся выпачкалась в муке.

Теперь очередь перешла к художнику.

Он стал дуть в чашку. Во все стороны поднялась мучная пыль и, как туман, медленно осела на его одежде.

Зрелище было в самом деле забавным.

Фридрих взял пробку, обжег ее на свечке и намазал себе лицо. Среди обсыпанных мукой белых физиономий его черное лицо стало выделяться, как огонь во тьме.

– Турок! Турок! Матушка, смотрите, турок! – стала хохотать дочь пастора. Ее смех подхватили все. Даже Фридрих не удержался. И чем больше он смеялся, тем громче хохотали за столом.

– Ой, Фридрих, вы всегда так умеете смешить! – приговаривали все.

– Однако уже скоро десять часов, – сказал вдруг пастор посторонним, серьезным голосом.

И все сразу тоже стали серьезными.

– Что ж, по крайней мере, славно провели время, – сказала госпожа пасторша.

Все вышли на улицу отряхнуть одежду, дочь принялась вытирать со стола.

Ровно в десять в доме было уже темно и тихо. Все спали.

Лишь Фридрих в своей комнате принялся за роман Гуцкова.

Роман Гуцкова «Вали сомневающаяся» он стал читать с неохотой. Подумал, что просто полистает его перед сном и отбросит. Было интересно, за что это критик Менцель в своей штутгартской «Литературной газете», словно топором, молотит Гуцкова, называя его восставшим: против христианства, брака, семьи, чувства стыда, против германской национальности и существующего строя.

На тридцатой странице Фридрих понял, что увлекся.

Прочитал еще пятьдесят.

Была середина ночи, но сон прошел. Он читал, не отрываясь.

Героев книги волновали те самые мысли и чувства, которые преследовали и его, Фридриха. Это было удивительно – как будто незнакомый автор, живущий в другом городе, подслушал то, что сам Фридрих отгонял от себя прочь, и написал об этом для всех, говорящих на немецком языке.

Право на личную свободу, право на сомнение во всем, что провозглашает государство, потому что только после сомнения приходит настоящая убежденность – этого добивался автор романа. На другой день он взял книгу очерков Гуцкова, и они были написаны о том же – о личной свободе, об ответственности перед законом всех: и королей и подданных.

Он сидел в конторе и думал о Гуцкове. Если бы эти книги прочитать года два назад!

Сейчас Гуцкову всего двадцать девять лет, а он уже издает свой журнал «Немецкий телеграф». Вокруг него объединились писатели «Молодой Германии». И сегодня в Германии он самый смелый человек.

Он был сыном княжеского берейтора. Родители воспитывали его как верного солдата бога и короля. Но Гуцкова увлекла политика, литература. В девятнадцать лет он с отличием окончил Берлинский университет. Сам Гегель должен был вручить ему академическую награду на торжественном заседании. Но то был июль тридцатого года. Заседание началось, и тут знакомый студент шепнул Гуцкову, что сегодняшние газеты сообщили потрясающие новости – во Франции революция! Гуцков не стал ждать похвальной речи профессора Гегеля в свою честь, махнул рукой на золотую медаль и выбежал из университета. Он торопился прочитать французские газеты лично. Революционные песни звучали в его сердце.

В первых своих статьях, книгах он открыто призывал к демократической республике, называл себя учеником Гейне и Робеспьера.

Теперь Фридрих выписывал страницы из статей Гуцкова, и каждая фраза открывала ему новые мысли, новый мир – неузнанный, невероятный. Прошел едва ли месяц после последнего письма Фрицу Греберу, а Фридрих уже сообщал:

«…Я должен стать младогерманцем, или, скорее, я уже таков душой и телом. По ночам я не могу спать от всех этих идей века; когда я стою на почте и смотрю на прусский государственный герб, меня охватывает дух свободы; каждый раз, когда я заглядываю в какой-нибудь журнал, я слежу за успехами свободы; эти идеи прокрадываются в мои поэмы…».

И каждый вечер писались стихи. Слова, мысли, чувства сами выстраивались в поэмы, баллады. Он рассылал их друзьям – братьям Греберам, они теперь учились в университете, Бланку – он тоже сделался конторской крысой в фирме у своего отца. К стихам Фридрих добавлял карикатуры на бременских знакомых.

Критик Мендель часто в ругательных своих статьях ставил два имени рядом: Гуцков и Штраус. И Фридрих бросился к книге Штрауса «Жизнь Иисуса».

И снова он читал всю ночь, а многие страницы перечитывал по нескольку раз.

Вуппертальские пасторы-пиетисты учили, что любое слово, любая буква в Библии – все происходит от бога, написано по божескому вдохновению.

Да, у Фридриха был период, когда он по-мальчишески сомневался. Потом, перед конфирмацией, он отмел все сомнения ради искренней веры сердцем.

Но оказывается, он, Фридрих, был не единственный во всей Германии, кто сомневался. Сомневался даже богослов Штраус.

Штраус проанализировал все евангелия и доказал, что они построены на мифах. Он назвал речи Иисуса плодом позднейшего вымысла и отверг чудеса.

Он тоже был молод, как и Гуцков, этот Штраус. И теперь понятно, почему Менцель поднял такой шум.

Фридрих не спал ночь. Но какой там сон! Какой может быть сон, если в Германии есть, живет, мыслит и пишет книги этот молодой бог, настоящий титан мысли, ассистент Штраус.

И теперь те повести, те статьи авторов из «Молодой Германии» понятны и близки. Возможно, те авторы не так талантливы, как Гете, форма у них не так уж и изящна. Но Гете – один на столетие. А жизнь не может стоять в ожидании следующего гения. Зато с «Молодой Германией» смелость и юношеская сила. И он, Фридрих, придет к ним на помощь, чтоб писать, мыслить и наступать на филистеров вместе с ними.

Так хотелось выбежать на улицу, встретить друга и рассказать ему все, о чем сейчас думалось, что волновало. Но улица была пустынна, а друга в Бремене пока не нашлось – лишь веселые собутыльники из клуба.

Но зато были книги. И опять он читал. И снова встречал незнакомые имена. И те люди становились его друзьями. На этот раз другом стал Берне.

По вечерам в туманном сумраке Фридрих ходил один среди голых улиц, декламировал строки из статей Берне. Строки были яркие, обжигающие.

И Фридриху казалось, что он ясно понял место каждого писателя в сегодняшних днях, и первое занимал Берне.

Если многие из группы «Молодой Германии» были часто непоследовательны, робко блуждали в противоречиях собственных открытий, сегодня требовали личной свободы для всех, а завтра выполняли поручения прусского министра полиции, то Берне, этот родоначальник всего движения, бил в барабан на всю Германию. Он яростно издевался над теми, кто подчинялся правительствам и авторитетам. Он замахивался даже на таких богов, как Гегель и Гете. Гегеля он называл «холопом нерифмованным», а Гете – «холопом рифмованным».

Фридрих читал «Парижские письма», и ему было стыдно за свою страну, свое время. Не сомнения в правоте властителей, не стыдливая, робкая критика их действий, а ненависть к ним – вот что вызывали строки Берне, писанные кровью сердца.

И снова так необходимо было пойти к кому-нибудь из друзей, чтобы вылить на них прочитанное, поджечь их пламенем костра, который жег душу.

Но друзей рядом не было. Оставались лишь письма.

«Я ненавижу его так, как кроме него ненавижу, может быть, еще только двоих или троих, – писал Фридрих Фрицу Греберу о царствующем монархе, прусском короле Фридрихе-Вильгельме, называя его „высочайшим сопляком“ и „грязным, подлым богопротивным королем“. – Я смертельно ненавижу его; и если бы я не презирал до такой степени этого подлеца,то ненавидел бы его еще больше. Наполеон был ангелом по сравнению с ним, а король ганноверский – бог, если наш король – человек. Нет времени, более изобилующего преступлениями королей, чем время с 1816 по 1830 год; почти каждый государь, царствовавший тогда, заслужил смертную казнь. Благочестивый Карл X, коварный Фердинанд VII испанский, Франц австрийский – этот автомат, способный только на то, чтобы подписывать смертные приговоры и всюду видеть карбонариев; …и отцеубийца Александр российский, так же как и его достойный брат Николай, о чудовищных злодеяниях которых излишне было бы говорить, – о, я мог бы рассказать тебе интересные истории на темы о любви государей к своим подданным. От государя я жду чего-либо хорошего только тогда, когда у него гудит в голове от пощечин, которые он получил от народа, и когда стекла в его дворце выбиты булыжниками революции.

Будь здоров.

Твой Фридрих Энгельс».

Фридрих сам чувствовал, что мысли его приобрели огненность, а слова – силу. Этому научили его политические статьи Берне.

Мысли не умещались в письмах Греберам и Бланку. Он решил сам написать статью о многом, что сейчас билось внутри, о вчерашней своей вуппертальской жизни, о том, что он думал об этом сегодня.

Берне назвал свои статьи «Парижские письма». Фридрих – «Письма из Вупперталя».

Он послал статью конечно же в «Телеграф» Гуцкову, ставшему вождем «Молодой Германии» после смерти Берне. Фридрих рассказывал забавные подробности о жизни разных слоев вуппертальского общества. Шутя, он несколько дней назад назвал свою долину Мукерталем – долиной святош. Невежественные пиетисты следили за каждым вздохом своих прихожан в долине. И может быть, впервые Фридрих особенно ясно подумал о жизни рабочих, когда вспомнил первую экскурсию на отцовскую фабрику.

«Работа в низких помещениях, где люди вдыхают больше угольного чада и пыли, чем кислорода, и в большинстве случаев, начиная уже с шестилетнего возраста, – прямо предназначена для того, чтобы лишить их всякой силы и жизнерадостности.

…Но у богатых фабрикантов эластичная совесть, и оттого, что зачахнет одним ребенком больше или меньше, душа пиетиста еще не попадет в ад, тем более, если эта душа каждое воскресенье по два раза бывает в церкви».

Фамилию свою, в случае публикации, Фридрих просил не называть.

Прошла неделя, и Фридрих стал ждать письма от Гуцкова. Но письма не было.

Март кончался. Солнце подсушивало улицы, а над городом пролетали шумные стаи птиц. Фридрих спал с открытой форточкой и с удовольствием дышал легким весенним воздухом.

Как-то раз в контору вошел «его древность», консул Лейпольд.

Он посидел в кресле и вдруг засмеялся:

– А ведь оно греет, как летом! – консул кивнул на окно. – Пожалуй, через неделю пора раскрывать окна.

Почтальон по фамилии Энгельке заходил в контору перед обедом.

Он любил поболтать с Фридрихом, особенно после того, как открылось, что фамилии у них похожи.

Однажды Фридрих нарисовал его в письме Фрицу Греберу. Рисунок был в стиле народных гравюр.

«Вам письмо, господин консул», – говорил Энгельке на том рисунке.

«А мне?» – спрашивал Фридрих. И весь вид его был удрученным, разочарованным. Потому что Энгельке отвечал:

«А вам – нет».

Приближался обед, и на деревянных ступенях лестницы раздались громкие шаги почтальона.

– Вам письма, господин консул, – сказал Энгельке и в этот раз.

Он вынул из сумки несколько конвертов и большой пакет.

– Благодарю, вас, Энгельке, положите их сюда, – попросил Лейпольд и потянулся за большим пакетом.

– Этот пакет не вам, господин консул, он – молодому Энгельсу.

– Вот как, Фридрих? – удивился Лейпольд. – У вас тоже деловая почта.

– Это так, пустяки, – ответил Фридрих.

С трудом он удерживал себя, чтобы не вскрыть пакет немедленно. Надо было дождаться ухода консула.

– Что ж, ребятишки, продолжайте работать, – проговорил наконец консул, поднимаясь с кресла.

Лестница еще скрипела под его шагами, а Фридрих уже бросился к пакету.

Там был новый номер «Телеграфа» и письмо Гуцкова.

Сам Гуцков, вождь «Молодой Германии», приглашал стать его постоянным сотрудником! И обращался к нему, как к опытному писателю. Фридрих, волнуясь, перелистал журнал и нашел свою статью. Первая часть была напечатана полностью, без изменений, сразу на первой странице.

А через несколько дней пришло письмо из Бармена, от Бланка.

Он сообщал, что в «Долине святош» – переполох. Какой-то писатель так тонко описал все нравы и обычаи в «Телеграфе», что номер рвут из рук друг у друга. Журнал расхватали в лавке в один момент. Господин учитель Рудольф Рипе, прочтя статью, в негодовании бросил ее на землю, но тут подскочили трое других и принялись читать вместе. Все ищут автора. Сначала подозревали Фрейлиграта и хотели даже учинить у него обыск. Потом решили, что автор – Клаузен. Но по некоторым оборотам речи и по тем мыслям, которые сообщал в письмах Бланку один друг, Бланк предполагал, что ему известно настоящее имя автора.

Фридрих немедленно ответил Бланку, чтобы тот ни в коем случае не проболтался об авторе.

Предосторожность была разумна. Разгневанные филистеры могли отомстить родственникам.

В конце концов, если стихи сами выливаются на бумагу, то разве сдержишь их?

Даже за конторкой, когда письма к друзьям и сестре были написаны, а дела выполнены, он сочинял стихи.

Но все события последних месяцев были внутренним, личным, о чем в огромном Бремене не догадывался ни один человек. Разве что хромой продавец в книжной лавке мог понять, – книги, которые брал у него Фридрих, точно складывались в список запрещенной в Пруссии литературы.

Были вечера, когда Фридрих шел в клуб. Там собирались молодые приказчики, конторщики, практиканты.

– Дружище Фред! – радовались они, когда он входил. – Присаживайся сюда и скорей показывай усы!

На стол грузно опускалась кружка тягучего темного пива, и все в компании вглядывались в усы Фридриха, потому что именно он и подговорил их отращивать усы назло бритым филистерам.

И теперь тот, у кого за месяц усы вырастут меньше всех, должен был выставить компании по три кружки пива.

Они недавно учились в гимназиях и мечтали об университетах, о разудалом студенческом мире. И хотя теперь сутулили спины в конторах, все равно вырвались из семей и наслаждались волей.

По вечерам в своем клубе они пили пиво за широкими столами и, обнявшись, дружно раскачиваясь, распевали лихие студенческие песни. А без Фридриха пение шло хуже, потому что как раз он-то и организовывал их, дирижировал ими, как раз к его-то голосу они и подравнивали свое пение.

А потом он незаметно отсаживался за другой стол, где лежали английские, французские, шведские и португальские газеты. Он читал их легко. Но тут кто-нибудь из приятелей снова звал:

– Фред! Иди же к нам! Как там начинается песня про маленькую Мари?

И Фред вновь подсаживался к ним, и снова они пели, а потом Фридрих рассказывал очередную забавную историю, как в Америку отправили партию окороков и приписали: «12 окороков съедено крысами». А получателю было невдомек, что те крысы – молодые конторские служащие.

И все дружно хохотали над этой историей.

А тут часы били половину одиннадцатого, и пора было подниматься, расходиться по домам.

И Фридрих тоже уходил. Он направлялся к церкви святого Мартина, а там рядом и пасторский дом. Он старался не скрипнуть дверью, но молоденькая служанка все равно слышала, выглядывала из своей комнаты и, увидев развеселую физиономию молодого пансионера, игриво грозила пальчиком.

Фридрих скрывался в своей крепости, распахивал окно, потому что ночи были теплые, и садился за чтение или писал письмо Фрицу Греберу, сразу на восьми языках, начав с древнегреческого и латыни, а потом перебирая современные, европейские.

И утром с семи до половины девятого он читал тоже, сидя в садике на скамье. А потом наскоро выпивал кофе и бежал в контору.

Среди почты для консула Фридрих увидел письмо отца.

Консул читал его в конторе при Фридрихе, а потом улыбнулся и покачал головой.

– Такие уж мы все, – сказал он, – едва выбьемся в буржуа, сразу хотим выглядеть аристократами… Отец ваш советует вам завести лошадь и заняться верховой ездой. Все расходы он готов оплатить. Я скажу Вилли, он поможет подыскать вам лошадь.

Сын Лейпольда, двадцатитрехлетний важничающий Вилли, посоветовал Фридриху брать лошадей у родственника Деркхима.

– Он знает, что Деркхим служит в нашей конторе, и надувать вас не станет.

У Вилли Фридрих взял и первый урок верховой езды.

Урок кончился плачевно. Фридрих решил показать лихость и, подскакав к конюшне, моментально остановил лошадь. Лошадь стала, но Фридрих свалился в грязную жижу. Хорошо, что рядом был Везер, а берег почти пуст.

На другой день хозяин конюшни предложил Фридриху пожилую кобылу, но тот выбрал снова вчерашнего легконогого коня.

Два воскресенья он не слезал с него. И наконец научился сидеть легко, расслабив тело. Даже Вилли, подъезжавший к конюшне, удивился:

– А вы уже ловко сидите!

– Ваша школа, – засмеялся Фридрих.

В Бремен из Бармена приехал такой же практикант Рихард Рот. Отец его тоже был фабрикантом и послал сына стажироваться в торговом деле.

Рот всегда был веселым покладистым малым и едва увидел Фридриха в клубе, обрадовался, бросился обнимать его.

В воскресенье они решили съездить верхом на экскурсию в Бременскую Швейцарию.

Утром Фридрих раскрыл было книгу Шлейермахера, уже первые строки поразили его, но надо было собираться.

За город двинулась вся зажиточная публика. В колясках с откинутым верхом, в закрытых, но с распахнутыми оконцами ехали молодые девушки и дамы. Рядом гарцевали бравые наездники, те, что по будним дням были коммерсантами и торговыми служащими.

– Фридрих, вы легко сидите на лошади, у меня так не получается, – говорил Рот.

Это было приятно слышать, хотя бы и потому, что Рот уже и в прошлом году учился верховой езде.

– И посмотрите осторожно налево, на вас загляделась молодая особа из голубой коляски.

Фридрих приосанился. Когда тебе восемнадцать лет, когда ты легко и красиво сидишь на лошади и сам это ощущаешь, то, конечно же, приятно, если на тебя смотрят молодые особы.

Бременская Швейцария Фридриха не удивила. Это были обычные песчаные дюны, поросшие редким невысоким лесом. Среди деревьев устраивались на пикники те, кто успел приехать раньше.

Фридрих и Рот решили съездить в соседний город.

Они ехали не спеша, разговаривали.

– Как там поживает Фрейлиграт? – спросил Фридрих.

– А, это тот самый конторский служащий, который пишет стихи? Что это вы так им заинтересовались?

– Как-никак известный поэт и поселился в нашем городе.

– Говорят, хочет бросить службу и уехать. Только на что он будет жить – не представляю. Другой бы за это место держался…

Разговор о литературе Фридрих больше не продолжал.

Город уже был недалек, когда из-за горизонта на небо стала наползать тяжелая сизая туча. В попутных колясках спешно поднимали верх. Многие стали заворачивать лошадей назад.

Гром грохотал уже рядом, а потом ударил ливень.

На Фридрихе была лишь легкая одежда для жаркой погоды, и она мгновенно вымокла.

Они тоже повернули коней назад и стали их поторапливать.

На обратном пути Фридрих промокал несколько раз, и одежда успевала высыхать до нового дождя.

– Прогулка была странна, но интересна, – смеялся, прощаясь, Рот, после того как они отвели лошадей в конюшню. – Интересна хотя бы тем, что одежда ваша высыхала так же мгновенно, как и промокала. Вы и сейчас сухой, а я – посмотрите – мокрый.

– Такое бывает, сударь, – объяснил владелец конюшни, родственник рыжего Деркхима. – Такое бывает, когда у человека много внутреннего жара.

Вечером Фридрих написал о прогулке сестре Марии.

А потом снова раскрыл книгу Шлейермахера.

«Пророчествующий гражданин позднейшего мира, заговорщик ради лучших времен» – так называл себя автор книги.

Так вот почему он, Фридрих, молился неистово в месяцы перед конфирмацией! Тогда он отбросил все, что мешало общению с богом, – книги, разговоры, ученические шалости! Он молился сердцем, искренне, изо всех сил.

Потом, постепенно, уловки хитроумных мыслей снова отодвинули его веру. Особенно в последние месяцы, когда после чтения Штрауса он понастроил скептических чурбашек.

Фридрих снова читал до рассвета, и все ему становилось ясно в этом мире людей, мыслей и божественного сознания. Все-все – далекие звери, жизнь королевского саксонского консула Лейпольда, каждая песчинка, листок на дереве и мерцающая звезда, – смысл всего мира был сейчас понятен, ясен и прост.

Бывают такие минуты счастья, когда приходит озарение, когда ощущаешь, что сливаешься со всем миром, земным и небесным.

О том и писал Шлейермахер.

Бога нельзя постигнуть ни наукой, ни искусством. Лишь сердцем, интуицией, в минуты слияния с миром, бесконечным и вечным, человек постигает его.

Можешь сомневаться в его существовании или верить в каждую букву священных писаний – не имеет значения, бог живет в сердце каждого человека, в искреннем его чувстве добра и любви.

«Бог добрый, он любит красивое и хорошее», – вспомнил Фридрих слова деда Ван Хаара, сказанные ему, четырехлетнему человеку.

Пожалуй, и у деда, и у Шлейермахера был один бог.

Под утро, когда свеча уже была не нужна, потому что ровный розоватый рассветный свет озарил комнату, башню собора и деревья в саду, Фридрих написал Фрицу Греберу:

«У меня выступают слезы на глазах, когда я пишу это, я весь охвачен волнением, но я чувствую, что не погибну; я вернусь к богу, к которому стремится все мое сердце…».

Фридрих перечитал письмо, заклеил конверт, и стало ему легче. Опустошенный, он лег ненадолго, но сон не приходил.

Хорошо, что работы было мало, и после обеда он вздремнул в гамаке наверху, в складе, между ящиками с льняным полотном.

Вечером, идя в клуб, он вдруг поймал себя на том, что едва помнит смысл прочитанных ночью страниц.

И если подумать, то все же странно – он сам нашел в Евангелии десятки противоречий. К чему хотя бы так подробно описана родословная Иосифа, если он Христу не отец. Ведь каждое слово Евангелия – это слово божье. Неужели бог тоже мог разговаривать попусту.

А главное – та чудовищная ирония, когда христиане называют свою религию религией любви. И согласно их вере девять десятых человечества обречены на вечные муки. Даже всем сомневающимся, ищущим свою тропу к богу, тоже обещан ад. Хороша религия любви!

В клубе он спросил жареное мясо с картофелем и овощами, быстро съел, запивая пивом, и хотя его звали из веселой соседней компании, он лишь улыбнулся им и отправился к дому.

Так что же это? Кто прав? Штраус или Шлейермахер? Можно подвергнуть веру анализу разумом или она подвластна лишь чувству?

Эти сомнения, эти муки были теперь с ним ночи и дни.

Он снова, как когда-то, сжимал в бессилии кулаки, в блуждании за истиной. Иногда молился, просил у бога наставить его на верный путь, потом сам над собой же смеялся и вновь молился.

И никто – ни пастор в церкви, ни близкий друг, ни отец – не мог поставить перед ним истинное решение. Только сам. Сам для себя он должен был ответить честно и на всю жизнь.

Он писал в «Телеграф» для Гуцкова статью о народном творчестве «Родина Зигфрида», в воскресенье вновь поехал с Ротом за город верхом на прогулку. Вечером плавал в теплой воде Везера. Но всегда, даже в те минуты, когда он, плывя, медленно вынимал из воды руки и с них падали в волну пламенеющие на заходящем солнце тяжелые капли, даже и тут он мучительно, до боли в голове и сердце думал о выборе между двумя полюсами, двумя новейшими учениями. Штраус или Шлейермахер? И то приставал к одному знамени и считал, что навсегда будет думать и чувствовать именно так; но проходил день, и волнами приливали иные мысли, но и те, старые, – не сдавались. И это было больнее всего – ощущать в себе борьбу противоречивых идей, мыслей, чувств.

А он так хотел пристать к одному из знамен. Наконец, когда он уже обессилел от этой внутренней борьбы, разум победил.

Он не сразу это понял, скорее почувствовал. Почувствовал, что жить стало свободнее, думать – острее.

Он перечитывал статьи Штрауса снова и снова, и смешно ему становилось от своих недавних сомнений.

Ведь здесь же почти все сказано! А остальное может додумать любой человек, если голова его не замутнена фанатичной верой.

Мы не должны мучить даже муху, похищающую у нас сахар, а бог может карать человека, заблуждения которого бессознательны, карать в десять тысяч раз более жестоко и на веки вечные!

Не зря он еще в детские годы удивлялся божеской жестокости.

«Человек родился свободным, он свободен!» – писал Фридрих все тому же Фрицу Греберу.

Приближался август, исполнялся год бременской жизни.

В воскресенье, идя к центральной площади, Фридрих услышал барабаны, увидел юных, безусых гвардейцев, выстроившихся для ежедневного парада, и вспомнил, как они с отцом въезжали в этот город под звуки того же марша.

Год назад он хотел стать известным поэтом. Тогда ему было семнадцать лет и тайные, могучие, великие силы ощущал он в себе. Эти силы и сейчас живут в нем, он их чувствовал в каждое мгновение жизни, но теперь он не тот наивный юноша, недавний школяр, натолкнувшийся на брошюру Гримма и прочитавший ее запоем тут же, в книжной лавке. Робкие слова известного профессора о справедливости и конституции казались ему тогда отчаянно смелой речью. И лишь теперь, когда он ощутил биение главных идей века, он мог спокойно оценивать смелость и робость каждого.

Год назад он мечтал печататься хотя бы в какой-нибудь, любой газете. Теперь в первую попавшуюся газету он не напишет. Теперь Гуцков просит у него статьи для своего «Телеграфа» – а этот журнал читают во всех германских государствах.

Но и сам Гуцков не такой-то уж смелый парень. Это Фридрих начал понимать тоже. Смелость больше в словах, да и то она чередуется с уступчивостью филистерскому духу.

Но статьи, которые задумал и писал сейчас Фридрих, можно было печатать лишь в «Телеграфе» – или не печатать нигде.

Какая бы еще газета поместила такие слова о своем поколении:

«…Мы хотим вырваться на простор свободного мира, хотим пренебречь осторожностью и бороться за венец жизни – подвиг… Нас запирают в темницы, называемые школами, а когда нас освобождают от школьной муштры, мы попадаем в объятия богини нашего века – полиции. Полиция, когда думаешь; полиция, когда говоришь; полиция, когда ходишь, ездишь верхом…».

«Будем же поэтому бороться за свободу, пока мы молоды и полны пламенной силы; кто знает, окажемся ли мы еще способными на это, когда к нам подкрадется старость», – писал Фридрих в другой статье, и это тоже печатал Гуцков.

И по-прежнему никто в огромном ганзейском городе Бремене не догадывался о том, какие великие идеи бурлят в голове молодого конторщика-практиканта Энгельса из фирмы Лейпольда.

С ним было приятно выпить пива, отправиться на прогулку верхом, попеть старинные хоралы в хоре певческой академии – всюду он был душой общества. Только зачем-то читал в клубе газеты на всех языках да вечером ложился спать поздно – не жалко ему было денег на свечи. Говорят, все книги почитывал, а что в тех книгах – все бред да вредные фантазии.

Осенью пришло новое увлечение.

Четыре раза в неделю, иногда перед обедом, иногда вечером, он стал ходить в фехтовальный зал.

Зал был через несколько улиц от конторы, и уже проходя мимо окон его, слыша треск клинков, чувствовал Фридрих в груди призывный гонг и невольно ускорял шаги.

Он надевал плотную фехтовальную куртку, спеша, волнуясь. Накидывал маску, всовывал руки в перчатки и бился, меняя партнеров.

Поначалу его кололи все.

– У вас хорошая подвижность, но мало резкости, – говорил пожилой учитель со шрамами на лице от многих юношеских дуэлей, участник наполеоновских войн. – Чтобы удар стал неожиданным, он должен быть мгновенным.

Фридрих тренировался, когда оставался в конторе один, тренировался в своей комнате вечером, утром.

Консул Лейпольд смотрел на это увлечение с понимающей улыбкой: молодежь, надо расходовать силы.

– Вот прежде были дуэли! – иногда вспоминал он.

И сына своего, Вилли, консул послал с Фридрихом. Но Вилли был медлителен, а когда партнер его атаковал, понапрасну злился.

Приближалось рождество. Неожиданно наступили морозные ясные дни. Небо было высокое и чистое, солнце на нем казалось небольшим, холодным и ярким.

Все покрылось льдом после долгих, неизвестно откуда взявшихся дождей. Деревья, крыши домов, столбы с фонарями – на всем переливались хрустальные сосульки. Говорили, что по ровному льду Везера можно добежать на коньках до ближних городов.

Фридрих зашел в лавку купить коньки, и торговец доверительно сообщил:

– Вы сегодня восьмидесятый. У нас уже много лет не было холодных зим. Еще один такой день, и мне будет нечем торговать.

Перед праздниками Фридрих помог пастору заколоть свинью.

Пасторша в подарок Фридриху вышила кошелек в любимые цвета – черный, красный, золотой – цвета свободного студенчества. А дочь пастора сделала из нитей тех же цветов кисточку для трубки.

Фридрих полеживал в комнате, покуривал трубку и наслаждался чтением собрания сочинений Гете, которое мама совсем недавно прислала ему на двадцатилетие.

…И вдруг началось наводнение.

Сначала небо заволокло тучами, повалил обычный мокрый снег, потом снег с дождем. Везер вспух, на него никто уже не смел выйти. Стала прибывать вода.

Предусмотрительный пастор попросил Фридриха заделать окна в подвал. Фридрих помогал ему в этих работах весь вечер.

Утром в доме на самом берегу конторщики собрались завтракать. Неожиданно дом их содрогнулся от страшного удара, стена затрещала, и в пролом прямо в комнату ввалилась огромная льдина, а за нею хлынул водопад пенящейся воды.

Весь день по городу плавали лодки, спасая детей и женщин. Комнату Фридриха тоже залило, и консул предложил пожить у него.

Через несколько часов выяснилось, что Фридрих стал консулу попросту необходим. У соседа вода заполнила подвалы, и теперь через стенку она проникала в подвал Лейпольда. А там кроме картофеля и бочек с ромом хранилась богатая коллекция вин.

Четыре ночи Вилли и Фридрих откачивали воду из подвала.

На столе им оставляли несколько бутылок рейнского вина, колбасу и большой кусок лучшего гамбургского мяса.

Спать хотелось через час после полуночи. Фридрих изо всех сил развлекал Вилли забавными историями или начинал показывать, как смешно звучат одни и те же фразы на нижненемецком, на других диалектах, по-голландски и португальски.

Вилли слушал, посапывая, потом неожиданно глаза его прикрывались и голова резко опускалась к столу. Но тут же он вздрагивал и, как гостеприимный хозяин, принимался угощать Фридриха.

– Ты, Фред, ешь, отец эту еду выставил для нас обоих.

На большой корабельной помпе он быстро уставал, задыхался, но качать надо было вдвоем. И Фридрих приостанавливался, чтобы дать Вилли отдых.

– Зря соседи уехали, не оставив нам ключи. Мы бы выкачали у них воду из погреба часа за четыре, и у нас бы стало сухо.

– Что ты, Фред, как можно! – испугался Вилли. – А ну как у них что-нибудь бы пропало, отцу пришлось бы платить.

Они как раз сидели на диване при двух свечах, бутылках вина и мясе после очередного откачивания.

– Ты любишь своего отца? – спросил вдруг Вилли.

– Когда живу в отдельности, – Фридрих улыбнулся.

– Да, тебе повезло. Отец тебя понимает и не держит при себе…

– Как сказать… – ответил Фридрих неопределенно.

– А я в прошлом году готов был в Америку уплыть. Там можно так вложить деньги, как нигде в мире, – мечтательно проговорил Вилли. – Свое дело – это, конечно, не младший компаньон при отце… Был бы хоть небольшой капитал, уплыл бы.

– А без капитала?

– Что ты, шутишь? – Вилли даже испугался. – Кто я такой без капитала?

– Меня твой старик посылал в ноябре на судно, уходящее в Америку. Там плыли эмигранты – страшная картина. В трюме койки в несколько этажей, все вместе. Свежего воздуха нет вовсе.

– Нищие везут с собой нищенство, – Вилли пренебрежительно махнул рукой. – Были бродягами здесь, будут ими и там. Я понимаю, когда едут солидные молодые люди, такие как мы с тобой… Вырвусь когда-нибудь из отцовского поводка!.. – снова мечтательно проговорил он.

– Они едут, чтобы стать свободными.

– Свободными? – Вилли удивился. – Свобода человека портит. – Он сказал это уверенно и отрезал большой кусок колбасы. – Работнику, чтобы он работал, нужен хозяин. Если им дать свободу, они развратятся и не будут трудиться.

– Ты же сам сказал, что мечтаешь о свободе.

– Кто? Я? Я о своем деле мечтаю, а свобода мне не нужна.

Снова поднялась вода и снова надо было ее откачивать.

В следующий перерыв Вилли спросил:

– А девушки у тебя были?

Фридрих ответил строкою из Гете:

– «Свою любовь ношу с собою вечно…».

– У меня тоже была, но теперь с нею все покончено. – Вилли грустно вздохнул. – Покончено навсегда. И все равно, иду по городу – так и тянет меня на ее улицу.

– Почему же тогда покончено? – удивился Фред.

Вилли посмотрел на него серьезно и важно.

– Надеюсь, ты никому не скажешь?

– Нет. – Фридрих даже усмехнулся.

– И в письме своим не сообщай. Что сегодня известно в Бармене, то через неделю будут обсуждать в Бремене… – Вилли набрал воздух и сообщил: – Я обручился. – Вид у него был важный, но безрадостный.

– Давно? – удивился Фридрих.

– А помнишь, отец давал званый обед. Это и была помолвка. Только смотри, никому, – снова предупредил он.

– Невесту я знаю?

– Нет. Я и сам ее видел два раза. Она ничего, хорошенькая. Отец у нее Шток-Мейер, фабрикант из Гамбурга.

– Почему Шток? Что это за фамилия такая: Трость-Мейер?

– Это его так прозвали, потому что у него фабрика тростей. Он на ней заработал большие деньги.

Фридрих вспомнил отцовскую черную лакированную трость, которой отец пугал в детстве, и чуть не рассмеялся: вот уж не предполагал, что встретится с будущим их производителем.

– Ей семнадцать лет, – стал сообщать шепотом Вилли, словно его могли подслушать. – Она даже не была на конфирмации. Поэтому надо молчать, а на пасхе будет официально объявлено. Она единственная наследница, а отец – пожилой, ну, он и торопится.

– Я тебя поздравляю, – вежливо сказал Фридрих.

– Спасибо, – серьезно ответил Вилли. – Кому что. Ты вот – любишь книги читать, а я хочу иметь свое дело.

А Фридриха уже несколько месяцев тянуло к Гегелю.

Это было понятно – ведь и Штраус называл себя учеником Гегеля.

Сначала Фридрих написал Фрицу Греберу, что собирается за бокалом пунша проштудировать царя философии.

Это была шутка. Ясно, что и «Философию истории» и «Феноменологию духа» за пуншем не прочитаешь – запутаешься в глубинах противоречивых мыслей. Греберы поняли всерьез.

Письма их были полны ужаса. Они молились за спасение друга и умоляли его. Умоляли отбросить вредное чтение, поносили Штрауса, «Молодую Германию», статьи Фридриха в «Телеграфе».

«Лучше бы ты в карты играл или ходил по борделям! – переживал Фриц. – За эти грехи можно, по крайней мере, вымолить прощение, из трясины же сомнений мало кто возвращался к богу».

А в газетах шла борьба, драка. Лучшие умы сражались за идеи Гегеля и против гегелингов.

В то время, когда Фридрих приехал в Бремен, приват-доцент Арнольд Руге стал выпускать в Галле «Галлеские ежегодники науки и искусства».

«Молодые гегельянцы и те, кто участвуют в ежегоднике, – опасная для государства секта, они отрицают личного бога, отвергают загробный мир и таинства, проповедуют религию земной жизни и откровенный атеизм». Фридрих прочитал эти строки в церковных газетах и сразу пошел в лавку за «Ежегодниками».

Несколько дней назад он скупил в лавке тома Берне и Гуцкова, переправил их тайно Бланку в Бармен.

– Все-то вам скандальное подавай, – покачал головой тот же хромой продавец. – Остро пишут приват-доценты. Беспокойные люди.

На первый взгляд статьи «Ежегодников» были от жизни далеки. Сам Руге, Бруно Бауэр и другие развивали и обсуждали мысли своего учителя, философа Гегеля.

Профессора Гегеля уже при жизни называли величайшим умом человечества. В жизни он был обыкновенным филистером, в науке – отважным искателем истины. Когда жизнь и наука сходились вместе – побеждали житейские интересы.

Король назвал учение Гегеля «прусской государственной философией». За это Гегель назвал государство прусского короля совершенным.

Все, что создает история, – действительно и разумно, писал философ. Прусское государство создано – значит, оно необходимо.

Королю некогда было вчитываться в глубины книжной мудрости, и он не заметил, что дальше философ писал: если какое-то явление и даже государственная система перестает быть необходимой, она становится недействительной и неразумной.

И слова о Евангелии тоже король упустил, а Гегель говорил, что сюжеты священного писания надо считать обыкновенными произведениями светской литературы: вера же не имеет ничего общего с этими заурядными рассказами.

То, что не заметил король, прочитали молодые гегельянцы. Они поняли, что главное в книгах учителя – поиски и раздумья, беспокойство и развитие всего существующего.

«Старик открыл бурные потоки мысли и сам же поставил им искусственные преграды, но потоки сметут препятствия», – говорили они.

«Хватит штопать чулки истории! – призывали самые смелые. – История – это путь освобождения человека от всевозможных оков».

Берне бомбил прусское государство, королей и чиновников в политических памфлетах.

Молодые гегельянцы доказывали теоретически, в философии, что сегодняшнее прусское государство – неразумно, потому оно перестало быть необходимым. Они призывали скорей установить государство разума и свободы.

Снова Фридрих ходил по бременским улицам, и в голове его боролись, сталкивались, отступали и побеждали идеи века.

Ему по-прежнему не с кем было поговорить, и он по привычке писал письма Греберам, хотя, конечно же, знал, что братья отстали и понять им его уже не дано.

Братья отвечали редко. Им даже в руках страшно было держать письма от бывшего школьного товарища.

Послания их были полны ругани, нелепых мыслей.

В конце концов и Фридрих не сдержался, отписал старшему Г реберу:

«Не тебе бы, ночному колпаку в политике, хулить мои политические убеждения. Если оставить тебя в покое в твоем сельском приходе – высшей цели ты себе, конечно, и не ставишь – и дать возможность мирно прогуливаться каждый вечер с госпожой попадьей и несколькими молодыми поповичами, чтобы никакая напасть тебя не коснулась, то ты будешь утопать в блаженстве и не станешь думать о злодее Ф. Энгельсе, который выступает с рассуждениями против существующего порядка. Эх вы – герои! Но вы будете все же вовлечены в политику; поток времени затопит ваше идиллическое царство, и тогда вы окажетесь в тупике. Деятельность, жизнь, юношеское мужество – вот в чем истинный смысл!»

Его статьи в «Телеграфе» часто цитировали критики. Он подписывал их псевдонимом Ф. Освальд. И они не догадывались, что автору статей едва исполнилось двадцать лет.

Вместе с двумя поэтами из «Молодой Германии» он собирался перевести с английского великого Шелли, друга Байрона, и уже вел переговоры с издателями.

Но теперь, после Берне и Гегеля, после статей младогегельянцев, писатели из «Молодой Германии» все чаще казались ему людьми робкими.

Гуцков же считал Ф. Освальда самым крайним из своих авторов и уже стал осторожно исправлять его мысли.

В последние полгода старший Гребер не писал больше писем. Фриц же прислал срочное письмо с мольбой спасти его от позора: он проиграл тридцать талеров, и если Фридрих не выручит его до воскресенья, то выход будет один – смерть.

Фридрих немедленно вытряс все, что было в карманах, и послал необходимую сумму бывшему другу.

Получив деньги, Фриц тут же обругал последние статьи Ф. Освальда в «Телеграфе».

«А ведь я так мечтал, что ты станешь знаменитым поэтом, и сам король наградит тебя знаками отличия», – писал Фриц.

Это Фридриха рассмешило вконец.

«За знаки почести со стороны королей – благодарю покорно. К чему все это? Орден, золотая табакерка, почетный кубок от короля – это в наше время скорее позор, чем почесть. Мы все благодарим покорно за такого рода вещи и, слава богу, застрахованы от них: с тех пор как я поместил в „Телеграфе“ свою статью об Э.М. Арндте, даже сумасшедшему баварскому королю не придет в голову нацепить мне подобный дурацкий бубенчик или же приложить печать раболепия на спину. Теперь чем человек подлее, подобострастнее, раболепнее, тем больше он получает орденов.

Я теперь яростно фехтую и смогу в скором времени зарубить всех вас. За последний месяц у меня здесь были две дуэли: первый противник взял назад оскорбительные слова… со вторым я дрался вчера и сделал ему знатную насечку на лбу, ровнехонько сверху вниз, великолепную приму.

Прощай.

Твой Ф. Энгельс».

То было последнее письмо Греберам. Больше они уже никогда не писали ему. Да и Фридрих не писал им.

За три дня до пасхи 1841 года он в последний раз прошелся по суетливой набережной вдоль Везера, в последний раз перевел и переписал письма в конторе консула Лейпольда, поужинал в кругу пасторской семьи и принял парад на площади перед ратушей.

ЧАСТЬ II

В последние дни перед отъездом из России с Михаилом Александровичем Бакуниным случилась неприятнейшая история.

Он перессорился с друзьями, а ведь как раз их он считал передовыми, лучшими людьми России.

История началась на несколько месяцев раньше нелепым случаем. Случай породил сплетни, разошедшиеся кругами по Москве и Петербургу.

Было ему двадцать шесть лет, и прежнюю жизнь он считал неудачной.

Его отец владел тысячью душ. В души тогда записывали только взрослых мужчин, а ведь почти каждый мужчина был женат, и, значит, две тысячи человек работали для того, чтобы семья Бакуниных сытно питалась, покупала красивые одежды, нужные книги.

Но детей в семье было много, и отец решил, что сыновья должны пойти на государеву службу, чтобы возвысить свое положение.

В четырнадцать лет Мишель Бакунин уехал из родной семьи в Петербург, стал юнкером артиллерийского училища.

В первые же дни он попал в карцер.

По коридору проходил господин поручик и увидел у окна юнкера с книгой.

– Вы чем это заняты, юнкер? – спросил он брезгливо.

– Читаю, господин поручик.

– Читаете? – Поручик удивился. – Вы что же, уж не дома ли приучились к чтению? Зачем вы это делаете?

– Чтобы научиться думать. – Мишель объяснил вполне искренне и удивился, когда поручик отправил его в карцер.

– Осмелюсь узнать, за что? – не удержавшись, спросил Бакунин.

– За то самое и отправил, юнкер. За чтение и желание мыслить. С вредными этими привычками вы тут быстро покончите.

Восемнадцати лет Бакунин стал офицером, но не мог развлекаться, как все, картами и водкой. Он мечтал о другом: о науках, умном чтении и независимой жизни.

В двадцать один год ему удалось уйти в отставку, он вернулся в отцовское поместье, стал усиленно читать книги – русские и европейские, а потом познакомился с молодыми людьми, имена которых скоро стали известны всей читающей России.

Одним был литератор Виссарион Григорьевич Белинский. Он жил в Москве и бедствовал. Бакунин взял у сестры денег и, не предупредив ее, отдал три тысячи Белинскому, чтобы тот смог ехать на лечение.

Другим был Станкевич. Вместе они принялись изучать мудрости немецкого философа Гегеля.

Бакунин одним из первых в России обратился к гениальному немцу. Особенно его поразила мысль о том, что все существующее, действительное – разумно.

– А раз так, надо примириться со всем, что делается в России, быть верным православной церкви и государеву делу.

В этой мысли он сумел убедить многих своих друзей, и Белинского тоже. Белинский предложил ему написать несколько статей для журнала «Московский наблюдатель» о современных идеях, о Гегеле – Бакунин написал с блеском.

Из поместья Бакунин уехал в Москву, ночевал то у Белинского, то у другого друга – Боткина. У него не было постоянного дома, постоянных занятий. Дальний родственник, генерал-губернатор, предложил ему хорошую службу, он отказался.

В дружбе Бакунин мог быть только старшим. «Я стонал под твоим авторитетом», – жаловался Белинский. Всех он заставлял думать лишь так, как считал необходимым.

Постепенно с друзьями он разошелся.

«С Мишелем я совершенно разошелся. Уважаю его, но любить не могу, – написал Белинский общему другу, Станкевичу, – …его претензии, мальчишество, офицерство, бессовестность и недобросовестность – все это делает невозможною дружбу с ним. Он любит идеи, а не людей, хочет властвовать своим авторитетом, а не любить».

…29 июня 1840 года пароход должен был увезти Бакунина из Петербурга в Германию. О своей мечте – поехать в Берлин и там слушать лекции европейских умов – он говорил много лет.

К тому времени многие друзья его уже перебрались в Петербург.

За три дня до отъезда Бакунин приехал в столицу и решил навестить бывших друзей.

В одиннадцать вечера он явился к Панаеву с черного хода, но Панаев принял его холодно, и Бакунин смущался, разговаривая, смотрел в сторону.

На другой день на квартире Белинского произошло отвратительное объяснение с Катковым, почти драка. И Бакунин, сам презирая себя за малодушие, был вынужден предложить Каткову стреляться. А ведь он так хотел тепло, по-человечески проститься с ними: и с Белинским, и даже с Катковым, хотел призвать их забыть взаимные обиды, помнить лишь светлое, что соединяло их в последние годы. Их в те годы было так немного – самостоятельно мыслящих людей в России. Им полагалось бы беречь друг друга, переступая через мелочные распри, временное непонимание.

И ведь столько у них было общих вечеров, когда начинали они говорить о смысле и назначении искусства, о судьбе народа русского до заката, а заканчивали с восходом, а потом вновь обсуждали и спорили. Сколько было встреч – столько и диспутов. И о новейшей философии много они говорили, и ругались они, и расходились недовольные друг другом, а потом снова сходились, потому что хоть они и были людьми разными, порой противоположными – Белинский, тот шел во всем от нравственного, Бакунин – от мысли, от рассуждений, – но ближе их во всей огромной самодержавной России людей не было. Да, редки тогда были остро и самостоятельно думающие! Теперь же Катков хотел застрелить Бакунина, а Белинский, Панаев и другие этому желанию сочувствовали.

Лишь один человек – Герцен – отнесся к нему по-доброму.

«Из всех друзей я один провожал его до Кронштадта, – рассказывал потом Герцен. – Едва только пароход вышел из устья Невы, на нас обрушился один из бешеных балтийских шквалов, сопровождаемый потоками холодного дождя. Капитан принужден был повернуть обратно. Это возвращение произвело на нас обоих чрезвычайно тяжелое впечатление. Бакунин грустно смотрел, как приближается к нам петербургский берег, который он думал оставить за собой на долгие годы, с его набережной, усеянной зловещими фигурами солдат, таможенными, полицейскими, офицерами и шпионами, дрожавшими от холода под своими поношенными зонтиками. Было ли это предзнаменование, указание провидения? Подобное обстоятельство удержало Кромвеля, когда он садился на корабль, чтобы плыть в Америку. Но Кромвель покидал „Старую Англию“ и в глубине души был в восторге, что нашел предлог в ней остаться. Бакунин же покидал новый город царей. Ах, нужно видеть безмерный восторг, радость, слезы на глазах каждый раз, когда русский переезжает границы своего отечества и думает, что теперь он находится вне власти своего царя!

Бакунин не захотел спуститься на берег, он предпочел дождаться часа отъезда в своей каюте на пароходе. Я оставил его, и мне все еще помнится его высокая, крупная фигура, закутанная в черный плащ и поливаемая неумолимым дождем; помнится, как он стоял на передней палубе судна и махал мне в последний раз шляпой, когда я входил в поперечную улицу».

Пароход наконец отчалил.

А потом были дни на море, где Бакунин впервые свободно вздохнул. Потом дорожная суета, города разные: Травемюнде, Любек, Гамбург. Как приятно было произносить эти названия! Он говорил по-немецки с удовольствием, внутренне радуясь и удивляясь тому, что все его понимают: кучер у морского вокзала, и молодые немки, и плотники из Бремена, ехавшие на заработки. Все его радовало: паровоз, которого не было еще в России, полные достоинства немцы.

В Берлине он снял маленькую квартирку, набрал книг и сразу принялся их читать.

А потом приехали из Рима сестра Варвара с шестилетним сыном и молодой беллетрист Тургенев Иван Сергеевич.

Они привезли печальную новость: в Риме умер их общий друг Станкевич.

Эта смерть соединила их всех.

Варваре и сыну они сняли квартиру из двух комнат на третьем этаже.

Сами поселились вместе неподалеку.

– Мишель, – говорил Тургенев, – нам надо будет заняться древними языками. Нам надо будет работать, усердно работать в течение зимы. Весной я должен вернуться в Россию, непременно. Но осенью я снова возвращусь. Мишель, а ведь как хорошо, что я встретил тебя, – повторял он Бакунину, и тот лишь улыбался в ответ. – Ты поверишь ли, я завел энциклопедию, свою, куда буду записывать все главное, и на первом листе ее так и написал: «Я познакомился с Бакуниным двадцать пятого июля тысяча восемьсот сорокового года».

Они записались в университет. Обязательно к доценту Вердеру, его лекции по философии, о Шекспире и Шиллере особенно любили слушать русские в Берлине.

Вердер и сам побывал у них в гостях, рассказал несколько анекдотов о Гегеле, которого знал. Горестно покачал головой, когда ему сказали о смерти Станкевича.

– Мой бог, он был такой умный и светлый молодой человек, дружба с ним доставляла мне истинную радость.

Бакунин составил себе такое расписание:

1) Вердер. Логика. История новой философии.

2) Гото. Эстетика.

3) Ватке. Вочеловечивание бога.

4) Курс физики.

5) Фехтование и верховая езда.

Вердер приходил заниматься с ними и дома, за дополнительную плату.

Учились они с Тургеневым усердно, день сидели за книгами. А вечером ужинали у Варвары, слушали ее игру на фортепьяно или втроем ходили на музыкальные концерты, в оперу, в театр.

И еще читали газеты, книги. Столько газет, столько книг, брошюр! Там печаталось для России немыслимое.

– Ты почитай, Тургенев, эту книгу Штрауса! – восклицал восторженный Бакунин. – Она переворачивает представления любого верующего. Говорят, она уже сделала переворот во всех слоях общества.

Проходило несколько дней, и Бакунин уже восторгался журналом:

– Тургенев, постой, я почитаю тебе страницу! «Ежегодники» Руге – это свобода человеческой мысли от цепей государственных установлений. Эти младогегельянцы – они высокие умы, я тебе скажу! Вот как надо думать и как жить!

Весной Тургенев уехал.

А осенью Вердер объявил, что в Берлин прибывает светило современной философии, друг и даже в некотором роде учитель Гегеля, профессор Шеллинг.

На лекции Шеллинга хотели записаться все знакомые студенты.

Фридрих вернулся домой, и уже через несколько дней стало ему тоскливо.

– Элиза, вы посмотрите, какой у нас бравый мужчина! – радовался отец. – И усы! Он так и ходит с усами. Усы сбреешь, а на военную службу мы тебя не отдадим. Я договорюсь с кем надо.

– Фред, ты устал с дороги, милый. Твоя комната тебя ждет, – вмешалась мама.

В комнате все было так, как три года назад, словно он вчера покинул ее. Только маленькой она стала.

– Консул Лейпольд, в основном, доволен тобой, пишет, что работу ты исполнял аккуратно. – Отец поднялся к нему в комнату. – Что за книги ты там читал беспрестанно?

Это уже сведения от пастора Тревинаруса. Не собирается ли отец и теперь установить за ним слежку, как в детстве.

Фридрих пожал плечами.

– Занимался разными науками.

– Тут кто-то переполошил город статьями в журнале. Наверняка кто-нибудь из твоих друзей.

Отец спрашивал о «Письмах».

– Какими статьями? – Фридрих притворился удивленным.

– Я тебе покажу их потом, я-то уж узнал о них поздно, пришлось заплатить впятеро дороже, чтоб выкупить.

На следующий день Фридрих навестил Клаузена.

– А помните, Фридрих, я предсказывал славу Фрейлиграту! И я был прав. Посмотрите, какой прекрасный альбом о Вестфалии он выпустил вместе с Шюккингом. Говорят, король дает ему пенсию, стать королевским пенсионером – это более чем почетно! А вы? Что вы поделываете, Фридрих? На университет надежд уж нет?

– Поеду на военную службу.

– Неужели отец ваш не сумеет договориться? – удивился Клаузен. – Я слышал, многие договариваются.

– Я сам, пожалуй, поеду. Все лучше, чем коммерция.

– Но стихи, стихи-то ведь вы пишите? Смотрите, я вам покажу сейчас одну книгу, только вы об этом никому не рассказывайте… – Он достал из глубины полок, из-за томов с латинскими названиями, Гуцкова, все ту же «Вали».

Ее Фридрих тоже пересылал Бланку вместе с Берне. Наверно, как раз она это и была.

– Книга очень опасная, я держу ее там, в глубине. Знаете, есть такое движение литераторов, «Молодая Германия», этот Гуцков у них там крайний. Он в своем «Телеграфе» печатает очень смелые статьи! Но вам лучше их не читать, вы-то теперь от них далеки. А я стал читать с тех пор, как обо мне написали в одном из номеров.

