Чистое золото (fb2)

Книга 385001 устарела и заменена на исправленную

- Чистое золото 7.75 Мб (скачать fb2) - Мария Ивановна Поступальская

Настройки текста:



Мария Поступальская ЧИСТОЕ ЗОЛОТО Повесть

ЗОЛОТО НЕ ЗОЛОТО,КОЛЬ НЕ БЫЛО ПОД МОЛОТОМ.

Народная пословица

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

«Жили-были девочка и мальчик…

Они жили не в большом городе, не в широкой степи, не у синего моря, а за горами, за долами, в дремучем лесу. Лес этот стоял на краю большой чудесной земли…»

Так можно было бы начать сказку о детстве Тони и Павлика. И Тоня повторяла про себя эти слова, стоя на высоком табурете и вешая на елку маленького ватного парашютиста.

Десятиклассники украшали к празднику большой школьный зал. Было шумно, но Тоня не слышала ни смеха, ни говора друзей.

Она всегда помнила о Павлике; с ним была пройдена большая часть ее восемнадцатилетней жизни. Но сегодня, в звездную новогоднюю ночь, ей впервые захотелось рассказать самой себе историю их дружбы так, словно она читала об этом в книге.

«Девочка была… Какая же я была в детстве? — спросила себя Тоня, и ответить оказалось так трудно, что она отмахнулась от вопроса. — Девочка была обыкновенная, а мальчик рос умным, смелым и сильным. Он ушел на войну, защищать свою родину, и… не вернулся».

Сказка неожиданно кончилась так быстро и печально, что Тоня обрадовалась, когда Лиза Моргунова окликнула ее:

— Ты спишь, что ли, Антонина? Возьми бусы!

Тоня заторопилась, взяла связку разноцветных бус и принялась укреплять на елке.

— Иду, иду! — звонко крикнула Лиза друзьям, звавшим ее в другой конец зала. Там девушки разбирали спутанную груду флажков.

В зал вошел секретарь школьного комсомольского комитета Илларион Рогальский. Он и сегодня, среди предпраздничного оживления и суеты, был очень спокоен и даже несколько величав. Только чудесный розовый румянец, оживлявший его правильное лицо, был, пожалуй, ярче, чем обычно.

Широко расставив длинные ноги, Илларион внимательно осматривал елку.

— Хорошо, — сказал он решительно и, сняв очки, начал их протирать.

Когда Ила был доволен или смущен, он снимал очки.

Тоня знала эту его привычку и всегда с интересом следила, как серые блестящие глаза Рогальского, казавшиеся под стеклами строгими и холодными, становились вдруг добрыми и немного растерянными.

— Совсем хорошо! — повторил Рогальский. — Не зря потрудилась, Кулагина!

Тоня была членом комсомольского комитета и ведала культмассовой работой в школе. Для новогоднего праздника она немало потрудилась. По вечерам у Тони собирался ее актив — ребята из девятого и восьмого классов. Они делали игрушки, готовили малышам подарки.

— Очень рада, что нравится, — скромно отозвалась Тоня и, не удержавшись, прибавила: — Я думаю, в Москве, в Колонном зале, елка не богаче.

— Ну-ну, без зазнайства! В Колонном зале, брат, там такое, что нигде не увидишь… Да! — оживился Илларион. — Второклассники, оказывается, тоже игрушки мастерили… Моргуновой братишка целый короб приволок.

В дверях показалось курносое смеющееся лицо Степы Моргунова. Мальчуган сиял, но, увидев свою старшую сестру, Лизу, чуть помрачнел, а Лиза сейчас же сурово окликнула его:

— Степка! Опять по ночам бегаешь! Зачем явился? Почему не спишь?

— Десятый час — не ночь, во-первых, — с достоинством ответил Степа, — а во-вторых, я же по делу. Игрушки принес… Тоня, скажи ей!

— Давай, давай свои игрушки, а сам беги домой, — улыбнулась Тоня. — Нечего тебе тут рассматривать! Завтра неинтересно будет.

Когда Степа, недовольно шмыгнув носом, ушел, она с укором взглянула на подругу:

— Эх, воспитательница! Всё окрики…

— Тебе бы такого братишку, хлебнула бы с ним горя! — уже добродушно ответила Лиза, щуря светлозеленые озорные глаза и закидывая за спину каштановые, с рыжим отливом кудри.

Тоня принялась убирать упругие ветви, густо обвешанные игрушками, нехитрыми грибками, фонариками и звездочками из Степиного короба.

— Я отплываю, товарищи, — сказал Рогальский.

— Постой, Ила! — спохватилась Тоня. — У нас на завтрашний утренник выделено трое распорядителей. Я сама хотела дежурить, да уступила Лене Барановой. Ей очень хочется. Ее сестренка и маленькие братья придут на елку.

— Ну что ж, — согласился Илларион. — А ты отдохни — заслужила… Баранова-то здесь?

Круглолицая девятиклассница Лена подбежала к нему.

— Мне в клуб еще надо зайти, — сказал Рогальский. — Пойдем-ка вместе, по дороге насчет утренника поговорим. А вы кончайте тут, девчата.

Он ушел и увел с собою нескольких ребят. В зале остались Тоня, Лиза и Нина Дубинская.

Подруги работали молча. В школе было тихо. Сияли стекла дверей и шкафов, светились чисто вымытые бревенчатые стены. В печах трещало и пело пламя, и во всем доме пахло оттаявшей хвоей.

Тоня вынула из короба последнюю игрушку и залюбовалась ею. Это был деревянный горный козел с крепкой, красиво изогнутой шеей.

«Не второклассников работа. Толька Соколов резал», — решила Тоня.

Такого козла она видела однажды в детстве в осеннем лесу. Ржавая и золотая листва под ногами шуршала тогда таким же сухим, бумажным шелестом, как разноцветная гирлянда флажков, которую ее подруги прилаживали под потолком зала.

Она, Павлик и Коля Белов сидели на берегу речки. Лес был тих, ребята примолкли. Вдруг Павлик поднял руку и движением бровей указал на другой берег. Там на поваленном дереве около большого камня стоял красавец козел, подняв надменную голову и выпятив грудь.

Коля Белов не удержался и свистнул. Козел, подогнув передние ноги, перемахнул через камень и исчез.

Павлик долго ругал Колю, а Тоне навсегда запомнился летящий в светлом небе над рыжим обомшелым камнем зверь, как запоминается четкий и строгий рисунок.

— Все игрушки повесила? Помоги-ка нам! — крикнула с лесенки Лиза.

Тоня спрыгнула с табурета и подала подруге конец бечевки. Лиза укрепила бечевку на стене.

— Красота! — сказала она. — Надежда Георгиевна будет довольна. Она говорила: «Первый послевоенный год встречаем. Постарайтесь, девушки».

— Правда, красиво, — медленно сказала беленькая деловитая Нина Дубинская. — Давно мы так нарядно школу не украшали!

Пестрая бумажная сетка, растянутая под потолком, колыхалась. Свет ламп, пробиваясь сквозь нее, отбрасывал легкие тени.

— Все! — крикнула Лиза. — Тоня, ты говорила, что маме должна помочь? Иди. Мы теперь вдвоем управимся.

Тоня прошла коридор, где слышнее было пение огня в печах, а на полу играли дрожащие отсветы, и спустилась по лестнице.

— Не беспокойся, Маруся, я сама… — сказала она круглолицей девушке и сняла с вешалки свою шубу.

Сегодня в раздевалке было пусто. Старшеклассники уже разошлись. Вот синяя с серым барашком шубка и такая же шапочка Нины, вот новый полушубок Лизы и ее пуховый платок. А меховая шуба — Женина. Женя украшает учительскую.

Входная дверь завизжала. Сначала показался огромный ворох заснеженных еловых ветвей, а затем уже принесший ветви человек.

— Дед Мороз, что ли? — засмеялась гардеробщица Маруся.

Ветви упали на пол. Дед Мороз стоял перед Тоней. Он был высок и тонок. Глаза его блестели смущенно и мягко под тяжелыми седыми ресницами. Не больше восемнадцати лет было этому деду.

— Толя? Ты в лесу был?

— Да… Принес вам веток, — ответил Толя. — Подумал — пожалуй, не хватит, побежите в лес на ночь глядя, а мороз-то забирает…

— Ну, спасибо тебе!.. А я только что на твоего деревянного козла любовалась.

— А! Это я для Степы Моргунова резал…

Анатолий замолчал и начал сосредоточенно рыться в кармане.

— Такой зверь в хозяйстве не пригодится? — спросил он и показал маленького, старательно вырезанного из дерева медвежонка. — Только это не на елку. Это тебе.

— Какой хороший!

Толя Соколов славился в классе как искусный резчик. Каждая девушка мечтала иметь хоть одну вырезанную им фигурку. Но Анатолий дарил свои изделия только малышам, да у Тони собралась целая полочка таких игрушек.

Тоня полюбовалась медвежонком и спрятала его.

— Ты что, уходишь? — спросил Соколов.

— Ухожу. Отдай ветки Лизе. Она наверху с Ниной.

Тоня уже надела шубу и натягивала варежки.

— Постой… — Анатолий прикоснулся к ее руке. — Так давно мы с тобой не говорили… У тебя нового ничего нет?

— Нет, — отрывисто сказала Тоня и потянула к себе входную дверь.

Ветер утих. На высоком небе вздрагивали большие звезды. Под ногами поскрипывал снег. Горы тесно обступили поселок.

Как всегда ночью, горы, дома, деревья казались чужими, незнакомыми, хотя были известны до мелочей.

Тоня с детства любила придумывать всякие истории — то страшные, то грустные, то смешные, и, если возвращалась домой одна в поздний час, всегда воображала себя усталым путником в незнакомом месте.

Путник идет и дивится: куда же это я забрел? Какие сердитые огромные горы, высокие черные деревья, крепко запертые дома!.. Постучаться бы, да боязно. Вдруг откажут хозяева в ночлеге…

Печальные мысли «путника» обрывались у маленького крылечка. На вопрос матери: «Ты, Тоня?» — «путник» отвечал: «Я, мама», и, входя в тепло и свет родного дома, Тоня наспех доканчивала свою историю. Кончились мытарства «путника». Отыскал он пристанище.

Иногда игра продолжалась за чаем, и Тоня невпопад отвечала матери, вглядываясь в ее лицо чужими глазами. «Чисто живут, — думал «путник». — И женщина какая славная! Забот, видно, у нее немало, а в доме порядок».

Так, на мгновенье увидев свой дом и родных со стороны, Тоня сильнее чувствовала кровную, живую связь с ними. В эти минуты она, не щедрая на ласку, прижималась к плечу матери, шутила с отцом.

Но сегодня Тоня была далека от привычной игры. Выйдя из школы, она отчужденно оглядела поселок, стиснутый горами, и даже подумала с горечью: «В диком месте живем… А променяла бы я это «дикое место» на какое-нибудь другое? — тут же с упреком спросила она себя. — Нет, нет, ни за что!»

Глубоко засунув руки в рукава полушубка, Тоня шагала к дому, сосредоточенно думая о своем крае, о семье и о Павлике — потерянном друге.

Ей снова казалось, что она раскрывает давно прочитанную книгу. Отдельные воспоминания возникали точно маленькие, ярко раскрашенные картинки. Одна картинка вызывала другую, и все они заставляли все дальше и дальше уходить по длинной, извилистой дороге в таинственный край детства. В этом краю шумела буйная трава. Когда-то примятая Тониными босыми ногами, она выпрямилась теперь и скрыла маленькие детские следы. И светлая вода в речке, где купались ребята, ушла далеко к морю, и ветер, которому они радостно подставляли лица, давно улетел.

Прииск Таежный, где жили Тоня и Павлик, раскинулся в глубокой котловине. В одном логу стоял поселок, в другом — шахты.

Со всех сторон прииск окружали горы. Сходя сверху в поселок, люди говорили: «Иду вниз», а «низ» этот был тоже высоко в горах. Чтобы добраться до города, лежащего действительно внизу, на равнине, нужно было долго ехать на автобусе по петляющей пологой дороге.

Горы заросли могучим кедром, лиственницей, пихтой. Над мохнатыми вершинами их поднимался угрюмый голец[1], и гладкая верхушка его была похожа на лысый череп старика среди кудрявых голов младших товарищей.

Издавна люди добывали здесь золото. Прииск был старый, но все не иссякал. В поселке жили семьи, в которых не только отцы, но и деды были золотоискателями.

Здесь, на прииске Таежном, Тонин отец, Николай Сергеевич Кулагин, прошел долгий и нелегкий путь от мальчика-откатчика до горного мастера. Здесь стал знаменитым забойщиком отец Павла — Кузьма Петрович Заварухин. Оба знали темноту и унылость прежней горняцкой жизни.

Тоня родилась в героический год первой пятилетки, Павел был двумя годами старше нее. Рассказы отцов о далеких дореволюционных днях казались детям страшной сказкой. Не верилось, что когда-то на Таежном не было клуба, школы, детского сада… На прииске жил «хозяин», пути из тайги оберегали «стражники», чтобы люди не могли тайком унести золото. Да мало ли еще было чудного и непонятного!..

Не только взрослые, но и ребята на прииске постоянно говорили о золоте. В прежние времена неумелые детские руки рано приучались управляться с ковшом и лотком. Летом даже шестилетние мальчики промывали золотоносные пески.

Тоня и Павел тоже с младенчества слышали разговоры о высоком или низком содержании металла в промытой породе — «шлихе», о «мясниковатых», то-есть вязких, или о сыпучих песках, о золоте знаковом и подъемном[2]. Все это было привычным, но большого места в жизни не занимало. Их детство не было омрачено тревогой родителей о будущем. Засыпая или просыпаясь, ребята не видели потускневших от заботы лиц, не слышали тоскливых разговоров о том, что не удается свести концы с концами и нужно послать детей на подработки.

Если и бывало родителям подчас трудно, то о таком выходе из положения все-таки никто не думал. Ни Тоня, ни Павлик не знали тяжелого труда, не ворочали лотков с породой. Впечатления бытия широко и свободно ложились в их сознание и делали детей счастливыми, с тех пор как они помнили себя.

Павлику любовь к тайге передалась от хакасской бабушки Арины, матери отца. Эта огромного роста старуха с чуть рябоватым лицом часто приходила к Заварухиным из деревни Белый Лог, где у нее был домишко. Попыхивая трубочкой, она подолгу разглядывала внука. Смуглый, с большими синими глазами малыш нравился ей. Она с одобрением говорила Дарье Ивановне, матери Павла:

— Сурьезный растет. Смотрит строго, без хитрости. И крепкий. Толк из него будет.

Видя, что Павлик занимается кубиками или картинками, бабушка предлагала:

— А ты брось-ка, Павлуша, всю эту ерунду. Идите с Тонюшкой на волю, свет посмотрите.

И два маленьких человека отправлялись исследовать мир.

Они открывали то «конскую яму», из которой пили лошади, то старую, брошенную баньку, то заросли малины на задворках.

Яма казалась страшной и глубокой. Над ней нагнулась кривая черемуха, и круглые белые лепестки плавали на темной воде. В баньке было прохладно и совсем уже страшно. В ней застоялся запах дыма и сырости. На крыше росли розовые свечи иван-чая, порог источили муравьи. А в малиннике, где под жесткими, с белой изнанкой листьями прятались толстые холодные ягоды, жила рыжая мышь. Порой она появлялась, смотрела на детей, умывалась, встав на задние лапки, и исчезала при первом шорохе.

Иногда ребята пропадали надолго, и матери начинали беспокоиться. Бабушка, посмеиваясь, утешала:

— Не пропадут, дайте им размяться-то… Захотят есть — небось живо придут.

Но Варвара Степановна Кулагина, зная, как муж любит дочку и как будет огорчен, если, вернувшись с работы, не найдет Тоню дома, отвечала:

— Малы еще, чтобы на них полагаться. Пойдем-ка, Дарья Ивановна, поищем.

В поселке все привыкли к тому, что под вечер на улицах показываются две матери и заглядывают во все закоулки, отыскивая ребят. Статная Варвара Степановна шла не торопясь, маленькая Дарья Ивановна семенила за ней.

Ребят отыскивали, приводили домой, умывали, а на другой день они снова исчезали до вечера.

Когда дети подросли, они часто гостили по нескольку дней у бабушки Арины в Белом Логу. Она и ее сосед, охотник Ион, сделались главными наставниками и утешителями Павлика, а значит, и Тони.

Бабка Арина Афанасьевна была женщина невиданной силы. Однажды она остановила огромного быка, схватив его за рога, легко поднимала пятипудовые мешки с солью или мукой, очень метко стреляла и до семидесяти лет лазила на высокие кедры, когда осенью люди отправлялись «ореховать».

Путешествие в тайгу за кедровыми орехами всегда было для ребят большим событием. Выезжали на нескольких подводах, возили с собою хлеб, крупу, мясо. В тайге ставили балаганы и устраивались с семьями по-домашнему на неделю и дольше.

Дни стояли теплые, тихие, но к вечеру свежело. Ярких летних цветов уже не было. Тайга убиралась в сквозное золото лиственниц, красноту ягод, тонкое серебро паутины.

На Тоню тайга производила ошеломляющее впечатление, а Павлик то начинал громко петь, то пытался взбираться на деревья, то кувыркался. Детей поражала душистая тишина и теснота тайги. Густые толпы огромных кедров, трухлявые, поверженные стволы, которые неожиданно проваливались под ногами, высокие стены молчаливых трав на лесных полянах — еланях — все это было большим, заманчивым и немного пугающим.

Зато как радовал светлый родничок под корнями корявой сосны, луч солнца на яркой подушке мха, усеянной крохотными росинками, румяная россыпь брусники! Увидя такой уголок, дети вскрикивали, на мгновенье замирали и затем летели со всех ног к облюбованному месту.

А вокруг шла работа.

Мужчины колотили по стволам кедров большими деревянными чурбанами. Грузные, растрескавшиеся шишки сыпались на землю.

Бабка Арина не позволяла бить по тем деревьям, которые облюбовала для себя. С бойком-молотком на длинной ручке, она сама взбиралась на верх кедра и сбивала шишки.

— Ой-ё-ё! Павлик! Тоня! Где вы там? Лезьте сюда! — кричала она детям.

Крохотные под исполинским деревом, они стояли внизу и, задрав головы, смотрели на бабушку. Однажды Павлик неожиданно расплакался:

— Ой, да бабушка назад не вернется!..

— Это почему? — спросил старый Ион.

— Шибко высоко, однако!

Дети подбирали шишки и хвастались друг перед другом:

— Какая у меня большенная!

— А эта-то! Гляди, бабушка!

— Расшеперилась… — говорила басом только что спустившаяся с дерева бабушка и закуривала трубку.

По вечерам разводили костер, и люди работали, сидя у огня. Деревянный валек катал шишки по чурбану с насечками. Чешуйки — дети называли их «копеечками» — отскакивали. Потом женщины начинали трясти решета, которые пропускали орешки и задерживали чешую. Орехи ссыпались в мешки. Дома их прокалят в печке, и на всю зиму у детей будет лакомство.

Тоня и Павлик, уставшие за день, перепачканные смолой, съедали свою кашу и засыпали под стук валька.

Когда работа кончалась и бабушка, взяв детей на руки, как котят, уносила их в балаган, они на секунду приоткрывали глаза. Они видели шатающиеся тени, освещенный высоким пламенем костра куст можжевельника и конскую морду с крупными диковатыми глазами.

А кругом глухой стеной стояла «чернь» — тайга. Она только чуть-чуть расступилась, чтобы дать место их маленькому лагерю. Непривычному человеку могло прийти в голову, что достаточно людям перестать двигаться — и тайга набросится на них, сомкнется, затянет поляну кочками, мхами, забросает валежником. Балаганы превратятся в груду обомшелых досок, кони в белеющие среди зелени кости, хмель и повилика всё заплетут и скроют людские следы.

Да и выросшие здесь люди хоть не боялись тайги и хозяйничали в ней, но остерегаться не забывали.

Когда переходили с места на место, лошадей оставляли под присмотром, а детей переносили на руках. Нельзя маленькому ребенку ходить по лесу, где трава бывает выше взрослого человека. Недолго потеряться, сгинуть.

Ион таскал Павлика за спиной в мешке, а бабушка смеялась и спрашивала:

— Однако, много малины ты, Ион, набрал! А у меня одна ягодка только, да зато хороша!

Она подмигивала Тоне, которую несла на руках, и прикладывала свою морщинистую щеку к лицу девочки.

Придя к новой стоянке, Ион раскрывал мешок и низко кланялся Павлику:

— Тарыбалыш! Приехали!

Иногда старик находил и показывал детям беличий запас — пуда полтора орехов в дупле. Он ссыпал орехи в свой мешок, но часть их непременно оставлял белке. Чистенький, ловкий зверек смотрел с соседнего кедра, как расхищают его добро, и не успевали люди отойти, как он бросался к своей кладовой. Ион его не трогал. «Белковать» ходят позже — зимою.

Эти поездки навсегда запечатлелись в цепкой памяти девочки, а мальчика накрепко привязали к тайге.

Тоня была права, называя своего друга сильным и смелым. Но она выросла в таежных горах и не понимала, как отличалось детство ее и Павла от детства сверстников, живущих в городах.

Павлу было всего шесть лет, когда он поймал первого серебряного хариуса и, пыхтя, принес домой ведро, где плескалась рыба. После этой удачи его нельзя было оторвать от воды.

Мальчик поеживался от утреннего холодка и знакомого каждому рыболову нетерпения, когда над протокой рассеивался плотный туман и солнце чуть трогало розовым светом воду и прибрежные кусты. Рыба в эти часы «плавится» — играет, выскакивает из воды за мошкой, и не успевают рыбаки закинуть удочку, как она уже клюет.

А ночью, при луне, идет ловля неводом. Ион стоит на берегу и держит конец, а Павлик плывет в лодке, и невод тянется за ним Они разводят огонь у воды и жарят рыбу на палочке. К свету костра идут из глубины жирные налимы. Рыбы столько, что старик и мальчик вдвоем не могут унести добычу и зовут на помощь ребят.

Когда Павел перешел в пятый класс, Ион стал брать его с собой и на охоту. По утренней росе они пробирались к озерцу и усаживались в «скрадку» — тщательно замаскированное ветвями и травой укрытие. Здесь ждали, пока подплывут утки. Птицы прилетали сюда еще с вечера. Павлик с Ионом пускали на воду утиное чучело. Утки с лёта видели, что на озере живут их подружки, значит место безопасное, и опускались ночевать.

Выстрел утром далеко слышен. Слышит его и бабка Арина у себя в Белом Логу. Она доит корову и гадает, не внук ли стрелял. И Павлик приходит к ней мокрый, иззябший, веселый. Он отдает бабушке двух уток, а сам укладывается спать и просыпается, когда солнце стоит уже высоко, а на столе его ждут зажаренные утки.

Тоня сама не участвовала в охоте, но всегда с нетерпением ждала Павлика и жадно спрашивала его обо всем, что он видел.

Весною Ион и мальчик делали из старого патрона и деревяшки свисток и уходили в лес приманивать бурундуков. Лиловые пушистые анемоны качались среди невысокой еще травы. Светлые, собранные маленькими веерами листики смородины назойливо лезли в глаза. Бурундук откликался на свист и проворно прибегал, посвистывая сам. И всякий раз Павлика поражало простодушное любопытство рыженького зверька с черными полосками на спине. Ион уверял, что бурундука погладил медведь и от его когтей остались эти полоски… Уже поняв, что подруги здесь нет, зверек не уходил. Он влезал на дерево и сидел неподвижно, глядя на людей. Он не трогался с места и когда Ион накидывал на него волосяную петлю, прикрепленную к длинной палке. Иногда петля задевала толстую щеку бурундука, но и это не спугивало его. Рывок… Петля затягивалась, и через минуту Ион вынимал из нее неподвижную тушку.

Эту охоту Павлик скоро разлюбил. Доверчивые бурундуки чуть ли не сами лезли в петлю. Мальчик жалел их.

Ион водил его на тетеревиный ток, и Павлик любовался пляской краснобровых косачей рано поутру, когда они чуфыкают среди тяжелых, мокрых ветвей и клочьев уползающего тумана.

Старый хакас научил мальчика устраивать солонцы для горных козлов. Павлику было четырнадцать лет, когда он сам насыпал соли на голую землю и начал ждать первого дождя, который смоет следы человека и растворит соль.

После сильного ночного ливня мальчик и старик засели в скрадку, недалеко от солонца. Скрадок было две. В зависимости от направления ветра надо было переползать то в одну, то в другую. Ветер должен идти от зверя к человеку, и если ветер менялся, человек тоже менял убежище. Их донимали комары, но закурить трубку, чтобы отогнать их дымом, Ион не мог: лесные животные издали чуют табачный дым.

Рявканье козла сначала доносилось издали. Потом наступила долгая тишина. И неожиданно козел вышел из чащи. Он долго стоял неподвижно, приподняв голову, и «выслушивал». Прозрачные золотые глаза его были тверды и спокойны. Ему казалось, что опасаться нечего.

Он начал лизать соль, увлекся, перестал поднимать голову и слушать. Павлик, не дыша ждавший своей минуты, выстрелил, но в ту же секунду прозвучал и выстрел Иона. Старик уверял, что козла убил Павел, но торжество мальчика было неполным: втайне он не был уверен, что именно его пуля сразила козла. А еще через год, осенью, во время «рева» маралов[3] Павел упросил Иона попробовать в тайге маралью дудку.

— Зачем тебе? Ведь маралов бить нельзя. Запрещено, — говорил старик. — Дудка-то у меня давным-давно без дела лежит…

— Поглядеть на них охота, Ион!..

Протяжный, «задушевный», как говорил старый охотник, рев маралов несся по утрам из глубины тайги. Мальчик жадно прислушивался к этим звукам, то жалобным, то торжествующим.

Маралы отвечали призывам дудки, но сами не показывались, и Павел уже потерял надежду увидеть их. Наконец однажды, пробираясь с Ионом по глубокому узкому распадку, он услышал над собой треск сучьев, поднял голову и увидел марала. Зверь стоял на заросшей кустарником скале. Бока его вздымались. Мощные рога были откинуты на спину.

— Эх! — восхищенно прошептал Павел.

Марал на миг задержался на скале и метнулся в чащу, а на скале зашевелилось что — то мохнатое и огромное. Едва успев сообразить, что это медведь, Павел выстрелил. Зверь вздрогнул, заревел и сделал несколько шагов к краю скалы, пробуя спуститься. Павлик выстрелил еще и еще раз. Медведь упал.

Но когда молодой охотник, не помня себя, взлетел на скалу, животное поднялось и двинулось к нему. Ион снизу, со дна распадка, прицелился и почувствовал, как дрогнула его всегда уверенная рука.

Но у медведя не хватило силы. Он был трижды ранен. Огромная туша рухнула на землю.

В тот вечер старик пришел к Дарье Ивановне, поклонился ей и подал большой туес с медом:

— Охотник у тебя вырос, Дарья. Поздравлять я пришел. Будем чай пить!

Если в тайге и на реке Павел чувствовал себя как дома, то в школе верховодила Тоня. Она всегда первая читала интересные книги, зачастую объясняла другу уроки.

Училась она легко. Радость узнавания нового окрыляла Тоню все годы школьной жизни. Но в раннем возрасте бывали у нее дни, когда уроки не шли в голову. В таком настроении она могла весь вечер просидеть за «посторонней», как говорил отец, книгой или проболтать с подругой и только утром наспех просмотреть заданное. На уроках Тоня становилась рассеянной и озерной, а дома держалась очень независимо, словно пытаясь отстоять свою незаконную свободу.

— Антонина опять дурит! — с тревогой замечал отец, ревниво следивший за успехами дочери.

— Пусть немножко разомнется… — тихо отвечала мать. — Совесть у нее есть. Побегает да опять за книжки сядет.

Так и бывало. Однажды утром Тоня просыпалась и ощущала живейшее удовольствие от мысли, что сейчас пойдет в школу. К ней возвращались внимание, интерес к наукам, и с особенным усердием она просиживала вечера над учебниками.

Тонины срывы невероятно сердили Павлика. На него жалко было смотреть, когда Тоню вызывали к доске. Он краснел, перебирал без толку книжки и облегченно вздыхал, видя, что Тоня с тройкой возвращается на место.

Позднее эти припадки лени и озорства прошли бесследно. Тоня даже возмущалась и не верила, когда другие вспоминали о них.

У Павла занятия всегда шли ровно, хотя и не так легко, как у его подруги. Девочка училась, словно щелкала орешки, а Павлик каждый орех разгрызал медленно и осторожно пробовал на вкус.

— Какая книга, Павлик! Да? — с волнением спрашивала Тоня, когда ребята прочитали «Мать» Горького. — Ты хотел бы как они?.. Скажи!

— Подожди, Тоня… Про такую книгу сразу нельзя… — отвечал Павел.

Ему нужно было молча пережить прочитанное. Впечатления медленно плавились, медленно остывали, но отлиты были прочно.

Только дня через три Павел уводил Тоню куда-нибудь к опушке тайги и там негромко, запинаясь, словно великую тайну, рассказывал ей все, что думал о книге.

Когда Тоню выбрали звеньевой, жизнь ее стала очень хлопотливой. Она беспрестанно думала о том, как поинтересней провести сбор звена, подтянуть Нину Дубинскую, ленившуюся учиться, внушить Андрею Мохову, что нельзя развлекать товарищей на уроках гримасами, на которые Андрей был мастер.

А Павлик ничем не выделялся из рядовых пионеров. Только в лесных походах отряда у него проявлялись сметливость и опытность. Зато, вступив в комсомол, он сразу вырос, точно простился с детством, и показал себя таким хорошим организатором, что скоро стал секретарем комсомольского комитета. Это было уже в годы войны.

Война вошла в их теплый и радостный мир грубо и неожиданно. И этот мир с пионерскими жаркими песнями и кострами, с далекими прогулками, любимыми книжками и уроками сразу стал другим.

Далеко отсюда грохотала война. Казалось, она не должна была ощущаться в глухом таежном уголке. Но люди ежеминутно чувствовали ее.

Тонин отец, Николай Сергеевич, теперь почти не выходил из своей шахты, а Кузьма Петрович Заварухин ушел на фронт и вскоре семья его узнала, что он больше никогда не вернется.

Дарья Ивановна горевала и плакала исступленно, а Павлик словно закаменел. При взгляде на его неподвижное лицо всякому становилось не по себе. Но в то же время появились в нем решительность, смелость в высказываниях и поступках. Работать и учиться он начал с большим упорством. Или призадумался впервые о своем месте в жизни, или почувствовал себя взрослым, старшим в семье. К тому времени появился у него младший братишка. Назвали малыша Алексеем, как хотел покойный Кузьма Петрович.

Бабка Арина тоже не успела порадоваться на второго внучонка. Узнав о гибели сына, она как-то сразу захирела и весной сорок второго года умерла тихо, без всяких болезней, точно заснула.

Дарья Ивановна с детьми перебралась в деревню Белый Лог, поселилась в доме свекрови и вступила в колхоз. Павел и Тоня, всегда жившие рядом, оказались отделенными друг от друга четырьмя километрами. Заняты они теперь были с утра до вечера, но в редкие встречи Павел попрежнему говорил с подругой обо всем, что его волновало: о маленьком брате, который рос болезненным и хилым ребенком, о тайге, где теперь удавалось бывать редко, и все чаще о том, как тяжело ему сидеть за учебниками, когда идет война.

После перехода в девятый класс Павла вызвали в райком комсомола, и, вернувшись оттуда, он начал снаряжать школьников на полевые работы. Перенесши экзаменационную горячку, ребята осунулись, и матерям стало заметней, как выросли дети за зиму. После стойких скрипучих морозов, после длинных вечеров, освещаемых чуть живым огоньком коптилок (в то время дом а часто оставались без света), после скудных школьных и не более обильных домашних обедов мечталось об отдыхе, долгом сне, ранних овощах со своего огорода…

Но от всего этого надо было отказаться. Предстояло опять недосыпать, работать от утренней до вечерней зари и, может быть, питаться только снятым молоком и прошлогодней вялой картошкой. Предстояло побеждать недоверие и воркотню сумрачного председателя колхоза и высохших от тревоги женщин. И победить можно было только самоотверженным трудом.

Школьники выходили в поле раньше всех и кончали работу при фонарях. В колхозной столовой мальчики засыпали над супом. Случалось это и с Павлом, и когда его будили, он жевал губами, мычал и потом, встряхнувшись, начинал кого-нибудь распекать.

Да, это была работа до радужных кругов перед глазами, до острой боли в спине и дрожи в руках. Но были и ночи, полные беспокойно дышащих звезд, и купанье в говорливой речушке, и поляны, на которых красным-красно от ягод, и блещущие всем великолепием алых и золотых красок восходы. Были и ссоры, и слезы, и примирения, и никогда не отходил от них верный спутник молодости — смех.

Сначала ребята косили. Тоня чувствовала свежее дыхание ветра на горячих щеках и вдыхала слабый запах вянущей травы. Поднимая изредка голову от работы, она видела русые волосы друга, упавшие ему на глаза, и расшитый ворот его рубашки. Павел шел в первом ряду косцов, и трава мягко валилась от взмахов светлой косы.

Потом начались уборка, вязка снопов, работа на сеялке… Никогда не забудется ни с чем несравнимая радость от мысли, что ты поднимаешь с земли хлеб!

Хлеб, собранный тобой, — кто будет есть его? Матрос на сторожевом катере, вернувшись с вахты, обветренными руками разломит хрустящую горбушку… Или рабочий на заводе в обеденный перерыв вытрет промасленные пальцы паклей и достанет из кармана спецовки кусок хлеба и огурец… А может быть, детдомовцы, круглоголовые, коротко стриженные ребятишки, за большим низким столом набьют рты теплым хлебом и невнятно загомонят, размахивая ложками: «Суп идет! Суп идет!»

В тот год школа открылась позднее обычного. Уборка хлеба сильно затянулась, а после нее школьники копали картошку. Они вернулись на прииск с письменной благодарностью от двух колхозов и солидным запасом муки. Этот хлеб был драгоценным даром матерям и отцам. Он не только обеспечивал семью на долгую зиму, но наполнял гордостью сердца, как первый вклад детей в дом.

Не все родители сразу примирились с решением комсомольцев отдать этот драгоценный хлеб в фонд обороны.

Тетя Даша долго плакала, а ночью окликнула сына:

— Ты лучше знаешь, как надо, Павлушенька. Согласна я.

А Николай Сергеевич, не задумываясь, согласился расстаться с хлебом и всем рассказывал, как хорошо и умно придумала молодежь. Он прибавлял, что, слава богу, Николай Кулагин может прокормить семью и без заработка дочери.

Варвара Степановна повздыхала и задумалась.

— Что же, Тоня, твой хлеб — твой и закон. Я так смотрю: ежели у меня нет, а у других есть — еще не так плохо. Вот когда у меня есть, а кругом у людей ничего — это много хуже.

Комсомольцы сами отвозили свой хлеб на станцию Шуга, грузили в вагоны и долго смотрели вслед красному товарному поезду.

Домой в тот день не вернулись. Давали концерт в военном госпитале близ Шуги, где раньше был курорт. В большой палате пели и читали стихи. Раненые бойцы серьезно глядели на молодых артистов. А с дальней койки паренек, подзывая к себе Тоню, кричал:

— Девушка! Голосистая! Подойди ко мне!

Когда Тоня подошла, он спросил:

— Ты не мастера Кулагина дочка?

— Ой, откуда вы знаете? Бывали здесь?

— Милая ты моя! — счастливо всхлипнул парень. — Ведь здешний я! С Доброго прииска. Вчера привезли… Мать и не знает ничего! Сердце так и скачет — в родные места попал… Окажи благодеяние: дай знать на Добрый.

Тоня подозвала Павла, и они обещали на другой же день пойти к матери раненого. Парень успокоился и попросил:

— А теперь спой песню, что сейчас все пели. Тихонько спой. Мне одному.

