воздействия его буйного воображения, сам я, уже не смогу после этого вылечиться, а за меня этого никто не сделает. Чем больше я размышляю над этим, тем все больше прихожу к выводу, что пробудившись, я сам стану первым же кандидатом на койку в соседней палате. Но такое возможно, если позволить своему разуму подчиниться воле пациента. Тебе это никак не грозит. Тебе внутренне присуще глубочайшее недоверие к чему бы то ни было. Для тебя это станет всего лишь еще одной возможностью подурачиться в привычной манере ниспровержения всех и всяческих идолов. Да у тебя и у самого очень приличное воображение, если судить по некоторым из твоих недавних репортажей о спортивных поединках.
И наконец, в-третьих, когда он — если такое вообще случится — придет в себя, ему захочется убить человека, который посмел вторгнуться в его святая святых — мир его воображения. Ты, разумеется, постараешься побыстрее спастись бегством. Мне же — уж очень больно я могу захотеть остаться и поглядеть на то, что из всего этого эксперимента вышло.
Я поднялся, галантно поклонился и произнес:
— Премного благодарен, дружище. Я вот как раз вспомнил о том, что мне предстоит поведать миру о финальном бое, который должен состояться в «Мэдисон Сквер-Гардене» завтрашним вечером. А поэтому мне не мешало бы хорошенько выспаться. Я уже и так слишком у тебя подзадержался. До скорого.
Стив тоже поднялся и поспешил к двери, забегая впереди меня.
— Пожалуйста, — взмолился он.
Что-то, а уговаривать он умеет. А я не в состоянии выдержать взгляда его больших глаз. И как-никак, но он пока еще мой приятель. Он уверял, что длиться это будет совсем недолго — ну точно, как заправский зубной техник, — решительно отметая все «а если?», какие только я был в состоянии придумать.
Десятью минутами позже я уже возлежал на широкой кровати, установленной рядом с кроватью, которую занимал мертвенно бледный Маршэм Красвелл. Стив низко склонился у его изголовья, прилаживая над головой больного писателя круглый колпак из хромированной стали, очень похожий по форме на те, что применяются для сушки волос в парикмахерских. Аналогичные приготовления произвел надо мною его ассистент.
От этих колпаков тянулись провода к поворотным кронштейнам над нашими головами и еще дальше — к снабженной колесами машине, которая выглядела так, будто сошла с рекламного проспекта окутанного дымкой загадочности раздела науки Всемирной выставки двухтысячного года.
Меня прямо-таки распирали многочисленный вопросы, но те, которые мне удалось каким-то образом высказать, казались совершенно неуместными и даже бессмысленными.
— Что мне говорить этому воображаемому его герою? «Доброе утро! С какими сегодня затруднениями вы столкнулись?» Представиться мне или нет?
— Только скажи, что тебя зовут Пит Парнелл, а дальше придется импровизировать, играть роль, как говорят, с чистого листа, — сказал Стив. — Ты сам поймешь, что я имею в виду, когда очутишься там.
Хорошенькое дело — где это «там» я должен очутиться? Меня вдруг поразила до глубины души сама мысль о путешествии в святая святых душевнобольного человека. От этого желудок мой сократился до размеров боксерской перчатки.
— А как надлежит одеться, готовясь к подобному визиту? В вечерний парадный костюм? — спросил я.
Во всяком случае, как мне кажется, я именно так выразился. Но голос мой даже мне самому показался каким-то совсем чужим.
— Одевайся как тебе вздумается.
— Ха-ха! И откуда мне знать, когда настанет пора закруглять свое присутствие на этом незваном ужине?
Стив обошел обе кровати и теперь склонился надо мною.
— Если тебе не удастся высвободить Красвелла из этого состояния в течение часа, я выключу подачу электрического тока.
Он отошел на несколько шагов и стал рядом с машиной.
— Приятных сновидений.
Я только тягостно застонал.
Было очень жарко. Как будто два знойных лета в самом разгаре слились воедино. Это два солнца сошлись на одном небосводе, оба кроваво-красные, и оба ничем не прикрытые на бронзовом небе. И все же ногам, казалось, могло бы быть прохладнее — по земле стелился мягкий зеленый дерн, покрытая им совершенно плоская равнина простиралась до самого горизонта. Но в первую же минуту стало ясно, что это не трава. Пыль. Обжигаемая пыль зеленоватого оттенка.
А в каких-то трех метрах от меня стоял что ни на есть настоящий гладиатор, глаза его излучали настороженное недоверие. Росту в нем было без малого два метра, огромные руки и ноги отливали темной бронзой густого загара, под упругой кожей перекатывались бугры стальных мускулов, в правой руке сверкал длинный меч.
Однако лицо явно выдавало, кто это был на самом деле.
Поэтому мне сражу же удалось овладеть собой и появилось непреодолимое желание расхохотаться.
— Эй, парень! — закричал я. — Ого, как быстро ты успел загореть! Всего несколько минут тому назад ты был белым, как простыня.
Гладиатор ладонью прикрыл глаза от
Последние комментарии
1 час 57 минут назад
3 часов 30 минут назад
7 часов 23 минут назад
7 часов 28 минут назад
12 часов 48 минут назад
2 дней 27 минут назад