Фридрих едва не засмеялся. Ведь когда-то ему тоже Гуцков казался самым смелым и самым крайним во всей Германии. А тот номер «Телеграфа» – наверняка с его, Фридриха, «Письмами».

– А мои дела по-прежнему. Учу детей. Правда, таких, как ваш кружок, – я хорошо всех помню – Греберов, Плюмахера, – таких уже больше нет. Может быть, будут, а пока – нет.

Многие соученики были уже младшими компаньонами отцов, работали в конторах.

Лишь с Бланком Фридрих виделся несколько раз.

– А Греберы-то оба стали совершенными ночными колпаками! – рассказывал Бланк. – Я им говорю: «Вы прочитайте „Французоеда“ Берне, и вам сразу многое станет понятно». А они мне: «Как же мы станем его читать, если Фридрих писал, что Берне выступает против прусской королевской власти. Мы – подданные короля и не станем читать порочащие его книги».

Бланк собирался в Лондон по поручению отца и радовался: «Наконец вырвусь из нашего Мукерталя, этой „долины святош“! Нормальный человек здесь от скуки сдохнет за год, а я всю жизнь мучаюсь. Если бы не твои письма и книги, я бы все бросил и подался бы в бродячие ремесленники или бы в матросы пошел».

Он привел Фридриха в фехтовальный зал, зал этот лишь недавно открыли, а Бланк взял рапиру впервые.

Фридрих дал ему несколько уроков.

Фехтовать было не с кем, и Фридрих через день сражался с учителем – бывшим прусским офицером, за растрату казенных денег выгнанным в отставку и едва избежавшим суда.

– Хорошо, хоть вы появились, – радовался офицер, – а то из-за этих птенцов я скоро сам стану неуклюжим, как баран.

Остальное время Фридрих усиленно занимался языками и штудировал труды по истории и философии.

Отец заглянул раза два в его книги, ничего не понял, но отнесся к ним уважительно.

– Что ж, если они не принесут пользы, то по крайней мере и не повредят, – заметил он философски. – Уж если в наш век просвещение стало охватывать всех, то, может быть, это так надо.

Несколько раз отец предлагал откупиться от армии, обещал, что станет теперь платить достаточное вознаграждение за работу в конторе. Но служба в армии была милей коммерции.

Опять же, Фридриху пришла хорошая мысль: раз он пойдет вольноопределяющимся, то может сам выбрать себе место службы.

И он выбрал Берлин.

– Советую тебе попасть в кавалерию, – говорил отец, – тем более что консул сообщал мне о твоем лихом наездничестве. И о том, как ты фехтуешь, здесь говорят многие молодые люди. – В словах отца Фридрих почувствовал даже гордость.

Но в каких войсках служить, для Фридриха не имело значения, был важен университет.

И там в Берлине он войдет, наконец, в круг людей, статьи которых он читал в последние месяцы с волнением и интересом.

На две недели вместе с отцом он съездил в Швейцарию и Северную Италию. Внизу, в долинах пекло солнце и лежали голубые озера, зеленые горы дыбились кругом, а еще выше блистали ледники-глетчеры.

Вместе с отцом они доезжали на лошадях до горной таверны.

Отец оставался в отеле, сидел на балконе и покуривал трубку, а Фридрих уходил выше, в горы по узким обрывистым тропам, приближался к глетчерам, и они дышали на него вечным холодом.

Здесь, в горах, среди прекрасной природы его охватила тоска. У всех сверстников были уже подруги, были друзья и единомышленники, и только он, одинокий, скитался и не с кем было поговорить о главном, что теснило и переполняло душу.

Вниз, к отелю, он возвращался с букетиком эдельвейсов в руках. Эти альпийские цветы горы давали лишь тем, кто не боялся подняться на их вершины.

Две недели прошли быстро. Снова был отцовский дом в Бармене. Теперь кроме занятий науками он писал еще статью, вернее, путевые раздумья о горной области, которую только посетил.

Срок воинской службы приближался…

Итак, Фридрих приехал служить тому самому королю, которого называл высочайшим сопляком и бездарным поэтом-романтиком. Ведь король, будучи принцем, тоже писал стихи.

С собою Фридрих привез рукопись «Скитаний по Ломбардии», только что законченную. Он решил предложить ее в журнал «Атеней», тот самый, о котором писали, что вокруг него собрались младогегельянцы.

Ему повезло сразу. Оказалось, что казармы полка, в который его зачислили, были на Купферграбене, близко от университета.

Вольноопределяющимся разрешали жить на частных квартирах.

Он нашел хорошую комнату на Доротеенштрассе, в доме 56, на втором этаже. В комнате были три высоких окна с узкими простенками между ними. В окна светило солнце, с улицы долетал шум извозчичьих дрожек, настроение было легкое, радостное.

Прямо перед домом находилась стоянка извозчиков. Крепкие парни, они уже с утра были навеселе, и едва Фридрих выходил из дому, они наперебой уговаривали его прокатиться.

Его смешили филистерские вывески над окнами, полные важности и патриотизма.

В соседнем доме внизу помещалась портновская мастерская. Там был нарисован прусский орел, под ним портной гладил сюртук, и было написано:

Под твоими крыльями – спокойно жить.
Гладить, работать и не тужить.

На следующий день после приезда Фридриху выдали мундир с галунами и позументами, на мундире был синий воротник с красным кантом, и стал Фридрих бомбардиром двенадцатой роты гвардейской тяжелой артиллерии прусской королевской армии.

К семи утра он являлся в казармы. С восьми до половины двенадцатого вместе с другими новобранцами упражнялся в церемониальном марше. Потом шел к тяжелым пушкам.

В бомбардиры отбирали здоровенных парней. И они налегали на чугунные колеса пушки, откатывали чуть в сторону, изучали устройство, ежедневно прочищали ствол огромным ершом-банником, за который брались вдвоем, а еще лучше – втроем. Потом зубрили армейские уставы, снова ходили строем. Дружно ели простую грубоватую еду из оловянной посуды.

В пять часов начиналось свободное время, и он, вольноопределяющийся, прощался с казармами до следующего утра, до семи.

Лишь иногда устраивались ночные марши, и тогда его держали весь вечер.

В своем мундире бомбардира он заявился в «Атеней» и на него взглянули с сомнением.

– Вы уже пробовали печататься где-нибудь, молодой человек? – спросил редактор, толстенький коротышка лет тридцати.

На рукопись он даже не взглянул, отложил ее в сторону, где лежала высокая стопка других рукописей.

– Да, естественно.

– А почему вы принесли именно в наш журнал свои… – теперь только редактор окинул взглядом первый лист, – свои «Скитания»? Сейчас каждый второй студент или конторский служащий обязательно пишет какие-нибудь «скитания», – добавил он недовольно. – Надеюсь, вы слышали, что наш журнал имеет несколько особенное направление?.. Я говорю это к тому, что даже если мы и напечатаем вас, вам, как находящемуся на королевской службе, вряд ли это принесет успех.

Фридрих улыбнулся.

– Я печатаюсь под псевдонимом.

Редактор взглянул на рукопись внимательнее.

– Освальд… – прочитал он, – это вы – Освальд?

– Я, – Фридрих снова улыбнулся.

– Так это ваши статьи были в «Телеграфе»? – редактор неожиданно вскочил. – Как же, я помню последнее, об Арндте, и о «Воспоминаниях» Иммермана. Так вы просто наш! А я вас принял за досужего юнца, обивающего пороги редакций… А вы попросту из нашей партии! Меня зовут Мейен, – он протянул руку.

– Я читал многие ваши статьи.

– Еще бы вы их не читали, если каждая моя статья поднимает шум на всю Пруссию. Приходите завтра в это же время, я скажу вам свое мнение о вашей рукописи. Или вот что… Приходите-ка в погребок Гиппеля на Фридрихштрассе. Там вы меня найдете каждый вечер, а заодно я вас познакомлю с друзьями.

Когда-то в гимназическом литературно-музыкальном кружке был и Плюмахер, соученик Фридриха. Тогда он сочинял стихи, а сейчас вместе с двумя другими участниками кружка учился в университете.

Они жили все вместе, и в этот вечер Фридрих навестил и их.

Они почитали ему стихи о дальних островах и смуглых охотниках. Стихи те были подражанием старым, фрейлигратовским. Уже и Фрейлиграт писал сейчас иначе, у него чаще пробивались народные мотивы. Это Фридрих отметил в статье года два назад.

– А ты, мы слышали, стал левым? – спросил Плюмахер.

– Да, я левый, я самый крайний – мастер игры на гильотине, – пошутил Фридрих. – Давайте прочту новую статью. Я ее как раз сегодня отдал в журнал, а черновик – с собой.

Этот черновик «Скитаний» он специально захватил, чтобы прочитать здесь. Он уже так давно не читал вслух друзьям.

Сейчас, во время чтения, Фридрих поднимал глаза на слушающих, пытался по их лицам узнать о впечатлении. Ему казалось, что он здесь точно передал и мысли, и волнение, которое было с ним в горах.

«Посреди озера всплывает остров Уфнау, могила Ульриха фон Гуттена. Так бороться за свободную идею и так отдыхать от бранных трудов, – блажен, кто этого удостоился! Вокруг могилы героя журчат зеленые волны озера, словно гул далекой битвы и боевой клич, а на страже стоят закованные в лед, вечно юные великаны – Альпы! И сюда, в качестве представителя германской молодежи, приходит паломником Георг Гервег, чтобы возложить на могилу свои песни, в которых прекраснее, чем где бы то ни было, выражены чувства, воодушевляющие новое поколение. Какие памятники и статуи могут сравниться с ними?»

Когда он кончил чтение, все с минуту молчали, а потом Плюмахер сказал:

– Да, это, действительно, красиво. Я весной думаю тоже поехать в Альпы… О фон Гуттене я читал кое-что. А Гервег? Ты говоришь о нем как о знаменитости, а я его почти не читал. Да, я честно сказать, лишь слышал что-то скандальное о нем.

– И мы тоже слышали, – подтвердили остальные.

– Гервег ответил Фрейлиграту от имени всей молодежи. Помните, у Фрейлиграта строки в стихотворении «Из Испании»:

На дольний мир поэт не с вышки партий,
А с башни вечности глядит.

– Правильно, искусство должно воспевать бога, – подтвердил Плюмахер.

– А вот Гервег ответил так, – и Фридрих прочитал эти строки, которые появились недавно:

Наш век прогнил насквозь. Наш век смертельно болен.
К постели собрались наследники толпой…
Так пусть же век умрет! Народ, что обездолен,
Пусть партия ведет железною рукой!

– Ну и что, ты думаешь, он прав? – спросил Плюмахер.

– Сто тысяч раз прав! Гервег – сейчас единственный поэт, которого стоит читать. Его сам Гейне назвал Железным жаворонком. А после того как Фрейлиграт получил эту пенсию у короля и стал дружить с заплесневевшим Гейбелем, Гервег обсмеял их еще больше в своем «Дуэте пенсионеров».

– Мне кажется, Фридрих, ты заблудился. Помнишь, как мы с тобой и Бланком вместе молились, как говорили о боге? Я почти уверен, что твой Гервег не посещает церковь.

– О каком боге ты сейчас говоришь? О боге пиетистском или католическом? А может быть, о мусульманском? При чем тут бог? – Фридрих даже стал слегка заикаться от волнения. – Прочитайте Фейербаха «Сущность христианства», она только что вышла, и вы многое поймете. Человек в единстве с природой – вот кто должен быть богом!

– Ты не прав, Фридрих. – Плюмахер серьезно на него посмотрел. – Ты не прав, потому что христианская добродетель и красота – вот главная цель искусства, а не злонамеренные идеи, которые, по-видимому, воспевают твой Гервег и Фейербах и которым ты сейчас поклоняешься.

Двое остальных молча и серьезно кивали, соглашались с Плюмахером.

– Да вы хотя бы прочтите!

– Такие книги мы не читаем! – гордо проговорил Плюмахер. – Не читаем и другим не советуем.

Фридрих ушел от них с неприятным чувством. Что-либо доказывать им было бесполезно. Они говорили на разных языках.

На сегодняшний день во всем Берлине было даже не к кому пойти в гости, кроме дальнего родственника, Снетлаге, придворного пастора.

Но к нему Фридриху идти не хотелось.

Другой вечер тоже был свободен, и Фридрих разыскал погребок Гиппеля на Фридрихштрассе.

И над ним висела патриотическая вывеска:

Прусское сердце, хорошее пиво,
Всякий от этого станет счастливым.

Уже у двери сквозь дым от сигар Фридрих увидел десятка два молодых людей. Они сидели за крепкими деревянными столами с кружками пива, с бутылками вина, беседовали: одни громко, другие – тише.

Мейена среди них не было.

«А может, я перепутал, – подумал Фридрих, – он ведь мог говорить и о другом погребке».

Все-таки Фридрих решил подождать, спросил себе пива.

И тут же он понял, что не ошибся, потому что за спиной своей услышал разговор:

– И знаешь, что сказал эрцгерцог Австрийский, когда решил побеседовать с ним? «Очень рад с вами познакомиться, господин Фрейлиграт. Я с удовольствием прочитал вашего „Агасфера“».

– И Фрейлиграт сказал, что «Агасфера» он никогда не писал, что его Мозен написал?

– Смолчал…

Сбоку доносился иной разговор:

– Знаешь, как древние индусы рассказывали о начале мира: «Не существовало ни бытие, ни ничто, ни верх, ни низ, ни смерть, ни бессмертие, а было только единое, замкнутое в себе и темное; кроме этого единого, не было ничего, и оно одиноко набухало в себе самом, силою созерцания оно произвело из себя мир». Впечатляет?

Фридрих повернулся к говорящим, они скользнули по нему взглядом и вернулись к беседе. Свободных мест поблизости не было, и Фридрих понес пиво в угол.

– А я тебе говорю, что и великие философы могут оставаться филистерами, – утверждал один. – Знаешь, как наш Гегель поступил в первое утро после женитьбы?

– Как? – заинтересовался второй.

Фридрих тоже прислушался к их разговору.

– Ты думаешь, он встал рано утром, прыгнул в окно и принес к постели любимой розы, сорванные в чьем-нибудь саду? Нет. По швабскому обычаю он вел домашний календарь, куда записывал все расходы. Под семнадцатым сентября тысяча восемьсот одиннадцатого года он провел жирную черту – конец холостяцкой жизни. И написал дальше: «Восемнадцатое сентября. Моей дорогой жене первые деньги на домашние расходы – шесть флоринов. Оплата объявлений о свадьбе в газете – сорок один крейцер. Парикмахеру – один флорин тридцать шесть крейцеров…». А ты говоришь, ликвидация брака.

– Ну и что, – не смутился второй. – Гегель был столь гениален, что мог позволить себе быть и филистером. Зато Гейне мне рассказывал другую историю. Когда он учился у Гегеля и они с ним прохаживались вечером, Гейне возьми и брякни: «Ах, звезды, как вы прекрасны! Вы – обитель блаженных, пристанище счастья, где после смерти вознаграждается добродетель!» А старик посмотрел на него мутным взглядом и спросил довольно резко: «Вознаграждается добродетель? Вы хотите, следовательно, получить на чай за то, что ухаживали за больной матерью и не отравили своего брата?»

Таких разговоров Фридрих не слышал нигде: ни в Бремене, ни в Бармене – не от кого было их слышать.

– А я говорил тебе, что затеяли мой брат и Маркс? – спросил второй. – «Журнал атеизма» – вот что они хотят издавать. Открытая проповедь атеизма и никакой веры ни во что. Бог, религия, бессмертие отвергаются. А провозглашаются философия, республика, люди.

– А как же Руге со своими «Галлескими ежегодниками»? Если так, у него ни авторов, ни подписчиков не останется.

Эта новость была для Фридриха и вовсе удивительна. И хотя он не знал, о ком говорили сейчас молодые люди, но стал слушать настороженнее.

Молодые люди перехватили его внимательный взгляд, замолчали, сами взглянули на Фридриха внимательно и переменили тему.

– А что Маркс? Он наконец женился? – спросил первый.

– Не так-то просто было без докторского диплома. Брат звал его защитить диссертацию у них, в Бонне. Но теперь он и сам там еле держится. Поэтому Маркс решил защищаться не в Пруссии, а послал работу в Иену. Сейчас у него как будто бы все в порядке, но какая-то кутерьма с домашними…

В погребок вошел наконец Мейен. Он был тут действительно завсегдатаем и одним из главных. Это Фридрих понял сразу.

– Мейен, ты что так поздно сегодня? – здоровались с ним со всех мест.

– Дела разные, – стал, отдуваясь, объяснять тот. – С цензором долго говорили, потом еще рукопись одну читал. – Мейен рассеянно оглядывал погребок. Увидев Фридриха, он заулыбался. – Пришли? А я как раз вашу рукопись и читал.

Мейен заказал себе пива.

– Ты подвинешься, Эдгар? Я хочу поговорить с моим новым другом, – попросил он того, кто рядом с Фридрихом рассказывал о каком-то Марксе.

Лица молодых людей вновь стали приветливыми.

– Конечно, Мейен. Слышал новости: студенты почтительно просили короля о приглашении Штрауса в Галле, в университет. А тот устроил им такой нагоняй – ого-го-го! И еще говорят, что точно – скоро доктор Шеллинг приступит к чтению лекций.

– Эти новости я слышал, Эдгар, – небрежно ответил Мейен. – Вы уже познакомились? – спросил он Фридриха.

– Мы подумали, что он – полицейский шпион, – сказал, смеясь, Эдгар. – Никого не знает, но всех слушает.

– Это – Освальд. Фридрих Энгельс, подписывающийся псевдонимом Освальд.

– Что? Тот самый, из «Телеграфа»? – удивился Эдгар. – Видишь, – сказал он собеседнику, – а ты утверждал, что Освальд – псевдоним самого Гуцкова. А сколько вам лет?

– Скоро двадцать один, – сказал Фридрих.

– Двадцать один! – Эдгар присвистнул. – Староват!.. Но и мне, честно сказать, столько же.

– Ты нам дашь, наконец, переговорить о деле, я уже скоро кружку допью, – сказал нетерпеливо Мейен.

– Один момент, сейчас мы повторим за знакомство. – Эдгар пошел к стойке.

– Это Эдгар Бауэр, брат Бруно Бауэра.

Теперь едва не присвистнул Фридрих. Имя приват-доцента Бауэра было знаменито по «Галлеским ежегодникам».

– А это, – Мейен сделал жест в сторону собеседника, – это Каспар Шмидт, подписывающийся псевдонимом Макс Штирнер.

Когда Эдгар Бауэр вернулся с полными кружками пива, Мейен уже говорил о деле.

– Ваши «Скитания» я перечитал дважды и, не скрою от вас, перечитал с удовольствием. Мы их будем печатать и оповестим об этом наших подписчиков в ближайшем номере.

– Ого! – Эдгар подмигнул Фридриху. – Вижу, дело сразу пошло на лад.

Тут в погребок вошел новый человек, по виду старше тридцати, и все повернулись к нему.

– Кеппен! Ты откуда взялся? – закричал Эдгар. – Что это тебе не сидится в своем Доротеенштадте?

Имя Кеппена Фридрих тоже хорошо знал. Это он написал «Литературное введение в северную мифологию» и встал рядом с Якобом Гриммом. Фридрих читал его статьи в «Атенее» и «Галлеских ежегодниках», и все они были полны интересных мыслей.

– Кеппен, познакомься с молодым Освальдом из «Телеграфа», – предложил Мейен, когда Кеппен приблизился к их углу.

Фридрих привстал.

– У меня оказался свободный вечер, вот и решил повидать вас всех, – стал объяснять Кеппен. – Опять же, надо было выкупить несколько экземпляров своей книги.

В руках Кеппен и держал те самые книги. С позволения автора, Фридрих полистал их. Книга описывала правление Фридриха Великого. На первом листе Фридрих прочитал: «Посвящается моему другу Карлу Генриху Марксу из Трира». Теперь он вспомнил, что не так давно читал об этой книге две хвалебные статьи Руге в «Ежегодниках».

«И весь вечер я натыкаюсь на это имя – Маркс», – подумал Фридрих, и когда Мейен с Кеппеном отошли, он спросил о Марксе Эдгара.

– Ты не знаешь Маркса? – удивился Эдгар. – Стихи-то его по крайней мере читал? Неистовые песни – в январском «Атенее»?

– Откуда же ему знать, если он недавно в Берлине, а Маркс уже столько месяцев здесь не появлялся, – вступился Штирнер.

– Сейчас мы закажем еще по бутылке рейнвейна, и я все тебе про него расскажу.

– Мне, пожалуй, пора, я и так нагрузился, – проговорил Штирнер.

– Иди-иди, тихоня, – Эдгар засмеялся. – Нет, тебе с нами не по пути. Ты всегда будешь сам по себе. И Кеппену – не по пути – этот очень благоразумный. – Эдгар сделал строгое надутое лицо, передразнивая Кеппена. Штирнер – учитель и Кеппен – учитель… А нам с тобой, Фридрих, сегодня по пути. – Он грохнул о стол бутылками вина. – Жаль, Маркс уехал – вот это был гуляка! Он, когда еще учился в Бонне, мог пить всю ночь, а потом утром цитировать наизусть Канта – да-да, от корки до корки. А на дуэлях он продырявливал всех подряд. Но голова у него во – такая большая. – Эдгар показал, какая большая у Маркса голова. Это выглядело внушительно. – И вся в черных кудрях. Вот так, вот так, вот так, – он показал, как много у Маркса черных кудрей. – А вдумываться в предмет он умеет как никто. Даже мой брат так не умеет. А умней моего брата в Пруссии сегодня нет. Маркс и мой брат. А веселились! Ты знаешь, как они веселились? – У Эдгара бутылка уже была пуста, да и у Фридриха подходила к концу. – Ого! – удивился Эдгар. – Сейчас мы возьмем еще по бутылке, и я расскажу тебе, как они веселились. – Он пошел заказать новые бутылки.

Все посетители погребка тоже были навеселе, или это так показалось Фридриху, потому что он-то уж точно был сейчас навеселе.

Но разговоры вокруг были именно те, которые он мечтал вести последние годы. А здесь они были повсюду.

– И это при нашем-то короле! Да он может лишь писать сопливые стишки и красиво произносить речи! – доносилось с одной стороны.

– Короля ругать рано. Может быть, он еще даст обещанную конституцию. Ведь пригласил же он в университет братьев Гриммов.

– А я говорю, что природа существует независимо от какой бы то ни было философии. Она есть основа! – цитировал кто-то вдалеке только что вышедшую «Сущность христианства» Фейербаха.

Эдгар проталкивался с новыми бутылками вина и уже издали тихо смеялся.

– Это я вспомнил, как Маркс с моим Бруно наняли двух ослов и прогалопировали через весь город. Ослы орали, филистеры затыкали уши или крестились.

Часа через полтора Фридрих и Эдгар выбрались наконец из погребка. Они здорово помогали друг другу на ступеньках и вообще решили всегда поддерживать друг друга так, как поддерживают сейчас.

А утром в половине восьмого Фридрих уже был в казармах.

Потом всю его роту повели на Грюцмахер – большую площадь, полную песка. И там они два часа ползали из конца в конец на скорость. Так что все обмундирование промокло от пота.

Но вечером Фридрих снова был в погребке.

– Фридрих! – крикнули ему из того же угла, едва он открыл дверь. – А мы тебя давно ждем.

И снова были интересные, отчаянные разговоры.

– Завтра мы идем записываться на лекции Шеллинга. На него записывается весь Берлин, – объявил Эдгар, когда был еще не слишком нагружен.

Скоро Фридрих стал своим среди них – молодых приват-доцентов и журналистов, начинающих художников и поэтов. Его ждали, его шутки пересказывали друг другу. Если он был свободен, то шел к ним и днем – в «красную комнату» кондитерской Штехели или в кабинет для чтения Бернштейна.

Там они глотали иностранные газеты и журналы и каждый день находили ошеломляющие новости, а потом писали об этих новостях в своих газетах, которые выходили за границами Пруссии, и потому прусские цензоры с ними ничего не могли поделать.

Все они любили потешаться над разными высочествами и светлостями, Фридрих и тут стал первым. Уезжающий из Берлина случайный барменский знакомый оставил ему молодого черного пуделя. Фридрих назвал пуделя Безымянным и обучил его забавной шутке. Он показывал на какого-нибудь человека и говорил пуделю:

– Безымянный! Это аристократ!

Пудель сразу ощетинивался на того человека и зло рычал.

Часто в красной комнате бывали и молодые дамы. Они смело одевались, смело держались, некоторые курили и пили вино наравне с мужчинами. И любого могли поразить вольной шуткой.

В ноябре имя Фридриха стояло уже на обложке «Атенея». Но сам он был увлечен другим.

15 ноября престарелый профессор Шеллинг прочел в университете первую лекцию о своей «философии откровения».

Когда-то Гегель и Шеллинг были друзьями. Старший по возрасту, Шеллинг считался даже как бы наставником Гегеля. Он успел раньше получить докторский диплом и был главным оппонентом, когда Гегель защищал свою работу.

Эдгар рассказывал, смеясь, что человеком, отстаивавшим идеи соискателя, был младший брат профессора Шеллинга, Карл. И дискуссия, в основном, шла между тремя близкими людьми.

И все же Гегель сделал тогда на древней латыни такое посвящение:

«Прошу тебя, муж мудрейший из мудрейших, достойнейший господин профессор Шеллинг: все, что не находит твоего одобрения в наших тезисах, скажи здесь публично, ибо для того этот диспут, чтобы у тебя поучиться. Нет надобности говорить о том, сколь приятно мне видеть твою поддержку. Ни современники, ни даже друзья, одни только потомки, одна только наука, которой нет конца, смогут по достоинству оценить благородную силу твоего ума, твои душевные качества. Да будет позволено мне восславить тебя, как истинного философа».

Эдгар, отучившийся два года на богословском факультете, знал о жизни профессоров множество анекдотов. Тогда, в начале века, Шеллинг не раз журил друга за отсталые, филистерские мысли. Но потом Гегель написал главные свои работы, он как бы построил новый великолепный храм в философских науках, и теперь уже он сам упрекал старшего друга в ограниченности, несмелости мыслей. Друзья стали врагами. Однажды Гегель объявил о «смерти философа Шеллинга».

А теперь получалось, что, читая лекции в той же аудитории, где многие годы преподавал великий Гегель, Шеллинг как бы объявляет о смерти его философской школы.

Хорошо, что Эдгар Бауэр привел Фридриха заранее. Они сели на свободные места, и Эдгар показывал корифеев науки, знаменитых профессоров, которые усаживались у самой кафедры.

– Ты смотри, и сама его старческая мудрость Маргейнеке явился сюда! – удивлялся он. – И Михелет тоже здесь.

Скоро все места были уже заняты, а слушатели еще прибывали. Здесь были и люди духовного звания, и мусульмане в чалмах. Неподалеку от Фридриха сидел седобородый штаб-офицер, и Фридрих в своем мундире вольноопределяющегося чуть было не спрятался в первое мгновение за спину Эдгара.

– Смотри-ка! – удивлялся Эдгар. – И австрийский посол Меттерних заявился сюда.

На скамье рядом с Фридрихом сидели двое русских. У ближнего из них, высокого, было узкое лицо с темными усами и темные курчавые волосы. Когда он садился, Эдгар поздоровался с ним.

– Право, Ефремов, а жаль, что Тургенев не смог приехать. Вот бы порадовался такому зрелищу! – говорил этот русский своему соседу.

– Ты уверен, Мишель, что это будет так уж интересно?

– Да, Ефремов. Эдгар Бауэр уверяет, что от исхода битвы Шеллинга с Гегелем зависит будущее Германии на десятилетие.

– Кто они? – тихо спросил Фридрих.

– Русские. Слушали лекции в прошлом году. Твой сосед, Бакунин – умнейшая голова и отчаянный парень.

Аудитория уже переполнилась, люди теснились вдоль стен, забили все проходы, оставшиеся за дверями пытались протолкнуться вовнутрь, но у них это не получалось. Тогда самые догадливые полезли с улицы в окна, да так и остались сидеть и стоять на подоконниках, потому что спрыгнуть вниз уже было некуда.

Громкий говор на всех языках Европы витал над головами, но в ту секунду, когда на кафедру взошел профессор Шеллинг, все смолкло.

По виду был он не так уж и стар, переживший Гегеля на десять лет. Седовласый, с живыми светло-голубыми глазами, дородный, он шел к кафедре не спеша и больше был похож на отца семейства, чем на гениального философа.

Заговорил он негромко, рассудительно, но Фридриха сразу царапнул его швабо-баварский диалект. Так, вместо «этвас» (что-нибудь) он говорил «эппес» и повторял это раз за разом.

Фридрих старался записать лекцию как можно точнее.

В первые минуты Шеллинг еще раскланивался. Да, он не сомневается, что его младшему другу принадлежит место среди великих мыслителей. Но дальше выяснилось, что Гегель, оказывается, не создал никакой собственной системы, а всю жизнь питался крохами его, шеллинговских, идей. Гегель ошибся и полуфилософию сделал целой философией. И значит, все его ученики-младогегельянцы: и Штраус, и Фейербах, и Руге со своими «Ежегодниками» – все они тоже ошибаются и к тому же, сами об этом не догадываясь, полностью зависят от шеллинговских идей.

Когда же Шеллинг стал развивать собственные взгляды, доказывая необходимость тупоумного прусского государства, Энгельс не выдержал:

– Да он изготовил свою систему по заказу прусского короля!

Возмущался не один он.

Даже престарелый Маргейнеке, сидевший совсем близко от кафедры, делал негодующие жесты.

– А вот и мой брат упомянут, – засмеялся Эдгар, – тоже в числе заблудших учеников.

– С этим надо бороться! Об этом надо писать! – говорил Фридрих Эдгару, когда они шли после лекции.

– Не так-то просто. Ты думаешь, нам позволят печатать поучения старцу? Да и где? «Галлеские ежегодники» Руге прикрыты королем. Теперь Руге перебрался в Саксонию, в Дрезден, и создал новые ежегодники – «Немецкие».

– Я напишу в «Телеграф» Гуцкову.

– А ты отважный парень! – удивился Эдгар. – Даже я бы не посмел замахиваться на небожителей. Пойду-ка я лучше пропущу кружку-две пивка.

Фридрих прослушал еще несколько лекций, чтобы убедиться в своей правоте, и потом засел за статью.

«Если вы сейчас здесь, в Берлине, спросите кого-нибудь, кто имеет хоть малейшее представление о власти духа над миром, где находится арена, на которой ведется борьба за господство над общественным мнением Германии в политике и религии, следовательно, за господство над самой Германией, то вам ответят, что эта арена находится в университете, именно в аудитории № 6, где Шеллинг читает свои лекции по философии откровения». – Так начиналась эта статья.

Гуцков напечатал ее сразу же в декабре. Называлась она «Шеллинг о Гегеле».

Первым статью прочитал Эдгар Бауэр.

Фридрих в тот день был занят на военных учениях и не знал, что в красной комнате кондитерской Штехели номер «Телеграфа» передавали из рук в руки, читали вслух, так что, когда Фридрих явился, газета имела довольно затертый вид.

– Это удар бойца! – сказал Эдгар. Он читал статью еще в рукописи. – И хотя Гуцков постарался сгладить ее во многих местах, она бьет по цели точно и крепко.

Фридрих же был неприятно удивлен исправлениями Гуцкова.

Чем самостоятельней становились его статьи, тем больше Гуцков пытался их сгладить.

– Придется мне и с «Телеграфом» когда-нибудь распрощаться, – сказал Фридрих.

– Ну знаешь, ты слишком много от Гуцкова хочешь. Мы тут тебя поздравляем, а ты еще недоволен! Безымянный! – позвал он пуделя, – куси-ка ты своего хозяина.

– Гуцков остался точно таким, каким был лет пять назад. Тогда он пробудил молодость Германии, а теперь его смелость выглядит умеренностью… – стал было объяснять Фридрих, но Эдгар его прервал.

– Да брось ты о нем рассуждать. Я давно говорил, что нам по пути только с моим братом и Марксом! Все остальные – трусливые бабы, по ошибке напялившие рыцарские доспехи. Пойдем-ка лучше в погребок. Мне давно пора добавить стаканчик грюнебергера к дневной порции пива.

Уж этот грюнебергер! Это лужицкое вино обожал Эдгар Бауэр, и Фридрих шутил, что лишь большие знатоки могут отличить его букет от запаха уксусной эссенции.

– Его готовят из особого сорта винограда, виноград тот растет только на песке, – уверял Эдгар.

– И по вкусу этот благородный напиток не отличить от смеси азотной кислоты с серной, – поддакивал Фридрих.

– А я тебе повторяю, что только аристократы духа понимают толк в грюнебергере – его нельзя сохранять в бочках, так как он насквозь проедает дерево.

– А лучшая закуска к нему – дюжина булавок, только их надо проглотить заранее, за минуту перед стаканчиком твоего грюнебергера. И если через пять минут булавки в желудке не растворятся, – значит, вино поддельное и никуда не годится.

Так перешучивались они и тут же всерьез обсуждали Фейербаха. Его «Сущностью христианства» увлеклись многие из молодых гегельянцев.

– Штраус и мой брат расшатали основы религии. Фейербах разрушает все. После Фейербаха веры в бога не существует! – говорил Эдгар.

– Зато существует вера в человека и человечество, – вставлял Фридрих.

– А я сочинил памфлет, – говорил Макс Штирнер. – «Возрождение одного берлинского прихожанина». Тоже хороший удар по пиетизму.

Они ударяли по церкви, а королевский министр вероисповеданий ударял по ним.

Уже больше года новый король управлял своими подданными.

Сначала от него ждали добрых перемен – как-никак пригласил братьев Гримм в Берлин. В первый месяц многие радовались: король обещал ослабить цензуру.

– Даже я поначалу кричал королю «ура», – признавался Эдгар. – Но король-то оказался – врунишка.

Зимой Бруно Бауэр вместо обещанной профессуры получил отставку. Из берлинских профессоров за него вступился лишь Маргейнеке, остальные испугались королевской немилости.

Бруно издал подряд две книги. Одна была как бы написана от лица пиетиста. Он честил в ней Гегеля, называл злодеем и язычником. Но это так могло показаться лишь на первый взгляд.

– Ты смотри, какие отчаянные фразы отмачивает мой брат! – хохотал Эдгар. – Перетолковал все учение Гегеля на свой лад и публично призывает к неверию. Послушай только! – и Эдгар вычитывал из книги фразы: – «Христианство – это смесь причудливых басен, гермафродит восточных и западных представлений, создание жалкого воображения, мечтания свихнувшихся голов». Не зря коротышка Мейен посвятил этому особую статью в «Атенее».

Чуть позже вышла иная книга, научная. Но и она разваливала основы церкви.

И при этом Бруно Бауэр преподавал на богословском факультете.

Старик Маргейнеке написал министру письмо, предлагал сделать Бауэра профессором истории.

Бауэр, лишенный должности, стал наведываться в Берлин.

– А я и не испугался! – говорил он. – Это они нас будут бояться, после того как мы их упраздним.

Часто прямо из казармы Фридрих бежал в университет. На лекциях Шеллинга, Маргейнеке и Вердера бывали одни и те же люди, и скоро многих Фридрих узнавал в лицо.

Зимой Фридрих писал серьезную работу «Шеллинг и откровение».

Эдгар и Бруно советовали ее издать отдельной книгой.

Ему едва исполнился двадцать один год. С точки зрения престарелых ученых мужей, он был никто – сын барменского фабриканта в мундире королевского бомбардира, гимназист-недоучка и такой же недоучка-вольнослушатель.

Но он ощущал за собой правоту, когда разделывал в этой книге окаменевшую древность Шеллинга. Да, конечно, Шеллинг был светилом философии, но время двигалось быстрее, многие не успевали за ним. Лет пятнадцать назад мысли Шеллинга могли показаться передовыми. Теперь, после революций во Франции, после книг младогегельянцев, после Фейербаха, который освободил человека от бога, Шеллинг оказался отставшим от времени, от идей века – так думал Фридрих.

«День великого решения, день битвы народов приближается, и победа будет за нами!» – так кончалась его книга.

Филистерские журналы взвыли. Эдгар день за днем клал перед Фридрихом новый печатный текст, подчеркнутый красным карандашом.

– Снова о вас, сударь, – и почтительно кланялся. – Вы становитесь самой популярной фигурой. – И, сделавшись серьезным, добавлял: – На твою книгу ссылается в лекциях Маргейнеке, и профессор Паулус на лекции тоже очень хвалил твой труд.

В другой раз он вновь положил текст и предупредил:

– Посмотри и считай сразу до десяти. Хотя, если позволишь, мы его заочно приговорим к гильотине.

Какой-то газетчик, потеревшийся в кондитерской Штехели, выдавал тайну псевдонима Фридриха:

«Не является ли вашим вождем тот барменский приказчик, который печатает свои… нападки то анонимно, то под псевдонимом в брошюрах и журналах?» – прочитал о себе Фридрих.

– Если этот листок попадется твоему отцу?

– Ему уже и так сообщили все, что возможно.

Придворный проповедник прусского короля Снетлаге был родственником по материнской линии. Отец несколько раз в письмах приказывал навестить господина придворного проповедника.

Фридрих так давно не видел постных лиц вуппертальских пиетистов, что отвык от них. В доме у Снетлаге он почувствовал себя еще унылее, чем в Бармене.

– Твой отец просил меня проследить за тобой, но как я мог это сделать, если ты лишь сейчас соблаговолил нанести мне визит, – проворчал хозяин дома. – Надеюсь, ты отдаешь все силы службе нашему королю? Каков дух наших гвардейцев?

– Дух? – смеясь, переспросил Фридрих. – После того как люди два часа маршируют на плацу, а потом два часа ползают по земле – все они пахнут одинаково. К счастью, наше христианнейшее величество завтра уезжает и тем освобождает нас от дурацкого парада.

Хозяин дома испуганно оглянулся, а потом посмотрел на Фридриха так, будто тот сказал что-то очень неприличное.

– Видимо, общение с невоспитанными солдатами и вольные казарменные разговоры повлияли на тебя. Но в моем доме я прошу уберечь меня от подобных выражений.

Знал бы Снетлаге, какими выражениями они награждают короля в разговорах с Бауэрами!

– Твой отец писал мне, что ты посещаешь лекции в университете. Это похвально. И кого же ты слушаешь?

– Как раз вчера занимался в семинаре доктора Бенари по истории религии.

– Бенари? – хозяин недовольно помолчал. – Я бы советовал быть подальше от этих господ. Сам король недоволен духом Берлинского университета. Представь: студенты-богословы хотели основать союз исторического Христа для борьбы с этими доцентишками, как их там: Штраус, Руге, Бауэр. Теперь еще появился такой Фейербах. А университет им не позволил. Пришлось вмешаться самому министру исповеданий. Да и я тоже подсказал его величеству, как надо действовать. Его величество всегда прислушивается к моим словам.

– Эти люди, которых вы так презрительно назвали, не доцентишки, а вожди германской молодости! – не сдержался Фридрих.

– Так-так, – проговорил Снетлаге с неудовольствием, – я вижу, муть поселилась и в твоей голове. Ты, конечно, понимаешь, что я обязан о твоих вредных заблуждениях рассказать отцу?

Видимо, придворный проповедник написал в тот же вечер. Дней через десять Фридрих получил письмо от мамы. Мама просила Фридриха быть по крайней мере осторожнее в выборе друзей, а особенно – в высказывании мыслей. Потому что отец, получив известие от Снетлаге, сейчас не хочет даже писать сыну.

О книге Фридриха сам Руге напечатал большую статью в своих «Ежегодниках».

«Начало и конец книги обнаруживают склонность к образному языку и яркий огонь воодушевления… – сообщал он читателям. – В изложении и критике шеллинговой философии господствует спокойствие и очень ясная позиция».

А Фридрих писал уже новую книгу: «Шеллинг – философ во Христе…». Как Штирнер и Бруно Бауэр, он писал ее от имени невежественного пиетиста. Он восхвалял Шеллинга за то, что тот утверждает весь набор религиозного бреда: и беспорочное зачатие, и сатану, и воскресение Христа, и вознесение его на небо.

Книга вышла в мае. В погребке Гиппеля недели на три стали увеселять друг друга, перебрасываясь фразами из нее.

– Шеллинг, подобно Савлу, превратился в Павла, – цитировал, похохатывая, Эдгар.

– И воспринял чудеса божественной благодати, дабы прославить имя господне, – добавлял Штирнер.

Имени автора на обложке не было.

Еще до выхода книги братья Бауэры предупредили о ней в «Рейнской газете».

На книгу набросились пиетисты из разных городов. Но Бауэры не сдавали позиции. Еще дважды, в одном только мае, они вновь писали о ней в «Рейнской газете», от обороны переходя в наступление.

– А не сочинить ли нам об увольнении в отставку твоего брата комическую поэму, – спросил как-то раз Фридрих Эдгара. – В нее мы бы уложили всю сегодняшнюю борьбу идей.

– Стихи я пишу неуклюже, – смутился Эдгар.

– Рифмы-то я могу поставлять один за двоих.

Эту поэму они сочиняли в погребке, шутя и наслаждаясь свободной фантазией. Они поместили в нее всех своих врагов и друзей. И себя, конечно, тоже не забыли.

Главным героем был Бруно. Под его руководством безбожники боролись со святошами. Грешники совершили революцию в аду. Дьявол убежал из своего государства на небо и молил прощения у всевышнего. Милостивый господь отпустил ему грехи и поставил дьявола во главе праведников. Безбожники, воюя против них, забрались на небо и подошли к чертогам самого господа.

Но тут неожиданно к Бауэру слетел с неба листок пергамента, с подписью: «Получил отставку».

В ужасе от новости грешники отступили, и победа осталась за ангелами и праведниками.

– Ну, что новенького вы сочинили сегодня? – подходил, заранее посмеиваясь, к ним Мейен, а то любопытствовал и тихоня Штирнер. И они читали свежее, только что записанное на обрывке счета, а иногда даже на ладони:

А вот и Мейен вслед! Он обратил вниманье
Европы на себя – надежда вражьих сил,
Он в чреве матери Вольтера изучил…
А тот, что всех левей, чьи брюки цвета перца
И в чьей груди насквозь проперченное сердце,
Тот длинноногий кто? То Освальд – монтаньяр!
Всегда он и везде непримирим и яр.
Он виртуоз в одном: в игре на гильотине,
И лишь к единственной привержен каватине,
К той именно, где есть всего один рефрен:
«К оружью, граждане! Сплотитесь в батальоны!..»[1]
Вон Штирнер, лютый враг стеснительных условий.
Он нынче пиво пьет, а завтра крикнет: Крови!

Маркса Фридрих не встречал, но столько за эти месяцы он наслышался о Марксе историй и даже легенд, что описал его в поэме самым отважным из грешников:

Кто мчится вслед за ним, как ураган степной?
То Трира черный сын с неистовой душой.
Он не идет, – бежит, нет, катится лавиной,
Отвагой дерзостной сверкает взор орлиный,
А руки он простер взволнованно вперед,
Как бы желая вниз обрушить неба свод.

«Христианскую героическую поэму» Фридрих издал тоже анонимно. Газеты разных городов цитировали ее не раз, а в одной из статей писалось, что «новейшие богословские смуты ныне используются и поэзией».

С весны многие из берлинских друзей стали называть себя «Свободными».

– От короля мы свободы не дождемся, это теперь ясно, – говорили Бауэры, – и мы освободим себя сами. Важно в собственном сознании отменить государство, церковь и брак – и станешь свободным. Если каждый сделает, как мы, свобода придет сама, ее не надо будет отвоевывать от короля.

Эта мысль опьянила многих.

Так просто: чувствуй себя свободным в своем сознании и ни с кем не воюй.

Нагрузившись пивом и грюнебергером, вечером они ходили обнявшись по улице, распугивая филистеров. А потом останавливались у какого-нибудь роскошного дома и кричали:

– Мы свободны! Господа, вы слышите, мы свободны!

Конечно, если к ним спешила полиция, они быстро исчезали.

Фридрих напечатал такую корреспонденцию:

«Члены кружка „Свободных“ официально, по личным заявлениям выйдут из церкви, чтобы отказаться от чуждых традиций и обязанностей».

И это в тот момент, когда король пытался соединить с церковью все государственные учреждения.

– Теперь мы им покажем, этим господам филистерам! – гордился корреспонденцией Эдгар, словно сам написал ее.

А Фридрих пришел как-то раз к Штехели и стало ему скучно.

– Давай оденемся в женское платье. А дамы наши наденут сюртуки. И мы пройдем по Фридрихштрассе, – предлагал Эдгар.

– Ну и что мы этим докажем? – серьезно спросил Фридрих.

– Во-первых, что полностью освободили женщин. Они ходят в чем хотят, и мы их приветствуем. Мы пройдем мимо церкви в час службы и будем кричать петухами или курами. Характер нашего времени – революция. И надо отделывать филистера любыми способами.

Все это было забавно для одного раза, но если каждый вечер устраивать балаганы и нагружаться пивом – сам превратишься в филистера.

«Свободные» козыряли друг перед другом своим неверием, но церкви и государству от этого не становилось хуже.

Их скандалы развлекали полицию. Свободу для нации петушиными криками не завоевывают, – это Фридриху стало ясно в тот вечер, и с тех пор он встречался со «Свободными» все реже.

Это были уже не те младогегельянцы и члены «докторского клуба», которые два года, даже год назад, привлекали своими острыми, смелыми идеями внимание всех ищущих немцев. Маркс, Руге склонялись к конкретной политической борьбе, и Энгельс начинал понимать их правоту. Многие же из бывших младогегельянцев, те, что называли себя «Свободными», играли в отрицание государства, семьи и церкви, но все их сумасбродства были лишь игрой молодых, не вполне серьезных людей.

…Где-то вдали оставались братья Греберы, готовящиеся принять сан пастора. А всего лишь три года назад Фридрих доверял им в письмах свои тайны.

Литераторы «Молодой Германии» тоже отстали, он ушел и вперед их.

А теперь и «Свободные», дружбой с которыми Фридрих дорожил еще месяц назад, тоже начинали отставать.

С «Молодой Германией» и Гуцковым Фридрих распрощался навсегда после статьи, которую написал для Руге в «Ежегодники». А ведь казалось еще недавно они были властителями дум…

«Отошла в прошлое „Молодая Германия“, пришла младогегельянская школа, Штраус, Фейербах, Бауэр; к „Ежегодникам“ привлечено всеобщее внимание, борьба принципов в полном разгаре… и политическое движение заполняет собой все, а добрый Юнг все еще пребывает в наивной вере, что у „нации“ нет иного дела, кроме напряженного ожидания новой пьесы Гуцкова, обещанного романа Мундта, очередных причуд Лаубе» – так писал он, и этих строк ни Гуцков, ни Юнг, автор книги о «Молодой Германии», простить ему не могли. Отношения с «Телеграфом» были прерваны.

Еще в декабре Эдгар говорил несколько раз радостно:

– Скоро у нас будет своя газета, и тогда уж мы запишем!

Проходило несколько дней, и он снова повторял таинственно:

– Переговоры прошли успешно. Главные пайщики – буржуа из Кельна. Фабриканты, основатели железных дорог, пароходной компании. Им тоже кое-какие свободы нужны, ну и немного политики.

– Но при чем тут мы? – удивлялся Фридрих.

Эдгар посмеивался все так же таинственно.

– Эти господа не догадываются, кого они привлекают в редколлегию. Мой брат, Маркс и наш зять, Рутенберг, ты видел его в погребке у Гиппеля, уволен из учителей гимназии. И еще Гесс – странный малый.

Чем странен Гесс, Фридрих никак не мог добиться от Бауэра.

– Не наш человек, – объяснял лишь Эдгар, – соединяет коммунизм с богом. Прочитай статью его в «Атенее» – поймешь.

Фридрих прочитал статью Гесса и не понял. Статья была довольно обыкновенная, какие писали здесь они все.

– Первого января выходит наша газета, – сообщил наконец Эдгар.

«Рейнскую газету» и правда сразу стали читать многие. Статьи были в ней необычно смелы.

И немедленно и сам Эдгар, и маленький Мейен, и Штирнер, и «папаша» Кеппен написали по нескольку статей. Фридрих тоже приложил свои. Скоро они стали главными берлинскими корреспондентами.

Бруно Бауэр в те зимние месяцы жил между Бонном и Кельном. Тогда он еще надеялся удержаться на кафедре в Боннском университете и одновременно делал работу в газете за своего зятя Рутенберга, который умел смело говорить, но, оказывается, совсем не умел работать.

– Что же ваш хваленый Маркс не пишет статей? – удивлялся Мейен. – Вы его так расписываете, словно он светоч мудрости, а он, оказывается, молчун.

– У его невесты болен отец, фон Вестфален, – стал было объяснять Эдгар.

– Ого, ваш дружок мечтает породниться с бароном? – удивленно, но язвительно проговорил Мейен. – А смельчак-то ловок!

Эдгар вдруг сделался мрачным.

– Вот что, Мейен. Это – ваша голова, а это – бутылка. Еще одно слово о Марксе, и они соединятся. – И добавил, уже помягче: – А фон Вестфален – один из самых передовых людей, чтоб вы знали.

Весной к Михаилу Бакунину приехал брат. Вместе с ним они переехали в Дрезден.

У них было несколько рекомендательных писем к местным аристократам. А одно из них – к издателю Арнольду Руге.

Руге как раз исполнилось сорок лет. В юности он участвовал в студенческом движении, и королевский суд приговорил его к пяти годам крепости. Некоторым крепость ломала жизнь. Но Руге по-прежнему судьбу свою держал в руках крепко. Уже в 1832 году он снова стал уважаемым членом общества – приват-доцентом университета города Галле. А еще через пять лет издал первый выпуск «Галлеских ежегодников». Теперь, после запрета в Пруссии, он переехал в Дрезден – столицу Саксонии. Но по-прежнему его «Ежегодники» читали во всех государствах Германии.

Руге принял Михаила Бакунина благосклонно.

В Берлине Бакунин часто сидел на лекциях с младогегельянцами, и мысли их стали ему близки. Как раз по дороге в Дрезден он прочитал анонимную книгу, написанную, по-видимому, одним из них. Бакунин не знал точно, чья это книга; возможно, невысокого, тощенького, который критиковал все подряд – и церковь, и государственный уклад, и частную жизнь филистеров. А может быть, его друга – высокого, длинноногого, одетого в гвардейский мундир. Он тоже высказывался смело, но все лекции записывал старательно, дословно. Говорили, что они оба постоянно печатают в газетах отчаянные статьи.

Читаемая книга называлась «Шеллинг и откровение», и в ней чувствовался стиль их высказываний.

Когда Руге пригласил его в свой кабинет и завязалась свободная беседа, она пошла в духе этой книги.

– Я верю, заря свободы рядом! – сказал Бакунин пламенно в ответ на горестные слова Руге.

– Не вы ли и есть автор этой безымянной, но прекрасной книги! – обрадовался Руге. – А я все думаю: кто же это? – И Руге взял со стола точно такое же издание, что читал Бакунин по дороге в Дрезден.

Бакунин хотел было отпереться, но как-то уж так само получилось, что он улыбнулся загадочно, со многозначительностью.

– Я сразу говорил, что книга написана молодым человеком… Но вы ошибаетесь, мой дорогой русский друг, – и лицо Руге вновь стало горестным. – Уже в прошлую субботу у меня торжественно изъяли разрешение на «Ежегодник». Вы говорите – бороться. Но для кого и зачем? Мы безрассудные, мы белые вороны. Почти все кругом оправдывают реакцию, и это делает ее более наглой. Бауэр отстранен, я только сегодня получил от него известие, Фейербах – в деревне. Это – еще один, пожалуй, самый интересный из молодых людей. Вы да я – вот и весь наш тесный кружок, или, как говорит Георг Гервег, – партия. Дорогой мой друг, давайте-ка выпьем шампанского да посмеемся над дураками!

Бакунин шампанского выпил с удовольствием и развил еще несколько идей из книги, которую сейчас так хвалил Руге.

Наконец настало время откланяться, и он пошел в гостиницу.

«И что это я так глупо повел себя, когда он спросил меня о книге!» – думал Бакунин по дороге. А Руге сразу после его ухода принялся за письмо одному из друзей:

«Прочти же брошюру „Шеллинг и откровение“, она принадлежит перу одного русского, Бакунина, который сейчас живет здесь. Подумай только, этот любезный молодой человек оставил позади всех старых ослов в Берлине. Но я думаю, что Бакунин, которого я знаю и к которому очень расположен, не особенно хочет прославиться как автор, хотя бы в силу русских отношений».

В те дни Бакунин впервые прочитал о коммунизме. Только что вышли два тома Штейна «Социализм и коммунизм современной Франции». Бакунин читал их не отрываясь.

– Вот где истинная вера, где настоящий жизненный смысл! – говорил он Руге.

– Вот как? – удивлялся Руге. – Боюсь, что вы преувеличиваете значение этих томов. Мне они показались пустоватыми.

Но Бакунин стал теперь отыскивать все возможное о коммунизме. Говорили, что в Париже такие книги печатают свободно.

Скоро Бакунин написал в «Ежегоднике» статью о реакции в Германии. Он подписался французским именем Жюль Элизар, и статья наделала переполоху. Все удивлялись, что француз разобрался в борьбе германских идей лучше многих немцев.

После смелой статьи Бакунин подружился с ярыми либералами Дрездена. Поговаривали, что за некоторыми даже следит полиция. Он участвовал в публичных диспутах, произносил огненные речи, с ним уважительно раскланивались на улицах.

Статья и Герцену понравилась. И Белинский ее прочитал в России. Еще раньше ему передали слух, что анонимную книгу «Шеллинг и откровение» тоже написал их Мишель.

И Белинский в который раз подумал о том, как он был несправедлив к Мишелю.