Раненые угощали школьников ужином, оставили ночевать в госпитале. А утром, приехав домой, Тоня и Павлик стали на лыжи и отправились на Добрый прииск. Легкой была дорога по белому лесу; радостно идти к людям с хорошей вестью…

Последний разговор Тони с другом произошел в пустом классе поздним вечером. Они вдвоем клеили стенную газету.

— Все! — сказал Павел, чуть тронув кисточкой алый флажок — концовку. — Можно идти домой.

Он как-то странно вздохнул, словно набрал воздуху в грудь, перед тем как прыгнуть в воду.

Тоня поняла, что он собирается что-то сказать, и вопросительно глянула на него. Он молчал.

— Ну что?

Павел улыбнулся немного растерянно и покачал головой, как бы удивляясь своей нерешительности.

— Последняя наша газета… — сказал он наконец.

— Это почему? Уходишь из редколлегии?

Тоня снова взглянула на своего друга и крикнула:

— Павел! На фронт уходишь?..

— Ухожу, Тоня.

Она положила руки на плечи юноше:

— Павлик! Как я понимаю! Я ведь знала, что ты иначе не сможешь…

— А я знал, что ты поймешь, — быстро и обрадованно заговорил Павел, — а все-таки сказать почему-то боялся… Очень уж с матерью трудный разговор был…

— Плачет тетя Даша? — грустно спросила Тоня.

— Конечно… И жаль ее, и не могу иначе. Не могу я спокойно заниматься, когда другие воюют!.. Понимаешь, не могу!

Он вытянул вперед руки, сжал пальцы в кулак, поглядел на них и тихо засмеялся.

— Силы у меня много!.. И вот… — снова смущенно начал он и, помолчав, вдруг решительно поднял голову: — Мне очень важно знать, что ты попрежнему здесь, на нашем прииске, в нашей школе, на той же парте сидишь… Я буду об этом знать, Тоня?

— Ну конечно же! Я стану писать…

И в каждом письме будешь писать, что ждешь меня?

— Да, — твердо ответила Тоня, глядя ему в глаза.

Они вышли из школы, молча дошли до дома Кулагиных. Тоня только теперь начала понимать, как странно почувствует себя без Павла. Никак не удавалось поверить, что его не будет рядом. Пораженная мыслью, которая пришла ей в голову, она остановилась у своей калитки и спросила с тревогой:

— Павлик… а вдруг… вдруг тебя…

— Что ты, Тоня! Этого не может быть! Не знаю уж, почему я так уверен, только этого быть не может!

Павел осторожно приложил теплую Тонину руку к своей холодной щеке.

— Тонюшка, — сказал он с болью, — Тоня!..

— Павлик, ты будь… будь спокоен…

Слезы перехватили голос Тони. Она тихо отняла у Павла руку и вошла в дом.

Это было в начале сорок пятого года. Павел прислал одно письмо с дороги и два с фронта. Больше вестей не было, и розыски не привели ни к чему.

Тоня перебирала в памяти все эти события недавнего прошлого, и ей казалось, что Павлик молчаливо шагает рядом с ней по заснеженным улицам. Она ясно видела его синие глаза под смелыми бровями, смуглые щеки и застенчивую, широкую улыбку.

«А может быть, ты жив, Паша? — подумала она. — Я вот сказку начала про тебя придумывать, про твое детство… А жизнь ведь богаче сказок… Разве мало в ней чудес?»

Тоня завернула за угол и остановилась. От крыльца ее родного дома отъезжали розвальни, и отец вводил кого-то в дом, светя фонариком.

Глава вторая

В жарко натопленной кухне на чистых половиках стояла закутанная женщина и старалась стащить с себя тяжелый полушубок. Отец помогал ей. Матери не было. А на лавке сидела вторая гостья, уже скинувшая шубу. Она подняла голову и улыбнулась Тоне.

— Надежда Георгиевна?!

Тоня радостно бросилась к Надежде Георгиевне Сабуровой, директору приисковой школы.

Незнакомка сняла наконец полушубок, пальто и несколько шалей. Была она невысока, смугла и показалась Тоне очень красивой. Темные глаза ее смотрели робко.

— Ну, отогревайся, Танюша, — сказала Сабурова. — Николай Сергеевич, Тоня, это Татьяна Борисовна Новикова. Она будет преподавать литературу в старших классах.

— Вместо вас? — разочарованно спросила Тоня.

Не раз уж говорила Надежда Георгиевна, что ей трудно совмещать директорство и преподавание старшеклассникам. Значит, добилась смены…

— Я ездила встречать Татьяну Борисовну. Очень она, бедная, прозябла с непривычки к нашим ветрам. Я уж не заезжала к себе. Прямо к вам ее привезла. Жить ведь она у вас будет.

Тоне вспомнился давнишний разговор с матерью о том, что на прииск должна приехать бывшая ученица Надежды Георгиевны и что можно бы сдать ей угловую комнату. Но об этом поговорили и забыли, а эта смуглая женщина получала отсюда письма, собиралась в дорогу, ехала, и вот она уже здесь и будет жить у них в доме…

Николай Сергеевич несколько растерялся:

— Это как хозяйка моя… Такие дела ей решать, я не вмешиваюсь…

— Как решать? — вскрикнула неожиданно звонко Татьяна Борисовна. — Разве вы передумали? Ведь Надежда Георгиевна писала мне, что вы сдать комнату согласны…

— Был такой разговор, да не знаю, может, жена иначе располагает. — Николай Сергеевич развел руками.

Тоня растерянно взглянула на отца. Наступило замешательство.

«Мэ-э-э…» — раздался нежный, жалобный крик за дверьми.

Вошла мать. Она несла в переднике двух мокрых, дрожащих ягнят.

И, как всегда, с появлением матери все стало на место, все сделалось простым и понятным.

— Смотрите-ка, у нас гости! Видно, с добром приехали… — говорила Варвара Степановна. — Знаете примету: коли родится что в доме, когда гость на пороге, — значит, к счастью и для дома и для гостя. Видите, какое прибавление семейства у меня? Объягнилась белая овечка… Сейчас, сейчас я вас устрою, ребятки… К матери нельзя, замерзнете там, — уговаривала она ягнят.

Мать осторожно опустила новорожденных в большую круглую корзину, устланную сеном, накрыла старой отцовской шинелью и прошла к умывальнику. Вымыв руки и повесив на крюк шитое цветами полотенце, она поздоровалась с гостями.

— Как доехали? Застыли, наверно? Как вас величать-то прикажете? Татьяна Борисовна? Комнату показали вам или думают еще? — Она, улыбаясь, покосилась на мужа. — Да что тут думать! Оставайтесь, коли понравится… Умыться не желаете с дороги? Надежда Георгиевна, вы и не думайте уходить. Будем Новый год встречать.

Через час все вещи Татьяны Борисовны были вынуты и разложены по местам. В ее комнате топилась печь. Сабурова, неторопливо двигаясь, помогала приезжей устраиваться.

Тоня накрывала на стол. Свежесть полотняной скатерти, звон посуды, податливость пышного хлеба под ножом всегда радовали ее. Она любила эти маленькие семейные праздники, просветленное лицо отца и легкую озабоченность матери, которая исчезала после того, как Николай Сергеевич и гости похвалят угощенье.

Но сегодня ей трудно было попасть в тон чисто убранным комнатам, накрытому столу, празднику, глядевшему из каждого угла. Она ставила на скатерть масленку с твердым желтым маслом, миску с винегретом, по-хозяйски расставляла тарелки, а на сердце было тяжело. Все думалось о Павлике, который мог бы сегодня тоже встречать первый послевоенный Новый год…

Поймав настороженный взгляд матери, Тоня выпрямилась. Варвара Степановна была такая веселая сегодня, отец за дверью напевал переодеваясь… Нельзя, нельзя портить им праздник!

— Покажи-ка! Хорошо застыло! — громко сказала Тоня и взяла из рук матери глиняное блюдо.

Рыжие кусочки моркови в золотистом жирке холодца были покрыты морозными иголочками.

Николай Сергеевич в белой вышитой рубашке и праздничном пиджаке вышел из спальни.

— Ну, стол хоть куда! — прогудел он и, подмигнув Тоне, показал ей бутылку запеканки: — Давай штопор, дочка, да усаживай гостей.

Надежда Георгиевна не спеша села за стол. Белая рука ее потянулась с тарелкой к Варваре Степановне. Мать резала пирог большими квадратными кусками. Пирог дышал, и на прожаренной корочке его сладко таяло ледяное масло.

«Как хорошо, что Надежда Георгиевна сегодня с нами! — подумала Тоня. — Вон она какая! Мама правду говорит: степенная».

Сабурова с начала войны директорствовала в школе. Знала ее вся область. Какое-то особенное, деятельное и энергичное спокойствие нравилось в ней людям. Спешки, суеты, того, что отец называл «звоном», не было в ее работе, а дело спорилось. Школа занимала первое место в области.

И Тоне все нравилось в Надежде Георгиевне: тихий голос, медленные движения, седые пушистые, поделенные прямым пробором волосы, ясное, словно тронутое легким загаром лицо и белые руки с яркорозовыми ладонями — признаком сердечной болезни. Так говорила Нина Дубинская, любившая повторять слова своего отца — приискового доктора.

Татьяна Борисовна умылась, пригладила черные прямые волосы, надела шелковое платье. Выглядела она сейчас уже не такой робкой, и Тоне показалось, что гостья с интересом присматривается к хозяевам и к дому.

— Что же, Татьяна Борисовна, недавно учиться кончили? — спросила Варвара Степановна.

— Недавно… Да, совсем недавно…

— Послали вас сюда или своей охотой приехали?

— Нет, я сама захотела.

— Вот видите, Варвара Степановна, какая нынче молодежь пошла! — сказала Сабурова. — Татьяну Борисовну в Москве хотели оставить при институте, а она сюда попросилась.

— Это хорошо… — певуче отозвалась мать. — Хорошо, когда много на себя человек берет… Только силы свои нужно рассчитывать.

— Почему вы думаете, что у меня сил не хватит? — словно обидясь, спросила Татьяна Борисовна.

— Так мне кажется, что вы загрустили. Сомнение, думается, вас взяло, не напрасно ли приехали.

Сабурова, положив вилку, испытующе взглянула на Татьяну Борисовну. Тоня хорошо знала этот пристальный, чуть тяжеловатый взгляд Надежды Георгиевны и поняла, что слова матери как-то затронули старую учительницу.

«Может быть, в самом деле жалеешь, что приехала? Неужели я ошиблась в тебе?» — поняла Тоня взгляд Сабуровой.

И оттого, что почувствовала она чужую мысль так ясно, ей стало неловко, и сильный румянец выступил на щеках.

Когда же, справившись со смущением, она снова посмотрела на гостью, то увидела, что ее смуглое лицо тоже заалело и взгляд стал мягче.

«То-то! — с маленьким злорадством подумала Тоня. — У нас мать сквозь землю видит».

— Ну-ка, рыбки нашей извольте попробовать, — твердо перевела разговор Варвара Степановна.

— Таймень — рыба знаменитая, — вмешался отец. — У вас в Москве и не пробуют такой. Не может она к вам доехать — нежна очень. А пирожка, Татьяна Борисовна? Вы не смотрите, что тесто темное. Мука-то пшеничная. Сибирская наша пшеничка…

В стенных часах что-то щелкнуло. Николай Сергеевич оборвал разговор и поспешно наполнил рюмки. Все встали. Часы начали бить.

Хозяин задумчиво выслушал двенадцать ударов, суливших новые дела, новые мысли, новые радости и печали в новом, уже пятьдесят шестом в его жизни году.

— С Новым годом, жена и дочка! — сказал он серьезно. — Пусть у тебя, Варвара Степановна, все в доме ладится, а ты, Тоня, чтобы стала студенткой в этом году. Вам, Надежда Георгиевна, желаю, чтобы ваши питомцы — молодые наши граждане — вас утешали. И вы поздравленье примите, Татьяна Борисовна. Варвару мою не слушайте. Какое сомнение она в вас нашла? Коли человек свое дело любит, ему везде хорошо живется. Очень просто.

— У тебя-то все просто, — ласково ответила Варвара Степановна. — С Новым годом, отец!

Все чокнулись, заговорили, и Тоня, у которой румянец так и не сошел с лица, негромко сказала матери:

— За нашу победу во всем, да, мама?

— Правильно! — подхватил Николай Сергеевич, услышав слова дочери. — Великую радость нам всем победа принесла. Хочется, чтобы и работа, и хозяйство, и ученье у тех, кто им занимается, — он кивнул на Тоню, — никак бы не отставали.

— Как мне в день Победы в Москве хотелось быть!.. — сказала Тоня. — Я радио слушала и все представляла себе, что стою на Красной площади, а кругом огни, радость…

Татьяна Борисовна в первый раз внимательно глянула на Тоню.

— Да, салютов московских не забудет тот, кто их видел, — заговорила она. — Помню, бывало идешь вечером домой… еще затемнение не снято было… Идешь и все на небо поглядываешь: будет сегодня салют или нет? И все люди кругом тоже салюта ждут. И вот, как ударит, как взовьются огни!.. Зеленые, красные… Сразу город волшебным станет… Стоим все и смотрим, забудем, что устали, есть хочется, домой нужно… Незнакомые друг с другом говорят, сообщают, какие города взяты нашими войсками…

— А в день Победы?

— Об этом и рассказать невозможно. Тогда в первый раз в небе скрестились цветные лучи — розовые, голубые… и по ним словно огонь перебегает… И все высоко-высоко сошлись. Прожекторы такие работали… А мы как под куполом стоим… И плачем и смеемся…

Черные глаза гостьи так заблистали, такой свет разлился по смуглому лицу, что Тоня подумала:

«Счастливая, счастливая! Вот она видела такое, что на всю жизнь ей хватит вспоминать…»

Татьяна Борисовна стала спрашивать отца о прошлом прииска.

Николай Сергеевич заговорил о давних временах.

— Золото здесь исстари ведется. Сначала старатели-одиночки искали, потом богач Петрицкий здесь участки приобрел, россыпи начал разрабатывать. А одно время и рудное золото добывали… Вам разница-то понятна? Россыпь — это пески золотоносные… Вот тут у нас, недалеко от поселка, шахты. Добыча идет и промывка… А рудное золото — это золотая жила в камне, в руде. Голец наш видели? На нем шахта работала, Лиственничка… У нее история занятная. Вот как было дело…

Жил здесь мужик Федулов. Бедно жил. Охотой кое-как кормился. А не унывал, всё песни пел… И вот принес он из лесу глухаря большого. Женка рада, давай его ощипывать да суп варить. А зоб глухариный девчоночке младшей поиграть дала. Две дочки у них были… Девочка валяла, валяла по полу зоб этот, да и подходит к матери:

«Мам, глянь-ка, что в зобу-то!»

Мать смотрит — а там вместе с семенами да камешками золотины здоровые!

Подивились они. Назавтра пошел Федулов в то место, где глухаря убил, искать начал… Верно: жила наружу вышла. Заявил он находку, стал хозяином. Да Петрицкий, владелец россыпей, живо его обработал. Купил у него участок по тем временам, говорят, задаром. Ну, для Федулова, конечно, это деньги большие были. Только не впрок ему пошли. Начал он пить и самодурствовать. Семью тиранил, жену в телегу запрягал… Так и помер от пьянства. В ту пору простому человеку и с деньгами не было другой дороги, как в кабак.

— Ну, а Петрицкий? — спросила Татьяна Борисовна.

— Петрицкий до самой революции тут распоряжался. Барином жил. Вон Надежда Георгиевна — здешняя уроженка, чай, помнит, как он бывало въезжал на прииск.

— Как же, — задумчиво сказала Сабурова, — отлично помню. На одной тройке сам едет, на другой — хор, на третьей — музыканты… В деревне одной я этот поезд встретила. Возвращалась на каникулы домой… Стала тройка Петрицкого перед воротами заезжей избы, а оттуда штуку целую атласа бирюзового выносят и прямо по грязи расстилают, чтобы он пройти мог.

— Интересно как! У вас тут совсем особенный мир, — промолвила Татьяна Борисовна.

— Отец того вам не сказал, — вмешалась Варвара Степановна, с улыбкой глядя на гостью, — что о такой находке жилы на каждом руднике рассказывают. Везде есть свой Федулов и свой глухарь. Только в иных местах он в рябчика обращается, а то в куропатку…

— Ладно, ладно. Что от старых людей слыхал, то и говорю… Ты мне лучше подложи капустки, — перебил ее отец.

— Скажите, Николай Сергеевич, — спросила Сабурова, — почему же шахта на гольце, эта самая Лиственничка, перестала работать? Я этой истории не знаю. В те годы не жила здесь.

— Именно полная неожиданность для всех была. Руда шла с очень высоким содержанием золота, с сумасшедшим, как мы, горняки, говорим. Иначе и не скажешь… Хозяин на глазах богател. И вдруг узнаем: добыча оборвалась, жила кончилась, взрывают и заваливают шахту.

— Ну, а россыпи не скудеют? — поинтересовалась приезжая.

— Сейчас скажу, — ответил Николай Сергеевич и продолжал, обращаясь к Сабуровой: — А я до сих пор не верю, Надежда Георгиевна, что в Лиственничке ничего нет. Моя бы воля — откопал бы ее.

— Ну, сел на своего конька! — засмеялась мать.

— Что поделаешь! Может, это стариковская блажь у меня, а нет-нет, и призадумаешься… Вы спрашивали про россыпи, Татьяна Борисовна? Нет, они не скудеют. По окрестным речкам, ключам располагаются… Одни отработаются, другие выявятся. И увеличиваем все время добычу. Да как же иначе? Ведь работа совсем другая стала. Разве прежде так работали? Я сам откатчиком когда-то был. Каторга! Всю смену породу тяжеленными тачками возишь к подъемнику. Передохнуть нельзя… За день так измучишься, что домой, как пьяный, бредешь. А теперь пожалуйте — транспортеры в шахтах! Широкая лента резиновая бежит по главному стволу и увозит породу… Это такое облегчение! И другие механизмы вводим… Сейчас, я вам скажу, плохо работать нельзя… ну, просто нельзя, грех великий!

Когда речь заходила о переменах на прииске, о новых механизмах. Николай Сергеевич выпрямлялся, морщины на лбу его разглаживались, говорил он громко, уверенно, словно молодел. Тоня ласково смотрела на отца. Очень он ей нравился в такие минуты.

Из-за стола встали поздно. Татьяна Борисовна ушла к себе. Отец засветил фонарик и пошел провожать Надежду Георгиевну. Мать убирала посуду.

Тоня подошла к окну. Ветер совсем утих. Падал медленный снег. Тяжелые хлопья не кружились, а, повисев в воздухе, опускались на землю равномерно, непрестанно. Казалось, что за окном идет большая, хорошо налаженная работа.

Тоня засмотрелась. В доме было тихо. Только изредка слабо и скорбно вскрикивал ягненок.

— Снежком-то все прикроет… — вдруг сказала мать, — и горе и радость… Иди-ка спать, доченька.

Глава третья

Светлым и прекрасным был первый день нового года.

Огромные серебряные деревья стояли неподвижно. Наверное, Новый год покрыл их за ночь сахарной глазурью. К утру сахар застыл и солнце заиграло на нем.

День красовался, похожий на расписной, белый с розовым, русский пряник.

Каждая самая крохотная веточка была обведена белой каймой инея. Даже усики пустых колосков, торчащих из-под крыши сарая, покрылись легким сквозным кружевцем.

Тоня вышла во дворик и выпустила из хлева гусей. Вымазанные кормом, грязно-желтые, ослепленные светом, они с громким гоготаньем вышли на улицу, все сразу сели в сугроб и замолкли. Тоня долго смотрела, как они чистились, купая грудь и шею в снегу.

На улице раздался звонкий лай. Во двор шмыгнул, распушив хвост, толстый соседский кот. Ему был известен лаз в крыше кулагинского хлева. Кот повадился воровать у птиц корм и знал время, когда мать высыпала курам теплую мятую картошку.

Он мчался сильными прыжками. За ним бежал лохматый пес Тявка. Высоко подпрыгнув, кот очутился на крыльце, потом на окне. Он вцепился в наличник и на секунду повис, закрыв пушистым пузом стекло и обернув к врагу круглую решительную морду.

Тявка с лаем разбежался, подняв снежный вихрь, зачихал и, сконфузившись, с нарочитой поспешностью ушел со двора. Кот проводил его опытным взглядом, подтянулся на сильных лапах и ушел в свой лаз.

Зимний день играл светом и тенью, и Тоня сосредоточенно всматривалась в эту игру. Солнце, ударяя в крыши домов, оставляло их яркобелыми. Снега на горах были подцвечены еле уловимой синевой. А в глубоко затененных местах между высокими деревьями, куда лучи не могли проникнуть, лежала густая синь.

Кот спрыгнул с крыши, посидел на крыльце, поджимая то одну, то другую лапу, беззвучно мяукнул и медленно вышел за калитку. На улице он осмотрелся и, аккуратно ступая по узким тропкам, пошел домой. Скоро пышные сугробы скрыли его; был виден только плавно извивающийся кончик хвоста.

Тоня улыбнулась вслед коту. Надо было идти домой, но она медлила. Сияющий день вселял в нее какую-то взволнованную уверенность, и не хотелось расставаться с этим чувством.

В ранней юности человек доверчиво и внимательно присматривается к природе. Пышный оранжевый закат обещает ему высокую радость, ночной бормочущий дождь пробуждает веселое беспокойство. Круглые тени деревьев в светлую ночь, летающие в лучах фонаря снежинки, легкая весенняя зелень заставляют глубже дышать, настороженнее глядеть на мир, ждать огромного тревожного счастья.

И хоть знала Тоня, что счастье нужно добывать своими руками, умом и сердцем, но велика была над ней власть родной природы. Во все времена года лес, река, горы пробуждали в ней безотчетную радость. И теперь она долго стояла, прислушиваясь к этой радости, пока мать не позвала ее в дом.

Помогая Варваре Степановне по хозяйству, Тоня не переставая думала о том, что ждет ее впереди. Сил у нее много, жизнь должна быть и будет замечательно хорошей.

Татьяна Борисовна с утра ушла к Сабуровой. Отец читал, надев очки в сломанной оправе. Книги он любил нежно, сердился, когда кто-нибудь из Тониных друзей долго не возвращал взятую книжку, и свои редкие свободные часы всегда проводил за чтением.

С шести часов засветились большие окна школы. В домах, где жили школьники трех старших классов, началась веселая суета. Девушки разглаживали платья, мальчики до изнеможения начищали сапоги.

За Тоней зашла Лиза Моргунова.

— Что же днем в школу не пришла? — спросила она и тут же захохотала: — Старшеклассников набилось — страсть сколько! Уж Надежда Георгиевна говорила: «Товарищи, для кого, собственно, мы елку устраивали?» Всем хотелось поглядеть, как малыши веселятся. Наш Степка благодарил комсомольцев, с речью выступал… Ну, ты готова? Поторапливайся.

Подруги вошли в школьную раздевалку, когда там было уже полно.

Кругом шумели, смеялись… Перед Тоней возникали и исчезали знакомые лица. Некоторых друзей она даже не сразу узнавала — так изменяли их блеск глаз и неудержимая улыбка. Сегодня и воздух в школе стал праздничным; казалось, что вместе с ним вдыхаешь веселье.

Андрейка Мохов, волоча за воротник свое потертое пальто, подошел к подругам.

— Слыхали новость? — спросил он и сощурил круглые коричневые глаза. — Новая учительница литературы приехала.

— Знаем! — отмахнулась Лиза. — Она у Кулагиных жить будет.

— Да-а? — Андрейка значительно взглянул на Тоню. — Ну, теперь придется на литературу налечь… Она тебя строже всех спрашивать будет, чтобы не сказали, что дочке хозяйки своей поблажку дает.

— Чудак! — смеялась Тоня. — Сам смотри не осрамись перед новой учительницей.

Подруги разделись. Зеркала в раздевалке не было, и девушки, не сговариваясь, внимательно оглядели друг друга.

— Все хорошо, боярышня, — сказала Лиза.

«Боярышней» прозвали Тоню за статность, яблочный румянец, тугие косы. Выдумал это прозвище Толя.

— У Тони старинное лицо, — говорил он.

Из большого школьного зала слышался громкий гул. Он то затихал, то нарастал.

Свободных мест уже не было, но когда подруги остановились у дверей, Тоня увидела серьезное лицо Анатолия. Он стоял в проходе, подняв руку.

— Вон Соколов сигнализирует, что три места занял. Беги к нему, а я за кулисы пройду на минутку.

По новенькой деревянной лесенке Тоня поднялась на сцену и мимо полотняной стены прошла в «артистическую», как школьники называли длинную холодную комнату, примыкавшую к сцене. За некрашеными столами сидели «артисты».

— Тоня Кулагина, поди сюда! Пристыди свою подружку. Она совсем духом упала.

Надежда Георгиевна улыбалась, но Тоня видела, что она озабочена.

Женя Каганова в пышном розовом платье сидела у стола. Темные блестящие волосы сбегали крутыми локонами на тонкую шею. В больших глазах был испуг. Казалось, она сейчас заплачет.

Сабурова отошла к Коле Белову. Он никак не мог приладить парик.

Женя протянула к подруге руки:

— Тосенька, я не сыграю!.. Так боюсь, так боюсь…

— Любезная Софья, что я вижу? Где твое мужество?

Петя Таштыпаев в лиловом камзоле и белых кружевах стоял у соседнего зеркала. Тоня едва узнала его. Это был строгий пожилой человек. Снисходительно посматривал он на Женю.

— Смотри, дядюшка у тебя какой! — заговорила Тоня, стараясь развеселить подругу. — Петру всегда нужно стариков играть… До чего же хорош!

— Тоня! Ты потом… потом с ним поговоришь. Скажи, что мне-то делать? Я ведь не сыграю… — шептала Женя.

— Да что ты так растерялась? Этак и я слова сказать не смогу — буду бояться, что ты вдруг заревешь и все провалишь! — рассердился Таштыпаев.

— Подожди, Петя, — остановила его Тоня, — дай нам поговорить.

Когда недовольный Таштыпаев отошел, она взяла подругу за плечи:

— Ну, говори, что с тобой?

— Мама… Опять маме плохо. Вчера я пришла из школы вечером — у нее приступ. Всю ночь мучилась.

— Так ты и не спала, значит?

— Почти не спала. Да это пустяки. Только страшно мне очень. Главное, папа так теряется… уйдет в другую комнату, руками голову обхватит… Не могу!..

— А как сейчас?

— Сейчас ничего… успокоилась, заснула. Нинушин папа был, укол сделал.

— Трудно тебе, конечно. Только изо всех сил нужно держаться. Понимаешь?

— Я понимаю… Я, перед тем как сюда идти, слово себе дала не распускаться. А пришла — чувствую, не могу играть… Этот свет… веселье, все такие нарядные, счастливые…

— По-твоему, все, да? Больше ни у кого горя нет? — обиженно, совсем по-детски спросила Тоня и отвела глаза в сторону.

— Ах, нет, Тося, я не говорю про тебя. Я знаю… Но ты сильная.

— И ты будь сильной! — шопотом сказала Тоня, и потемневшие глаза ее засияли.

— Да! Если бы уметь!.. А мне кажется, будь я на твоем месте — потеряй я близкого друга… ну, хоть тебя… я бы ни есть, ни пить не стала, учиться бы не смогла…

— Полно, полно! Значит, ты только тогда человеком можешь быть, когда все благополучно? Ты сама еще себя не знаешь, если так говоришь.

Тоня помолчала и заговорила снова:

— Ты, может быть, думаешь: «Вот, мать больна, а я должна в забавах участвовать». Это не забава… это дело общественное. К вечеру вся школа готовилась, Надежда Георгиевна сколько сил положила. Нельзя срывать… Не думай, что я не понимаю. Только в жизни случается и хуже. Мы еще не испытали, но случается. А там, где фашисты были? Могло ведь так получиться, что мать больна, отец неизвестно где, и кругом враги… И самой тебе нужно больную оставить да на смертельно опасное дело идти…

Сабурова подошла неслышно, и девушки вздрогнули, когда она заговорила:

— Женя, приготовься. Тоня, пожелай успеха подруге и иди в зал. Сейчас начнем.

Надежда Георгиевна словно подвела черту под их разговором. В голосе, во взгляде ее была спокойная уверенность в том, что Женя будет играть, и сыграет хорошо, и что Тоня сказала подруге те слова, которые были нужны.

И кроткая Женя подчинилась этой уверенности. Она поднялась, готовая исполнить все, что от нее требуется.

Когда Тоня заняла свое место между Толей и Лизой, она была еще немного бледна, и лицо ее казалось суровым.

Так с ней часто случалось. От мысли, которая представлялась ей важной и правильной, она становилась строгой, молчаливой, будто решала какую-то трудную задачу.

Прозвенел звонок, сцену осветили, а в зале убавили свет, и Надежда Георгиевна появилась у рампы.

Она поздравила своих учеников с Новым годом, пожелала им удачи и назвала имена тех, кто в первом полугодии радовал своими успехами школу.

Услышав имя и фамилию Антонины Кулагиной, Толя покосился на свою соседку и увидел, как Тоня откровенно и ясно улыбнулась.

— С золотой медалью хочешь кончать? — спросил он тихонько.

— Если смогу, — прошептала Тоня.

Сабурова говорила о будущей учебе, о том, что выпускному классу надо особенно хорошо работать. Она была уверена, что ее ученики хорошо понимают, для каких больших дел готовит их школа, и не обманут доверия родины.

— Как вы думаете, почему ее все так любят? — спросил Толя, когда в зале уже громко хлопали, а Надежда Георгиевна, улыбаясь, неторопливо уходила со сцены.

— Ну и глупый вопрос! — отрезала Лиза, тряхнув тяжелыми кудрями. — Очень просто: потому, что она добрая.

— А что значит «добрая»? — возразил Анатолий. — Ведь когда ты урока не знаешь, она тебе тройку вместо двойки не поставит. И когда в классе себя плохо ведешь, тоже не спустит. Один раз мне так попало, что только держись… — Он улыбнулся своему воспоминанию и решительно сказал: — Нет, не в этом дело. Ее любят потому, что она нам доверяет.

— Ты умница, Анатолий! — живо обернулась к нему Тоня. — Даже когда она пробирает, недовольна — чувствуется, что на непорядочный, нечестный поступок не считает нас способными.

На сцену вышел Андрей Мохов, председатель драматического кружка, и объявил, что представлена будет комедия Фонвизина «Недоросль». Он назвал действующих лиц и, взглянув на свои ноги, замолчал. Андрейка был в подшитых валенках, и это портило ему настроение.

В зале послышались смешки. Мохов сокрушенно вздохнул и скомандовал:

— Давайте занавес!

Комедия была разучена назубок и шла без суфлера. Декорации писал секретарь комсомольской организации и лучший художник школы Илларион Рогальский. Розовые полосатые обои с веночками и стенные часы он изобразил превосходно. На сцене стояли знакомые всем бюро, круглый стол и кресла Надежды Георгиевны.

Лена Баранова, добродушная кругленькая девятиклассница оказалась очень хорошей Простаковой. Она яростно накидывалась на мужа и брата, защищая Митрофанушку. Коля Белов — Митрофан мешковато двигался, перед тем как сказать что-нибудь — слегка задумывался, а когда поворачивал к зрителям румяное недоумевающее лицо с высоко наведенными бровями, невозможно было не смеяться.

Вся тревога Тони за подругу пропала, едва Женя вышла на сцену. Сначала ее голос звучал неуверенно, но это было правдиво и хорошо: ведь Софья должна была бояться Простаковой. А когда появился величавый и справедливый Стародум, Софья совсем ободрилась и стала даже улыбаться.

Зрители очень сочувствовали Софье. Огромная тетка Матрена Филимонова сказала довольно громко:

— Вот что делается! Со свету девчонку сживают…

Пьеса прошла гладко. Простакова убивалась о сыне, счастливая Софья тихо шепталась с Милоном, и наконец прозвучали заключительные слова: «Вот злонравия достойные плоды!»

Школьники хлопали так, что приводили в смущение родителей. Актеры выходили на вызовы раз десять.

Еще не кончились рукоплескания, как со своего места встал мастер Кротков с прииска Добрый и попросил актеров, чтобы «Недоросль» был показан у них на прииске. У мастера был довольный и усталый вид. Его сын, восьмиклассник Севка, играл Вральмана. Дома он без конца читал комедию вслух. Мастер знал роль сына наизусть и весь спектакль шопотом твердил слова, которые должен был произносить Севка. Он боялся, что сын что-нибудь забудет.

Артистов продолжали вызывать, но мальчики уже начали выносить стулья из зала. Молодежь хотела танцевать.

Женя, скинувшая пышный розовый наряд, в своем простом светленьком платье вошла в зал, когда там было уже просторно и оркестр восьмиклассников на сцене настраивал инструменты.

— Ну, Евгения, тебе прямая дорога в театральное училище! — торопливо сыпала словами Лиза. — До чего замечательно сыграла!.. И голос и походка — все как у актрисы…

Женя улыбалась кротко и застенчиво и взглядом спрашивала Тоню: «Ну как?»

«Хорошо, молодец! Я не думала, что ты так сможешь!» — отвечали ей Тонины глаза.

Подруги стояли посередине зала. Все поздравляли Женю, хвалили ее, и она радостно смотрела на своих друзей: кудрявую суматошную Лизу, беленькую невозмутимую Нину и Тоню, чья похвала была для Жени особенно дорога. И Анатолий, который дружил только с Тоней, а с другими девочками держался вежливо и безразлично, сегодня подошел к ней. Улыбка его была приветливой, и он сказал, что получил большое удовольствие от ее игры.

Подошли ребята из восьмого и девятого классов, тоже довольные игрой своих актеров.

— Ну, вы совсем Женю захвалили! — крикнул Митя Бытотов. — А про нашу Баранову почему ничего не говорите?

— И про Вральмана! Разве плох был Севка?

— Как не говорим! Просто не успели еще! Вральман — умора!

— А Лена Баранова — чудо природы! — провозгласил Андрей Мохов. — В жизни воды не замутит, а какую ведьму Простакову ухитрилась сыграть!

— Вот это-то и значит талант!

Вдруг Тоня молча кинулась к дверям. Женя побледнела и стал протискиваться вслед за подругой.

В дверях стоял ее отец.

— Михаил Максимович, что у вас? — тревожно спросила Тоня. — Женя вас еще не видела. Она испугается…

Но Женя уже сама схватила отца за рукав. Она ни о чем не спрашивала, только смотрела на него.

— Нет, нет, Женечка, не волнуйся. Маме лучше. Сейчас с ней доктор Дубинский… Она даже уговорила меня пойти узнать, как ты тут… Жалко, что не смог я поглядеть на тебя.

— Замечательно играла Женя! Прелесть! Как жаль, что вы не видели! — закричали кругом. Перед Михаилом Максимовичем стояла его взрослая красивая дочь. Лицо ее порозовело и казалось чуть влажным от плохо стертого вазелина. В темных глазах еще не исчезло выражение тревоги, вызванной появлением отца. Кругом толпились ее друзья. Михаил Максимович был растроган, ему хотелось обнять дочку и сказать ей, как он говорил, когда она в детстве, наплакавшись, затихала у него на коленях: «Все будет хорошо, девочка, все будет у нас ладно, маленькая. Ну, тихо, тихо..

Забыв на минуту, что они на людях, Михаил Максимович действительно легонько обнял Женю. А в эту минуту прозвучали первые такты вальса, и девушка поняла жест отца как приглашение к танцу.

— Ты хочешь танцевать? — спросила она удивленно. — Один вальс, да? А потом домой, к маме. Музыка окрепла, разлилась широкими волнами и унесла с собой Женю и ее отца. За ними закружились и другие.


— Смотрите, смотрите, Михаил Максимович как сразу помолодел! — говорила Лиза. — Рад за Евгению. Знаете, я слыхала, что он сам когда-то хотел стать артистом.

— Вот инженер-то наш, оказывается, какой танцор! — услыхала Тоня голос Николая Сергеевича.

Она обернулась. Отец и Варвара Степановна стояли за ней и смотрели на танцы.

Отец никогда не пропускал школьных праздников, дома подробно обсуждал все выступления, негодовал и сердился, если что-нибудь не ладилось. Как-то раз он даже ходил к директору и убеждал Надежду Георгиевну, что Андрею Мохову нельзя поручать роли военных:

— Все время на погоны свои да на ордена любуется, а слова забывает.

Взглянув на Николая Сергеевича, Тоня поняла, что сегодня он спектаклем доволен.

Мелодия становилась все шире и вольней. Она шумела, как ветер, что срывает и кружит цветы, листья и ветви.

Тоня глядела на танцующих, и в сердце ее опять нарастало глухое, томящее беспокойство. Какое-то решение зрело в ней. Она еще не знала какое, но что-то надо было сделать немедленно.

— Ну, всех сегодня отец с дочкой покорили, — сказала Варвара Степановна и прибавила тише: — Не надышится он на Женечку. И правда, девушка хорошая. Только здоровьем слабенькая, в мать… Да, растишь, растишь… вымахают вон какие, — она кивнула в сторону Тони, — а все за них сердце болит.

Рядом стояли родители Лизы — седая, с круглым морщинистым лицом Анна Прохоровна и Панкрат Васильевич, до того тихий человек, что все удивлялись: как это Лиза и Степа получились такими шумными и беспокойными? Анна Прохоровна часто-часто закивала, а Панкрат Васильевич подтвердил:

— Это ты, Степановна, верно. Малы, велики — все одно родителям тревога…

Тоня хотела что-то сказать, но к ней стремительно подлетела танцующая пара — Нина и Толя. Спокойная, всегда несколько вялая Нина громко смеялась.

— Понимаешь, думала, что каблук отскочил, — говорила она. — Слышу, что-то треснуло, зацепилась — там выбоинка в полу. А он не слушает — все вперед мчится. Чуть на Петра Петровича не налетел… Ой, не могу, не отдышусь никак…

Нине было смешно и то, что каблук чуть не сломался, и что она так запыхалась, и что Толя мчался вперед, не слушая ее. Увидев невдалеке Лизу, она кинулась к ней и опять начала рассказывать о каблуке и смеяться.

Тоня и Толя поглядели друг на друга и тоже засмеялись.

— А ты хочешь танцевать? — спросил Толя.

— Нет, не хочу. Я хочу…

И Тоня вдруг так ясно поняла, чего она хотела весь день сегодня и весь вечер, точно кто — то внятно шепнул ей на ухо: «Да, сделай это».

— Я знаю! — быстро сказал Толя.

— Ну, скажи…

— Ты хочешь пойти сейчас в Белый Лог.

— Да… — немного растерянно произнесла Тоня. — Как ты узнал?

— Пойдем!

— Зачем же… Как же ты уйдешь? Я не хочу, чтобы из-за меня ты праздника лишался. Такой вечер раз в году бывает…

— Пойдем! — повторил Толя.

И Тоня почувствовала, что обидит его отказом, что вечер, который бывает раз в году, покажется ему испорченным, если она уйдет одна.

— Ну хорошо. Я только маме скажу, чтобы не дожидалась меня.

Тоня шепнула матери, что хочет пойти прогуляться, и Варвара Степановна не спросила ее, с кем она идет и куда, а сказала только:

— Платком покройся. Холодно.

Когда они выходили из зала, музыка стала затихать. Прекратился широкий, торжествующий шум ветра, и последние разрозненные звуки медленно реяли, как сухие листья с завернувшимися краями.

Тоня сбежала с лестницы, в раздевалке выхватила шубу из рук Анатолия, кое-как повязалась платком.

— Идем же скорее!

Толя, застегивая полушубок, спешил за ней. В тамбуре они столкнулись с какими-то людьми. Тоня не обратила на них внимания, но Анатолий на секунду задержался, взглянув на высокого человека в дохе. Он хотел даже заговорить с этим человеком и дотронулся до его рукава, но тот не заметил робкого жеста и, громко разговаривая со своим спутником, вошел в школу.

Тоня позвала товарища, и он кинулся догонять ее, но оживление юноши пропало, и тень легла на его лицо.

Глава четвертая

Тоня молчала. Так величава была широта и тишина ночи, с такой огромной высоты светила холодная луна, что говорить не хотелось.

Они прошли мимо клуба, мимо заборов и спящих домов. Наезженная дорога четко виднелась на снегу. Она вывела Тоню и Толю из котловины, где стоял поселок, нырнула вниз, а когда выпрямилась снова, огни прииска спрятались за горой.

Анатолий еле поспевал за Тоней. А ей все казалось, что они идут слишком медленно.

— Смотри, — сказала она обернувшись, — дорога бежит, правда?

— Бежит.

— А луна?

— И луна бежит. Да как быстро!

— Побежим и мы!

Они побежали, и белые холмы за обочинами двинулись навстречу им.

Тоня легко неслась вперед, Анатолий держался сзади. Он забыл неприятное впечатление от встречи с человеком в дохе. Радость наполняла его сердце. Казалось ему, что лучше ничего не было в его жизни, чем этот бег под высокой луной по снежной дороге за милой девушкой.

У леса Тоня остановилась и, споткнувшись, чуть не упала. Толя поддержал ее:

— Устала ты. Посиди, отдышись немного.

Он подвел Тоню к большому, заметенному снегом пню.

— Сейчас снег смахну… Теперь садись.

Они отдыхали недолго и вступили в лес. Здесь было темнее. Деревья жались друг к другу по сторонам дороги. Большие ветви их были недвижны, словно не могли пошевелиться под снежным грузом.

— Ты не боишься? — спросил Толя.

— Конечно, нет! А ты? Может быть, тебе страшно?

Тоня быстро взглянула на спутника. Не обиделся ли он? Нет, Анатолий улыбался.

— Мне-то стыдно было бы бояться. А я вот подумал, что какая-нибудь столичная девушка здорово струхнула бы. Лес тут у вас серьезный!

— Тайга! Ты в Ленинграде, наверно, только в книгах про нее читал.

— Читал, конечно… И я рад, Тоня, что увидел ее своими глазами!

— Рад! Ты еще тайги по-настоящему не знаешь! Тут ведь заблудиться ничего не стоит. Один мальчишка неделю блуждал. Он медведицу видел. На землю лег, она его обнюхала и не тронула. В Шабраки весь голый пришел, так ободрался в тайге… Здесь только такие, как Ион, ходят — не боятся.

— Это кто — Ион?

— Старик-хакас, охотник.

— Тот, что в школу приходил к Надежде Георгиевне?

— Он самый.

— Он и тебя знает. Еще сердился, что ты давно у них не была.

— Да… С осени не была в этих краях.

Тоня опять умолкла, и Анатолий не начинал разговора. С полчаса еще шли они лесом, потом поднялись на крутой холм и увидели деревню. Она чернела в логу между горами. Редкие огни слабо светились в окнах.

Тоня снова заторопилась. Они спустились с холма, прошли мостик и свернули с пустынной главной улицы в тупичок.

Домишко приютился около трех огромных елок. В палисаднике стыли оголенные кусты.

Тоня толкнула калитку, вошла во двор и приникла к окошку.

— Не спят, — сказала она почему-то шопотом. — Свет есть. Пойдем.

Они остановились в темных сенях. Из избы слышалось бормотанье. Голос был детский. Ребенок не то напевал, не то читал по складам.

Тоня решительно застучала в дверь. Бормотанье оборвалось.

Что-то загремело, и женщина спросила из-за двери громко и тревожно:

— Кто там?

— Тетя Даша, откройте. Это я, Тоня.

Дверь открылась. Тоня и Толя вошли. В комнате было полутемно, а от густого пара, что ворвался с ними из сеней, и вовсе ничего не стало видно.

— Что это ты выбралась в такую пору? Да еще в праздник! У вас там, небось, гуляют сегодня… А у нас веселье плохое. Видишь?

Женщина говорила неласково и повела вокруг себя рукой с раздражением, точно хотела сказать: «Вот, любуйся».

Была она худа, лицо казалось усталым, и темные глаза смотрели отчужденно.

Тоня огляделась. В комнате пахло дымом. На столе светила коптилка. Маленький белоголовый мальчик, повязанный крест-накрест платком, сидел на табуретке. Он испуганно глядел на Тоню.

— Вот как теперь живем, — сказала женщина и неожиданно не то всхлипнула, не то простонала. Анатолию показалось, что она сию минуту заплачет, заголосит, начнет плакать и Тоня, а за ними зальется белоголовый мальчишка. Юноша так растерялся, что сделал шаг к двери.

«Я лучше подожду во дворе…» — хотел он сказать, но Тоня заговорила вдруг оживленно и быстро:

— Соскучилась я, тетя Даша, вот и пришла. Извини, коли не во-время. А вот Анатолий Соколов. Из нашей школы. Слыхала, наверно? Доктора Соколовой сын… Что это у вас дымно? Печка не в порядке? А свет почему не горит?.. Алеша, ты меня боишься, что ли? Давай здороваться.

Говоря все это, Тоня разделась, повесила шубу на гвоздь и, обняв тетю Дашу за плечи, подвела ее к столу. Толе показалось, что сейчас она очень похожа на свою мать, Варвару Степановну.

— Раздевайся и ты, Анатолий. А мы ведь из школы, тетя Даша. Вечер у нас. Алеша-то здоров? Что же он ко мне не подойдет? Ты не узнал меня, да?

— Не узнал, — тихо сказал Алеша.

— Будет болтать-то! — сурово прикрикнула тетя Даша. — Скажет тоже! Тоню не узнал!.. Не видел он тебя давно, отвык.

— Ты песню пел, Алеша, когда мы пришли? Я из сеней слышала.

— Песню, — так же тихо ответил мальчик.

— Ну, спой нам. Мы послушаем.

Алеша помотал головой, молча слез с табуретки и подошел к Тоне.

— Ну, иди ко мне, посидим вместе.

Тоня взяла мальчика на руки. Он прислонился к ее плечу и сидел неподвижно, глядя в упор на Анатолия большими светлыми глазами.

А Тоня не смолкала ни на минуту. Она передавала тете Даше приветы от отца и матери, рассказывала о спектакле, о школьных делах.

Тетя Даша слушала молча. Постепенно лицо ее прояснилось, взгляд потеплел, и стало видно, что она добрая, даже робкая женщина, а сердится только от усталости и заботы.

— Хороша ты, Тонюшка! — вздохнув, сказала она. — Еще лучше стала… Ну, спасибо, что пришла. Я думала, вовсе забыла про нас. Да что же я… Самоварчик надо поставить.

— Не нужно, тетя Даша, не хлопочи.

— Налит он уж, налит. И уголь есть и лучина.

— Ну, так давайте, тетя Даша, я самоваром займусь, а вы с Тоней побеседуйте, — предложил Толя.

— Что ты, молодой человек! Разве сумеешь?

— А вот сейчас увидите!

Анатолий так умело и ловко захлопотал возле самовара, что тетя Даша скоро перестала тревожно следить за ним и опять обернулась к Тоне. Мало-помалу она рассказала о своем житье. Дров у нее много, а в избе холодно потому, что печка дымит. И с чего дымить стала, непонятно. Все время топилась хорошо. Надо бы позвать кого-нибудь переложить, да руки не доходят. Работает она попрежнему на колхозной лисоферме, и работы много.

— Да-да, помню, ты мне говорила. Много зверей у тебя?

— Десять лисоматок и пятнадцать молодых.

— Ну, и как управляетесь? Беспокойные, наверно, питомцы? — спросил заинтересованный Соколов.

— Привыкла… Я когда пришла, лисята хилые были, взъерошенные, ноги кривые у них. Неумелые люди ухаживали. Ни домиков не было, ни корма настоящего. Сидели в темном сарае. Гляжу бывало на них и плачу. Ну, думаю, все погибнут… А тут заведующий новый прибыл. Знающий человек. Настроили мы лисам домишек, заплотом[4] высоким их огородили, спокойней им стало. А то ведь они шума боятся, собак боятся, людей чужих тоже. С мухами я начала бороться, убирать чаще. Мухи их донимали, да и заразу заносили всякую. Теперь такие сытые, гладкие лисы — красота! Меня знают!..

Тетя Даша оживилась, даже улыбка показалась у нее на лице.

— А кормишь чем?

— Целая кухня, Тонюшка. И мясо им нужно обязательно, и отруби едят, и овощь. Картошку даем осторожно. От нее шерстка блеск теряет. А вот от турнепса мех густой, блестящий делается…

— Интересно! Ну ладно, про лисят успеем. Ты скажи, почему Алеша такой бледный, света почему нет?

— Алешка у меня болел долго. До сих пор в садик не ходит. А свету у нас с осени нет. Вот как ты была последний раз, на Октябрьскую, кажется, тогда и выключили. Говорят: временно, на зимние месяцы. Сейчас весь свет к вам на Таежный идет. Вот керосину надо бы добыть, да так уж…

Тетя Даша заметила испытующий, недоверчивый взгляд Тони и быстро дотронулась сухой, жесткой рукой до руки девушки:

— Ты, небось, думаешь, Тонюшка: и есть им нечего, и холод у них… А я прямо скажу: трудно, конечно… Кому сейчас не трудно! Ведь какая война прошла… Но голодные не сидим. Хлеба хватает, картошка есть, из садика обед хороший на Алешу получаю… Мне бы только самой в силу войти… А я, поверишь, на ферме работаю, и дело неплохо идет, забываю беду свою как-то… а приду домой — ничего не могу. Сижу, гляжу в угол, о чем думаю, и сама не знаю…

Анатолий ждал, что Тоня сейчас скажет тете Даше какие-то ласковые слова, начнет ее утешать, но его подруга сурово спросила:

— Запустила ты дом, тетя Даша? Скажи правду.

— Ох, запустила, Тонюшка!.. Сама знаю. Если бы поговорила с председателем, наверняка наладили бы мне печку и керосину бы дали… Только тяжко людей просить, когда раньше свой работник был, да какой… Сам всегда людям помогал.

Тоня слушала, сдвинув брови.

— Самовар готов! — объявил Анатолий.

Все сели к столу. Толя исправил коптилку, она загорелась ярче. Тоня стала рассказывать тете Даше про приезд новой учительницы, про то, что Николай Сергеевич получил премию к Новому году.

Чаепитие началось очень мирно и так же мирно и кончилось бы, если бы не Алеша.

Мальчик разрумянился и повеселел. Отодвинув от себя пустое блюдечко, он несколько раз лукаво взглядывал на Тоню, потом, потянувшись к ее лицу, громко зашептал на ухо:

— Я тебя узнал. Это я нарочно сказал, что не узнал…

— А что же смотрел на меня, как на чужую тетку?

— Не… не на чужую… Я подумал — может быть, это Павлик с тобой пришел…

У Тони опять сдвинулись брови, а тетя Даша заплакала. Лицо ее, не изменившее выражения, оказалось сразу залитым слезами. Всхлипывая, она шептала:

— Ой, Павлушенька… Павлик… Ой, Павлик, сынок.

Тоня быстро спустила Алешу на пол и подошла к плачущей матери:

— Тетя Даша…

Но та не слушала.

— Павлик! Ой, где же ты, Павлик… — Она схватила Тоню за руки: — Ведь нету ничего… Ничего нету с тех пор… Никакой вести… Значит, не ждать уж больше? Не ждать?

— Я жду. Жду, тетя Даша, и вам надо ждать… Будут вести. А сейчас не плачьте, не надо пугать Алешу… — Тоня крепко сжала худые плечи женщины, посмотрела ей в глаза. — Полно, тетя Даша, полно!

— Ма-ам! Не надо! — протянул Алеша, дергая мать за платье.

Дарья Ивановна взглянула на сына и не то что успокоилась, но каким-то привычным усилием сдержала слезы:

— Не буду, Алешенька, не буду!..

— Спать ему пора! — решительно сказала Тоня. — Укладывайте его, тетя Даша, а мы пойдем.

Она сняла с гвоздя шубу, быстро оделась и подошла к Алеше:

— Ну, будь здоров, милый. Приходи с мамой к нам.

Мальчик неуверенно кивнул головой.

Тетя Даша, еще всхлипывая, прислонилась к дверному косяку и дружелюбно глядела на Тоню:

— Не знаю, выберусь ли на Таежный, Тонюшка… Ты сама- то не забывай.

— Да-да. Я приду к вам, я скоро приду. А вы не хворайте тут.

Ночь и снег и далекая луна опять молчаливо встретили Тоню и Толю и повели их из печального дома.

Тоня шла опустив голову и только около леса глухо сказала:

— Соврала я ей.

— В чем соврала, Тоня?

— Что ждать надо. Нечего себя обманывать. Ничего не будет…

Тоня подняла голову. Анатолий увидел ее освещенное луной лицо и удивился, поймав в глазах, всегда спокойных и ясных, то же тоскливое выражение, что в темных, запавших глазах тети Даши.

— Конечно, ей неважно живется. Она только говорить не хочет. А я не была у нее столько времени… Эх!..

— Ладно, Тоня. Что же говорить о том, чего поправить нельзя! Теперь надо подумать, как ей помочь. Я с ребятами потолкую.

— Да-да, непременно!

Тоня вздохнула, продела свою руку под руку Анатолия и, крепко ухватившись за рукав его полушубка, пошла с ним в ногу.

«Намаялась… — подумал Соколов. — И болтовня эта не даром ей далась… Надо о чем-нибудь другом с ней заговорить».

И тут же неожиданно для себя спросил:

— Тоня, а ты очень… дружила с Павлом? Ты прости, что я спрашиваю.

Но Тоня взглянула на него доверчиво и прямо:

— Ничего… Я с тобой сегодня говорить могу. Раньше и не подумала бы, а сегодня могу. Может быть, потому, что ты пошел со мной… Да, я очень любила Павлика.

Тоня пристально смотрела на дорогу и шагала все так же в ногу с Анатолием.

— Слово-то уж очень большое, — опять заговорила она. — Самой себе и то трудно его сказать. Но что же скрывать… Думаю о Павлике постоянно. Ни с кем мне так легко и интересно не было.

— Значит, тоскуешь? Мне вот… — Анатолий замялся, — Всегда хочется, чтобы ты была счастливой.

— А я счастливая! — горячо сказала Тоня.

— Как же так?..

— Вот так. Я счастливая. Разве ты не видишь? Я как себя помню, счастье всегда со мной. Павлик — это мое личное, понимаешь? Я о нем очень грущу, только общего-то это не меняет. Не умею сказать, но ты меня' пожалуйста, несчастной не считай. И не хочу, чтобы меня жалели, и неверно будет.

Она снова помолчала.

— Ты Павлика мало знал.

— Мало, да. Маму сюда в сорок четвертом перевели, летом. Осенью я со всеми вами в школе познакомился, а ушел Заварухин…

— В начале января. Как раз год назад.

— Г оворят, вы с детства дружили?

— С пяти лет… Жили близко друг от друга. А когда у нас на Таежном открылся детский сад, мама меня туда привела и спрашивает: «Ну, Тоня, с кем из ребятишек дружить будешь?» Я показала на Павлика и говорю: «С ним, с кем же еще!»

— А потом?

— Потом вместе в школу поступали, сели за одну парту. И так до конца, пока он не ушел.

Они опять замолчали. Глядя на неподвижные косматые деревья, Тоня живо вспомнила, как ходила с Павлом на прииск Добрый к матери раненого бойца. И вот сейчас опять идет она по зимнему лесу, но другой человек рядом с ней, и нет у нее вести, которая могла бы обрадовать.

Девушка растерянно посмотрела на Анатолия:

— Ты что-то сказал?

— Я спросил: неужели вы ни разу не поссорились?

— Ну, как же! — Она с сокрушением покачала головой. — Иной раз крепко ссорились. Я ведь в отца — нелегкий характер! Только это дела не меняло.

— А… как Павел?.. Он тебе говорил когда-нибудь?

— Нет, никогда, я и так знала.

— И теперь не жаль?

— Что не сказал? — переспросила Тоня, думая, что Павел, в сущности, не сказал ей ничего перед отъездом. — Вот именно, очень жаль, очень. Хоть я и знала, а так жалею, что не услыхала от него самого! И поэтому я ни от кого другого этих слов слышать не хочу.

— Никогда? — Анатолий даже остановился на минуту. — Но так ведь не бывает, Тоня. Это тебе сейчас кажется, а потом…

— Не знаю, что будет потом, — отрезала Тоня, — а сейчас не могу и не хочу ничего такого знать… Ты это учти, — прибавила она тихо.

— Не беспокойся, — сразу похолодевшим голосом откликнулся Анатолий, — запомню.

Они, не сговариваясь, ускорили шаг.

Тоня уже стыдилась своей откровенности, и последние слова показались ей излишне резкими, а Толя вдруг почувствовал, что очень устал и от далекой прогулки и от разговора.

Взглянув на окна Кагановых, Тоня сказала, как бы про себя:

— Женечка не спит. Рассказывает маме про свой успех.

— Ох, Тоня! — спохватился Анатолий. — Боюсь, что не потому у них свет горит.

— А почему?

— Ты не заметила, а когда мы выходили из школы, нам встретился доктор Дубинский. Он шел с помощником Михаила Максимовича, Кирюшиным… И доктор сказал: «Бывают же такие неожиданные ухудшения. А всего час назад она совсем прилично себя чувствовала». Боюсь, что Женина мама…

И ты мне ничего не сказал? — с укором крикнула Тоня и бросилась к дому подруги.

Глава пятая

«Плохие вести не лежат на месте», — говорит пословица.

Весть о смерти Жениной матери ворвалась в школу, смяла и потушила праздник. Всех затронуло горе Кагановых. На прииске их любили. Михаила Максимовича — за справедливость, Женю и ее мать — за кротость и радушие. Маленькая семья Кагановых жила дружно, родители и дочь всегда относились другу к другу с неослабевающим вниманием и лаской. И это нравилось людям, даже тем, кто привык выражать свои чувства проще и скупее.

Особенно взволновалась Анна Прохоровна Моргунова.

— Вот несчастье, вот несчастье, Надежда Георгиевна! — твердила она, подойдя к Сабуровой. — Совсем сердце упало… Беда-то какая! Пойдем домой, Лиза. Кулагины тоже уходят… Николай Сергеевич аж побледнел весь. Очень за своего инженера огорчается…

Анна Прохоровна вышла из зала, вздыхая и покачивая головой. Притихшая Лиза шла за ней.

Обычно ей, шумливой и грубоватой, ничего не стоило оборвать мать, не ответить на вопрос или проворчать что-то сквозь зубы. Это делалось не от нелюбви, а от небрежного отношения к близкому человеку, с которым, казалось, можно не считаться. Но сегодня Лиза вела домой Анну Прохоровну, бережно поддерживая и поправляя ее сползший платок. Мысль о Женином несчастье наполнила Лизу тревогой и раздумьем.

За Кулагиными и Моргуновыми поспешно стали расходиться и другие. Сабурова разыскала Татьяну Борисовну. Молодая учительница сидела одна в углу зала. Лицо ее показалось Надежде Георгиевне растерянным.

— Наконец-то вы! Долго думаете тут оставаться?

— Случилось несчастье, Таня. Умерла прекрасная женщина, мать Жени Кагановой, твоей будущей ученицы. Мне нужно пойти туда. Если хочешь, возьми ключ, отправляйся ко мне и жди. Сегодня и ночевать у меня оставайся.

Квартира Кагановых встретила Сабурову тяжелой тишиной. Михаил Максимович молча шагал по комнате. Иногда он останавливался возле дочери, словно собираясь заговорить с ней, но, так и не собравшись, снова начинал шагать. За ним следил добрыми тревожными глазами его помощник, инженер Кирюшин.

Женя сидела в большом кожаном кресле и казалась в нем очень маленькой. Ее трясло мелкой, нервной дрожью.

— Надежда Георгиевна? — удивленно, как бы едва узнавая учительницу, прошептала девушка. — Вы знаете — мама умерла…

В огромных и пустых глазах ее мелькнуло какое-то ожидание. Вдруг Сабурова сейчас улыбнется, скажет, что все это неправда, бред… мама жива и зовет Женю.

Но Надежда Георгиевна сказала другие, страшные слова:

— Да, знаю, знаю, Женечка.

Что могла принести осиротевшей девушке, что могла сейчас сделать для нее старая учительница? Только накинуть на ее плечи шаль и взять в свои теплые руки холодную руку Жени.

Но велика в юном сердце вера в того, кто часто приходил на помощь и действительно помогал и утешал. Бессознательно Женя ждала какого-то чуда от Надежды Георгиевны. И слова учительницы новым отчаянием легли на ее сердце. Она сидела холодная, застывшая, по временам со страхом взглядывала на Сабурову, будто просыпаясь, и опять шептала:

— Надежда Георгиевна, вы знаете — мама умерла…

Выйдя в соседнюю комнату, Сабурова постояла там минуту. Мертвое лицо было спокойно. Тонкие брови приподнялись, губы застыли в слабой улыбке.

Вернувшись к Жене, Сабурова заметила ее вопрошающий взгляд, будто девушка ждала, что ей сообщат что-то новое о матери. Нет. Больше никаких вестей не будет.

Надежда Георгиевна не знала, сколько времени она просидела рядом с Женей. Вероятно, прошли часы. Все так же ходил из угла в угол Михаил Максимович, так же молчала и вздрагивала его дочь. Сабурова очнулась, лишь когда в дверь сильно постучали и в комнату вошла Тоня.

Иней лежал на ее ресницах и рассыпавшихся волосах, лицо алело от мороза. Она показалась Сабуровой большой и сильной рядом с маленькой, неподвижной Женей.

«Точно сама жизнь!» — подумала старая учительница.

Тоня молча подошла к подруге, встала на колени возле кресла и крепко обняла ее. Румяное взволнованное лицо, близко придвинувшееся к ней, и безмолвное объятие вывели Женю из ледяного оцепенения. Она забилась на плече у подруги, повторяя:

— Тося… Тосенька… Тося…

Михаил Максимович внезапно остановился. Лицо его исказилось. Кирюшин поспешно увел его из комнаты.

Женя долго плакала, повторяя всё те же слова, а Тоня гладила ее волосы и с силой прижимала подругу к себе.

Мало-помалу обессиленная Женя затихла.

— Уснула? — топотом спросила старая учительница.

— Кажется…

Тоня осторожно укутала подругу платком, встала с колен и присела на маленькую скамеечку, не сводя глаз с Жени.

— А ты где была, Тоня?

— У тети Даши в Белом Логу.

Надежда Георгиевна зорко глянула на Тоню, но спросила только:

— Что там?

— Плохо, Надежда Георгиевна…

— Хорошо, что сходила туда… Надо почаще их навещать.

— Да… — прошептала Тоня.

Женя не спала и слышала этот разговор. И в первые страшные часы горя ей показалось, что она одна. Друзья здесь, глаза их светятся участием и любовью, руки нежны и голоса ласковы, но…

«Они уже говорят о другом…» — с тоской сказала себе Женя. — Они могут думать и говорить о другом, не о моей маме…»

Но Женя вспомнила, что т у тети Даши нет Павлика и около нее люди тоже говорят и думают о другом. И о том, чтобы помочь ей, думают.

Сильно хлопнула дверь, и все трое вздрогнули от звука громкого, уверенного голоса. Пришел доктор Дубинский.

— Ну, как себя чувствует Женечка? Да… Вот что, Женя, надо чайку горячего выпить, а потом я вам капелек дам. Вы от них уснете. Да, да, милая, силенки нужны, надо поберечь себя.

Сабуровой показалось, что с приходом этого большого, уверенного человека время снова побежало вперед.

Доктор попросил поставить самовар, заглянул к Михаилу Максимовичу и уговорил Надежду Георгиевну идти спать. Он обещал остаться у Кагановых, пока Женя не ляжет. Тоня сказала, что она тоже останется с подругой столько времени, сколько Женя захочет, и старая учительница собралась домой.

Не успела Надежда Георгиевна пройти несколько шагов по темной улице, как увидела впереди себя светлый круг карманного фонарика. Обрадовавшись попутчику, Сабурова заспешила к нему и, подойдя ближе, узнала Толю Соколова. Он остановился:

— Это вы, Надежда Георгиевна? Проводить вас?

— Проводи, Соколов. Ты знаешь, что случилось?

— Знаю. Ребят встретил, сказали.

— А почему не спишь?

— Собрался ложиться, да не хочется спать. Решил маму встретить. Она дежурит в больнице, скоро сменится. А вы оттуда, Надежда Георгиевна? Как у них?

— Как у них может быть, милый! Тяжело.

— Тоня там еще?

— Там.

Толя больше ни о чем не спросил, но Сабурова подумала, что перед тем, как встретить маму, он, наверно, хотел встретить Тоню и теперь огорчен, что встреча не состоялась.

Около дома учительницы Соколов спросил:

— Надежда Георгиевна, вы любили вашего ученика Павла Заварухина?

— Павлик прекрасный был юноша. В нем большая сила чувствовалась. Смелый… честный… А что? Ты вспомнил его и пожалел о нем?

— Я пожалел, что я не на его месте, а он не на моем, — мрачно ответил Толя и, поклонившись, пошел прочь.

При этом он начал насвистывать какой-то веселый мотив, но сейчас же, поняв неуместность своего свиста, оборвал его. И эта попытка показать, что он весел, так не вязалась с тоном последних слов, что Надежда Георгиевна улыбнулась, всходя на крыльцо.

«Ладный паренек, — подумала она. — Неглуп, красив…. Расстроен, видно, чем-то… Поговорить с ним? Нет, сам разберется!» — решила она.

В теплой и тихой комнате с бревенчатыми стенами и белоснежными занавесками был легкий беспорядок. Не на месте стояли стол и кресла, принесенные мальчиками из школы после спектакля. Среди сдвинутых вещей бродила Татьяна Борисовна и была так погружена в свои мысли, что не сразу заметила Сабурову. А увидев ее, накинулась:

— Ну на что это похоже, Надежда Георгиевна! Нужно ведь и о здоровье помнить! Вы о ком угодно думаете, только не о самой себе!

— Да полно, Таня, что ты волнуешься! Я себя прекрасно чувствую.

Раздевшись, Надежда Георгиевна подошла к столу, дотронулась до холодного чайника, взяла было его, чтобы отнести в кухню, но раздумала и, поставив на место, села.

Татьяна Борисовна, тревожно наблюдавшая, как старая учительница сложила руки на коленях и закрыла глаза, порывисто подошла к ней:

— Простите, пожалуйста, я вижу, что вы устали, но… Надежда Георгиевна, голубчик, что мне делать?

— Что такое, Таня?

— Вы меня, конечно, запрезираете, но я чувствую, что… права вчера была эта женщина, моя хозяйка… Страшно мне начинать здесь работу.

— Почему?

— Сама не знаю. Чужое все здесь, незнакомое… Посмотрела я нынче на своих будущих учеников. Очень уж самостоятельно держатся… Взрослые совсем…

— Это пусть тебя не пугает. Ребята не избалованные, учатся просто с жадностью… Ты их скоро полюбишь.

— И знаете… — продолжала Новикова, не слушая Надежду Георгиевну, — как-то грустно мне стало… Все-таки ни музыки здесь нет, ни театра. Наверно, и библиотека плохая. И почему, кстати, дети так странно говорят? «Айдате» какое-то, «пошто», «чё» вместо «что». А одна девочка во время спектакля соседке шепчет: «Петя обратно сегодня старика играет». Я не выдержала, спрашиваю: «Как это — обратно?» — «А он у нас в Октябрьские дни тоже играл». «Обратно» у них значит «опять».

— Ну подожди. Ты тут столько наговорила… А из Москвы ты куда-нибудь уезжала раньше?

— В Крым, на Кавказ ездила летом, по Волге…

— Это ты на курортах бывала. Там жизнь, конечно, нарядней. А теперь послушай меня. Библиотека у нас на редкость хорошая. Все, что тебе нужно, ты в ней, во всяком случае, найдешь. Театра, правда, нет, а клуб прекрасный, и артисты столичные иногда к нам приезжают. Жена доктора Дубинского очень неплохая музыкантша. Вот погоди, подружишься с семьей доктора — будешь музыку слушать. Да не маши рукой, еще как рада-то будешь! Насчет того, что ребята говорят неправильно, есть такой грех. Это местный говор. От старшеклассников ты этих словечек не услышишь, школа выправила их речь. И младшие понемногу научатся правильно говорить. А природа наша…

— Что природа! Природой приятно любоваться, когда на душе легко!

— Ну, а почему у тебя не легко будет?

Татьяна Борисовна смутилась:

— Н-не знаю… Сомневаюсь что-то, справлюсь ли с преподаванием.

Сабурова ясно представила себе Таню Новикову школьницей. Худенькая, нервная девочка училась прекрасно, но как чрезмерное самолюбие и мнительность мешали ей! Докладов своих и всяких публичных выступлений боялась панически, а экзамены обычно сдавала совсем больная. При некоторой внешней заносчивости всегда была не уверена в себе. Молода еще! Это пройдет.

— Не сомневаюсь, что справишься, Таня. Плохое настроение у тебя от неуверенности, — серьезно сказала она. — Подготовься как следует к первым урокам, я приду тебя послушать. И план составь подробный. Я тебе покажу, как это делается.

— Нас учили, я умею планы составлять, — обиженно откликнулась Новикова.

Они долго еще не спали. Тихо и медленно, так, как она привыкла говорить с учениками, Сабурова рассказывала о сущности преподавания. Татьяна Борисовна слушала невнимательно. Планы… Знание материала… Этого она не боится. Но сумеет ли найти верный тон?.. Не будут ли ученики недоверчиво относиться к ее знаниям? Ведь она только немногим старше их.

В доме Кулагиных тоже долго не ложились. Николай Сергеевич был глубоко огорчен. Горе инженера Каганова затронуло его, как свое собственное. Старый горный мастер уважал Михаила Максимовича за то, что тот работал, не считаясь со временем, подробно входил во все мелочи дела.

— Надо же!.. Жить бы и жить… — бормотал Кулагин, покусывая рыжеватые усы и хмурясь. — Нет, хорошему человеку всегда не везет. Ну что, теперь с дочкой остался… У нее большая учеба еще впереди. Да, без матери-то беда!

Когда Николай Сергеевич бывал расстроен, он становился очень тяжел для окружающих. Сам он этого не замечал, но Варвара Степановна знала, что последует за отрывочными словами мужа. Он начнет ходить по дому, заглядывать во все уголки и всюду находить непорядки.

Действительно, Николай Сергеевич молча спрятал в шкаф оставленную на столе солонку, поправил завернувшийся половик, перелистал и положил на место какую-то Тонину тетрадку. Затем он долго и неодобрительно смотрел на ягнят.

Белая овечка с точеной мордочкой уже бегала, крепко ударяя об пол копытцами, а крохотный барашек стоял, как игрушечный, расставив ноги и нагнув голову. Внезапно с коротким вскриком он подпрыгивал на месте и опять замирал.

— Не поправляется баран, — сказал Николай Сергеевич. — Должно быть, овечка все молоко у матери высасывает. Приглядывать надо.

— Да не беспокойся об этом! Рано ему поправляться, вчера только родился.

Николай Сергеевич походил по комнате и, снова войдя в кухню, зачерпнул воды в ковшик.

— Куда ты, отец, воду несешь?

— Цветок полить. Не поливали, наверно, неделю.

— Утром Тоня поливала.

— Почему же лист у него засох?

— Зима, не лето, вот и засох.

Взявшись наконец за чтение, Николай Сергеевич качал головой, снимал очки и, перевернув книгу, строго посматривал па обложку. Он хотел запомнить фамилию автора, сочинение которого не одобрял.

— Ты почему спать не идешь? — спросила его жена.

— Дочку дождусь.