«Мишель во многом виноват и грешен; но в нем есть нечто, что перевешивает все его недостатки: это – вечно движущееся начало, лежащее во глубине его духа», – написал Белинский в письме к Боткину после прочтения статьи и анонимной книги.

«О, будьте уверены, что это новое примирение – не порыв, не вспышка, что оно вышло из жизни, что я глубоко, свято люблю Мишеля», – сообщал он в другом письме.

А Боткин написал о той анонимной книге большую статью и вместе с Белинским они напечатали ее в «Отечественных записках». И хотя через несколько месяцев выяснилось, что книга-то написана не Мишелем, а неизвестным молодым немцем, Бакунина они все же простили, тем более что, по слухам, тот решил и вовсе остаться за границей для революционной работы.

А смысл книги не убавился от того, что автор ее оказался неизвестным. К тому же им попался польский журнал, и в нем была почти полностью переведена та книга, а знаменитый демократ – поляк Эдвард Дембовский называл автора одним из выдающихся современных философов.

Через несколько недель после знакомства с Бакуниным Руге в письме к Бруно Бауэру приложил записку, адресованную Освальду. Очень ему хотелось познакомиться с этим человеком и печатать его статьи в «Ежегодниках». Он был уверен, что это один из молодых приват-доцентов и почтительно обращался к нему, называя доктором философии.

Бруно переслал записку брату Эдгару, а тот уже передал ее Фридриху.

Скоро от Бруно Бауэра Руге узнал, что Освальд и есть автор той самой книги.

«И странно, Бакунин, без сомнения, весьма умный и приятный человек, вот и Гервег с ним подружился, но как я мог подумать, что книга написана им!» – удивлялся про себя Руге.

Наконец он получил письмо от Фридриха и обещанную статью, в которой тот критиковал писателей из «Молодой Германии».

«…Кстати, я вовсе не доктор и никогда не смогу им стать; я всего только купец и королевско-прусский артиллерист. Поэтому избавьте меня, пожалуйста, от такого титула», – просил в приписке Фридрих.

Фридрих вместе со «Свободными» писал в «Рейнскую газету» статью за статьей.

По-прежнему они ниспровергали все, что им не нравилось кругом.

«Современный человек отбрасывает все авторитеты, – писал Эдгар, – ни к кому больше он не питает уважения, кроме самого себя».

«Не гуманизм или реализм должны стать принципом нашего воспитания, а развитие свободной воли, – вторил тихий Штирнер, продолжающий оставаться учителем в женской гимназии, – только этим путем можно достигнуть полного освобождения человека от всякого авторитета».

Были месяцы, когда Фридрих тоже думал так.

Но сейчас, в конце берлинской жизни, он все дальше уходил от них.

Он уже не участвовал в их шутовских свалках, не бросался попусту высокопарными словами о свободе.

И молитвенными призывами о близкой революции, и ежедневным низвержением бога – победы не добьешься, если не будет конкретного, настоящего дела.

Он так и не видел Маркса, но когда в «Рейнской газете» прочитал его статью о свободе печати, то удивился ее глубине и точности мыслей.

Если печать не свободна, существует цензура, то: «Величайший порок – лицемерие – от нее неотделим… – писал Маркс. – Правительство слышит только свой собственный голос, оно знает, что слышит только свой собственный голос… и тем не менее оно поддерживает в себе самообман, будто слышит голос народа… Народ же, со своей стороны, либо впадает отчасти в политическое суеверие, отчасти в политическое неверие, либо, совершенно отвернувшись от государственной жизни, превращается в толпу людей, живущих только частной жизнью».

Фридрих принес газету со статьей Маркса в погребок Гиппеля и удивился, когда Эдгар отнесся к ней небрежно.

– В Марксе я начинаю разочаровываться, – сказал Эдгар. – Мы тут воюем с церковью, а он пишет о какой-то печати. Церковь – вот главный враг.

Фридрих пробовал спорить, но Эдгар лишь махнул рукой, погладил пуделя Безымянного и пошел за новым пивом.

Через несколько недель о статье Маркса написал сам Руге в «Ежегоднике»: «Никогда еще не было и даже не может быть сказано ничего более глубокого и ничего более основательного о свободе печати и в защиту ее… Мы можем поздравить себя с совершенством, гениальностью, с умением разобраться в обычной путанице понятий, которая все еще появляется в нашей публицистике».

Фридрих подчеркнул эти строки красным и положил перед Эдгаром.

– Ничего хорошего, – хмуро сказал Эдгар. – Они там спелись: Маркс, Руге и этот путаник Гесс. Заметил, что мои последние статьи так и лежат у них ненапечатанными? И Мейен тоже жалуется. Это рука Маркса. Так друзья и теряются…

Фридрих и сам, пожалуй, не стал бы печатать те статьи. В них было больше криков и туманных фраз, чем дела. Но сейчас он спорить не стал.

Неделю он не появлялся ни в кондитерской Штехели, ни в погребке Гиппеля. Он писал статью «Фридрих-Вильгельм IV, король прусский» для Гервега, который думал издать сборник «Немецкий вестник из Швейцарии». Пора было дать пощечину и своему королю.

Когда статья была написана, Фридрих перечитал ее и неожиданно удивился: по духу она была близка к мыслям Маркса.

Все чаще в последнее время он слышал о коммунизме.

Прежде, как и Эдгар, он относился к серьезным разговорам об этом течении снисходительно: мечтания недалеких, наивных людей.

– Даже твой Гуцков и то заговорил о коммунистах, – сказал при очередной встрече Эдгар. – Прочти сегодняшний «Телеграф».

Разговор был в красной комнате Штехели, и Фридрих немедленно пошел за газетой.

Гуцков съездил в Париж и познакомился с тамошними коммунистами. Он говорил о них так же снисходительно, как и Эдгар, но Фридрих вычитывал из статьи то, что ему было сейчас нужно.

Ну, конечно, Гуцков не согласен с «новой коммунистической философией Франции». И конечно, он уверен, что она отбрасывает нас к материализму прошлого века. И последователей Фурье, которые хотят дать «мир всему миру» и «братский союз всем народам» он не одобряет.

Но они, значит, есть и часто собираются вместе. И у журнала их больше тысячи подписчиков, тогда как у «Атенея» было лишь сто пятьдесят. А еще есть журнал, который издается и редактируется некоторыми немецкими рабочими. И редактор его – бывший портной Вейтлинг. Еще есть сапожник Бауэр и ремесленник-часовщик Молль. Они – тоже коммунисты. В своих статьях они уверяют, что через несколько веков странам будут незнакомы деньги, солдаты и нации. И с этим тоже он, Гуцков, не согласен.

Когда-то, едва приехав в Бремен, Фридрих вычитывал из всех журналов слово «свобода». Сейчас он так же выискивал что мог о коммунизме.

Тот самый Гесс, над которым посмеивался Эдгар, написал большую статью в «Рейнской газете» «Коммунисты во Франции».

Оказывается, уже шесть лет назад в Париже немецкие ремесленники-эмигранты объединились в тайное общество «Союз справедливых». А прежде был другой тайный союз – «Союз отверженных». И ходили смутные слухи о книге немецкого подмастерья Вейтлинга «Человечество как оно есть и каким оно должно быть».

О коммунизме писал из эмиграции страстные статьи Гейне:

«Хотя коммунизм теперь мало обсуждается, тем не менее он – тот герой, которому предназначена великая роль в современной трагедии».

Рабочее движение говорило о себе в Англии. Именно сейчас, в эти летние месяцы там проходили тысячные забастовки.

А братья Бауэры и другие «Свободные» по-прежнему ниспровергали бога с небес и считали это главным делом на десятилетие.

– Стоит королю отвернуться от церкви и повернуться к просвещению, как в стране наступит порядок, – уверял Эдгар. – Просвещенные люди сами будут охранять интересы мастеровых.

И снова Фридрих с тоской чувствовал, что друзья его, недавно самые близкие люди, отставали от идей века.

Нет, совсем он с ними пока не порвал. Он и сам вдруг себя почувствовал на распутье, в точке, откуда отходило множество дорог.

За один лишь год жизни в Берлине он написал множество статей, крупных и небольших, обратил на себя внимание всей Германии, а сейчас решил на время остановиться.

Надо было как следует разобраться в новых мыслях, нахлынувших на него в последние месяцы.

«Я принял решение на некоторое время совершенно отказаться от литературной деятельности и вместо этого побольше учиться. Причины этого решения очевидны. Я молод и самоучка в философии. У меня достаточно знаний для того, чтобы составить себе определенное убеждение и, в случае надобности, отстаивать его, но недостаточно, чтобы делать это действительно с успехом. – Так написал он Арнольду Руге 26 июля 1842 года. – Когда в октябре я буду возвращаться в свои родные места, на Рейн, я предполагаю встретиться с Вами в Дрездене и подробнее рассказать Вам об этом. А пока я желаю Вам всего хорошего и прошу Вас время от времени вспоминать обо мне.

Ваш Ф. Энгельс».

Военная служба заканчивалась.

В последний раз рано утром он надел свой мундир бомбардира, шитый галунами, а потом навсегда снял его.

В последний раз зашел в погребок Гиппеля.

– Что, завтра домой? – спросил Мейен, прикрывая синяк вокруг глаза.

Фридрих кивнул.

– А мы вчера поспорили с Эдгаром. Знаешь, эти его последние статьи, «золотая середина – враги общественного развития». Я и решил его поддразнить. Говорю: «Филистер – основа государственной власти». Он тут давай хвататься за коммунистические идеи, те, что ты ему внушил. «Крайние действия, крайние меры!» – передразнил Мейен Эдгара.

Фридрих слушал улыбаясь. Сколько раз он это уже видел.

– Ты не улыбайся, эта история поучительная, – серьезно сказал Мейен. – Я ему стал развивать свои взгляды. Говорю: «Равенство в образовании и политических нравах – пожалуйста. Но только не имущественное. У тебя денег много, у другого – поменьше – так будет всегда. История стремится вовсе не к равенству, а к свободе. Она даже нуждается в неравенстве – иначе не будет стимулов развития». Правильно я говорю? – спросил он Фридриха.

– Не уверен. – Фридрих по-прежнему улыбался, словно перед ним стоял и жаловался не взрослый человек. – А синяк вы где заслужили?

– О, эта история тоже поучительная. Но расскажу ее я в другой раз.

«Другого раза не будет», – подумал Фридрих.

Потом он вернулся к себе, в комнату на Доротеенштрассе.

Вещи были уже сложены.

За окном переругивались развеселые вечерние извозчики.

Завтра они будут переругиваться так же, и кто-то другой станет их слушать из этой комнаты.

Так не хотелось ехать в унылый Бармен.

По дороге он заехал в Кельн, поднялся по темноватой лестнице на третий этаж, зашел в редакцию «Рейнской газеты».

Его встретил Гесс, сотрудник редакции, тот самый, кого Эдгар называл путаником.

Гессу было лет тридцать, но выглядел он старше, уже седые волосы появились на висках. Он улыбался, схватил руку Фридриха двумя руками и, близоруко щурясь, долго ее жал.

Они заговорили о коммунизме.

– Ну, конечно я за коммунизм! – загорелся сейчас же Гесс. – Точнее, я не так выразился. Нельзя быть за него или против него. Так же как нельзя быть за утро или против утра. Оно неминуемо наступит и утренние колокола возвестят о его приходе. Я и Маркса при встречах пытаюсь убедить в этом, но он человек вдумчивый, говорит, надо сначала как следует разобраться, а потом уже строить убеждение. Как, вы не знакомы с Марксом? – удивился Гесс. – Значит, вы просто ни с кем не знакомы. Да-да, так и считайте, что вы не знакомы ни с кем и еще не родились на свет… Маркс – да это же величайший философ! Или вы что – не верите? Я вам вот что скажу, я до четырнадцати лет изучал Талмуд и кое-что в жизни понимаю. Так вот, Маркс сегодня выше всех – выше Штрауса, и Фейербаха, и Гегеля.

– Даже Гегеля? – спросил Фридрих с легким недоверием.

– Вот именно – и Гегеля тоже. Попробуйте представить себе Руссо, Вольтера, Лессинга, Гейне, Гегеля в одном человеке – и вы будете иметь Маркса.

Они разговаривали часа полтора, Фридриху надо было спешить на почтовый дилижанс в Бармен, а то они и до вечера бы проговорили. Расстались они дружески, и Гесс написал знакомому, что Фридрих после беседы с ним ушел убежденным коммунистом.

И было воскресенье.

И вся семья, приодевшись, пошла в церковь молиться и слушать проповедь пастора.

А Фридрих не пошел.

И лица у домашних стали такие, будто в доме завелся покойник.

Вечером после ужина отец позвал его в кабинет, посадил напротив себя и заговорил:

– Ходят слухи, что ты печатаешь ужасные вещи в газетах, я не читал их, не знаю… Твой прадед Иоганн, выбиваясь из сил, откладывал гульден к гульдену, чтобы оставить своим детям дело. Твой дед Каспар Энгельс стал человеком известным и завещал нам капитал, благодаря которому нас уважают в обществе. Я, по мере сил, стараюсь этот капитал умножить. Когда ты лежал в колыбели, в мечтах я видел тебя уже взрослым. Я думал, ты встанешь рядом со мной и наша фирма сделается известной во всем мире. В любой цивилизованной стране нас узнавали бы: «О, это те самые Энгельсы!» И в голосе их звучали бы и уважение и зависть… Так неужели ты, который вскормлен на деньги своих дедов и своего отца, замахиваешься на их дело?

– Эти деньги заработали нам рабочие, – негромко заметил Фридрих.

– Оставь эти бредни! – Отец вскочил, с силой отодвинул кресло и стал ходить из угла в угол. – Быть может, тебя манят научные занятия? Я согласен оплачивать их некоторое время. Сегодня в церкви меня спросили: «А где ваш сын? Ведь он вернулся». Что я мог ответить им? «Мой сын болен». И я был прав, ты, действительно, болен. Если в нашем городе пойдет слух, что взрослый сын Энгельса перестал ходить в церковь, это принесет радость лишь моим конкурентам. «Слышали, – скажут они, – у старосты церковной общины сын – безбожник!..» Я хочу посоветоваться с тобой… В Манчестере в нашей фирме освободилось место конторщика. Я думаю, будет лучше, если займешь его ты. Компаньонам я напишу, что посылаю тебя на практику.

Отец взглянул на сына. Сын пока молчал.

– Я буду говорить тебе открыто. Я не увидел твоей радости при возвращении домой. Значит, дом не притягивает тебя. Всем нам будет спокойнее, если сын Энгельса не будет ходить в церковь в Манчестере, а не в Бармене. И наконец, мои компаньоны перестанут обделывать делишки за моей спиной, если ты станешь сидеть у них в конторе. Через три недели ты сможешь уехать в Англию. Верю, что работать в конторе ты будешь усердно.

Фридрих согласился.

Поэт Гервег был красив и строен. В двадцать два года на военной службе он поссорился с офицером, ему грозил трибунал, он сбежал в Швейцарию. С собой он провез тетрадку стихов, напечатать которые почти не надеялся. Года через полтора эти стихи облетели всю Германию. Сам Гейне после той первой книги «Песни живого» назвал Гервега Железным жаворонком.

Гервег звал к свободе и ненавидел филистеров.

Все кресты могил наружу
В пополнение оружья!

Так призывал он в «Воззвании».

И эти строки следом за ним повторяли студенты в погребках Германии и в коридорах университетов.

Гервег понял, что пора помериться силами с самим Фрейлигратом.

Фрейлиграт только что стал королевским пенсионером.

Ходили слухи, что новый прусский король, который и сам пописывал стихи, цитировал в разговорах с друзьями две строки из Фрейлиграта:

Поэт на башне более высокой,
Чем вышка партии стоит.

Этим Фридрих-Вильгельм IV еще более возвышался над монархами Европы – он был единственным из них и королем и поэтом.

27 февраля 1842 года Гервег поместил в «Рейнской газете» страстные строки, которые так и назвал: «Фердинанду Фрейлиграту».

Наш век прогнил насквозь. Наш век смертельно болен.
К постели собрались наследники толпой.
Так пусть же век умрет! Народ, что обездолен,
Пусть партия ведет железною рукой!

Сам Фрейлиграт, более всего уважающий собственную самостоятельность, согласился, что стихи эти прекрасны.

Скоро те строки Гервега стали называть «Партия», и, наверно, это была первая в Германии партийная поэзия.

Фрейлиграт, получив пенсию, впервые зажил без страха за будущий день, переехал в живописное местечко Сен Гоар, подружился с другим королевским пенсионером, поющим о прелестях королевских милостей.

Уж тут-то Гервег поддел его окончательно.

После стихотворения «Дуэт пенсионеров» и над Фрейлигратом и над другом его потешались все, кто были близки к литературе и политике.

1842 год принес Гервегу удачу.

Прежде он был беден. Теперь в него влюбилась дочь берлинского фабриканта и придворного поставщика девица Эмма Зигмунд. Она прочитала его стихи и стала писать ему письмо за письмом. Она предлагала Гервегу свою жизнь и свое состояние.

– Хорошо ненавидеть деньги, когда тебе не на что завтра пить утренний кофе, – говорил Гервег новому своему дрезденскому знакомому Бакунину. – Но еще лучше презирать их, имея полный карман.

Михаил Бакунин, этот отчаянный русский, который уже подумывал, а не остаться ли ему за границей навсегда, поддерживал все начинания Гервега. Он шел даже дальше.

– Вот вы, Гервег, вы говорите, что если бы король был хорош, то и вы бы пошли за ним…

– И пошел бы, – подтверждал Гервег.

– Какой же вы тогда революционер, Георг, если верите в сказку о добром короле. Добрых правителей не бывает. Скоро, очень скоро все народы Европы поймут это и сметут свои правительства. Да-да, Гервег, я надеюсь, что волна разрушений докатится и до России. И будет уничтожено все, что сковывает, все будет разрушено. Вчера, Георг, меня озарила удивительная и прекрасная мысль. Сейчас я прочту вам ее из рукописи. – Бакунин доставал крупно исписанные листки и читал: – «Страсть разрушения – творческая страсть…» Я так и написал это в статье для Руге, – объяснил он.

Сорокалетний издатель Руге радовался дружбе двух смелых молодых людей.

В Дрездене Гервег поселился на квартире у Бакунина. Вместе с Бакуниным жил в это время другой русский – молодой беллетрист, высокий, с красивым крупным лицом добродушного помещика, Тургенев Иван Сергеевич.

Руге видел их издалека на улице – трех высоких, увлеченно спорящих о чем-то, и таких разных.

Скоро Гервег решился, и Эмма Зигмунд стала его невестой. Гервег познакомил ее и со своим другом.

– Она прекрасна, Гервег! – восторженно говорил Бакунин. – Она прекрасна своей преданностью. Я уверен, она будет вашей тенью, вашим верным защитником от житейских невзгод и вашей звездой.

Через несколько месяцев должна была состояться свадьба, и Гервег просил Бакунина быть шафером на этой свадьбе.

А пока Гервег собирался основать новый журнал «Немецкий вестник из Швейцарии».

– Я хочу дать убежище мятежным душам против немецкой цензуры, – объяснял он Руге и Бакунину.

Он решил объехать Германию и собрать сотрудников.

В Кельне он сразу зашел в «Рейнскую газету».

Вечером Маркс, другие редакторы собрались в редакционной комнате за пивом и небогатыми закусками. Говорили о свободе, о том, что надо сделать для ее победы, Гервег читал им стихи. И Маркс поверил в него.

Потом Гервег объехал Веймар, Лейпциг, Иену. Его встречали как триумфатора. Наконец вместе с Руге он прибыл в Берлин, к «Свободным». Они навестили братьев Бауэров в погребке Вальбурга и остались встречей недовольны.

«Когда мы вошли, – писал Руге Марксу, – оба Бауэра были в невменяемом состоянии… Нам стало так неприятно… что вскоре мы удалились».

– Гервег, вы поступайте как сочтете нужным, а я со «Свободными» порываю, – сказал Руге наутро после встречи. – Говорят, что прежде, когда они собирались у Гиппеля, с ними еще можно было говорить о чем-то серьезном. Теперь же это удивительно легкомысленные и заносчивые люди.

– Я согласен с вами. Я даже больше скажу: вчера вечером я написал об этом Марксу и попросил напечатать о «Свободных» в «Рейнской газете».

– Так ведь и я тоже написал Марксу вчера вечером! – удивился Руге. – Представляю, что он подумает. Ведь он уже давно предостерегал меня против их смехотворных утверждений.

– Будете в Берлине, навестите придворного врача доктора Шенлейна, – советовал Бакунин Гервегу. – Это довольно порядочный человек, мы с сестрой часто пользовались его услугами.

Гервег навестил Шенлейна, а на следующий день придворный врач прислал ему срочную записку: сам король заинтересовался Железным жаворонком и готов побеседовать с ним.

– Что мне делать? – советовался Гервег с Руге. – Отказываться от аудиенции с королем – значит сразу поставить под удар все дело.

– Идите, мой друг, побеседуйте с ним, – посоветовал рассудительный Руге. – Попытка переубедить своего врага никогда не считалась лишней.

Гервег и прусский король встретились вечером во дворце, в стороне от парадных залов.

– Будем беседовать как равные, – предложил Фридрих-Вильгельм IV, – как два короля.

– Какой же я король, ваше величество, в Пруссии лишь один король, – ответил польщенный Гервег.

– О нет, мой друг, мне докладывали, что со дня публикации книги «Песни живого» в Пруссии стало два короля.

Гервег дипломатично молчал.

– Я всегда думал, что разумная оппозиция государственной власти полезна, даже необходима. Она помогает государству развиваться.

С этим Гервег согласился.

– Мы, монархи, охраняем государственные основы, вы, оппозиция, двигаете общество вперед.

И с этим тоже Гервег был согласен.

– Так будем же бороться честно. Вашу руку, мой друг, – сказал король и первым протянул руку.

Гервег протянул свою.

Вечером у Руге он был растерян.

– Не знаю, как и быть теперь. Не очень-то удобно вечером пожимать руку королю, а наутро критиковать его политику.

– Время покажет, мой друг. Время все покажет, – успокаивал Руге.

Узнав об этой аудиенции, «Свободные» подняли Гервега на смех.

– Можно ли серьезно доверяться человеку, который сегодня поучает, как бороться за свободу, а завтра выпрашивает милости у королей? – спрашивал маленький Мейен.

Он тоже послал письмо Марксу. Следом за ним – второе. Мейен требовал немедленно защитить «Свободных» в газете и напечатать все его, Мейена, статьи.

«Вчера я получил наглое письмо от Мейена, – писал Маркс Руге. – …От всего этого разит невероятным тщеславием человека, не понимающего, как это для спасения политического органа можно пожертвовать несколькими берлинскими вертопрахами, и думающего вообще только о делах своей клики…

Так как нам теперь приходится выдерживать с утра до вечера ужаснейшие цензурные мучительства, переписку с министерством, обер-президентские жалобы… вопли акционеров и т.д. и т.д., а я остаюсь на посту только потому, что считаю своим долгом, насколько в моих силах, не дать насилию осуществить свои планы, – то Вы можете себе представить, что я несколько раздражен и потому ответил Мейену довольно резко».

«Ваше письмо и Ваши действия я совершенно одобряю, – ответил немедленно Руге… – Меня радует, что „Свободные“, эти легкомысленные безумцы, обнаружили также и у вас… характер, способный на решительное отрицание их собственной бесхарактерности… Я… предупредил Бауэра об обществе „Свободных“ и о тоне (спьяну они дерутся и поносят друг друга)… что компрометирует Бауэра и его дело. Бауэр яростно возражал против этого; позиция и поведение „Свободных“ стали для него таким делом, которое он нынче отчаянно защищает».

Через несколько дней после письма Руге, Маркс получил и растерянное письмо от Бруно Бауэра. Маркс не стал на него отвечать, и с этого дня бывшая дружба их оборвалась навсегда.

Маркс получил письма от Руге, Гервега и Мейена как раз в те недели, когда по дороге в Англию к нему снова заехал Энгельс.

Фридрих поднялся по той же полутемной лестнице на третий этаж, открыл дверь в комнату редактора и увидел Маркса.

Он сразу понял, что это Маркс, ему не раз рассказывали о крупной голове и черных, смоляных кудрях.

Маркс сидел над грудой типографских страниц и с неудовольствием вычеркивал фразы, отмеченные красным карандашом цензора.

Фридрих понимающе улыбнулся.

– Я Фридрих Энгельс из Бармена, – отрекомендовался он. – Подписываюсь псевдонимом Освальд.

«Еще один представитель берлинских борцов за свободу от всякой мысли, – подумал Маркс, – причем едва ли не главный». О том, что Энгельс уже отходил от «Свободных», он не догадывался. «Приму его спокойно, но холодно».

Он поднялся, вежливо поздоровался.

– По статьям я представлял вас старше…

– Мне двадцать два года…

– Скажите, Энгельс, вот вы – по виду серьезный человек, неужели вы одобряете сумасбродства берлинских «Свободных», эти их попойки, скандалы?

– Нет, не одобряю, – Энгельс снова улыбнулся.

– Хоть в этом мы с вами сходимся…

– Но «Свободные» несут пропаганду своих идей на всю страну, – решил защитить своих бывших друзей Фридрих. Он не ожидал, что разговор в первые же минуты зайдет о «Свободных».

– Каких идей?! Нам всем надо вести практическую работу. Лично мне приходится каждый день бороться с цензором, с владельцами газеты. Одна ошибочная статья, и газета будет навсегда закрыта. А Бруно Бауэр публично объявляет, что государство, религию, а в придачу собственность и семью надо упразднить в понятии. Не смехотворно ли это? Хорошо, допустим, в понятии мы упразднили. А что дальше? Что делать с государством на земле, в жизни?

Фридрих и сам уже считал эти мысли «Свободных» нелепостями. Но сейчас ему не хотелось ни отказываться от бывших своих друзей, ни защищать их. Если Маркс считает его другом Бауэров, то поспешный отказ от них выглядел бы поспешным предательством.

– Есть серьезное дело, а есть лишь крики об этом деле – и путать их преступно. – Маркс кончил и взглянул пристально на Фридриха. – Я оттого на вас обрушил все это, что не было другого человека, перед которым мог бы выговориться. Я вижу, вы в дорожной одежде. Куда вы направляетесь? Снова в Берлин? Руге говорил мне, что вы проходили там службу.

– В Англию, в Манчестер. Еду заниматься коммерцией.

– Так это же прекрасно. Значит, у нашей газеты будет собственный английский корреспондент! Сразу же по прибытии начинайте для нас работать.

Через несколько минут Маркс протянул руку в знак прощания и вновь сел за стол, заваленный типографскими страницами.

Фридрих спустился на улицу.

Разговором он был недоволен.

Нет, он не надеялся, что в результате встречи мгновенно подружится с этим человеком. И все же ему хотелось вновь подняться к нему, чтобы договорить что-то, что-то объяснить, и отношения их сразу стали бы теплее – он был уверен.

Гервег из Берлина поехал в Кенигсберг.

«Пожалуй, что в прусской столице я сделал самое главное – убедил короля, и, возможно, он станет нашим союзником», – думал в дороге Гервег и собирался об этом писать невесте.

Но через несколько дней он получил известие, в которое не поверил сначала.

Тот самый Фридрих-Вильгельм IV, который сам протянул руку в знак честной борьбы, запретил планируемый Гервегом журнал. Еще не было напечатано ни одной страницы из этого журнала, поэтому запрещать его было не за что.

Гервег написал открытое письмо королю и напечатал его в «Лейпцигской всеобщей газете».

Король ответил немедленно. Он приказал выслать Гервега в течение дня из Пруссии. И заявил, что «Рейнскую газету» и «Немецкие ежегодники» тоже следует закрыть.

Вместе с Гервегом из Дрездена решил уехать и Бакунин. Он боялся, что саксонское правительство выдаст его русским властям. После напечатания в «Ежегодниках» у Руге пламенной своей статьи он чувствовал за собой слежку.

На небольшом торгово-пассажирском судне Фридрих пересекал пролив. В его родной рейнской области уже неделю висела серая мгла, лили дожди, тяжелые тучи заслонили небо, наползали на верхушки соборов. Но едва судно взяло курс на «туманный Альбион», воздух прояснился и можно было наблюдать, как на огромных величественных валах раскачиваются мачты судов, идущих параллельным курсом.

На том же корабле возвращался домой с континента банковский служащий, каюты его и Фридриха были рядом, и в кают-компании они тоже ужинали рядом.

– Мне говорили, все лето остров потрясали революционные события? – спросил его Энгельс, когда они вышли на палубу и, встав на баке, решили выкурить по сигаре.

– Революционные? – удивился служащий. – Это вы, наверно, начитались чартистских газет. Чартисты любят раздувать каплю в большой мыльный пузырь. Вот Франция, где я был месяц, – это да, там любой француз не только говорит, даже поет о революции, а в нашем королевстве она немыслима.

– А мне казалось, что положение Англии довольно критическое.

– Критическое, – это вы заметили верно. Но у нас есть конституция и королева, у нас есть богатая промышленность. В Германии железная дорога еще начала лишь строиться, а у нас уже около десяти тысяч километров покрывают паровозы. Даже низшие классы у нас понимают вред революций: ведь стоит нарушить спокойствие – начнется застой в делах, а значит, безработица и голод.

– Но как же пробуждающаяся мысль? – удивился Фридрих. – У нас в Германии она пробуждается повсеместно. Вот вы, например, вы ведь наверняка знакомы с последними работами Фейербаха?

– Фейербах? – растерянно спросил служащий. – A-а, догадался, это какой-нибудь немец. О, простите, я забыл, что вы тоже из Германии, у вас прекрасное произношение образованного лондонца.

– Фейербах – это величайший философ современности.

– Философ? – теперь уже рассеянно переспросил англичанин. – Философы у нас тоже встречаются. Я забыл имена, но они у нас есть, о них иногда пишут в газетах. Рассуждают о высоких идеях… Это дело, я скажу вам честно, не наше с вами. Наша работа – делать свою жизнь, а не рассуждать на отвлеченные темы.

– Вот вы говорили о низших классах… – решил продолжить разговор Фридрих. – Неужели они думают так же, как и вы?

– Естественно. Это у вас, в Германии, я слышал, текстильные рабочие едва перебиваются с картофеля на хлеб. А наши, я знаю, мне говорили, наш рабочий ежедневно ест говядину, дважды в день пьет чай и все-таки имеет еще деньги, чтобы за обедом выпить стакан портера, а вечером – бренди или минеральной воды. Правда, углекопы, говорят, живут более скудно и потому они более озлоблены. Я не посоветовал бы попасться им на глаза вечером в приличном костюме. Но и тут сама королева озабочена их жизнью. Вот вы не знаете, что она недавно сказала при открытии парламента? А я помню дословно: «Ее величество с глубоким прискорбием наблюдает продолжающуюся нужду в рабочих округах страны». Ваши монархи способны на такие высказывания?

– Наши и не на такое будут способны, когда их заставит революция.

– Но ведь наша королева говорит это сама, по доброй воле. Что ни утверждайте, а в нашей стране революция невозможна, – говорил банковский служащий.

Три с половиной года назад вместе с отцом Фридрих был несколько дней в Англии. Это случилось перед Бременом. Но удивительно – Фридрих смутно помнил те дни.

Тогда отец ни на шаг не отпускал его от себя. Отец встречался с фабрикантами и биржевыми дельцами, всем им он представлял Фридриха, старшего сына, надежду рода Энгельсов, мальчишку с завихрениями, но богато одаренного, а завихрения – на то и молодость, чтоб было что вспомнить в зрелости.

Дельцы улыбались, скользили равнодушными глазами по лицу Энгельса, помедлив, протягивали руку. Фридриху были неприятны фальшивые улыбки их, и жесты, и приличествующие фальшивые слова. В те дни все, связанное с отцом, казалось ему лживым, пропитанным единой надеждой – урвать друг у друга выгодные сделки, разведать друг у друга секреты.

У Фридриха же были свои мысли, свой туманный, но запертый от чуждых взглядов мир. Он не допускал в этот мир ничто внешнее. Англия была тогда внешним, идущим от отцовской воли.

Сейчас же происходило другое.

Уже на следующий вечер Фридрих отправил первую корреспонденцию в «Рейнскую газету» Марксу.

Всего таких статей о свежих впечатлениях от Англии от написал пять, они так и назывались «Письма из Англии». «Рейнская газета» печатала их весь декабрь. При любой возможности Фридрих заводил разговоры о делах внутри Британского королевства. И каждый попутчик уверял его, что на острове социальная революция невозможна. И все же попутчики Фридриха не убедили. Об этом он и рассказывал в первых статьях.

«…Только насильственное ниспровержение существующих противоестественных отношений, радикальное свержение дворянской и промышленной аристократии может улучшить материальное положение пролетариев» – так думал он. Но если бы его спросили тогда, кто же займется этим свержением, он бы скорее всего недоуменно пожал плечами.

Из Лондона в Манчестер ходили поезда. Это было чудо, едва лишь появлявшееся на континенте, чудо человеческой изобретательности, технического прогресса.

Фридрих не видел прежде паровозов и теперь с интересом наблюдал, как кочегар ведрами наливал воду в котел.

Потом паровоз пошипел, пустил тонкую струйку пара.

Из здания вокзала вышел служитель в расшитой галунами форменной одежде, ударил в большой медный колокол, громко объявил об отправлении поезда.

Фридрих нашел свой вагон, занял место.

После третьего сигнала поезд задергался, стронулся и покатил мимо грязных серых строений. Вагоны затряслись, поезд мчался уже быстрее лошади.

– Что там за странное черное облако? – спросил Фридрих у попутчика, рядом с которым ехал в город своей будущей работы.

Из-за горизонта надвигалась неуклюжая черная туча.

– Манчестер, сэр.

Они проехали еще, и туча разделилась на несколько таких же густых черных облаков. Потом и облака разделились на десятки, сотни поменьше. А затем показались и высокие фабричные трубы, из которых эти облака угольной гари лезли к небу.

– Что делать, сэр. Джеймс Уатт совершил великое открытие, когда изобрел паровую машину, но он не подумал о своих детях, которые вместе с нами дышат тем, что не сгорело в топках котлов, – проговорил попутчик. – Те, кто имеют здесь фабрики, делают хорошие деньги. Остальные мрут от чахотки.

Итак, он снова занялся коммерцией, стал конторщиком фирмы «Эрмен и Энгельс».

Эту фабрику «Виктория Милль», расположенную на окраине Манчестера, Петер Альберт Эрмен, урожденный голландец, получил в наследство в начале двадцатых годов. Как и другие, она потихоньку коптила небо, поставляла ординарную и трикотажную пряжу, нитки для шитья. Склады ее были завалены тюками хлопка, собранного неграми на американских плантациях.

Производство шло неспешно, приносило небольшой доход, пока в дело не влились деньги нового компаньона – Фридриха Энгельса-старшего, а главное, его энергия и предприимчивость. На фабрике скоро появились быстроходные станки, производство расширилось, доходы стали приумножаться.

За пять лет Энгельс сумел отлично поставить производство на двух отделениях фирмы в Германии – в Бармене и Энгельскирхене.

Братья Эрмены уважали деловые качества немецкого компаньона и его честность. Здесь, на английском отделении, они слегка надували его.

Фридриха-младшего они встретили вежливо, но большой радости не выказали.

Они сняли ему довольно дорогую квартиру, в центре, подальше от фабрики, но Фридрих в первые же дни нашел новое жилье поблизости от работы, в тихом и чистом районе Шосуэт.

Он вел всю переписку фирмы, посещал биржу, заключал договора с торговыми агентами других фирм, иногда уезжал по делам предприятия в соседние города.

Работы было больше, чем в Бремене у добродушного консула Лейпольда. Времени на писание писем не оставалось. В обед, когда конторщики уходили, Фридрих тоже работал. В эти минуты он успевал сделать выписки из книг братьев Эрменов. Он пересылал эти выписки отцу, отец сопоставлял их с цифрами, которые сообщали ему в отчетах компаньоны.

Каждый горожанин живет в своем городе – это открытие Фридрих сделал еще в Берлине.

Прусский офицер, командовавший их ротой, однажды рисовал для своего друга план улиц. Он отметил казармы, расположение штаба, несколько площадей и дворцов, десяток ресторанов и увеселительных заведений. Все остальное в Берлине было для него большим белым пятном, непознанной землей.

Эдгар Бауэр – тот рисовал свой город. На главное место он поставил университет, потом редакции газет, театры, кондитерскую и погребки на Фридрихштрассе, но он понятия не имел об учреждениях, которые стояли на соседних улицах.

Их планы были картами разных городов. У одного – казенно-служебный с легкомысленным дополнением, у другого – город студентов, журналистов и разудалых мыслителей.

То же было и у жителей Манчестера. Братья Эрмены не имели понятия о том, что было через несколько улиц, за новым шестиэтажным зданием фабрики «Виктория Миль», потому что никогда там не были.

В один из первых вечеров Фридрих отправился изучать город.

Сначала дома были вполне приличными. С крошечными садиками и газонами, на которых толстым слоем лежала черная гарь.

Потом к нему пристал нищий. В рваной одежде, он протягивал вперед трясущиеся руки.

– Сэр, у меня голодные дети и больная жена! – говорил он.

Фридрих приостановился, полез за кошельком.

– Сэр, вы добрый человек! У вас разорвалось бы сердце при виде моей больной жены и голодных детей, – повторял нищий.

И едва Фридрих протянул купюру, нищий выхватил ее, словно боялся, что молодой джентльмен станет требовать деньги назад.

– Напрасно вы это сделали. – Около них остановился пожилой рабочий, которого Фридрих видел на своей фабрике. – А ты пошел отсюда вон! – прикрикнул он на нищего.

– И не напрасно! И не напрасно! Добрый джентльмен сам знает, что делает! – огрызнулся нищий, но отошел в сторону.

Фридрих хотел было возмутиться.

– О нет, сэр, это не бедняга, это профессиональный нищий, а живет он иногда богаче меня. Таких по-научному сейчас называют люмпен. Мне ведь вы не станете подавать милостыню?

Рабочий кивнул Фридриху как знакомому и пошел по своим делам. Дома на улице становились грязнее. Мусор, зловонные кучи лежали прямо под окнами, в них рылись дети, какие-то взрослые оборванцы с обрубками вместо рук.

Скоро он натолкнулся на другую сцену.

Солидный, но неряшливо одетый мужчина, видимо владелец дома, стоял около полуразвалившейся подворотни и наблюдал, как двое парней вытаскивают из дверей старую кровать, продранное кресло, всякую домашнюю утварь.

Женщина с разлохмаченными волосами хватала владельца за руки и, громко плача, умоляла подождать еще месяц.

– Хотя бы неделю! И муж найдет работу! Ему же обещали! – выкрикивала она. – Дети, дети! – Она поворачивалась к трем тощим девочкам разного роста. – Попросим вместе у мистера Холвуда! Ну подумайте, разве можно так, на ночь глядя!

Владелец дома брезгливо отнимал от женщины свои руки, которые она все еще пыталась схватить.

Рядом угрюмо молчал, уставившись в землю, мужчина лет тридцати пяти, на правой руке его не было нескольких пальцев.

Чуть в стороне от них был констебль, он равнодушно за всем наблюдал.

– Крошки! Мои бедные крошки! Ну скажите же, куда я денусь с ними! – кричала женщина, повернувшись к констеблю.

А владелец дома лениво отвечал:

– Надо было подумать, прежде чем их нарожать.

«Странно, здесь так много инвалидов, словно все они солдаты, вернувшиеся с больших сражений», – подумал Фридрих. Денег в кошельке его почти не было, все он отдал тому нищему, осталась какая-то мелочь и ее было неловко предложить страдающей женщине.

Внезапно одна из девочек, самая старшая, ей было лет тринадцать, заметила Фридриха, и ей, видимо, пришла какая-то мысль.

С решительным видом она отошла от матери, схватила Фридриха за руку и вдруг, улыбнувшись, подмигнула ему.

– Сэр, пойдемте со мной туда, там пустой дом и нас там никто не увидит.

Фридрих испуганно отшатнулся от нее.

Она была такая тонкая, жалкая девчонка, в коротком стираном платье, но лицо ее выражало решимость заработать и спасти мать.

– Сэр, послушайте, я все уже умею, мне подруги рассказывали, как это делается, пойдемте со мной!

«Что же это, ужас какой!» – подумал Фридрих и взглянул на мать.

Мать девчонки смотрела на них с надеждой и, чуть улыбаясь, согласно кивала Фридриху.

Констебль лениво разглядывал их всех, и под его взглядом Фридрих отошел на несколько шагов.

– Сэр! – не отставала девчонка. – Если вы брезгуете мной, дайте хотя бы на ночлежку моей матери и сестрам, мы с отцом обойдемся. Всего на одну ночь, сэр!

Фридрих достал всю мелочь, которая была в кошельке, протянул ей. Радостная, она сразу побежала к матери.

Это нищенство было уже не притворным.

И другое нищенство тоже было настоящим: за окнами, занавешенными тряпками, где копошились дети; а окна эти зияли повсюду, а около домов и тех же куч мусора снова бродили слабосильные, изнуренные работой мужчины, спины у них были искривлены. «Оттого что они с шести лет стоят у станка, – понял Фридрих, – но почему же многие из них – инвалиды? Неужели так они и рождаются – кто без пальцев, кто без руки или ноги?» Лица у женщин и у детей были старческими, и все они выражали одинаковую безрадостность и безнадежность.

Неожиданно он увидел тоненькую невысокую девушку с густыми рыжими волосами. Эту девушку он заметил днем на своей фабрике, а сейчас она шла по улице ему навстречу.

Глаза их встретились, и Фридрих улыбнулся ей.

– Боюсь, что, нечаянно забредя в наш квартал, вы не знаете, как теперь выбраться. – Девушка смотрела на него прямо. И во взгляде и в голосе ее Фридрих почувствовал достоинство. – Как вам удалось попасть на наши улицы? Такие джентльмены, как вы, сюда не ходят.

– Изучал город, хотел посмотреть жизнь рабочих…

– Рабочих? – переспросила девушка с удивлением. – Если бы вы готовились в фабричные инспектора, я бы еще поверила, а так – согласитесь, что вы просто неудачно пошутили.

– Отчего же, я не шучу. Когда думаешь о социальной революции, надо изучать…

– Ого! Социальная революция! – девушка удивилась еще сильнее. – Такие слова можно услышать только от чартистов, и то лишь от некоторых.

– Об этом говорят не только чартисты, – уклончиво ответил Фридрих.

Они не заметили, что уже несколько минут шли рядом.

Перед ними расстилалась широкая лужа.

Фридрих перепрыгнул ее. Девушка прыгнула вслед за ним. Приземляясь, она слегка коснулась его плечом и покраснела.

– И вы серьезно об этом думаете или так, для забавы? Честное слово, трудно поверить, чтобы вы всерьез думали о нашей жизни!

– Настолько серьезно, что хотел бы завтра пойти в коммунистический холл на лекцию для рабочих. Только не знаю, разрешат ли мне свободно туда пройти.

Девушка посмотрела на него со вниманием.

– Если вы в самом деле не шутите, то я смогу вас туда провести. Я уже давно хожу на эти лекции…

– Буду вам благодарен.

– Но учтите: сболтнете своим друзьям-фабрикантам, что были там, они от вас отшатнутся, как от заразного.

Девушку звали Мери. Она была дочерью ирландского рабочего. Они встретились недалеко от коммунистического холла. К широкому зданию подходили люди со всех сторон. В основном это были рабочие, мужчины и женщины в одежде, про которую принято говорить, что она бедна, но аккуратно выстирана и заштопана.

– Не страшно вам, господин, изучающий жизнь рабочих? – спросила Мери, введя его в зал.

В зале было густо от людей – здесь помещалось тысячи две-три. Наверху оркестр и хор исполняли религиозные гимны.

– Так вы меня привели на богослужение? – Фридрих тоже решил уколоть девушку.

– А вы прислушайтесь к словам.

Фридрих прислушался. Оказывается, хор на церковные мотивы исполнял песни не о боге. Хор пел о жизни рабочего, о новом нравственном мире, который скоро придет, и все тогда будут вместе работать и жить безбедно, радостно.

В углу продавали прохладительные напитки.

– Посмотрим, есть ли новые книги? – И Мери повела Фридриха в противоположный угол, где был книжный киоск.

Там Фридрих неожиданно увидел переводы «Общественного договора» Руссо, брошюры английского социалиста Оуэна, сочинения Вольтера. Все они стоили дешево. Даже «Жизнь Иисуса» Штрауса лежала здесь, изданная по-английски.

– Вы, говорят, приехали из Германии и не знаете наших стихов, а я люблю вот этого поэта. – И Мери показала на тонкую книжечку Шелли. Она только что купила ее в киоске.

– «Ирландия! Придет твоя весна!» – прочитала она строку из Шелли.

– Как раз эти стихи я перевел на немецкий! – обрадовался Фридрих. – Я их тоже часто вспоминаю.

Торговля в киоске шла хорошо. Люди подходили один за другим, листали брошюры и книги, отходили с покупками.

– Это удивительно! – не удержался Фридрих. – Я думал, что рабочие невежественны и книг не читают.

– Откуда вы это взяли? – Мери посмотрела с недоумением. – Ой, я поняла! Если вы говорили только со служащими банков да с клерками, то, конечно, о них не скажешь, что они большие книгочеи. Они, может быть, и читают какую-нибудь свою газету, а Шелли или Байрона – нет. Чтение книг для них занятие неприличное. А мы-то как раз книги и читаем.

Оркестр неожиданно замолчал, и все разговоры в зале тоже сразу стихли. К трибуне вышел лектор.

Это был человек лет тридцати пяти в простой недорогой одежде, в шляпе. Шел он слегка вразвалку и уже заранее улыбался. У трибуны он снял шляпу, приветственно помахал слушателям.

– Джон Уотс, я его знаю, – шепнула Мери. – Он был раньше портным, а сейчас умней любого доктора философии.

Лектор Уотс осмотрел зал, все также улыбаясь, и спокойно, словно беседовал не с двумя тысячами людей, а с одним лишь человеком, заговорил:

– Вы, наверно, удивляетесь: а чего это он улыбается? А как же мне не улыбаться, если я сейчас встретил такого наивного человека, что смех да и только! Человек этот беден, и решил он, что бедность его не от зла окружающей жизни, а от бога. А так как он не знал точно, в какой церкви молитвы доходят до бога быстрей, то решил обежать все церкви и сновал, как челнок на ткацком станке. То к католикам бежит, то в англиканскую церковь. И что думаете: бог ему помог? Нет. В католической церкви у него уперли кошелек, а в англиканской – легче: там лишь носовой платок стащили. Вот человек и думает: неужели богу мало его молитв, и он позарился еще на кошелек с платком, чтобы было чем ему, богу, нос утирать!

В зале громко засмеялись.

– И не догадывается тот человек, что не от бога происходят несчастья жизни. Бог тут ни при чем, да его, честно говоря, ребята, и вовсе нету. А несчастья происходят от трех зол: от частной собственности, от церковников, которые выдумали этого самого бога, чтоб нас дурачить, и от буржуазного брака. Победим мы эти три зла, поделим богатства мира между всеми, станем дружно работать, так чтоб и заработанное не в чужой карман класть, а в наш, – вот тогда никому не придет в голову красть у соседа кошелек.

– У нас каждое воскресенье такие лекции, – сказала Мери, когда они через час вышли из зала вместе со всеми рабочими.

– И власти их разрешают?

– Видите, полисмен при входе стоит. А некоторые даже переодеваются и тоже ходят послушать. Когда летом у нас тут все бастовали, полисмены тоже подумали начать забастовку… Ну как, господин наблюдатель, понравилась вам лекция? Если захотите, могу и с лектором познакомить.

– Еще бы! – ответил Фридрих. – Честно говоря, я даже не подозревал, что такое происходит уже сейчас.

– Ну, тогда пока. У меня дела еще есть в ирландском квартале. – И Мери так же неожиданно исчезла, как и появилась.

Они стали часто видеться, и Фридрих удивлялся, откуда эта девушка берет силы – после работы она еще могла шутить и читать серьезные книги.

– На нашей фабрике не так уж и плохо, – ответила она, когда Фридрих сказал ей об этом. – А вы знаете, что есть фабрики, где работают по четырнадцать часов. Где хозяева специально нанимают детей и женщин, чтобы платить им меньше. Есть фабрики, где два раза в неделю детей оставляют работать на ночь. Дают им час поспать, а потом надсмотрщик палкой гонит их к станкам.

– Разве вы не знаете чартистов? – удивилась Мери, когда Фридрих спросил про них. – Летом они устроили бучу, да их вождь застеснялся. Тогда в холле собирались последователи Оуэна, социалисты. Они за новый нравственный мир и против политики. Некоторые так ходят-ходят на лекции, а потом подкопят денег и едут в Америку, чтобы жить там коммуной. А чартисты – те, наоборот, за политику. Они борются за народную хартию, за шесть пунктов. Они думают, что будет избирательное право рабочим, и мы сразу выберем своих в парламент, и власть будет рабочая. Понятно я объясняю?

Фридрих улыбался. Все это он уже приблизительно знал. И в Берлине и в Бармене он читал английские газеты.

– Я вам лучше про это лето расскажу, то, что сама видела, – предложила Мери. – К лету многим жить стало совсем трудно. Сначала снизили зарплату углекопам, потом плотникам и гвоздарям, а там и до ткачей добрались. Тут и началось. Рабочие стали собираться, шли от фабрики к фабрике и всех убеждали бросать работу. В Манчестере сначала еще работали, а вокруг в городках все требовали народной хартии. Потом они объединились, и сразу тысяч десять вошли в город.

– А власти?

– Власти их, конечно, сначала хотели задержать. Но вожди, те, которые вели рабочих, объяснили, что беспорядка они не сделают, сами только и добиваются что мира, закона и порядка. И власти тогда тоже присоединились к забастовщикам. На нашу фабрику пришло человек триста. Говорят: «Кончай, ребята, работу, присоединяйся к нам!» А наши только того и ждали, сразу: «Да здравствует революция мирным, законным путем!». Вы бы как себя повели? Вы ведь все-таки хозяин.

– Я бы? – переспросил Фридрих. – Я бы тоже забастовал.

– И правильно. Что толку спорить, если против тебя народ. Было смешно смотреть, как некоторые хозяева шли вместе с рабочими. Но это только некоторые – те, кто умнее. В общем, через несколько дней половина страны бастовала. И вы думаете, беспорядок какой-нибудь был? Поначалу лавки, конечно, закрылись. Но рабочие ни одной витрины не тронули. Уж если совсем были голодные, просили отпустить им хлеба да молока, – так лавочники отпускали. Все радовались: как же, и революция происходит, и законы соблюдены. Потом приехал вождь чартистов, поздравил со скорой победой, еще раз призвал уважать законы и отправился назад в Лондон. Рабочие с неделю еще пособирались на площадях, поговорили о хартии, о соблюдении законов, но есть-то уже было нечего, так и разошлись по домам. Я думаю, начихали бы на эти законы, тогда бы и победили.

– Я тоже так думаю.

– Теперь кое-кто из чартистов стал умнее. Вы почитайте их газету «Северная звезда».

– Я каждый выпуск ее читаю.

– Во-во, там такой молодой парень стал редактором, Гарней. Говорят, отчаянная голова.

– Не понимаю, как это вы можете рассуждать о социализме, а одновременно носить дорогой фрак и заниматься коммерцией. Я бы повесилась от такой путаной жизни, – говорила Мери, оглядывая квартиру, в которой жил Фридрих.

Это была обычная квартира, но для Мери, после ее развалюхи, она казалась дворцом, а уважения к дворцам она не имела.

– И сколько лишнего у вас тут наставлено! Одну вещь продать – и то можно целую семью месяц кормить. Да ладно, вы же не виноваты, что в такой семье родились, – решила она утешить Фридриха. – Ну, скоро придет ваш немецкий друг?

Они ждали знакомого Фридриха, поэта Георга Веерта.

Прежде в Эльберфельде Фридрих едва знал его. Перед Англией Бланк показывал стихи Веерта, и Фридриху они понравились. Он запомнил кое-что и по дороге на остров повторял про себя:

Еще улыбку подари одну,
И я отправлюсь из страны в страну.

Веерт был на два года младше, а старшие в том возрасте редко отмечают тех, кто моложе. И пока Фридрих учился в гимназии, он не знал о существовании пасторского сына из Детмольда-на-Рейне, приехавшего учеником в один из торговых домов Эльберфельда. Потом, когда он и сам сел за конторку, они здоровались, но их интересы не пересеклись тогда.

Теперь Веерт работал в Брэдфорде, торговым агентом германской фирмы, они встретились случайно в поезде, разговорились, даже проехали нужную станцию и со смехом пересели во встречный поезд. А сейчас Веерт должен был приехать к Фридриху в гости.

– Я познакомлю вас с Мери, она настоящая ирландская пролетарка, отец работал красильщиком, сама – прядильщица на фабрике. Девушка чрезвычайно интересная и к тому же красивая, – обещал Фридрих Веерту.

Веерт привез с собою только что вышедшую книгу бывшего немецкого портняжного подмастерья Вейтлинга «Гарантии гармонии и свободы».

– После наших разговоров я увидел эту книгу и решил, что она будет вам интересна, Фридрих.

Специально для Мери они говорили по-английски.

Мери приготовила легкую закуску, Фридрих принес бутылку рейнвейна, а Веерт продолжал говорить о книге.

– Этот Вейтлинг – человек удивительный, я бы сказал – гениальный! И откуда у простого портняжного ученика такое прозрение, такой литературный талант? Говорят, триста рабочих собрали деньги, чтобы напечатать его книгу.

– И что важно – идея коммунизма исходит не от философов, а от бедного портняжного подмастерья, – проговорил Энгельс.