Тоня пришла уже после часу. Сказала, что ужинать не будет и ляжет спать. Отец остановил ее:

— Ты где же была, Антонина Николаевна?

— У Жени.

— А-а! — Николай Сергеевич на минуту помягчел и поник головой. — Плачет, бедная?

— Сначала как каменная сидела, говорит Надежда Георгиевна. Потом заплакала. Сейчас легла. Отец около нее…

— Да-а! Вот как мать-то терять… Жалко девушку.

Николай Сергеевич хотел спросить про Михаила Максимовича, но вместо этого строго спросил:

— А с вечера куда ушла? Ведь тогда не знали еще ничего?

— В Белый Лог ходила, к тете Даше, — неохотно ответила Тоня.

— Зачем?

— Давно ее не видела. Навестить…

— Так… Другого времени не нашла? Обязательно сегодня надо было идти?

Но Тоня была тоже не в кротком настроении.

— Да, мне надо было именно сегодня. Почему это тебе не нравится?

— Потому… — Николай Сергеевич не сразу нашел слова. — Ходишь по ночам в такую даль, потом утром тебя не добудишься…

— Да что ты, папа? Я всегда легко встаю.

— Ну ладно! Сказал, и нечего возражать!

— Ты не забывай, что тетя Даша — мать Павлика, а Павлик был моим другом, значит, и с матерью его я буду дружить.

Тоня сказала эти слова жестко и решительно. Она даже побледнела. Николай Сергеевич смотрел на нее нахмурясь и, видимо, собирался ответить. Но вмешалась Варвара Степановна:

— Иди, Тоня, спать. Завтра договоритесь.

Тоня взглянула на мать и молча вышла.

— Вот как она разговаривает! Слыхала?

— А ты что к ней придираешься? Тебя беда начальника расстроила? Так ведь и она расстроена. Женя — ей подруга.

Николай Сергеевич помолчал и снова начал:

— А к тете Даше ей ходить нечего.

— Да ведь несерьезно говоришь. Ничего ты против Дарьи Ивановны не имеешь.

— Против ничего не имею, — согласился Николай Сергеевич. — А вот сходит Антонина туда, потом неделю молчать и супиться будет. К чему это?

Варвара Степановна знала отношение своего мужа к дочери. Любовь Николая Сергеевича к Тоне подчас даже пугала ее своей горячностью. Больше всего сердило отца все, что могло, по его мнению, нарушить Тонин покой, сделать ее невеселой, помешать ей спокойно жить и учиться.

«Дрожит над ней, просто дрожит!» — подумала она и примирительно сказала:

— Ну, отец, ведь ей нелегко. Дружили, можно сказать, с тех пор, как себя помнит. Парень — то какой был! Про Павлушу никто слова плохого не скажет.

— Я ничего плохого про него и не хочу говорить. Паренек был стоящий. Да ведь нет его… Что же она себя растравлять будет? Ей жить и радоваться нужно.

Варвара Степановна усмехнулась:

— Я что-то Антонину плаксивой да унылой не вижу. А ежели взгрустнется ей порой — дело понятное. Ты бы разве радовался, кабы в свое время, когда мы с тобой подружились, разлучиться пришлось?

— Ну, нашла сравнение! Ты мне, чай, жена!

— Ох, и чудак, батюшка! — Варвара Степановна засмеялась, прикрывая рот рукой. — Я тогда не жена была, а соседская девчонка — Варюшка Кочеткова. Полно тебе! Из упрямства одного споришь.

Опять посыпался снег. Он закрывал отпечатки шагов и санные колеи на дорогах. Он укутывал крыши домов, сглаживал все неровности, выбоины, все следы дня. Тихий лёт его говорил людям: прошел день с его трудом, радостями и печалями. Завтра новый труд, радость, а может быть, и печаль. Но теперь отдыхайте.

И люди спали.

Спала Лиза Моргунова, чмокая губами. И Анна Прохоровна затихла, повздыхав перед сном.

Сон заставил умолкнуть и беспокойство Татьяны Борисовны и великие заботы Сабуровой. Засыпая, она думала обо всех, кого видела и с кем говорила в этот вечер. Обо всех своих учениках и ученицах, чьей крепкой и смелой юности тяжело коснулась война.

Уснул Толя, который не улыбнулся сегодня, взглянув в лицо своей матери — веселое молодое лицо с широкими скулами и чуть косым разрезом глаз.

Уснула Тоня и во сне бежала по снежной широкой дороге.

Уснули ее отец и спокойная, приветливая мать.

Уснула Женя, вздрагивая и тихо плача во сне.

Только Михаил Максимович не спал. Он в последний раз говорил со своей подругой, которая долго радовала его, наполняла светом жизнь и покинула таким неготовым к разлуке, таким одиноким.

Глава шестая

После похорон Евгении Аркадьевны Тоня не отходила от подруги. Осунувшаяся, побледневшая Женя, казалось, не видела и не слышала ничего вокруг, но стоило Тоне собраться домой, как большие глаза подруги наполнялись страхом:

— Не уходи, не уходи, Тося!

Так за каникулы Тоне не удалось повидаться со своими одноклассниками, но она знала, что ребята весело проводят время, организуют лыжный поход в село Шабраки, за сорок километров от прииска, собираются для совместных чтений.

Иногда к Кагановым заходила Лиза. Но ей становилось так жаль Женю, что она не находила слов для разговора, только вздыхала протяжно и негромко, как мать ее Анна Прохоровна. Бывала в опустевшем доме и Сабурова, подолгу беседовала с Михаилом Максимовичем, приносила Жене книжки. Впрочем, Тоня, читавшая вслух, знала, что подруга почти не слушает.

Ежедневно в сумерках Тоня заставляла Женю одеться и выйти на воздух. Жене уходить из дому не хотелось, но она была слишком измучена, чтобы протестовать. Подруги обычно гуляли молча. Иногда встречали Толю Соколова. Он сдержанно здоровался и проходил мимо.

Перед самым концом каникул, вечером, Тоня и Женя, как обычно, дошли до конца ущелья, в котором лежал поселок, и собирались повернуть обратно, но услышали впереди громкие голоса и смех. Девушки переглянулись.

— Наши! — радостно сказала Тоня, и глаза ее заблестели.

Она почувствовала, как соскучилась по товарищам и как ей приятно будет увидеть их.

Из-за поворота вылетели лыжники. Впереди, пригнувшись, бежал круглолицый Андрей Мохов. За ним с гиканьем спешил неуклюжий Коля Белов. Застенчивый ясноглазый Ваня Пасынков и коренастый Петя Таштыпаев старались не отстать от товарищей. Позади шел Илларион. Он тоже раскраснелся, но лицо его было, как всегда, серьезно.

Мохов замедлил ход, и ребята окружили подруг:

— Девушки, здравствуйте!

— Привет, Женя! Погодка-то какая!

— А мы от Заварухиных!

— Печку перекладывали под руководством Андрейки! Ну и умаялись!

— Правда? Как хорошо! Это Анатолий рассказал?

Илларион кивнул:

— Да. Говорил, что вы там были… Слушай, Кулагина, а новость знаешь? Ребята из общежития взялись-таки за ремонт!

— Значит, лета ждать не стали?

— Да нет, очень уж пристыдили мы их. Перешли в один барак, другой отделывают, потом за первый примутся. Я обещал, что мы поможем окончательный уют навести.

Ила говорил о двух длинных бараках, где помещались молодые рабочие, не имевшие семей на прииске. Общежитие славилось своей неустроенностью, и школьные комсомольцы собирались поговорить с молодыми горняками насчет ремонта. Об этом недавно Тоня напомнила секретарю комсомольского комитета. Илларион тогда снял очки и начал накручивать на палец клок волос:

— Не говори! Очень нехорошо! Давно нужно, да руки не доходят.

— Работа всегда будет, Ила. Нечего ждать, что она кончится.

— Что же ты предлагаешь?

— Я вот что думаю… Ты с ребятами побывай на собрании у горняков… Скажите там, что позор в такой грязи жить, что для хорошего производственника обязательна чистота в быту. Ну, словом, что тебя учить!

— Пожалуй. — задумчиво сказал Рогальский и, повеселев, надел очки.

Тоня вспомнила сейчас этот разговор и подумала, что Илларион умело руководит ребятами и хорошо работает сам.

По сравнению с прежним секретарем — горячим, напористым Заварухиным — Рогальский казался несколько холодноватым и надменным. Но товарищи и учителя знали его необычайную, доходящую до щепетильности верность слову и добросовестность в работе.

Однако Тоня прежде часто спорила с ним. Ее сердило, что Рогальский все делает хорошо, без ошибок, но чересчур методично, не загораясь.

— Уж очень правильный! — твердила она. — Не люблю таких! Первый ученик!

Но в результате споров всегда оказывалось, что Тоня взволнованно, а Илларион спокойно говорят об одном и том же. Это их постепенно сблизило, и отношения установились деловито — дружественные.

— Ну, я очень рада! — от души сказала Тоня. — А вы, значит, после трудов теперь отдыхать?

— Отдохнешь с Андрюшкой! Всех загонял! — недовольно сказал Петя, вытирая потное лицо. — Пошли, ребята!

— Послезавтра в школу! — напомнил Илларион и участливо покосился на Женю: — Придешь, Каганова?

— Конечно, — тихо ответила та.

Ребята умчались, поднимая снежную пыль. Подруги медленно зашагали к поселку.

— Еще кто-то бежит! — сказала Женя.

Мимо пробежал запоздавший лыжник. Он не остановился. Но Тоня, узнавшая Толю Соколова, бросилась догонять его:

— Подожди, Соколов! Постой!

Юноша остановился.

— Ты что же не здороваешься? — весело говорила Тоня. — А я тебя поблагодарить хочу… за тетю Дашу. Это ты устроил?

— Я, собственно, только рассказал Иллариону, а устроил он, — сдержанно ответил Соколов.

— Молодец! Я так рада!

Поглощенная заботами о подруге, Тоня не замечала, как давно не смеялась, не была весела, даже не разговаривала громко. Встреча с товарищами словно перенесла ее в привычный, шумный и деятельный мир. И теперь она с удовольствием слушала свой сильный голос, дышала морозным воздухом и смотрела на Толю.

Но Соколов, глядя на нее без улыбки, отчеканил:

— Чем других хвалить, надо было самой в таком деле участие принять. Я вижу, ты чужими руками жар загребать хочешь.

— Ты с ума сошел! — вспыхнула Тоня. — Я ведь с Женей все… Не хочется ее оставлять.

— Женя — не ребенок, без тебя обойдется, — жестко отрезал Толя и, повернувшись, заскользил прочь.

Тоня оторопело смотрела ему вслед.

— Ты что? Расстроилась, Тося? — спросила подошедшая Женя. — Что он тебе сказал?

— Так… чепуху… — ответила Тоня. — Идем домой, уже поздно.

Через день рано утром Тоня стукнула в Женино окошко. Она боялась, что дверь сейчас приоткроется и Женя, выглянув, скажет, что в школу не пойдет, что уроки нейдут ей на ум и она лучше останется дома.

Но когда Женя вышла, Тоне показалось, что бледное, кроткое лицо ее стало решительней и спокойней.

Ночью бушевала пурга и замела все тропинки, а утро выдалось на редкость тихое. На чистой голубоватой пелене снега шаги школьников оставляли глубокие следы. Отпечатки больших и маленьких ног шли с гор и с соседних котловин, отовсюду, где жили люди. И все они сходились у большого деревянного дома. Об этих следах говорили Тоня с Женей, о них подумал Толя Соколов. И Сабурова остановилась на минуту и показала Татьяне Борисовне избороздившие мягкий снег отпечатки:

— Видишь?.. Где бы ни жил человек, он протопчет себе тропку к школе. И не только на уроки сюда идут. Здесь школа взрослым, как и детям, нужна. Она и спектакль в клубе ставит, и лекцию устраивает, и литературный вечер…

Татьяна Борисовна ничего не ответила. Сабурова видела, что ее спутница сильно волнуется. «Немудрено, — подумала Надежда Георгиевна: — первый урок — дело очень серьезное. Да нет, справится Таня, привыкнет здесь. Может быть, станет наша школа для нее домом».

Она вспомнила, как один из ее учеников сказал о ней самой: «Надежда Георгиевна в класс точно домой приходит. Сядет, разложит вещи, оглянется, все ли в порядке».

Действительно, не только в свой класс, но в любую школу в любом городе Сабурова входила с чувством человека, возвратившегося домой. Светлые стены, ряды парт, особенный, присущий всем школьным зданиям запах настраивали ее деятельно и благожелательно.

Возле клуба Сабурова остановилась перед доской почета с портретами стахановцев.

— Вот наши герои, — тепло сказала она. — Взгляни на них, Таня. Это забойщик Таштыпаев. Его сын Петр у тебя в десятом классе.

Лицо на портрете показалось Новиковой суровым и замкнутым.

— Сердитый он? — спросила она.

— Почему сердитый? Молчаливый человек, это верно… Прекрасный работник. Меньше двухсот процентов нормы не дает. Вот Николай Сергеевич Кулагин, Тонин отец. А это молодежь, да совсем еще зеленая… Кустоедов, Савельев… Дети!

Они действительно выглядели детьми, эти герои. Веселые, со старательно приглаженными вихрами, с огоньком озорства в глазах. В другое время Новикова непременно подробнее расспросила бы о них, но сейчас она думала только о предстоящем уроке, и Сабурова, поняв ее, заторопилась.

На школьном дворе кипел бой. Снежные ядра перелетали через широкую расчищенную дорожку. За высокими валами снега прятались ребячьи отряды. Каждое удачное попадание сопровождалось длительным визгом.

Второклассник Степа Моргунов, в распахнутом полушубке, азартно вопил:

— На приступ! Ур-ра! За мной!

Ребята брали приступом высокую снежную насыпь. Оттуда летели огромные снежки, Сабурова остановилась.

— «Мальчишек радостный народ…» — сказала она с тихим смешком. — Люблю я эти слова Пушкина…

Снежный шар разбился на голове у Степы и залепил ему лицо. Моргунов упал, но сейчас же вскочил и, отряхиваясь, снова помчался на приступ.

— Степка! Куда? — закричали осажденные. — Ты тяжело раненный! В санбат!

— Не по правилам! — шумели и нападавшие. — Без тебя справимся! Лежать должен и ждать санитаров!

— Это я в пылу сражения… Нечаянно! — виновато сказал Степа и, встретившись взглядом с Сабуровой, закричал с тем же азартом, с каким бросался на приступ:

— Ребята! Перемирие! Бой откладывается до после уроков! Сейчас звонок!

Мальчики кинулись к крыльцу и подняли настоящую метель, очищая пихтовым веником снег с шапок и валенок.

Сабурова и Новикова прошли в учительскую, Большая светлая комната дышала ровным теплом. У круглого стола и на диване разместились преподаватели. Высокий, широкоплечий человек с трубкой в зубах шагал из угла в угол.

Татьяна Борисовна здоровалась с новыми товарищами, вспоминая, с кем из них Сабурова уже познакомила ее на школьном вечере. Вот этот великан с трубкой — заведующий учебной частью Петр Петрович Горюнов. Он преподает химию старшеклассникам и естествознание младшим школьникам. У него некрасивое, грубоватое лицо и такие нависшие густые брови, что под ними не видно глаз.

«Угрюмый какой! — подумала Новикова. — Наверно, ребята его не любят. Неприятный тип».

Та, что греет руки у печки, — учительница истории Лидия Ивановна, худенькая, скромная, кажется, симпатичная. Этот стройный, с рыжей шевелюрой молодой человек — преподаватель физкультуры. Зовут его Александр Матвеевич. Лихо он танцевал тогда на вечере…

— Вот наш математик Федор Семенович Кареев, — сказала Сабурова, подводя к Новиковой невысокого, очень аккуратно одетого человека.

Кареев вежливо улыбнулся и сказал несколько приветливых слов.

Географ Клавдия Ильинична, девушка с энергичным круглым лицом, крепко сжала руку Татьяне Борисовне и воскликнула:

— Добро пожаловать! Чудесный класс получаете! Будете довольны.

«Если бы она знала, как я боюсь этого чудесного класса!» — подумала Новикова, прислушиваясь к гулу детских голосов, доносившемуся в учительскую.

Залился звонок. Гул мгновенно усилился, затем начал стихать и отступил. Школьники разошлись по классам.

— Идем, дружок, — сказала Сабурова, взяв журнал.

Старая учительница любила минуту, когда она еще с порога оглядывала десятый класс. Здесь всегда с легким стуком откидывались крышки парт, дружно поднимались ее ученики, незаметно выросшие и превратившиеся из детей в юношей и девушек. Громко и весело звучало их приветствие.

Все это было и нынче, но глаза учеников с любопытством устремились на спутницу Сабуровой. Татьяна Борисовна хмурилась под этими взглядами, сердясь на свое смущение.

— Товарищи, — начала Сабурова, — это ваша новая учительница литературы, Татьяна Борисовна…

Но ее перебили:

— Значит, оставляете нас, Надежда Георгиевна?

— Так немного осталось до выпуска! Уж довели бы наш класс!

— Ведь у нас не было плохих отметок!

— Тише! Тише! — подняла руку Надежда Георгиевна. — Я оставляю вас не потому, что недовольна вами. У меня нет другого выхода. Вы знаете, что преподаватель восьмиклассников долго болел, а потом совсем уехал с прииска. Я не могу поручить восьмой класс никому другому, там есть слабые ученики. О директорских обязанностях нечего и говорить… Они отнимают у меня очень много времени.

Класс снова зашумел.

— Довольно, друзья. Знаю все, что вы хотите мне сказать. Я со спокойной совестью передаю вас новому педагогу — своей бывшей ученице. Татьяна Борисовна будет и классной руково-дительницей. Надеюсь, что работа пойдет у вас дружно.

Сабурова сошла с кафедры и села за маленький столик в углу. Ее место заняла Татьяна Борисовна. Она открыла журнал и стала вызывать учеников, окидывая каждого коротким взглядом. Спросила, читали ли ребята Маяковского и любят ли его.

— Читали! Знаем, конечно! И любим очень! — отвечали ей.

— Мы будем проходить сегодня биографию Маяковского, — сказала учительница.

Помолчав и глядя не на класс, а в окно, она начала:

Я знаю:

глупость — эдемы и рай!

Но если

пелось про это,

должно быть,

Грузию,

радостный край,

подразумевали поэты.

Она рассказывала о детстве Маяковского в радостном краю, и от слов ее веяло свежестью горной воды и вольным шумом листьев.

Ребяческие проказы сменялись первыми раздумьями, мальчик превращался в юношу, и школьникам казалось, что они видят ожившим четкое, сильное лицо, которое так часто встречали на портретах.

Тоня любила Маяковского и, слушая новую учительницу, перенеслась в свое прошлое, в восьмой класс. Она и ее подруги сидят за партами, а на высоком подоконнике стоит Павел. Он поднял руку, и голос его наполняет просторную комнату:

Там,

за горами горя,

солнечный край непочатый…

С усилием оторвавшись от этого воспоминания, она поглядела на товарищей. Слушают Татьяну Борисовну внимательно, только на задней парте шуршат бумагой — видно, занимаются чем-то не относящимся к уроку.

«Что они там делают? Это Ваня Пасынков… Надежда Георгиевна, наверно, слышит, и это ей неприятно… Конечно, слышит… Лицо, как всегда, спокойное, а уголком глаза косится на заднюю парту…»

Женя немножко подалась вперед и не кажется сейчас такой маленькой и несчастной, как все последние дни. Как хорошо, что она пришла в школу!

Тоня внезапно поймала на себе внимательный и, как ей показалось, враждебный взгляд Анатолия. Она с досадой отвернулась, словно опять услышала обидные слова, на которые не сумела ответить.

Прозвенел звонок.

Татьяна Борисовна, говорившая о переезде семьи Маяковских в Москву, остановилась на полуслове и растерянно спросила:

— Перерыв, да?

Ей казалось, что все идет хорошо. Ребята слушают. И Надежда Георгиевна как будто довольна. Почему только она шепнула, когда после перемены опять входили в класс: «Ближе к делу, Таня»?

Новикова давала характеристику литературы начала века. Она говорила о символистах, о борьбе Горького с ними, торопясь приводила примеры, читала наизусть стихи, не замечая, что интерес в глазах школьников начал потухать, а Надежда Георгиевна не отрываясь, пристально смотрит на нее.

Когда урок кончился, оказалось, что биография поэта за этот час не подвинулась вперед.

Пробормотав: «Закончим в следующий раз», Новикова, обогнав директора, вбежала в учительскую. Обернувшись к входившей Сабуровой и приложив руки к пылающим щекам, она спросила:

— Ну как?

— А тебе самой как кажется? Понравилась ты ученикам?

— Н-не знаю.

— Разве не видно по глазам, по улыбкам?.. Конечно, ребята оценили твой живой, интересный рассказ. Для первого раза я считаю, что ты справилась очень недурно.

— Правда? Серьезно? Вы действительно так думаете? — взволнованно спрашивала Новикова. — И неужели у вас нет ни одного замечания?

Сабурова засмеялась:

— Ну, замечания-то есть… О мелочах потом расскажу тебе подробнее, а главное вот что: ты очень увлеклась, стала повторяться. Символизм можно и нужно было охарактеризовать короче.

— Ну, знаете, шоры на себя надевать я не могу! Это собственной песне надо на горло наступить, как Маяковский говорил.

— Видишь ли, важно не только знать материал, но и уметь расположить его. У тебя много времени ушло зря. Следи за собой, иначе не успеешь пройти программу.

«У каждого пожилого человека есть свой «пунктик», — с молодой уверенностью в своей правоте подумала Новикова. — У Надежды Георгиевны — это планирование. Вот она показывала мне свои записи о Фоме Гордееве: недовольство жизнью, неумение найти выход… Зачем, зачем это писать? Разве без плана она забудет, кто такой Фома Гордеев? Наверно, сто раз о нем рассказывала. Нет! Главное — горячо, вдохновенно рассказать материал, зажечь учеников, а это мне должно удаваться!»

Глава седьмая

Татьяна Борисовна работала в школе уже две недели. И две недели глаза учеников внимательно следили за ней. Они многое видели, эти карие, серые, синие смешливые, серьезные и требовательные глаза.

Разговор о новой учительнице начался неожиданно. Уроки уже кончились, но ребята сидели в классе, дожидаясь комсомольского собрания.

— А все-таки не просто себя чувствуешь с Татьяной Борисовной, — начала Лиза. — Чудная она… И стихи как-то странно читает…

— Стихи так и надо читать: чтобы и ритм слышался и мысль автора была понятна, — отозвался, не отрываясь от работы, Толя Соколов.

Он вырезал из кусочка дерева какого-то зверя, и мальчики, сгрудившись вокруг него, решали, кто это будет: носорог или бегемот.

— Очень хорошо, что она не читает стихи, как басни, с этаким актерским «выражением», — продолжал Соколов.

— Ну ладно, пусть читает как хочет! Но для класса-то она чужая, разве ты не видишь? Даже по фамилиям не может всех запомнить. Как на днях получилось с Таштыпаевым!

Лиза говорила о недавнем случае.

Новикова вызвала на уроке Петю Таштыпаева, но при этом почему-то смотрела на Ваню Пасынкова. Несмелый Ваня покраснел.

«Таштыпаев болен», — объявил дежурный.

«Как болен? Вы не можете отвечать?»

«Могу… только…»

«Что «только»? Можете или нет?»

«Я не Таштыпаев».

«Как?»

«Он не Таштыпаев!» — закричали десятиклассники.

«Позвольте, как же ваша фамилия? Пасынков? Ну, у Пасынкова тоже нет отметки. Идите отвечать».

Татьяна Борисовна поставила Ване пятерку, а вечером дома спросила Тоню, не посмеялись ли над ней ученики и не назвался ли Таштыпаев Пасынковым. Тоня страшно обиделась:

«Что вы, Татьяна Борисовна! У нас ребята не обманывают учителей!..»

— Ванька с Петром и не похожи вовсе, — возмущалась Лиза, — а она их спутала! И вообще… до сих пор вызывает по журналу…

— Это все пустяки! — снова перебил Соколов. — Зато рассказывает хорошо.

— Рассказывает тоже не просто. Хорошие-то ученики понимают, а проверить, поняла ли Заморозова, например, или Сухих, ей в голову не приходит…

— Ну и что же? — горячо вступилась Тоня. — Мы не маленькие, чтобы нам все разжевывать и в рот класть. Она с нами, как со взрослыми, обращается… Ведь скоро в институтах будем учиться. Думаете, профессор так лекцию начнет: «А знаете ли вы, ребятки, что у паука не шесть, а восемь ног? Не знаете? То-то и оно!»

Тоня сделала гримасу и запищала, изображая неведомого профессора. Все засмеялись, а Толя Соколов поморщился:

— Не кривляйся, неприятно смотреть… Никто из педагогов так с нами не разговаривает и ребятками нас не называет. Я с Моргуновой отчасти согласен: в жизнь класса Татьяна Борисовна еще не вошла, но…

— Мне она нравится, и все! — перебила его Тоня. — А ты ничего в людях не понимаешь и мыслишь примитивно. Вот!

Толя передернул плечами и наклонился над своей деревяшкой.

— И что это собрание не начинают? — забеспокоилась Лиза. — Илларион-то приехал или нет? Кто его видел?

Илларион Рогальский уезжал на несколько дней в район на комсомольскую конференцию и должен был вернуться сегодня.

— Приехал, его Мохов видел. Собрание сейчас начнут, — холодно отозвался Соколов и отложил в сторону свое изделие. — Ты, Моргунова, обвиняешь Татьяну Борисовну в том, что она неумело держится. А зачем ты ей мешаешь?

— Я?

— Да, ты. Сегодня ты не мешала классу слушать? Вертелась без конца, Заморозовой записки посылала. Татьяна Борисовна хмурилась, хмурилась…

— И все-таки ничего не сказала! — выпалила Лиза. — Я не отрицаю, слушала урок плохо. Антонина мне весь бок истолкала: не мешай, дескать. А учительница молчит! Надежда Георгиевна бы так пробрала! Сказала бы: «Как тебе не стыдно, Моргунова! Взрослая девушка, а ведешь себя, как третьеклассница! Что это за недопустимое поведение!»

— Ну и нахалка же ты, Лизавета! — рассердилась Тоня. — Мало того, что всем заниматься мешала, — еще нападает на педагога, что он не осрамил ее при всех! Да с каким жаром расписывает, как ее пробрать следовало!

Лиза скользнула по лицам товарищей озорными и виноватыми глазами.

— И что вы опять с Заморозовой не поделили? Вечно у вас какие-то недоразумения! — сказала Нина.

Маня Заморозова, высокая девушка с невыразительным лицом и скучливым взглядом, сидела в стороне, за своей партой. Казалось, она не вслушивается в разговор товарищей.

— Вот я вам сейчас покажу, какое у нас нынче недоразумение! — заявила Лиза.

Она бросилась к Заморозовой и, несмотря на протесты Мани, отогнула воротничок ее простого серого платья. Там пряталась массивная золотая брошь с красными камешками.

— Вот! Видали? Опять нацепила! — волновалась Лиза. — Помните, как она еще в шестом классе сережки золотые вздумала носить? Потом с браслеткой ходила… Внушали ей тогда и Петр Петрович и ребята… Теперь знает, что всем это не нравится, так хоть под воротничок спрячет, а все-таки наденет! Только я углядела, у меня взгляд зоркий…

— Слишком даже зоркий на чужие дела, — сварливо начала Маня. — Подумаешь, преступление какое — брошка! А если у меня там кнопка оторвалась и надо заколоть?

— Надо пришить кнопку, и все! — сказала Нина. — Я тоже считаю, что комсомолке такие штучки носить неудобно.

— Конечно! Ведь об этом уже не раз говорили! — с жаром поддержала Тоня и вдруг вспомнила, как ее собственный отец гордится своими золотыми часами.

Она, сама не зная почему, смущалась, видя его пристрастие к золотым вещам. Отец на своем веку столько золота добыл для страны! Что ему эти часы? А он так дорожит ими…

— Да что это, запрещено, что ли? — ворчливо оправдывалась Заморозова. — Я не виновата, что мне родители такие вещи дарят.

— Не запрещено, — возвысил голос Соколов, — а сама понимать должна, что ученице советской школы подходит, а что нет.

— До чего же отсталые вы все! — злобно огрызнулась Маня. — Это Надежда Георгиевна вам такие мысли внушает, а она человек старый.

— Надежду Георгиевну оставь! — вспыхнула Тоня. — Она старая, да современней тебя, молодой…

— Ладно, ладно, сниму!.. Отстаньте только от меня!

Маня сосредоточенно начала что-то искать в парте, заглянула под скамейку.

— Что потеряла? — невинно спросила Лиза.

— Косынка куда-то делась…

— А ты, барыня, поищи под шкафом с левой стороны.

Мальчики зафыркали.

В школе рассказывали, что когда дома мать спрашивает у Мани, где ее полотенце, Маня, не сходя с дивана, отвечает: «Поищи под шкафом с левой стороны». Это был анекдот, но появился он но случайно. Маня действительно аккуратностью не отличалась.

— Да ну тебя! Толька, скажи Моргуновой, чтобы ко мне не приставала! — внезапно со слезами выкрикнула Маня. — Что это, то «барыней», то «сударыней» обзывает! Я такая же, как она: горняцкая дочь! Сроду барыней не была!

Расстроенная Заморозова вышла из класса, а подруги напустились на Лизу:

— Ну что ты вечно ее дразнишь? Охота тебе! Ведь она ответить не умеет. Кроме «вот еще» да «подумаешь», ничего не скажет… А ты нападаешь… — серьезно сказала Женя.

— Ох, уж ты, тихоня, мне нотаций не читай! И чего вы за нее заступаетесь? Точно не знаете: и лентяйка, и неряха, и учится кое-как! Она только поспать да покушать не забывает. Помните, как я болела в шестом классе и она обещала каждый день ко мне заходить, да так ни разу и не была? Забывала! А ведь рядом живет!

— Тревожить себя Маня не любит, — согласилась Тоня. — Но все-таки в старших классах она куда живее стала и учится лучше.

— Папа говорит, что у нее очень бурный рост. На него все силы организма уходят, — вмешалась Нина. — Вон она какая большая, а вялая…

— Организм у нее такой же нескладный, как характер! — решила Лиза.

— На собрание! — закричали в коридоре.

Десятиклассники поспешили в зал.

— Вот он, Ила! Приехал!

— Интересно, что расскажет!

— Тише, товарищи!

Собрание началось приемом новых членов.

Глядя на ребят, рассказывавших свои похожие одна на другую биографии, слушая рекомендации пионерской дружины, Тоня вспоминала свое вступление в комсомол. Какое острое чувство радости овладело ею, когда она получила комсомольский билет и впервые подумала о себе как о взрослом человеке!

Илларион начал рассказывать о конференции:

— Мы, ребята, будем подробно обсуждать доклад секретаря райкома комсомола. Сейчас я только коротко расскажу вам главное. Кычаков говорил, что вся страна сейчас не покладая рук работает, чтобы поскорее исправить разрушения, принесенные войной. Наш район от войны был далеко, мы с вами не пострадали, но это не значит, что у нас все останется попрежнему. Наоборот, теперь возьмемся за такие дела, которые во время войны поднять было трудно. Начнется у нас и дорожное строительство, и развитие транспорта, и механизация приисков, и разведка новых месторождений. Во всем этом должен участвовать комсомол. И не просто «принимать участие», — подчеркнул Илларион, — а быть впереди.

Александр Матвеевич с ловкостью опытного физкультурника перебросил докладчику бумажный шарик. Рогальский, не прерывая речи, развернул бумажку.

— Вот Александр Матвеевич — он ведь тоже на конференцию ездил — напоминает мне, что к такой работе, как поиски полезных ископаемых, нужно привлекать пионеров. Об этом мы с вожатыми отдельно поговорим. Во время войны многие школы прекратили походы, дальние экскурсии, а в них ребята и закаляются и могут много полезного открыть: найти глину, бокситы, всякое нужное производству сырье. Райком этому большое значение придает…

Несколько монотонный голос Иллариона стал звонче и выразительнее. Очки он снял.

Тоня, знавшая, с каким восхищением Рогальский относится к Кычакову, подумала, что пересказывать его доклад Иллариону особенно приятно.

— Но секретарь райкома говорил и о том, — продолжал Рогальский, — что во время войны некоторые комсомольцы стали небрежно относиться к школьным занятиям. Насчет этого предостерегали в райкоме давно, но отстающие в школах есть. Есть они и в нашей школе… Ребята! Основная наша обязанность — учиться! Об этом забывать нельзя. Никакие ссылки на общественную работу не могут приниматься в расчет. Каждый должен уметь организовать свое время так, чтобы занятия не страдали.

Сабурова, внимательно глядя на Рогальского, покачивала головой. Илларион поймал ее взгляд.

— Я понимаю, почему так смотрит на меня Надежда Георгиевна. Не раз я защищал перед ней ученика, от которого она требовала больше, чем он давал. Я говорил: зато у него много комсомольских нагрузок… Конечно, это неверно было. Обязанность каждого комсомольца — хорошо учиться… Теперь… — Илларион улыбнулся с сожалением, — вы знаете, что десятиклассникам рекомендуется больших нагрузок на себя не брать. Я, в частности, перейдя в десятый класс, не стал отказываться от обязанностей секретаря, которые несу второй год, но теперь сам вижу, что трудно справляться. Мы в этом году школу кончаем… Комитет перед моим отъездом на конференцию решил возложить обязанности секретаря на Митю Бытотова из девятого класса. Многие уже знают об этом. Через две недели Митя примет у меня дела. — Он помолчал и прибавил: — Я с Кычаковым советовался, он тоже сказал, что совмещать окончание школы с работой секретаря очень трудно.

Рогальский перешел к докладу о том, что сделано в первом полугодии, потом начались выступления.

— Я, ребята, предлагаю поблагодарить Иллариона за хорошую работу, — сказал Коля Белов. — Он без суеты, толково, разумно действовал.

— Заседаний лишних не устраивал! — крикнул Мохов. — Хорошо организована была работа!

— И учился прекрасно, — сказал Толя Соколов, — это тоже надо отметить.

— Зато других, кто не прекрасно учился, мало подтягивал! Сам говорит!

— Он так не говорил, товарищи! — вмешалась Надежда Георгиевна. — Со мною бывало спорил, но отстающему поблажки не давал!

Кое за что Рогальского поругали, но в общем работу его одобрили, и он сел на место с выражением какой-то растерянности на лице. Товарищи понимали, как странно ему сознавать, что через несколько дней он уже не будет секретарем и со всеми делами комсомольцы начнут обращаться к Мите Бытотову.

Про Митю говорили, что он и внешне похож на Рогальского и старается подражать ему: спокойно держится, говорит веско, внушительно. Но выдержки Иллариона Мите не хватало, порой внушительный тон не получался, Митя начинал громко спорить. И сходство их ограничивалось тем, что оба были высокого роста и носили очки. Бытотов бледен, а у Рогальского розовые щеки. Глаза у Илы, как говорили девочки, «стальные», а у Мити темные, быстрые.

— А Тоня Кулагина тоже будет просить об освобождении? — спросила Надежда Георгиевна.

— Мне слово! Мне! — сейчас же закричали ребята из Тониного актива.

— Может быть, Кулагина все-таки будет продолжать культработу? — просительно говорил восьмиклассник Сева Кротков. — Ведь она, в конце концов, только организатор. Помощников у нее много. Но мы… помощники то-есть… — поправился он, — к ней привыкли. Работа у нас налаженная, понимаем друг друга. Спектакли, лекции, беседы с приисковой молодежью как будто удаются.

— Кычаков считает, что наша школа неплохо справляется с культработой, — вставил Илларион.

— Я бы тоже просила оставить меня на работе, — сказала Тоня. — Я ее люблю, привыкла… Обещаю, что занятия не пострадают.

— Правильно! Верно! Оставить Кулагину! — закричали комсомольцы.