– Как-то странно вы сейчас оба удивляетесь тому, что и рабочий умеет думать! – вставила Мери.

– Да нет, Мери, я как раз так не думаю, и доказательством тому то, что я привез книгу Вейтлинга.

Веерт вскочил со своего кресла и стал ходить по гостиной от стены к стене.

– Ни немецкие философы, ни французские не смогли додуматься до того, что понятно ему. Он вышучивает Фурье за его надежды на денежных тузов. Только политическая свобода, настоящая, а не фальшивая. Свобода союзов, печати, выборов – вот к чему он зовет.

– И что же власти, они сами это позволят? – спросила Мери.

– «Всякую власть, основанную на насилии, надо заменить простым управлением, организующим различные отрасли промышленности и распределяющим продукты» – вот что он говорит.

– Здорово! – обрадовался Энгельс. – Интересно, что в Англии об этом тоже многие пишут, но Вейтлинг, видимо, опередил их всех. Если эта книга получит распространение в Германии, то о революции заговорят в полный голос. Я пишу сейчас статью, в которой доказываю, что мы, немцы, вышли на дорогу к коммунизму через философию. Идея коммунизма пришла к нам как результат развития немецкой классической философии от Канта до Гегеля и Фейербаха.

– У вас как-то все от ума, – вмешалась Мери. – Вроде бы и согласна я с вами и с этим вашим Вейтлингом, а как посмотрю на ваши приличные костюмы, так и берет меня мысль: ну куда вы годитесь в друзья рабочим, когда сами вы коммерсанты.

– Это у нас не только от ума, но еще и от сердца, Мери, – тихо и немного грустно проговорил Веерт. – А среди своих, среди коммерсантов, мы выглядим, конечно, как среди волков собака.

– Ладно, о вас с Фридрихом я не говорю, а скажите мне, кто, по-вашему, завоюет коммунизм? То, что власти нам не принесут его на золотом блюде, это я поняла. Так как же его тогда взять?

– У Вейтлинга это сказано. Коммунизм завоюют люмпен-пролетарии, бродяги и нищие вместе с ремесленниками.

– Кто-кто? – Мери громко расхохоталась. – Он так и говорит: «люмпены»? – Она продолжала смеяться. – Ну и развеселили вы меня своим мудрецом.

– Как только ремесленник станет нищим, так он и поднимется на борьбу, – попытался объяснить Веерт.

– Я думаю, и образованные классы в Германии стали уже понимать, что коммунизм – необходимое и неустранимое следствие развития философских идей, – добавил Фридрих.

– Плохо вы еще знаете самую обыкновенную жизнь, вот что я вам скажу. – Мери больше не смеялась, она говорила серьезно и строго. – Человек только тогда себя уважает, когда в руках у него дело, работа. А нищий да бродяга – им все равно, лишь бы желудок был сыт. Они, конечно, и к революции могут присоединиться и бунт устроить, но надежности в таких людях нет. А раз уж вы так рассуждаете, пошли со мной, мне надо в ирландский квартал, я вам покажу надежных людей.

И вновь Фридрих шел по узким кривым улицам среди полуразвалившихся строений, куч зловонного мусора и вязких луж.

– Как вам говорили – у каждого есть кусок говядины на обед? – язвительно спрашивала Мери. – Вы узнали бы лучше у этих бледных детишек, почему у них кривые ноги да лица опухшие. Ясно, что не с куска говядины. А ведь отцы их работают, да и сами они работают тоже. Фабрикантам выгодно ставить их к станкам, потому что они им платят вчетверо меньше. А что дети почти не растут, до этого никому дела нет.

– Мери, я давно хотел узнать, почему здесь так много инвалидов? – негромко спросил Фридрих.

– Да как же вы рассуждаете о социальной революции, если самого простого не знаете! Потому и много инвалидов, что с детства они работали. Заснет ночью мальчишка, пальцы ему и отхватит машиной.

Мери шла быстрыми шагами, это были ее родные улицы; Фридрих и Веерт едва успевали за нею, обходя широкие лужи.

Пожилой низкорослый мужчина махнул Мери рукой из-за угла.

– Я сейчас, извините, – сказала она Фридриху и о чем-то тихо заговорила с мужчиной.

Видимо, мужчина настойчиво ее уговаривал, а она отрицательно мотала головой. Потом постояла молча, в нерешительности, как бы раздумывая, и наконец кивнула Фридриху.

Фридрих взглянул на Веерта, пожал плечами и подошел, улыбаясь.

– Тут дело опасное, так что вы сразу скажите, сможете или нет, – проговорил мужчина.

– Какое дело?

Мужчина взглянул на Мери, внимательно оглядел Фридриха.

– Надо спрятать человека на день или два, пока мы его не переправим дальше.

– Он делает как раз то самое, о чем вы говорили со своим другом. И его ищет полиция. Ясное дело – о вашем доме ни один констебль не подумает.

– Я согласен.

– Спасибо, – проговорил мужчина. – Думаю, вы понимаете, что даже ваш друг об этом знать не должен.

– Мой друг часа через два-три уедет в Брэдфорд.

– А наш человек придет к вам, когда стемнеет.

Мужчина уважительно протянул руку Фридриху, тот пожал ее.

– На этом экскурсию нашу придется кончить, – сказала Мери, – если захотите, продолжим в другой раз, а сейчас у меня тоже появились кое-какие дела.

Веерт простился с Мери, и Фридрих повел его к вокзалу.

– Очень интересная и умная девушка! – говорил дорогой Веерт. – Вам, Фридрих, повезло, что вы познакомились с нею.

Видимо, он понимал, что Фридрих договаривался с мужчиной о чем-то тайном и не расспрашивал. А Фридрих был ему благодарен.

Человек появился на квартире поздно вечером.

Был он молод и молчалив. Фридрих приготовил ему еду, постель. Предложил кое-что из своей одежды. Человек за все вежливо поблагодарил и принял.

Ирландца в нем можно было узнать не только по рыжей шевелюре, но и по выговору.

«Скорей всего, он из фениев – член тайной организации „Революционное братство“», – подумал Фридрих. Смутные разговоры об ирландцах-фениях он слышал.

– Мы в нашей стране тоже боремся за республику и свободу, – решил завести разговор с ним Фридрих.

– Да, мы знаем об этом, – ответил ирландец.

– У нас на континенте многие сочувствуют вам. Мы следим за вашей борьбой по газетам.

– Да, мы знаем об этом, – снова ответил собеседник.

– Я думаю, всем, кто борется за свободу, надо объединиться, ведь у нас общее дело.

– Да, мы знаем об этом, – в третий раз ответил ирландец, а затем извинился и ушел в свою комнату.

Молчаливый гость пробыл в квартире Фридриха и весь следующий день, а потом так же тихо скрылся в темных улицах.

Через несколько дней Мери сама зашла домой к Фридриху. Фридрих узнал ее по скорым шагам издалека. Она едва успела захлопнуть дверь, как сразу проговорила:

– А знаете, я теперь вам поверила. Так что, если хотите со мной дружить дальше, я готова.

Мери несколько раз говорила об отчаянном парне Джордже Гарнее из газеты «Северная звезда».

– Он у них там самый крайний. С шестнадцати лет с чартистами, Марата называет своим героем, даже подписывается часто: «Друг народа», даже фамилию свою произносит на французский манер: «Гарни». Он вам точно понравится.

От Брэдфорда, где жил Веерт, до Лидса было шесть миль.

Фридрих приехал в Лидс, разыскал редакцию, а в ней долговязого двадцатипятилетнего Гарни, с румяными щеками и светлой кудрявой шотландской бородой. Среди бритых английских лиц бороды были редкостью, и они взглянули друг на друга как члены тайного братства.

Они спустились вниз, зашли в небольшой кабачок, Гарни заказал себе кофе, Фридрих – пива.

– Я читаю все ваши номера и очень интересуюсь чартистским движением, – говорил Фридрих.

– Первый раз вижу немца, который так безупречно разговаривает по-английски. Если вы и думаете так же, как мы, то можете не уверять, что вы – немец, вы – англичанин.

– Ваши статьи мне близки, но знаете, только не обижайтесь, иногда они разочаровывают.

– Так-так, это интересно. – Гарни уже выпил свой кофе и теперь подносил чашку ко рту, словно в ней что-то еще оставалось.

– Порой чартисты кажутся отчаянными ребятами, но только порой – пока дело не доходит до дела. А уж эта вера в мирную революцию – она просто наивна. Вам, то есть чартистам, придется еще не один год собирать митинги, пока в парламенте прочитают первый пункт из народной хартии.

– Послушайте, а как вы догадались об этом? – Гарни даже подскочил.

– О чем?

– Я как раз сегодня точно эти слова говорил в редакции, когда ругался с нашими сонными мухами! Неужели вы сами дошли до этого?

– Дойти не так-то и трудно. И что еще меня удивляет – теоретическая ограниченность многих ваших людей.

– То есть как это – ограниченность? Тут я с вами не согласен.

– Во многих ваших требованиях, вы простите, что я говорю ваших, так вот, во многих требованиях нет полета мысли, они чересчур приземлены. Коммунизм – единственно возможный вид разумного государства. Это доказала современная немецкая философия, и любые требования должны исходить от этой мысли.

– Наши социалисты говорят об этом. Читали, конечно, Оуэна?

– Читал. И вам было бы неплохо соединиться с ними. И у вас и у них цели общие, только разные пути.

– Среди них есть неплохие парни, и мы с ними часто сотрудничаем. Только жаль, что они против политического движения. А уж о революции с ними лучше и не заговаривай.

К ним подошел официант, на маленьком подносе принес новый кофе для Гарни и новое пиво для Энгельса.

– Знаете, Энгельс, так интересно я давно уже ни с кем не говорил. У вас ко всему подход свежего человека. И видно, что вы об этом много думаете. Вы бы написали статью о социалистическом движении на континенте…

– Как раз этим и занимаюсь сейчас. Познакомился с людьми из «Нового нравственного мира» и пишу для них именно такую статью. И недавно я пришел к довольно неожиданной мысли… Вам это интересно? – перебил себя Фридрих.

– Еще как!

– Каждая страна, я имею в виду Германию, Францию и Англию, пришла к идее коммунизма по-своему. Германия – через философию, так сказать, теоретически. Французы – те политическим путем убедились, что сами по себе требования политической свободы и равенства – недостаточны. Для справедливой жизни этого мало.

– Ну, а мы – мы пока практики, так я понимаю? – Гарни рассмеялся.

– Да, вы обратились к коммунизму от практической жизни, вас заставило быстрое обнищание рабочих.

– А ведь вы, пожалуй, правы, хотя я никогда не задумывался об этом, – с удивлением проговорил Гарни. – Я впервые столкнулся с социалистическими идеями мальчишкой, отец мой, моряк, отдал меня в ученики в типографию. Я набирал статью Оуэна и сопоставлял ее со своей жизнью.

– Мне говорили, вы и в тюрьме успели посидеть? – с уважением спросил Фридрих.

– Верно говорили. Несколько раз сажали за продажу запрещенных газет рабочим.

Они вышли из кабачка, с полчаса еще проговорили, прохаживаясь по улице.

– Вы сейчас ругали нас, чартистов, за веру в мнимую победу народной хартии, – раздумчиво говорил Гарни. – Так оно и было семь лет назад, когда писались эти шесть пунктов. Тогда казалось просто – будет равное избирательное право и власть сразу перейдет к рабочим, ведь нас же больше, чем аристократов и буржуа. И все время надеялись – победа завтра, ну еще чуть-чуть, и она придет. И ведь так хочется обойтись без пролития крови! А сейчас, вы знаете, что мы написали на членских карточках «Лондонской демократической ассоциации»?

– «Тот кто не имеет меча, пусть продаст свою одежду и купит его», – процитировал Фридрих.

– В чартистском конвенте я как раз и выступаю не только за стачки, но и за вооруженное восстание.

– Иначе бы я и не приехал знакомиться с вами.

– Да и я бы не стал прогуливаться по улице, когда мне давно пора быть в редакции, если бы вы думали иначе. Здорово, что и на континенте есть люди, думающие так же, как мы. Честно говоря, мы об этом лишь догадываемся.

– Потому я и пишу свою статью.

В квартире были Мери, Фридрих и Веерт.

Немало в жизни страданий,
Лишений и злых тревог.
Кого не замучит дьявол,
Того доконает бог.

Веерт кончил читать и отпил немного вина.

– Георг, милый, да вы хоть понимаете сами, какой вы талантливый поэт!

– Да бросьте, вы просто преувеличиваете, Фридрих. Эти стихи и написал еще в Германии, как раз перед отъездом в Англию, и назвал их «Рейнские виноградники».

– Неужели не пытались напечатать их?

– А зачем? Главное, что они есть, а к славе Фрейлиграта я не стремлюсь. Да и где сейчас напечатаешь их? «Рейнская газета» закрыта, «Ежегодники» Руге – тоже.

– Кстати, мне пишут, что Фрейлиграт стал задумываться; я уверен, что он скоро будет среди тех, кто думает, как мы.

Веерт сложил листок со стихами вчетверо и собрался убрать его и карман.

– Георг, вы могли бы подарить мне это стихотворение?

– Конечно, буду рад. У вас оно хотя бы сохранится, а я-то его уж точно потеряю.

Фридрих бережно взял листок.

– Хорошо, хоть в Швейцарии держится Фребель. Прежде он издал мою статью о прусском короле, а сейчас к нему перешел «Швейцарский республиканец». Вся остальная свободная печать порушена.

– И он наряду с другими «превосходными политическими писателями» пригласил и вас?

– Как вы узнали? – удивился Фридрих.

– Из той самой газеты Фребеля.

– Я написал для него большую статью. Назвал, конечно, «Письма из Лондона», хотя, говоря по правде, все написано здесь, в Манчестере. И многое – благодаря Мери. Это она ткнула меня носом в жизнь рабочих. – Фридрих принес из кабинета несколько страниц и прочитал их по-английски, чтобы и Мери поняла тоже: – «…В Англии наблюдается тот замечательный факт, что чем ниже стоит класс в обществе, чем он „необразованнее“ в обычном смысле слова, тем он прогрессивнее, тем большую будущность он имеет. В общем, такое положение характерно для всякой революционной эпохи… Но, пожалуй, никогда еще предзнаменование великого переворота не было столь ярко выраженным, столь резко очерченным, как сейчас, в Англии…» Короче, Георг, за эти месяцы я понял кое-что важное.

– Я как раз тоже об этом задумываюсь. – Веерт посмотрел на Мери и, неожиданно улыбнувшись, вынул из кармана новый листок бумаги. – Хотите послушать еще одно стихотворение? Не знаю, поймет ли его Мери…

– Я учу немецкий язык, – сказала Мери по-немецки.

– Тогда начинаю. Думаю, кое-кто увидит здесь себя. – И Веерт начал читать:

На корабле к нам приплыла
Она из Типперери.
Да, кровь горячая была
В ирландке юной Мери.
Едва сошла она в порту –
Всем сразу ясно стало:
Как роза дикая в цвету
Она красой блистала!

Веерт взглянул на Мери. Та от смущения опустила голову и смотрела в пол.

– А сейчас достанется одному нашему знакомому джентльмену. – Веерт подмигнул Фридриху и стал читать дальше:

Но Мери взор всегда был строг,
Когда, огнем объятый,
Ей о любви твердил, как мог,
Верзила бородатый…
Дорогой шла она прямой,
Сурово брови сдвинув.
И, никому не говоря,
Всю выручку хранила,
Чтоб выслать все – в день января
В свой край ирландский милый:

А конец такой, если вам не надоело:

«Пускай мой дар родной стране
Как помощь поступает.
Точите сабли! На огне
Пусть ярость закипает!
Не заглушить и в сотню лет
Трилистник Типперери
Английской розе!.. Свой привет
О’Коннелу шлет Мери».

– В О’Коннеле Мери уже разочаровалась, – сказал Фридрих, – а за стихи – спасибо, Георг.

– Я-то под вашим руководством в нем разочаровалась, а многие ирландцы верят в О’Коннела, как в бога.

– Я как раз написал о нем в той статье для «Швейцарского республиканца». С одной стороны, он делает вид, что борется за освобождение Ирландии, а с другой – предлагает британскому правительству с помощью ирландцев подавить в Англии рабочее движение. И стоит в Ирландии победить революции, как буржуа вроде О’Коннела мгновенно обанкротятся, – это они ясно понимают.

Они проговорили весь вечер, а потом как и обычно Веерт заспешил на поезд, и через несколько часов ночной езды он был уже в Брэдфорде, а утром, как всегда, отправился на фабрику.

Своими строчками: «Ей о любви твердил, как мог, верзила бородатый…» – Веерт поразил сразу несколько мишеней.

Нет, о любви Фридрих не твердил. Между ним и Мери все было неясно, зыбко. Чаще Мери приходила к Фридриху сама. И она не терпела навязывания чужой воли. Первое время Фридрих еще спрашивал:

– Когда вы придете, Мери?

И всегда получал одинаковый ответ:

– Приду, когда захочу и смогу.

И в те же первые месяцы знакомства, когда у них зашел шутливый разговор о замужестве, Мери сказала с жалостью о подруге:

– Бедняжка, вы представляете, она вышла замуж за англичанина!

– Что тут страшного, ведь тот англичанин – наверняка человек хороший.

– Человек-то он хороший. Но ей пришлось из католичества перейти в англиканскую церковь, я вот о чем. Я-то ее понимаю, от любви что не сделаешь, а другие ирландцы будут ее презирать.

Фридрих знал, что многие ирландцы держатся за католическую церковь, чтобы хоть в этом быть независимыми от англичан.

– Но я ведь тоже протестант, хотя и не хожу в кирху. Меня на днях спросил приятель Эрменов, какого я предпочитаю слушать проповедника по воскресеньям. А я сказал, что в воскресенье предпочитаю утреннюю прогулку по лугам. Приятель удивленно поднял брови и проговорил: «К какой интересной секте вы принадлежите!» Он даже представить не может человека, который не нуждался бы в боге.

– Вы ведь не пойдете из-за меня в церковь менять свое протестантство на мое католичество?

– На смерть из-за вас пойду. А в церковь – надо ли?

– Видите, и мне тоже – не надо. По крайней мере, мы оба знаем, что брак между нами немыслим, и можем жить спокойно.

– Напрасно вы говорите, что лишь в Англии есть сознательные пролетарии, – сказал при встрече Гарни. – Будете в Лондоне, отыщите «Просветительное общество немецких рабочих» и найдете там своих соотечественников. Они работают уже больше трех лет.

Об этом обществе Фридрих слышал и в журнале «Новый нравственный мир». Об обществе он прочитал и в журнале, который издавал в Швейцарии Вейтлинг.

Иногда Фридрих ездил по делам фирмы. Летом 1843 года ему повезло – подвернулась поездка в Лондон.

На городской окраине он отыскал небогатый особняк. Рядом находилась мастерская бочара, и подход к дому был заставлен свежими, блистающими белизной бочками.

Фридрих прошел по коридору между бочек, вошел в дом.

Он сразу попал в библиотеку с небольшим читальным залом.

– Что вам угодно, сударь? – спросил по-немецки богатырь лет тридцати, поднявшийся навстречу из-за стола с газетами. – Мы уже закрываемся. Но если вы хотите познакомиться с газетой…

– Можно и с газетой. Но еще больше я хотел бы познакомиться с человеком по имени Карл Шаппер. И я догадываюсь, что это вы.

– Тогда я могу назвать и ваше имя. Вы – Фридрих Энгельс, мне писал о вас Гарни.

– Надо приехать в Лондон, чтобы встретить своего соотечественника и единомышленника.

– Соотечественника – не знаю, а единомышленника сегодня в Лондоне и Париже встретить проще, чем в Берлине… Меня ждет мой друг, Иосиф Молль, если хотите, пошли к нему вместе. – Шаппер оглядел модную одежду Фридриха. – Правда, боюсь, что ваш костюм испугается его хибары.

– Моему костюму неплохо живется и в ирландских кварталах, – ответил Фридрих.

– Ого! Ирландские кварталы – неплохая рекомендация любому костюму.

Так, перешучиваясь, они пошли к дому Иосифа Молля.

– Раз уж вы пришли с нами знакомиться, то давайте я в две минуты расскажу вам о себе. А потом о себе – вы. Подходит?

Фридрих согласился.

– Мой отец был сельским пастором, но дело не в этом. Я немного поучился в лесном университете, но дело опять же не в этом. А в том, что десять лет назад мы пытались штурмовать полицейскую часть во Франкфурте. Слыхали об этом восстании?

– Кое-что слышал.

– Мы надеялись, что за нами поднимется Южная Германия, но Германия не поднялась, а я три месяца отсидел в тюрьме. И еще хорошо отделался.

– Я слышал, вы и в Савойском походе участвовали?

– Это уже на другой год. Отправились из Швейцарии в Савойю. Думали поднять восстание в Северной Италии. Крестьяне нас не поняли и не поднялись, а я опять засел в тюрьму, уже на шесть месяцев… О «Молодой Германии» слышали? – спросил он вдруг.

Фридрих даже вздрогнул от неожиданности. Он давно уж не вспоминал Гуцкова.

– Я не о литераторах, – Шаппер остановился. Дорогу им преграждала повозка, груженная овощами. – И что это он по-дурацки так ее поставил, – проворчал Шаппер, поднатужился, приподнял повозку и переставил ее на другое место. – Так вот, я о тайной группе в Швейцарии. Мы ее так назвали. А Гуцков уж появился потом и спер наше название. Я привлек в «Молодую Германию» многих немецких ремесленников. Потом, когда из Швейцарии меня турнули, ходил пешком по Франции, Бельгии. Лесничим был, бочаром был, варил пиво. А в Париже вступил в «Союз отверженных», слышали о такой организации немецких эмигрантов-рабочих? Ну, двенадцатого мая в тысяча восемьсот тридцать девятом году мы устроили восстание вместе с французскими братьями, думали, Париж поддержит. И опять же, парижский народ почему-то не поддержал, а я на семь месяцев засел в тюрьму Консьержери.

– После этого Англия? – спросил Фридрих.

– Верно. У друзей моих жизнь мало чем отличается. А здесь мы пожили месяц и стали организовывать наше «Просветительное общество». У нас и лекции читаются, и даже есть гимнастический зал… А теперь рассказывайте о себе вы, – предложил Шаппер. – Хотя, постойте, мы как раз подошли к хибаре Молля. Сейчас выпьем чаю, а вы и расскажете нам троим.

– Двоим? – переспросил Фридрих.

– Троим. Еще Генрих подойдет, тоже наш друг.

Иосиф Молль жил в покосившемся одноэтажном каменном доме. Стена дома заметно осела, и не только окна располагались здесь косо, внутри тоже все стояло под уклоном. Лишь часы на стене висели прямо. Часов в комнате было несколько, а передняя каморка – та вся была уставлена часами и механизмами к ним.

– Молль у нас часовщик, – объяснил Шаппер, – хотите, и вам часы починит? Много не возьмет.

Когда Молль поднялся навстречу, Фридриха поразили его необычайно широкие плечи. Рукопожатие тоже было могучим. А глаза спокойные, умные. Третий был худенький, небольшого роста, и звали его Бауэр.

«Боже великий! – подумал про себя Фридрих. – От одних Бауэров ушел, к другому пришел. Но этот как будто бы в самом деле другой».

– Мой новый знакомый, Фридрих Энгельс из Бармена. Возможно, станет нашим другом, – представил его Шаппер. – Ну, Энгельс, рассказывайте.

Фридрих смутился. Так сразу рассказывать о себе незнакомым людям он не пробовал. Даже заикаться начал слегка.

Молль налил чаю из медного чайника, придвинул булочки.

Говорить стало легче.

– Я расскажу вам не столько о себе, сколько о коммунизме. О том, почему я считаю идеи коммунизма единственно возможным и необходимым результатом развития всей немецкой философии.

– Ого! – проговорил Шаппер и подмигнул Моллю.

Через пять минут Фридрих почувствовал, что рассказ превращается в лекцию. Он говорил об учении философа Канта, о развитии его идей Гегелем, о работах Фейербаха и, наконец, о том, что думает сейчас о коммунизме сам он.

Трое слушателей сидели перед ним со спокойными задумчивыми лицами. Они оживились, лишь когда Фридрих заговорил о Вейтлинге. Молль потянулся к стопке книг и молча показал Фридриху зачитанную брошюру того же автора: «Человечество как оно есть и каким оно должно быть».

Фридрих наконец кончил. Он не мог понять, заинтересовала эта нечаянная лекция слушателей или прошла мимо них.

Несколько минут сидели молча, допивали холодный чай.

– Все это интересно и очень умно, – проговорил Молль, – и слов нет – вы добрый, думающий человек.

– Но, – сказал, улыбнувшись, Фридрих, – тут должно обязательно последовать «но»…

– И все-таки, оно последует, ваше «но». Как-то слишком от головы у вас все происходит. Получается, что к коммунизму у вас придут и офицеры, и фабриканты, и даже короли, когда в них проникнут достижения немецкой философии. По-вашему, идеи коммунизма открыли многоумные философы и они поведут за собой мир.

– А по-вашему как?

– А по-нашему так, – заговорил Шаппер. – Я, когда прочитал работу Вейтлинга, когда понял, каким должно быть человечество, прямо задрожал от счастья. А ведь Вейтлинг, между прочим, не с кафедры какой-нибудь философской, а обыкновенный портняжный подмастерье, как мы. Самый главный враг – это собственность, она основа всех несчастий наших. Удастся поделить всю собственность поровну – вот и наступит коммунизм, и люди станут братьями. Между прочим, Вейтлинг и в Библии нашел много мест, говорящих о коммунизме.

– Очень важно образование нас самих, рабочих, хорошее воспитание наших детей. Тогда мы и сможем поднять рабочее сословие из той нищеты, в которой оно находится, – вмешался Молль. – И ведь только кажется, что коммунизм устроить трудно. На самом-то деле очень просто. Будет все у всех поровну, люди станут рождаться равные и счастливые. Вы представляете жизнь, в которой нет ни одного несчастного человека?

– Не очень, – смущаясь, ответил Фридрих.

– А я представляю. Все несчастья мира, и болезни, и пьянство, – все они от бедности, от нашей нищенской жизни, – убежденно проговорил Молль.

«А ведь это первые настоящие революционные немецкие пролетарии, и я с ними говорю, как с единомышленниками», – подумал про себя Фридрих, но сказал другое:

– Видите ли, мы с вами стремимся к одному и тому же. Просто, мой коммунизм кажется вам пока чересчур высокопарным, зато мне ваш – чересчур приземленным. Ну, поделите вы поровну между всеми людьми на земле собственность, а дальше что? Да и как это возможно поделить, например, фабрику или паровоз? А те, которые в Африке живут, или, скажем, эскимосы? Им что достанется?

– Получается, что мы идем к коммунизму навстречу друг другу, – проговорил Молль. – Вам нужна наша практика, нам – теория.

– Именно так.

– А ведь он – наш, – сказал Бауэр, который до сих пор сидел молча. – Я сначала подумал, что за щеголя Шаппер привел, а теперь вижу – вы наш. А что в частностях не сходимся, так это даже интересно. Я бы принял вас в «Союз справедливых».

– Вы член этой тайной организации? – удивился Фридрих. – Я слышал о ней кое-что.

– Мы ее основатели здесь, в Англии. Нас пока немного, но когда-нибудь мы восторжествуем повсюду, и тогда миром станут править справедливость и братство.

Лица у всех снова стали серьезными. Они ждали ответа Фридриха.

– Боюсь, что мне пока рано, – тоже серьезно и медленно проговорил Фридрих. – Когда мы сблизимся, идя навстречу друг другу, тогда я сочту за честь стать членом вашего союза.

Через несколько дней Фридрих вернулся в Манчестер.

– Ну как ваши соотечественники? Вы повидались с ними? – спросила Мери.

– Понимаете, еще несколько дней назад я считал, что в Германии о коммунизме больше думают приват-доценты да такие, как я, бывшие вольнослушатели. А оказывается, именно пролетарии-то мечтают серьезно о коммунизме. Я узнал, Мери, настоящих людей.

Ближе к осени Фридрих поехал на неделю в Остенде. Там среди окаменевших дюн стояли стройные высокие сосны. В Остенде Фридрих познакомился с Гервегами.

Гервег недавно женился, денег у жены его, Эммы, было предостаточно, и они занимали лучшие номера. «Железный жаворонок» сшил десяток костюмов у дорогого портного, подвивал волосы у лучшего парикмахера.

– Деньги надо презирать, Фридрих, – внушал он. – Если их нет – можно довольствоваться чашкой кофе да хорошей беседой, а если они нечаянно у вас оказались – спускайте их легко, не задумываясь.

Фридрих уже год знал о делах в Германии лишь по газетам, и Гервеги пересказали ему несколько новостей.

– Вам привет от моего приятеля Маркса. Он хочет пригласить вас сотрудничать в новых ежегодниках.

– Каких ежегодниках? – удивился Фридрих. – Даже Фребель в Швейцарии и тот оказался под судом, а Вейтлинга, я слышал, держат в тюрьме. Да и вам пришлось выехать.

Они сидели в удобных широких креслах, попивали пиво, и Эмма тоже сидела вместе с ними и тоже пила пиво.

– Откуда взялись ежегодники? – нетерпеливо спрашивал Энгельс.

– Сказать ему, Эмма? – смеялся Гервег. – Ну, так и быть, скажем… Ежегодники будут издаваться в Париже – вот вам последняя новость.

– Как в Париже?

– Да так вот, и называться они будут «Немецко-французские ежегодники». Прежде каждый из нас действовал отдельно: Руге, я, Маркс. Теперь мы объединились. Представляете, какая это будет сила! Привлечем французов. Так что пишите для нас свои острые статьи, и Маркс, и Руге очень надеются на ваше сотрудничество.

– Но учтите, это будут статьи с коммунистических позиций. Я сейчас изучил труды всех крупных экономистов. Особенно в Англии они далеко ушли вперед в анализе денежных отношений. Адам Смит, Рикардо, Джемс Милль, например. Очень советую вам почитать. Жаль, что в Германии плохо знают их.

– Эмма, он советует нам читать Адама Смита! – хохотал Гервег. – Нет уж, это ты, дорогой Фридрих, читай своих буквоедов, а наше дело – высокая поэзия и борьба за нравственный мир. Верно, Эмма?

– Верно, – пробасила Эмма.

Они шли по главной улице, и навстречу им брел пьяный. Размахивая руками, он хотел сказать что-то Гервегу, но Эмма выступила вперед, заслонила мужа, положила пьяному руку на плечо, и тот осел под ее рукой, опустился на уличную скамью.

– А коммунизмом нас не испугаешь. Мы с Эммой сами выступаем за коммунизм. Сейчас многие говорят о нем. Наш русский друг Бакунин, например, лишился из-за этого даже родины и состояния.

– Почему же? – не понял Фридрих. – Тот самый, Жюль Элизар?

– Когда арестовали Вейтлинга, нашли, что они дружили в последние месяцы. Сообщили об этом русскому правительству. Правительство потребовало от Бакунина, чтобы он немедленно вернулся домой. Теперь он ездит по разным городам, скрывается.

Неделя прошла быстро. Гервеги поехали в Париж, а Фридрих вернулся в Манчестер.

Там он сразу принялся обдумывать будущие статьи.

Это случилось той же осенью 1843 года, когда Фридрих писал об успехах движения за социальное преобразование на континенте для английского журнала «Новый нравственный мир». И потом несколько раз приходило к нему это озарение, когда мысли зыбкие, мучающие неясностью, становились вдруг четкими и уверенными. И открытие, такое простое и обыденное, было уже рядом, он предчувствовал его, иногда даже видел на миг.

Да, немецкая философия на сегодняшний день опередила все учения. В последнем сборнике Руге, уже в Швейцарии, вышла новая работа Фейербаха «Предварительные тезисы к реформе философии». Это был большой шаг вперед. Философия должна расторгнуть прежний свой неравный брак с богословием и соединиться с естествознанием, писал Фейербах, уединившийся в своей деревенской жизни, чтобы глубже думать и ближе чувствовать природу.

Прежние философские системы страдали отвлеченностью, абстрагированием. Они изучали сущность природы вне самой природы, сущность человека – вне его, а сущность мышления – вне мыслительных процессов. Так или иначе, но началом философии всегда являлся бог, абсолютный дух. Фейербах призывал положить конец этим бесплотным абстракциям. Предметом истинной, «реальной» философии, вглядывающейся не в бога, а в жизнь, могут быть только природа и сам человек с его ощущениями, горестями и радостями, желаниями и мыслями. Фридрих читал статью с волнением и радостью. Он тоже думал так в последнее время. «Но удивительно, почему Фейербах, сделав один шаг, не делает следующего? – думал Фридрих. – Ведь ясно же, что живых, действующих людей можно изучать лишь в их общественных отношениях, в историческом развитии этих отношений».

Об общественных отношениях говорили французы Фурье, Сен-Симон. По следам их мыслей писали свои книги немец Вейтлинг и француз Прудон.

«Собственность – это кража», – сказал Прудон, а книга его так и называлась: «Что такое собственность?».

И мысль эта была открытием. «Не любопытно ли, что к этой же мысли пришел самостоятельно Маркс, когда в „Рейнской газете“ исследовал процесс о краже дров?» – думал Энгельс.

Но дальше и Прудон, и Вейтлинг предлагали наивные рецепты, по которым должно было строиться новое общество: «Разделим богатства мира поровну, станем работать в коммунах».

Потому и прозвали те планы построения идеального общества коммунистическими утопиями. По их проектам последователи Вейтлинга жили объединениями в Швейцарии, последователи Оуэна создавали коммуны в Америке. Первые годы коммуны процветали, потом – разваливались.

Утописты не знали, не понимали экономических законов.

Зато эти законы хорошо изучили английские экономисты. И Фридрих вечерами после работы сидел в Чатамской библиотеке, конспектировал тома британских ученых, открывал для себя тайные пружины, которые двигали современным капиталистическим хозяйством.

И Мери, и Веерт, по-прежнему навещавший Фридриха, глядя на кипы толстых томов, загромождавших стол в кабинете, удивлялись.

– Чего доброго, вы скоро наденете на себя докторский колпак, – смеялась Мери.

– Это нечестно, – говорил Веерт. – Я читаю вам все новые стихи, а вы уже два месяца не показывали ни строки.

А Фридрих стоял перед открытием, и поделиться этим открытием он мог уже со всем человечеством. Даже не мог, а должен, обязательно был должен. Мало слить воедино немецкую философию, планы французских утопистов на новое общество и знание экономических законов, изученных англичанами. Хотя без этого слияния любая политическая теория на сегодняшний день неполноценна. Но надо еще открыть, кто же, какие конкретно люди, вооруженные этой политической теорией, смогут совершить социальную революцию. И он, Энгельс, теперь знает это твердо. Главное достижение капитализма – не железные дороги и пароходы, не быстродействующие станки. Главное достижение – рабочий класс. Он уже сформировался в Англии, опередившей все страны в техническом развитии, и формируется именно в эти годы, у всех на глазах в Германии и Франции. Только он способен произвести социальную революцию.

Это и было главным открытием, итогом всей прежней жизни Фридриха, итогом его ночных раздумий, постоянных страданий в поисках ясной, четкой мысли.

Истина была обыденна, проста, но одновременно и велика.

Но об этом он еще не написал. А пока Фридрих решил показать несколько мест из недавних статей.

– Покажу, Георг, – сказал он. – И что удивительно: впервые в моих научных занятиях мне помогает опыт коммерсанта. Смотрите, что говорит, например, Адам Смит о торговле, – Фридрих раскрыл книгу на нужной странице. – Он говорит, что гуманность заложена в самой сущности торговли – она выгодна всем участникам. А я как раз недавно доказывал в статье, что господство частной собственности позволяет путем торговли извлекать возможно большую выгоду из неосведомленности противной стороны, а также расхваливать в товаре те качества, каких он не имеет.

– Этим я занимаюсь ежедневно при заключении контрактов, – засмеялся Веерт, – и здорово, что вы об этом так умно написали.

– Некоторые свободную торговлю выдают за главное достижение эпохи. «Разве мы не понесли цивилизацию в отдельные части света, разве мы не побратали народы и не уменьшили войны?»

– А может быть, в этом есть доля истины? – задумчиво сказал Веерт.

– Ни капли истины в этом нет! – Фридрих даже вскочил. – Вот что я им отвечаю, я как раз писал это на днях. – Он взял листок бумаги и прочитал: – «Да, все это вы сделали, но как вы сделали!.. Вы принесли цивилизацию во все концы света, чтобы приобрести новую территорию для развития вашей неизменной алчности; вы побратали народы, но братством воров, и уменьшили число войн, чтобы тем больше наживаться в мирное время, чтобы обострить до крайности вражду отдельных лиц, бесчестную войну конкуренции!» – Фридрих отложил листок в сторону. При чтении он разволновался и теперь старался успокоиться.

– Простите меня, Фридрих, у вашей новой работы уже есть название?

– Я пошлю ее Марксу в Париж. В «Немецко-французские ежегодники». Руге, говорят, заболел, и главную редакторскую работу ведет Маркс. Это будут две статьи. Та, откуда я вам читал, называется длинно: «Наброски к критике политической экономии». Я в ней разбираю сущность собственности и конкуренции, стоимости и ренты – короче, все, что меня сейчас волнует в современной политической экономии. Другая статья называется еще длиннее, а если короче, то «Положение Англии». В ней я исследую общественную жизнь Англии, ее классы и партии. – Фридрих потянулся за новым листком, нашел его и прочитал: – «Подточенная, разлагающаяся религия, полный распад всех общечеловеческих интересов, всеобщее разочарование в истине и человечестве, и вследствие этого всеобщее распадение людей на изолированные, „грубо обособленные единицы“, дикое смешение всех жизненных отношений, война всех против всех, всеобщая духовная смерть, недостаток „души“, то есть истинно человеческого сознания; несоразмерно многочисленный рабочий класс, находящийся в невыносимом угнетении и нищете, охваченный яростным недовольством и возмущением против старого социального порядка, и вследствие этого грозная, непреодолимо продвигающаяся вперед демократия; повсеместный хаос, беспорядок, анархия, распад старых связей общества, всюду духовная пустота, безыдейность и упадок сил, – таково положение в Англии».

– Здорово сказано, – проговорила Мери, когда Энгельс кончил читать. – Только вы не подумайте, Георг, что вся статья такая мрачная. Фред мне уже читал отрывки, я знаю, о рабочих он пишет там с надеждой.

– Знаете, Фридрих, я часто думаю, что мне повезло, когда я встретил вас в поезде. Без вас я и не знаю толком, каким бы я стал. Подождите, не смотрите на меня с такой улыбкой. Это не пустые слова, честное слово, я часто об этом думаю.

– Фред начинает сейчас писать большую книгу, специально об английских рабочих, – проговорила Мери с гордостью. – И мои друзья ему помогают, достают статистические сведения с фабрик…

– Ну, об этой книге говорить рано, я еще только о ней думаю, а написана она будет через год, – прервал Фридрих.

…Веерт вернулся домой поздно ночью.

Спать он не хотел. Он ходил по кабинету, и стихи в эту ночь писались сами.

Стань человек по праву своему
Среди людей свободных человеком! –

складывал он.

А потом он перечитал написанный несколько дней назад очерк «Пролетарии Англии», перечеркнул последние абзацы, написал новые, более действенные, а кончил такими словами:

«Я счастлив тем, что в настоящее время один из самых выдающихся философских умов Германии взялся за перо, чтобы написать обширный труд о жизни английских рабочих; это будет труд неоценимого значения. Во всяком случае, этот писатель лучше меня сумеет представить отдельные факты в их истинном свете; благодаря длительному пребыванию в Манчестере – колыбели пролетариата – он имел гораздо больше случаев изучать рабочих, чем я…».

Весной 1843 года Михаил Бакунин попал в безвыходное положение.

Литературные заработки он презирал издавна.

– Распространение идей и убеждений должно быть культом, и разве не рискуешь принизить этот культ, делая его единственным средством существования, – говорил он еще в России.

Но другого труда он не знал.

Три года назад Герцен и Огарев помогли ему уехать в Германию. В Берлине, в Дрездене чаще он был с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Занимать у них деньги можно было не задумываясь – все они были людьми богатыми и притом слегка стеснялись своего богатства, потому что оно обеспечивалось трудом крепостных крестьян.

Уезжая в Россию, Тургенев пообещал прислать Бакунину из Петербурга столько денег, сколько потребуется. А требовалось Бакунину немного – был он неприхотлив, иногда питался водой да хлебом. А если у него самого какой-нибудь даже едва знакомый просил взаймы, он немедленно выворачивал карманы и отдавал тому знакомому все, что было. В результате иногда получалось так, что и ужинать было нечем. Тогда Бакунин набивал трубку, приближал книгу и читал ее до утра. А там, с новым днем можно было и перекусить у кого-нибудь.

В начале зимы 1843 года Бакунин вместе с Гервегом переехал в Швейцарию, в Цюрих.

Здесь его познакомили с бывшим портным, который организовывал общины из ремесленников и призывал жить по справедливости. Портной был так беден, что свою книгу набирал и печатал сам. Книга называлась «Гарантии гармонии и свободы». Портного звали Вейтлинг.

– Тот самый Вейтлинг, о котором сейчас в Европе столько разговаривают! – удивился Бакунин.

– Господа любят поговорить о новеньком, вот и разговаривают, – ответил портной.

Вейтлинг, человек с тяжелыми руками и грубоватым лицом простолюдина, показался Бакунину мудрым и свежим, хотя и необразованным, не то что берлинские приват-доценты, любое дело уводящие в теоретические рассуждения. Энергичный, защищающий свои убеждения со святой серьезностью, Вейтлинг часто к нему заходил, и они вместе отправлялись гулять. Вейтлинг рассказывал ему о работниках, которых он объединил в коммуны, об их труде, надеждах, увеселениях.

– Самое главное – работник в наших общинах превращается в нравственного человека, – говорил Вейтлинг. – Нашего ремесленника никогда не увидишь пьяным или замешанным в драке. Парень из нашего общества скорее умрет от голода, чем станет попрошайничать. Я знал ремесленников, которые несколько месяцев позволяли себе спать всего четыре-пять часов в сутки, чтобы без ущерба для своего необходимого ремесла отдаваться общему делу. Я знал ремесленников, которые по малейшему знаку собирали свои пожитки, отказывались от своего заработка и часто по тридцать часов шли наудачу на новые места, где их присутствие было полезнее.

– Вы смотрите на дело со стороны практической, – говорил Бакунин. – Я же в коммунизме вижу юную, стихийную, себя еще не знающую силу, призванную или обновить или разрушить вконец западные государства. Вы посмотрите, в любой стране, везде видишь дряхлость, слабость, безверие и разврат, происходящий от безверия. Начиная с самого верха общественной лестницы ни один человек не имеет веры в свое призвание и право; все шарлатанят друг перед другом…

Из книги Вейтлинга Бакунин выписал несколько цитат. Особенно ему понравились строки о будущем обществе:

«Совершенное общество не имеет руководства, а имеет только управление, не имеет законов, а имеет обязанности, не имеет кар, а имеет средства исправления».

Жил Бакунин на деньги, которые ему ссудил Руге.

– Занимайте у меня не стесняясь, дорогой друг, – говорил Руге, – я не отношусь к тем филистерам, которые живут, вцепившись в свой кошелек.

Бакунин снял небольшую квартирку на самом берегу Цюрихского озера. Сидя у окна он видел озеро и горы, покрытые снегом. В квартире было все, необходимое для умственных занятий: шкаф с книгами, хорошая теплая печка, два больших высоких окна, широкий, длинный и мягкий диван с подушками у самого окна, круглый стол у дивана, бюро, стол для кушанья.

И так приятно было лежать целыми часами на диване и смотреть через окна на горы, освещенные заходящим солнцем. Хорошо было гулять вдоль озера с умными приятными людьми – кругом тепло, зеленая трава и желтые подснежники, а в России-то сейчас самые морозы, бураны, тулупы. Как хорошо говорил этот бывший портной о слиянии христианства и нового общества. Бакунин запомнил его мысли специально для письма сестрам:

«…Великие таинства человечности, которые были открыты нам христианством, которые были для нас сохранены им, несмотря на все его заблуждения, в качестве священного мистического сокровища, все эти глубокие и простые таинства вечной жизни будут отныне осязательной, реальной присутствующей истиной».

– Ведь коммунизм – он же проповедовался Христом, – говорил Вейтлинг. – Это так просто… И как жаль, что людям пришлось затратить много веков, чтобы вернуться к первым христианским общинам. Да-да, посмотрите, как общаются мои ученики, на их общие трапезы, и вы скажете, что они были уже у ранних христиан и описаны апостолом Павлом.

– А ведь и правда это так! – удивлялся Бакунин.

– Я пишу сейчас книгу и думаю, что для победы коммунизма нужен новый Мессия, новый Христос.

«А может быть, он и есть Мессия, – думал Бакунин, шагая рядом с Вейтлингом. – Христос был сыном простого плотника, а Вейтлинг – портным. Тогда кто же я? Неужели я – апостол, и история следующих веков напишет мое имя, как имена христовых соратников!»

Вечерами Бакунин читал Жорж Занд. И ни один поэт, ни один философ не был ему так симпатичен, как эта писательница.

«Она обладает способностью открывать мне глаза на все мои недостатки, на все слабости моего сердца, не удручая и не подавляя меня, – писал он сестрам. – Наоборот, она при этом пробуждает во мне чувство достоинства, показывая наличие во мне сил и средств, каких я до того сам в себе не сознавал».

Шел апрель. Воздух кругом был теплый и радостный. Бакунин собирался погостить у знакомых итальянцев на их вилле, на острове Святого Петра, посередине Бьеньского озера…

И внезапно пришло письмо от Руге из Дрездена. Руге сообщал, что Тургенев в Петербурге не смог оплатить долги Бакунина.

О том, что Тургеневу пока не удается получить деньги от матери, Бакунин догадывался и сам. Руге – человек не бедный, перетерпит месяц-другой, – надеялся он.

А теперь Руге изящно угрожал ему:

«Каким путем вы сумеете уплатить эту сумму, представляется мне чрезвычайно сомнительным. Вы переоценили как средства Ваши и Вашего батюшки, так и кассу Тургенева. О моих я уже и говорить не стану, так как здесь я сам кругом виноват, ибо сам добровольно дважды предоставил в ваше распоряжение как мое поручительство, так и мою кассу. От всей души желаю вам выпутаться из этого затруднительного положения…

Вы не будете на меня в претензии за то, что настоящий оборот Ваших дел меня в известной мере расстраивает…».

Письмо это поставило Бакунина перед долговой тюрьмой, бесчестьем.

В ту же ночь он написал родным, молил о спасении.

Он готов был даже вступить в вейтлинговскую общину ремесленников. Ему было все равно в какую, любое ремесло было ему неизвестно.

«Вот они – приват-доценты. Даже в самых лучших из них может заговорить филистер. Рады казаться смелыми и вольными до тех пор, пока дело не касается их кошелька. А ведь всего делов-то потерпеть несколько месяцев», – с грустью думал он.

Бакунин со страхом прислушивался к шагам около дома. Он боялся, что это идут за ним, чтобы увести в долговую тюрьму.

Потом он узнал, что Руге согласился ждать, и жить стало легче.

А еще через неделю друзья-итальянцы увезли его на остров Святого Петра. Там он написал небольшую статью для очередного выпуска «Ежегодников», и Руге напечатал ее в виде политического письма, адресованного как бы ему, Руге, лично.

– Этой беспорядочной славянской душе приходится прощать многое из того, что я не простил бы немцам, – объяснял своим друзьям Руге, тайно любуясь собой. – Ведь не филистеры же мы, право. А письмо Бакунина превосходно. Мы печатаем его в «Немецко-французских ежегодниках», в первом же номере.

Одновременно Бакунин написал о коммунизме в «Швейцарский республиканец». Статья так и называлась: «Коммунизм». В ней он вспомнил многие свои беседы с Вейтлингом о Христе и общинах ремесленников и писал, что коммунизм – это «земное осуществление того, что составляет собственную сущность христианства». Демократы в Швейцарии, Франции и Германии много говорили об этой статье.

Но Энгельс едва дочитал ее до конца. Такой путаной, расплывчатой она ему показалась.

И вспомнились те же стихи:

Еще улыбку подари одну,
И я отправлюсь из страны в страну.

В конце августа 1844 года Фридрих из Манчестера приехал в Лондон.

Он сам не знал: уезжает ли навсегда или лишь временно.

Мери не провожала его.

– Приедете домой, встретите мамочку, папочку, сестренок и братишек, а я буду далеко и не надо меня вспоминать, – говорила она. И еще говорила так: – Да мне бы подруги не простили, друзья бы запрезирали, если бы я стала женой коммерсанта.

– Ну какой же я коммерсант, Мери!

– А вот посмотрю я, что из вас выйдет через год. Может, явитесь сюда этаким хозяйчиком.

– А если явлюсь, но не хозяйчиком, а братом по общему делу?

– Тогда только мигните мне, только позовите, без слов, одним взглядом, и я за вами пойду.

…А теперь он тащился в унылом кэбе в порт, чтобы сесть на пассажирское судно.

По пути он решил заехать в Париж, встретиться с Марксом.

Двадцать один месяц назад он приближался к Англии и неясные, путаные мысли бродили в его голове: «Откуда – это известно, но – куда и как?»

То была загадка века. Теперь он мог сказать, что загадка разрешена. Он знает и «куда» и «как». Ответ он везет с собой, в Париж.

А в Париже, где он собирался быть через несколько дней, на улице Ванно, в доме тридцать восемь жил другой человек, который уже тоже знал ответ на эту загадку, который пришел к ответу своим трудным путем углубленных раздумий. И этот человек ждал приезда Энгельса.

Зимой 1843 года Маркс был в отчаянии.

Он увеличил число подписчиков «Рейнской газеты» в восемь раз, а теперь редактировать ее стало невозможно.

«Вы, вероятно, уже знаете, что „Рейнская газета“ запрещена, осуждена, получила смертный приговор… – писал он двадцать пятого января Руге. – Готовые номера нашей газеты должны представляться в полицию, где их обнюхивают, и если только полицейский нос почует что-либо нехристианское, непрусское, – номер газеты уже не может выйти в свет… Мне надоели лицемерие, глупость, грубый произвол, мне надоело приспособляться, изворачиваться, покоряться, считаться с каждой мелочной придиркой. Словом, правительство вернуло мне свободу».

Тридцать первого марта газета вышла последний раз. Она прощалась с читателями стихами:

Не пугает нас гнев богов,
Не опустим свободы знамя.
И к борьбе экипаж готов!
Наше мужество будет с нами!

…А положение казалось безвыходным.

У Маркса не было средств к существованию. Женни фон Вестфален, его невеста, ждала уже семь лет и немало выстрадала за эти годы.

И в те весенние месяцы пришла радостная, спасительная мысль о «Немецко-французских ежегодниках».

Ведь и Руге тоже лишили журнала. А Гервега, который собирался издавать свой журнал в Швейцарии, выслали из этой страны.

«Что ж, если так, то „Ежегодник“, обновленный и концентрированный, мы будем издавать за границей. Для этого я объединяюсь с Марксом, который уезжает из Кельна», – написал Руге друзьям.

Женни после смерти отца переехала в небольшой, уютный городок Крейцнах.

Девятнадцатого июня 1843 года почти через семь лет после помолвки, которая поначалу была тайной, секретной от родственников, Маркс женился.

На другой день после свадьбы он получил письмо из Берлина. Писал друг отца, тайный высший ревизионный советник Эссер. От имени прусского правительства он предлагал Марксу государственную службу. Место обещало хороший доход и большое будущее.

– Король не прочь превратить меня из своего врага в своего слугу, – проговорил Маркс, показывая письмо Женни.

– Ты уже ответил?

– Не посоветовавшись с тобой? Ведь этим письмом определяется не только моя жизнь.

– Я думаю, Карл, без хорошего дохода мы обойдемся. А большое будущее зависит от нас, а не от короля.

– Я думаю так же, Женни.

Пожалуй, это был их первый важный шаг в супружеской жизни.

Так странно это – казалось бы, радость, вершина счастья, оттого что мечты сбылись. Славный Крейцнах и рядом – любимая, умная красавица Женни, тихий кабинет за густыми деревьями… Но нет тихой радости, а есть черная полоса, сомнения, когда неизвестно, что подумаешь через час, потому что и сию минуту в мыслях своих неуверен, и будущего как бы не существует, потому что не знаешь, каким оно должно быть. А без будущего – нет цены настоящему… И снова сомнения: с кем, куда, как?

«Хотя не существует сомнений насчет вопроса – „откуда?“, но зато господствует большая путаница относительно вопроса: „куда?“ – писал Маркс Руге в те месяцы и продолжал дальше: – Не говоря уже о всеобщей анархии в воззрениях различных реформаторов, каждый из них вынужден признаться себе самому, что он не имеет точного представления о том, каково должно быть будущее».

И Руге, сорокалетний, повидавший жизнь мужчина, объединивший свободные умы Германии в своих «Ежегодниках», был согласен с Марксом. Он тоже не знал «куда?», тоже не знал «как?».

Но незнание это он переживал спокойно, точнее, не переживал никак, лишь с иронией поглядывая на очередные попытки фурьеристов, Вейтлинга в Германии, Прудона во Франции да неуклюжего старца Кабе, приглашавшего построить фантастическую свободную Икарию на другом материке.

Маркс привык мыслить четко. И незнание его мучало. Он чувствовал, что тайна лежит в смысле отношений между государством и обществом. Он пошел в поиск широким кругом. Изучил Людвига «Историю последнего пятидесятилетия», Ранке «Немецкую историю», Гамильтона «Северную Америку», Макиавелли «Государь», Руссо «Общественный договор», Монтескье «Дух законов». Как всегда, он не просто читал, а внедрялся в глубину каждой фразы, вместе с автором переживал радость, удивление от рождения новой мысли, сомневался в ней, отвергал или принимал ее.

Постепенно история отношений между обществом и государством становилась ему понятной.

Еще несколько месяцев назад Маркс верил в слова Гегеля о том, что историческое развитие людей подчиняется духовному, что история человечества определяется идеями, мировым духом. Так тогда думали все младогегельянцы.

Он мог бы зло высмеять человека, если бы тот стал сомневаться при нем в словах великого учителя о руководящей силе государства. Именно оно, государство, движет общественным развитием.

Теперь Маркс ежедневно сам высмеивал себя. Он продирался сквозь сомнения и постепенно выстраивал новое здание.

Двигатель истории не мировой дух, а материальные интересы – вот что открыл он сейчас для себя. Когда мысль эта сформировалась четко, она стала основой, фундаментом для следующих.

Острословы говорили, что великий Гегель писал для мирового духа утром, вечером же – для прусского короля.

Приходилось согласиться, что «Философию права», откуда младогегельянцы брали мысли о существующем государстве, эту самую книгу Гегель писал по вечерам.

Государство вовсе не творческий механизм, оно не движет общественными отношениями. Наоборот, его как раз и формируют отношения между людьми. И для того чтобы изменить отношения, надо прежде всего изменить государственную форму правления.

Об этом писал Маркс в статье «Критика гегелевской философии права. Введение» для будущего «Немецко-французского ежегодника». И мысли эти были открытием.

Осенью все съехались в Париже.

Запасливый Руге перевез мебель и уйму мяса. Он предлагал снять квартиры так, чтобы иметь общую кухню и готовить по очереди. Эмма Гервег, оглядев жену Маркса, поняла, что та слишком образованна для совместной жизни с ней, Эммой. Потом она оглядела жену Руге и убедилась, что та чересчур глупа и вздорна. После этого Гервеги заявили, что хотят жить отдельно.

Гесс поселился в бедном квартале.

Квартиры на одной лестнице сняли только Маркс и Руге.

Сначала они надеялись на французов.

– Две нации сольются в борьбе за свободу! – говорил Руге.

Но уже через месяц он жаловался Марксу:

– Черт их, французов, знает! Один не может, другой в отъезде, третий углубился в религию. У Прудона из-за служебных дел не получается приезд в Париж! Не пригласить ли нам женщин: Жорж Занд и Тристан? Они радикальнее всех этих говорунов.

В сентябре и Маркс и Руге считали себя единомышленниками.

Жилось им радостно. Вместе они составили план «Ежегодников», заказали статьи.

В Париже восемьдесят пять тысяч немцев, поэтому «Ежегодники» могли найти спрос и здесь.

Потом Руге заболел и основную редакторскую работу делал Маркс.

Еще до болезни Руге привел к нему в дом Гейне, знаменитого поэта, жившего многие годы в эмиграции.

– Знакомьтесь, Маркс, Гейне обещал написать для нас сатирическое стихотворение.

Гейне стал бывать в доме Марксов постоянно. Каждое новое стихотворение он читал первым именно им.

Однажды он спас Женни и Карла от страшнейшего несчастья. Он пришел в тот момент, когда недавно появившаяся на свет малютка Дженни корчилась в судорогах. И Женни, и Карл, и молодая служанка Ленхен бегали по квартире в растерянности, не зная, что предпринять.

Гейне сбросил плащ и скомандовал:

– Быстро ванночку и горячую воду!

Ленхен, причитая, принесла прямо в комнату большой таз. Гейне сам приготовил воду. Он опустил туда задыхающуюся малютку Дженни, и та через минуту успокоилась, а когда ее вынули и стали вытирать, тут же крепко заснула.

– Вот так-то, дорогие молодые родители: поэт тоже может пригодиться в практической жизни. А такие судороги бывают и у здоровых детей. Не часто, но бывают. И средство от них одно – теплая ванна.

Пожалуй, от Гейне Маркс и услышал о коммунистических общинах немецких рабочих, которые собирались на окраинах Парижа.

Он посетил их собрания и был удивлен чистыми, братскими отношениями между членами общин. Люди были малообразованны, в головах у них содержалось немало путаных идей, но именно эти люди могли стать опорой в будущей нравственной переделке мира.

Маркс все глубже стал изучать труды утопистов – социалистов и коммунистов, а когда получил из Англии статьи Энгельса для «Ежегодников», когда прочитал их, то впервые взялся и за работы экономические.

– Этот человек – единственный, кого сегодня мы можем назвать единомышленником, – сказал он Женни, показывая статьи Энгельса.

Руге коммунистические идеи презирал. Он был готов выступать за парламентское правление, за просвещение низов, но идеи коммунистов казались ему нелепицей.

Постепенно их отношения с Марксом становились прохладнее, пока не перешли в открытую ссору.

Летом 1844 года газеты Европы, одни с удивлением и негодованием, некоторые с сочувствием, писали о восстании силезских ткачей. Восстание было разгромлено, но говорить о нем продолжали.

В парижской газете «Вперед», выходящей на немецком языке, Руге напечатал статью и подписался «Пруссак». Статья высмеивала прусского короля и одновременно порочила восстание рабочих.

Выходцем из Пруссии был Маркс. Многие считали, что именно он написал ту статью. Марксу грозила высылка из Франции. А въезд в Пруссию был ему уже запрещен королевским указом.

Маркс ответил Руге через ту же газету. Он проанализировал восстание силезских рабочих и на опыте его выдвинул идею революционно-освободительной роли пролетариата. Такая мысль в устах философа, недавнего последователя Гегеля, казалась неслыханной. Одновременно Маркс заявил, что статья эта является его первой публикацией в газете «Вперед».

С попутчиками Фридрих разговаривал только по-французски.

Он с удовольствием замечал, как точно произносит слова.

И даже в Париже, когда заплутался в улочках Сен-Жерменского предместья, остановился около цветочницы и послушал несколько минут ее комканую речь, заговорил так же, как она, и получил в ответ милую улыбку:

– Улица Ванно, сударь, рядом. У меня там немало клиентов, и если вы захотите поселиться там, сударь, то надеюсь, наша встреча не последняя. Молодым мужчинам часто требуются цветы.

По лестнице к Марксам Фридрих поднимался со страхом. Он не дал себе пока четкого ответа, когда уедет из Парижа домой, потому что все зависело от этой встречи, и может быть, от первых ее секунд.

Дверь открыл сам Маркс – Фридрих сразу узнал его. На мгновение лицо Маркса стало удивленным, а потом Фридрих почувствовал и в глазах его и на лице радость.

– Дружище Фридрих, как я рад, что вы наконец приехали!

– Я не надолго, доктор Маркс. Еду из Лондона домой, в Бармен, и вот решил сделать крюк…

– Да входите же! Вы делаете отличный крюк! А то, что вы из Лондона, я знаю по вашим же письмам. Жаль, что жена и дочка уехали к матери, иначе бы я познакомил вас с двумя великолепными дамами, одной из них нет и полугода. Надеюсь, вы все же задержитесь в Париже и теперь-то уж мы с вами наговоримся…

И Фридрих ответил:

– Да, доктор Маркс, я задержусь.

Фридрих задержался в Париже на десять дней.

Уже в первый вечер они выпили с Марксом на брудершафт и перешли на ты.

– Жаль, что и Ленхен уехала вместе с Женни, она бы сварила прекрасный кофе, а теперь нам придется пить то, что получится у меня… Так вот, твоя статья в «Ежегодниках» – гениальный очерк политической экономии. Надеюсь, это тебе уже говорили?

– Боюсь, что ты преувеличиваешь, – Фридрих был смущен.

– Именно твои статьи заставили меня обратиться к изучению экономических работ. Счастье, что ты отошел тогда от «Свободных».

– До меня доходили кое-какие их статьи, с каждым разом там все больше нелепиц, и я хохотал над ними несколько вечеров.

Маркс внимательно взглянул на него:

– Думаю, что скоро ты познакомишься с ними поглубже.

Марксу надо было зайти в редакцию «Вперед».

– Пойдем вместе, – предложил он Энгельсу. – Сейчас, после закрытия ежегодников вокруг этой газеты собрались все радикальные силы. Бакунин даже поселился прямо в редакции… Газета бывает разноцветной, но что поделаешь, другой пока нет.

Перед уходом он завернул несколько номеров «Всеобщей литературной газеты». Ее выпускали старые знакомые – братья Эдгар и Бруно Бауэры в издательстве третьего брата – Эгберта.

– Это я для тебя. Ты, наверно, не читал последних статей Бауэра и компании. Мне хотелось бы знать, что ты о них думаешь. Пожалуй, с этим святым семейством Бауэров придется бороться всерьез.

Они вышли на улицу и сразу наткнулись на сорокалетнего человека с цепким взглядом. Человек заступил им дорогу.

– Могу предположить, что гражданин Маркс ищет себе нового сторонника? – спросил он язвительно. – Только не ошибитесь, господин Энгельс, в выборе друга, вы еще так молоды!

Маркс молча пожал плечами.

– И когда ваши пролетарии будут делить мое имущество, напомните им, что все вы стали известны благодаря мне! – крикнул он вдогонку.

– Неужели это Руге? – удивился Энгельс.

– Он. Возненавидел коммунистов и каждого, кто к ним прикасается, считает личным врагом.

– Как же он узнал меня?

– Возможно, по английскому покрою твоей одежды, но ведь и ты тоже узнал его. Так что смотри не ошибись в выборе друга.

До редакции газеты «Вперед» они дошли скоро.

– После закрытия «Ежегодников» здесь стали сотрудничать все, – объяснил Маркс, – и Гейне, и Гесс, и Бакунин, и Руге. Мою статью о силезском восстании ткачей ты, возможно, читал.

– Я ее хорошо знаю, очень точная статья.

В большой комнате было сильно накурено, несколько людей громко о чем-то спорили.

Энгельс узнал Гервега и другого – высокого, полнеющего, потного – Бакунина, того русского, который слушал когда-то лекции Шеллинга.

– А я говорю, что Фейербах развил именно эту мысль Гегеля! – убеждал Бакунин слушавших. – Вспомните «Феноменологию духа». – Но едва он увидел Маркса, как сразу пошутил: – Все, я умолкаю. Философствовать в присутствии Маркса, все равно что играть одним пальцем на фортепьяно при Шопене.

Энгельс поздоровался с Гервегом, Маркс перешел в другую комнату и минут пять говорил с издателем о рукописи, которую прочитал и отредактировал.

– Вы – Энгельс и приехали из Англии? – спросил Бакунин. – Как вы думаете, куда лучше сегодня пойти: к Жорж Занд, там будут Шопен и Ламеннэ, или на собрание общины коммунистов? Судя по вашим последним статьям в «Ежегодниках», вы здорово развились за эти два года, – перескочил он тут же на другую мысль. – В Париже теперь только и говорят что о вопросах экономических.

– Ваше письмо, напечатанное в «Ежегодниках», я тоже прочел с интересом, – вежливо ответил Энгельс.

– А, ерунда, – отмахнулся Бакунин. – Я вот сейчас пишу большую работу о Фейербахе, по-французски. Это серьезно… Так я решил, пойду сегодня к коммунистам. Пусть наш Руге еще раз посердится… Пойдемте вместе, и Маркса позовем.

Энгельс уже минут пять с удивлением смотрел на обстановку в комнате, и Бакунин это почувствовал.

– Не удивляйтесь, я здесь и живу. И все мое имущество – тоже здесь. Сундук с бумагами, цинковый кубок да раскладная кровать – ее мне подарили. А больше мне ничего и не надо. С тех пор как царь лишил меня подданства, я стал цыганом и все свое ношу с собой.

– Бакунин стал одним из самых непритязательных людей в мире, – подтвердил Гервег.

Маркс тоже решил пойти на собрание коммунистической общины, и из редакции они вышли втроем.

Это были подмастерья-портные, последователи Вейтлинга. Раза два в месяц они снимали для собрания дешевый кабачок.

Энгельс ожидал, что там будет сумбурно и шумно. Но в кабачке было удивительно чисто. Человек сорок сидели за составленными вместе столиками и чинно разговаривали. Лица у них были просветленные, они обсуждали, как будут жить и воспитывать детей при коммунизме. У всех была заказана одинаковая дешевая еда и недорогое вино. Бакунина здесь знали.

– Я привел к вам друзей – доктора Маркса и Энгельса. Они интересуются коммунизмом, – представил он.

– Их работы нам известны, – сказал один из молодых ремесленников, – а доктор Маркс у нас бывал не раз, пусть садятся вместе с нами, привет им и братство.

– У меня такой есть вопрос, – заговорил пожилой портной. – Если у всех всего будет поровну, то как быть с детьми? У одних десять детей, а у других – один. Детей в каждой семье тоже должно быть поровну, или как? А если человек неженатый?

Все по очереди стали говорить, кто что об этом думает.

– Да не в этом дело, главное, чтоб у всех детей были одинаковые условия для развития! – сказал сосед Энгельса, тот, который читал их работы.

Бакунин тоже вмешивался в их спор и что-то доказывал.

– Удивительно! – говорил Маркс, когда они шли после собрания. – Две недели подряд работают и живут в беднейших условиях, а потом собираются, чтобы вместе помечтать о коммунизме.

– Это не мечты, Маркс, – заспорил Бакунин, – через три-четыре месяца произойдет общеевропейская революция и люди сразу станут жить на коммунистических началах.

– Я тоже уверен, что люди станут жить на коммунистических началах, но не через три месяца. А то, что мы слушали сегодня, это – хорошие, добрые фантазии, идущие от невежества. На сегодняшний день ни один социалист не написал умнее и глубже, чем рабочий Вейтлинг о будущем обществе. Но и его книга построена на вере. А здесь нужна не вера – наука!

– А знаете, о чем я подумал на днях? – Бакунин приостановился, чтобы спутники внимательнее его выслушали. – Новейшая фейербаховская философия и коммунистические учения имеют много общего. Они все родились из духа нашего времени, из желания свободы. Какова цель философии? Познание истины. А уже в Евангелии сказано: «Познают истину, и истина освободит их». Я думаю, новейшая философия дошла до последнего предела, за ним – уже божественная сущность первобытного общения людей – истинный коммунизм. Что вы об этом думаете?

– Хотя и любопытно, но очень путано, – ответил Маркс.

Неожиданно им встретился хорошо одетый прохожий, и Бакунин окликнул его по-русски:

– Гриша! Толстой!.. Господа, это Григорий Михайлович Толстой, мой друг, казанский помещик, проживающий сейчас в Париже, – объяснил он сразу по-французски. – А не пойти ли нам к тебе? Твоя ведь квартира рядом? Пойдемте к Толстому, господа! А мы были сейчас на коммунистическом собрании, – похвастал он.

– Я тоже был там в прошлый раз, – Толстой повернулся к Марксу и Энгельсу, – какие удивительные, чистые, непорочные души, ведь верно! Я даже подумал, а может, зря я здесь учусь вместе с женою на лекаря.

Они поднялись на второй этаж в квартиру Толстого. Квартира была большая, со вкусом обставленная.

– Вы извините, господа, жена моя в театре, а горничная отпущена, так что я вас принимаю один.

– Вы что же, на врача учитесь? – поинтересовался Маркс.

А Бакунин, подмигнув, проговорил:

– Гриша у нас пылкая натура, сейчас он вам расскажет.

– И расскажу, – пообещал Толстой. – Понимаете, на меня неожиданно свалились богатейшие имения. И я что подумал: сейчас у нас в России принято, что помещик живет в Петербурге, а крестьянами управляет управляющий. Управляющий дерет с крестьян три шкуры и ворует у помещика – это уж обязательно. Так вот, я решил сам управлять своими крестьянами. Да-да, господа. Я бы им всем дал вольную, так мне это не разрешат. Значит, надо ехать в поместье и управлять крестьянами, чтобы жизнь их стала человеческой. Мы с женой изучаем здесь способы ведения хозяйства и посещаем медицинские курсы. У нас уже и план больницы есть, какую мы у себя построим. Как вы находите, господа, ведь это в самом деле превосходный проект!

– Для сегодняшней России, может быть, он и хорош, – согласился Маркс.

– Он хорош, очень хорош, господа, смею вас уверить! Я ведь все продумал. Даже тарантас на мягких рессорах заказал, чтоб возить больных из деревень. Я сам был сыном крепостной и усыновлен лишь в зрелом возрасте…

– Счастливый ты, Гриша, человек, – проговорил Бакунин, – и богат, и о своем деле мечтаешь. Таких на Руси пока немного.

– Такие будут, будут! Главное, чтоб был пример! Но после того собрания у коммунистов я засомневался: а может, зря я это начинаю? Если через три месяца в Европе революция, ну пусть через полгода, так не лучше ли продать все имения, а деньги – в жерло революции! А, господа, что вы на это скажете?

– Вы хотите продать имения вместе с крепостными? – удивился Энгельс.

– А как же. Если я земли без крестьян продам, куда ж крестьяне денутся вместе с семьями? У нас поместье заодно с душами продается, с живыми душами.

– Как же вы будете ради революции, словно работорговец, торговать живыми людьми?

– А ведь и правда! Ой, правда! – Толстой хлопнул себя по лбу. – О нравственной-то стороне я и не подумал! Значит, не продам. Тогда уж точно – поеду в свои имения устраивать жизнь крестьянам. А хотите, поедем со мною? – повернулся он неожиданно к Марксу. – Я читал ваши «Ежегодники», не все там понял, честно признаюсь, но очень стал вас уважать. Поедем со мною в казанское имение, господин Маркс? Пригласим мыслящих людей, Белинский прикатит, увидите Россию, поможете мне в разумном устройстве хозяйства!

– Ну, Гриша! Чтоб Маркс – и с тобой в твое поместье! – Бакунин захохотал.

Толстой принес бутылку бургундского вина, но Энгельс и Маркс стали прощаться.

«А не подождать ли час, не слишком ли рано?» – думал на другой день Фридрих, поднимаясь по улице Ванно к дому Маркса.

Хмурые, едва проснувшиеся торговцы расставляли перед окнами лавок утренние товары. Подмастерья вошли в сапожную мастерскую и сразу же принялись за работу. Недовольный хозяин что-то внушал им, а они отворачивали от него лица, делая вид, что сосредоточенно работают.

Можно было погулять, посмотреть на окна, послушать разговоры прохожих, их шутки, мелкие секундные ссоры.

И все же он поднялся по лестнице, позвонил.

Как и вчера, Маркс открыл сразу.

– Замечательно, что ты пришел с утра. Я тебя поджидаю.

– После статей этих братцев долго не усидишь, так и хочется их выругать! – проговорил Энгельс.

Маркс молча принялся готовить кофе.

– Если ты не станешь им отвечать – отвечу я. Никто бы не поверил три года назад, что они докатятся до таких нелепостей и пошлостей.

– Да, за эти годы мы все изменились. Один Руге, пожалуй, остался прежним, но это тоже сегодня не достоинство. А Бауэры теперь уже не радикалы, они теперь воспевают избранную личность, носителя духа. Как ты понял из этих статей, они уверяют, что народ, масса – служит лишь вредным грузом истории, а творят историю носители чистой критики – избранные. От политической же борьбы они отказываются полностью!

Маркс разлил кофе в чашки, походил минуту молча.

– Мы же с тобой пришли к другим выводам… – сказал Энгельс.

– И именно поэтому я подумал сейчас… – начал Маркс, но тут же сам себя перебил, – правда, не знаю, как ты отнесешься к моему предложению…

– А почему бы нам не ответить на их статьи вместе? – договорил Энгельс, улыбаясь.

– Точно, – подтвердил Маркс. – Как ты угадал?

– Просто, думал о том же самом…

– Ты знаешь Эдгара, дружил с ним, а я – неплохо знал Бруно…

– И наше общее мнение произвело бы большее впечатление в Германии, – снова договорил Энгельс.

Половину дня они обсуждали план будущей работы.

– Выпустим ее отдельной брошюрой, – говорил Маркс, – кое-что у меня уже подготовлено.

Потом они спустились на улицу, вместе пообедали в дешевом ресторанчике, и Энгельс отправился в гостиницу, чтобы тут же взяться за работу.

– Пока не напишу свои главы, домой не уеду, – сказал он Марксу полушутя, но Маркс понял, что так и будет.

Наутро Фридрих уже читал Марксу первую главу: «Критическая критика в образе переплетного мастера, или критическая критика в лице г-на Рейхардта».

– Эти перлы стиля, эти наукообразные бессмыслицы позабавят кого угодно, – говорил Фридрих, смеясь, – только послушай! – И он цитировал: – «Свобода покоилась мертвой в груди прусского призвания народов над контролем властей». А вот еще один перл: «С достаточной уверенностью парламентируя в заключительных строках своего произведения, что не хватает еще только доверия».

– Полное собрание нелепостей, – Маркс пожал плечами, – а ведь казались неглупыми людьми!

– Рейхардта, мне кажется, я сразил. Сегодня одолею второго из их компании, Фаухера, а завтра перейду к Эдгару Бауэру.

– Сегодняшняя глава у тебя получилась блестяще. Если так пойдет дальше, читатели будут учить наизусть приведенные тобой цитаты, чтобы забавлять друг друга на вечеринках.

На девятый день Энгельс прочитал последний свой раздел.

– Отлично сработано, – сказал Маркс. – Свои я тоже доработаю быстро.

– Завтра я уезжаю, – Энгельс проговорил это с грустью.

– Больше задерживаться нельзя?

– Мой старик и так, наверно, с ума сходит в ожидании письменных отчетов. Ему не терпится узнать, как надували его компаньоны в этом году.

Скоро Маркс получил письмо.

«Ни разу еще я не был в таком хорошем настроении и не чувствовал себя в такой степени человеком, как в течение тех десяти дней, что провел у тебя», – писал Энгельс из Бармена.

В те же недели прославленный поэт и королевский пенсионер Фердинанд Фрейлиграт распростился с королевской пенсией.

Два года назад, впервые расписавшись за получение денег, Фрейлиграт радовался: нищенство больше не угрожало ему.

Ну, конечно, это дурно, что прусский король грубо пошутил в присутствии придворных во время аудиенции, а эрцгерцог Иоганн австрийский перепутал его с поэтом Мозеном. Но главное и самое дорогое – это независимость от мелких обстоятельств жизни. И она теперь была обеспечена. А члены королевской фамилии попадаются на дороге поэту не каждый день и чем реже – тем лучше для поэзии.

«Поэзия должна опираться на вечные, непреходящие категории, и ей вовсе не обязательно иметь дело с грязью и хламом нашей жалкой, ничтожной человеческой и государственной жизни», – писал он своему другу.

Над этими «грязью и хламом» приятней было иронизировать. Порядочному человеку хватало других забот, он мог стоять на вышке над схваткой, не замечать грязь государственной жизни и при этом оставаться порядочным.

Но грязи становилось больше, она уже злила не только Гервега и тех молодых, которых Фрейлиграт не знал.

«Хорошо ее не замечать, когда плывешь над нею, а если она уже и тебя захлестывает? – размышлял он. – В конце концов, молчание – это тоже поступок».

Правительство запретило «Немецкие ежегодники», «Рейнскую газету», и он, получающий от короля регулярную пенсию, сочувствовал не правительству, нет.

В те дни стихи писались сами.

Борьба не решится проигранным боем!
Придут к нам победа и день торжества,
В ответ на удар мы усилья удвоим
И громко воскликнем: «Свободу! Права!».

Цензура запретила печатать это стихотворение.

А другие стихи – те, прежние, о дальних странствиях, о милой Вестфалии – он уже сочинять не мог. Приходили строки ежедневно, но были они иными:

Когда поэт уходит в бой,
Его на подвиг благородный
Жена проводит не мольбой,
А этой музыкой походной.
И с новой силой песнь его
Раздастся в мрак и непогоду:
Превыше счастья самого
Для нас отчизна и свобода!

Да, теперь он думал именно так, и сам Железный жаворонок Гервег позавидовал бы этим стихам.

С января 1844 года, с того момента, когда стали рождаться эти строки, он не ходил за пенсией.

Постепенно стихи собрались в книгу. Фрейлиграт назвал ее «Символ веры».

Если книга больше двадцати печатных листов, цензура ее не читает, ее печатают без цензуры, – такой был закон. Издатель Фрейлиграта решил жить по закону. На странице он помещал лишь шесть – восемь строк, роскошно набранных крупным шрифтом. Книга стала толстой – заняла двадцать с четвертью листов.

«Эта книга покажет эволюцию любого порядочного человека в Германии», – думал Фрейлиграт.

Первый раздел ее начинался тем самым: «Поэт на башне более высокой, чем вышка партии стоит». «Вот, – как бы говорил Фрейлиграт, – таким я был».

Второй раздел начинался стихами «С добрым утром».

С добрым утром! – кончил я дорогу.
Место средь народа я обрел.
Ты поэт? – Иди с народом в ногу!
Так я нынче Шиллера прочел.

Девятнадцатого августа 1844 года Фрейлиграт покинул Германию.

Через две недели он официально отказался от королевской пенсии.

Книга вышла. Почти все германские государства наложили на нее арест. Но они опоздали. За несколько дней свободной продажи ловкий издатель успел сбыть ее читателям, получил солидную прибыль и предоставил автору некоторое время обеспеченной жизни.

Те, кто не купил книгу, переписывали ее у своих знакомых.

За два года комнаты в барменском доме стали еще меньше, а отец слегка поглупел. И хотя он радовался приезду старшего сына, сын почувствовал раздражение в первый же час встречи с семьей.

Мыслями он был то в Англии, то в Париже, а здесь – та же унылая филистерская жизнь, ежевечерние разговоры о деньгах. Вот только сестры заметно выросли и превратились в юных красавиц.

Мария готовилась к свадьбе. С ее женихом, сочувствующим социалистам лондонцем Эмилем Бланком Фридрих познакомился еще в Лондоне. Он был родственником барменских Бланков. Знакомство было минутное, но Фридрих почувствовал, что они друг другу понравились.

И переменилась долина реки Вуппер. Вода в реке стала еще гуще, кровавей – прибавились канавы, по которым текли стоки из красилен. Но прибавилось и людей на улице, и зданий.

Об этом он написал Марксу в Париж в первом же письме:

«…Вупперталь проделал во всех отношениях больший прогресс, чем за последние пятьдесят лет. Весь тон общественной жизни стал гораздо цивилизованнее, интерес к политике и оппозиционное возмущение стали всеобщими, промышленность сделала огромные успехи, выстроены новые кварталы, вырублены целые леса… Рабочие уже года два как достигли последней ступени старой цивилизации, и их протест против старого общественного строя находит свое выражение в быстром росте преступлений, грабежей и убийств. Улицы вечером весьма небезопасны, буржуазию бьют, режут и грабят, и если развитие здешних пролетариев будет идти по тем же законам, что и в Англии, то они скоро поймут, что протестовать таким способом против старого общества – как отдельные индивидуумы и путем насилий – бесполезно, и тогда они будут протестовать против него в своем всеобщем качестве, как люди, путем коммунизма».

Потом шли приветы Бакунину, Эвербеку.

В доме разговаривали негромко. Мама о чем-то совещалась со старой служанкой.

Энгельс прислушался, они говорили о будущей конфирмации сестер.

«К Рабочему классу Великобритании.

Рабочие!

Вам я посвящаю труд, в котором я попытался нарисовать перед своими немецкими соотечественниками верную картину вашего положения, ваших страданий и борьбы, ваших чаяний и стремлений… Я достаточно долго жил среди вас, чтобы ознакомиться с вашим положением…»

На мгновение Энгельс отложил перо…

Рукопись, лежавшая перед ним, была велика. Через несколько месяцев она станет солидной книгой…

Он написал ее здесь, в родительском доме, в своей крошечной детской комнате. Писал осень и зиму, обложившись английскими газетами и книгами. Но главными были не они, главными были разговоры с рабочими, «экскурсии» с Мери Бернс. Они запечатлелись точно, словно на дагерротипе, они оживали в душе, заставляли волноваться, едва Фридрих прикасался к ним в своей памяти.

«…Я хотел видеть вас в ваших жилищах, наблюдать вашу повседневную жизнь, беседовать с вами о вашем положении и ваших нуждах, быть свидетелем вашей борьбы против социальной и политической власти ваших угнетателей. Так я и сделал. Я оставил общество и званые обеды, портвейн и шампанское буржуазии и посвятил свои часы досуга почти исключительно общению с настоящими рабочими; я рад этому и горжусь этим».

Сначала Энгельс думал, что напишет книгу об истории общественного развития Англии. Положение же рабочих было бы в ней лишь темой для главы. Но потом он понял, что сейчас важнее писать именно о рабочих. Писать срочно. Он и Маркса торопил в те месяцы.

«Нам теперь нужно прежде всего выпустить несколько крупных работ – они послужили бы основательной точкой опоры для многих полузнаек, которые полны добрых намерений, но сами не могут во всем разобраться. Постарайся скорее кончить свою книгу по политической экономии; даже если тебя самого она во многом еще не удовлетворяет, – все равно, умы уже созрели, и надо ковать железо, пока оно горячо».

Недовольные правительственной политикой появлялись во всей Германии – во всех классах. Газеты писали о конституции и равных правах. Восстание силезских ткачей растревожило умы. Прежде о техническом прогрессе говорили лишь с воодушевлением. Благодаря ему, прогрессу, города спешно соединяли железными дорогами, на реки вышли пароходы, фабричные корпуса поднялись выше дворцов. Все чувствовали, что время пошло быстрее, что мир уже не тот. А летом, после восстания ткачей, Германия вдруг обнаружила, что и у нее появился собственный рабочий класс. Всюду стали организовывать собрания, дискутировали о жизни нового класса, о его будущем, основывали общества для его просвещения.

Энгельс выезжал на эти собрания в Кельн, в Бонн, в Дюссельдорф. Всюду он находил людей с добрыми намерениями, настроенных социалистически, связывал их друг с другом.

Им были необходимы книги. Книг пока не существовало.

«Пока наши принципы не будут развиты в нескольких работах и не будут выведены логически и исторически из предшествующего мировоззрения и предшествующей истории как их необходимое продолжение, никакой ясности в головах не будет и большинство будет блуждать в потемках», – писал он Марксу.

И потому сам спешил с книгой «Положение рабочего класса в Англии». Посвящение ее заканчивалось так:

«И видя в вас членов этой семьи „единого и неделимого“ человечества, людей в самом возвышенном смысле этого слова, я, как и многие другие на континенте, всячески приветствую ваше движение и желаю вам скорейшего успеха.

Идите же вперед, как шли до сих пор! Многое еще надо преодолеть; будьте тверды, будьте бесстрашны, – успех ваш обеспечен, и ни один шаг, сделанный вами в этом движении вперед, не будет потерян для нашего общего дела – дела всего человечества!

Бармен (Рейнская Пруссия),

15 марта 1845 года.

Фридрих Энгельс».

Ближе к полудню появлялся почтальон.

Письма приходили в основном Фридриху. Отец получал корреспонденцию в конторе.

Эти письма осматривали, обнюхивали, а потом отец брезгливо передавал их старшему сыну.

Теперь отец знал, что письма сыну идут от коммунистов.

Отец горестно вздыхал и обращал на Фридриха печальный взгляд.

– Как же ты попал в такую ужасную компанию! – Лицо отца было благочестивым, словно во время молитвы.

В Эльберфельде, в самом большом зале, в лучшем ресторане города Энгельс и Мозес Гесс устроили дискуссии о коммунизме. В первый вечер было сорок человек. На другой вечер – сто. На третий собралось больше двухсот.

За столиками солидно сидела денежная знать, но были и мелкие лавочники. Отдельно, будто они собрались на особое заседание, присутствовали прокуроры и все члены окружного суда. Сам обер-прокурор решил поучаствовать в дискуссии.

Энгельс смотрел на четырех, жмущихся в дальний угол рабочих – их послали делегатами с фабрики.

– Ну хорошо, вы здесь рассказывали об английских и французских делах, а нам-то до них что за интерес? – спросил обер-прокурор Фридриха. – Почему вы считаете, что коммунизм исторически обязателен и для нас, немцев?

И Фридрих вновь рассказывал о преимуществах, которые коммунизм принесет любому члену человеческого общества.

– Мы вовсе не хотим разрушать подлинно человеческую жизнь со всеми ее условиями и потребностями, – убеждал он, – наоборот, мы всячески стремимся создать ее.

Теперь после дискуссий в Вуппертале многие заговорили о коммунизме и любая статья, публикация о нем расхватывалась мгновенно, как когда-то расхватали журнал с его «Письмами».

Энгельс со дня на день ждал «Критическую критику». Маркс увеличил ее до двенадцати листов и назвал «Святым семейством». Энгельс просил снять свое имя с обложки. Он-то думал, что то будет брошюра, написал всего листа полтора, и то не требующие глубоких изысканий. Маркс же, наоборот, первым поставил имя Энгельса.

Последнее собрание в гостинице «Штадт Лондон» закончилось поздно ночью. Энгельс остался до утра у Гесса, а когда вернулся домой, его встретили все те же благочестивые унылые физиономии домашних. Речи их были загадочны.

– Возможно, именно в Англии ты приобрел скверные привычки, но в родном городе поведение твое бросает тень на сестер и братьев. Ведь младшая сестра твоя несколько дней назад пришла с конфирмации, подумай хотя бы о ней, – проговорил мрачно отец, – но нет, видимо, беспутство дороже тебе, чем честь близких.

Мама плакала.

– Фридрих, милый, ведь не может быть, чтобы у тебя, такого красивого и умного, не было девушки. И что скажет она, если узнает о твоем ужасном поведении? Такой чистый – и в этот дом!

С утра Фридрих был занят мыслями о том, как бы достать денег.

Несколько дней назад он получил письмо от Маркса. По требованию прусского правительства французский премьер Гизо выслал Маркса из Франции. Через двадцать четыре часа после получения указа Маркс должен был покинуть границы страны. Въезд в Пруссию был ему запрещен еще весной. Оставалась лишь Бельгия.

Женни с крошечной дочкой на несколько дней поселилась у Гервегов. За бесценок она распродала мебель и в страшный мороз последовала за Марксом в Брюссель. Елену Демут, которая выросла в доме Вестфаленов, они отпустили: ей нечем было платить. Она согласилась отправиться в Германию, потихоньку узнала их брюссельский адрес, явилась к ним в Бельгию и отдала им собственные деньги, сказав, что она готова жить без жалованья. Пожалуй, это было единственным добрым моментом во всей ситуации.

Энгельс бросился добывать деньги. Он объявил подписку среди знакомых, переслал в Брюссель аванс за «английскую книгу».

«Эти собаки не должны, по крайней мере, радоваться, что причинили тебе своей подлостью денежные затруднения», – писал он Марксу.

И когда утром после дискуссии, со всеми мыслями и заботами он вернулся домой, то не сразу понял смысл упреков отца и матери.

Лишь через несколько часов, просидев над статьями для нового журнала, который они создали здесь вместе с Гессом, Фридрих вернулся мыслями к домашним разговорам и расхохотался.

Да они же решили, что он пришел из публичного дома!

Фридрих спустился вниз. Мама пила лекарство. У нее от переживаний развилась мигрень. Отцовское лицо было по-прежнему постным, он с неодобрением взглянул на сына.

– Неужели вы подумали, что я был в публичном доме? – Фридриху было все еще смешно.

– А где же тогда ты был? – настороженно спросил отец, а мама уже готова была обрадоваться:

– Видишь, я же говорила, что Фридрих достаточно чист и бог оберегает его от подобных мерзостей.

– Да у Гесса я был. После собрания нам надо было о многом переговорить, и я остался у него в гостинице.

– У Гесса? – теперь отец и вовсе помрачнел. – И ты водишь компанию с подобными негодяями? Из-за их агитации даже на моей фабрике рабочие готовы бесчинствовать. А кто будет оплачивать мне убытки? Ты или Гесс?

Фридрих попытался было прочесть и отцу лекцию о коммунизме, о всеобщей пользе этого общественного уклада.

– Я понял, чтó за научные занятия ты ведешь у себя в комнате, – перебил отец. – Все это – тоже коммунизм!

– Считай, что ты не ошибся.

– И следовательно, коммерцией ты заниматься отказываешься?

– Ну какая может быть коммерция при моих убеждениях?

И в этот момент в дом явился посыльный от обер-бургомистра.

В форме с золотыми галунами, в фуражке с гербом, он нес конверт и толстую книгу.

– Господин Энгельс? – спросил он.

– Что там еще? – недовольно проговорил отец. – Всю корреспонденцию я получаю в конторе.

– Мне нужны не вы, господин Энгельс, – посыльный произнес фамилию с подчеркнутым уважением, – а господин Фридрих Энгельс-младший. – Это было сказано небрежно.

– Да, я.

– Распишитесь в получении постановления господина обер-бургомистра, – посыльный раскрыл конверт и протянул книгу.

На гербовой бумаге было написано, что дальнейшие собрания в городе запрещаются, а если организаторы, несмотря на запрет, соберутся, то будут арестованы и привлечены к суду.

– Не хватало еще, чтобы члена семьи Энгельсов привлекали к суду! Да лучше бы ты не возвращался из Англии.

– Я готов уехать, отец. Например, в Брюссель.

Он назвал этот город только потому, что там поселился Маркс.

– Это будет лучше для всех.

Мама посмотрела на мужчин с испугом. Но дело было уже решено.

Весной в Брюсселе Маркс с семьей поселился на улице Альянс, в доме номер пять, в рабочем квартале, поблизости от ворот Сен-Лувен. Говорили, что здесь самые дешевые, но удобные квартиры. Энгельсу подыскали квартиру рядом, в доме номер семь.

Энгельс приехал в середине дня, Маркс ушел куда-то, и в доме его многое было удивительным.

Дверь открыла молодая женщина, с добрым крестьянским лицом. Фридрих не успел назвать себя, а она уже приветливо улыбнулась.

– Входите, господин Энгельс, мы вас ждем.

«Видимо, дальняя родственница, прислуга сказала бы: „Господа ждут вас“, а не „мы“ и не знала бы про меня».

– Женни! – позвала молодая женщина. – Приехал господин Энгельс!

– Спасибо, Ленхен, я иду! – голос был звучный, красивый.

«Ленхен» – так Карл называл служанку.

– Как мы рады, господин Энгельс, что вы приехали наконец, – проговорила жена Маркса, проведя Фридриха в гостиную. – Мы с Карлом только и говорили утром что о вас, и он вот-вот подойдет.

Она усадила Фридриха в кресло.

– Я давно хотела написать вам. Да-да, – подтвердила она, почувствовав удивленный взгляд Фридриха. – Вы жаловались Карлу, что все в «Ежегодниках» читают вашу статью об английской истории, экономическую же работу мало кто открывает. А я читала, конечно, обе, полтора года назад, когда вы их прислали Карлу в Париж. И могу сказать с уверенностью, экономическая ваша статья очень основательна и глубока. Об этом я и хотела тогда написать. Именно потому публика пока не воспринимает ее, ведь она, публика, не готова к серьезным статьям. Скажем, письмо Бакунина к Руге в тех же «Ежегодниках» наделало шума много, оттого что там одно воодушевление и его воспринять нетрудно. Та ваша работа дала много полезного Карлу, он постоянно делал из нее выписки.

– Благодарю вас, госпожа Маркс. – Фридрих был и смущен и одновременно удивлен: об образованности жены Маркса он уже слышал, но никогда еще ни одна женщина не говорила с таким знанием дела о том, что он писал.

– Недавно я получил письмо от Фейербаха, он пишет нам обоим, – Фридрих перевел разговор с себя, – Фейербах пишет, что он – тоже коммунист и для него дело лишь в том, как осуществить коммунизм. Летом он, может быть, даже покинет свою деревню и появится здесь…

– Боюсь, что он уже завяз и в религии и в природе. Карл на днях написал строки, которые сразу запомнились мне из-за своей точности, думаю, что вы согласитесь с ними… – Женни на секунду замолчала, – вот они, дословно: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Фейербах точнее многих объяснил наш мир…

– А изменить…

– А изменить смогут идущие дальше.

«Да, – подумал Фридрих, – Карлу посчастливилось».

Скоро пришел и сам Маркс. Они крепко обнялись с Фридрихом. Пошли осматривать его квартиру.

Плата за нее была скромной. Как раз это Фридриху и требовалось.

– Вечером к нам придет Фрейлиграт, я познакомлю вас, – сказал Маркс, оставляя Фридриха в новой квартире.

Этот вечер был для Фрейлиграта прощальным. Деньги кончались, и он уезжал в Англию. Приходилось снова заниматься коммерцией.

Маркс выставил несколько бутылок рейнского вина.

Фрейлиграт читал новые стихи, а потом и старые, – которые знали в Германии многие образованные люди.

– Как хорошо, что, едва приехав в Брюссель, вы сразу отыскали меня, – говорил он Марксу и Женни. – И в Англии я часто буду вспоминать вашу теплоту, вспоминать с благодарностью.

Потом он повернулся и к Энгельсу.

– А с вами я давно хотел как следует познакомиться. Меня всегда удивляла точность замечаний в ваших статьях о литературе и в тех словах, которые вы писали обо мне. Спасибо и вам, Фридрих.

Приехал Веерт из Англии. В первый же вечер он был у Энгельса, рассказывал о новостях.

– Гарни молодец. В своей газете он напечатал ваши статьи об успехах коммунизма в Германии, Фридрих, и они имели настоящий успех. Англичане увидели, что немцы их догоняют и в общественных делах… А в Манчестере, представьте, кого я встретил, едва сошел с поезда, когда ехал из Брэдфорда?

– Кого же?

– Да Мери, конечно! Я ее спросил даже, уж не ходит ли она к каждому поезду, поджидая тебя.

– Фридрих рассказывал мне о немецких рабочих, поселившихся в Лондоне. Они организовали там Союз справедливости. Вы тоже познакомились с ними?

– Еще бы! Очень хорошие, настоящие люди! – подхватил Веерт.

Несколько раз он косился на стопу свежих, только что полученных из типографии книг и наконец не выдержал:

– Уж не та ли это книга, которую ты готовился писать в Манчестере в Чатамской библиотеке?

– По-видимому, та, – ответил за Фридриха Маркс. – На сегодняшний день это, пожалуй, самая необходимая книга. Было бы здорово, если бы ты, Фридрих, сам отвез ее в Англию.

– Это отличная мысль! – обрадовался Веерт. – Книгу о положении рабочих автор сам отвозит вождям рабочего движения.

– Уж если ехать, то вместе, – сказал Энгельс. Утром он как раз подумывал о такой поездке. – Я бы тебя познакомил с теми самыми настоящими людьми, о которых ты спрашивал Веерта.

– Если Женни и Ленхен отпустят… – Карл улыбнулся.

– О, Карл, считай, что мы тебя туда направляем! Заодно ты поработаешь в Чатамской библиотеке, о которой говорил Фридрих.

Женни ждала второго ребенка, и Карл боялся оставлять ее надолго одну.

Фридрих и Веерт долго в тот вечер вспоминали жизнь на острове. А потом, вернувшись в гостиницу, Веерт писал письмо матери:

«Пусть господа собственники остерегаются – могучие руки народа на нашей стороне, а лучшие мыслители всех народов переходят к нам. Среди них – мой горячо любимый друг – Фридрих Энгельс из Бармена, который написал книгу в защиту английских рабочих и справедливо, со всей беспощадностью бичует в ней фабрикантов. Его собственный отец владеет фабриками в Англии и Германии.

Теперь Энгельс вконец рассорился со своей семьей, его считают безбожником и нечестивцем… Однако я знаю его как поистине чудесного человека, который день и ночь с громаднейшим напряжением борется за благо рабочего класса».

Кое-что Веерт в своем письме преувеличивал. Действительно, Фридрих рассорился со своим отцом. Но едва отец узнал, что Фридрих собирается в Манчестер, как прислал письмо с подробными поручениями, а заодно – и деньги на поездку.

Знаменитая Чатамская библиотека в Манчестере была видна издалека.

– Ты меня не в замок ли герцогский ведешь? – пошутил Маркс, когда они с Энгельсом подходили к ней.

– Она и была замком, семьсот лет назад. Потом монастырем, потом тюрьмой и казармой. А почти двести лет как библиотека.

Энгельсу приятно было водить Маркса по Манчестеру, открывать ему город.

Старинное готическое здание было сложено из кирпича, потемневшего за века. У входа висела мраморная плита со строками из завещания Чатама – богатейшего манчестерского промышленника прошлых времен.

Книги хранились в кельях. Прежде, чтобы не допустить воровства, самые ценные приковывали цепями к полкам. Фридриху говорили, что и читателей тоже закрывали за деревянными решетками.

В читальном зале, уставленном тяжелой дубовой мебелью, за высокими окнами с разноцветным стеклом было тихо и чинно. Невольно входящий сюда ступал едва слышно и разговаривал шепотом.

Энгельс помог Марксу выбрать книги по политэкономии и английской истории. На континенте многие из них были в плохих переводах. Самому Энгельсу тоже надо было сделать кое-какие выписки.

Они сели в небольшом башенном выступе за квадратное бюро.

Пожилой библиотекарь Джонс узнал Энгельса.

– Рад видеть вас, господин Энгельс. Надеюсь, что и друг ваш станет нашим частым гостем.

А еще полагалось выполнить поручения отца по делам фирмы.

И конечно же – Мери. Энгельс волновался перед встречей с ней.

Мери пришла к нему в гостиницу в первый же вечер. Она смотрела на Фридриха долго, глаза в глаза, пристально и радостно.

– За год вы стали еще красивее, – проговорил наконец Энгельс.

– Скажите честно, вы за мной приехали?

– Да, Мери. Я приехал за вами.

– И коммерсантом, я вижу, так и не сделались?

– Сделался коммунистом.

– А если я останусь в Манчестере? У меня ведь здесь немало дел среди товарищей.

– То я уеду через месяц в Брюссель и мы снова долго не увидимся. У меня там тоже много работы среди товарищей, и я думаю, что она будет необходима ирландцам так же, как и немцам.

– Но вы не прикуете меня цепью к кухне?

– Много вы видели у меня в хозяйстве цепей?

Мери мгновение помедлила, а потом, набрав воздуха, выговорила:

– Я еду с вами. Только не подумайте, что это вы меня сейчас уговорили. Я сама так решила, год назад. Сразу, как вы уехали.

Энгельс свозил Маркса и в Лидс, в редакцию «Северной звезды».

Там они встретились с Гарни и договорились о совместной работе.

– Мне пересылали с континента ваши статьи, доктор Маркс. Пожалуй, я вас таким и представлял. – Рука у Гарни была большая, и с друзьями он любил крепкие пожатия. – Пишите больше статей о развитии социализма в Европе. Нам, чартистам, важно чувствовать друзей на континенте.

Энгельс вручил Гарни свою книгу.

– Отлично, немедленно известим наших подписчиков о ее выходе.

Гарни собирался в Лондон. Маркс и Энгельс тоже ехали туда.

– Вам тоже необходимо познакомиться ближе с настоящими людьми, – сказал Энгельс Гарни.

К просветительному обществу немецких рабочих они подходили втроем.

– Да это же Фридрих Энгельс! – гулко пробасил Шаппер, едва увидел их. – Молль, поглядите, какие у нас гости!

Все вместе они перешли в дешевенькую пивную, заказали ужин.

– Я рад, что благодаря Энгельсу наконец близко знакомлюсь с вами. У демократов разных стран общая цель – свобода и общий враг – правительство, – сказал Гарни. – И поэтому нам надо держаться вместе.

– Я тоже думаю так, – подтвердил Молль. – Живем в одной стране, в одном городе и часто едва знаем друг друга. Мы этим летом много спорили. Одни из наших говорили, что свободу берут только революцией, а я считал иначе. Я считал, что не через насилие, а лишь путем образования нас самих, через хорошее воспитание наших детей мы можем поднять рабочее сословие из нищеты.

– А вы все еще надеетесь, что буржуа позволят вашим детям получить образование? – спросил Маркс.

– Одно время надеялись, сейчас надежды убывают, – Шаппер усмехнулся. – Но ведь и революций мы видели несколько. И всегда бедные проливают кровь. В выигрыше почему-то одни богатые.

– Правильно. Потому что то были не пролетарские революции, – стал объяснять Маркс. – Думаю, нам всем, демократам разных национальностей, надо чаще вместе собираться. Уверен, что такой вопрос, как у Шаппера, задают себе многие.

– Я тоже за такое объединение, – подтвердил Гарни.

Через час они вышли на улицу.

– Рад, что познакомился сегодня еще с двумя настоящими честными людьми, – сказал Шаппер, прощаясь. – А еще рад, что смог хорошо поужинать за ваш счет, Энгельс. Со своими уроками немецкого я часто засыпаю голодным.

Через несколько дней Энгельс и Маркс снова зашли в просветительное общество, чтобы увидеть Молля и Шаппера. Их встретил белокурый человек с крупным волевым лицом. Едва взглянув на вошедших, он важно привстал.

– Мы договаривались о встрече с Шаппером… – начал Энгельс.

– Шаппер просил извинения, он будет через час. А вы?..

– Это – доктор Маркс, – сказал Энгельс, – я – Энгельс.

– Ну как же, ну как же, очень рад вас видеть! Я о вас много слышал. Меня вы, безусловно, тоже знаете, я – Вейтлинг.

– Вейтлинг? – обрадовался Энгельс. – Ведь верно! И на континенте много говорили, что вас после швейцарской и немецкой тюрем торжественно здесь встретили. Мы давно хотели с вами познакомиться. Я читал ваше письмо Марксу…

– Да, господа. – Вейтлинг одернул модный сюртук. – Только здесь сумели оценить по достоинству мои труды.

– Нам надо о многом поговорить, Вейтлинг, – начал Маркс, – это замечательно, что мы вас здесь встретили. Наше общее дело требует общих усилий…

– Да-да, господа. Это хорошо, что вы присоединяетесь ко мне. Нам нужны настоящие бойцы, такие как вы. Напишите о моей последней книге, господа. Я в ней подробно рассказываю, как и что надо делать…

Серьезного, доверительного разговора не получилось.

– Странный этот Вейтлинг, – говорил вечером Энгельс. – Мне о нем рассказывали совсем иначе.

– Да и я ожидал встретить иного, – согласился Маркс. – Первая его книга сделала огромное дело, несмотря на то, что уже и в ней немало заблуждений.

– А сегодня он держался так, словно сам он единственный пророк, а в кармане у него лежит готовый рецепт общего счастья. Неужели слава так может переменить человека!

На Уэберр-стрит, в таверне «У ангела» собрались вожди чартистов и борцы за свободу из разных стран, те, кто укрывался в Лондоне от преследований своих королей.

– Пора объединить силы, – сказал Энгельс. – Нам всем нужна международная революционная организация. Меня поддерживает и мой друг Маркс, который тоже находится здесь.

С их предложением согласились все.

Через день после этого собрания Маркс и Энгельс уплывали на континент. Уже без них в годовщину провозглашения Французской республики собрались на праздник двести демократов из десяти стран.

Были речи, было хоровое пение, читали стихи.

Иосиф Молль пел «Марсельезу» на французском языке.

На этом празднике родилось новое общество – «Братские демократы».

Через несколько недель в брюссельскую квартиру к Энгельсу приехала и Мери.

Осенью по ночам, когда на замерзших пустых брюссельских улицах бродили одни собаки, в кабинете Маркса горел свет. Двое молодых здоровых мужчин с удовольствием и громко смеялись, потом некоторое время Маркс и его друг Энгельс негромко разговаривали, а потом снова раздавался хохот.

– Следующую главу назовем «Размышление святого Бруно о борьбе между Фейербахом и Штирнером», – доносился голос Энгельса.

Маркс и Энгельс писали книгу «Немецкая идеология».

«Когда я сообщил своей жене о вашей весьма философской системе писания вдвоем до 3 – 4 утра, она заявила, что такая система для нее не годилась бы и что если бы она была в Брюсселе, она устроила бы государственный переворот среди ваших жен. Моя жена не возражает против организации революций, при условии, чтобы эта работа производилась по системе сокращенного рабочего дня», – написал из Англии Гарни, когда узнал, что друзья работают над книгой осень и зиму без отдыха.

К тому времени вышло немало путаных работ о будущем развитии человечества, о коммунизме.

Бывший берлинский знакомый Энгельса, тихоня Макс Штирнер, издал книгу, о которой заговорили все приказчики и лавочники в Германии. Книга называлась «Единственный и его собственность».

«Личность человека – „Единственный“ – живет в борьбе со всем миром, – уверял Штирнер. – Право, государство, мораль – это призраки».

Штирнер уверял, что при коммунизме личность станет рабом общества, раз у нее нет частной собственности. Коммунисты, отменяя частную собственность, уничтожают личность! – убеждал он.

Над этими штирнеровскими взглядами Маркс и Энгельс зло посмеялись в «Немецкой идеологии».

Некоторые социалисты в те годы стали думать, что коммунизм наступит сам собой, разрушительные революции лишь повредят. Нужна не революция, а проповедь всеобщей любви к людям, и тогда, осознав порочность своего общества, все – и буржуа, и бюргеры, и земельные собственники, и пролетарии – полюбят друг друга, как братья, и устроят на земле коммунизм. Все ближе к этим философам уходил и Мозес Гесс. Они назывались «истинными социалистами». Их взгляды Маркс и Энгельс разбирали критически во втором томе.

«Само собой разумеется, – писали Маркс и Энгельс, – что с момента возникновения в Германии настоящей коммунистической партии „истинным социалистам“ придется все больше находить свою публику лишь среди мелких буржуа…»

Маркс и Энгельс остановились и на слабых сторонах Фейербаха. Фейербах объявил себя коммунистом. Он думал, что для этого достаточно признать, что люди нуждаются и всегда нуждались друг в друге. Он подходил к природе как материалист, но истории человеческих отношений не понял.