— А справишься, Тоня? — заботливо спросила Надежда Георгиевна.

Тоня знала, что Сабуровой самой не хочется лишаться ее как помощницы, и улыбнулась старой учительнице:

— Справлюсь непременно!

— Помни, что слово дала! — сурово заметил Митя, совсем как Илларион.

Собрание кончилось. Ребята с шумом и песнями выходили из зала. В сутолоке Тоня с трудом отыскала Лену Баранову.

— Слушай, Леночка, ты доклад о советской литературе когда должна в общежитии делать?

— Ой, скоро уже, Тоня! — испуганно ответила Лена. — А я не готова.

— Уступи его мне. Я тебе дежурство на елке уступила.

— Да пожалуйста! — обрадовалась Лена. — Мне так некогда сейчас, так некогда!

— Ну вот и хорошо!

Тоня решила немедленно доказать товарищам, что сможет и хорошо заниматься и попрежнему вести культработу. Пусть этот доклад будет пробным камнем.

Думая о предстоящем докладе, она вышла из школы со своими подругами.

Короткий зимний день уже потускнел. На дворе школы ярко горел фонарь. Было морозно.

— Идемте скорее! — воскликнула Лиза. — Дома-то тепло небось!

Тоня и Нина тоже думали о теплом доме, обеде, собранном материнскими руками, и мирном вечере за учебниками. А Женя, остановившись на высоком школьном крыльце, почувствовала, как ей не хочется идти домой, где нет мамы, где темно и надо включить свет во всех трех комнатах, иначе будет казаться, что мама здесь и отдыхает у себя. Длинный зимний вечер трудно пробыть одной.

— Папа не раньше семи придет, — тихо сказала она.

— Ты что, Женечка? — не расслышала Тоня и, оглянувшись на подругу, мгновенно поняла. — Ты, может быть, к нам пойдешь? Мама рада будет, я тебе ягнят покажу. Смешные такие! Позанимаемся вместе.

— Да нет, Тося, — вздохнув, ответила Женя, — мне нужно дома быть к папиному приходу. Он не любит один…

— Двадцать раз вернуться успеешь, пока Михаил Максимович придет! — перебила Лиза. — Ах ты, бешеный парень! Что делает!

Это восклицание относилось к младшему Моргунову. Степа до сих пор околачивался на школьном дворе, хотя младшие классы давно кончили занятия. Бой, начавшийся в первое после каникул утро, затянулся надолго. Аккуратные насыпи снега, возведенные заботливым Мухамет-Нуром, школьным сторожем, рухнули и засыпали чистую дорожку. Мальчики, потные, красные, бестолково галдели, обсуждая какие-то тонкости игры. Среди них топтался Степа. Он был без шапки и ежеминутно наступал на длинный зеленый шарф, сползший с его шеи и одним концом зацепившийся за крючок ворота.

К ребятам спешил Мухамет-Нур. На его лице были отчаяние и негодование.

— Зачем так делать? — восклицал он. — Степа Моргунов, я тебе говорил «иди домой» или нет? Ты разве мальчик? Ты ненормальный человек! Мать скажет: «Это не мой сын!» Валенки портил, шапку терял…

Лиза прервала сетования Мухамета. Она подобрала Степину шапку, черневшую в сугробе, нахлобучила ее на голову мальчику, энергично замотала ему шею шарфом и крикнула:

— Сию минуту все по домам!

Ребята врассыпную бросились к воротам. Мухамет, тяжело вздохнув, снова взялся за лопату.

— Испортили вашу работу, Мухамет, — ласково сказала Тоня.

— Молодой еще, — ответил уже спокойно сторож. — Уроки слушать тяжело, бегать охота… Конечно, скучный ребенок тоже нехорошо. Вроде как больной… Ну, этот Степа очень веселый. Чересчур веселый… Даже не знаешь, что хуже.

Девушки посмеялись добродушию Мухамета и вышли на улицу.

— Ишь, улепетывает! — сказала Лиза, показывая на мчавшегося по дороге Степу, и сейчас же обратилась к Тоне: — Антонина, ты вот меня за Маню ругаешь, а зачем сама на Тольку накинулась? И Татьяну Борисовну так защищаешь… Неужели потому, что она у вас живет?

— Что ты! Мы даже ни разу не разговаривали как следует.

— Ну? А я думала, может, подружились очень…

— Да нет… Я ведь понимаю, что ребята правильно говорят…

— А почему же ты наперекор?

— Видишь, — нерешительно начала Тоня, — я из-за Надежды Георгиевны. Ведь плохую учительницу Надежда Георгиевна не выписала бы к нам, правда? Значит, наверно мы сами еще не разобрались. Все наладится. Надо только это настроение у ребят перебить. Надежде Георгиевне неприятно будет.

— Ну при чем тут Надежда Георгиевна? Ты просто нам рты зажимаешь!

— Я только хочу, чтобы ваши рты не болтали много прежде времени. Не может быть, чтобы Надежда Георгиевна ошиблась.

— Тоня всегда о других думает, — сказала Женя. — Меня иногда даже смущает такое отношение…

— Здравствуйте, Евгения Михайловна! — Тоня дурашливо поклонилась Жене. — Очень рада слышать, что после стольких лет дружбы вас смущает мое отношение.

Женя слабо улыбнулась этой выходке, и Тоня обрадовалась, увидев улыбку на бледном лице подруги.

— Подожди, не дури. Я правда часто думаю, что если ты решила, как надо поступить, так и будешь действовать, хотя необходимости в этом никакой нет….

— Выражайся точнее, Женечка. Приведи конкретный пример, как говорит Петр Петрович.

— Ну, вот ты зовешь меня к себе, а я не знаю, хочешь ты со мною побыть или думаешь, что так надо поступать, когда подруга… когда у подруги… словом, ты понимаешь…

— Пример неудачный, — сказала до сих пор молчавшая Нина. — Конечно, Тоня от души тебя зовет. Но вообще-то она на такие поступки способна, по-моему… ну, сознательные, великодушные, что ли… Вот я думаю, если бы кому-то из нас предстояло по выбору что-нибудь замечательное, необыкновенное… в Москву, скажем, поехать… я, да и всякая девушка, мечтала бы, чтоб меня выбрали, а Тоня, пожалуй, отказалась бы в пользу другого. Подумала бы, что справедливей будет, если Пасынков поедет или Лизка…

— Да ведь тут, девчата, два чувства. Которое сильнее, тои победит, — решительно сказала Лиза. — Скажи правду, Женя: тебе к Кулагиным хочется пойти?

Женя молча кивнула.

— А пойдешь?

— Нет… Боюсь папу пропустить.

— Ну вот. И ясно все.

Девушки дошли до угла и распрощались с Женей;

— Совсем извелась Евгения, — сказала Лиза, когда Женя скрылась за дверью. — Одни глаза остались. А не стонет, не жалуется.

— Да, — тихо отозвалась Тоня. — Она мне как-то говорила, что потерю кого-нибудь из близких не смогла бы перенести, а я ей сказала, что она еще себя не знает. Так и вышло…

В следующие дни Тоня продолжала уверять товарищей, что ей очень нравится Татьяна Борисовна, но вскоре убедилась, что надобности в этом нет: никто не собирался тревожить Надежду Георгиевну и сообщать ей, что у молодой учительницы дело идет не совсем ладно. А Сабурова и сама ясно видела, что Новикова еще не завоевала доверие класса.

Глава восьмая

— Шефы идут! — крикнул вихрастый подросток, вбегая в барак. — Шефы! Лариоша впереди шагает. Несут чего-то!

— Староста! Савельев! Иннокентий, встречай! — зашумели ребята.

— Встретим! — с достоинством ответил Савельев, здоровий белокурый парень, и, поспешно пригладив волосы, распахнул дверь.

Десятиклассники вошли в барак. Длинная, просторная комната сияла чистотой. Потолки были заново побелены, жирно блестели свежей краской окна. Посреди комнаты накалялась большая железная печь, и по вымытому, еще влажному полу тянулись уже просохшие полоски.

Илларион приготовил торжественную речь, но когда, ослепленный светом ничем не занавешенной лампочки, разглядел эту чистоту, то забеспокоился совсем о другом:

— Ребята! Валенки обметайте! Не натоптать бы здесь!

Школьники снова высыпали за дверь, энергично счищая снег с валенок.

Торжественность минуты, таким образом, пропала, и когда все возвратились обратно, Рогальский протер очки и сказал просто:

— Ну, ребята, порядок у вас полный. Точно новоселье. Мы пришли вас поздравить. Примите наши скромные подарки! — Он пожал руки молодым горнякам.

Тоня, Женя и Нина начали развязывать пакеты.

— Полочки — работы наших учеников Соколова и Мохова, — продолжал Илларион. — Это — Соколов. Он нынче в легком припадке меланхолии… Кланяйся, Анатолий. А та жизнерадостная личность — Андрюша Мохов. Андрюша, ты что стены так вдумчиво изучаешь? Побелка нравится?

— Да я гляжу, куда бы полки повесить, — невозмутимо пробасил Андрей.

Ребята со смехом и шутками окружили школьников:

— Да вы раздевайтесь, грейтесь!

— К печке поближе!

— У нас тепло теперь. Все щели замазали!

— Сейчас, сейчас. Вот книги возьмите.

Тоня распаковала пачки книг.

— Здорово!

— Это подарок!

Книги пошли по рукам.

— Гляди, ребята: «Как закалялась сталь»!

— «Овод»! Давно про эту книгу слышал!

— Эх, «Тихий Дон»! Полный! А я только первую часть читал.

— Ребята! Все книги нужно прочитать, — строго сказала Тоня, — скоро доклад у вас будет о советской литературе.

— Кто докладчик-то?

— Сама я к вам приду.

— Хорошо!

Петя Таштыпаев и Ваня Пасынков передали горнякам несколько застекленных и окантованных портретов вождей и писателей, а Женя с Ниной преподнесли им пестрый абажур своей работы.

— Давайте сейчас всё развесим и расставим по местам, — предложила Тоня.

Бойко застучал молоток. Все работали с увлечением.

— Еще занавески для окон девочки сшили, да Моргунова с ними что — то запаздывает, — заметил Илларион.

— Кто-то идет! Не она ли?

Но это была не Лиза, а Новикова. Десятиклассники встретили ее с нескрываемым удивлением:

— Татьяна Борисовна, вы?..

— Разве вы знали, что мы здесь?

— Пришла посмотреть, как у вас дела идут, — громко сказала Татьяна Борисовна.

Не могла же она признаться своим ученикам, что ее послала сюда Сабурова.

«Внешкольную работу ты, по-моему, совсем запустила, Таня, — укоряла Надежда Георгиевна. — Кроме как в классе, с ребятами не встречаешься. Для начала сходи-ка сегодня в рабочее общежитие. Все твои там будут».

Стараясь скрыть свое смущение, Новикова схватила один из портретов и принялась прибивать его, поминутно роняя гвозди.

Ее приход нарушил веселое настроение ребят. Горняки примолкли, а школьники стали переговариваться вполголоса.

— Ребята, — неожиданно спросила Нина, — вам этот вечер ничего не напоминает?

— Ну как же!

— Волковых помните?

— А тетку Матрену?

Все дружно захохотали.

Во время войны комсомольцы и старшие пионеры помогали в хозяйстве женщинам, оставшимся без мужей. За это особенно ратовал Павлик Заварухин, хотя Илларион с ним горячо спорил:

— Ты пойми, это ведь тимуровская работа по существу… пионерское дело. Так и в журнале «Пионер» написано.

— Ну, а где написано, что комсомольцам нельзя этим заниматься? — возражал Павел. — Все хорошо, что людям на пользу… И Надежда Георгиевна так считает. Тебе, Тоня, с девчатами надо в первую очередь к Волковым сходить. Женщина мается с пятью детьми, отец на фронте. Кому бы и помочь, как не нам! А мы ребятишек на елку позвали, да и успокоились! Узнайте, что можно для них сделать.

Тоня с подругами побывала у Волковых. В маленьком, запущенном доме сделать можно было многое. Мать работала, а старшая девочка разрывалась между школой и семьей. Когда школьницы пришли, маленькая хозяйка, вся перепачканная сажей, топила печку.

Старшеклассницы решили сразу же взяться за работу. Они сняли шубы и схватились за ведра и тряпки. Девочка изумленно смотрела на них и изредка тихо говорила:

— Эту бутылку нельзя выкидывать, мама не велела. То ведро не берите — худое.

К вечеру пришла сама Волкова. Она не выразила никакой радости при виде чисто убранного жилья и вымытых детей.

— Батюшки! Пол-то мыли, поди, из новой лоханки! — восклицала она. — Занавеску пеструю куда дели?

Девушек такое поведение сильно охладило, но Павел принял его как должное:

— Не привыкли к этому и стесняются, наверно. Народ ведь у нас гордый. Вы, главное, держитесь так, чтобы люди не подумали, будто у нас месячник помощи или кампания какая-то. Всем говорите, что мы считаем школу и прииск одной семьей. Когда в семье кому-нибудь трудно, другие ему помогают.

Сабурова внесла в это новое дело свойственные ей спокойствие и порядок. Но работу молодежи не сразу поняли и оценили. Не обошлось и без забавных историй.

Жила на прииске старуха Матрена Филимонова, тетка «ушлая», как говорили про нее, самостоятельная и весьма самолюбивая. Муж ее погиб еще в гражданскую войну. Матрена тогда осталась с выводком крепких, белоголовых, похожих па молодые грибки ребятишек. Положение ее было отчаянное, и Матрену, против всех правил, взяли работать в шахту. В то время это было еще редкостью. Женщины под землей не работали, и существовало поверье, что баба в шахте приносит не — счастье. Соседки боязливо взглядывали на Филимониху и удивлялись, как она справляется.

А великанша Матрена работала с такой неженской силой, так зычно покрикивала на товарищей и подручных, что скоро ей дали прозвище «баба-штейгер»[5]. Так оно к ней и прилипло, хотя штейгеров давно не стало, а сама Филимониха поставила на ноги сыновей, женила старшего и уже не работала в шахте. Она нянчилась с внучатами, держала в страхе невестку и дочерей, а три сына ее воевали.

Кто-то из ребят проболтался внуку Матрены, что комсомольцы собираются заглянуть и к ней. Баба-штейгер загоняла всех домашних, выскребла и без того чистые комнаты, вымыла и приодела ребят. Белая скатерть на столе, аккуратно разостланные половики, тепло и уют встретили школьников в этом доме.

— Гости дорогие, пожалуйте! Прямо к самоварчику угодили! — запела Филимониха. — И шанежки только из печи… Извините, что не помазаны. Нынче сметанки-то нету…

Девушки переглядывались и смущались. Они хотели было объяснить, зачем пришли, но Матрена, не слушая, попросила всех раздеться и подала веничек, чтобы обмести валенки.

— Вас, дорогие, много. Снегу мне нанесете, придется после вас полы обратно мыть.

Она заставила комсомольцев осмотреть кроватки внуков, их одежду, рассказала, кто чем болел, и похвасталась отметками в тетрадях старшего внука — первоклассника. Мальчишка бабушке не перечил, но, убирая со стола свое добро, фыркнул в рукав.

— Нечего хаханьки разводить! Ежели люди интересуются, как живем, нужно показать! — строго прикрикнула Матрена. — И вы, умницы, не скальтесь! — обратилась она к дочерям и невестке.

Вместо того чтобы работать, школьники должны были чинно рассесться за столом и пить чай с шанежками. Петя Таштыпаев предложил было наколоть Филимонихе дров, но она замахала руками:

— И-и! Что ты, дорогой! Наколоты! Полный сарай. Да куда тебе против моих девок! Они начнут колоть — земля дрожит!

Заметив на куртке Мохова болтающуюся пуговицу, Матрена принялась пришивать ее.

— По чужим домам бегамши, пуговицы растеряешь… Народу-то у нас людно. Все оборветесь, дорогие! А эта варежка чья? Твоя, Лиза? Давай дыру зашью, тебе, поди, некогда. А ты пей чай-то, пей!

Десятиклассники со смехом вспоминали этот случай:

— Ядовитая тетка, что говорить!

— Честное слово, — сказал Петр, — я тогда испугался, что она баню топить побежит.

— А помните, — заговорила Тоня, — когда дочери ее уехали, а невестка заболела, она сама пришла в школу, попросила, чтобы мы помогли?

— Как же! — подхватила Нина. — Пашу Заварухина вызвала: «Девушек не пришлешь ко мне вечерком, Павлуша? Может, помогут чем ни то?»

Увлекшись воспоминаниями, школьники не заметили, что их внимательно слушают не только обитатели барака и Татьяна Борисовна. Незнакомый молодой человек с круто вьющимися русыми волосами и высоким лбом тоже прислушивался к разговору. Илларион, увидев его, просиял:

— Познакомьтесь, ребята: это Кирилл Захарович Слобожанин, новый, только что выбранный секретарь приискового комсомола.

— Пришел поздравить товарищей с настоящим жильем. Давно пора было за это дело взяться, — говорил Слобожанин, оглядывая общежитие.

Он обошел молодежь, здороваясь с каждым и переспрашивая фамилии.

— Суханов? Крепильщиком работаешь? А это твой брат, что ли? Такой же поджарый да смуглый. Фамилия меткая у вас Сухановы. Ты, значит, Савельев? Староста? Слыхал про тебя… Ну, с твоей братией знакомь, — обратился он к Иллариону. — Нам надо со школой ближе подружиться. У вас комсомольская работа хорошо идет. Не мешает кое-чему поучиться верно?

Двигался он быстро, а на людей смотрел пристально и дружелюбно. Тоня даже слегка отшатнулась от него, таким восторженным показался ей взгляд Слобожанина.

Когда на маленьких полочках аккуратно разместились умывальные принадлежности, а на большой — книги, нашли свои места портреты и абажур закачался над столом, все уселись возле печки.

— Работы много впереди, — говорил Слобожанин. — Другое время настает, ребята, по-иному и работать нужно. За войну многому научились, верно? А кое в чем и отстаем. Я слыхал, третья шахта у вас хорошо идет, — обернулся он к Савельеву.

— Жаловаться нельзя, — степенно отозвался тот, и смешливое лицо его стало серьезным. — В шахте порядок. Утром придешь — выката[6] подметены, инструмент приготовлен. При хорошей организации и норма хорошая: не приходится уборкой рабочего места да подготовкой инструмента заниматься. Мечты, конечно, у нас о транспортере [7]. В шестой и девятой поставили, а у нас пока нету…

Тоня знала, что в шестой шахте, где работал Николай Сергеевич, недавно поставили транспортер, на который отец не мог нарадоваться. Она с интересом слушала Савельева.

— Поставят! — твердо сказал Слобожанин. — В этом не сомневайся.

— Надо бы получше учить молодых откатчиков, — вмешался до сих пор молчавший высокий парень. — Тачку многие катят так, что вся тяжесть приходится на руки, а не на колесо, да и торопятся… Сколько раз за смену съезжают с выкатов!

— Правильно! Пока снова тачку на выката поставишь да рассыпанные пески соберешь, время-то идет! Забойщику надо бы быстрей подкайливать породу под новое крепление, а он должен помогать тачки накладывать.

— Я вот как крепильщик скажу, — начал старший Суханов: — стойки тоже часто подаем несвоевременно…

Разговор становился все шумнее. Ребята торопились рассказать о своих бедах и недостатках. Слобожанин слушал каждого, быстро кивая и изредка вставляя верное и дельное слово.

«Пожалуй, не все мы так относимся к ученью, как они к работе, — подумала Тоня. — А мы ведь в тепле и чистоте за книгами сидим, не то что они — под землей, частенько ночью…»

Словно подтверждая ее мысли, раздался резкий гудок. Протяжный звук медленно плыл над затихшим по-вечернему поселком.

— Пора в ночную, ребята! — Савельев встал. — Поторапливайтесь!

— Что же ты сам не торопишься? — спросил Слобожанин.

— Я свободный. Отгуливаю за переработку.

Молодежь поднялась.

— Я, товарищ Слобожанин, вот над чем задумываюсь, — вдруг заговорил Савельев: — нельзя ли у нас в шахтах лавным способом работать?

— Как это? Лавы в твердых породах удобны, а у нас ведь пески, — сказал кто-то из горняков.

— Что это такое вообще — лава? — заинтересовалась Новикова.

— Ну как же! — охотно пояснил Савельев. — Мы в забоях работаем. Забой не шире четырех метров, а лава — широкая выработка: пятнадцать-двадцать метров. Там подготовки рабочего места ждать не надо. Фронт работ широкий, есть где развернуться.

— А обвалы? Сыпучесть породы? — спрашивали ребята.

— Конечно, лавы надо применять там, где кровля устойчивая. Разве у нас таких участков мало? На Ленских приисках не только в мерзлоте лавный способ применяют, но и в таляках[8], вот что замечательно. Значит, и у нас вполне можно… Рабочей силы много освободится, производительность вверх пойдет…

— Вот ты о чем задумываешься! Интересно… — с улыбкой сказал Слобожанин.

— «Интересно» не то, что он над этим задумывается, — сердито вмешалась Тоня (ей показалось, что Слобожанин без внимания выслушал взволнованные объяснения паренька). — Если он передовой рабочий, вполне естественно, что его занимают новые методы. Само предложение интересное. Его обдумать, обсудить надо…

— Правильно! — Слобожанин стремительно обернулся к Тоне. — У нас ценных предложений десятки. Мы все обсудить должны. И притом, — он возвысил голос, — очень внимательно, без спешки. Все производство коренным образом будем менять. Ведь нужно добиться полной механизации работ, стахановское движение развить так, чтобы не отдельные ударники в героях ходили. По-стахановски работать должны бригады, смены, целые шахты… Немалый труд предстоит!

Он задумался, а когда заговорил, Тоню поразила грусть в его голосе.

— Людей мало, — как-то интимно, доверительно сказал он. — Люди сейчас как воздух нужны, как хлеб. Эх, ребята! Не узнаете вы свой край через несколько лет!.. Но для этого народ нужен. Каждый толковый работник для нас сейчас клад.

Прозвучал второй гудок, и ребята, торопливо натягивая ватники, стали прощаться со школьниками:

— Ну, спасибо, товарищи шефы, за внимание.

— За книжки особенно!

— Не забывайте!

— Увидимся в клубе.

Когда все разошлись и с гостями остался один Савельев, десятиклассники тоже стали собираться по домам, но в это время явилась запоздавшая Лиза. Она принесла целый ворох накрахмаленных марлевых занавесок. [8]

— Опоздала? — весело спрашивала она. — Разглаживала, вот и задержалась. Татьяна Борисовна, и вы здесь? Девочки, помогайте. Сейчас мы их приладим!

С тобой разговор особый будет, Моргунова, — нахмурясь, сказал Илларион. — Газету вывесили?

— Ой, нет. Ила! Сто раз слово себе давала не связываться с Заморозовой, да уговорили поручить ей оформление. И, как на грех, ведь рисует она хорошо! Конечно, подвела…

— Так вот что я тебе скажу, — резко прервал ее Рогальский: — не Заморозова тут виновата… Кто редактор школьной газеты? Ты! Не надо поручать дело человеку, на которого не надеешься. А поручила — проследи. Или тебе, комсомолке, это не ясно?

Рогальский отчитывал Лизу решительно и холодно. Лицо его сделалось «каменным», как говорили ребята.

Лиза, смущенная тем, что ее пробирают при незнакомых людях, молчала, покусывая губы. Слобожанин с интересом смотрел на нее.

— Как подвела, гадюка! — прошептала она Жене, когда Илларион умолк. — Вот доверилась ей — и что вышло! Теперь срамись тут из-за нее!

— Мы еще на собрании будем говорить об этом, — снова загремел Рогальский. — Придется, очевидно, переизбрать тебя.

— Пожалуйста! — упавшим голосом ответила Лиза.

Рогальскому бросилось в глаза бледное лицо Жени, с явным сочувствием смотревшей на подругу.

— Я уверен, что любая наша девушка, вот Женя Каганова например, вела бы себя в таком случае совершенно иначе. А почему? Она человек выдержанный, к работе относится честно. Лично я буду предлагать на собрании ее кандидатуру.

Женя слабо порозовела и испуганно заморгала, а Ила неуверенно взглянул на Тоню. Не увлекся ли он? Женя недавно перенесла тяжелую потерю, ей сейчас не до газеты… Но Тоня, незаметно кивнув ему, спокойно сказала:

— Женя — человек добросовестный и с этой работой, конечно, справится. Но ты, по-моему, зря так на Лизу нападаешь. Мы ведь в последнее время очень плохо ей помогаем. Редколлегия давно не собиралась.

— Вообще отстаем! — заявила Нина. — Литературный кружок запустили…

— И клубную работу надо наладить, — подхватил Мохов.

— Ну, ребята, вы обо всем сразу, — сказал растерявшийся Илларион. — Нашли место! Для этого школа есть. Кому интересно о наших делах слушать?

Слобожанин захохотал.

— Ничего, ничего! — крикнул он. — Ты, друг, ведь первый начал. А нам очень интересно, — подмигнул он Савельеву. — Вы нас слушали, и мы послушаем…

— А что, в самом деле! — продолжала Тоня. — Сколько времени ждем, когда литературный кружок соберется. Ребята вот о Сане Григорьеве хотели поговорить. «Два капитана» все читали. Идет спор, почему Саня Григорьев стал таким смелым, мужественным. Потому ли, что упражнял волю, или на него больше влияла окружающая обстановка…

— Петр Петрович начал в клубе занятия по химии с приисковыми ребятами, просил нас помочь, а мы ничего не делаем, — заявил Мохов.

Татьяна Борисовна слушала, опустив голову. Каждое слово было упреком ей, именно ей. Мелькнула даже мысль, что ребята нарочно затеяли этот разговор.

Что делать! Не хватает времени! Решив не возиться с планами, как Надежда Георгиевна, она скоро убедилась, что уложить программный материал в отведенное ей количество часов она не сможет. Увлекается, делает длинные отступления, говорит не о главном… Надежда Георгиевна была права, когда твердила о пользе планирования.

Теперь Новикова все вечера просиживала над подготовкой к урокам, тщательно выписывая планы.

Первая часть урока — опрос… Она соображала, что спрашивать и кого вызывать. Вторая — новый материал. Третья опять опрос, закрепляющий новое. Она начала составлять таблицы орфографических и стилистических ошибок, разработала обширную программу чтения… Не впала ли в крайность, заботясь только об учебном процессе? Жизнь школьников проходит мимо нее. Со всеми своими недоразумениями они бегут к Сабуровой или к Петру Петровичу. А она еще думала, что ребята его не любят!

Новикова молча слушала десятиклассников, хотя видела, что Тоня и Илларион посматривают на нее выжидательно.

Наконец Рогальский встал со словами:

— Ну, для собрания материала хоть отбавляй. Попрошу каждого подготовиться по затронутому им вопросу.

— И мне следует над всем этим подумать, — сказала Татьяна Борисовна, но так тихо, что никто не слыхал.

— Строже, строже к себе надо относиться, ребята! — сказал на прощанье Слобожанин.

Простившись со школьниками, он вышел из барака. Новикова молчаливо последовала за ним.

— Пошли и мы. Поздно, — сказал Петр Таштыпаев.

— Подождите! Занавески-то нужно повесить! — напомнила несколько приободрившаяся Моргунова.

— Это мы мигом! Давай сюда.

— А энергичный парень Слобожанин, — задумчиво сказала Тоня. — Отец про него рассказывал… Он ведь недавно только приехал. В городе тоже был на комсомольской работе.

— Этот порядочек наведет, будьте спокойны, — решила Лиза.

— А вы знаете, девушки, — тихо начала Нина, оглядываясь на ребят, — я ему понравилась. Вот честное слово! Он на меня так посмотрел!..

— Ой, а мне показалось, что на меня! — простодушно удивилась Женя.

— Тихоня-то наша какова! Не обольщайся, Женечка: смотрел он только на меня, Лизавету Моргунову, самую рыжую из вас да еще получившую при нем выговор.

— Знаете, подруги, — сдерживая улыбку, но стараясь говорить важно, сказала Тоня, — вы все совсем еще глупые девчонки.

— А ты умная? — сейчас же обиделась Лиза.

— Не особенно, — призналась Тоня, — потому что мне почудилось, что он с меня глаз не сводил.

Тоня, не удержавшись, фыркнула, и сейчас же раздался громкий хохот. Девушки испуганно обернулись и увидели ребят, неслышно подкравшихся к ним.

— Слыхал, Илка? — кричал Мохов. — Не дает им покоя его взгляд! Ах, если бы он знал… Вот умора!

Серьезный Илларион повалился на чью-то постель в припадке смеха.

— Дорогие вы мои, — сказал он, отдышавшись и протирая очки, — он же на всех так смотрит! У него глаза такие. Будто увидел что-то замечательное или великая идея пришла ему в голову… А вы…

Он махнул рукой и снова засмеялся. Веселились и другие ребята. Лишь Соколов упорно молчал.

Тоня раза два взглянула на него. На лице Анатолия оставалось замкнутое и упрямое выражение, как ей показалось — принятое специально для нее.

«Что с ним, не понимаю!.. — подумала она. — Поговорили тогда, в новогоднюю ночь, откровенно, по-дружески, а он через несколько дней дерзостей наговорил… Теперь сам же дуется… Ну, пусть потешится! Я тоже не стану ни с чем к нему обращаться. Пожалуйста! Не навязываюсь в друзья!»

Глава девятая

Анатолий тоже не понимал, что с ним делается. Грубость, с которой он накинулся на Тоню при их встрече на каникулах, удивила его самого. Он словно ждал случая поссориться с Тоней. Это было легче, чем попрежнему молча ждать Тониной улыбки или приветливого слова.

После первой встречи с новыми товарищами полтора года назад он с особенным вниманием стал приглядываться к Тоне. У этой рослой девушки были такие серьезные темносерые глаза, какие бывают у ребенка, увлеченного игрой или книгой. Толя безотчетно радовался, когда эти глаза загорались смехом, с удовольствием прислушивался к звукам Тониного голоса, если она напевала что — нибудь или отвечала урок. Его обрадовало открытие, что Тоня много читала, любит музыку, редко ведет с подругами разговоры о «тряпках», к которым так презрительно относятся мальчики.

У них быстро установились хорошие товарищеские отношения. Порою они серьезно спорили, говорили о книгах, о школе. Он стал замечать отсутствие Тони. Если она не приходила в класс, день казался Анатолию очень длинным. Каждая пустячная просьба девушки наполняла его гордостью, и он старался как мог угодить ей. А Тоня, казалось, ничего не видела.

Для Анатолия стало привычным ожидание: вдруг Тоня сделается тихой и задумчивой, скажет, что она понимает все… И тогда можно будет рассказать, как он постоянно думает о ней, как радуется, если она оживленно и дружески говорит с ним, как часто вечерами бродит он по улицам в надежде встретить ее. После этой беседы ему станет удивительно легко.

Дальше мечты Анатолия не шли, а несостоявшаяся беседа столько раз повторялась в его воображении, что он знал ее наизусть. И вдруг Тоня сама, не дав ему высказаться, заговорила о том, что он тщательно скрывал. И не только заговорила, а ясно дала понять, что не хочет объяснений на эту тему. «Она не должна была так поступать! Это вышло грубо, неделикатно», — твердил себе Толя.

«Что же изменилось?» — задавал он себе вопрос. Точно так же Тоня относилась к нему и год назад… Почему же тогда он мог быть спокойным, даже веселым, а теперь ему так плохо? Придя из школы и усевшись за уроки, он часто отрывался от книги и подолгу смотрел в одну точку, ни о чем не думая. Он перестал вырезать из дерева человечков и смешных зверушек. Инструменты и заботливо заготовленные чурки покрывались пылью. Порой Толя ленился даже разогреть себе еду и либо до — жидался прихода матери, либо отламывал кусок хлеба и вяло жевал его. Вечерами он скучал в одиночестве, но на предложения товарищей пойти куда-нибудь отвечал отказом, говоря, что хочет заниматься.

Его в самом деле беспокоили учебные дела: кое-что на уроках математики осталось для него не совсем ясным, потому что он невнимательно слушал учителя. И по истории он в последний раз отвечал не так, как всегда; Лидия Ивановна посмотрела на него удивленно и, ставя тройку, заметила:

— Что с тобой сегодня, Соколов? Или нездоровится?

Подогнать пропущенное было, собственно говоря, делом двух-трех вечеров, и Толя каждый день хотел этим заняться, но дальше добрых намерений не шел. Вечера проходили бесплодно, и он едва успевал бегло просмотреть заданные уроки. Его одолевало недовольство собой. Все валилось из рук, и не то сон, не то лень клонила голову.

В недолгие часы, проводимые с матерью, Толя был замкнут, говорил неохотно, раздражался. Удивленный взгляд ее рождал в нем еще большее раздражение.

Зинаида Андреевна знала своего сына. Деятельный, здоровый мальчик всегда радовал ее прямотой, мягким, открытым характером. Редкие вспышки беспричинного упрямства всегда можно было победить лаской и спокойствием. Люди часто говорили ей, что юноша хорошо воспитан. Толя был приветлив, сдержан, без тени грубоватого молодечества, которым любят щеголять мальчики. Зинаида Андреевна привыкла к похвалам сыну и принимала их как должное.

Теперь с печалью и страхом следила она за переменой в характере Анатолия. Причины этой перемены были ей ясны.

С полгода назад разговорчивая Анна Прохоровна Моргунова, любившая «веселую докторшу», шепнула ей с улыбкой: «Сынок-то ваш, говорят, по Тонюшке Кулагиной сохнет». Зинаиду Андреевну рассмешило слово «сохнет». Очень уж оно не вязалось с румянцем и ясными глазами Анатолия. Она тогда сказала Моргунихе, что это вполне естественно в Толины годы, но в глубине сердца ощутила укол. Значит, завелись у сына тайны, о которых другие знают, а она и не подозревала. Близорукими оказались ее материнские глаза.

В тот день, когда школьники ходили в общежитие, Толя был особенно раздражен с утра. Он отвечал матери так небрежно, что Зинаида Андреевна ушла на работу в подавленном состоянии и весь день не могла избавиться от гнетущего чувства обиды.

Вечером, вернувшись домой, она нашла сына у стола, загроможденного посудой. Он невесело посвистывал, заглядывая по временам в лежащую перед ним книгу. Зинаида Андреевна побледнела от негодования, но, сдержав себя и стараясь говорить спокойно, спросила:

— Не противно тебе сидеть в таком беспорядке? Мог бы хоть немного прибрать комнату к моему приходу.

— Не хотелось — и не прибрал, — проворчал, не поднимая головы, Анатолий.

Обычно его не приходилось просить о помощи. Все маленькие хозяйственные дела он делал охотно, весело и без напоминаний. Но в последнее время эти несложные обязанности стали явно тяготить его.

Зинаида Андреевна молча сняла валенки и достала домашние туфли. Прежде их приносил ей сын, но с недавних пор перестал оказывать и эту всегда трогавшую ее услугу.

Сквозь опущенные ресницы Толя видел, как мать постояла посередине комнаты, как бы соображая, с чего начать, затем решительно собрала со стола посуду и унесла ее в кухню. Ее быстрые, легкие движения и особенно то, что, выходя, она не взглянула в его сторону, еще усилили Толино раздражение. Когда через полчаса комната была приведена в порядок и мать, поставив на стол миску с горячим супом, позвала его обедать, он буркнул, что не хочет есть.

— Да что с тобой происходит, скажи на милость?

Никогда прежде Толя не видел у матери такого выражения глаз. Это был насмешливый, оценивающий взгляд чужого человека.

— Ты отвратительно ведешь себя…

Толя внезапно вскочил, отшвырнул в сторону книгу и закричал:

— Оставь меня в покое! Слышишь? Подумаешь, преступление — комнату не прибрал! Кажется, можно избавить меня…

— Толя!..