«Материализм и история у него полностью оторваны друг от друга, – писали Энгельс и Маркс. – …Для коммунистов все дело заключается в том, чтобы революционизировать существующий мир, чтобы практически выступить против существующего положения вещей и изменить его».

В эти месяцы упоенной работы, пожалуй, лишь Энгельс да несколько близких людей поняли главное открытие Маркса.

Маркс открыл законы, по которым развивалось человечество.

Энгельс назвал это открытие величайшим.

С тех пор как люди осознали самих себя, они стали рассказывать и записывать свою историю. Великие историки мира – Геродот и Плутарх, Ливий и Тацит – оставили много полезных знаний о прошлой жизни людей.

Но в понимании истории всего человечества от древнейших времен до сегодняшних дней всегда царили хаос и произвол. История была не наукой, а лишь пересказом цепи событий и биографий.

Маркс первым в мире превратил историю в стройную научную теорию, создал исторический материализм.

Деятельность людей имеет две стороны – производство и общение, отношения друг с другом. От определенного способа производства зависит и определенный способ жизни людей, политические и общественные отношения.

Энгельс даже задохнулся от радости, удивления, внезапной ясности во взгляде на всю историю человеческую, когда Маркс впервые сформулировал перед ним эти свои взгляды.

«Производительные силы определяют форму общения, общественные отношения!» – это же так ясно, и так неожиданно просто, и так замечательно!

Производительные силы развиваются, и старая форма общения – рабство, крепостная зависимость – перестает соответствовать им, и становится цепью, сдерживающей их развитие. Происходит социальная революция, она рвет цепь, создает новые общественные отношения, которые соответствуют более развитым производительным силам.

«Возникает класс, который вынужден нести на себе все тяготы общества, не пользуясь его благами… и от него исходит сознание необходимости коренной революции, коммунистическое сознание, – писали Маркс и Энгельс. – …Коммунистическая революция уничтожает господство каких бы то ни было классов вместе с самими классами».

Наступил апрель, теплые дни, ранние рассветы и весенние надежды.

Два тома «Немецкой идеологии» были закончены. И хотя каждый день приходили новые мысли, хотелось уточнять заново абзацы, фразы, книгу уже сейчас можно было отвозить издателям. Издатели же заплатят аванс – и тогда конец временному безденежью.

Энгельс вышел из дому и увидел вдруг нежные, юные листья на деревьях. Он поднял голову к небу и услышал пение птиц – птицы пели о новых гнездах, о летней солнечной жизни, а воздух кругом был свежий, утренний.

– Фред! Фред! – неожиданно позвала его из окна Мери.

– Я здесь, – отозвался Энгельс и неожиданно рассмеялся.

– Посмотри, какое утро! – сказала радостно Мери.

– Я вижу! – откликнулся Энгельс, а потом подумал: «Ну почему же не пишет издатель о нашей рукописи!».

Весной 1846 года тридцатитрехлетний сын богатого симбирского помещика литератор Павел Васильевич Анненков, приятель Белинского, Герцена и Бакунина, выехал за границу.

За пять лет до этого Анненков уже был за границей. В Риме он жил вместе с писателем Гоголем и там под его диктовку записал первый том бессмертной поэмы «Мертвые души».

Сейчас, накануне отъезда, он получил от другого приятеля своего, Григория Михайловича Толстого, рекомендательное письмо к Марксу.

– Один из интереснейших людей в европейском мире, – говорил Толстой, – вам полезно будет познакомиться с ним. Жаль, что он отказался ехать ко мне в гости, в мое казанское имение.

В Брюсселе Анненков остановился в лучшем отеле.

Переодевшись для визита, он взял местного извозчика и поехал отыскивать улицу Альянс. По дороге он думал об удивительном сходстве людей одинаковых профессий.

Даже извозчик, – говорит по-французски, одет в шляпу, – в Москве по одежде сошел бы за гувернера или образованного промышленника, – но ухватки у него все же извозчичьи, и переодень его в армяк – уже не отличишь от московского лихача.

Подходя к нужному дому, Павел Васильевич приготовил заранее и свою визитную карточку и рекомендательное письмо, писанное по-французски:

«Дорогой друг!

Я рекомендую Вам г-на Анненкова. Это – человек, который должен понравиться Вам во всех отношениях. Его достаточно увидеть, чтобы полюбить. Он Вам расскажет обо мне. Я не имею теперь возможности высказать Вам все, что хотелось бы, так как через несколько минут уезжаю в Петербург.

Будьте уверены, что дружба, которую я питаю к Вам, вполне искренняя. Прощайте. Не забывайте Вашего истинного друга

Толстого».

Квартира у Маркса была удивительно тесной и скудно обставленной. Анненков так и сказал об этом после обычных вежливых фраз.

– У нас в России самый оригинальный и глубокий из мыслящих людей – Белинский – живет так же, как и вы, в убогой тесной квартирке. Среди его друзей немало людей состоятельных, они жалеют его, но помочь отчего-то не догадываются.

– О Белинском я слышал в Париже от Бакунина и Толстого.

– Ах этот пылкий Толстой! Он хочет продать все свои имения, чтобы бросить деньги в жерло будущей революции.

– Вот как? – удивился Маркс. – А мне он говорил, что, наоборот, вернется к своим крестьянам и станет облегчать условия их существования.

– Мы, скифы, иногда становимся загадкой даже для самих себя… В моем отечестве, господин Маркс, есть и другие люди, которых интересует развитие передовых идей в Европе. За этим я и пришел к вам. Вы – один из самых радикально настроенных людей, и ваше мнение о коммунизме мне хотелось бы знать.

– Прекрасно. Я скажу вам свое мнение. Завтра у нас совещание с Вейтлингом. Там же будет и мой друг Энгельс. Приглашаю вас на это совещание.

Остаток вечера Анненков прогуливался пешком по брюссельским улицам, наблюдал, как одевается публика, какие здесь у кого привычки, и уже думал об очерке, в котором отметит все увиденное.

А ночью долго ему не спалось.

Он вспомнил нового своего знакомого, такого быстрого, деятельного, с уверенным голосом, и затосковал.

Тоска была привычной, но от этого она не становилась легче. Все кругом были заняты важной деятельностью. Один имения продавал, другой их приобретал, третий думал о развитии родной литературы, четвертый – о политической борьбе и своих политических рукописях, о свободе для народа. У всех свои дела. Лишь Анненков не знал, к чему приложить душу. И потому все ездил, был со всеми знаком, выглядывал их дела, книги, участвовал в разговорах, но ничего из их мыслей к себе приложить не мог. Какой-то он лишний человек, ну прямо как литературный тип, открытый Белинским.

Он долго ворочался в тоске, жалел себя, пока не наступил сон.

В тот год все знали, что в Брюсселе, в бельгийской столице, дышится свободнее.

Приехал Вильгельм Вольф, сын крепостного крестьянина из Силезии. В юности он с трудом пробился в университет, стал изучать классическую филологию, но после студенческих волнений угодил в тюрьму.

– Я давно хотел сказать вам свое спасибо за ваши статьи в «Немецко-французских ежегодниках». – Вольф разговаривал с Марксом и Энгельсом уже в первый день. – Они хорошо прочистили мою голову, после этого я стал задумываться о коммунизме.

– А мы читали ваши статьи в защиту силезских ткачей, они привлекли внимание всей Германии.

Вольфу скоро дали прозвище Лупус («волк» – перевод его фамилии на латынь).

Приехал прусский лейтенант Вейдемейер. Он тоже читал сначала «Рейнскую газету», потом «Ежегодники», а потом отказался от службы и сам стал печатать социалистические статьи.

И товарищ Маркса по гимназии Эдгар фон Вестфален, младший брат Женни, тоже приехал в Брюссель.

Зимой во время рождественских праздников, когда все собрались в тесной квартире Маркса, говорили они об одном и том же: коммунистам пора объединяться и центром должен быть комитет здесь, в Брюсселе.

Они так и назвали себя: Коммунистический корреспондетский комитет и сразу после рождества разослали знакомым коммунистам и социалистам Германии первые письма. Энгельс знал адреса в Кельне, Эльберфельде, Дюссельдорфе – в прошлую зиму он перезнакомился там со многими единомышленниками. Силезские адреса привез Лупус.

Единомышленникам предлагали обмениваться политическими новостями, сообща печатать коммунистическую литературу. А главное – организовывать в разных частях Германии такие же комитеты.

Через несколько месяцев Коммунистический корреспондентский комитет заработал в Лондоне, к нему присоединился Гарни.

Зимой в Брюссель из Лондона переехал Вейтлинг. Был он все тот же – белокурый, с важным волевым лицом.

– Всюду завистники, – жаловался он Марксу и Энгельсу. – Я, мои книги объединили этих людей, но в людях нет благодарности, они только и думают что о личной славе. – Вейтлинг говорил с горечью. Это был пророк. Пророк, которого преследовали завистники.

– Я знаю Молля и Шаппера, за личной славой эти люди не гонятся, – вступился Энгельс.

– С идеями коммунизма пришел на землю Христос, но его слова извратили попы и болтуны-ученые. Я доведу его дело до победы.

– Однако и вам, дорогой Вейтлинг, тоже надо бы поучиться, – Маркс старался сказать это как можно мягче. – Ваша книга стоит много выше писаний французских социалистов, но ей не хватает научности… Коммунизм в один день создать невозможно.

– Учиться? – переспросил Вейтлинг с обидой. – Это я только что слышал в Лондоне от Шаппера и Молля. Быть может, они и написали вам? Это вы мне-то советуете учиться? – И снова Вейтлинг засмеялся с горечью актера, играющего короля Лира. – Достижения всех наук не стоят того, что я открыл и готов передать человечеству. Возможно, таким людям, как вы, доктор Маркс, ученье, действительно, идет на пользу. Привыкнув однажды к этому занятию, они уже не могут обойтись без него. А я выучился всему сам. Сам добыл те знания, которые мне необходимы, а лишние мне не нужны.

– Что мы с ним будем делать? – спросил Энгельс, когда они остались вдвоем с Марксом.

– Попробуем убедить – другого выхода нет. За ним десятки общин ремесленников. Его книга, действительно, принесла пользу.

– Четыре года назад. А сейчас она тормозит развитие коммунистических идей.

– Не согласится – будем бороться. А жаль, что он стал таким, – сказал с горечью Маркс.

На одном конце зеленого овального столика сел сам Маркс. Как гостю ему уступили место рядом с Вейтлингом. С другого конца стоял по-английски прямой и серьезный Энгельс. Он и начал совещание. Сказал, что необходимо объединить усилия и сейчас, когда наметилась возможность издавать коммунистическую литературу, надо наметить четкий план – какие книги необходимы прежде всего.

Вейтлинг потребовал издать раньше всех его, Вейтлинга, книги.

Маркс не сдержался:

– Скажите нам, Вейтлинг, что вы можете дать рабочим, кроме своих фантазий?

Вейтлинг говорил долго, спотыкаясь и путаясь. Возможно, среди необразованных подмастерьев он и мог показаться оратором, но здесь после остроумной речи Энгельса, после энергичных вопросов Маркса он показался Анненкову гимназистом, не выучившим урока и пытающимся выкручиваться.

– Вам не кажется, Вейтлинг, что давать обещания рабочим, звать их к борьбе, не подкрепляя свои слова научными знаниями, равносильно обману? – снова не сдержался Маркс. – Мы уже несколько месяцев говорим с вами об этом.

И Вейтлинг, также путаясь, стал говорить, что он и без научных знаний организовал общины ремесленников. И что от них, образованных, умствующих людей, один только вред.

– Невежество никогда еще не помогало делу! – Маркс стукнул кулаком и вышел из-за столика. – Мы с вами много раз пытались дружески разговаривать, убеждать. Ваши книги рассчитаны на подмастерьев, ремесленников. Вы не хотите видеть, что уже и в Германии образуется пролетариат. И его сознание намного выше сознания мелких ремесленников. Сначала ваши книги приносили пользу, теперь вы задерживаете движение, и мы будем с вами бороться, Вейтлинг. В каждой общине коммунистов будем бороться!

– Толстой был прав, давая мне рекомендательное письмо к вам, господин Маркс. Я потрясен смелостью и четкостью ваших выражений, – говорил Анненков вечером на квартире у Маркса. – Я собираюсь в Париж, говорят, вы в большой дружбе со знаменитым Гейне. Буду счастлив передать ему от вас несколько строк…

Маркс молча взял листок бумаги, перо и быстро написал:

«Дорогой Гейне!

Я пользуюсь проездом подателя этих строк, г-на Анненкова, очень любезного и образованного русского, чтобы послать Вам сердечный привет…»

– Сразу же по приезде я обязательно передам Гейне эту вашу записку, – сказал Анненков и стал прощаться.

В те же дни Энгельс писал своему зятю Эмилю Бланку другое письмо:

«Дорогой Эмиль!

Сделай одолжение, пришли мне немедленно 6 ф.ст., или около 150 франков. Я верну их тебе через неделю или две…

В заключение еще раз прошу тебя ничего не говорить о содержании этого письма. Привет.

Твой Ф.»

Все, что имело цену, Энгельс отнес в ломбард.

Неожиданно отец написал, что собирается в деловую поездку, а заодно и заедет в Брюссель. Надо было срочно выкупать вещи. У Маркса денег тоже не было, он уже заложил все ценные вещи и говорил о переезде в дешевую гостиницу.

К счастью, Эмиль не подвел и за несколько часов до приезда отца Энгельс успел выкупить и фрак и пальто. Мери быстро привела вещи в порядок, и Энгельс встречал отца уже приодетым.

Отец выдал несколько сотен франков – проценты, которые полагались Фридриху от его доли в дедовском капитале.

– Я не стану спрашивать, одумался ли ты, – в который раз сделав горестное лицо праведника, говорил отец. – Но когда наступит миг твоего раскаяния, в своем доме ты всегда найдешь утешение. Ты губишь в себе хорошего коммерсанта.

Издатели не торопились принимать рукопись «Немецкой идеологии». Она была для них чересчур остра. Надежда получить гонорар оттягивалась все дальше.

Вместе с женою, детьми и Ленхен Маркс переехал в дешевую гостиницу «Буа Соваж» на площадь Сент-Гюдюль, 19. Возчик вез на тележке весь скарб Марксов. Следом Женни и Ленхен несли детишек.

Энгельсу тоже ненадолго хватило того, что привез отец. В июне вместе с Мери он поселился в той же гостинице.

«Напротив моей комнаты живет известный Маркс со своей высокообразованной женой и двумя прекрасными детьми. Кроме того, здесь остановился также и Фридрих Энгельс, книгу об Англии которого ты читала. Он взял себе в жены маленькую англичанку из Манчестера, так что мы беседуем теперь наполовину по-английски, наполовину по-немецки», – писал старый друг Георг Веерт своей матери.

Денег иногда не было даже на переписку. А Коммунистический корреспондентский комитет наладил связи уже со многими городами. Писали Копенгаген, Гавр, Гетеборг.

Брюссельский комитет стал политическим центром движения коммунистов.

В августе комитет направил Энгельса в Париж. И снова – денег едва хватило на дорогу.

«Я не оплачиваю писем, так как у меня мало денег и до 1 октября нет надежды их получить», – кончил он первое письмо из Парижа.

В общинах «Союза справедливых» был разброд. Последователь Прудона Карл Грюн проповедовал ремесленникам и подмастерьям фантастический «мироспасающий план». Пусть каждый рабочий купит по нескольку мелких акций и тогда постепенно в руках рабочих окажется все производство. А в революции – отпадет нужда.

Проще «сразу начеканить пятифранковых монет из серебра лунного света», – издевался Фридрих во время споров с Грюном.

Ремесленники собирались в тех же кабачках, куда когда-то они ходили вместе с Марксом и Бакуниным. Не у каждого днем было на что пообедать, а Грюн уговаривал их скупать акции.

По нескольку часов без перерыва они слушали рассказы Энгельса о научном коммунизме и фантастических планах Вейтлинга, Прудона, Грюна.

Столяры его поддержали сразу. Они даже готовы были исключить из общины вейтлингианцев. Портные по-прежнему уважали своего учителя Вейтлинга. На собраниях они так же, как и раньше, кропотливо обсуждали подробности будущей счастливой жизни.

Энгельс пришел к ним в тот момент, когда длиннорукий портновский подмастерье спрашивал свое общество:

– Я понимаю, еда будет общая, выложут ее на стол, и ешь, у кого какой аппетит. А вдруг какой-нибудь несознательный с собой вилку или ложку прихватит? Все-таки серебряные. Как потом люди будут есть?

– Вилки и ложки будем прикреплять к столам цепочками, – сказал, подумав, другой портной.

Энгельс молчал, он хотел знать, чем кончится эта дискуссия. Она кончилась голосованием. Большинство было за то, чтобы в будущем коммунистическом обществе вилки и ложки прикрепляли к столам.

В этой общине говорить о научном коммунизме было трудней всего.

В декабре Энгельс почувствовал за собой слежку. Не почувствовать ее было трудно. Шпики ходили открыто по трое, по пять, передавали его друг другу.

Пришлось прервать выступления в общинах. К счастью, главную задачу брюссельского комитета он успел выполнить. Общины медленно, но поворачивались в сторону научного коммунизма.

Теперь можно было позабавиться над полицией.

Он водил шпиков в танцзалы «Монтескье», «Валентино», «Прадо». Шпики, не скрывая недоумения, следовали за ним, закупая на себя входные билеты.

Вернувшись домой, Энгельс хохотал, представляя их финансовые отчеты в полиции.

В конце января в Париж специально для переговоров с Энгельсом приехал Иосиф Молль.

Невысокий, широкоплечий, он крепко пожал руку, улыбнулся, прищурившись, но говорить о деле стал не сразу. Сначала спрашивал про парижскую жизнь, ахал удивленно, сравнивая ее с той, что знал раньше, до неудачного восстания тридцать девятого года.

– Помните, Фред, вас когда-то привел в мою хибару Шаппер? Честно сказать, я вам не очень доверял в тот вечер. Нет, не вам лично, вы-то были мне симпатичны. Не доверял людям ученым и разным коммерсантам. Побалуются в революцию, запутают нас, а потом отойдут. А мы – расхлебывай.

– Но вы как раз тогда сами разочаровались в революциях. Мне было странно: я, коммерсант, толкую о революционном перевороте, а вы – пролетарии говорите только о мирной пропаганде, хотя и создали тайное заговорщицкое общество.

– Теперь-то вы с Марксом убедили нас своими статьями. Кстати, в «Утренней звезде» у Гарни очень хорошо читают ваши статьи о Париже и воровстве во французских министерствах…

Начался разговор о деле, и Молль выложил на стол документ.

– Коммунистическому корреспондентскому комитету в Париже, – стало быть, вам, – объяснил Молль.

«Подписавшиеся члены Лондонского корреспондентского комитета уполномочивают Иосифа Молля и поручают ему от имени…»

– С Марксом я уже разговаривал, он согласен. Вы вступаете в «Союз справедливых», и вместе с вами мы его летом на конгрессе изменяем.

Энгельс покачал головой.

– Это не так просто, дорогой Иосиф.

– Было бы просто, меня бы не послали вас уговаривать.

– Учтите, что ни на какие уступки в теории мы с Марксом не пойдем. Программа должна быть на основе научного коммунизма без слащавых фантазий и заговорщицкой тактики.

– Именно потому мы и обращаемся к вам. К Марксу и к вам, Энгельс. Вы нам и напишите программу. У нас хорошие парни, настоящие пролетарии, но пророки-путаники насоздавали столько теорий, что в голове у наших парней хаос. Вы с Марксом поможете им.

Конгресс в Лондоне начался второго июня. У Маркса не было денег на дорогу, и брюссельских коммунистов представлял Лупус. Энгельсу деньги собрали парижские общины.

Конгресс заседал тайно, восемь дней. Энгельс выступал ежедневно, иногда по нескольку раз.

В первый день он предложил изменить само название Союза.

– Каждый может о себе утверждать, что он желает справедливости вообще. Мы же выступаем против существующего общественного строя и частной собственности, и потому более верное название нашего Союза – «Союз коммунистов».

Большинство делегатов с этим предложением согласилось.

– Я думаю, что и старый девиз: «Все люди – братья» тоже нам не подходит. Ни с попом, ни с королем у нас семьи не получится. Предлагаю революционный классовый лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Этот лозунг решили напечатать эпиграфом к проекту устава.

Проект программы составили из двадцати двух вопросов и ответов. Назвали его «Коммунистический символ веры».

В последний вечер Энгельс и Молль долго бродили по узким улицам лондонской окраины. Молля несколько раз останавливали люди в затрепанной плисовой одежде.

– Эй, что за джентльмена ты подцепил? Уж не правительственный ли это инспектор?

– Почти угадали, – отшучивался Молль. – Этот джентльмен написал честную книгу о вашей жизни.

– Да ну! – удивлялись встречные. – Жаль, что мы не умеем читать по-немецки, а то поставили бы ему кружку эля.

– Маркс нам должен аплодировать: научный коммунизм утвердился в нашем Союзе накрепко, – сказал при прощании Молль.

– Боюсь, когда Маркс доберется до «Символа веры», мне придется краснеть. Несколько утопических идей все же туда вписали.

– Поэтому мы и поручили вам с Марксом как следует поработать над программой. Осенью соберем новый конгресс, и тогда уж утвердим как надо.

Григорий Михайлович Толстой уехал вместе с женой в свое казанское имение. Он завел для крестьян своих лазарет, сам на тарантасе ездил лечить больных, основал школу. По утрам к дому его собирались крестьяне, спрашивали совета.

Соседи-помещики принялись писать доносы. Они докладывали, что Толстой проповедует своим крестьянам вольнодумные идеи.

Летом в гостях у него были молодые литераторы, друзья. Был Панаев с женою. Был Некрасов.

В саду на большом столе гудел самовар. Гости не спеша пили чай, обсуждали политические и литературные новости.

– Трудно живется Белинскому. Из «Отечественных записок» Краевского он уходит. Краевский – это же делец, откровенный эксплуататор молодых талантов! А куда пойдешь?

– Мы с Мишелем Бакуниным в Париже часто говаривали про Белинского, – стал рассказывать Толстой. – Бакунин считает, что место Белинского в Европе, в русской колонии эмигрантов. Он бы не статейки пописывал в подцензурные журналы, а европейскими делами ворочал.

– Да одно слово правды, сказанное Белинским в статье, важнее сегодняшней России, чем вся бакунинская игра! – не согласился Некрасов.

– А в одном все ж Европа права. Глядите – там как появится оригинальный человек, так и заводит свой журнал. А у нас – все бы только жаловаться друг другу. Возьмите да и обзаведитесь собственным журналом. Я эту идею еще в Париже надумал, когда мою квартиру посещали мыслящие люди. И Белинского бы поддержали.

Всю ночь хозяин и гости обсуждали, какой журнал лучше купить. И наконец их озарило: да «Современник» же! Начали издавать его Пушкин и Плетнев, а теперь Плетнев едва тянется.

Так родился заново знаменитый журнал «Современник». Совладельцами его стали Некрасов и Панаев, литературную работу повел Белинский. Иван Сергеевич Тургенев тоже много хлопотал при основании журнала. И в первых номерах печатались его «Записки охотника».

К весне 1847 года все, кто был близок к «Современнику», поняли, что Белинского надо немедленно лечить. Врачи говорили, что его легкие спасут лишь недавно открытые воды в Силезии. Деньги на лечение собирали близкие к «Современнику» литераторы. Триста рублей серебром передал Герцен, покидавший Россию.

Павел Васильевич Анненков получил письмо о Белинском в те дни, когда жил в Париже, собирался путешествовать по Италии и византийским древностям. Путешествие Анненков немедленно отменил. Он решил встретить Белинского, быть вместе с ним месяцы лечения, помогать деньгами и своим знанием немецкого.

То же самое решил и Тургенев, живший в Берлине.

29 мая 1847 года Анненков приехал в Зальцбург и сразу же на длинной пыльной улице встретил Тургенева и Белинского. Они возвращались с вод домой.

Он едва узнал Белинского. Это был старик в длинном сюртуке, в картузе с прямым козырьком. Он тяжело опирался на палку и дышал трудно, с хрипами. Особенно поразило в те первые секунды белое, фарфоровое его лицо.

Анненков поселился в том же доме на втором этаже и немедленно отправился к доктору.

– Да, ваш приятель очень болен, – ответил, вздохнув, врач.

– Что за филистерская публика здесь! Удивляюсь! – говорил каждый раз Белинский, возвращаясь от источника. – И в ресторане, и на улице, и около вод – одни бюргеры. Они, конечно, люди добродушные, но тупые и безвкусные.

– А вот почитай другого бюргера. – И Анненков предложил Белинскому Штирнера «Единственный и его собственность». – Очень современная книга.

– Верно. В Берлине книга эта наделала шума, – подтвердил Тургенев.

– Как сказал в Брюсселе мой знакомый социалист Энгельс, книга эта, возводя эгоизм на степень политической доблести, устраивает, в сущности, дела буржуазии.

– Энгельс?.. Это не тот ли Энгельс, о котором Толстой рассказывал после Парижа? Мы читали его в «Немецко-французских ежегодниках». А еще однажды его брошюру против Шеллинга приписали Мишелю Бакунину, – стал вспоминать Белинский.

– Я застал его в Брюсселе. Как раз они вместе со своим другом Марксом писали большую книгу против Штирнера, Бруно Бауэра и прочих.

– Сейчас про Бауэра говорят мало, – поддержал разговор Тургенев.

Белинскому стало лучше, и вместе с Анненковым они решили совершить прогулку по окрестным местам.

Взяли извозчика и едва отъехали полверсты, как встретили странную группу людей. Босой оборванный крестьянин, запряженный в телегу вместе с двумя малолетними детьми и собакой, везли черный каменный уголь.

– Кто такие? – спросил Белинский удивленно.

– Здесь их много, – успокоил Анненков. – Силезский ткач с семьей. Потерял работу и возит уголь во Фрайбург.

И в самом деле такие группы стали встречаться все чаще.

– Да и домишки здесь – смотри, какие нищенские, не лучше, чем в России в захудалой деревеньке, – удивлялся Белинский. – Смотри-ка, слеплены из глины, и все наперекосяк.

Когда они приблизились к следующей деревне, игравшие на улице раздетые дети, едва завидев их, упали на колени и протянули навстречу руки.

– Ну знаешь, у нас крепостные, а милостыню всей деревней не просят!

– Так тут кругом и живут те самые силезские ткачи, что в сорок четвертом году восставали. От хорошей жизни восставать не стали бы.

– Ужас! Я смотрю, нищих здесь больше, чем у нас взяточников. Приедешь в такое место, так и поймешь значение этих слов – пауперизм да пролетариат. Смотри, вон мужик просит – у него и руки здоровые и по лицу видно, что он трудолюбив, честен и заработать бы готов, неужели для него нет работы? Так это и есть тот самый пролетарий? Смотри, он даже лицо свое отворачивает, чувствует позор, видно, что он не нищий по ремеслу.

Вечером Анненков похвастал перед Белинским новой книгой француза Прудона «Философия нищеты», а заодно и письмом от Маркса.

– Книга путаная, а письмо – серьезное, – сказал через час Белинский, когда возвращал то и другое.

– Письмо это – готовый трактат. Маркс, говорят, против Прудона сейчас пишет специальную работу. Поедем с тобой в Париж через Брюссель, обязательно познакомлю с ними. Таких людей, как Маркс да Энгельс, тебе надо знать обязательно, их в Европе немного. Я спросил Маркса о Прудоне, вот он мне и написал совсем недавно. Думаю, с господином Марксом вы во многом сойдетесь.

На следующий день Тургенев вышел из своей комнаты и сказал:

– А что за рассказ я сочинил! Послушайте!

Рассказ назывался «Бурмистр».

– Так их, крепостников, так! – радовался Белинский.

Анненков слушал их разговоры, споры, а потом долго ходил одинокий по комнате.

«Да что за судьба у меня такая несчастная! – думал он в те минуты и ругая и жалея себя. – Ведь не глупее же я их, а нет у меня настоящего дела. Разве что очерки – так ведь это несерьезно. Ну хоть какое-нибудь бы дело себе найти, самое маленькое! Так нет же! Все пустяки, развлечения. Свидетель чужих талантов – вот кто я!» И было ему за себя и обидно и грустно.

Но потом мысли эти проходили, и жизнь снова приносила удовольствия. Радость от еды, от красивой местности, от будущей поездки с Белинским через Кельн и Брюссель в Париж, радость оттого, что он бодр, не стар, умеет вкусно поесть и порадоваться.

Курс лечения заканчивался, оставалось дня три, и вдруг Белинский через Тютчева получил письмо от Гоголя. Гоголь негодовал на критику в «Современнике». Недавно он, Гоголь, напечатал «Выбранные места из переписки с друзьями», и Белинский, который прежде уверял всю Россию в гении Гоголя, разнес эту книгу. Письмо Гоголя было полно обиды.

– Ничего он не понял в моей статье. Но я ему растолкую, я ему все растолкую! – Белинский едва не смял прочитанный листок и быстро ушел в комнату.

Три дня он писал за круглым столом на лоскутках, сразу после утреннего кофе, ходил сосредоточенный, молчаливый, ни на что больше не отвлекаясь.

Потом дважды переписал все и поднялся к Анненкову.

– Получилось открытое письмо. Чтоб не он один читал, а и другие.

Белинский сидел на маленьком диванчике и глухим голосом читал строки из открытого письма Гоголю.

– «Нельзя молчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель».

И Анненков говорил себе в тот миг: «Точно! Как точно! Я теперь тоже так думать буду!»

– «Нужны не проповеди (довольно, она, Россия, слушала их), – продолжал Белинский, – не молитвы (довольно она твердила их), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и соре, – права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое по возможности их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми… страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей!»

Голос Белинского прерывался, он вскакивал, ходил несколько минут по комнате, успокаивая себя, пил большими глотками воду, потом снова принимался читать.

– Да это же не письмо, это – статья! – разволновался Анненков. – Печатать ее не разрешат, но это форменная статья.

– Ну и что, – у Белинского теперь едва оставалось сил и говорил он вяло.

– А мне как же? – Анненков подождал несколько мгновений. – Ведь Гоголь считает меня своим другом, и вдруг при мне – этакое письмо ему пишется.

– А что же делать. Надо же спасать людей!

Анненков попросил у Белинского письмо на вечер и сделал для себя копию.

На другой день они выехали из Зальцбурга.

В Брюсселе на всех витринах книжного магазина стояла новая книга Маркса «Нищета философии».

– Да ведь это та, про которую я тебе рассказывал! – обрадовался Анненков.

Они подошли к дому, где Анненков был лишь полгода назад.

– Сейчас, сейчас ты с ними познакомишься. И с Марксом и с Энгельсом, – приговаривал Анненков, стуча в дверь.

Открыли незнакомые люди.

– Доктор Маркс? – переспросили они удивленно. – Да-да, он жил здесь. А потом вместе с высоким молодым господином они погрузили вещи на тележку, жена взяла на руки ребенка, служанка – понесла другого ребенка, и все вместе они куда-то переехали.

– А жаль, что не удалось их найти и знакомство не состоялось, – грустно сказал Белинский, когда они пошли осматривать знаменитый собор. – Я хоть и избегаю новых знакомств, но сейчас, я понимаю, разговор вышел бы полезный.

– Да, – подтвердил Анненков, – вы бы представили друг другу самые современные воззрения Европы и России.

Они проходили мимо невзрачной гостиницы и никак не могли догадаться, что именно в эти минуты здесь и находится Маркс.

В Париж Белинский и Анненков приехали 29 июня 1847 года, в праздник революционных дней. На улицах были фейерверки, публичный концерт в Тюильри.

– Ты заметил, революции радуются на улицах лишь буржуа, – удивился Белинский. – Рабочие же относятся к празднику равнодушно.

– Еще бы не заметить! Не зря говорят, что когда нынешний король Луи-Филлипп пришел к власти, его близкий друг и миллионщик произнес: «Отныне Францией будем править мы, банкиры».

Они остановились в отеле Мишо, и тут же их нашел Герцен.

– А ты совсем как европеец стал выглядеть, – грустно заметил ему Белинский.

– Нет, братец, ошибаешься. Мы только и говорим что о России: и я, и жена моя, и Бакунин, и друг наш Сазонов.

Герцен был оживлен, но Анненков понял, что оживление это притворно. Герцена в первые минуты также поразил болезненный вид Белинского.

– Мы тебе тут лечебницу присмотрели, в предместьях. Любого больного на ноги ставят!

Потом Белинский с Герценом перешли в соседнюю комнату, и там Белинский стал читать «Письмо к Гоголю».

Минут через двадцать Герцен забежал в комнату к Анненкову.

– Да это гениально – то, что он написал Гоголю! Гениальная вещь! Только боюсь, что это и завещание его.

Соседом Белинского в парижской легочной лечебнице стал знаменитый министр Тест, арестованный за махинации. В тюрьме он неудачно стрелялся, попал в легкое, теперь его лечили.

Каждое утро французские газеты рассказывали об очередном воровстве крупных чиновников.

– В России только и разговору о чиновничьем грабеже, так и здесь то же, – жаловался Белинский, – то же угнетение, нищенство и грабеж.

Накануне отъезда из Парижа Белинский созвал друзей.

Герцен принес страниц сорок новой повести, говорил, что они написаны на днях, под влиянием письма Белинского.

Пришли Бакунин с Сазоновым. Белинский лежал на диване. Все уверяли его, что лечение пошло впрок.

За столом, раскинувшись в большом кресле, сидел Бакунин, делал сигаретки, рассказывал о французских казнокрадствах и часто смеялся.

– Какие вы все молодые! – с грустью сказал им Белинский, хотя и сам он был не намного старше.

Потом они побродили немного по Парижу. Посидели на мраморных ступеньках террас, окружающих площадь Согласия, посмотрели на мост через Сену и Бурбонский дворец.

– Мечтал столько лет съездить в Париж, а вот уже и прощаюсь навсегда…

– Через год снова вас привезут, – бодро ответил Бакунин.

Но Белинский взглянул на него так, что все поняли: о конце своей жизни он знает лучше них.

– А то бы оставался все же здесь, – начал Бакунин. – Меня на днях спросил папаша Флокон: «А какую пропаганду ведете вы на Россию?» Что я ему мог ответить? Да никакой не веду. А была бы у нас здесь русская колония… Ты, Герцен, Сазонов. Учредили бы мы для России свободный журнал. То-то оживилось бы наше общество! Оставайся! – Бакунин снова посмотрел на Белинского.

– Я Россию люблю. Может, и злая это любовь, слишком уж гадостей много на каждом шагу, но люблю. И жить могу только там…

Герцен, Бакунин, Сазонов проводили его до отеля.

Шли они назад молча, потому что знали: Белинского видели в последний раз.

– А жаль, что ему не было другой деятельности, кроме журнальной, да и та под цензурой, – сказал вдруг Сазонов.

– Уж Белинского нельзя упрекать за то, что мало сделал для России, – не согласился Герцен.

– С такими силами, как у него, он бы при других обстоятельствах и на другом поприще побольше бы сделал! – заспорил Сазонов. – Вот мы, например, вчера составили список министерств.

– Да полноте, господа! – Герцен даже остановился в возмущении. – Одно письмо к Гоголю, которое он читал нам, полезнее для новых поколений, чем вся ваша игра в государственных людей.

Белинский вернулся в Петербург и поселился на Лиговке, поблизости от строящейся железной дороги.

Зимой уже всем стало ясно, что великий критик российской литературы живет последние месяцы.

А в это время в канцелярии Третьего отделения лежал листок бумаги с такими строками:

«Участвуя прежде в московских журналах и потом в „Отечественных записках“, Белинский всегда обращал на себя внимание резкостью суждений о прежних писателях наших… Нет сомнения, что Белинский и его последователи пишут таким образом только для того, чтобы придать больший интерес статьям своим… но в их сочинениях есть что-то похожее на коммунизм, а молодое поколение может от них сделаться вполне коммунистическим».

«29 мая 1848 года по Лиговке к Волкову кладбищу тянулась бедная и печальная процессия, не обращавшая на себя особенного внимания встречных. За гробом шло человек двадцать приятелей умершего, а за ними, как это обыкновенно водится на всякого рода похоронах, тащились две извозчичьи четырехместные колымаги». Так описал эти похороны приятель Белинского Панаев. Собственно, литераторов было, может быть, не более пяти-шести человек, остальные принадлежали к людям простым, не пользовавшимся никакой известностью, но близким к покойному. И на пути к кладбищу, и в церкви при отпевании, и на могиле при опускании гроба появлялись еще два или три неизвестных, чтобы потом поспешить с докладом об услышанном в Третье отделение.

Через восемь лет другой литератор и критик – Чернышевский долго пытался найти ту могилу. Он спрашивал друзей Белинского – они не могли вспомнить, где она. «Он умер во время страшной болезни, когда никто не был уверен поутру, что доживет до вечера. В боязни за себя, они могли забыть о нем – о чужих ли могилах думать, когда самому надобно готовиться к ответу за свою жизнь?» – оправдывал Чернышевский слабость человеческой памяти.

Он долго бродил по пустынной части кладбища среди бедных крестов, отчаявшись найти место, где лежал неспокойный критик и человек. Потом он увидел двух мужчин: пожилой привел сюда юношу-сына, чтобы поклониться забытой могиле. На простом, черном, покачнувшемся кресте была надпись: «Белинский».

К лету 1847 года уже многие поняли, что на политический мир Европы надвигаются серьезные события. Об этом говорили немцы, французы, англичане, итальянцы. Взрыва ждали короли и крестьяне, министры и пролетарии. Одни говорили о грозящих событиях шепотом, другие – торопили их, призывали ускорить то, что обязательно должно произойти. Промышленный кризис потряс европейские страны. Неурожай, эпидемии страшных болезней погнали крестьян из деревень. Даже в России первый помещик страны, сам царь Николай Павлович, поговаривал о возможной крестьянской реформе. А уж в Германии, Франции, Англии все понимали, что жизнь подошла к пределу и для взрыва достаточно маленького толчка, вспышки.

Министры воровали государственные деньги, и газеты ежедневно печатали скандальные сообщения. Крестьяне, побросав голодные дома, толпами бродили по дорогам. Но главное, что страшило одних и приободряло других, – в эти годы заговорила новая могущественная сила – рабочий класс. Организованные стачки перекидывались из одного города в другой. Государственная власть ослабла. Она могла лишь запрещать, но запреты чаще нарушались.

Энгельс нарисовал карикатуру на прусского короля. Эту карикатуру напечатала брюссельская газета, о ней писали газеты в Париже и в Англии. Власти пропустили это. Карикатуру несколько раз выпустили отдельной литографией как плакат.

В конце июля Энгельс приехал к Марксу в Брюссель.

– Здесь ты нужнее, – сказал Маркс в первую же минуту встречи. – Будем организовывать еще одну общину коммунистов, а заодно и Окружной комитет Союза.

Маркс был энергичным, собранным. Лишь вечерами, когда Энгельс рассказывал о дискуссиях на конгрессе в Лондоне, он расслаблялся, громко хохотал в ответ на шутки друга.

Временным уставом оба они были недовольны.

– Эту идиотскую клятву при вступлении в Союз так пока и оставили? Хорошо, что еще нет подписи кровью. То ли мальчишество, то ли игра в заговоры.

– По крайней мере, мы выбросили все, что содействует суеверному преклонению перед вождями.

Маркс неожиданно рассмеялся:

– Я на секунду представил пролетарскую организацию коммунистов с тем заговорщицким ритуалом, который был раньше. Так только в масоны посвящали! – Маркс посерьезнел. – А сейчас нам нужна газета. Я договорился с Борнштедтом, он передает свою «Немецко-брюссельскую газету» в наше распоряжение.

– С Бронштедтом? – Энгельс удивился. – Это тот тип, который втирается во все комитеты? Да о нем же поговаривают, что он то ли прусский, то ли австрийский агент. А скорей всего, и тот и другой. Неужели тебе удалось совладать с ним?

– Скорей всего, сейчас он уже не агент, а просто дурак. Газета у него хромает. И чтобы не обанкротиться, он готов на все. Наши имена привлекут читателей, сам же он будет получать только проценты с тиража.

В сентябре Маркс уехал к родственникам за частью наследства. Энгельс редактировал газету, сам писал статью за статьей. Газета стала откровенно коммунистической, но бельгийские власти пока пропускали ее.

Демократы из разных стран, поселившиеся в Брюсселе, собрались на большой банкет. Они сошлись открыто в кафе «Льежуа» на площади Дворца правосудия. Здесь были седые почтенные участники прошлых восстаний и десятка два юрких буржуа во главе с Борнштедтом. На банкете решили создать Демократическую ассоциацию.

Энгельс страдал из-за своего молодого вида, ему не исполнилось еще и двадцати семи лет.

– Был бы здесь Маркс, его необходимо было бы сделать вице-председателем ассоциации.

– Мой друг, вы, конечно, порой чересчур горячитесь, – говорили ему старцы, – но мы решили вице-председателем выбрать вас.

Наконец Маркс приехал. Энгельс сразу передал ему свой пост.

– А я еду в Париж, там опять полный разброд в общинах. Все те же утопии Прудона и бессмыслица Грюна.

– Поезжай, – согласился Маркс, но не забудь, что за тобой еще «Символ веры». Через месяц он должен быть готов. И постарайся завязать сношения с французскими демократами.

Вокруг парижской газеты «Реформа» объединялась Социалистическо-демократическая партия. Газета боролась за всеобщее избирательное право и демократическую социальную республику. Ее читали французские пролетарии и немецкие рабочие из коммунистических общин. Партию возглавлял маленький щегольски одетый Луи Блан, главным редактором газеты был «папаша Флокон» – медлительный пожилой человек.

Энгельс решил посетить их на квартирах.

После долгой борьбы с консьержкой он проник к Луи Блану.

– Я пришел к вам не только от имени рейнских демократов, но лондонских, брюссельских, – объявил он.

Луи Блан держал себя весьма торжественно и на гостя смотрел снисходительно, поэтому пришлось начать с этих фраз.

– Впервые вижу иностранца с таким прекрасным парижским диалектом… И вы – друг господина Маркса?

– Маркс – глава нашей партии. Я хотел сказать, глава передовой фракции немецкой демократии.

– Да-да, у меня на столе как раз лежит его последняя книга, где он разделывает Прудона. – Луи Блан оставался торжественным и подчеркнуто любезным.

– Эту книгу вы можете считать нашей программой.

– Жаль, очень жаль, – вдруг проговорил Луи Блан искренне, – я не принял тогда участия в «Немецко-французских ежегодниках», а ведь Маркс приглашал меня… Они стали так популярны! Передайте Марксу, что я с удовольствием готов с вами сотрудничать…

– А также и печатать наши статьи в «Реформе», – подсказал, улыбаясь, Энгельс.

– Мог ли я ожидать от столь молодого человека столь глубокой дипломатической игры. – Луи Блан шутливо погрозил пальцем. – До сих пор самым большим дипломатом в Париже считали меня, но, познакомившись с вами, готов сказать, что я, пожалуй, занимаю лишь второе место.

Другой вождь партии, главный редактор «Реформы» Флокон, был проще. Он принял Энгельса в старом зеленом халате.

– Мы бы давно печатали статьи об английских чартистах и ваших соратниках в Германии, но кто ж знает языки в нашей редакции! Французы, как вы заметили, любят лишь свой язык.

– Я знаю и готов делать для вас переводы.

– Отлично! Я бы сказал, превосходно, друг мой, – папаша Флокон взял даже Энгельса за рукав. – А не напишете ли вы лично для меня краткую историю чартистского движения? Откуда пошло, их требования. А то ведь я по-стариковски скажу, я в этом профан. Вы напишете, приватно, конечно, только между нами, а я тут же выступлю о них на нашем собрании.

От такого выступления польза была всем, и Энгельс за два вечера написал для Флокона нужные двадцать страниц.

«Я сразу же организовал пропагандистскую общину, бегаю целый день и поучаю… Предполагается принять 20 – 30 кандидатов», – писал он Марксу.

Выступать приходилось ежедневно. Постепенно вейтлингианцев – тех, кто надеялся в один присест устроить коммунизм, и грюновцев – последователей Прудона, защищавших мирные планы осчастливливания человечества, становилось меньше. Рабочие и ремесленники в общинах обсуждали «Принципы коммунизма». Так назвал Энгельс новый вариант программы «Символа веры».

Вставал он как всегда рано и писал статьи на английском. Их ждал Гарни. Читатели «Северной звезды» узнавали о французских событиях по корреспонденциям Энгельса. Или писал по-немецки. Эти статьи шли к Марксу для «Немецко-брюссельской газеты». Часто он писал статью по-французски, для «Реформы».

Время второго конгресса приближалось.

«По дороге в Лондон я не смогу заехать в Брюссель – у меня слишком мало денег. Нам придется назначить друг другу свидание в Остенде…» – писал Энгельс Марксу.

«Только сегодня вечером окончательно выяснилось, что я приеду. Итак, встреча в субботу вечером в Остенде, в гостинице „Корона“ у бассейна напротив вокзала, а в воскресенье утром – через Ла-Манш. …Подумай над „Символом веры“. Я считаю, что лучше всего было бы отбросить форму катехизиса и назвать эту вещь „Коммунистическим манифестом“» – было в следующем письме.

Они приехали из разных стран. Были даже делегаты из Голландии, Швеции и Польши. Некоторые – старые друзья, остальные знали друг друга по статьям и выступлениям. Многие имели о коммунизме собственное, личное представление. Они и собрались, чтобы создать единую, четкую научную программу.

Сначала в зале Лондонского коммунистического просветительного общества рабочих устроили большой международный митинг.

– Никакая нация не может стать свободной, продолжая в то же время угнетать другие нации, – сказал на митинге Энгельс. – Братскому союзу буржуазии всех наций рабочие должны противопоставить братский союз рабочих всех наций.

И его, и Маркса, который выступил раньше, слушали с особенным вниманием. Их книги и статьи были известны всем делегатам.

Энгельс, Маркс и Шаппер шли после митинга к двери, и Энгельс заметил, что у стены стоит, волнуясь, совсем молодой человек. Молодой человек несколько раз пытался шагнуть им навстречу, но в последний момент останавливал себя и еще больше смущался.

Энгельс молча показал на него Шапперу.

– Вы что-то хотите сказать, Лесснер? – спросил Шаппер. – Это молодой Лесснер, – стал объяснять он, – портновский подмастерье, сначала весь был нафарширован Вейтлингом, а в этом году прочитал ваши работы и сразу повзрослел.

– Я просто хочу пожать вам руки, – наконец выговорил Лесснер. – Вам, Маркс. И вам, Энгельс.

– Давайте. С удовольствием пожмем друг другу руки. – Маркс засмеялся. Втроем они протянули руки и пожали их.

– Учтите, Лесснер, это рукопожатие вас ко многому обязывает. – Шаппер старался где мог воспитывать своих подопечных.

– Да, после выступления Маркса я понял, что энтузиазма и доброй воли отдельных личностей недостаточно для того, чтобы перестроить человеческое общество. Так? – спросил он Маркса.

– После нашего конгресса многие молодые люди утратят восторженность и фантазии, зато приобретут целеустремленность и сознательность, – ответил за Маркса Шаппер.

Через неделю после долгих вечерних заседаний в доме 191 по улице Друри Лейн был принят Устав Союза коммунистов.

Теперь и Маркс уже не хмурился – первая статья устава точно определяла главную идею научного коммунизма:

«Целью Союза является: свержение буржуазии, господство пролетариата, уничтожение старого, основанного на антагонизме классов, буржуазного общества и основание нового общества, без классов и без частной собственности».

Конгресс поручил Марксу и Энгельсу составить окончательную программу и назвать ее «Манифестом».

Они шли по неширокой, незнаменитой улице Друри Лейн – огромный богатырь Шаппер, по-военному прямой и изящный Энгельс, коренастый, с густыми черными кудрями Маркс и англичанин Джонс – друг Гарни, руководитель левых чартистов, а теперь и член Союза коммунистов; мимо них, сутулясь, проходили лондонские рабочие, молодые бедные клерки – весь люд, который селился в квартале. Капал мелкий, тягучий дождь. На улице было сыро, грязновато и буднично.

Энгельс неожиданно остановился и счастливо засмеялся. Шаппер взглянул на него с удивлением.

– А ведь свершилось! Эй, господа, свершилось великое событие! – крикнул он негромко вдоль улицы. – Коммунисты объединились и открыто решают начать перестройку мира!

Прохожие шли, глядя под ноги, на Энгельса не смотрели.

Они обсуждали «Манифест» по дороге в Брюссель и несколько недель брюссельской жизни, а перед Новым годом Энгельс уехал в Париж.

Энгельс был уверен, что Маркс отошлет «Манифест» немедленно в Лондон для печати. Но Маркс перечитал текст еще раз и вновь сел исправлять его.

«Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака… – этими строками начинался „Манифест“. – Пора уже коммунистам перед всем миром открыто изложить свои взгляды, свои цели, свои стремления и сказкам о призраке коммунизма противопоставить манифест самой партии.

С этой целью в Лондоне собрались коммунисты самых различных национальностей и составили следующий „Манифест“, который публикуется на английском, французском, немецком, итальянском, фламандском и датском языках».

Эту вводную страницу, перечеркнутую поправками мужа, Женни Маркс переписывала несколько раз. Детей было уже трое. Маленькому Эдгару не исполнилось и года, а Женни успевала вести всю секретарскую работу за мужа.

«Ты не поверишь, милая Лина, как редко у меня выпадают свободные час-другой, но даже самый короткий из них наполняется мелодичным детским дуэтом и трио», – писала поздно вечером Женни своей подруге.

Карл недавно получил часть наследства в Голландии, и они смогли переехать из опостылевшей гостиницы в квартиру. У Карла снова был кабинет, и он ходил по нему крупными шагами, негромко повторяя и вслушиваясь в строки «Манифеста».

А Женни с любовью вслушивалась в его шаги, в его глуховатый голос. «Волнуется! – подумала она. – Все требуют немедленно выслать „Манифест“, а он не может отдать его в печать, пока не убедится в точности каждого слова».

Потом она снова вернулась к письму: «Мое время постоянно поделено между большими и малыми делами, заботами повседневной жизни и участием в делах любимого мужа».

Письмо было кончено, и она взяла последнюю страницу «Манифеста», написанную все тем же быстрым, неразборчивым почерком мужа.

Карл смеялся, что наутро даже он сам порой не в силах разобрать, что написал вечером. И тогда разбирала Женни.

«Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир.

ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!»

– написала Женни Маркс, урожденная фон Вестфален.

– Отсылаем немедленно Шапперу, – сказал наутро Маркс.

Женни сама отнесла «Манифест» на почту. «Хорошо, что дома остался другой экземпляр, – думала она по дороге, – даже если и потеряется…»

Через несколько дней «Манифест» уже набирал в Лондоне молодой Лесснер. А Шаппер сам держал корректуру.

Первое издание – брошюру из двадцати трех страниц немецкого текста – Шаппер сам принес из типографии в саквояжике. Таких брошюр было напечатано ровно сто – весь тираж.

А через несколько дней началась революция.

Новый, 1848 год немецкие рабочие и ремесленники, революционные эмигранты в Париже встречали вместе. Они сняли кафе на окраине, сдвинули столы, поставили дешевые вина.

По дороге в кафе Энгельс зашел за Гервегом. Но Гервег неожиданно заболел гриппом. Квартира его была полна пожилых женщин, родственниц Эммы. Они лечили поэта и его жену.

– Уверен, что мы последний Новый год встречаем под пятой королей и воров-министров. Через несколько месяцев их сметет кровавая волна народной мести! Вы так и скажите там, на банкете. – Гервег лежал в постели, укрытый одеялами, голова его была обмотана шерстяным шарфом, и пламенная речь выглядела комично.

Энгельс и сам чувствовал, что революция рядом. Но когда и где она начнется? Когда-то он писал свою «английскую» книгу о рабочем классе и торопился – боялся опоздать, хотел подтолкнуть события. С тех пор прошло четыре года.

Бакунин при каждой встрече уверял, что революция вспыхнет через месяц-два, советовал подумать о правительстве объединенной Германии, мечтал сразу ринуться в бой – создавать великую славянскую державу, занимал деньги, говоря, что революция все равно их отменит и они станут экспонатами для музея.

Даже смертельно больной Гейне, когда Энгельс зашел к нему передать привет от Маркса, едва слышным голосом говорил о революции.

И речь Энгельса на новогоднем празднике была, конечно, о том же.

Казалось бы, все были знакомые, проверенные, но кто-то донес.

Двадцать девятого января ночью в дверь громко постучали, и уже по этому грохоту, по голосам, которые будили соседей, Энгельс понял – полиция.

Пришли с обыском. Пришедшие и сами плохо знали, что им надо искать. Возможно, надеялись найти оружие. Но в доме его не было.

Энгельсу было приказано в течение суток покинуть Париж. Он едва успел запаковать вещи, которые разбросали полицейские, и поехал на вокзал. Хорошо, что Мери в это время была у сестры в Манчестере.

31 января Энгельс был уже у Марксов в Брюсселе.

Прошло лишь несколько недель, и наконец то, чего ждали, что предчувствовали, – свершилось!

Люди праздничными толпами ходили по брюссельским улицам, стояли на площадях, заполняли вокзал.

Ждали новостей из Парижа.

Парижский поезд подошел к перрону в половине первого ночи.

Едва он остановился, как с паровоза стащили пожилого усатого перемазанного машиниста.

– Что в Париже?

Машинист отодвинулся подальше от наседавших на него людей, оглядел их и, набрав воздуха, крикнул:

– В Париже, господа, революция! Победили рабочие. Установлена республика!

– Да здравствует республика! – закричали на перронах. И праздничный этот крик подхватили сначала на вокзале, потом на площади, а дальше он понесся по всем улицам, где стояли люди.

Через несколько минут толпа уже шла по ночным улицам с факелами, распевала «Марсельезу».

Днем король Бельгии принял депутацию буржуа. Голос короля был растерянный.

– Господа, во избежание кровопролития, я сам буду рад отказаться от вверенного мне богом и судьбой трона и передать власть в руки моего народа. Я готов стать просто гражданином и вместе с вами участвовать в жизни бельгийской республики.

Депутаты ожидали окрика, готовы были настаивать, требовать расширения прав. Король сам, добровольно, предлагал им эти права.

– Но на улицах беспорядки, ваше величество. Возможны поджоги, убийства, ограбления. Кто будет усмирять народ?

– Только вы, господа.

– Ваше величество, и вы, и мы. А те, что на улицах, – это не ваши подданные, это эмигранты, от которых отказалась уже не одна страна. Вы знаете, сколько у нас здесь одних только немцев! Но вместе с вами, с вашей национальной гвардией мы наведем в стране порядок.

На следующий день королевская гвардия разогнала уличные толпы. Эмигрантов отводили в полицию под конвоем на глазах у всех.

Полицейский комиссар запретил собрания Просветительного общества рабочих. Буржуазия образовала гвардию, закупала оружие.

Демократическая ассоциация потребовала вооружить рабочих.

Маркс передал на покупку пистолетов деньги, привезенные из Голландии. Вместе с Энгельсом они печатали листовки, брошюры и тайно переправляли их в разные части Германии, в организации Союза коммунистов.

Лондонский центральный комитет передал полномочия брюссельскому.

– В этот час во главе Союза должны стоять Маркс и Энгельс, – говорил Шаппер.

Первое собрание ЦК Маркс назначил на вечер третьего марта.

За час до собрания из полиции прибыл чиновник.

В двадцать четыре часа Марксу приказывалось покинуть пределы Бельгийского королевства.

– Но мы высланы из Франции, а прусского гражданства Карл лишен давно, – растерянно говорила Женни. – Неужели придется скрываться от полиции? Как это неприятно и унизительно!

На собрание ЦК пришло несколько человек, друзей и единомышленников. Все были под угрозой ареста.

– Здесь работать невозможно. Надо ехать в Париж, образовывать новый ЦК, – сказал Энгельс. – Меня не трогают, потому что две недели назад сами же выдали паспорт.

Энгельс ушел последним. А через минуту снова постучали в дверь.

Маркс был уверен, что вернулся кто-то из друзей.

В дверях стоял помощник комиссара полиции с шестью полицейскими.

– Господин Маркс, вы арестованы, следуйте в городскую тюрьму. Мне велено произвести обыск.

Женни оставила разбросанные вещи и побежала к председателю Демократической ассоциации. Ведь как-никак Маркс был ее вице-председателем!

– Это произвол, мадам! Сейчас уже поздно, но завтра утром ваш муж будет на свободе. Я добьюсь этого! – заволновался председатель. Был поздний слякотный вечер.

– Как же вы пойдете одна? – удивился член ассоциации архивариус Жиго, который находился тут же. – Я провожу вас до дому.

Вместе они подошли к дому. У дверей стоял полицейский чиновник. Он любезно улыбнулся и приподнял шляпу.

– Госпожа Маркс? Весьма сожалею, что обстоятельства заставляют меня познакомиться с вами в столь неприятный для вас момент…

– Где мой муж? – перебила его Женни. – Вы освободили мужа?

– Да, вот именно, где Маркс? Это произвол и я требую немедленно освободить его! – подхватил Жиго.

– Успокойтесь, господа. Если вы пойдете за мной, то убедитесь, что Маркс находится в превосходных условиях.

Чиновник пригласил Женни пойти в сторону ратуши.

– И я смогу увидеть своего мужа? – спрашивала по дороге Женни.

– За этим я вас и веду, господа.

Чиновник довел их до дверей полиции и на секунду замешкался.

Едва Женни и Жиго перешагнули порог, как дверь заслонил полицейский.

– Желаю вам приятно провести время! – крикнул теперь уже насмешливо чиновник.

Женни тут же принялись допрашивать. Жиго запротестовал. На него надели наручники и увели в камеру.

– Я бросила дома троих маленьких детей! – возмущалась Женни.

– Расскажите подробно о деятельности мужа, и мы вас отпустим к детям, – говорил полицейский чин, развалившись в кресле.

– Вы ведете себя нагло. Я дама, и вы обязаны проявить хотя бы элементарную вежливость. Пока я не получу от вас извинения, пока не увижу своего мужа, не буду с вами говорить ни о чем!

– Ах вот как, вы, следовательно, дама, а я недостаточно вежлив! – полицейский чин сказал это с отвратительной улыбкой. – Сейчас вы пойдете в камеру, а утром мы поглядим, кто из нас первым захочет извиняться.

Женни повели в большую полутемную камеру.

– Ваше поведение подло! У меня дома трое маленьких детей, и вы не можете так поступить. Освободите немедленно мужа и меня! – крикнула Женни конвоирам, которые подвели ее к дверям камеры.

Конвоиры подтолкнули ее вовнутрь и молча удалились.

– Они все могут, милая, – сказала со вздохом пожилая женщина и освободила часть деревянных нар. – Ложись лучше, поспи. Меня вон прямо от клиента оторвали. Хороший был клиент, покладистый.

– За что же вас арестовали? – спросила, не удержавшись, Женни.

– А я взятку не дала, вот и забрали. Мы – проститутки, – сказала она с гордостью. – Нас тут трое, вон те, молоденькие, и я. А эти две – воровки. Да и ты, наверно, по большим птицам стреляешь – вон какая молодая и красивая!

– Нет, я из-за мужа. Мой муж – демократ.

– Демократ! – пожилая проститутка сказала это почти с ужасом. – Так он против нашего короля!

Заснуть Женни не могла. Она думала о детях, о Карле.

А Маркс в это время отбивался от буйнопомешанного. Их поместили в одну тюремную камеру.

Утром и Маркса и Женни вновь допрашивали и выпустили лишь к середине дня.

Энгельс их встретил у дверей тюрьмы.

– Дети накормлены, Ленхен пытается уложить чемоданы, – сообщил он новости. – Дома лежит письмо от папаши Флокона. Я с утра поднял на ноги все газеты.

– Теперь про меня никто не скажет, что я не разделяю судьбу мужа, – шутя, но с долей гордости произнесла Женни.

На рабочем столе Маркса лежало официальное приглашение из Франции:

«Временное правительство.

Французская республика.

Свобода, Равенство и Братство.

От имени французского народа.

Париж, 1 марта 1848 года


Мужественный и честный Маркс!

Французская республика – место убежища для всех друзей свободы. Тирания Вас изгнала, свободная Франция вновь открывает Вам свои двери, Вам и всем тем, кто борется за светлое дело, за братское дело всех народов. Всякий агент французского правительства должен толковать свои обязанности в этом духе. Привет и братство.

Фердинан Флокон, член временного правительства».

– Париж открыт для вас, а вещи я отправлю, – сказал Энгельс. Через три часа истекали сутки, и после этого Маркса могли уже арестовать за нарушение королевского приказа.

Энгельс проводил его на вокзал.

– О Женни и детях я позабочусь, будь спокоен, – говорил он.

На этом поезде уезжали в Париж многие демократы.

Бельгийский король мстил им за минуты собственной слабости.

Угрюмые носильщики подтаскивали наскоро упакованный скудный багаж. Юркие личности заглядывали в лица провожающих.

– Так и смазал бы по физиономии, кулаки чешутся, – сказал Энгельс, когда один из типов влез между ним и Карлом.

Через несколько дней Энгельс проводил на вокзал Женни с Ленхен и детьми.

Он и сам рвался в Париж, но сначала надо было закончить здесь дела Маркса.

Брюссельские газеты печатали протесты против ареста и высылки Маркса. О том же выступали депутаты. Энгельс написал громовую статью в английскую «Северную звезду».

Помощник полицейского комиссара, распоряжавшийся арестом Карла и Женни, был уволен в отставку.

В Париж можно было уже ехать, но не хватало денег.

Девятого марта, словно в насмешку, прибыл багаж из Парижа. За его пересылку Энгельс истратил пятьдесят франков. Теперь столько же надо было платить, чтобы послать его назад.

Маркс писал о новом Центральном Комитете. Его, Маркса, выбрали председателем, Шаппера – секретарем. Вместе с Моллем и Лупусом – Вильгельмом Вольфом членом ЦК стал и Энгельс.

Революция лавиной шла по европейским странам.

Тринадцатого марта восставшие победили в Вене, столице Австрии. Император Фердинанд со всею императорской фамилией в сопровождении двора и высших сановников укрылся в маленьком моравском городке Ольмюце и мечтал лишь об одном: как бы скинуть с себя корону и при этом сохранить жизнь.

Через неделю начались баррикадные бои в Берлине.

Двадцать второго марта похоронная процессия заполнила улицы прусской столицы. Хоронили сто восемьдесят семь баррикадных бойцов, павших в недавних боях. Процессия остановилась перед королевским дворцом. И если Фридрих-Вильгельм IV несколько дней назад колебался, принимать ли ему, монарху, условия восставших – обещать стране конституцию, избирательные права, то теперь ему пришлось терпеть унижение публично, перед толпою презренной черни.

– Короля! – требовали хоронившие.

Пришлось выйти на балкон, иначе бы они разнесли дворец.

– Сними шляпу перед усопшими! – потребовала толпа.

И король обнажил голову.

В тот же день, день унижения прусского короля, народ Милана изгнал из города австрийских солдат.

Со дня на день ожидали восстания в Польше. Спорили, каким путем через месяц-два победят чартисты в Англии.

Париж был опьянен своей победой. Рабочие ходили по улицам обнявшись, пели песни. Буржуа робко жались к стенам.

Кое-где сохранились полуразрушенные баррикады. Некоторые решено было оставить для истории.

Во дворце Тюильри, в покоях свергнутого Луи-Филиппа, на дорогих коврах лежали раненые рабочие.

Утром Энгельс подошел к окну и увидел похоронную процессию. Духовой оркестр играл «Марсельезу», в середине на украшенных дрогах везли гроб с телом умершего от боевых ран рабочего. Его провожали десять тысяч национальных гвардейцев и вооруженных граждан. И даже молодым щеголям с шоссе Д’Антен пришлось провожать рабочего – они тоже служили в гвардии. Но либеральные министры начинали все больше пугаться собственных восставших рабочих.

Член правительства Луи Блан раздавал рабочим широкие обещания.

Наутро восемь тысяч буржуа шествовали к ратуше и требовали отмены вчерашних декретов.

Правительство немедленно отменяло их.

Тогда на другое утро к ратуше собирались двести тысяч рабочих и правительство вновь возвращало отмененные декреты.

Энгельс зашел к папаше Флокону.

Флокон жил в той же скверной квартире на пятом этаже, из старой глиняной трубки покуривал тот же дешевый табак.

– Только и купил себе что новый халат. В старом неудобно принимать чиновников, – объяснил он, гулко кашляя. – Ну что, похож я на министра? – спросил он позднее, посмеиваясь.

– Вы похожи на папашу Флокона.

– То-то же. Но это один я такой остался. Наша публика быстро переменилась. Кто дворец себе отхватил, кто своих родственников к выгодной службе пристроил. Как-то неприятно это. Так что я в нашем правительстве слыву оригиналом. Станете вы через месяц-другой министром у себя в Пруссии, тогда посмотрим, как заживете вы.

– Скорее Луи Блан сделается королем Франции, чем я прусским министром.

– Этот щеголь-то? А что? Ему предложи, он и согласится. Но не предложат – у него слишком сумасбродные планы. Сейчас помогает вашему немецкому легиону. И Ламартин – министр иностранных дел тоже неожиданно стал содействовать.

– Я и зашел к вам, чтобы сказать, что мы с Марксом и Союз коммунистов выступаем против этого крестового похода.

– Как же? – удивился Флокон. – А я-то считал, что я по старой дурости только один и против. Раздавят этот легион у вас там в Германии, сразу раздавят. И, честно говоря, не верю я Ламартину, больно он хитрый. Ему бы лишь от революционных эмигрантов избавиться. Вот он и крутится – положил им довольствия по пятьдесят су в день от Парижа до границы.

И вновь в эти недели Георга Гервега, Железного жаворонка, настиг час упоения славой. Ради этих дней семь лет назад он писал «Стихи живого», призывал могильные кресты перековать на мечи.

Теперь он собирал легион, чтобы впереди его пройти по парижским улицам, чтобы победившие французы рукоплескали немецким братьям-героям, которые уходят подтолкнуть немецкий народ на продолжение революции.

Вместе с Борнштедтом он метался по общинам рабочих-немцев, звал их в немедленный бой.

Про Борнштедта, бывшего издателя «Немецко-брюссельской газеты», ходили смутные слухи, но он опроверг их своим поведением, своими смелыми речами. Они вдвоем собрали уже несколько сотен ремесленников и подмастерий.

– Мы перейдем границу, и это станет сигналом для революционной войны во всей Германии! – убеждал Гервег.

– Через неделю Георг войдет в королевский дворец. Впервые в истории человечества народный поэт станет выборным главой государства! – присоединял свой голос Бакунин. – Я возбуждаю друзей-поляков к такому же походу в Польшу. После всеобщей революции мы организуем две великие державы – германскую и общеславянскую.

– Это авантюра, бессмысленная вредная игра в революции, – доказывал Маркс на тех же собраниях. – Коммунистический агитатор, скрытно перешедший границу, вооруженный «Манифестом» и «Требованиями коммунистической партии», которые ЦК только что принял, – один агитатор сделает больше, чем легион необстрелянных ремесленников.

Теперь Гервег считал уже злейшими врагами не прусских юнкеров, а Маркса и Энгельса.

Но и Веерт, и Шаппер, и Гарни согласились с Марксом.

Под звуки военной музыки Гервег провел свой легион по Парижу, и молодые парижанки бросали им под ноги цветы. Рядом с Железным жаворонком шла Эмма, верная жена. Специально для похода она сшила в дорогом ателье военную одежду.

Несколько дней легион двигался по французским дорогам, крестьяне выходили из домов поглазеть на него.

Утром он перешел границу. Немедленно легион был окружен войсками королевской гвардии. Большинство добровольцев были убиты. Эмма телом своим прикрывала Гервега от пуль. Чудом им удалось спастись.

Постепенно в Париже становилось безрадостно.

Правительство продолжало раздавать щедрые обещания. Рабочие перестали им верить.

– Надолго это не затянется, – говорил Маркс. – Пролетариат снова выйдет на баррикады.

– Купите фиалки, весенние цветы, цветы надежды! – кричали на улицах цветочницы. – Купите фиалки для своих дам. Вашим дамам важно не потерять надежду.

– Надежда из Парижа уходит, но зато появляется в Германии. – Маркс выбрал букетик для Женни. – Нам, дорогой Фредерик, пора отправляться в Рейнскую область, в Кельн. Там самая развитая промышленность и, следовательно, организованный рабочий класс. И нашу газету мы с тобой назовем «Новая рейнская газета». Думаю, кое-кто помнит ту, старую. Необходимо немедленно воспользоваться свободой печати, отвоеванной у прусского короля.

В середине апреля Энгельс добрался до родного дома. Он приехал, чтобы пристроить акции «Новой рейнской газеты». Для издания газеты был необходим начальный капитал в тридцать тысяч талеров.

– Акции принесут хороший доход, газету станут рассылать по всей Германии, – пробовал уговорить Энгельс отца. – Ты бы мог выделить тысячу талеров.

– Вместо тысячи талеров я бы с удовольствием пустил в твоих дружков тысячу пуль! Твое ослепление мне непонятно. «Свобода, равенство, братство», – передразнил отец лозунг французской революции. – Неужели ты так до сих пор и не дошел до простой мысли, что свобода и равенство – две вещи несовместные. Ты ведь перечитал столько умных книг!

– В вашем обществе свободной конкуренции они, действительно, несовместны. А в коммунистическом…

– А в коммунистическом я не хочу жить, и давать собственные деньги себе во вред я не стану, даже если они принесут прибыль.

Энгельс – Эмилю Бланку

в Лондон

Бармен, апреля 1848 г.


«Дорогой Эмиль!

Я благополучно добрался сюда. Весь Бармен ждет, что я буду делать. Думают, что я сейчас же провозглашу республику. Филистеры дрожат в безотчетном страхе, сами не зная, чего они боятся. Во всяком случае полагают, что с моим приездом многое быстро разрешится. К. и А. Эрменов явно в дрожь бросило, когда я сегодня появился в их конторе…

Паника здесь неописуемая… Здесь господствует всеобщее разложение, разорение, анархия, отчаяние, страх, ярость, конституционный энтузиазм, ненависть к республике и т.д., и поистине в данный момент самые богатые измучены и запуганы больше всех…

Но по-настоящему они удивятся, когда примутся за дело чартисты. …Мой друг Дж. Джулиан Гарни… через два месяца будет на месте Пальмерстона. Об этом я готов побиться с тобой об заклад на два пенса и вообще на любую сумму.

…Передай привет Марии и детям. До свидания.

Твой Ф.»

После дружеских проводов в брюссельской квартире Маркса политический эмигрант и известный германский поэт Фрейлиграт переехал в Лондон. Он служил в коммерческой фирме «Хют и компания», денег еле хватало на жизнь.

Его друг, знаменитый поэт Америки Лонгфелло, написавший «Песнь о Гайавате», звал за океан, обещал помощь.

В феврале 1848 года он решил окончательно уехать в Америку, начал укладывать вещи. В марте это решение переменилось.

«…Вы уже знаете о моих американских планах. Они, конечно, опрокинуты вместе с тронами, свидетелями крушения которых мы являемся и еще будем являться. Я вернусь в Германию, чтобы по мере сил своих, самым непосредственным образом участвовать в вашей дальнейшей борьбе… равно готовый как к цензурным процессам, так и к баррикадам…» – сообщил он восьмого апреля в письме другу.

Его стихи в тайных типографиях превращались в листовки. Он еще не уехал из Англии, а их уже читали в германских городах.

Во Франкфурте собирался общегерманский парламент. Фрейлиграта выбрали депутатом. Парламент вырабатывал единую конституцию, хотел объединить все германские государства. Ежедневно депутаты выступали с речами о правах и свободе.

А в это время буржуа постепенно сдавали позиции прежней власти. Уже в Париже захлебнулось кровью восстание рабочих. Уже в Трире, Майнце, в других городах королевские власти разгоняли народные представительства.

Летом Фрейлиграт поселился в Дюссельдорфе. Здесь в июле он написал знаменитое стихотворение «Мертвые – живым». Он вспомнил недавний день победы, двадцать второе марта, день унижения прусского короля.

«Сюда!» И к трупам он сошел, испуганно с балкона.
«Прочь шляпу!» И покорно снял…

Стихи позорили успокоившихся либералов, требовали продолжения революционной войны.

«Вы обманули нас! Позор живым! Вы проиграли
В четыре месяца все то, что мы завоевали!»

Стихи немедленно выпустили в виде листовки.

Скоро он стал сотрудником редакции «Новой рейнской газеты».

Прокуратура в Дюссельдорфе и Кельне возбудила против Фрейлиграта дело. Он был арестован и посажен в тюрьму.

Третьего октября к зданию суда заранее собирались толпы. В зал явилась национальная гвардия.

Когда под конвоем полицейских привели Фрейлиграта, из публики стали бросать ему букеты.

– Я отказываюсь сидеть на скамье подсудимых, так как здесь я буду защищать завоевания народа, – заявил Фрейлиграт оторопевшему судье и спокойно сел на скамью рядом с защитниками.

Прокурор предъявил вещественное доказательство преступления – стал читать стихи «Мертвые – живым».

Публика несколько раз прерывала его аплодисментами, требовала повторить чтение.

Присяжные, посовещавшись, вынесли оправдательный приговор.

Из зала суда Фрейлиграт шагнул в толпу. Рабочие подняли его, понесли по улицам. У всех были цветы. Все шли к дому Фрейлиграта и пели революционные песни.

Вечером мимо его дома они прошли с зажженными факелами.

В родном городе Энгельсу удалось разместить четырнадцать акций по пятьдесят талеров. Но Маркс уже начинал дело.

В Кельне на улице Святой Агаты, в доме двенадцать Маркс снял помещение для редакции.

Демократ Корф, бывший прусский офицер, уволенный из армии за убеждения, согласился стать ответственным издателем.

– Наши члены Союза коммунистов рассеяны по городам, их едва ли наберется несколько сотен, поэтому нам надо объединяться с демократами. Мы должны войти во все демократические организации и толкать их вперед, – говорил Маркс.

Вместе с Энгельсом и Веертом они вступили в Кельнское демократическое общество. Лупус вступил в общество в Бреславле, Шаппер – в Висбадене. Одновременно у себя в городах они возглавили рабочие союзы, распространяли акции газеты, писали корреспонденции.

Энгельс вернулся в Кельн двадцатого мая. По прежним планам до первого номера оставалось сорок дней.

– Ждать нельзя, начинаем издавать немедленно. Пиши передовую, – сказал Маркс, едва они поздоровались.

– А деньги?

– Денег пока тринадцать тысяч вместо тридцати. – Маркс поморщился. – Но тридцать первого мая газета должна быть готова.

Первый номер они читали в тесной комнате на узком зеленом диване поздно вечером.

– Твоя передовая завтра утром ударит как пушка! – радовался Веерт.

Действительно, первого июня после выхода первого номера несколько рассерженных акционеров осадили редакцию.

– Вы пишете, что газета – «орган демократии», а пропагандируете настоящий коммунизм. Я вложил в нее свои деньги и не хочу, чтобы они стали бомбой под моей же фабрикой.

– Не волнуйтесь, господа, возможно, события повернутся так, что через месяц вы станете гордиться своим участием в нашей газете. В любом случае, очень скоро мы наберем столько подписчиков, что участие в ней станет выгодным коммерческим делом. – Маркс пускал в ход всю дипломатию, на которую был способен.

Утром они сходились в редакционной комнате.

– Новые похождения рыцаря Шнапганского! – объявлял Георг Веерт и читал очередной фельетон.

Хохот Энгельса был слышен через открытое окно на улице.

Рыцарь Шнапганский стал постоянным героем Веерта. Многие находили в нем сходство с известным реакционером князем Лихновским. Если несколько дней газета не сообщала о новых похождениях рыцаря, подписчики из разных городов беспокоились.

Энгельс писал передовые, правил статьи друзей и корреспондентов.

– Он – настоящая энциклопедия, – радовался Маркс. – Работоспособен в любое время дня и ночи, трезвый и навеселе, пишет и соображает быстро как черт!

Газета сразу стала руководящим органом пролетариата Германии.

Энгельс печатал в ней и статьи Гарни, и статьи революционных вождей Франции.

В июне восстала Прага. Восстание было подавлено.

В июне восстал рабочий Париж. Газета писала о каждом шаге кровопролитных боев.

Восставших травили все филистеры Европы. Мелкие буржуа считали, что весенние победы завершили революцию и теперь осталось ждать лишь решений франкфуртского парламента да берлинского национального собрания.

«Ты думаешь, что совершил революцию? Заблуждение! – Ты думаешь, что покончил с полицейским государством? – спрашивал Энгельс читателя в передовой статье. – Заблуждение! Ты думаешь, что теперь тебе уже обеспечены право свободного объединения, свобода печати, вооружение народа и прочие красивые слова, которые доносились к тебе через мартовские баррикады? Заблуждение! Чистейшее заблуждение!

Когда прошел приятный хмель,
Очнулся ты в недоуменье».

Июньское восстание в Париже подтвердило слова Маркса. Рабочие пошли на баррикады.

«Храбрость, с которой сражались рабочие, – написал Энгельс в передовой, – поистине изумительна. От тридцати до сорока тысяч рабочих целых три дня держались против более восьмидесяти тысяч солдат и ста тысяч национальных гвардейцев, против картечи, гранат и зажигательных ракет, против „благородного“ военного опыта генералов… Рабочие разбиты, и значительная их часть зверски уничтожена. Их павшим борцам не будут оказаны такие почести, как жертвам июля и февраля; но история отведет им совершенно особое место, как жертвам первой решительной битвы пролетариата».

Правительство мелких буржуа пало. Луи Блан перестал красоваться на митингах. Победа генерала Кавеньяка стала сигналом для реакции в Германии.

Буржуа боялись собственных рабочих больше, чем королевской мести. В городах вводили осадное положение. У народа отнимали оружие.

Из статьи «Судебное следствие против „Новой рейнской газеты“».

«Кельн, 7 июля. Ответственный издатель „Новой рейнской газеты“ Корф и главный редактор газеты Карл Маркс вызывались вчера на допрос к судебному следователю; и тот и другой обвиняются в оскорблении и клевете на господ жандармов… и на г-на обер-прокурора… Допрос начался в 4 часа. По окончании его, около 6 часов, судебный следователь и государственный прокурор Геккер отправились вместе с обвиняемыми в помещение редакции, где при участии полицейского комиссара был произведен обыск».

На каждом митинге Кельнского демократического общества Энгельс призывал к активному сопротивлению реакции.

Из корреспонденции «Судебное преследование „Новой рейнской газеты“».

«Кельн, 22 июля. Сегодня утром главный редактор „Новой рейнской газеты“ Карл Маркс снова был вызван к судебному следователю, который допросил его…».

Шаппер и Молль руководили рабочим обществом. На его собраниях Энгельс тоже выступал постоянно.

Судебное преследование «Новой рейнской газеты».

«Кельн, 4 августа. Наши осложнения с прокуратурой продолжаются… Вчера были вызваны в качестве свидетелей двое из наших редакторов – Дронке и Энгельс. Дронке временно отсутствует, а Энгельс явился, но, однако, не был допрошен под присягой, так как подозревают, что записка, недавно конфискованная в редакции нашей газеты, написана его рукой, и, таким образом, возможно, что и ему будет предъявлено обвинение».

Адвокаты, купцы, профессора, говоруны франкфуртского собрания сдавали позиции перед реакцией. Новое прусское правительство, составленное из либеральных дворян, которых возглавил богатый коммерсант Кампгаузен, за несколько месяцев не выполнило ни одного обещания.

Судебное преследование «Новой рейнской газеты».

«Кельн, 5 сентября. Вчера снова один из редакторов нашей газеты – Фридрих Энгельс – был вызван к судебному следователю в связи с делом Маркса и его соучастников, но на этот раз не в качестве свидетеля, а в качестве одного из обвиняемых».

Положение в стране усложнялось с каждой неделей. Газета тревожно писала об этом. Положение газеты усложнялось тоже.

В конце августа Маркс уехал добывать для газеты деньги. Рабочие читали газету повсюду, а местные либералы забирали назад свои паи.

Энгельс остался за главного редактора.

В начале октября после массовых выступлений рабочих в Кельне было объявлено осадное положение. Власти арестовали Шаппера. Пытались арестовать Молля, но рабочие отбили его.

ПРИКАЗ ОБ АРЕСТЕ ФРИДРИХА ЭНГЕЛЬСА

«Лица, приметы которых описаны ниже, бежали, чтобы скрыться от следствия… настоятельно прошу все учреждения и чиновников, которых это касается, принять меры к розыску указанных лиц, а в случае поимки арестовать и доставить их ко мне.

Кельн, 3 октября 1848 г.

За обер-прокурора

государственный прокурор Геккер
Приметы.

Имя и фамилия – ФРИДРИХ ЭНГЕЛЬС; сословие – купец; место рождения и жительства – Бармен; религия – евангелическая; возраст – 27 лет; рост – 5 фунтов 8 дюймов; волосы и брови – темнорусые; лоб – обычный; глаза – серые; нос и рот – пропорциональные; зубы – хорошие; борода – каштановая; подбородок и лицо – овальные; цвет лица – здоровый; фигура – стройная».

В дедовском доме было глухо, пусто. Два дня Энгельс скрывался здесь.

Потом явился отец, он был взбешен.

– Я бы ни за что не пришел сюда, но меня умолила твоя мать.

– В таком случае считай, что меня здесь не видишь, – попробовал пошутить Фридрих.

– Наглость твоя переросла дозволенные границы, – не поддался шутке отец. – Или ты не знаешь, что газеты напечатали приказ о твоем аресте?

– Именно поэтому я здесь и отсиживаюсь…

– А я именно поэтому стою сейчас перед тобой… Я требую, чтобы ты немедленно освободил дом. По закону я обязан известить о тебе власти, чтобы содействовать твоему аресту. И сейчас по твоей воле я становлюсь государственным преступником. Мне нет дела, куда ты пойдешь отсюда, но в Вуппертале тебе не место.

Через день Энгельс перебрался в Бельгию.

Брюссельская полиция арестовала его, в арестантской карете отвезла на вокзал. Под конвоем полицейских он доехал до французской границы.

Париж был мертв и угрюм.

На бульварах прогуливались лишь буржуа да полицейские шпионы. С весенним революционным городом было покончено.

Здесь он оставаться не мог. Но и денег не было. До единственной страны, в которой его могли принять, до Швейцарии, он решил дойти пешком.

По дорогам бродили рабочие с семьями. Многие нищенствовали.

Энгельс спал на виноградниках. Иногда разговаривал с местными жителями и они подкармливали его.

Здоровенный мясник, высланный из Парижа на строительные работы, уговаривал Энгельса вступить в его бригаду, сулил хороший заработок.

Через две недели он добрался до Швейцарии.

Здесь Энгельс узнал, что осадное положение в Кельне отменено, газета снова выходит. Даже прочитал несколько новых номеров. И немедленно написал Марксу.

Маркс сразу выслал ему деньги, какие мог найти. Нашел он немного, свой остаток наследства он полностью вложил в газету.

Скоро пришло письмо из дома. Отец молчал, писала мама.

«Мне известно из достоверных источников, будто редакция „Новой рейнской газеты“ заявила, что если ты вернешься, то они не примут тебя обратно своим сотрудником… ты видишь теперь, что у тебя за друзья и чего ты можешь ожидать от них».

Энгельс грустно улыбался. Перед ним лежал номер «Рейнской газеты». Маркс объявлял, что состав редакции остается прежним. И лежало письмо Маркса, присланное вместе с деньгами: «Как мог ты предположить, что я брошу тебя хотя бы на одну минуту на произвол судьбы! Ты неизменно мой ближайший друг, как и я, надеюсь, твой», – писал Маркс.

Недели через две пришли деньги из дома. Скорей всего, тайно от отца их прислала мама.

«О Марксе я ничего не хочу более говорить, если он поступает так, как ты пишешь, и я нисколько не сомневаюсь, что он сделал все, что мог, и я благодарна ему от всего сердца… Теперь ты получил от нас деньги, и я прошу тебя, купи себе теплое пальто, чтобы оно у тебя было на тот случай, если вскоре наступят холода, и позаботься также о кальсонах и о ночной сорочке, чтобы в случае, если ты простудишься, что очень легко может случиться, у тебя была теплая одежда».

Милая мама! Она писала о теплых кальсонах, а он рвался из чахлой, застоявшейся Швейцарии назад в Кельн.

«Даже предварительное заключение в Кельне лучше жизни в свободной Швейцарии», – писал он Марксу.

Наконец угроза ареста отпала, и он сразу вернулся в газету.

Энгельс вошел в редакцию и увидел Веерта.

– Эй, Фрейлиграт, вы проиграли пари! – крикнул сразу Веерт. – Вы говорили, что Фридрих вернется в лучшем случае через три дня, но я-то его хорошо знаю: сказал, что сегодня он уже будет здесь, и, пожалуйста, наш Фридрих здесь.

Два процесса «Новой рейнской газеты».

«Кельн, 8 февраля. Вчера и сегодня в нашем суде присяжных снова состоялись два процесса по делам печати – против Маркса, главного редактора „Новой рейнской газеты“, Энгельса и Шаппера, сотрудников этой газеты… которые обвиняются в том, что они возбуждали народ против правительства в связи с отказом от уплаты налогов. Наблюдалось необычайное скопление народа. На обоих процессах обвиняемые защищали себя сами и стремились доказать неосновательность обвинения; это им удалось в такой степени, что присяжные вынесли в обоих случаях приговор „не виновны“».

Последние части революционной армии беспорядочно отступали к швейцарской границе.

– Низкие трусы! Подлецы! – ругался командир корпуса полковник Виллих. – Подлое трусливое правительство. «Умереть за республику!» – передразнил он. – Выпивают в швейцарском кабаке, а мы тут держи заслон.

– Посмотрите, какой спектакль! – Энгельс показал на лужок около селения.

Там офицер революционной армии и два солдата в блузах добровольцев продавали крестьянину пушку.

– Железо, оно в хозяйстве всегда пригодится, да уж больно его тут много, – рассуждал крестьянин. Он понимал, что цена орудия с каждым часом падает, а если поторговаться до вечера, то офицер отдаст пушку задаром.

– Ты что ж это делаешь, подлец! – не выдержав, закричал на молодого офицера Виллих. – А ну поворачивай лошадей и вези ее на холм. Я тебя заставлю умереть за республику.

Увидев чужого полковника, офицер слегка смутился.

– Отдан приказ об отходе всей армии. Швейцарцы предупредили: еще одно сражение и они закроют границу.

– О том, как надо было воевать, ты не задумывался, а приказ об отходе усвоил сразу! Я тебя пристрелю на месте, как собаку и мародера, если не повернешь лошадей к холму! – Виллих вытащил два пистолета.

Энгельс на всякий случай тоже вынул пистолет.

Офицер пожал плечами, приказал притихшим солдатам развернуть орудие и повез его к холму. Там он сорвал с себя серебряные эполеты, спрятал их в карман, в последний раз взглянул на орудие и вместе с солдатами погнал своих лошадей обходным путем через луг к границе.

– Вот так, Энгельс. Теперь мы с тобой единственные офицеры революционной армии на германской территории. Все остальные во главе с генералами сбежали, как крысы. И даже хороший вояка Беккер уже за границей.

Два месяца назад Энгельс и Маркс знали, что победа возможна.

Когда общегерманский парламент во Франкфурте утвердил наконец конституцию, он обратился к прусскому королю и предложил ему императорскую корону. Конечно, все – и парламент, и король – знали, что империя была пока лишь воображаемой, а корона – бутафорской. Но год назад и эту корону король принял бы с благодарностью. Теперь же он дал собранию пинок в определенное место, отказавшись от империи и короны. Даже жалкая, обстриженная со всех сторон конституция королем принята не была.

После этого в разных частях Германии начались вооруженные восстания.

Восстали Дрезден, Эльберфельд, Баден, Пфальц.

Узнав о восстании в Вуппертале, Энгельс оставил газету и бросился туда. По дороге он собрал отряд рабочих-добровольцев и верхом на коне, во главе отряда, с двумя ящиками патронов въехал в восставший город.

Город разочаровал Энгельса в первый же час. Было похоже на то, что руководители восстания сами перепугались того, что наделали горожане, и теперь не знали, как бы поспокойнее сдаться.

В комитете безопасности заседали знакомые говоруны – адвокаты, обер-прокуроры, городские советники.

Больше всего они боялись обеспокоить солидных людей города. Они вооружили бюргеров.

Рабочие же остались безоружными. Бармен на противоположной стороне Вуппера объявил себя нейтральным.

– Позабавьтесь, Энгельс! – сообщил со смехом адвокат из комитета безопасности. – Вы здесь ведаете артиллерией и оборонительными сооружениями, а ваш брат с отрядом вооруженных бюргеров охраняет вашу фабрику. Что, если вам придется бомбардировать именно ее?

– И выстрелю. – Энгельс пожал плечами. – Вы лучше объясните, почему рабочие, охраняющие баррикады, безоружны, а комитет безопасности предательски бездействует? Я же требовал вчера разоружить бюргеров и передать оружие рабочим. Мало того, бойцам нечего есть. Надо немедленно взыскать налог с богатых горожан и заплатить бойцам.

– Что вы, Энгельс! Да кто в нашем почтеннейшем комитете на это осмелится. Я вчера отдал приказ о смотре гарнизона, надо же, наконец, сосчитать, сколько у нас солдат; так этот приказ немедленно кто-то отменил.

Энгельс собрал верных людей и реквизировал оружие из соседней кроненбергской ратуши. Там стояло восемьдесят ружей, и теперь часть рабочих тоже была вооружена.

В детстве он любил останавливаться на мосту из белого камня через реку Вуппер. И когда шел домой из Эльберфельдской гимназии, то всегда стоял здесь.

С красным шарфом, перекинутым через плечо, – знаком высшего командного состава, он стоял на баррикаде, перегораживающей мост, и смотрел на окружающие высоты. «Поставить бы там пушки!» – думал он. Но пушек было лишь несколько.

Неожиданно он увидел отца. День был воскресным, и отец шел в родную нижнебарменскую церковь. Уже много лет он руководил церковной общиной.

Фридрих хотел спуститься вниз, но опоздал. Отец заметил его.

– И как тебе сейчас, Фридрих? – крикнул отец. – Ты, наверно, счастлив, Фридрих? – крикнул отец снова. – Можно ли ждать от тебя другого, если ты связался с этой компанией негодяев!

Фридрих смотрел на отца молча.

Отец еще крикнул что-то, вероятно обидное. Но его слова отнес ветер. Он махнул рукой и пошагал вдоль берега к церкви.

А Энгельса отвлекли:

– Господин Энгельс, вас там рабочий отряд спрашивает.

Это были те самые рабочие, которых он сюда привел.

– Мы хотим уходить. Тут нам нечего делать, это не восстание, а медленное предательство. Говорят, в других областях восстали по-настоящему.

– Подождите, ребята, день-два. Возможно, что-то изменится.

– А не изменится, так уйдем.

Вечером эльберфельдский поэт и бывший соученик Фридриха Адольф Шульц читал о нем стихи:

Это герр Фридрих Энгельс
От яблони он отпал.
И набожный папаша
Безбожника воспитал.
Сын господина богомерзкими
Словами сперва поносил,
Потом баррикадами дерзко он
Весь город загородил.
Совсем по Дантон-Робеспьеровски
Явился он в город родной.
Не шутки бы люциферовские,
То звался бы он – герой.

– Тухлая революция и комитет у нас тухлый! – ругался Шульц, зайдя в гостиницу к Энгельсу. – Завтра утром я ухожу в Пфальц. Со мной пять десятков бойцов. Будем пробиваться.

Ночью Энгельс обходил посты и баррикады. А утром, когда лег на час вздремнуть, к нему пришел тот же адвокат из комитета безопасности.

– Вы только не обижайтесь на меня, Энгельс. Лично я вас яростно защищал, но многие члены комитета боятся вас. Уж очень яркая вы для них фигура: знаменитый коммунист, редактор «Новой рейнской». А члены комитета коммунизма боятся больше, чем пруссаков. Одним тем, что вы вооружили рабочих, вы тут всех перепугали. Короче, комитет не будет против, если вы покинете наш город. Но на меня лично вы, Энгельс, не обижайтесь, – снова повторил адвокат.

Вместе с Энгельсом уходили из Эльберфельда многие рабочие добровольцы.

Прусское командование стягивало к городу двадцатитысячную армию с кавалерией и пушками. Они не знали, что в городе осталось лишь несколько сотен плохо вооруженных рабочих, которыми управляли предатели.

Через несколько дней после ухода Энгельса буржуа разобрали баррикады и построили в тех местах триумфальные арки для прусских войск.

А обер-прокурор издал приказ об аресте Энгельса.

Шестнадцатого мая Энгельс вернулся в Кельн. Через час приехал и Маркс.

В редакции их встретил Фрейлиграт.

– Как вы тут прожили без нас? – спросил его весело Энгельс.

– Очень плохо, – ответил Фрейлиграт. Лицо его было озабоченно. – Маркс, тебя высылают. Думаю, что и Энгельса и остальных тоже не сегодня-завтра арестуют.

– Это точно? – не поверил Энгельс.

– Приказ о высылке на столе.

Все несколько минут помолчали.

– Будем готовить последний номер, – сказал наконец Маркс. – И вот что… сделаем его красным.

19 мая 1849 года вышел последний номер «Новой рейнской газеты». Набранный красной краской, он пламенел как факел.

Он начинался стихами Фрейлиграта «Последнее слово „Новой рейнской газеты“».

Так прощайте! Но только не навсегда!
Не убьют они дух наш, о братья!
И час пробьет, и, воскреснув, тогда
Вернусь к вам живая опять я!

Потом было обращение «К кельнским рабочим». Оно кончалось так:

«Редакторы „Новой рейнской газеты“, прощаясь с вами, благодарят вас за выраженное им участие. Их последним словом всегда и повсюду будет: освобождение рабочего класса

А затем шла большая статья Энгельса о значении революционной войны в Венгрии для европейского движения.

«Дело решится в течение немногих недель, быть может нескольких дней. И вскоре французская, венгерско-польская и немецкая революционные армии будут праздновать на поле битвы у стен Берлина свой праздник братства».

Так писал он, и тогда, девятнадцатого мая, все верили в это.

Теперь, в июле, после двух месяцев ежедневных предательств и трусости мелких буржуа, ему горько было вспоминать те строки.

Смело и стойко вели себя только рабочие в отряде Виллиха. Да и сам Виллих был единственным стоящим офицером во всей пфальцской армии. К тому же был он и членом Союза коммунистов. Каких-то два года назад он ходил бравым прусским лейтенантом, в нем и сейчас осталось много от прусского офицера, хоть он и ушел в отставку по политическим убеждениям.

Девятнадцатого мая они надеялись на победу, и победа была рядом.

Стоило пфальцскому и баденскому правительству соединиться, стоило направить революционные армии на Франкфурт и заставить франкфуртское собрание действовать решительно, от имени народа, поднялась бы вся Германия. Именно этого от них ждали. Это предлагали правительствам Маркс и Энгельс.

– Подлецы! Пьяницы и мерзавцы, что они делают! – стонал вечерами Виллих, когда возвращался с очередного военного совета. – Полюбуйтесь, Энгельс, на донесение одного из наших генералов: «Заметив противника, мы отступили».

Он зло смеялся и несколько раз повторял эту фразу:

– «Заметив противника, мы отступили». И это – вся наша война.

Энгельс водил в атаки рабочие отряды. Здесь, в сражениях больше гибли именно они – пролетарии. Самые решительные коммунисты были и самыми смелыми солдатами.

Иосиф Молль с чужим паспортом несколько раз пробирался через вражеские позиции в прусские земли и набирал добровольцев-артиллеристов. В Пруссии уже было издано несколько приказов о его аресте, и если бы его раскрыли, то немедленно растреляли.

Он говорил Фридриху об этом со спокойной улыбкой.

Иногда получалось несколько свободных часов, и они сидели за пивом, обсуждали будущее Союза коммунистов. Молль считал, что общины снова должны быть тайными, а за раскрытие секрета – смерть.

– Но если есть хоть небольшая возможность легальной деятельности, надо ее использовать, – убеждал Энгельс.

Молль не соглашался, но слушал как всегда спокойно, чуть улыбаясь.

А потом он пошел в атаку и был ранен пулей в живот. Через несколько часов он умер на вражеской территории.

И Энгельс, сам едва выйдя живым из боя, заплакал, когда узнал об этом.

Теперь уже несколько дней Энгельс был в Швейцарии. Что с Марксом, он не знал, боялся, что тот арестован, и из осторожности послал письмо Женни Маркс.

Маркс – Энгельсу

Париж, около 1 августа 1849 г.


«Дорогой Энгельс!

Я очень беспокоился за тебя и чрезвычайно обрадовался, получив вчера письмо, написанное твоей рукой…

У тебя теперь имеется прекрасная возможность написать историю баденско-пфальцской революции или памфлет об этом. Без твоего участия в военных действиях мы не могли бы выступить со своими взглядами по поводу этой дурацкой затеи. Ты можешь при этом великолепно выразить общую позицию „Новой рейнской газеты“…

Я начал переговоры об издании в Берлине периодического (ежемесячного) политико-экономического журнала, для которого должны будем писать главным образом мы оба.

Лупус также в Швейцарии, я полагаю – в Берне. Веерт был вчера здесь, он основывает агентство в Ливерпуле.

Будь здоров. Кланяйся сердечно Виллиху…

Твой К.М.»

Маркс – Энгельсу

в Лозанну

Париж, 23 августа, 1849 г.


«Дорогой Энгельс!

Меня высылают в департамент Морбиан, в Понтийские болота Бретани. Ты понимаешь, что я не соглашусь на эту замаскированную попытку убийства. Поэтому я покидаю Францию.

В Швейцарию мне не дают паспорта, я должен, таким образом, ехать в Лондон, и не позже, чем завтра. Швейцария и без того скоро будет герметически закупорена, и мыши будут пойманы одним ударом.

Кроме того: в Лондоне у меня имеются положительные виды на создание немецкого журнала…

Ты должен поэтому немедленно отправиться в Лондон. К тому же этого требует твоя безопасность. Пруссаки тебя дважды расстреляли бы: 1) за Баден; 2) за Эльберфельд.

…Как только ты заявишь, что хочешь поехать в Англию, ты получишь во французском посольстве пропуск для проезда в Лондон.

Я положительно рассчитываю на это. Ты не можешь оставаться в Швейцарии. В Лондоне нам предстоят дела.

Моя жена остается пока здесь…

Еще раз повторяю: я твердо рассчитываю на то, что ты меня не подведешь.

Твой К.М.».

Через Францию Энгельсу проехать не удалось. Пришлось искать окольные пути.

Шестого октября Энгельс сел в Генуе на парусную шхуну. Во время плавания он работал вместе с матросами и подробно изучил науку управления парусным судном.

Бакунин сидел в одиночной камере тюрьмы Кенигштайн.

Он вставал рано, занимался математикой по книгам, которые прислал ему адвокат и кое-какие друзья с воли. Потом приносили завтрак. Потом он снова занимался математикой или читал романы.

– Вы необычный клиент, – говорил ему адвокат. Вас приговаривают к смерти, а вы с таким упоением изучаете математику!

– Скорее вы – необычный адвокат, – Бакунин грустно улыбался, – вы не ждете от клиента гонорара, а сами посылаете ему деньги, покупаете книги, одежду…

В середине дня в камеру входили два солдата, надевали на руки цепи, выводили в узкий дворик. Получасовая прогулка. Выше – тучи на небе, а далеко внизу – изгибы голубой Эльбы, зеленые и желтые долины, холмы Саксонской Швейцарии…

Еще недавно, задрав голову, он любовался снизу той неприступной крепостью.

– Да-да, никто никогда не смог взять ее штурмом, – объясняли ему немецкие друзья. – А прежде здесь по берегам селились славяне. Но это было очень давно…

То было давно. А недавно – лишь несколько месяцев назад – в крепости от восставших горожан укрывался саксонский король…

Прогулка заканчивалась быстро, и солдаты вели его назад, в камеру. Бакунин привык уже к их лицам, и вдруг солдаты сменились. Оказывается, прежний гарнизон готовил ему побег, о чем он и не догадывался.

До вечера Бакунин читал. А потом задувал свечу и наступала бессонная ночь. По многу раз он уже вспоминал одни и те же события, но воспоминания возвращались вновь…

Он плохо помнил первые дни революции. Опьяненный счастьем, он обнимал на парижских улицах незнакомых людей, и они обнимали его в ответ.

– Я – русский. Да здравствует революция! – объяснял он.

– Да здравствует революция! – отвечали ему. – Как там в России? Пора бы вам тоже поторопиться!

– Скоро мы победим и там! – отвечал Бакунин и верил в это.

Еще бы! В Париж тогда каждый день приносили ликующие слухи: в Берлине дерутся! Король бежал! Дрались в Вене, Меттерних бежал, провозглашена республика! Вся Германия восстает! Итальянцы одержали победу в Милане! Вся Европа становится республикой! Да здравствует республика!

Если бы кто-нибудь крикнул: «Бог прогнан с небес, там провозглашена республика!» – все бы ему поверили.

Он жил в казармах коссидьеровской гвардии на улице Турнон в двух шагах от Люксембургского дворца. С Коссидьером они были знакомы до революции. Коссидьер еще недавно руководил тайными обществами. В день революции с отрядом рабочих он ворвался в парижскую префектуру и объявил себя префектом Парижа.

Бывшие рабочие стали теперь гвардейцами, и Бакунин удивлялся их сознательной дисциплине.

– Никогда в жизни они не старались бы служить так честно, если бы служба их была из-под палки! – говорил он Коссидьеру.

В те дни он и сам выходил в шесть утра на улицы, выступал на собраниях, шел в первых рядах демонстраций, возвращался в казарму за полночь.

Потом, когда общее опьянение стихло, надо было решать будничные дела, он продолжал призывать к демонстрациям и протестам, так что даже Коссидьер, который следил теперь за порядком в городе, сказал ему:

– Вы, Бакунин, неоценимый человек в первый день революции, но на второй день – вас надобно расстрелять, скажу вам честно.

Бакунин выехал из Парижа с двумя паспортами. Коссидьер выдал ему один фальшивый, лишь бы поскорей убирался с глаз. Он метался по городам Европы: Берлин, Дрезден, Прага, Франкфурт, Бреславль. Едва надвигались острые события, как появлялся он – произносил вдохновенные, зажигательные речи, выпускал воззвания, составлял манифесты, убеждал, ненавидел и радовался.

В редакцию «Новой рейнской газеты» пришли сразу два сообщения из разных мест о том, что Бакунин – шпион русского царя. Слухи об этом ходили давно – уж слишком необычна была его фигура. Маркс, посоветовавшись с Энгельсом, решил сообщение напечатать. В нем была ссылка на Жорж Занд. Якобы у нее хранились компрометирующие Бакунина документы.

Через несколько дней Жорж Занд прислала опровержение. Газета напечатала его немедленно и этим сообщила всем демократам о чистоте Бакунина перед движением.

Он мечтал об общеславянском свободном государстве, чтобы вместе с русскими и украинцами объединить поляков, славян австрийских и турецких.

Среди многочисленных путаных его выступлений лишь одна фраза звучала четко – та, что была еще в первой статье за подписью Жюля Элизара: «Страсть к разрушению – творческая страсть!».

– Мы призваны разрушать, а не строить! – убеждал он. – Строить будут другие, которые и лучше, и умнее, и свежее нас.

Он стал пугалом для многих европейских правительств и партий. Они мечтали лишь об одном – скорей бы от него отделаться. Почти случайно он оказался в Дрездене в начале мая 1849 года. В эти дни там вспыхнуло восстание и уехать из города он посчитал предательством. В Дрездене его хорошо знали демократы по прошлым годам, и теперь он стал негласным, но главным консультантом революционного правительства.

Несколько дней он спал за ширмой в комнате, где правительство заседало. Точнее, не спал, а постоянно, лихорадочно давал указания, какую баррикаду где строить, кого чем вооружать, куда кому направляться.

Он гордился, что восставшие рабочие отступили под его руководством в полном порядке. Прусские войска были уже рядом. Вместе с единственным, оставшимся членом правительства Бакунин добрался до небольшого городка. Вызвали бургомистра. Член правительства сразу назвал себя бургомистру, и тот показался Бакунину подозрительным. Но после четырех бессонных суток немыслимо хотелось спать, и они немедленно заснули в местной гостинице.

Когда часа через два в гостиницу ворвались жандармы, член правительства проснулся лишь на минуту.

– Хорошо, господа, – проговорил он, – мы с Бакуниным будем здесь. Дайте нам выспаться до утра, а потом делайте что хотите.

Теперь, в тюрьме, наконец стало спокойно. Предстоящей казни, а ее обещали все, Бакунин не боялся. Страшнее, если бы его передали царским властям, чего неустанно требовали российские послы.

ЧАСТЬ III

У них и прежде бывало безденежье. Здесь была нищета.

Маркс отдал все, что у него имелось, «Новой рейнской газете». Когда она закрылась, ему не на что было кормить семью.

Кое-какие деньги собрал среди демократов Фрейлиграт. Он оставался в Кельне, ликвидировал дела газеты.

10 ноября 1849 года парусная шхуна «Корниш Даймонд» поднялась вверх по Темзе.

В бедном, унылом районе Энгельс отыскал Дин-стрит. Скоро он увидел и Маркса. Маркс был исхудалый, он энергично бросился навстречу Энгельсу, крепко обнял его.

– Наконец-то! – радостно проговорил он. – Мы так ждали тебя.

В ободранном домишке в двух тесных комнатушках жили взрослые – Маркс, Женни, Ленхен, дочки – Дженни и Элеонора, четырехлетний Эдгар и новорожденный младенец Гвидо.

– Не путайтесь, господин Энгельс, здесь вас не съедят, а даже попытаются накормить, – проговорила Женни после первых слов радости и удивления.

Ленхен выставила на стол вареную картошку, нарезала хлеб, все сели вокруг стола и тут же в квартиру, не постучавшись, вошел Виллих.

Энгельс не видел Виллиха со времен Швейцарии. Там Виллих порядком надоел ему, потому что был из тех людей, с кем хорошо воевать, но кого трудно терпеть в мирной жизни.

– Иду мимо, едой пахнет. Смотрю, а дверь не заперта, – объяснил Виллих. – Ага, и ты наконец прибыл! – обрадовался он Энгельсу. – Сейчас Ленхен меня покормит, что ты там приготовила? А потом обсудим, когда поднимем новую бучу и где станем высаживаться. Теперь у нас есть опыт. Я думаю, через месяц в Берлин мы войдем.

– Виллих, дорогой, вы рассуждаете, как мальчишка, – попробовала его урезонить Женни. – В Германии свирепствуют военно-полевые суды; Бакунина и того, говорят, дважды приговорили к расстрелу; буржуа обделывают свои делишки, и начался новый промышленный подъем…

– Ну-ну, Женни, – благодушно перебил ее Виллих, – женщины, кормящие грудью ребенка, еще никогда не поднимали боевого духа у своих мужей. Ну а вы-то, Энгельс, готовы?