Этот недоуменный окрик сразу отрезвил Анатолия. Он сам испугался своей выходки и растерянно взглянул на мать. Бледная, она стояла перед ним. Маленькие руки ее дрожали, и она, чтобы унять эту дрожь, крепко сжала конец перекинутого через плечо полотенца, так что на смуглой коже ясно обозначились побелевшие косточки.

— Как ты посмел так говорить со мной!

Толя шагнул к матери, но она отстранилась:

— Не подходи ко мне! Я не хочу с тобой объясняться! Я глядеть на тебя не могу… Так распуститься, раскиснуть… так не владеть собой! Мой взрослый сын… Комсомолец! Мой друг и помощник!

Эти последние слова Зинаида Андреевна выговорила так презрительно и отчужденно, что Толя, махнув рукой — дескать, пропадай всё, — выбежал из комнаты.

Он долго стоял в кухне, не зная, куда деваться от едкого стыда. До слуха его внезапно доходил и опять пропадал равномерный стук падающих из крана капель. Моментами, точно просыпаясь, он с удивлением оглядывал кухонную утварь, словно вопрошая сковороды и кастрюли, как могло случиться, что он так обидел родного человека.

В тишине, окружавшей его, возник слабый звук. Сначала Толя не понял, что это такое. Но в следующий миг до него дошло: мама плачет. Его бросило в жар от подступившей к сердцу жалости и любви. Он кинулся к ней.

Зинаида Андреевна действительно плакала, сидя над остывающей тарелкой супа и попрежнему держа в руках полотенце. Милые, косо прорезанные глаза поднялись на Анатолия.

— Прости меня, мама!

В срывающемся голосе и сведенных бровях сына мать почувствовала его душевное смятение. И первым движением ее было обнять юношу, разгладить непривычные складки на чистом лбу.

Но она отвела глаза, вытерла слезы и сказала почти спокойно:

— Сядь, Анатолий. Расскажи мне все.

Толя говорил тихо, часто останавливаясь.

Зинаида Андреевна изредка задавала вопросы, а больше слушала. Глаза ее засветились добрым вниманием. Смешные, совсем еще детские переживания! Но сын ее мягок, он незащищен ни самомнением, ни эгоизмом. Для таких, как он, и смешные детские переживания могут стать настоящим горем. Как найти нужные слова? Как помочь ему обрести душевную крепость?

— Я тебя не буду уверять, что чувство твое скоро пройдет, слышишь, Толя? Я-то знаю, что будет так, но ты мне не поверишь. Тебе сейчас трудно и кажется, что так будет всегда. Но ведь многие, почти все, в твоем возрасте испытывают то же самое.

— Ты смотришь со стороны, мама…

Зинаида Андреевна улыбнулась:

— И я ведь была молода, Толя. И в ранней юности тоже страдала от чувства, которое казалось мне огромным. Но об этом даже никто не знал. А жизнь, ученье, работа были так интересны, что очень скоро мне пришлось удивляться, куда же это огромное чувство девалось… Это проходит, как дождь. Порою вспомнишь с улыбкой или с грустью. Но это грусть о первой поре юности. Чудесная пора, но она только порог к большой, настоящей жизни. Жизнь тебя изменит, и другими глазами ты взглянешь…

— Нет, нет, мама! Никогда не взгляну на Тоню чужими глазами!

— Что же, если ты будешь благодарно и ласково вспоминать о ней, это хорошо. Хорошо сохранить добрую память о своей первой мечте. Но долго жить одной мечтой человек не может. Ты ведь понимаешь, что жизнь твоя только началась…

— Понимаю… Я хочу жить и работать. Знаю, что делаю только первые шаги… И ты права, наверно, что это мечта. Но почему же…

— Почему она приносит тебе боль? Это бывает… Но не стоит ничего человек, который сломается оттого, что первая мечта его не осуществилась. Где же воля твоя, где характер? Почему так мало в тебе силы?

Анатолий задумался.

— Вот ты восхищался подвигом Саши Матросова, искал книги о нем. Скажи, можно себе представить, чтобы Саша вел себя, как ты сейчас?

— Нет, конечно… — тихо сказал Толя. — Он выдержанный был.

— Ты сам нашел нужное слово. Подумай, а каково же мне сознавать, что мой сын никогда не будет способен на подвиг!

— Почему ты так говоришь? — обиделся юноша. — Может быть, и я в исключительный момент…

Чтобы совершить подвиг в исключительный момент, надо быть собранным и в обыкновенное время, в будни. Почему ты считаешь, что надо быть сильным только в особенные дни? Ты презираешь будни? А я вот люблю их. В будни как будто ничего приметного не случается, но именно в будни человек растет, идет вперед… И в буднях этих много героизма, Слабости они не терпят…

— Стыдно быть слабым, это я понимаю. Я, как говорится, поддался своему настроению.

— А это ведь легче всего. Сегодня ты грубо говорил со мной, завтра перестанешь учиться, потом.

Анатолий встал:

— Мама, не продолжай! Я сорвался… Может, не сразу возьму себя в руки, но так распускаться больше не стану. Я буду бороться… Веришь мне?

— Я верю, сын. И, пожалуйста, не обижай Тоню. Ты ведь ее уважаешь. Зачем же срывать на ней досаду за то, что она не так относится к тебе, как ты хочешь?.. Ну, и довольно об этом.

Они еще поговорили о Толиных школьных делах.

— Математику ты подгонишь в ближайшие же дни. Договорились?

Зинаида Андреевна заставила Толю поесть и отправила спать, а сама еще долго думала о сыне. «Я буду бороться», — вспомнила она наивные слова и улыбнулась.

«Да, он понял, понял… Я, кажется, никогда с ним так горячо не говорила. А как бы сейчас был нужен отец!»

Зинаида Андреевна вздохнула, вспомнив последнее письмо мужа. После войны майора Соколова оставили работать в Германии. И вот он пишет, что раньше чем через год-два не сможет приехать.

А Толе казалось, что он уже не чувствует себя одиноким. Чудесный человек мама! Она все понимает… Да, он сильный, он докажет это. И Тоня должна увидеть его силу.

Глава десятая

Как ни готовилась Тоня к беседе с молодыми горняками, но, идя после уроков в общежитие, чувствовала себя неуверенно. В сумке у нее лежал аккуратно переписанный и проверенный Надеждой Георгиевной доклад, примеры были подобраны, характеристики героев ясны. Как будто все в порядке, а страшно…

Она распахнула дверь в барак и сейчас же увидела, что ее ждали.

Посередине знакомой Тоне длинной комнаты с жарко топящейся печью был приготовлен стол, накрытый листом чистой бумаги, перед ним полукругом расставлены табуретки.

Уже отдохнувшие после ночной смены, подтянутые, аккуратно одетые ребята приветливо встретили Тоню.

Все уселись, и она уже откашлялась, собираясь начать, но в сенях послышались возня и сдержанный смех.

— Девчата, никак, пришли! — сказал кто-то.

— Какие девчата? — не поняла Тоня.

— А из женского общежития. Тоже хотели послушать.

— Заходите, девушки, да не галдите так! — крикнул белокурый староста Савельев.

Девушки, размотав платки и шали, скинув полушубки, шумно расселись. В комнате остро запахло снегом.

Тоня, смущаясь, поглядывала на это пополнение. Тех, кто жил в мужском бараке, она уже не раз встречала на лекциях и беседах, устраиваемых школьниками, а в женском общежитии ей бывать не приходилось. Но на лицах девушек отражалось такое искреннее любопытство и ожидание, что она успокоилась. Однако первая фраза доклада, подготовленная еще вчера, показалась ей сухой и напыщенной, и она просто спросила:

— Ребята, что вы читали за последнее время?

— «Радугу» Василевской!

— «В окопах Сталинграда»!

— «Народ бессмертен» Гроссмана!

— «Я вот замечательную старинную книгу прочитал: «Обрыв»!

— Лучше «Чапаева» книги нету!

— Мне Горький нравится!

Выяснилось, что большой и неуклюжий парень-забойщик, с сердитым и в то же время сонным лицом, знает наизусть множество стихов, а подвижным чернявым братьям Сухановым так понравился «Сын полка» Катаева, что они ничего другого и читать не хотят.

— Уж мы нарочно проверяли, — со смехом говорил Савельев. — Ежели у Кости или Димки в руках книга, то непременно «Сын полка». Даже дрались из-за нее. Наизусть заучивают, что ли?

— Выдумает тоже — наизусть! — обиженно отозвался младший Суханов. — Хорошую книгу лишний раз почитать охота.

— Ты вот над другими смеешься, — в упор обратилась к Савельеву худенькая, бледная девушка с прозрачными голубыми глазами, — а сам почему не расскажешь, что читал?

— Могу, — ответил, не смущаясь, Савельев. — «Как закалялась сталь» прочел.

— Понравилась?

— Чудной вопрос! Как такая книга может не понравиться! — настороженно ответил парень, видимо чувствуя какой-то подвох.

— А Корчагин-то? — допытывалась девушка. — Павка? Признаешь, что молодежь на него должна походить?

— Еще бы! Конечно, признаю.

— Поймала я тебя, Иннокентий! — с торжеством, без улыбки сказала строгая девушка. — Павку Корчагина признаешь, а сам что делаешь? Разве Павка пришел бы на работу выпивши, как ты вчера? Пить-то он не умеет, — так же серьезно обратилась она к Тоне, — расслаб весь, смеется все время, тычется без толку туда-сюда. Сколько раз тачку перевернул… Забойщик не понял, в чем дело, говорит: «Ты, верно, сегодня нездоров». Мыто сообразили, какое у него нездоровье!

— Смотри, куда повернула! — изумленно сказал Савельев. — У нас же о литературе разговор, а ты об чем?

— Нет-нет, это тоже к литературе относится! — закричали девушки.

— Литература учит, как жить.

— Книгу хвалишь — поступай, как она говорит.

— Ты ответь: Павка Корчагин поступил бы так?

Савельев должен был признать, что никогда Корчагин так бы не поступил.

— Ясно! Да он покраснел бы за тебя, если б узнал!

— Так я же случайно… — оправдывался Савельев. — В привычке нет у меня выпивать.

— Насчет привычки мы бы с тобой не здесь говорили, а на комсомольском собрании, — неумолимо отрезала голубоглазая девушка.

Парни с интересом следили за спором.

— Постойте, как же так? — озадаченно спросил рослый забойщик. — Значит, я стихи любить права не имею, потому что на героев не похож? А в стихах-то не всегда герой и бывает…

— Не в этом дело, — вмешалась Тоня, — но случается так: человек говорит, что стихи любит, а сам бывает грубым…

— Вот-вот! — подхватили девчата. — Он как раз так: вечером в бараке стихи Пушкина читает, а утром на работе ругается вовсю!

— Зачем примечать все только плохое за человеком? — возмущенно сказал забойщик. — Я, может, не со зла ругаюсь, а просто так… к слову.

— Значит, не любишь ты стихи! После слов, которые сам Пушкин написал, ты «к слову» ругаться способен?

— А если Г орького взять? — несмело спросил вихрастый подросток.

— Горький упорству учит, силе, справедливости, — сказала Тоня, — у него многому поучиться можно.

— А вы, — грустно заметила бледная девушка, — книгу прочитали — в глаза она вам вошла. Потом похвалили изо рта вышла. А в голове-то что осталось?

— Что же мы, попки-попугаи по-твоему? — спросил забойщик.

— Над книгой другой раз сколько передумаешь.

— Напрасно ты, Зинка, всех, кроме себя, дураками считаешь!

— Себя-то я уж вовсе умной не считаю! — Девушка посмотрела на Тоню, словно ища помощи. — Я про геройство люблю, — продолжала она, — а сама трусиха. Мышей даже боюсь…

— Вот это, однако, неправда! — отозвался забойщик. Как насчет мышей — не знаю, а неприятности всякие ты любому в глаза говорить не боишься.

— Это разве геройство! — вздохнула девушка, не замечая насмешки.

— А правда! — оживленно заговорили ребята. — Зинка хоть мастеру, хоть директору все, что думает, выложит.

— Так и нужно. Зина правильно поступает, сказала Тоня, — и к литературе подходит правильно. Ведь не для того писатели пишут, чтобы развлечь вас на часок. Они хотят, чтобы книга учила, как жить, работать, помогала думать… И Пушкин ведь говорил, что его помнить будут за то, что он чувства добрые стихами пробуждал и свободу славил.

— Ну, а советская литература? Она ведь особенно такая? спросил Савельев.

— Да. Она… она… — Тоня долго искала нужное слово. — По-моему, ребята, она чувству ответственности учит.

— Перед обществом? Так надо понимать?

— И перед государством. И перед семьей. И перед самим собой.

— Вопросы все важные ставит! Насчет труда… — задумчиво сказала Зина. — А для каждого человека его работа — самое главное.

— Знаете, друзья, может будет такое счастье и перед выборами выступит товарищ Сталин, — сказала Тоня. — Вот он, конечно, будет говорить о работе. Скажет о работе всей страны, а каждый человек поймет, что и как ему самому нужно сделать.

— Да, это так!

— Очень правильно вы говорите!

— А Горький… — с петушиным задором вставил свое слово вихрастый подросток, — он ведь еще в старое время многое написал, а мне думается, его можно советским писателем назвать…

— Конечно, так и называем: Горький — зачинатель советской литературы.

— Вот о нашей работе, о золоте, почему мало пишут?

— Еще скажите: писатель из головы выдумывает или из жизни берет?

Тоня поворачивалась в ту сторону, откуда слышался вопрос, торопилась ответить, нередко становилась в тупик, рылась в памяти, подбирала примеры. Случайно взглянув на ходики, висевшие в простенке между окнами, она поняла, что беседа длится уже около двух часов, и испугалась:

— Доклад-то я не прочитала!

— На часы не смотрите! — крикнул тот же вихрастый подросток. — Не часто так поговорить удается.

Тоня благодарно взглянула на него, а бледная девушка сказала заботливо:

— Нет, пора нашему беседчику домой идти. Никак, буран начинается.

Она отдернула занавеску. Белые вихри проносились в темноте мимо окна. Выл ветер. Тоня заспешила.

Ее провожали до дому всей гурьбой. Пришлось торопиться, так как буран разыгрывался не на шутку. Но и по дороге, несмотря на резкий, мешавший говорить ветер, споры и вопросы продолжались.

— Пришла! У меня уж сердце не на месте, — встретила Тоню мать. — Что на дворе-то делается!

— Метет, страсть!

Ветер выл все злее. Тоня, радуясь, что больше никуда не надо идти, зазвала к себе в комнату отца, чтобы рассказать ему о беседе с молодежью.

В кухне Варвара Степановна говорила с Новиковой о буранах:

— Февраль у нас частенько вьюжным бывает… Но такого бурана давно не было. В эту погоду из дому выходить никак нельзя.

Татьяна Борисовна слушала недоверчиво.

— А я как раз собираюсь к Надежде Георгиевне.

— Смотрите, снесет вас в овраг, замерзнете. Разве можно! Да вы без привычки! — уговаривала ее Варвара Степановна.

— Что вы, ведь я не маленькая! И вчера был ветер и нынче утром. Здесь так близко, я мигом добегу.

— И вчера и сегодня утром пустяки были. Вы послушайте, как задувает. Нет-нет, нельзя идти!

Новикова ничего не ответила, а когда Варвара Степановна ушла в спальню, накинула шубку и выскользнула за дверь.

Сначала ей показалось, что ничего особенного она не испытывает. Правда, было трудно дышать, никак не удавалось захватить достаточно воздуха. Но, сделав несколько шагов в непроницаемой, мутной мгле, она с ужасом почувствовала, что ветер подхватывает и несет ее, а удержаться на месте нет сил. Перелетев улицу, как на крыльях, она упала в сугроб.

Пригнувшись к земле, молодая учительница отдыхала от резкого, слепящего вихря, потом попробовала встать, но это удалось не сразу. А когда она наконец поднялась, то сейчас же снова упала.

«Дура… дура… не послушалась!.. — твердила она себе. — Ведь в двух шагах от дома действительно можно замерзнуть. Что же делать?»

Не решаясь опять подняться, она начала ползти, опираясь на руки. Но и это медленное продвижение доставалось ей с огромным трудом. Она постоянно останавливалась и осторожно втягивала в себя воздух через мех воротника.

На мгновенье ей представилась залитая светом станция московского метро. Она словно ощутила под ногами твердый пол из разноцветных каменных плиток, увидела теплый мрамор стен, матовые тюльпаны светильников, решетчатые ступени эскалатора.

Но странное дело: вместо того чтобы горько пожалеть обо всем этом великолепии, Татьяна Борисовна развеселилась.

«Посмотрели бы московские подруги, как Таня Новикова ползет на четвереньках!.. — подумала она. — Точно сон какой- то… А ведь я доберусь… Ну-ка, еще немножко!»

Так, подбадривая себя, она ползла, отдыхала и снова ползла. Какое счастье! Калитка. Теперь уже близко!

Она была около самого крыльца, когда дверь распахнулась и Николай Сергеевич с фонариком в руках начал всматриваться во мглу и кричать:

— Татьяна Борисовна! Товарищ Новикова! Эй-эй!

Упорный, неослабевающий ветер срывал с губ Татьяны Борисовны ответный крик. Она подтянулась еще и схватила Николая Сергеевича за полу тулупа.

Старый мастер подхватил Новикову и ввел ее в дом. Варвара Степановна, которая не могла простить себе, что проглядела уход молодой учительницы, с тревогой вглядывалась в ее лицо. Но Татьяна Борисовна была хотя и напугана, но очень весела. Она, зябко передергивая плечами, пила горячий чай и подсмеивалась над своей неудачей.

— Упрямая какая! Все по-своему хочет! — шепнула Тоня матери.

— Неопытна, — спокойно сказала мать. — Теперь будет знать. А характер есть. Не растерялась.

Тоня подсела к отцу. Николай Сергеевич сосредоточенно крутил рычажок радиоприемника.

Задумавшись, она прослушала какой-то музыкальный отрывок, потом несколько фраз передававшейся лекции.

Спустя несколько минут Тоня взволнованно переглянулась с отцом. Радио донесло гул жарких аплодисментов. Овация продолжалась долго — медленно затихала, потом возникала вновь. И наконец раздался спокойный, единственный в мире голос.

Николай Сергеевич вскочил, крикнув:

— Идите скорее! Сталин говорит!

Подошли Варвара Степановна и Новикова.

Серьезно и негромко, словно беседуя отдельно с каждым, кто его слушал, товарищ Сталин говорил о минувшей войне:

— «Что касается нашей страны, то эта война была для нее самой жестокой и тяжелой из всех войн, когда-либо пережитых в истории нашей Родины.

Но война была не только проклятием. Она была вместе с тем великой школой испытания и проверки всех сил народа…»

Тоня снова взглянула на отца. «Выдержали проверку, да еще как!» — прочитал в ее глазах Николай Сергеевич и ласково кивнул дочери.

Сталин говорил о победе советского общественного и государственного строя, о победе армии, промышленности, сельского хозяйства. Его прерывали горячие аплодисменты.

У Николая Сергеевича блестели глаза, он выпрямился:

— Вот сейчас, сейчас он скажет! — шептал старый мастер. — Слышите? О новой пятилетке!

— «Основные задачи нового пятилетнего плана состоят в том, чтобы восстановить пострадавшие районы страны, восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства и затем превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах.»

Отец поднял палец и наклонил набок голову.

— Так. Так. — повторял он. — Восстановить и превзойти. Иначе и быть не может!

— А потом? — шепнула Тоня. — Когда восстановим?

— Будет и об этом. Помолчи.

— «Что касается планов на более длительный период, то партия намерена организовать новый мощный подъем народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем.» — говорил вождь.

Речь кончилась, но все еще долго стояли перед приемником, слушая неистовые рукоплескания и счастливые, возбужденные голоса.

Потом начался сбивчивый и взволнованный разговор.

— Понастроим такого, о чем и не мечтали люди никогда! — радостно улыбаясь, говорила Тоня.

— Работа пойдет! — откликнулся отец. — Теперь поработать для мирной-то жизни всем особенно в охоту.

— Карточки-то отменят, как хорошо! — радовалась Варвара Степановна. — И цены снизят! Все делается для народа.

Татьяна Борисовна рассказывала, каким бывает Большой театр в дни торжественных собраний:

— На сцене красные знамена. Густой такой цвет. бархат. Много-много цветов. Бюст Ленина, а над ним — большой портрет Сталина. Люстры сияют. И народу в зале!.. Рабочие, ученые, военные. Все здесь!

Тоня в радостном нетерпении схватила бумагу и карандаш. Завтра же нужно собрать актив. Молодые горняки захотят побеседовать о речи вождя. Надо кое-что обдумать, записать.

Совсем поздно, когда ветер немного стих, пришел весь занесенный снегом дядя Егор Конюшков, приятель отца:

— Не мог утерпеть, Николай Сергеевич. Слыхал?

— Как же не слыхать!

— Насчет всемирного значения победы как сказал товарищ Сталин, а?

Во многих домах поселка в эту ночь долго горел свет, и в следующие дни в семьях, шахтах, бригадах горячо обсуждались перспективы новой пятилетки. А бураны продолжали бушевать, и старики говорили, что уже лет двадцать не было таких ветров. С утра дни обещали быть ясными, но после полудня небо нависало все ниже и ниже. Становилось почти темно, и в классах зажигали свет. Иногда после занятий Мухамет-Нуру и старшим мальчикам приходилось разводить по домам малышей.

Последний буран бушевал с особенной силой в ночь под воскресенье. У Моховых обвалилась стенка хлева, и сильно зашибло корову. Надо было немедленно исправить повреждение. Отец Андрея, раздобыв лошадь в колхозе Белый Лог, собрался за лесом, но ехать один не мог: плохо слушалась раненая рука. Андрею пришлось отправиться с отцом в тайгу, а потом чинить хлев. Новую стенку поставили, но приготовить уроки Андрей не успел. Он решил на другой день пораньше прийти в школу, чтобы попросить учителей не вызывать его. Все знают, что такое буран, и никто не заподозрит его в лени.

Получилось совсем не так, как было задумано. Уставший Андреи проспал и пришел в класс, когда урок химии уже начался.

Петр Петрович, человек добрый и справедливый, имел свои особенности: опоздания всегда очень сердили его. Он был убежден, что тот, кто опаздывает, не может хорошо знать урок.

Глядя на круглое, румяное лицо Мохова, Петр Петрович хмурился. Андрей показался ему сегодня особенно оживленным. Опоздавший, по мнению Петра Петровича, не имел права так выглядеть.

Кончив объяснение нового материала, Петр Петрович вызвал Андрея. Тот отказался отвечать, и учитель, поставив ему двойку, спросил Женю Каганову.

Андрей громко крякнул от огорчения и, оторопело мигая, сел на свое место. После урока его окружили товарищи.

— Ты что, толком объяснить не мог Петру Петровичу, в чем дело? — спрашивала Лиза.

— Да он ничего и слушать бы не стал. Сказал, как отрезал: «Садитесь, два». И сейчас же: «Каганова, можете отвечать?»

— Не надо было спать! — сердито сказала Тоня. — Сам знаешь — отказываться нужно во-время.

— Ну что же теперь делать? Не встречался с двоечкой уже года четыре, вот довелось и повидаться.

Толя Соколов с выражением кроткого терпения взглянул на Мохова:

— Может быть, ты все-таки форсить двойкой не будешь, а поговоришь с Петром Петровичем? Скажи, что хочешь исправить отметку.

Андрей проворчал, что не в его привычках бегать за преподавателями и просить вызвать его еще раз.

— Ну и целуйся со своей двойкой! Никто от этого не заплачет! — не выдержала Лиза.

Однако все следующие дни Соколов уговаривал Мохова не портить себе табель, и Андрей наконец пошел к Петру Петровичу. Тот выслушал его и сказал:

— Что же ты сразу не объяснил, в чем дело? Если не прогулял, а проработал — положение, брат, меняется. Останься-ка сегодня вечером в школе, я тебя спрошу.

После уроков они около часа просидели в пустом классе. Андрей на все вопросы ответил хорошо, хотя Петр Петрович спрашивал по всему пройденному.

— Ну что же, Мохов, недурно. Считай, что двойки у тебя нет. Вместо нее стоит четверка. Журналы уже заперты в учительской, так я завтра скажу Татьяне Борисовне, чтобы она переправила отметку.

Обрадованный Андрей рассказал о своей удаче товарищам. Соколов был очень доволен:

— Я же тебе говорил!..

— Неужели расстался со своей двоечкой? — с притворным участием спросила Лиза. — Ведь так ей обрадовался!

Андрей не обиделся и только сказал:

— Балаболка ты, Моргунова!

История эта скоро забылась. Но в конце месяца Татьяна Борисовна стала обсуждать с классом отметки и объявила, что у Андрея двойка по химии.

— Как же это вы, Мохов?

— Нет у меня двойки! — крикнул громче, чем полагается, Андрей. — Меня Петр Петрович переспрашивал!

Новиковой не понравилась его горячность, и она ответила сухо:

— Вероятно, и тогда вы отвечали не лучше. В журнале стоит двойка.

В классе поднялся шум. Татьяна Борисовна удивленно взглянула на учеников.

— Разрешите… — встал с места Рогальский. — Петр Петрович действительно вторично спрашивал Мохова и обещал сказать вам, что надо переправить отметку.

— Вот как? Почему же сам Мохов не позаботился об этом?

— Наверно, положился на Петра Петровича.

— Странно… Или Мохову только показалось, что он отвечал на четверку, или Петр Петрович забыл мне об этом сказать.

— Нет! Петр Петрович такие вещи не забывает! — запальчиво крикнул Мохов. — Вот вы забыли, это да! Вам-то все равно, двойка у ученика или четверка!

Андрей выпалил все это одним духом и выбежал из класса.

Татьяна Борисовна вспыхнула, но взяла себя в руки, только глаза сощурила, и спокойно дочитала ученикам отметки. Вечером она пошла к Сабуровой.

В теплой комнате на круглом столе шумел маленький самовар. Надежда Георгиевна только что вымыла голову, и розовое моложавое лицо ее казалось еще моложе от распущенных пушистых волос. Она озабоченно отводила их в сторону и говорила:

— Хорошо, что пришла. Я хочу, чтобы ты сама рассказала, как все произошло. Тоня Кулагина говорила мне об этой истории. Десятиклассники сильно встревожены.

— Когда вы видели Кулагину?

— Она и сейчас здесь. — Сабурова указала на дверь в другую комнату. — Роется там в книгах.

— Почему же она так уверена, что прав Мохов, а не я? — обиженно и громко заговорила Новикова, не обращая внимания на предостерегающие знаки Сабуровой. — Это уж местный патриотизм какой-то! Она, вероятно, не может допустить, что кто — то из ее товарищей может ошибиться…

— Тише же! — возмущенно сказала Сабурова. — Она может услышать. И что ты только говоришь, Таня! Сама недавно школу кончила, прекрасно понимаешь, что такое чувство ответ — ственности за товарищей, а из упрямства…

— Конечно, вы всегда станете на их сторону… — перебила Новикова и умолкла, услышав голос

Тони:

— Я выбрала книги. Большое спасибо, Надежда Георгиевна.

Тоня стояла на пороге, держа в руках пачку книг. Губы ее были сжаты, она не смотрела на молодую учительницу.

— Выбрала, Тоня? Ну, читай на здоровье.

— До свиданья!

Тоня сдержанно поклонилась и вышла. Сабурова покачала головой:

— Боюсь, что она слышала твои слова. Это неприятно…

— Да ничего она не слышала, я тихо говорила. А Мохову, как хотите, я сбавлю отметку за поведение.

— Десятикласснику сбавлять балл за поведение? Это случай у нас неслыханный. Нечестности мы за Андреем не замечали. Паренек был трудный, это верно… Прежде часто без предупреждения уходил в Шабраки… Сестра там у него живет. Он соскучится и убежит к ней, а здесь его разыскивают.

— Ну вот видите, какой недисциплинированный!

— Так ведь он тогда мальчиком был! Последние годы его выровняли. А ушел отец на фронт — на Андрея вся забота о доме легла. И он справлялся, хоть и тяжело ему приходилось. Прошлым летом на тракторе работал в колхозе. Благодарность тогда получил. Мачехе своей он очень помог, хоть и не много хорошего от нее видел. Всю нежность и ласку она своим детям отдает…

— Мохов работал трактористом? Я об этом ничего не знаю.

— Ты еще многого о них не знаешь… Погоди, кажется стучат. Войдите!

В дверь протиснулась грузная мужская фигура в дохе.

— Петр Петрович? Случилось что-нибудь?

Завуча на прииске считали нелюдимым человеком. Был он одинок и жил, окруженный всяческим зверьем, одно время даже медведя воспитывал. Кроме школы, он никуда не ходил и у Сабуровой появлялся в исключительных случаях.

Он кивнул хозяйке и пошел было к дивану, но, вспомнив, что не снял доху, мешковато повернулся и вышел за дверь.

Сабурова тем временем подобрала и заколола волосы, достала из шкафчика еще чашку.

— Ну, освободились от своих мехов, Петр Петрович? Присаживайтесь.

— Я, собственно, зашел узнать, не увидите ли вы нынче Татьяну Борисовну, — угрюмо начал гость, — а она, на мое счастье, и сама здесь.

Словно собираясь с мыслями перед тем, как начать разговор, он задумчиво прихлебнул крепкого, почти черного, чая. Надежда Георгиевна знала его вкусы, и Петр Петрович говаривал, что она одна из немногих женщин, умеющих по-настоящему приготовлять чай.

Сабурова с улыбкой ждала. Ей было известно, что завуч не умеет и не любит разговаривать с малознакомыми людьми. Но сегодня он удивил ее, решительно обратившись к Татьяне Борисовне:

— Двоечку Мохову не переправили своевременно? Теперь ерунда получается… Сейчас Соколов Анатолий ко мне прибегал…

Сабурова повесила на спинку стула посудное полотенце, за которое было взялась, и пристально посмотрела на Новикову. Лицо Татьяны Борисовны потемнело. Она рассердилась:

— Должна огорчить вас: не помню, чтобы вы просили меня переправить эту отметку. Не было такого разговора. А выяснить это можно было бы и завтра.

— Нет, извините, на завтра я такие дела откладывать не привык. Ко мне приходит староста десятого класса и говорит, что Мохов, разобиженный, опять удрал в Шабраки. Все его товарищи возмущены несправедливостью. Выходит, что я Мохова обманул. А я их никогда не обманываю. Нет, я решил выяснить немедленно. Относительно же нашего с вами разговора придется потрудиться и вспомнить.

Новикова со страхом взглянула на Петра Петровича, он же внезапно протянул руку за лепешкой и начал сосредоточенно пить чай.

— Петр Петрович не мог тут ошибиться, — заговорила Сабурова. — Его точность…

— Да Татьяна Борисовна сейчас сама вспомнит, — уже более миролюбиво сказал покончивший с чаем Петр Петрович. — Ну-с, прошу сосредоточиться. Вы были дежурной по школе. В большую перемену вышли на крыльцо, смотрели, как ребята играют в снежки. Девятиклассник Сулейманов сильно ударил Славу Черных. Вы сделали ему замечание, потом стояли задумавшись. Я к вам подошел и сказал про Мохова. Вы ответили: «Хорошо, сделаю». Ну, вспомнили?

Лицо Новиковой медленно и густо краснело: она действительно вспомнила.

В тот день ее с утра мучило недовольство собой, своей работой, отношением к ней ребят. А тут еще произошел случай, сам по себе незначительный, но сильно испортивший ее настроение.

Ваня Пасынков не пришел в класс, и она, поставив в журнале против его фамилии «птичку», спросила Таштыпаева:

— Вы не знаете, почему Пасынкова нет?

— У них большая стирка сегодня, — невозмутимо ответил Петя.

Новикова решила, что он издевается над ней, и вспыхнула так, что юноша удивленно посмотрел на нее.

Через некоторое время она задала тот же вопрос Моргуновой, и Лиза тоже сказала:

— Стирают они.

«Разыгрывают меня! Сговорились…» — подумала Татьяна Борисовна.

В перемену она накинула шубку и вышла из школы. Стоя на крыльце, с грустью думала, что ученики не уважают ее, что она им чужая. В эту минуту подошел Петр Петрович.

В ушах Новиковой прозвучал даже тон ее ответа. Так безучастно сказала: «Хорошо, сделаю», и тут же, погрузившись снова в свои грустные мысли, начисто забыла о двойке Мохова, словно никогда не слыхала о ней.

У Татьяны Борисовны было такое растерянное лицо, что Петр Петрович отвернулся и сказал:

— Вспомнили? То-то! Сколько там у вас, Надежда Георгиевна, пахарь напахал?

Петр Петрович говорил о бронзовых часах с фигурой согбенного пахаря. Их преподнесли Сабуровой товарищи, когда исполнился первый год ее работы в воскресной школе. Они искали часы с сеятелем, но не нашли и после долгих споров все-таки решили выгравировать под пахарем любимые молодежью того времени строчки: «Сейте разумное, доброе, вечное». Надежде Георгиевне шел тогда двадцатый год, и с тех пор четыре десятилетия часы тикали на столике у изголовья ее постели.

В последнее время пахарь стал капризничать. Часы шли то лежа на боку, то опрокинутые навзничь, требовали завода два раза в сутки и немилосердно отставали.

Высчитав, что если пахарь напахал десять, то это должно означать без четверти одиннадцать, Сабурова проводила Петра Петровича и, вернувшись в комнату, сказала Новиковой:

— Откуда у тебя такое недоверие к ребятам, Таня?

— Надежда Георгиевна, в этом случае я виновата, но у меня были основания не доверять. Они смеются надо мной…

Татьяна Борисовна рассказала о стирке в семье Пасынковых. Надежда Георгиевна покачала головой:

— Мучаешься, тревожишься по пустякам, вместо того чтобы узнать, в чем дело.

Она объяснила, что у Пасынковых десять человек детей и когда у матери много домашних дел, Ваня ей помогает, как старший. Все в школе об этом знают и не беспокоятся: Ваня всегда догонит товарищей.

Новикова слушала, опустив глаза.

— Иди-ка домой и ложись спать. Ошибку эту тебе придется поправить.

Татьяна Борисовна благодарно взглянула на Сабурову — она ждала длинных наставлений.

Идя домой по тихим улицам поселка, молодая учительница думала о своем детстве. Рано потеряла родителей… Воспитывалась у тетки — женщины холодной, требовательной… Новикова вспоминала свою постоянную детскую настороженность, недоверие, готовность отразить обиду. Поэтому, наверно, она внешне резка, кажется порой даже высокомерной, а внутренне полна неуверенности да еще мнительна не в меру. Как можно завоевать доверие учеников, если сама им не доверяешь! Педагог должен уметь воспитывать, а ей еще самое себя воспитать надо… Нелегкая задача!

Глава одиннадцатая

Педагогический совет начался с обсуждения успеваемости выпускного класса. Сабурова была довольна. Тройки как четвертные отметки сохранятся только у двух учеников. Надо полагать, что к концу года они сменятся четверками. К экзаменам на аттестат зрелости допустят безусловно всех, но как ребята сдадут испытания? Нездоровье, случайные неприятности, растерянность — все может повлиять в такой важный момент на ученика.

Надежда Георгиевна знала, что волнуются на экзаменах всегда лучшие ученики, не желающие терять признанного положения отличников, и за них опасалась больше, чем за троечников.

Впрочем, что гадать прежде времени! Кажется, никто из преподавателей не тревожится за ребят…

Она обвела взглядом стол. Хмурый добряк Петр Петрович… Ловкий, веселый физкультурник Александр Матвеевич, холодноватый Федор Семенович… Энергичная Клавдия Ильинична — географ, скромная Лидия Ивановна — историк… Да, все они довольны выпускным классом, и все сейчас думают о дальнейшей судьбе недавних девочек и мальчиков.

А Таня Новикова сегодня особенно задумчива. Неприятный вопрос, который сейчас придется решать, касается ее. Как-то она себя поведет?

Сабурова выпрямилась:

— Следующий вопрос — о поведении десятиклассника Андрея Мохова. История вам известна. Татьяна Борисовна забыла переправить ему отметку: взамен двойки по химии поставить четверку. Вместо того чтобы спокойно выяснить, в чем дело, поговорить с Петром Петровичем, Мохов нагрубил классной руководительнице, самовольно ушел из школы и отправился в Шабраки к сестре. За ним был послан староста десятого класса Анатолий Соколов. Вернулись они, Петр Петрович?

— Вернулись. Оба здесь.

Новикова закусила губу: «Не меня спрашивает — классную руководительницу, а Петра Петровича!»

— Я жду, товарищи, ваших советов и предложений, — тихо произнесла Сабурова.

Первым заговорил математик:

— Я прекрасно понимаю, Надежда Георгиевна, что тяжело наказывать ученика десятого класса, юношу, который через три месяца окончит школу. Но я стою за суровое воздействие, если Мохов не поймет, что сделал. У меня в течение тех четырех лет, что я работаю здесь, он учился и вел себя неплохо, но в прошлом, как я слышал, за ним числились подобные самовольные поступки. Раньше это извинялось возрастом, но для десятиклассника, я полагаю, извинений нет. Пусть тяжелый урок пойдет ему на пользу в дальнейшей жизни.

Федор Семенович говорил, как всегда, очень гладко и назидательно.

— В дальнейшей жизни… да… — повторил, разглядывая свой карандаш, Петр Петрович. — А каково она сложится, дальнейшая-то жизнь? Суровое воздействие не на всех одинаково влияет. Мохов может и вовсе оставить школу, если сочтет наказание несправедливым.

Сабурова взглянула на Клавдию Ильиничну:

— А ваше мнение?

— Конечно, необходимо строгое внушение. Такие парни, как Мохов, на фронтах воевали, блокаду в Ленинграде выдерживали!.. А тут, подумайте, какая слабонервная барышня: Убегать, пропускать занятия… Безобразие!

— Откуда вы знаете, как Мохов вел бы себя на фронте или в Ленинграде? — грубовато спросил Петр Петрович.

— Я глубоко убежден, что он вел бы себя малодушно, — решительно заявил Федор Семенович.

— А я в этом вовсе не уверен.

— Как я понял, Мохов был очень оскорблен тем, что ему не поверили, — заговорил Александр Матвеевич. — Особой благовоспитанностью Андрей, конечно, не отличается, — улыбнулся он, — но парень хороший.

— Что думает классная руководительница? — спросила Сабурова.

Татьяна Борисовна быстро вскинула на директора глаза и ответила, запинаясь:

— Я считаю… я думаю… что надо позвать сюда Мохова и… и поговорить с ним.

— Так… Вызвать его, конечно, нужно. Вызов на педагогический совет — для ученика большое событие. Он волнуется и безусловно запомнит все, что ему скажут. Значит, следует установить, как с ним держаться. Позвольте теперь мне сказать свое мнение о Мохове… Да, юноша неуравновешенный. Я думала, что за последние годы он научился владеть собой, но оказалось, что это не так. А между тем Андрей нередко проявлял выдержку. Помните его работу в колхозе прошлым летом? Наложить на Мохова строгое взыскание легче всего, но та ответственность, которую несет советская школа за каждого ученика, должна предостерегать нас от легких путей…

Сабурова говорила медленно, наклонив голову, положив руки на край стола, словно рассуждала сама с собою. И когда она кончила, никто больше не упомянул о «суровом воздействии».

— А теперь, Петр Петрович, — сказала Сабурова, — будьте добры, попросите сюда учеников.

Андрей, Илларион и Анатолий вошли в учительскую.

Соколов был бледен, и лицо его казалось осунувшимся. Нелегко ему дался сорокакилометровый пробег на лыжах в село и обратный путь оттуда. По дороге его несколько раз обгоняли попутные машины, но он не поднимал руку. Все школьники ходят на лыжах в Шабраки, он не хуже других дойдет.

Анатолий шел весь день и добрался до села страшно усталый, но довольный. Переночевав у сестры Андрея, он утром отправился обратно с товарищем. Вдвоем идти было легче. Теперь ноги и поясница ныли, но Соколов был горд, что выполнил поручение Сабуровой и комсомольского комитета, а заодно сдал экзамен на лыжника.

В глазах Рогальского под очками пряталась тревога. Ила два дня волновался за Соколова. Непременно хотел идти, а вдруг не дойдет? Лыжу сломает, или буран начнется. Все-таки не здешний, непривычный… Да уговорит ли еще упрямого Мохова вернуться? Сейчас эти страхи казались Рогальскому пустыми. Что могло с Соколовым случиться? И как посмел бы Андрей не вернуться в школу?.. Но что скажет педагогический совет? Илларион на предстоящем комсомольском собрании вынужден был клеймить невыдержанного товарища, но сейчас желал одного: чтобы не слишком сурово покарали Мохова.

Круглое лицо Андрея было румяно, как всегда, но выражало полную растерянность. Он ежеминутно облизывал губы и глядел в сторону, избегая смотреть на учителей.

— Здравствуй, Андрей, — обратилась к нему Сабурова.

Мохов спохватился, что не поздоровался ни с кем. Вечно он сплошает! Вот Илларион и Толька как вошли — поклонились.

— Здравствуйте, Надежда Георгиевна! Здравствуйте, Петр Петрович! — торопливо начал Андрей и умолк.

За столом сидели все его преподаватели, и ему показалось, что будет очень глупо, если он начнет здороваться с каждым в отдельности.

На лбу у Андрея выступили мелкие капли пота, он переминался с ноги на ногу и молчал.

— Очень хорошо, что ты вернулся, Мохов, — продолжала Сабурова. — Ты, наверно, и сам понимаешь, что нам надо поговорить.

— Здравствуйте, товарищи преподаватели! — вдруг громко выговорил Мохов.

Он наконец нашел подходящее обращение.

От его громкого голоса Лидия Ивановна вздрогнула, а Сабурова и Александр Матвеевич улыбнулись.

Андрей еще больше смутился и забормотал:

— Я… вы не думайте, Надежда Георгиевна… Я, если бы Соколов не пришел, сам бы вернулся… Вот спросите у него… я собирался…

Ища подтверждения своих слов, Андрей обернулся к Соколову. Толя молча кивнул.

— Очень хорошо. А теперь объясни, пожалуйста, как ты — ученик десятого класса, комсомолец — позволил себе самовольно бросить занятия и уйти?

Андрей молчал. Лица педагогов казались ему холодными и строгими. Петр Петрович насупился, всегда веселый Александр Матвеевич не смотрит на него и рисует что-то в блокноте, а Татьяна Борисовна глядит во все глаза. Радуется, конечно, что сейчас ему придется просить у нее прощения. А он не будет! Ни за что! Ему преподаватели всегда верили, только она…

Сабурова видела состояние Мохова. Ей искренне хотелось прийти ему на помощь. Но она сдержалась. Пусть заговорит сам. Она не заметила, как Татьяна Борисовна вдруг встала со своего места и, обойдя стол, приблизилась к Андрею.

— Вот что, Мохов… — сказала она, и на лице ее появилось застенчивое выражение, так что все товарищи ее заметили вдруг, как она еще молода. — Вот что… Я ведь перед вами виновата. Я действительно забыла, что Петр Петрович говорил мне о вашей четверке. А я вообразила, что вы неправду мне сказали. Извините меня, пожалуйста.

Изумление переполнило Мохова. Он сделался еще краснее.

Толя и Илларион не дыша смотрели на эту сцену. Вот она какая! Может быть, права была когда-то Тоня: Надежда Георгиевна плохому человеку класс не доверит… «Да ну же, Андрюшка, говори что-нибудь! — мучился Соколов. — Стоит, молчит, и красный какой! Как есть помидорина!» — вспомнил он слова Тони.

Мохов наконец отрывисто заговорил:

— Я сам виноват, Татьяна Борисовна… Надо выяснить было… Конечно, вы нас не знаете… Обидно мне показалось… Извините, характер у меня… Хотите верьте, хотите нет, — он вдруг смело и прямо взглянул на Сабурову, — в последний раз это было. Ни в школе, ни потом… никогда себе не позволю.

— Ты даешь нам слово? — спросила Надежда Георгиевна.

— Даю честное комсомольское!

— Мы принимаем твое комсомольское слово, Мохов. Ты знаешь, что и товарищи спросят у тебя отчет в твоем поведении.

— Знаю. Что вам сказал, то же и на комсомольском собрании повторю.

— Хорошо. Я еще буду говорить с тобой. Но это мы отложим на завтра. Придешь ко мне пораньше, до уроков. Ты, староста, — обратилась Надежда Георгиевна к Соколову, — подгони вместе с Андреем пропущенные уроки. Рогальский пусть останется здесь, а вы оба идите по домам.

Она помолчала и прибавила, зорко и ласково глядя на них:

— Спокойной ночи, мальчики.

Они давно не слыхали такого обращения и унесли с собой звук голоса и взгляд старой учительницы. Они не разговаривали, бессознательно не желая нарушать овладевший ими мир и покой.

На перекрестке около поворота к своему дому Толя протянул руку Андрею:

— Ну, будь здоров… мальчик!

— И ты, мальчик, будь здоров! — отозвался Мохов и, словно вспомнив что-то, стукнул Толю кулаком по плечу: — Спасибо тебе!

Соколов ответил таким же дружеским тумаком, и они расстались.

После ухода десятиклассников Татьяна Борисовна, еще смущенная, ни на кого не глядя, села на свое место рядом с Сабуровой.

— Скажи, Рогальский, — обратилась Надежда Георгиевна к Иллариону, — вы Мохова крепко бить собираетесь?

— Собирались крепко… — ответил Илларион. — Мы ведь полагали, что он упрямиться будет, а вон что вышло.

— Так вот, я хочу вам посоветовать: держитесь спокойно, дружественно. На такого человека, как Мохов, это лучше всего действует.

— Понимаю. Пробрать-то его все-таки надо.

— Пробирайте. Пусть почувствует ответственность перед товарищами, но не очень затрагивайте его самолюбие, без резкостей.

— Есть без резкостей, Надежда Георгиевна!.. Мне можно идти? Я там газету заканчиваю.

— Иди, Илларион.

Рогальский вышел. Помогая оформлять газету вновь избранному редактору, Жене Кагановой, он произносил про себя обвинительную речь против Мохова и не без сожаления отмечал, что она сильно потеряет, если исключить некоторые «резкости».

А заседание педагогического совета продолжалось.

— Я, товарищи, отложила разговор с Моховым на завтра, чтобы не нарушить того впечатления, которое произвел на него поступок Татьяны Борисовны.

— Да-а, — развел руками Федор Семенович, — если Татьяна Борисовна решила повиниться перед учеником, это, конечно, ее дело, но я должен заметить, что не считаю такое выступление удачным педагогическим приемом… Впрочем, посмотрим, какие плоды принесет ваш юный порыв.

Он строго взглянул на Новикову, а Надежда Георгиевна, отвечая ему, положила свою руку на руку молчавшей Татьяны Борисовны:

— Мне кажется, товарищ Новикова мало думала о педагогических приемах в данном случае. Она сделала то, что ей подсказало сердце. Но я уверена, что в применении к Мохову это оказалось как раз очень удачным «приемом».

— Несомненно! — буркнул Петр Петрович.

Во взгляде его небольших, глубоко посаженных глаз Новикова уловила искорку симпатии, и это невысказанное одобрение пожилого угрюмого человека глубоко взволновало ее. Она сидела молча, удивляясь переполнившему ее радостному чувству.

Перешли к вопросу о подготовке к экзаменам и едва успели с ним покончить, как Мухамет-Нур с фонарем в руках вошел в учительскую и сел на стул около двери.

Каким-то образом Мухамет всегда узнавал, что совещание подходит к концу, и появлялся в учительской со своим фонариком в эту минуту. Обычно он провожал домой далеко живущих учительниц.

Сабурова встала, чтобы объявить об окончании совещания, но Мухамет подошел к столу и вытянулся по-военному:

— Товарищ директор, разрешите обратиться.

— Слушаем вас, Мухамет.

— Два вопроса. Один насчет дров. Скоро будет нечем топить, — мрачно сообщил Мухамет.

— Это мне известно, — улыбнулась Сабурова. — Осенью нам дров не привезли. Но приисковое управление обещало дать. Я для того и передала вам накладную.

— Так вот — не будет дров. Новый директор отказ дает. Говорит: «Здоровые мальчики и девочки, сами нарубят». Говорит: «Мне надо выполнять план, людей мало. Машины, — говорит, — дам».

— Молодец! Честное слово! — сказал Александр Матвеевич.

— Но позвольте! — заволновался Федор Семенович. — Он ведь обязан помогать школе! Я считаю, что вы, Надежда Георгиевна, должны сами пойти к нему. Кстати и познакомитесь.

Новый начальник прииска приехал на Таежный только на днях. Сабурова еще ни разу не видела его.

— Думаю, что просить о чем-то с первой встречи не совсем удобно, — сказала она. — Человек еще не огляделся, работа на него свалилась большая…

— Согласен! — заявил Петр Петрович. — Наши старшеклассники не убогие и не малолетние. Отправить их на три дня в тайгу со мною, Александром Матвеевичем и Мухамет-Нуром — на три года дров заготовят.

— Мне тоже кажется, что это хорошее предложение. Мухамет, попросите сюда товарища Рогальского, если он не ушел.

— Здесь Ила. Газету клеит.

Илларион, выслушав, в чем дело, сказал, что на завтрашнем собрании молодежь обсудит вопрос о лесозаготовках.

— И вы, Петр Петрович, приходите на собрание, сразу организуем бригады.

— Прекрасно! Возражений, товарищи, нет? — спросила Сабурова.

— Нет, позвольте, — начал математик, — если вопрос ставится так, то я удивлен, что Петр Петрович, назвав участниками заготовок себя, Александра Матвеевича и товарища… э… э… Магомета, пропускает мое имя. Надеюсь, я не… как это вы сказали?.. не убогий и не малолетний и смогу принять участие в мероприятии, важном для всей школы.

Молодые учительницы кусали губы, чтобы не засмеяться. Их смешил и торжественный тон Федора Семеновича и то, что он никак не мог запомнить имени Мухамет — Нура и называл его не иначе, как Магометом.

Сабурова переглянулась с Петром Петровичем. Математик был весьма тщедушен. Живя на прииске уже несколько лет, он все еще не оправился после перенесенной в Ленинграде блокады, хотя его мать и сестра старались, чтобы он ни в чем не нуждался. Однако Федор Семенович никогда не жаловался на здоровье и не любил, чтобы о нем говорили как о больном человеке.

— Ну конечно, вы поедете, — успокоила его Сабурова. — Об этом нечего говорить. Давайте ваш второй вопрос, Мухамет.

— Отец помер, — печально сообщил сторож.

— Чей отец?

— Мой.

— Да, помню, вы говорили, что он сильно болел и как будто начал поправляться?

— Нет, не поправился.

— Вы, наверно, хотите поехать на похороны?

— Похорон был уже. Мать пишет: трудно с ребятами. Разрешите, товарищ директор, молодому братишке у меня жить. Пусть в нашей школе учится.

— Ну конечно, Мухамет! Берите брата к себе. Вам надо ехать за ним?

— Зачем? Я письмо посылать буду. Тетка привезет.

— Вот и хорошо. Будете воспитывать мальчика, сделаете из него хорошего человека, — ласково сказала Сабурова.

— А не может стать такой, как этот Степа Моргунов? — со страхом спросил Мухамет.

Все засмеялись.

— Да разве Степа такой плохой мальчик?

— Это не мальчик! — с глубоким убеждением ответил Мухамет. — Это я не знаю кто… Сестра Лиза — ничего, нормальный девочка, а он… — Мухамет махнул рукой. — Вчера помогал двор убирать. Десять дикий конь не может такой беспорядок сделать, как один этот Степа. Это не мальчик…

Не найдя более сильного выражения, чтобы определить сущность Степиного характера, Мухамет, покачивая головой, стал зажигать свой фонарь.

Глава двенадцатая

Утро было не холодное, но Николай Сергеевич, придя со двора и бросив на пол охапку, или, как он говорил, «беремя», звонких березовых дров, сказал Тоне:

— Морозец с утра силенок набирается, а к вечеру разгуляется. Смотри не застудись.

— Да нет, папа, я тепло одета.

— «Тепло»! В школу пробежаться — тепло, а в лесу и застыть недолго.

Николай Сергеевич был недоволен тем, что школьников посылают в тайгу. При Тоне он молчал, но когда она, весело кивнув родителям, ушла, а Варвара Степановна стала собирать ему завтрак, разворчался:

— Для того она, что ли, выросла, чтобы в лес по дрова ездить?

— А почему же и не съездить? В жизни, может, и потрудней придется.

— Ну нет, не затем я ее растил, чтобы ей в жизни трудно приходилось.

— Как же нам-то… — начала Варвара Степановна.

— Нам — это дело десятое. Мы простые люди, да в какое время жили! А она ученым человеком будет. Ей дорога открытая.

— Шоссе асфальтовое, что ли? — усмехнулась Варвара Степановна. — Включай мотор и дуй без ухабов? Неправильно, отец! Кто она такая, чтобы на готовеньком жить? Своим трудом добиваться должна. Ты все хмуришься да супишься на девушку, а сам рад бы пылинки с нее сдувать. Не беспокойся: крепкая, здоровая. Не беда, коли и поработает!

— Да, девушка такая… не дай бог. На пагубу парням выросла. Верно, мать?

На лице Николая Сергеевича отражалась такая гордость дочерью, что Варвара Степановна засмеялась:

— Люди говорят — хороша, а нам с тобой не дело свое дитя нахваливать… Ешь скорее, на работу опоздаешь.

Когда Тоня подошла к школе, десятиклассники уже толпились возле двух грузовых машин. У всех было радостное настроение. С шутками откликались на перекличку, затеянную Рогальским.

— Дубинской нет, значит. — Илларион поставил отметку в списке.

— Ясно, не придет! Не отпустил доктор.

— А ведь только вчера в клубе рассказывал насчет пользы физической работы на воздухе!

— Домой пришел, усы разгладил и сказал: «Но тебе, Ниночка, ввиду слабости здоровья от поездки в лес надо воздержаться», — решил Мохов.

Круглое лицо Андрея сияло, и светлокарие глаза щурились с особенно озорным выражением. Он все еще не мог нарадоваться, что так благополучно кончился его побег. Правда, разговор с Сабуровой вышел серьезным, но Андрей пришел к ней с полным сознанием своей вины и твердо повторил обещание не срываться.

На комсомольском собрании он тоже держался смирно и не вспылил после нескольких довольно резких реплик Иллариона. Впрочем, головомойка Мохову, как и советовала Надежда Георгиевна, была дана крепкая, но дружеская.

Замечательно все складывалось и дома: вечно ворчливая и раздраженная мачеха, узнав причину исчезновения Андрея, так горячо начала обвинять молодую учительницу, что юноша был удивлен не меньше, чем на педагогическом совете. Мачеха твердила, что не первый день Андрюшку знает, что он озорник, пересмешник, лениться любит, но врать не врал сроду. Она доказывала это даже отцу, смотревшему на нее, как и Андрей, растерянно. Когда ей сказали, что все обошлось благополучно, она умолкла, но вечером за ужином ни с того ни с сего подсунула Андрею самую большую ватрушку и прикрикнула на тянувшихся к ней малышей. Правда, на другой день она снова ворчала на пасынка, но он уже смотрел на нее другими глазами и сочувственно улыбнулся отцу, когда тот сказал: «Видишь, сынок, она не злая, Поля-то… Извелась с ребятами без меня, вот и вяжется к кому ни попадя. А справедливость она понимает. Ты сам-то к ней как-нибудь того… поласковей…»

— Мохов! — закричала Лиза. — Ты глазастый. Кто это там идет?

— Вроде Женя Каганова, — сказал Андрей, с усилием оторвавшись от воспоминаний о вечере, когда он впервые почувствовал себя дома хорошо и уверенно.

— Видите, ребята, Женька идет! А она и правда слабенькая. Может, ей-то действительно нельзя.

— А может, это мне нельзя? Вдруг я больней всех! — сказал Андрей и рассмешил товарищей.

— По коням! — скомандовал Рогальский.

И начался штурм грузовиков.

Женя прибежала в последнюю минуту. Она была закутана в большой платок и, с трудом забравшись в машину, только кивала на вопросы подруг:

— Значит, решила ехать?

— Михаил Максимович не возражал?

— Ну молодец!

На последнее восклицание Женя ответила тоже кивком. Машины уже тронулись, когда показались Нина Дубинская и всегда опаздывавшая Маня Заморозова. Их встретили криками «ура».

Грузовики шли быстро. Сильно потряхивало. Ледяной ветер резал лицо.

Зазвучала песня, оборвалась и началась сначала.

— Языки прикусите! Отставить пение! — скомандовал Илларион.

Но песня не смолкала. Она прерывалась только на ухабах, когда девушки взвизгивали и хватались друг за дружку. Затем начинался совершенно беспричинный, но долго не смолкающий хохот.

— Вот она, радость жизни. Через край бьет… — тихо сказала Новикова.

Она сидела во второй машине, рядом с Петром Петровичем. В первом грузовике ехали Александр Матвеевич и Мухамет-Нур. Федора Семеновича Сабурова уговорила остаться, сказав, что без него не сможет написать отчет.

Петр Петрович пыхтел трубкой.

— Радуются… — сказал он. — И неизвестно, чему больше: тому ли, что им дело поручили, за которое они отвечают, или тому, что вырвались на свободу, в лес едут, вместо того чтобы за уроками сидеть.

— Вы их очень любите, Петр Петрович, правда?

— Привык, — неохотно ответил Петр Петрович, но, не удержавшись, прибавил: — Всякие проявления их самостоятельности я действительно люблю. Никогда и не вмешиваюсь. Сами всё организуют и сделают — лучше не надо.

Машины въехали в лес. Иногда разлапистая ветка задевала за крышу кабины и обдавала сидевших в кузове мягким рассыпчатым серебром.

По лесу ехали больше получаса, и Маня Заморозова начала жаловаться, что озябла.

— Эх, Заморозова замерзла, а Моргунова только подмаргивает!

— А Соколов смотрит соколом!

— А Рогальский в рогульку обратился!

— Сейчас всем жарко будет, — сказал Мухамет, — и рогулькам и моргулькам. Вот наша делянка. Стоп, машина!

— Лесины-то какие здоровые! — удивился Александр Матвеевич. — Вы не ошиблись, Мухамет, это наша делянка? Такой лес жалко на дрова.

— Э, нет! Здесь сухостоя много. Да и поляну эту надо расчищать. Тут собираются лесопилку новую ставить.

— Помните порядок, ребята! — кричал Илларион, когда, проваливаясь в рыхлые сугробы, все вышли на середину делянки. — Одной партией руководит Петр Петрович, другой — Мухамет-Нур, третьей — Александр Матвеевич, четвертой — Андрей Мохов, потомственный почетный лесоруб. Получайте инструменты!

— Девочки, которые понежней — Женя, Нина, Маня, — будете сучья обрубать. А ты, Тоня, забирай остальных девчат, и берите пилы, — распорядился Андрей.

— Андрюша, я тоже нежная, поставь меня на обрубку, — просила Лиза.

— С твоей нежностью как раз сосны валить, — определил Андрей.

Высокие голоса пил зазвенели равномерно и настойчиво. С ветвей посыпался искристый снег. Раздалось дребезжащее карканье кедровки.

Анатолий работал в паре с Мухамет-Нуром. Не привыкшему к такой работе Соколову казалось, что они до вечера не перепилят толстую лиственницу. Он напрягал все силы и наконец взмолился:

— Подожди, Мухамет, что-то плохо пила пошла.

— Пила хорошо идет, — сказал Мухамет, — это ты устал маленько. Отдыхай.

Толя выпрямился, обтер платком лицо, огляделся. Недалеко от него Тоня тоже остановилась передохнуть. В платке и полушубке, смеющаяся, белозубая, под большим заснеженным деревом, она показалась ему не то Снегурочкой, не то девушкой, к которой с дерева спускается Морозко: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли, красавица?» Какие-то детские сказочные образы толпились в мыслях юноши, но он не дал им овладеть собой.

— Ну, давай, Мухамет.

— Отдыхай еще.

— Нет-нет, я отдохнул.

Когда Толя снова взялся за пилу и она, как в первый раз, сначала пошла рывками, а потом наладилась, юношей овладел строгий ритм работы. Тело послушно двигалось вперед и назад, рука крепко держала ручку пилы, мыслей не было. Ему казалось, что он работает уже очень долго и не устает. А когда он со страхом опять почувствовал первые признаки усталости, огромное дерево качнулось и звук пилы изменился.

— Берегись! — крикнул Мухамет и, схватив Толю за руку, отбежал с ним в сторону.

Шумя ветвями, лиственница рухнула на снег, и это падение было так величественно, что юноша загляделся.

К упавшему дереву сейчас же привел свою бригаду Мохов, и стук топоров присоединился к пению пил.

— Постой, не так топор держишь!

Андрей подошел к Мане и заметил, что на ней легкие вязаные перчатки.

— А рукавицы где?

— Да, понимаешь…

— Забыла, что ли? Ты, кажется, не из эвакуированных, здесь выросла. Знаешь, что в лесу без рукавиц работать нельзя.

— Да я знаю… Просто утром не нашла, а опоздать боялась… — вяло оправдывалась Маня.

— Эх, ты! «Под шкафом с левой стороны»! Подожди, нет ли у Мухамета запасных…

Рукавицы у Мухамета нашлись, и, принеся их Мане, Андрей язвительно сказал:

— Ничего не поделаешь, Манечка, придется поработать!

Зато Ниной и Женей Мохов был доволен. Обе работали старательно и быстро. Надо бы еще двух человек на обрубку поставить. Пильщики наддают жару, трудно поспеть за ними. А что, если снять с пилки Ваню Пасынкова? Он тоже не бог весть какой силач. Да из девушек кого-нибудь…

Отправившись искать Рогальского, чтобы договориться с ним насчет Пасынкова, Мохов вдруг заметил Новикову. Она стояла под елкой, сдвинув брови, и, видимо озябнув, переступала с ноги на ногу. Андрей подумал и, выбрав топор полегче, подошел к ней:

— Татьяна Борисовна, согреться не желаете? Топорик — игрушечка!

Новикова улыбнулась Мохову и взяла топор.

— Дубинская, Нинуша! — кричал Андрей. — Принимай пополнение! Проинструктируй Татьяну Борисовну!

Нина приветливо обернулась к Новиковой и подвела ее к срубленному дереву. Новикова с ожесточением стала обрубать ветви.

— Вы столько, сил не тратьте, Татьяна Борисовна, — спокойно говорила Нина, — не размахивайтесь так… Вот-вот… Теперь у вас пойдет.

После полудня к Тоне и Лизе, работавшим вместе, подошел Петр Петрович:

— Вы обе, говорят, хорошие хозяйки. В дежурствах по столовой всегда отличались… Идите кашу варить.

— Какую кашу? Что вы, Петр Петрович! У каждого с собой кусок хлеба. Пожуем — и ладно.

— Нет, Надежда Георгиевна распорядилась, чтобы все поели горячего.

Подруги оставили работу и направились в сторону от делянки, где меж прямых могучих стволов поднимался кудрявый столб дыма.

— Смотри, Антонина, Мухамет какую кухню устроил!

На вытоптанной площадке полыхал костер. К таежному таганку, связанному из трех палок, был привешен внушительных размеров котелок.

— Ну, где крупа?

— Пожалуйста, товарищ главный кашевар.

— Да что это такое? — возмутилась Лиза. — Мороженое пшено?

— Мокрая крупа была, — объяснил Мухамет. — Мыли его в школе. А здесь мыть нельзя — воды нет. Грязная каша — плохая.

Кое-как отодрали ком замороженной крупы от мешка и опустили в котел.

Тоня и Лиза помешивали кашу, пробовали, солили. У обеих было очень хорошо на душе.

— Чудесно, Лиза, да? — спросила Тоня.

— Хорошо!

Мухамет принес стопку алюминиевых мисочек и деревянных ложек.

— Целое хозяйство! Мухамет, а чайную посуду не забыл?

Но Мухамет шуток не любил и отвечал серьезно:

— Чаю не будет. Дома вечером напьешься.

Лесорубы с мисочками в руках разместились на поваленных деревьях. Все достали хлеб и торопились проглотить кашу, пока она не остыла.

— А здорово! — восхищенно сказал Александр Матвеевич. Укутанные плотным, слежавшимся снегом деревья тесно стояли вокруг поляны. Ветви их касались друг друга, точно деревья взялись за руки и неразрывной цепью окружили людей.

Это первая горячая пища, которую получили строители после тяжелого перехода по тайге в поисках площадки для нового города. Потому-то и едят ребята с такой жадностью. Жить им пока что придется в землянках и наскоро сколоченных бараках. Домов еще нет. Но они будут! Расступятся вековые деревья, дадут место широким улицам, светлым зданиям, веселым стадионам…

Петя Таштыпаев неожиданно налетел на Мохова с криком: «Держись, Андрюха!» С мальчишеским хохотом ребята повалились в сугроб. Тоня очнулась.

— Кончай отдыхать! За работу! — крикнул Петр Петрович.

— Две пилы в длину берите, когда распиливаете дерево, — советовал Александр Матвеевич, — иначе трудно будет носить.

Он работал в одном свитере и без шапки. Его огненная шевелюра, оттененная снегом, лежащим на ветвях, казалась совсем красной. Мальчики с восхищением посматривали на Александра Матвеевича. Всегда веселый, ловкий, он нравился им здесь, в лесу, на работе, не меньше, чем на уроках физкультуры.

— Вы того… покройтесь, Александр Матвеевич, — тихо посоветовал ему Петр Петрович, — а то начнут подражать вам — простудятся.

— За работой не простудятся, — возразил Александр Матвеевич, но все-таки послушался и надел шапку.

Петр Петрович ходил по делянке, направлял работу, советовал, указывал, сменял уставших, и, несмотря на крайнюю озабоченность, глаза его под кустистыми бровями светились теплом.

— Доволен Петр Петрович, — сказала Лиза.

— А я-то как довольна!.. — воскликнула Тоня. — Давно так хорошо не было. Все мне нравится: и день, и ребята, и ты.

— Неужели и я? А я думала, что, кроме Жени, тебе никого не надо.

— Будет тебе, ревнивица! Как не стыдно к Женечке ревновать!.. Нет, в самом деле, мне кажется, что нигде нет такой школы, как у нас. И Надежда Георгиевна у нас особенная…

— Кулагина, пилу держите ниже, — сказал, неожиданно появляясь из-за дерева, Петр Петрович. — А насчет Надежды Георгиевны это вы верно…

Он отошел, оставив девушек немного смущенными, оттого что преподаватель слышал их разговор.

— Стал на «вы» обращаться, — прошептала Лиза. — До шестого класса «ты» говорил… А чудно, Тоня, что скоро все начнут называть нас «Лизавета Панкратьевна», «Антонина Николаевна». Важные будем!

— Меня отец и сейчас все Антониной Николаевной величает.

— А меня еще никто по отчеству не называл.

На лице Лизаветы Панкратьевны появилось на миг холодное и неприступное выражение, но тут же исчезло, и попытка изобразить почтенную особу кончилась тем, что Антонине Николаевне был показан язык…

Мальчики подтаскивали распиленные стволы к дороге. Одна машина с дровами уже ушла, другая собиралась уезжать. У дороги выросла груда сложенных бревен. Андрей придумал скатывать готовые бревна по двум гладким толстым стволам, как по рельсам.

— Рационализация! — хвастался Мохов. — Экономит время и рабочую силу. Усовершенствованный новейший самокат!

Тоня совсем забыла о времени. Она чувствовала себя необыкновенно сильной и здоровой. Ей казалось, что с каждым спиленным деревом силы ее увеличиваются.

Внезапно все закричали. Оказалось, что Петр Таштыпаев и Стеша Сухих «посадили» высокую сосну. Она упала вершиной в развилину большой голой березы и теперь висела, не доставая до земли. Стащить ее вниз не было никакой возможности.

Тоня глядела на это висящее дерево. Будет теперь висеть и сохнуть. Не выпустит мягких зеленых свечек весною, не даст людям тепла и березе расти помешает…

Оклик «берегись» дошел до слуха Тони словно издалека. В тот же миг она сообразила, что кричат давно и предостережение относится именно к ней. Тоня отскочила в сторону, и раскидистая ель с мягким шумом упала как раз на то место, где только что стояла девушка.

Тоня бессознательно отбежала еще на несколько шагов. Тут ее оглушил новый крик «берегись», и толстое бревно больно ударило по ноге. Она охнула и опустилась в снег.

Ушибло Тоню бревном, свалившимся с моховского «самоката». Вокруг девушки столпились товарищи.

— Больно, Тосенька? Встать не можешь? — спрашивала встревоженная Женя.

— Разиня! Ворон считает, не видит, куда идет! — кричала Лиза.

— Да это ничего! Ничего, я сейчас… — пыталась храбриться Тоня.

Она приподнялась с помощью друзей, но ступить на ушибленную ногу было невозможно.

— Эй, задержите машину! — крикнул Петр Петрович. — Придется кому-нибудь отвезти Кулагину в амбулаторию.

— Доктор Дубинский уже ушел, — взволнованно сказал Анатолий, взглянув на часы.

Он бросил работу, услышав о несчастье с Тоней, и теперь смотрел на девушку, не зная, что надо делать, как ей помочь.

— Можно прямо к нам домой, — предложила Нина.

— А вдруг он в больнице? Нет, мама как раз начинает работать в амбулатории, к ней надо на прием.

— Правильно, к Зинаиде Андреевне, — решил Петр Петрович. — Ты и вези, Соколов… Впрочем, — быстро прибавил он, видя растерянность Толи, — ты здесь нужен. Пусть Пасынков едет.

Тоня, морщась от боли, доковыляла до грузовика. Александр Матвеевич и Петр Петрович усадили ее в кабину, Ваня забрался в кузов, и машина тронулась.

Соколов долго смотрел ей вслед. Он ругал себя, что не упросил Петра Петровича отправить его с Тоней. Растерялся, не хватило сообразительности… Как ему хотелось быть рядом с ней в трудную для нее минуту! Может быть, удалось бы и поговорить, загладить свою глупую выходку на каникулах, после которой Тоня почти не глядит на него.

А что сказала бы мама, если бы он приехал? Конечно, подумала бы, что он попрежнему старается быть поближе к Тоне… Нет, она поняла бы, что эту помощь он окажет любому человеку…

Зинаида Андреевна, знавшая, что десятиклассники работают в лесу, удивилась и испугалась, увидев перед собою Пасынкова.

— Что-нибудь случилось, Ваня? — спросила она, стараясь говорить спокойно. К этому приучил ее сын, не выносивший «материнской паники», как он выражался.

— Тоне Кулагиной ногу зашибло. Посмотрите, Зинаида Андреевна?

— Как же вы так неосторожно? Ведите ее сюда.

Тоню усадили, и Зинаида Андреевна попробовала снять с ноги валенок. Тоня сдвинула брови. Краска совсем сбежала с ее лица.

— Придется разрезать… — пробормотала Зинаида Андреевна. — Ваня, выйдите отсюда… Больно? — спрашивала она, присев и глядя на Тоню снизу блестящими узкими глазами. — Потерпите, голубчик, сейчас. Если невтерпеж — покричите немножко.

Но Тоня, сжав губы, помотала головой.

— Молодец! Крепкая девушка!

Зинаида Андреевна осмотрела больную ногу и вдруг сильно дернула ее. Тоня вскрикнула.

— Больше больно не будет. У вас был вывих. Я вправила. И ушиб сильный… Но ничего серьезного. Полежите несколько дней — и можете танцевать.

Тоня попробовала улыбнуться на эту обычную докторскую шутку. Улыбка вышла кривая. Было очень больно.