Маркс сидел нахмурившись. Дети слишком уж быстро съели небольшие картофелины, которые им положила Ленхен, и теперь тарелки перед ними были пусты. Конечно, не зайди так неожиданно Виллих, им досталось бы больше. Другой еды в доме не было, а мясник не отпускал уже несколько дней.

– Мне сегодня снова негде ночевать, так что я останусь у вас, – объявил Виллих.

– Можно подумать, что это – впервые, господин Виллих. Ваша постель не успела по вам соскучиться. – И Ленхен показала на угол в маленькой комнатушке.

– Мы еще не кончили свой спор с Марксом о коммунизме, – проговорил Виллих, проглатывая остатки еды.

– Не трогайте моего мужа, ему надо работать, – полушутя, но строго проговорила Женни.

– Поспорьте-ка о коммунизме со мной, – вступилась Ленхен. – Доктору Марксу надо серьезно думать. А я буду стирать и послушаю ваши рассуждения. Я их уж не раз слушала, так что привыкла.

Энгельс вспомнил, как Виллих мучил его пустыми разговорами в Швейцарии.

– Правда, Виллих, занялись бы вы каким-нибудь делом, – не удержался он.

– Так ведь нет его – дела! Мое дело воевать. Начнется где революция, я буду там. Вы час назад прибыли и не знаете здешнего ужаса… Ленхен, сколько человек ночевало у вас позавчера?

– Да пятеро кроме наших. Поместились едва-едва, все лежали на полу.

– А перед этим они неделю спали на уличных скамьях, и это в ноябре! И несколько дней не ели. Хорошие, боевые парни. Языка не знают, образованности нет, работу им не дают. В Лондоне сейчас эмигранты со всей Европы. И каждый эмигрант хочет кушать и спать под крышей. Спасибо госпоже Женни и Ленхен. Не они – мои парни были бы уже мертвые. – На этот раз в словах Виллиха звучала искренняя горечь.

На оставшиеся деньги Энгельс в тот же вечер снял меблированную комнату неподалеку от Маркса, на Маклсфилд-стрит, в таком же ободранном доме. Эта улица была продолжением Дин-стрит.

Хозяйка, угрюмая старуха в засаленной одежде, шаркая ногами, повела его по шаткой скрипучей лестнице.

– Тоже эмигрант? – спросила она. – Сейчас одни эмигранты приезжают, и все без денег. У себя там набедокурили, а теперь бегут к нам. – Цену за убогую комнату она спросила такую, что в Германии за эти деньги можно было бы снять дом.

Пришлось заплатить, иначе тоже было бы негде ночевать.

Утром Энгельс пришел к Марксу и они договорились о продолжении «Новой рейнской газеты».

– Это будет журнал. Редактировать станем здесь, печатать в Гамбурге. Я очень на тебя рассчитываю.

Энгельс тут же сел писать «Призыв к подписке на акции». Вместе они составили «Извещение» о программе журнала. Деньги на журнал собрали друзья в Германии. Фрейлиграт, Вейдемейер, Лупус тоже обещали сотрудничать.

– Мы не просто редакторы, мы еще и конспираторы, – шутил Энгельс.

При германском посольстве в Англии был нанят большой штат шпионов. Следили за всеми, даже за Ленхен.

– Совсем обнаглели, – жаловалась она. – Сегодня иду к зеленщику, а за мной два типа. Нет, чтобы поухаживать за леди. Так один загородил дорогу, а другой нахально в корзину заглядывает. Я не выдержала, как шмякну корзиной по спине, и побежала.

Журнал перевозился для печати в Германию тайно, и шпики мечтали перехватить рукописи.

В первых трех номерах Энгельс напечатал работу «Германская кампания за имперскую конституцию» – об опереточной революции в Эльберфельде, Бадене и Пфальце, о тяжелых боях отряда Виллиха, о предательстве и трусости мелких буржуа.

«Статьи о Бадене не могли бы быть лучше, даже если бы я их сам написал. Это, конечно, высшая похвала, которой я могу наградить Энгельса», – шутил Веерт, когда прочитал журналы.

Для следующих выпусков Энгельс написал историческое исследование «Крестьянская война в Германии». Он сопоставил две войны – только что проигранную, революционную, и ту, что вели крестьяне более трехсот лет назад. В обеих войнах главные силы – рабочие и крестьяне – были преданы. Теперь Энгельс доказал, что крестьяне могут освободиться от угнетения только в союзе с пролетариатом.

Маркс в журналах напечатал работу «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 год».

Они продолжали исследовать историю с партийных позиций научного коммунизма.

Коммунистические общины в Германии рассеялись. Связь со многими прервалась. Почти ежедневно Энгельс и Маркс писали письма членам Союза, посылали в Германию тайных эмиссаров, организовывали заново общины. Они составили специальное «Обращение Центрального комитета к Союзу коммунистов».

Новую революцию ждали все эмигранты. Пока, без работы, они собирались в дешевых пивнушках. Есть было нечего, спать – негде, занятий многие не нашли. Маркс, взвинченный, уходил из дома, и его провожали голодными глазами его дети. А шел он в Социал-демократический комитет помощи немецким эмигрантам и вместе с Энгельсом спасал от смерти революционных бойцов, их жен и детей. Сами члены комитета добровольно отказались от помощи. Маркс понес закладывать последнее старинное серебро, доставшееся Женни от шотландских родственников. Деньги были нужны немедленно.

– Кто вы? – спросил владелец лавки, удивленный несоответствием диковатого вида немецкого эмигранта и ценностью изделий.

– Я доктор философии Маркс.

– Вы такой же доктор философии, как я – супруг нашей королевы. Ни с места, милейший, я позову полисмена. Мне нет дела, где вы взяли это серебро, а полисмен – заинтересуется.

Хорошо, подошли знакомые и они подтвердили, что серебро принадлежит Марксу.

Энгельс был секретарем Комитета помощи. Рассылал письма, собирал пожертвования, печатал отчеты в демократических газетах.

Наконец для бедствующих семей удалось организовать общежитие, столовую и мастерскую.

Вернулся в Лондон старинный друг Шаппер, и начались разногласия.

Виллих выступал на каждом заседании Центрального комитета.

– Мы зря время теряем! Вы, Маркс, доктор философии и не способны поднять немецкий народ на революцию. Я пошлю приказ выступать, и за мной пойдут сотни тысяч.

– Виллих, вы хороший военный, но пора понять, что революция не начинается по взмаху руки вождя. Для нее необходимы особые общественные условия, – пробовал объяснить Энгельс.

– В борьбе побеждает воля и натиск. Вы-то, Энгельс, должны это знать. Если мы займемся теориями, мы умрем, не дождавшись победы.

– Если вы поднимете несколько сот лучших из пролетариев, вы умрете не только сами, вы погубите передовых рабочих и тем отодвинете революцию еще дальше! – не удерживался Маркс.

– Я приготовил приказ вооруженным горожанам Кельна. Немедленно восстать, арестовать представителей власти, разбиться на роты и в каждой роте выбрать командира. А рассуждениями чаще прикрываются трусы. На днях я начну новую революцию. Шаппер, вы с кем?

– Я с вами, Виллих. – Шаппер смотрел растерянно на Маркса и Энгельса.

– То, что вы предлагаете, – опасная игра авантюристов, а не революция! – уже громче сказал Маркс.

– Маркс прав, а вы, Виллих и Шаппер, ведете ЦК к расколу, – вмешался другой член Центрального комитета, Шрамм. – Таким игрокам, как вы, не место в ЦК.

– Вы просто испугались, Маркс, и вся ваша шайка – тоже. Я знаю, что я сейчас сделаю… Трусов в бою пристреливают. Так вот, я вас вызываю на дуэль, Маркс, чтобы пристрелить, как труса!

– Сначала вы будете стреляться со мной, Виллих, – крикнул в ответ Шрамм, – вы клевещете на моих друзей и должны за это ответить!

– Да перестаньте! Шрамм, Виллих, это же глупо! – вмешался Энгельс. – Чешутся у вас руки – отколотите какого-нибудь шпика.

– Только сначала я пристрелю Шрамма, – Виллих вскочил, – меня еще никто не называл клеветником! Да и с вами я тоже не желаю иметь дела, Энгельс.

…Дуэль назначили на берегу моря под Антверпеном.

– Не хватает, чтобы этот пруссак Виллих и в самом деле убил Шрамма! – мучился Маркс.

Террорист, лихая голова, Бартелеми поехал на дуэль секундантом.

Через несколько дней поздно вечером он вернулся назад.

– Все кончено, пуля в голову, – объявил он мрачно и сразу вышел.

Молодой Либкнехт, который познакомился с Энгельсом в Швейцарии, бросился собирать членов ЦК.

В тот момент, когда они сошлись на квартире Маркса, чтобы обсудить, как быть после этой трагедии, дверь приоткрылась и вошел Шрамм.

Взгляд его был весел, голова забинтована.

В первую секунду все с изумлением уставились на него.

Первой нашлась Ленхен:

– Вовремя вернулись, Шрамм. У меня как раз подоспела картошка.

– Пуля слегка задела голову, но от контузии я потерял сознание, а два этих идиота решили, что я убит, и постарались быстрей скрыться. А я чувствую – что-то мокрое бьет мне в ухо. Открываю глаза: над головой звезды. Смотрю: лежу среди волн, на песке.

Сын Маркса, Гвидо, маленький Фоксик, как его звали в честь заговорщика Гая Фокса, постоянно болел. У него не было даже своей кроватки. Весь год его жизни Женни страдала за детей, за Маркса, мучилась от того, что не могла помочь голодным мужчинам, а если уделяла им кусок, то отрывала его от своих маленьких детей. С молоком матери эти страдания переходили к Фоксику, и он помногу плакал, корчась от боли.

У Маркса был готовый замысел большого труда по политической экономии, но написать его в этих условиях было невозможно.

Сам Энгельс подрабатывал случайными грошовыми заработками. Он прожил в Лондоне почти год, и постепенно родственники стали восстанавливать связи с ним. Сначала написала Мария. Она дипломатично спрашивала, не взялся бы он снова за коммерцию в том же манчестерском отделении фирмы. Потом написал и отец. В личном представителе у братьев Эрменов он нуждался по-прежнему.

Сначала это казалось немыслимым – вернуться к коммерции.

Но приходилось решаться. Только так он мог помочь Марксу продержаться до новой революции.

– Виллих, конечно, авантюрист, и жаль, что он сманил Шаппера. Но ведь наверняка года через два наступит новый промышленный кризис, а с ним и революционная ситуация, – утешал он себя и Маркса. – Год-два посижу в конторе.

В середине ноября он переехал в Манчестер.

– Пожалуй, этому переезду рада одна я, – сказала Мери, встретив его с поезда. – Я так устала мотаться взад-вперед и жить между двумя городами.

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 19 ноября 1850 г.


«Дорогой Энгельс!

Пишу тебе только несколько строк. Сегодня в 10 часов утра умер наш маленький заговорщик Фоксик – внезапно, во время одного из тех припадков конвульсий, которые у него часто бывали. Еще за несколько минут до этого он смеялся и шалил. Все это случилось совершенно неожиданно. Можешь себе представить, что здесь творится. Из-за твоего отсутствия как раз в данный момент мы чувствуем себя очень одинокими…

Твой К. Маркс.

Если у тебя будет настроение, напиши несколько строк моей жене. Она совершенно вне себя».

Энгельс получил это письмо через два дня после переезда.

В тот вечер вместе с Мери и сестрой ее Лиззи он решил отметить свои тридцать лет…

День рождения получился печальным. Бутылка шампанского так и осталась невскрытой.

Надо было хоть как-то утешить Женни, и он немедленно сел за письмо. Первый денежный перевод – часть своего аванса за будущую работу в конторе – он уже отправил.

А утром Энгельс пошел в контору, в дом номер семь на Сузгейт Дин-стрит. Место было удобным – рядом находились ратуша и биржа. Этот деловой район города он подробно описал в «Положении рабочего класса». Тогда он был уверен, что с коммерцией кончено навсегда, а теперь возвращался в ту же контору.

Окна ее выходили на склад с пряжей. Их нельзя было открывать – жирная черная грязь просачивалась через любую щель. Стоило оставить на столе белый лист, как дня через два он уже был неприятным, грязным.

Энгельс назывался клерком-корреспондентом, генеральным ассистентом главы фирмы Готфрида Эрмена. С десяти утра он вел переговоры с агентами других фирм, изучал биржевые сводки и по поручению Эрмена делал операции на бирже, писал деловые письма в Америку, Индию и во все страны Европы, даже в Россию. Фабрики фирмы «Эрмен и Энгельс» делали, отбеливали и красили дешевые нитки, пряжу. Ее продукцию покупали везде.

Это была круговерть суетных дел. Не успевал он кончить переговоры с одним покупателем, его уже ждал другой, тут же надо было бежать на биржу, раскланиваясь с такими же, как он, коммерсантами и приказчиками. Он прибегал назад, и Готфрид Эрмен находил ему новые поручения, новые дела. Готфрид был сух и властен.

А Марксу помощь требовалась постоянно. Только Энгельс мог поддержать его, детей, Женни, Ленхен.

Получал он в первые годы столько же, сколько обычные клерки. Сначала он ждал кризиса. Радовался каждому падению цен. Только кризис мог спасти его. Но неожиданно начался подъем. Это были десятилетия, когда человечество с упоением заговорило о могуществе техники. Изобретатели приносили на фабрики все новые усовершенствования. Железные дороги перекидывались из страны в страну. Создавались паровые машины, одна мощнее другой, и уже поговаривали о новом виде энергии – электричестве.

Вряд ли кто из его коллег, сотрапезников по клубу Альберта, где собирались такие же, как Энгельс, коммерсанты, догадывался, как он мечтал о кризисе, как он звал его!

Скоро Энгельс стал помогать Марксу способом неожиданным.

8 августа 1851 года Маркс получил письмо от Дана, главного редактора прогрессивной и самой популярной газеты в Северной Америке. Дан приглашал в постоянные корреспонденты Маркса и Фрейлиграта.

Это давало хотя и небольшие, но постоянные деньги. А главное – своими статьями можно было помочь демократическому движению.

Но писать хорошо по-английски Маркс пока не мог.

«Если бы ты смог доставить мне до пятницы утром (15 августа) написанную по-английски статью о немецких делах, это было бы великолепным началом», – попросил он Энгельса.

Энгельс ответил немедленно:

«Но сообщи мне, и притом поскорее, в каком роде ее писать… Сообщи вообще все, что можешь, чтобы помочь мне справиться с этим».

Маркс объяснил коротко:

«Остроумно и непринужденно. Эти господа в иностранном отделе очень дерзки».

Энгельс – Марксу

в Лондон

Манчестер, 21 августа 1851 г.


«Дорогой Маркс!

Посылаю тебе при сем статью, о которой ты просил. Стечение различных обстоятельств способствовало тому, что она оказалась плохой. Прежде всего я с субботы был, для разнообразия, нездоров. Затем у меня не было никакого материала… Затем – короткий срок и работа на заказ, почти полное незнакомство с газетой и с кругом ее читателей… Все это, а также то, что я совершенно отвык писать, сделали эту статью очень сухой; и если ее за что-либо можно похвалить, то лишь за гладкий английский язык, которым я обязан привычке в течение восьми месяцев говорить и читать почти исключительно по-английски. Словом, ты сделаешь с ней все, что захочешь…»

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 25 августа 1851 г.

28, Дин-стрит, Сохо


«Дорогой Энгельс!

Прежде всего благодарю тебя за твою статью. Вопреки всем ужасам, которые ты о ней наговорил, она великолепна и в неизмененном виде поплыла в Америку…»

Это была первая из девятнадцати статей, которые написал за год Энгельс для популярной американской газеты. И главный редактор ее, и читатели были уверены, что статьи эти – Маркса. Они были изданы через сорок пять лет отдельной книгой. Книга называлась «Революция и контрреволюция в Германии».

За следующие десять лет Энгельс написал за Маркса больше ста двадцати статей. Другие он переводил для него на английский. Он писал после восьми вечера, когда измотанный конторской работой возвращался домой. А дома ждали его Мери и Лиззи. Домик был небольшой, на окраине города.

Скоро, однако, пришлось снять и квартиру в центре. Энгельс почти не жил в ней. Лишь перед деловыми приемами или за день до приезда родных Мери сметала отовсюду серую, слежавшуюся пыль.

2 декабря 1851 года контрреволюция в Европе победила окончательно. Сбылась мечта племянника великого Наполеона – Луи: он сложил свои чемоданы и переехал во дворец Тюильри.

«Кажется, право, будто историей в роли мирового духа руководит из гроба старый Гегель, с величайшей добросовестностью заставляя все события повторяться дважды: первый раз в виде великой трагедии и второй раз – в виде жалкого фарса. Коссидьер вместо Дантона, Л. Блан вместо Робеспьера, Бартелеми вместо Сен-Жюста, Флокон вместо Карно, этот ублюдок с дюжиной первых встречных погрязших в долгах офицеров вместо маленького капрала с его плеядой маршалов. До 18 брюмера мы, стало быть, уже добрались».

Так писал Энгельс 3 декабря 1851 года, на следующий день после переворота во Франции. 18 брюмера – день 9 декабря 1799 года был известен всем, тогда окончательно победила буржуазная контрреволюция, и «маленький капрал» Наполеон Бонапарт стал военным диктатором.

Каждый день после завтрака и утренней сигары Маркс уходил в библиотеку. В руках у него был тяжелый черный зонт и листы бумаги. Маркс шел работать. В эти зимние месяцы он писал книгу о французской контрреволюции. Назвал он ее «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта».

«Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл сказать: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Гора 1848 – 1851 гг. вместо Горы 1793 – 1795 гг., племянник вместо дяди».

И Энгельс был рад, что его мысли, образы помогли создать гениальную книгу.

Книгу печатал в Америке их друг Вейдемеер. Он начал было издавать журнал, но денег хватило лишь на несколько номеров. На последние деньги он заказал печатание «Восемнадцатого брюмера…».

Маркс приехал ненадолго в гости в Манчестер, и в это время Вейдемеер прислал несколько экземпляров книги.

Большую часть тиража Вейдемеер не сумел выкупить. И владелец типографии распродал книгу в Америке. Второй раз «Восемнадцатое брюмера…» удалось издать лишь в 1869 году. В этой книге Маркс впервые высказал мысль, что пролетариат во время революции победит лишь тогда, когда сломает буржуазную государственную машину.

В эти годы у них оставалось мало друзей. Часть уехала в Америку, другие отошли от них.

Приехал как-то раз Энгельс в Лондон к Марксу и на улице встретил небывалую прежде компанию: Арнольда Руге, Луи Блана, Виллиха и Мейена. Прежде их трудно было представить вместе – долговязого пруссака Виллиха и коротенького важничающего Мейена, редактора теперь уже забытого берлинского «Атенея».

– А вот и наш коммерсант! – приветствовал Энгельса Руге. – Когда, по расчетам вашего друга Маркса, должен прийти новый кризис? – Руге явно издевался.

– Право, Энгельс, оставьте вы своего многомудрого друга, – предложил Луи Блан. – Мы вот только что с международного демократического банкета. Я произнес речь, были хорошие вина, закуски. Несколько знатных особ.

– Да, – подтвердил Виллих. – Я им намекнул, что в ближайшие недели готовится высадка.

– И были хорошие пожертвования, – продолжил Луи Блан.

– А Маркса вашего я не читал и читать не буду. То, что он высиживает годами, я за один час могу написать. Сяду как-нибудь и напишу.

От них и в самом деле пахло хорошим вином, дорогими сигарами. Ежедневно они устраивали встречи, давали интервью в газеты, ездили в американские штаты собирать пожертвования. Они играли в государственных людей и каждый месяц составляли новые будущие министерства. Маркс к ним относился брезгливо: они спекулировали главным – революцией.

Виллиху и Шапперу удалось оттянуть часть Союза коммунистов. После этого решено было Центральный комитет перевести в Кельн, ближе к практической деятельности. В мае одиннадцать руководителей кельнского союза были арестованы. Фрейлиграт успел переехать в Англию, иначе бы тоже сидел в тюрьме.

Через полтора года начался полицейский процесс. Власти, послушные им газеты пустили в ход клевету, подлоги, лжесвидетельства.

Главного свидетеля – полицейского тайного агента, изгнанного из Союза коммунистов, – замучили страх и совесть. Он добровольно пришел к английскому судье и под присягой заявил, что книгу протоколов Союза коммунистов написал сам под диктовку полицейского офицера.

Маркс, Либкнехт изучали подложные документы, писали опровержения для газет и адвокатов. Работали напряженно – каждую бумагу надо было размножить и срочно переправить на континент. Почта перехватывалась, поэтому Энгельс и Веерт отправляли письма в пакетах своих фирм. Все понимали, что власти процесс проиграли, они опозорены. Но через пять недель семеро обвиняемых были осуждены.

17 ноября 1852 года Лондонский округ Союза коммунистов, которым руководил Маркс, объявил о своем роспуске и о несвоевременности дальнейшего существования Союза коммунистов.

Энгельс – Марксу

в Лондон

Манчестер, 31 января 1860 г.


«…Отнесись, наконец, хоть раз несколько менее добросовестно к своей собственной работе; для этой паршивой публики она и так уже слишком хороша. Главное, чтобы вещь была написана и вышла в свет; слабых сторон, которые тебе бросаются в глаза, ослы и не заметят… Я хорошо знаю и все другие трудности, которые мешают тебе; но я хорошо также знаю, что главной причиной задержки является всегда твоя собственная скрупулезность».

К этому времени Энгельс написал работу «По и Рейн», и она вышла анонимно в Берлине. Он изучил военные науки, тактику различных родов войск, и во время Крымской войны ведущие газеты печатали его военные обзоры. Маркс давно уже удивлялся: Энгельс умел по нескольким перевранным сообщениям с боевых полей представить истинную картину сражения, предсказать его результат. То, о чем Энгельс предупреждал в военных обзорах, обязательно через два-три дня сбывалось, и многие думали, что статьи те пишет кто-нибудь из генерального штаба. За это Маркс давно уже прозвал Энгельса генералом, а его манчестерский дом – генеральным штабом. У самого Маркса еще со студенческих времен было прозвище Мавр, и дома его так называли даже собственные дочери.

За эти годы Энгельс изучил русский язык и сам прочитал «Евгения Онегина». Потом взялся за персидский, потому что стал изучать историю Востока.

Вместе с Марксом они написали несколько больших статей для «Новой американской энциклопедии». И все же главный экономический труд, которого ждал Энгельс, ради которого Маркс ежедневно работал в библиотеке Британского музея, а Энгельс сидел в конторе, чтобы пересылать денежные переводы в Лондон, этот главный труд еще не был закончен.

В 1850 году Маркс думал, что на работу уйдет несколько месяцев. Потом – год, а теперь и десять лет прошло.

Прелюдия – «К критике политической экономии» вышла в 1859 году.

Энгельс называл ее великолепным трудом. Буржуазные газеты откликнулись лишь двумя рецензиями, и то разбирали они введение.

…Иногда изнуренный Маркс приезжал на несколько дней в Манчестер.

Энгельс сажал его на степенного Россинанта, сам седлал резвую лошадь, и они отправлялись в поля. Маркс пришел в ужас, когда увидел безумную скачку Энгельса через пни и ямы на охоте за лисами.

– Эти два часа я думал только одно: «Лишь бы ты не свернул шею!» – сказал он, когда Энгельс наконец приблизился к нему. – Неужели такое ты делаешь не впервые?

– Раз пять в году, не больше, – успокоил Энгельс.

А потом они ехали домой, и Мери спрашивала за ужином:

– Вам удалось наконец обскакать Фреда? Он уверяет, что здесь, в Манчестере, брал бы первые призы на скачках. А я его успокаивала: «Подожди, приедет доктор Маркс!»

Приходил Лупус. Энгельс с помощью друзей устроил ему частные уроки, они давали возможность жить.

Маркс читал им главы из будущего «Капитала». Они обсуждали их.

И хотя Энгельс о каждой новой странице Маркса знал из писем, каждую новую идею Маркса обсуждал вместе с ним, здесь, в разговорах, они заново проверяли все написанное

Мери снова угощала их чаем.

– Знаете, Мавр, Фред уверяет, что старится, а на самом деле он нисколько не изменился, все такой же юноша, ведь правда? – Мери вдруг рассмеялась. – Я вспомнила историю, которая произошла с нами в пятьдесят шестом, когда мы ездили с Фредом в Ирландию, – объяснила она. – Значит так, оставила я его на минуту одного, и вдруг… – Мери не договорила и села на диван. – Я лучше потом расскажу, – сказала она тихо, поникшим голосом.

– Снова сердце? – испуганно спросил Энгельс.

– Да так, – она улыбнулась, – на минутку, сейчас пройдет.

Разговор возвращался к старым друзьям. Жалели Фрейлиграта – он так увлекся банковской деятельностью, что почти забросил писать стихи, ругали Гарни, который поддался либералам и все дальше уходил от коммунистов.

А на другой день Маркс возвращался в Лондон, утром брал свой старый черный зонт и шел в библиотеку. Там он перечеркивал несколько написанных прежде страниц и писал их заново.

Энгельс – Марксу

в Лондон

Манчестер, 7 января 1863 г.


«Дорогой Мавр!

Мери умерла… Я не в состоянии тебе высказать, что делается у меня на душе. Бедная девочка любила меня всем своим сердцем.

Твой Ф.Э.»

В эти страшные дни они чуть не потеряли друг друга.

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 8 января, 1863 г.


«Дорогой Энгельс!

Известие о смерти Мери меня столь же сильно поразило, как и потрясло. Она была так добродушна, остроумна и так к тебе привязана.

Черт знает что такое, но в нашем кругу теперь не бывает ничего, кроме несчастий. Я тоже совсем потерял голову. Мои попытки достать немного денег во Франции и в Германии не увенчались успехом… Не говоря уже о том, что мне перестали отпускать в долг все, кроме мясника и булочника, да и те в конце недели тоже прекратят, – ко мне пристают с ножом к горлу из-за школы, из-за квартиры и из-за всего на свете… К тому же у детей нет ни обуви, ни одежды, чтобы выйти на улицу. Словом, дьявол сорвался с цепи, как я это и предвидел, когда уезжал в Манчестер…

Привет.

Твой К.М.»

Энгельс – Марксу

в Лондон

Манчестер, 13 января 1863 г.


«Дорогой Маркс!

Ты, конечно, поймешь, что на этот раз мое собственное несчастье и твое ледяное отношение к нему сделали для меня совершенно невозможным ответить тебе раньше.

Все мои друзья, в том числе и знакомые обыватели, проявили ко мне при этих обстоятельствах, которые не могли не затронуть меня достаточно глубоко, больше участия и дружбы, чем я мог ожидать. Ты же счел этот момент подходящим для того, чтобы проявить превосходство своего холодного образа мышления. Пусть будет так!..

Твой Ф.Э.»

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 24 января 1863 г.


«Дорогой Фредерик!

Я счел за лучшее немного подождать, прежде чем ответить тебе.

Твое положение с одной стороны, а мое – с другой затрудняли „хладнокровное“ рассмотрение ситуации.

С моей стороны было большой ошибкой написать тебе то письмо, и я сейчас же пожалел об этом, как только отослал его. Но произошло это не вследствие бессердечности… получив твое письмо (оно пришло рано утром), я был потрясен так, как будто умер один из самых близких мне людей. Но когда я вечером взялся за письмо к тебе, то произошло это под влиянием совершенно отчаянных обстоятельств. Дома у меня находился брокер[2], присланный домовладельцем, получен был опротестованный вексель от мясника, в доме не было угля и провизии, а Женничка лежала больная в постели. При таких обстоятельствах я спасаюсь вообще только при помощи цинизма.

…Три недели, прожитые нами с тех пор, заставили, наконец, мою жену согласиться на то предложение, которое я ей давно уже делал… Две моих старших девочки получат через семью Каннингем место в качестве гувернанток. Ленхен поступит на место в другой дом, а я с женой и Туссинькой перееду в один из тех меблированных домов в Сити…

Мне пришлось довольно долго повозиться, прежде чем при помощи всяких унижений и ложных обещаний удалось убедить хозяина и мясника убраться от меня вместе с брокером и векселем. Послать детей в школу в новой четверти я не смог, так как не заплатил еще по старому счету, да и, кроме того, у них совершенно непрезентабельный вид…

В заключение нечто, с предыдущим не связанное. Подойдя к разделу своей книги, трактующему о машинах, я оказался в большом затруднении. Мне всегда было не ясно, как сельфакторы изменили процесс прядения…

Был бы рад, если бы ты мне это разъяснил…

Твой К.М.»

Энгельс – Марксу

в Лондон

Манчестер, 26 января 1863 г.


«Дорогой Мавр!

Я благодарен тебе за твою откровенность. Ты сам понимаешь, какое впечатление произвело на меня твое предпоследнее письмо. Если так долго прожил с женщиной, то смерть ее не может не произвести потрясающего действия. Я почувствовал, что с ней вместе похоронил последнюю частицу своей молодости… Но покончим с этим… я рад, что одновременно с Мери не потерял также и своего самого старого и лучшего друга…

Просто взять деньги я не могу, – Эрмен может мне в этом отказать, и по всей вероятности откажет, а на это я не могу пойти. Занять здесь у третьего лица, у ростовщика, значило бы дать Эрмену самый лучший повод порвать со мной контракт. И все же я никак не могу примириться с тем, что ты осуществишь свое намерение, о котором мне пишешь. Поэтому я обратился к старику Хиллу и взял у него прилагаемый вексель на 100 фунтов…

Вексель это то же, что и наличные деньги. Фрейлиграт учтет его тебе с наслаждением, более надежных бумаг почти не имеется в обращении…

Твой Ф.Э.»

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 28 января 1863 г.


«Дорогой Фредерик!

Целый ряд необычных обстоятельств никак не позволил мне вчера известить тебя о получении письма с векселем.

Я очень хорошо понимаю, как рискованно для тебя оказывать мне подобным образом столь большую и неожиданную помощь. Не могу выразить, как я тебе благодарен, хотя мне, перед моим внутренним форумом, не нужно было новых доказательств твоей дружбы, чтобы знать, как она самоотверженна. Впрочем, если бы ты видел радость моих детей, это было бы для тебя прекрасной наградой.

Могу тебе также откровенно сказать, что, несмотря на весь тот гнет, под которым я жил все последние недели, ничто меня и в отдаленной степени так сильно не угнетало, как боязнь, что в нашей дружбе образовалась трещина…

Утром моя жена так плакала над Мери и над твоей утратой, что совершенно забыла свои собственные горести, которые как раз в этот день дошли до своего апогея, а вечером она была уверена, что, кроме нас, нет ни одного человека на свете, который мог бы так же страдать, если у него в доме нет брокера и нет детей.

Твой К.М.»

Весной 1860 года Энгельс получил телеграмму от братьев: «Отец тяжело болен».

Въезд в Пруссию был ему запрещен. Пока добивались разрешения, отец умер. Энгельс выехал на похороны.

Эти годы отец изредка навещал его, останавливался в манчестерской квартире, снятой для представительства. Делами сына он был доволен. О сыне говорили как об удачливом коммерсанте.

Готфрид Эрмен на вопрос о Фридрихе отвечал сухо:

– Был бы плох – погнал бы.

И все же отец знал, что сын живет иным, но в разговорах они этого старались не касаться.

В Бармене жили братья. Каждый рассчитывал на свою долю.

– Мы вообще удивляемся, что ты надеешься на проценты с фабрики в Энгельскирхене. Ты не имеешь к ней отношения, раз живешь в Манчестере, – услышал он в первый же день.

Чтобы не огорчать мать спорами, Энгельс согласился.

В этот раз ему постоянно попадались навстречу бывшие соученики. Старший Гребер был пастором нижнебарменской церкви, сам приходил в отцовский дом. Он полысел и выцвел. А когда Энгельс поговорил с ним минут пять, то с удивлением призадумался, неужели они были близки в юные годы: неужели этому зануде он доверял свои мысли, открытия и сомнения?

По новому контракту за Энгельсом остался пай в десять тысяч фунтов, повышалась доля участия в прибылях. Через несколько лет он стал третьим компаньоном фирмы. Но по-прежнему, как говорилось в контракте, он был обязан «отдавать фирме все свободное время и внимание и пунктуально выполнять все законные указания Готфрида Эрмена, правильно и аккуратно вести бухгалтерскую приходно-расходную отчетность и баланс, учитывать заключаемые сделки и вести деловые переговоры».

В 1857 году Энгельс почувствовал, что промышленный спад начался.

– Теперь, если верить вашим предсказаниям, политическая жизнь оживится, – сказал при встрече на улице Руге. – Но я не уверен, что нынешнему поколению понадобимся мы.

Жизнь оживлялась. Энгельс особенно надеялся на гражданскую войну в Америке. Она должна была подтолкнуть дремлющую Европу, так же как и в прошлом веке.

Младшая дочь Маркса, все ее звали любовно Тусси, родилась вскоре после смерти другого любимого ребенка – Эдгара, сейчас она была уверена, что президент Линкольн не сможет победить без ее советов. Она писала ему длинные письма. Маркс делал вид, что относит письма на почту.

В Германии вновь чувствовалось рабочее движение, оно чувствовалось и во Франции, и здесь, в Англии.

28 сентября 1864 года в зале святого Мартина собрались английские и французские рабочие. Они попросили Маркса прислать оратора от немецких товарищей. Маркс рекомендовал Эккариуса. Сам он тоже присутствовал на трибуне. Зал был забит.

На этом собрании родилось Международное товарищество рабочих. Потом его стали называть Первым Интернационалом. Во временный совет от Германии вошли Маркс и Эккариус.

Марксу поручили написать Учредительный манифест.

«С нетерпением жду Манифеста к рабочим», – писал Энгельс.

Сам он в эти месяцы радовался и грустил. Радовался оттого, что сбывались их с Марксом предсказания: в результате кризиса рабочее политическое движение набирало силу. Грустил – ему, компаньону фирмы, было нельзя публично выступать в Товариществе.

Учредительный манифест, как и прежний, Коммунистический, заканчивался призывом:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Лиззи, сестра Мери, уже давно была Энгельсу родным человеком.

Так же как и Мери, Лиззи работала на ирландское освободительное движение.

После смерти Мери они вместе переживали горе, и домик на окраине по-прежнему оставался для Энгельса единственным прибежищем в городе.

Постепенно Лиззи становилась все ближе и дороже Энгельсу.

Настал день, когда он назвал ее своей женой.

Энгельс рвался из душного Манчестера на свободу, но в то же время боялся – ведь тогда никто не поможет Марксу. А ему надо обязательно кончить «Капитал».

Две дочери Маркса стали уже невестами, трат стало больше. Небольшое наследство Маркс получил от их общего друга, Лупуса. Вильгельм Вольф скончался после нескольких дней мучительных болей. Но когда друзья вскрыли его завещание, то удивились. В последние годы он жил так скромно, что скопил около тысячи фунтов. Эти деньги он передавал Марксу.

– Теперь, когда ты можешь не отвлекаться на газетные заработки, я прошу тебя об одном: быстрее кончай «Капитал»! – в который раз убеждал Энгельс.

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 2 апреля 1867 г.


«Дорогой Энгельс!

Я решил не писать тебе до тех пор, пока не смогу сообщить об окончании книги. Теперь она готова…»

Энгельс – Марксу

в Лондон

Манчестер, 4 апреля 1867 г.


«Дорогой Мавр!

Ура! От этого возгласа я не мог удержаться, когда, наконец, прочитал черным по белому, что первый том готов и что ты хочешь немедленно повезти его в Гамбург».

Прошло четыре месяца…

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 16 августа 1867 г. 2 часа ночи.


«Дорогой Фред!

Только что закончил корректуру последнего (49-го) листа книги…

Итак, этот том готов. Только тебе обязан я тем, что это стало возможным! Без твоего самопожертвования ради меня я ни за что не мог бы проделать всю огромную работу по трем томам.

Обнимаю тебя, полный благодарности…

Привет, мой дорогой, верный друг!

Твой К. Маркс».

Это была поистине великая книга!

Написанная ярким, точным языком, она производила переворот в понимании всемирной истории.

Здесь были и математические формулы и научные доказательства, опровергнуть которые не смог бы ни один ученый, потому что они были выведены из законов природы общественных и экономических отношений. И сами законы эти тоже были открыты автором «Капитала».

Буржуазное общество исследовалось в «Капитале» так глубоко и всесторонне, что книга эта была одновременно и энциклопедией этого строя и величественной научной поэмой, доказывающей историческую неизбежность крушения капитализма.

Маркс соединил все звенья своего учения: и материалистическое понимание истории, и открытие законов политической экономии, и учение о социалистической революции, о всемирно-исторической роли пролетариата.

14 сентября 1867 года рабочий издательства Отто Майснера в Гамбурге положил на широкий стол первые экземпляры добротно переплетенной книги: «Капитал. Критика политической экономии».

Книгу развезли по магазинам. В первый месяц она расходилась едва-едва.

Заговор молчания продолжался.

«Молчание о моей книге нервирует меня. Я не получаю никаких сведений, – волновался Маркс. – Однако, остается делать то, что делают русские, – ждать. Терпение – это основа русской дипломатии и успехов. Но наш брат, который живет лишь один раз, может околеть, не дождавшись».

Получив такое письмо, Энгельс решил действовать.

Он написал десятка полтора рецензий и разослал их во все популярные газеты.

Одну рецензию он писал от имени ученого-экономиста, другую – от лица обывателя; третья была как бы написана коммерсантом-практиком. И в каждой рецензии, приноравливаясь к языку вымышленного автора, он излагал главную суть великих открытий, сделанных Марксом.

Рецензии свое дело сделали. Как-то раз он случайно открыл берлинскую газету и увидел большую статью о новой книге доктора Маркса. Статья была уважительная, написал ее известный профессор.

Скоро рецензии, отзывы, высказывания пошли лавиной.

Даже Арнольд Руге, друг молодости и многолетний враг, признал победу Маркса.

Книга «составляет эпоху и бросает блестящий, порой ослепляющий след на развитие и гибель, на родовые муки и страшные дни страданий различных исторических эпох, – писал он. – Маркс обладает широкой ученостью и блестящим диалектическим талантом. Книга превышает горизонт многих людей и газетных писак, но она, совершенно несомненно, проникнет в общее сознание и, несмотря на свои широкие задания или даже именно благодаря им, будет иметь могущественное влияние».

Готфрид Эрмен решил освободиться от своего компаньона. Срок контракта с Энгельсом истекал через год, но Эрмен предложил уйти немедленно.

– Естественно, что кроме своего пая вы получите компенсацию за выход из моего дела, – говорил он, надеясь, что Энгельс сразу схватится за это предложение.

И Энгельс, действительно, чуть было не схватился. Но ведь семью Маркса надо было поддерживать и дальше.

– Вы подписываете обязательство о том, что не заводите здесь самостоятельного дела и не вступаете в компаньоны с конкурирующими фирмами… – развивал свою мысль Эрмен.

– Это уже ограничение моей свободы, – Энгельс притворялся недовольным, – так просто это не делается, мне надо подумать, и вы сами понимаете, что такое ограничение должно быть хорошо компенсировано.

Ради этой компенсации Энгельс решил продержаться еще год.

Как раз в те дни Марксу исполнилось пятьдесят лет.

«Как бы там ни было, поздравляю с полувековым юбилеем, от которого, впрочем, и меня отделяет лишь небольшой промежуток времени. Какими же юными энтузиастами были мы, однако, 25 лет тому назад, когда мы воображали, что к этому времени мы уже давно будем гильотинированы», – написал Энгельс в Лондон.

Дженни, Лаура и маленькая Элеонора любили приезжать в Манчестер в гости к Энгельсу. Энгельс знал их секреты, писал каждой отдельные письма.

Когда двадцатипятилетний креол, родившийся на Кубе, Поль Лафарг сделал Лауре предложение, Маркс сказал:

– Теперь ты стал женихом Лауры и тебе надо познакомиться с Энгельсом.

Лаура и Лафарг сразу после выхода «Капитала» написали о нем во французских газетах. Они перевели на французский «Манифест Коммунистической партии», статьи Маркса и Энгельса. Лафарги жили в Бордо и работали во французских секциях Интернационала.

Особенно часто приезжала к Энгельсу Тусси, Элеонора. Она любила гулять с рыжим сеттером Энгельса. И в письмах к ней сеттер всегда отпечатывал свою лапу. Энгельс руководил ее чтением, и вместе они прочитали много старинных книг.

В июне 1869 года Энгельс вывесил специальный календарь и зачеркивал в нем каждый день. В конце месяца был нарисован смеющийся пляшущий человечек.

Вечером тридцатого июня Тусси и Лиззи накрывали на стол, а Энгельс дописывал очередную страницу в будущую книгу об истории Ирландии.

Лиззи сообщила по секрету, что несколько недель назад у них в доме прятался ирландский революционер, который пытался отбить своих товарищей, перевозимых на казнь.

– Только Фреду ни слова, он рассердится, если узнает, что я выдаю тайну.

Энгельс как раз закончил писать.

– О чем это вы тут шепчетесь, мисс Тусси? – спросил он.

Лиззи растерялась, но Тусси сразу нашлась:

– Мы боимся, Генерал, а вдруг вы передумаете завтра?

– Ни за что в жизни! Даже если Эрмен захочет подарить мне всю фирму. С проклятой коммерцией покончено!

Утром Элеонора услышала громкое пение.

– В последний раз! В последний раз! В последний раз! – распевал Энгельс на разные мотивы, надевая сапоги.

– Вы меня пораньше встречайте и не забудьте охладить шампанское! – крикнул он уже из-за ворот.

Несколько раз Лиззи выходила посмотреть на луг, который был перед воротами, но Энгельс пока не возвращался.

Наконец когда они вышли вместе с Тусси, то сразу увидели его на другой стороне луга.

– Счастливая ты, Тусси, как вместе с тобой вышла, так и Фред появился, – проговорила Лиззи.

Энгельс шел, размахивая тростью и слегка пританцовывая.

– Генерал, вы не передумали? – крикнула Тусси.

– Я свободный человек, ура! – ответил им Энгельс издалека.

Бывший полковник, бывший член тайного революционного общества «Земля и воля» и бывший друг политического преступника Чернышевского, отбывавшего каторгу в Сибири, Петр Лаврович Лавров – автор знаменитых статей по педагогике, философии и автор противоправительственных стихов в «Колоколе» Герцена три унылых года проживал в забытом богом уездном городишке Кадникове.

Городок стоял среди северных лесов и болот Вологодской области на речушке Кадьме, и единственный шум создавали в нем лишь ветер, коровы, петухи да три церкви, перезванивавшиеся колоколами в положенный час.

В Петербурге у него были блестящие лекции перед публикой, выступления в защиту студентов. Все это оборвалось четвертого апреля 1866 года с выстрелом Каракозова в царя Александра Второго, выходившего после прогулки из Летнего сада.

Петр Лаврович вместе с сотнями вольно думающих российских людей был арестован, судим военным судом и сослан в глушь.

От прохожих гуляк в Кадникове на ночь окна закрывали ставнями. Сквозь узкие щели из кабинета Петра Лавровича на темную улицу выбивался свет – хозяин работал постоянно, и к январю 1870 года его большой труд «Исторические письма» был почти закончен.

И каждый день он мечтал о побеге. План побега был наконец составлен. Петра Лавровича ждал в Париже Герцен, чтобы немедленно ввести в круг заграничных партий. Оставалось дотянуть до первого зимнего снега.

Но первый снег выпал, за ним – второй, а потом и сугробы намело под окнами, а Петр Лаврович оставался в Вологодской глуши. Скоро пришло известие: зятя, который хотел организовать побег, и самого арестовали, засадили в Петропавловскую крепость, где со дня на день он мог скончаться от чахотки.

Жить без надежды – мучительно, обнадежиться и потерять надежду – мучительней вдвойне.

В январе 1870 года к дому Лаврова приблизился широкоплечий гигант в форме отставного военного. Лавров увидел его в окно кабинета, вышел в сени, критически осмотрел черкеску и дворянскую фуражку вошедшего, загородил дверь и холодно спросил о цели посещения.

– Я от вашей дочери, приехал проведать по ее поручению… – начал было отставной офицер.

Но в ту же секунду к дому подошли новые гости из местных жителей.

Лавров пригласил их всех в дом. Военный представился отставным штабс-капитаном Скримутом и принялся увеселять компанию новейшими петербургскими анекдотами.

«Обаятельный, но слишком уж легкомысленный человек!» – думал о нем Лавров.

Гостям штабс-капитан понравился чрезвычайно, они пытались вести его к себе, тот обещал сам зайти к ним попозже. Едва за гостями закрылась дверь и Лавров начал было фразу: «Так чем я обязан, господин Скримут?», как военный вытянулся и громовым голосом произнес:

– Я не Скримут и не штабс-капитан, я – Лопатин, бежал в Ставрополе из-под ареста, а сейчас готов увезти вас в Париж. Собирайтесь немедленно.

– Но позвольте, я, конечно, готов, но нужны документы, официальные бумаги, – растерялся Лавров.

– Бумаги выправлены. Фальшивые, но вполне приличные. Вас будут звать доктор Веймар.

– В таком случае поехали сначала в Вологду. В целях конспирации я отдал туда переписывать свои рукописи.

– В Вологду нельзя, вас там узнают. Рукописи заберу я сам, – деловито ответил Лопатин. – Завтра рукописи будут у нас, а вы – собирайтесь в путь.

В назначенный вечер Герман Александрович Лопатин подвязал щеки Лаврова платком, подложив еще и вату, – не сбривать же из-за побега бороду, но и вид надо принять неузнаваемый. Мать Лаврова, прикрыв ставни, поставила в кабинете свечи, чтобы все думали, что сын, как обычно, работает, перекрестила обоих, и скоро они уже мчались в санях по глухой лесной дороге.

На крошечной станции за Ярославлем Лопатин пересадил Лаврова с саней в поезд до Москвы. Из Москвы в Петербург они тоже ехали на поезде.

1 марта 1870 года Лавров прибыл в Париж и тут же отослал назад паспорт. Через несколько недель по этому паспорту переехал границу и Лопатин. Денег у него почти не было, он поселился в крошечной комнатенке в Латинском квартале, где жили бедные студенты да бродячие художники.

– Какое несчастье, что Герцен умер и нам не суждено перенять у него эстафету лично! – говорил Лавров Лопатину во время прогулок по Парижу. – За эти недели я понял – здесь все пахнет надвигающейся революцией.

Скоро рабочий-переплетчик Варлен – «душа Интернационала во Франции» – уже вводил их в одну из парижских секций Интернационала.

По вечерам в своей каморке под крышей Лопатин усиленно изучал том «Капитала». В Петербурге между первым и вторым арестом вместе с приятелем и единомышленником Даниельсоном они уже читали эту только что полученную тогда книгу. И обсуждали ее, и говорили, что немедленно надо ее переводить.

Но легко пожелать. А попробуй подступись к делу, если многих слов и понятий, которые употреблял Маркс в своем научном труде, в русском языке не существовало. Это не то что развлекательный роман переводить, – тут надо глубоко вникнуть в смысл всех исследуемых явлений и создать точные, равные немецким русские термины.

Лопатин подружился с зятем Маркса, Лафаргом, много раз советовался с ним, как взяться за перевод.

– Поезжайте в Лондон и посоветуйтесь с Марксом сами, – предлагал Лафарг.

– А примет он меня? – робел Лопатин.

– Обязательно. Я напишу вам рекомендательное письмо.

Маркс – Энгельсу

в Манчестер

Лондон, 5 июля 1870 г.


«Дорогой Фред!

…Лафарг известил меня, что один молодой русский, Лопатин, привезет от него рекомендательное письмо. Лопатин посетил меня в субботу, я пригласил его на воскресенье (он пробыл у нас с часу дня до двенадцати ночи), а в понедельник уехал обратно в Брайтон, где живет.

Он еще очень молод, два года провел в заключении, а потом в крепости на Кавказе, откуда бежал. Он сын бедного дворянина и в Санкт-Петербургском университете зарабатывал себе на жизнь уроками.

Очень ясная, критическая голова, веселый характер, терпелив и вынослив, как русский крестьянин, который довольствуется тем что имеет…

Чернышевский, как я узнал от Лопатина, был присужден в 1864 г. к восьми годам каторжных работ в сибирских рудниках, следовательно, ему нести эту ношу еще два года…

Твой Мавр».

Уже в первый вечер они подружились. Лопатину было двадцать пять лет, Марксу – пятьдесят три.

Лопатин говорил по-немецки, вставлял французские, английские обороты, на помощь пришла и латынь.

Маркс громко смеялся над его рассказами, он звал младшую дочь, жену, чтобы те тоже послушали.

Тусси, четырнадцатилетняя девочка-подросток, тут же взялась исправлять английское произношение у Лопатина.

На несколько часов Маркс и Герман уединились в кабинете. Лопатин читал по-русски переведенные места из «Капитала».

– Я специально изучил этого автора, которого вы разбираете, – говорил он Марксу, – и заметил еще большую путаницу понятий, против той, которую отметили вы. – Лопатин не сразу отважился на замечания: а ну как Маркс обидится, осмеет.

– Это прекрасно! – обрадовался Маркс. – Объясните подробнее.

Лопатин стал объяснять.

Маркс тут же достал рабочий экземпляр книги и стал делать пометки.

– Однако ни один из русских пока еще не изучил так глубоко мою книгу, как вы, да, пожалуй, и среди моих соотечественников найдется немного, – проговорил Маркс, когда Лопатин замолчал. – Ваши замечания ценны, и я использую их при подготовке нового издания.

– Женни! Этот могучий молодой человек к тому же обладает и могучим умом! – говорил Маркс за столом вечером.

– Боюсь, что могучему телу и могучему уму Брайтон не дает достаточно пищи, – пошутила Женни. – Переселяйтесь к нам, – предложила она уже серьезно. – Я ведь знаю, как живется эмигранту, особенно в первый год. У нас в доме вы всегда найдете отдельную комнату, и никто вас не стеснит: бродяжничайте сколько влезет, если понадобится, а на столе для вас всегда будет готовая еда.

– Мама, господину Лопатину это не надо. В Брайтоне он специально купается вдали на бесплатном пляже и ест там ракушки! – с благоговением сказала Тусси.

– Милая, если бы ты хотя бы три дня ела одни ракушки, ты, я думаю, сбежала бы от такой жизни куда угодно. Переселяйтесь к нам! – снова предложила Женни Лопатину.

– К тому же вам потребуется немало книг, а в Брайтоне их не найти, – добавил Маркс.

Они вновь уединились в кабинете, и Маркс подробно расспрашивал о Чернышевском.

– Я ведь специально стал изучать русский, чтобы прочесть его работы.

Лопатин рассказывал все, что знал по Петербургу и от Лаврова, дружившего с великим каторжником.

– Мы здесь с вами разговариваем, а Николая Гавриловича каждый день водят в кандалах на каторжные работы, – проговорил Маркс. – Это преступно: один из самых глубоких умов нашего времени отнят у человечества!

– А в это время в русской эмиграции разброд, Бакунин, убежавший из России, обманывает всех подряд, – добавил Лопатин. – Чернышевский нужен именно здесь, я уже понял это. И я думаю, мы сумеем спасти его.

– Это не так просто, дорогой Герман, – Маркс заговорил тихо, – тут важно не переоценить силы, а еще важней – провести все дело в полной секретности. Эмиграция наводнена шпионами.

Когда поздно вечером Лопатин уходил, его провожала вся семья.

А на другой день Маркс сказал полушутливо Женни:

– Прекрасный парень! А что, если нашу Тусси выдать за него замуж? Ты видела, как она на него смотрела!

Женни и Ленхен, обойдя окрестные улицы, нашли для Энгельса дом на Риджентс-парк-род номер сто двадцать два. Дом был удобен, недорог, в десяти минутах ходьбы от дома Маркса, и Женни написала в Манчестер, чтоб Энгельс поторопился с переездом. К этому времени Энгельс кончил все дела, которые его держали здесь.

В последний раз он посетил большую библиотеку в клубе Альберта, заседание Шиллеровского общества, где он председательствовал несколько лет, подошел к конторе бывшей фирмы «Эрмен и Энгельс» и едва не показал ей язык.

Через несколько дней вместе с Лиззи и ее маленькой племянницей, которую он прозвал Пумпс, Энгельс переехал в Лондон.

20 сентября 1870 года, по предложению Маркса, Энгельса и Лопатина единогласно избрали членами Генерального совета Интернационала.

Двадцать первого сентября вместе с Лесснером Лопатин пошел организовывать демонстрацию английских рабочих в защиту Французской республики.

Через три месяца Лопатин исчез.

Лишь несколько людей в Европе знали, что он снова переехал российскую границу, отправился в Сибирь – спасать Чернышевского из каторги.

С собой он взял материалы для окончания перевода «Капитала». На всякий случай он оставил их в Петербурге у Даниельсона.

– Если же меня арестуют, то заканчивай перевод ты, – наказывал он Даниельсону при прощании. – Но думаю, дело кончится удачно и к весне мы с ним будем в Европе.

С фальшивым паспортом, под видом члена Географического общества Николая Любавина он проехал по санным дорогам Сибири.

Лопатина арестовали в Иркутске в начале февраля по доносу царского агента из Женевы. При обыске у него взяли несколько паспортов.

В начале лета он попробовал совершить первый побег. Охранники сразу схватили его, едва не зарубили саблями.

Из письма Даниельсона Марксу от 30 августа 1871 года.

«…Наш общий друг сидит в крепости в очень строгом одиночном заключении. Что с ним будет – неизвестно. Похоже на то, что правительство собирается держать его неопределенное время без суда в одиночном заключении».