— Валенка жалко, — сказала она. — Недавно мама купила… так радовалась, что у меня новые валенки!

Зинаиде Андреевне понравилось, что девушка подумала о матери.

Она внимательно приглядывалась к Тоне. До сих пор видела ее только издали, на школьных вечерах. Но эти удовольствия были редки для доктора Соколовой: по вечерам она почти всегда работала.

— С Анатолием моим вы теперь не дружите, Тоня? — неожиданно спросила она.

— Я… — Тоня вспыхнула, но прямо посмотрела в узкие блестящие глаза. — Задираться он что-то стал… А дружить с ним я всегда согласна. Знаю, что он хороший…

Зинаида Андреевна засмеялась:

— Хороший… Я тоже его немножко знаю… Но мне кажется, что последнее время он стал подальше от вас держаться. Правда это?

— Да. Мне очень жаль, что так получилось.

— И я была бы рада вашей дружбе. Но знаете, Тоня… Может быть, ему так лучше.

— Может быть… — задумчиво ответила Тоня, опять твердо взглянув на смуглую женщину в белом халате.

Зинаида Андреевна перешла на деловой тон:

— Полежать вам придется. И эту мазь возьмите. Смазывать ногу надо два раза в сутки. За справочкой приходите, когда не больно будет наступать.

Открыв дверь, она громко позвала:

— Ваня, как будете доставлять девушку домой?

— Машина здесь, я просил Андрона подождать. Что-нибудь серьезное, Зинаида Андреевна?

— Пустяки, могло быть гораздо хуже… Ну, будьте здоровы, Тоня.

Пасынков довез Тоню до дома и помог ей подняться на крыльцо. Она не позволила ему войти в дом:

— Не надо. Мама испугается. Спасибо, что довез.

Она чуть не прибавила: «Скажи Соколову, что у него мама очень хорошая», но вместо этого сказала:

— Привет передай ребятам.

Ваня помог шоферу выгрузить дрова на школьном дворе, коротко рассказал Сабуровой о происшествии и опять помчался в лес. Пошел ленивый, медленный снег. К вечеру, вопреки предсказаниям стариков, становилось теплее.

Когда грузовик подъехал к делянке, там был короткий отдых. Андрей Мохов и Петя Таштыпаев старались повалить в сугроб Иллариона, но тот, широко расставив длинные ноги, ловко отбивался. Соколов стоял в стороне под сосной.

Какую-то странную пустоту ощущал он в себе. Тоня представлялась ему возле большой ели, когда была похожа на Снегурочку, и побледневшая от боли, хромающая, и грустная, смотревшая из кабины грузовика. Почему-то казалось, что машина увезла ее совсем из его жизни. Анатолий не мог бы сейчас повторить про себя тот воображаемый и заученный наизусть разговор с Тоней, потому что твердо знал — его никогда не будет.

— Что с Тоней? — крикнул он, увидев Пасынкова.

Ребята окружили Ваню:

— Что сказал врач? Как там Антонина?

— В порядке. Придется полежать. Был вывих. Зинаида Андреевна моментально вправила.

— Мама врач хороший, — солидно сказал Соколов.

— Ур-ра-а! — закричал Мохов. — Качать Ваньку! И Соколова тоже! За то, что у него мать хороший врач!

Началась возня, и Толя, сердясь и смеясь, вылез из сугроба весь в снегу. Он хотел отомстить Андрею, но раздалась команда: «На работу становись!» — и все разбежались по своим местам.

— Толя, дай я тебя почищу!

К Соколову подошла Женя Каганова и принялась пучком еловых веток стряхивать снег с его полушубка. Толя, задумавшись, смотрел, как энергично двигалась ее рука в синей с белыми звездочками варежке. Потом он поднял глаза. На порозовевшем лице Жени озабоченно и забавно двигались в такт руке тонкие брови.

— Как хорошо, что с Тосей все благополучно! — сказала она.

— Да… Спасибо, Женя, — ответил Толя. — Пойдем работать.

Глава тринадцатая

Варвара Степановна, открыв дочери дверь и узнав, в чем дело, немедленно уложила Тоню в постель и побежала за доктором Дубинским. Он пришел только к вечеру, одобрил распоряжения Зинаиды Андреевны и не велел Тоне вставать. Лишь после его ухода Варвара Степановна успокоилась.

Лежать Тоне было скучно, хотя почти каждый день забегали друзья. Лиза наспех выкладывала все школьные новости и всегда забывала самое главное. Женя обстоятельно рассказывала об уроках и потом долго сидела молча, ласково и озабоченно поглядывая на подругу.

Пробовала заходить к больной и Татьяна Борисовна. Предложила помочь ей по литературе, но Тоня сдержанно поблагодарила и ответила, что ей все понятно со слов Жени. Новикова, видимо, обиделась, сказала: «Ну, как хотите», и больше в комнате у Тони не появлялась.

Десятиклассники после случая с Моховым стали мягче и доброжелательнее относиться к молодой учительнице. Только Тоня считала, что несправедливость, допущенная Новиковой, не искупалась ее поведением на педагогическом совете, и говорила подругам, что разочаровалась в ней. Даже самой себе Тоня не хотела признаться, как обидели ее случайно услышанные слова Новиковой о «местном патриотизме». Она понимала, что эти слова сказаны были в раздражении, и все-таки не забывала их.

Мать баловала Тоню чем могла: утром старалась не шуметь, чтобы дочка могла подольше поспать, подсовывала ей то ложку сметаны, то горячую лепешку. Отец, придя с работы, подсаживался к постели, заглядывал Тоне в глаза, допытывался, не болит ли нога. Был он все это время в дурном духе и как-то проговорился, что огорчает его Михаил Максимович. По мнению отца, Каганов после смерти жены стал равнодушнее к делу.

Впрочем, сущности своих огорчений Николай Сергеевич не открывал и на вопросы Тони отвечал:

— Потом, дочка, потом. Как-нибудь расскажу.

Тоня не ходила в школу две недели.

Когда она в первый раз вышла на крыльцо, опираясь на отцовскую палочку, голова у нее пошла кругом от сверкающей белизны снега, от резкого мартовского ветерка, от множества звуков и запахов.

Из ворот приискового управления одна за другой выходили машины. Переругивались шоферы. Ребята играли в снежки. У поселкового совета толпились женщины. Обычный будничный день поселка показался Тоне особенно бодрым и приподнятым после сумеречной комнатной тишины, книг, собственных дум, после всего, во что она была погружена четырнадцать длинных дней. Ей захотелось поскорее в школу, к товарищам, к учителям, в привычный мир, где властвовали не ее собственные мысли и чувства, а общая напряженная и заполненная работой жизнь.

Друзья встретили Тоню радостно, и она с удовольствием села за свою старую, поскрипывающую при каждом движении парту. На нее посыпался целый ворох новостей. Школа ждет приезда секретаря обкома. Сегодня Татьяна Борисовна составляет группы для совместной подготовки к экзаменам. А Ване Пасынкову не повезло: заболел ревматизмом. Придется долго просидеть дома. Ребята ежедневно навещают его.

Обо всем этом, захлебываясь, рассказала Лиза. Она прибавила, что Маню Заморозову вызывали в комсомольский комитет и посоветовали подумать о своих тройках.

— Досталось ей! — горячо шептала Лиза. — В самом деле, ни у кого в классе троек нет, только она картину портит.

Маня, прислушавшись к разговору, сухо спросила:

— Ты про меня, что ли, Тоне докладываешь?

— А как же! — задорно отозвалась Лиза. — Твоими успехами хвастаюсь!

— Подумаешь! Давно ли сама из троек вылезла!

Намек на то, что в младших классах она училась неважно, всегда приводил Лизу в раздражение.

— Об этом, кажется, никто, кроме тебя, уже не помнит! Ну, да у тебя голова так устроена: чужие грехи помнишь — свои забываешь.

Готова была вспыхнуть ссора, но Андрей прервал ее:

— Перестаньте вы перекоряться! Надоело!.. Тоня, ты лучше меня послушай.

Мохов рассказал, что старый Ион поднял медведя. Он закидал берлогу хворостом, поваленными деревьями и начал стрелять. Разбуженный медведь вылез и запутался в ветвях. Ион прикончил его и принес в школу большой кусок медвежатины.

Тоня слушала эти важные и интересные новости, и ей показалось, что двух недель, проведенных дома, словно не было.

После первого урока Новикова начала опрашивать десятиклассников, кто с кем желает вместе готовиться к экзаменам. Тоня удивленно обернулась, когда Толя Соколов сказал, что сговорился заниматься с Женей Кагановой и что они просят прикрепить к ним еще Маню Заморозову.

«Маню, как отстающую… — подумала Тоня. — А Женя тут при чем? Никогда он с ней не дружил…»

Она посмотрела на подругу. Женя ответила ей спокойным и ласковым взглядом.

Тоня сказала, что будет заниматься с Лизой Моргуновой. Татьяна Борисовна посоветовала привлечь в их группу еще Андрея Мохова.

На перемене Тоня не удержалась и спросила Женю:

— Почему ты решила готовиться с Анатолием?

— Мы несколько раз вместе учили физику, пока ты болела. Он мне и предложил… — просто ответила Женя.

Почувствовав, что подругу не удовлетворил ее ответ, она добавила:

— Толя стал как-то внимательнее в последнее время… Это потому, конечно, что мамы нет… А вообще… он, Тосенька, по-моему, замечательный человек…

«Не «парень» сказала, как мы всегда говорим, а «че-ло-век»…» — отметила про себя Тоня, а вслух сказала:

— Ну, я очень рада, что он тебе поможет.

Соколов уловил Тонино недоумение. Оно на минуту даже обрадовало его.

После памятной беседы с матерью Анатолий придирчиво следил за собой. Он старался бодро держаться в школе и дома, и это ему удавалось. Уже был давно заполнен пробел в математике, и по истории у него в табеле снова стояла пятерка. Зинаида Андреевна не могла пожаловаться на сына, а он был благодарен за то, что мать ни единым словом не напоминает о нелегком для него разговоре.

Повидать Тоню во время ее болезни ему очень хотелось. Он сдержал себя и не пошел к Кулагиным, но накануне возвращения девушки в школу очень волновался, и это волнение его испугало. В тот день, во время большой перемены, он стоял у окна в коридоре и, глядя во двор, по которому с визгом носились ребята, так ушел в свои мысли, что не заметил, как подошла Женя:

— Ты задумался, Толя?

Бледное лицо и мягкий взгляд были полны дружеского участия, и Анатолий внезапно принял решение:

— Слушай, Женя: ты хорошо ко мне относишься?

— Конечно…

— Выручи меня по-товарищески, а? Давай вместе к экзаменам готовиться?

Голос Анатолия звучал почти умоляюще.

— Но… я с удовольствием… — смущенно ответила Женя, — только я думала…

— Говори начистоту. Думала, что я в Тонину группу буду проситься? Так вот, чтобы я этого не сделал, согласись.

— Хорошо, я согласна.

— И никому об этом разговоре! Обещаешь?

— Будь спокоен.

Женя сдержала обещание, но чувствовала себя с Тоней неловко, точно в чем-то обманула подругу.

На Таежном ждали секретаря областного комитета партии. Объезжая прииски и рудники, он всегда бывал в школах, посещал уроки и особенно интересовался преподаванием литературы и истории в старших классах. Однако гость все не появлялся, и многие уже уверяли, что он проехал мимо.

Маленькая черная машина подкатила к школе неожиданно. Плотный, крепкий человек лет пятидесяти быстро взбежал на крыльцо. За ним шли хорошо знакомый школьникам худощавый черноглазый парторг прииска Иван Савельевич Трубников и какая-то высокая женщина. Они разделись в общей раздевалке и, прежде чем румяная гардеробщица Маруся сообразила, что приехало начальство, прошли в учительскую.

Там они застали только Татьяну Борисовну и Петра Петровича. Остальные педагоги уже разошлись по классам.

Приезжий гость поздоровался с Петром Петровичем, как; со старым знакомцем, и представился Новиковой:

— Круглов Василий Никитич. У вас что сейчас? Литература в десятом? Если позволите, и мы с вами пойдем… Согласны? — спросил он высокую женщину, оказавшуюся методисткой из областного центра.

— Хорошо.

— Ну, а я к Петру Петровичу… — сказал Трубников. — Ты ведь на урок, товарищ Горюнов? Разрешишь мне послушать?

Парторг, волжанин по рождению, говорил, сильно напирая на звук «о».

— Тебе — да не разрешить! — коротко ответил Петр Петрович.

Сдержанный, даже суровый с виду, Трубников нежно любил животных и растения. По прииску ходили рассказы о необыкновенных аквариумах парторга. У Трубникова было четверо мальчишек, которые, как и отец, постоянно возились с птицами, зверями и цветами.

К Петру Петровичу парторг относился с большим уважением и, заходя в школу, непременно бывал на уроках естествознания.

Новикова собиралась рассказывать ученикам о Шолохове, но когда гости вошли с нею в класс, поздоровались с учениками, уселись и глаза секретаря с выражением веселого внимания остановились на ней, она поняла, что говорить не сможет. Делая вид, что ищет какую-то пометку в журнале, Татьяна Борисовна старалась оттянуть время. Хуже всего было то, что ученики видели ее замешательство и с тревогой следили за ней.

Наконец Новикова вызвала Петра Таштыпаева. Напряженные лица десятиклассников прояснились.

— Разве можно так теряться? Смотреть неприятно! — шепнула Тоня Лизе.

Петя рассказывал о «Разгроме» Фадеева спокойно и обстоятельно. Все видели, что секретарь несколько раз одобрительно кивнул головой, слушая его.

Татьяна Борисовна немного успокоилась, но, отпустив Таштыпаева на место, почувствовала, что волнение опять перехватило горло. «Не смогу говорить… Что делать? Что делать?» — мучилась она.

Собирая все силы, чтобы внешне казаться спокойной, она обвела глазами класс и встретила взгляд Тони. «Вызвать разве ее? Ответит хорошо…»

Но в Тониных глазах сияло такое явное насмешливое сочувствие, что Новикова внутренне съежилась. Ей стало невыносимо стыдно. Она нервно передернула плечами, выпрямилась и заговорила.

Собственный голос показался ей сдавленным и жалким. Она остановилась и, упрямо глядя на чернильницу, стала произносить слова громче и спокойнее. Это помогло. Скоро она заметила, что присутствие гостей больше не беспокоит класс. Все, как обычно, слушали ее, и во взгляде Тони была теперь сосредоточенность внимательной ученицы.

Новикова довела объяснение до конца совсем спокойно и, лишь выйдя из класса, почувствовала, что ноги у нее чуть-чуть дрожат.

Во время перемены Круглов, успевший познакомиться с директором и другими учителями, спросил у Татьяны Борисовны, нс труден ли десятиклассникам программный материал.

— Нет, что вы! Это очень развитые ребята. Они много читают и помимо программы. Класс прекрасно подготовлен.

— Да? — сказал секретарь обкома. — Это приятно слышать, если в вас не говорит местный патриотизм.

Новикова так растерянно глянула на него, что Сабурова с трудом удержалась от улыбки.

— А вы, товарищ директор, в восьмой класс идете? Мы с вами.

Восьмиклассники о чем-то спорили, когда Сабурова и гости вошли к ним. Старая учительница не торопясь разложила на кафедре свои книги, футляр для очков, карандаши и прочее хозяйство, а затем спросила:

— О чем вы тут шумели, ребята?

— Насчет Максима Максимыча, Надежда Георгиевна! Мы прочитали «Героя нашего времени».

— Ну, и что же?

— Вова Сметанин и Сева Кротков говорят, что он неинтересный человек! — сердито сказала рыженькая, с короткими толстыми косичками девочка.

— А ты что скажешь, Тойза?

— Он добрый, хороший старик! Полюбил Бэлу… как отец к ней относился. И сила воли у него была. Еще в молодости дал зарок никогда не пить вина и всю жизнь держал слово… Замерзли ведь они в дороге, Печорин рому предлагает, а он: «Нет-с, благодарствуйте, не пью!» — с удовольствием процитировала рыженькая.

— И храбрый! — подхватила другая ученица.

— Ну, а ты, Вова Сметанин, что думаешь?

— Я разве говорю, что он плохой? — запальчиво ответил Вова и покосился на чужих людей. — Добрый старик, это верно. Только скучный, обыкновенный!.. Подумаешь, вина не пил! Мы вот никогда не пьем — что же, нас хвалить за это?

Секретарь громко закашлялся, но скрыть смех ему не удалось. Все увидели, что он смеется. А спутница его как будто стала еще серьезнее.

— Вот ты говоришь: скучный, обыкновенный… Тебе он неинтересен. А великий писатель Лермонтов нашел в этом обыкновенном человеке замечательные черты: и чуткость, и доброту, и верность долгу, и широту взглядов… Максим Максимыч — настоящий русский характер. Разберись-ка в нем, Вова…

Надежда Георгиевна задумалась на секунду. Начав урок, она мгновенно забыла, что в классе сидят два посторонних человека. Она глядела на детей. Нужно было рассказать им биографию Лермонтова.

— Давайте вспомним, ребята, последний день жизни Пушкина, — тихо заговорила она. — Февраль… серое петербургское небо, толпа на Мойке. Люди тихо переговариваются, терпеливо ждут, не выйдет ли кто из дома, где лежит раненый поэт, не скажет ли, что Пушкину лучше… И вот разносится скорбная весть: поэт скончался…

Сабурова, помолчав, спросила класс:

— Вы помните, как отозвалось русское общество на эту смерть?

— Да! Да! Помним!

Надежда Георгиевна вызвала рыженькую девочку. Та встала и, немного путаясь, начала взволнованный рассказ.

— Хорошо, — кивнула ей учительница. — И вот в эти тяжелые дни по рукам стало ходить стихотворение молодого, до тех пор неизвестного поэта. Многие из вас, наверно, читали эти стихи.

— Читали! Конечно!

— А я знаю наизусть!

— Прочитай нам его, Женя!

Подросток читал просто, но во всех чертах его еще детского лица проступало недетское презрение к тем, кто злобно гнал свободный, смелый дар поэта. Слова «А вы, надменные потомки…» — он выкрикнул страстно и гневно.

— Кто же был этот молодой обличитель, о котором Белинский писал: «Мне кажется, что Пушкин умер не без наследника»?

Тихо-тихо сидели ученики, и приезжий гость, так же как они, не отрываясь смотрел в лицо старой учительницы, слушая рассказ о гениальном юноше, прожившем сверкающую и горькую жизнь.

Когда Сабурова сказала о том, что поэт не был принят на третий курс Петербургского университета, ребята заволновались:

— Почему? Почему такая несправедливость?

— Вероятно, из Москвы уже успели послать характеристику студента Лермонтова.

— Ну ясно, послали!

Девочка-хакаска снова подняла руку.

— Что ты хочешь сказать, Тойза?

— Вы нам говорили, Надежда Георгиевна, про судьбу Грибоедова, Пушкина, Полежаева, Шевченко… и Лермонтов тоже…

— Такова, друзья, была судьба многих. Выступая на восемнадцатом партсъезде, автор «Тихого Дона» и «Поднятой целины» Шолохов говорил о писателях, награжденных нашим правительством, и сказал, что надо вспомнить тех, кого раньше награждали. Только их награждали тюрьмами, ссылками или просто убивали…

Сабурова заканчивала рассказ. Пятигорск, происки Васильчикова, дуэль… Кто-то из девочек тихо охнул, когда она сказала, как лежало тело поэта под проливным дождем в горах.

— Точно в «Герое нашего времени»!

— Как будто он предчувствовал!

— Вы читали, ребята, стихотворение «Дума». Там Лермонтов говорит, что люди его времени пройдут над миром без шума и следа, не бросят векам ни плодовитой мысли, ни труда, начатого гением. Ошибался Лермонтов! Останутся в веках его благородные мысли, великие произведения, в которых виден борец, человек, не мирившийся с произволом. И мы, судящие о прошлом «со строгостью судьи и гражданина», мы, граждане счастливой трудовой страны, с благодарностью и любовью повторяем имя Лермонтова.

После звонка Сабурова собрала свои вещи и вышла из класса. Секретарь обкома молча шел за нею.

— Сейчас большая перемена, — сказала она. — Хотите пройти в столовую?

— Я поговорить с вами хочу, — ответил гость. — Впрочем, это мы успеем, правда? Пойдемте в вашу столовую. У вас, говорят, и во время войны горячие обеды не прекращались?

— Всю войну продержались, — с гордостью ответила Надежда Георгиевна.

В длинной столовой за столами, покрытыми белой клеенкой, уже сидели вплотную друг к другу ребята. Дежурные в халатах из сурового полотна разносили обед.

— А пахнет вкусно! — засмеялся Круглов. — Что у вас сегодня?

— Щи и медвежатина с картошкой. Просим отведать.

Дежурная девочка уже несла гостям тарелки.

— Что вы, что вы! Мы сыты, — запротестовал секретарь.

— Ну нет, вы ребят обидите, да и подкрепиться перед дорогой не мешает.

Ребята потеснились и дали место гостям.

— Это что же, приисковое управление вас мясом снабжает? — спрашивал секретарь, соля щи.

— Нет, оттуда нам овощи и крупу дают, а мясо охотники доставляют. Вот недавно старый медвежатник принес…

— Его дети учатся в школе?

— Учился когда-то племянник. Теперь никого нет.

— Так. А среди ребят есть хорошие охотники?

— Как же! — заговорили мальчики. — Вот Мохов Андрей, Ключарев, Ситников…

— Ну, охотники, поднимитесь на минутку.

Секретарь оглядел поднявшихся ребят. Глаза его смеялись:

— Молодцы! Тоже медвежатину носите в школу?

— Не… мы козлятину больше, — ответил Андрей.

— Приеду к вам осенью, возьмете с собой на охоту?

— Приезжайте! Мировую охоту устроим!

Ребята говорили об охоте деловито и воодушевленно. Секретарь увлекся. Он не замечал, что у методистки вытянулось лицо, что она нетерпеливо поглядывает на часы.

— Пожалуй, мы засветло в Шабраки не поспеем…

Круглов встал.

— Ну, спасибо за угощенье, — сказал он серьезно, и в степенной повадке гостя каждому почудилось знакомое: кому припомнился отец, кому дядя, а кому и просто знакомый охотник-таежник. — Охоту не бросайте, — продолжал он. — Вы ведь знаете, как наши сибирские части на фронтах отличались? Сердитый край у нас, слабых не любит. Так растите же богатырями!

Он прошел за Сабуровой в учительскую. Там за столом сидел парторг Трубников, разглядывая большую минералогическую коллекцию. В углу Тоня и Лиза, по просьбе Федора Семеновича, приводили в порядок шкаф с физическими приборами.

— Ну, как ты? Отвел душу? — спросил Трубникова секретарь, очевидно знавший его пристрастие к животным. — О чем сегодня разговор был? О хищниках или грызунах?

— О парнокопытных, — с внезапной доброй улыбкой ответил Иван Савельевич: — насчет оленей да кабарги.

Секретарь остановился перед Сабуровой и, глядя ей прямо в глаза, спросил:

— Любят литературу ваши ученики?

— Не могу пожаловаться.

— Я не удивляюсь. Слушайте… ведь это чудесный урок! Не подберу другого слова… Серьезно! Это было так проникновенно и поэтично и в то же время так современно, по-нашему!.. Я доволен, я очень доволен!

— Спасибо, — медленно сказала Надежда Георгиевна. — Я, признаться, часто в своих силах сомневаюсь. Боюсь, не повторяю ли сама себя, не стою ли на месте… Ведь я дряхлею, а годы не только тело, но и душу старят…

— Ну нет, не согласен! До дряхлости вам еще очень далеко. И есть души, которые никаким годам не сломить. Таких у нас много. Вы разве не замечали? — Он задумался и снова повторил: — Чудесный урок! Они Лермонтова знать будут. И любить. Да, и любить… Как это важно — с детства полюбить родных писателей, гордиться ими!.. И вот что: вы почему лермонтовский вечер не устроите у себя в клубе? Пусть весь прииск полюбит замечательного поэта.

— Э, ты, видно, не знаешь, что у нас такие вечера школа часто устраивает, — сказал Трубников. — Был горьковский вечер, вечер памяти Маяковского…

— И лермонтовский организуйте. Непременно.

— А я не сомневаюсь, что у Надежды Георгиевны это уже запланировано.

— Верно! — сказала Сабурова. — Уже готовим чтецов и актеров. Вот наша десятиклассница Кулагина, член комсомольского комитета, мне помогает.

Секретарь поздоровался с Тоней и Лизой. Девушки были немного смущены.

— У нас ребята большую культурную работу ведут, — продолжал Иван Савельевич. — С тех пор как школьники взяли на себя устройство спектаклей и вечеров, клуб преобразился.

— Ну-ну, не хвались… С товарищем Сабуровой дружно живешь?

— Да у нее ведь характер нелегкий, — хитро прищурился парторг. — Это она с виду такая спокойная, а как начнет интересы школы отстаивать — держись!.. Я, признаться, ее боюсь.

- Да ну?

— Ей-же-ей! Одно время тяжело со снабжением было, хотели школу с довольствия снять, горячие обеды прекратить. Куда там! Такую бучу на партсобрании подняла!

— И правильно! Сейчас есть у вас к нему претензии, товарищ Сабурова?

— Кое-что есть! — весело, в тон ему, ответила Надежда Георгиевна. — Еще с осени обещал нам Иван Савельевич семена — мы хотим расширить опытный участок при школе, — а до сих пор их нет.

— Будут семена, будут, — успокоил ее Трубников. — Скоро получим и вам выделим.

— Что же ты, такими вопросами, как семена и снабжение, тоже занимаешься?

— Во все входить приходится, — просто сказал Трубников, и волжский выговор его, казалось, придал особую выразительность словам.

— Правильно, парторг! — серьезно заметил секретарь. — Ты людям первый помощник, в большом и малом… Да, — спохватился он, — ты говорил, что в шахте должен быть к трем часам. Иди, брат. Я скоро еду.

Иван Савельевич поднялся.

— В живой уголок-то зайди, Василий Никитич, — сказал он, прощаясь с секретарем, — настоятельно советую.

Выждав, пока Трубников попрощается со всеми и уйдет, методистка обратилась к Надежде Георгиевне:

— С планом урока вы позволите познакомиться?

Сабурова порылась в портфеле и протянула гостье небольшой листок бумаги. Та начала читать, все выше поднимая брови.

— Так… Ну хорошо… Только почему у вас не отмечен организационный момент? В порядке ли был класс к вашему приходу, чиста ли доска, приготовлен ли мел?

— Голубчик, право же… — начала Сабурова, и Тоня, взглянув на нее из-за шкафа, поняла, что Надежде Георгиевне невыносимо скучно разговаривать с гостьей. — Право же… я преподаю сорок лет и не знаю случая, чтобы к моему приходу в классе не было чисто или не принесли бы мела.

— Нет, позвольте, об этом можно поговорить…

— А пожалуй, действительно не поспеем засветло в Шабраки! — перебил ее секретарь, и глаза его опять засмеялись. — Дальше какие у вас уроки, товарищ Сабурова?

— В старших классах физика, пение и физкультура.

— Интересно, но остаться нельзя. Вот в живой уголок я заглянул бы на минутку. Иван Савельевич говорит, что вы тут целый зоосад развели…

— Так я пока поговорю с директором, а вы посмотрите животных, — снисходительно улыбаясь, проговорила методистка.

Улыбка совсем не шла к ее лицу и означала, что она хоть и удивляется странным интересам областного партийного руководителя, но согласна простить ему это чудачество.

— Разыщите Петра Петровича, друзья, — обратилась Сабурова к Тоне и Лизе.

— Он в уголке, наверно, Надежда Георгиевна.

— Не надо тревожить товарища, — вмешался секретарь, — мне девушки покажут. Верно?

— Ну да, покажем! — бойко ответила Лиза.

А Тоня, перехватив укоризненный взгляд Сабуровой, ответила, как подобает вежливой девушке:

— С большим удовольствием, пожалуйста!

— Так идемте. А вы, товарищ Сабурова, помните мои слова: уроком я доволен.

Он, посмеиваясь, прошел с девушками в раздевалку и, накинув на плечи шубу, зашагал к «живому уголку».

Это был отдельный домик на школьном дворе. Здесь жили орел, белки, крысы, кролики. Были в уголке и бурундуки и несколько ужей. В большом аквариуме среди каменных гротов и водных растений плавали тритоны и пышные вуалехвосты. На заставленных цветами подоконниках стояли клетки с птицами. Уголок был любимым детищем Петра Петровича и школьного сторожа Мухамет-Нура, который проводил здесь все свободные минуты.

Мухамет и сейчас с недовольным видом кормил морских свинок, внушая им:

— Просить надо кушать. Будешь молчать — никто не даст!

Перед Петром Петровичем и юными натуралистами стоял с унылым видом маленький толстый четвероклассник. Ребята дружно бранили его. Дежуря в уголке, толстяк забыл накормить свинок и оставил открытой клетку щегла. Крупный, красивый щегол вылетел и сильно избился о стены и окна.

Узнав, в чем дело, Василий Никитич охладил пыл юннатов, сказав, что виноватый, наверно, уже понял свой проступок и впредь будет внимательней. Мальчишка, которого перестали распекать, благодарно взглянул на гостя, а Степа Моргунов пробормотал:

— Пусть бы попробовал не понять!

Секретарь постоял перед каждой клеткой, расспросил ребят, чем они кормят животных и как ухаживают за ними. Он громко засмеялся, когда Степа крикнул:

— Наш орел всех орлов здоровше! Хоть кого спросите!

— Спрошу, непременно спрошу, — сказал гость. — Вот через горы поеду, там у орлов поспрошаю, как они находят. А бурундучки как себя в неволе чувствуют?

— Хорошо! Только толстеют очень, всё больше спят.

— Ну, сейчас зима, так им и положено.

Когда Петр Петрович и юннаты ушли заниматься, Круглов, выйдя из «живого уголка», остановился на снежном дворике:

— Вы, кажется, из десятого класса, девушки? Значит, товарищ Сабурова с вами литературой не занимается?

— Занималась до Нового года, а потом приехала Татьяна Борисовна Новикова, — ответила Лиза.

— Хорош у вас директор… — задумчиво сказал секретарь. — Большая удача школе выпала, что такой человек в ней работает. Я давно про нее слышу… Вы берегите Надежду Георгиевну.

— Надежда Георгиевна у нас самый дорогой человек, — тихо сказала Тоня и, осмелев, спросила: — А наш преподаватель вам понравился?

— Ваш? Поправился, — твердо сказал секретарь. — Отлично о Шолохове рассказала. А вы почему спрашиваете?

Он хитро прищурился, переводя глаза с Тони на Лизу.

— С Надеждой Георгиевной-то не сравнить! — вздохнула Лиза.

— И трудно сравнивать, — отозвался секретарь: — Надежда Георгиевна сорок лет работает, а товарищ Новикова?

— Первый год…

— Ну, вот видите! А хороший педагог из нее обязательно выйдет. Вы что же, дружно живете с ней?

— Не привыкли еще, — смущенно сказала Тоня.

— Привыкайте. Поласковей с ней будьте. Коли она недавно приехала, скучает еще здесь, наверно. С нашими горами не всякому легко сродниться.

После звонка на новую перемену вся школа вышла провожать гостя.

— До свиданья! Приезжайте к нам! — кричали ребята.

— На выпускные экзамены приезжайте! — крикнула Тоня и покраснела, как маленькая.

— Приеду, коли смогу, — ответил Круглов усаживаясь. — Всего хорошего, товарищ Сабурова! Спасибо вам! Будьте здоровы, ребята!

Маленькая машина легко взяла с места и, ныряя, пошла убегать от догонявшего ее снежного роя.

Глава четырнадцатая

— Ну и ночь сегодня! Черным-черно…

Тоня взглянула на небо и снова подивилась черноте ночи. Еще полчаса назад, когда она выходила из клуба, ей показалось, что шагнуть с освещенного крыльца в эту тьму все равно, что броситься с берега в черную стоячую воду. Что-то тревожное чудилось сегодня Тоне в темноте.

Вместо того чтобы идти домой, она свернула в сторону и остановилась на узком обледенелом мостике через крохотную речку Зиминку — приток Серебрянки. До нее доносились голоса расходящихся из клуба людей. С хохотом перекликались девушки, бубнил неторопливый басок и его прерывали смехом, а совсем недалеко раздавалось еще чье-то бормотанье, то тише, то громче. Верно, стояли вблизи от нее двое и не могли наговориться, перед тем как разойтись…

Тоня прислушалась, но ничего не разобрала, и сейчас же мысли о только что происшедшей встрече так заняли ее, что она перестала замечать звуки.

В клубе только что кончился лермонтовский вечер. Много для него потрудились Надежда Георгиевна и она, Тоня. И все-таки не совсем благополучно прошло! Сева Кротков, восьмиклассник, игравший Гаруна, изображал стыд и раскаянье беглеца так усердно, так драматично закрывал лицо руками, что размазал по щекам жирную черную краску. Слишком уж густые брови навела ему Тоня.

Но публика осталась довольна. Злосчастному Гаруну хлопали особенно усердно. Новый директор прииска, Виктор Степанович Бессонов, долго пожимал руки Надежде Георгиевне и благодарил школу.

На Бессонова посматривали с интересом и ребята и взрослые: свежее, моложавое лицо, блестящие глаза, плотная шапка серебряных волос, твердая, энергичная походка.

— В двадцати местах за день побывает, — говорили в публике. — Не то что прежний, — в управлении сутками не сидит.

Бывший директор все дни проводил в приисковом управлении, засиживался там до поздней ночи, а с ним и все работники. В шахтах, на промывке золота, на стройке новых домов его видели редко.

— Отец хвалит Виктора Степановича, — сообщил Петя Таштыпаев товарищам. — Как приехал, прежде всего старых мастеров созвал, расспрашивал о работе. И всех запомнил: теперь встречается — по имени-отчеству называет.

— И мой папа им доволен, — заметила Тоня.

— Быстрый такой, аккуратный… Хороший дядя! — одобрила директора Лиза.

В перерыве, когда Тоня вышла из зала, ее кто-то окликнул:

— Антонина Николаевна, мое почтение!

Перед ней стоял стройный, чисто, даже щеголевато одетый паренек. Бледноватое смуглое лицо, яркие зеленые глаза… Кто же это?

Тоне показалось, что имя паренька сорвалось с ее губ прежде, чем она успела назвать его про себя:

— Сань… Маврин, да?

— Он самый… Здравствуйте!

Тоня оторопело смотрела на него. По счастью, началось второе отделение вечера. Она вернулась на свое место, но уже не слышала ничего, что говорилось на сцене.

Так Санька Маврин вернулся!.. Сколько забот он когда-то принес Павлику!..

Это было два года назад. Сабурова только что приехала на прииск из Москвы. Ребята скоро узнали, что она очень любит театр и за время своей многолетней учительской работы поставила множество спектаклей. Ученики таежной школы тоже вскоре стали завзятыми театралами. Павлик сначала только играл и выступал с чтением стихов, но потом все больше и больше стал интересоваться режиссерской работой. Помогая Сабуровой, он проявлял столько вкуса и способностей, что она стала поручать ему отдельные постановки. Первая серьезная его работа — инсценировка романа Островского «Как закалялась сталь» — ставилась как платный спектакль в клубе. Это был первый опыт, и предложила его Тоня, когда комсомольцы совещались, где взять денег на устройство елки с подарками для малышей. На большой сбор рассчитывать не приходилось — многие уже видели спектакль в школе, — но все-таки решили попробовать.

Ребята страшно волновались, а Павлик больше всех. Он смущенно поглядывал на пестро расписанную афишу. Там крупными буквами стояло: «Режиссер-постановщик П. Заварухин».

— Э-э! Зачем себе такие заботы придумал? — спросил Ион, забредший в клуб, чтобы позвать Павла на охоту. — На медведя ходил — не так боялся. Разве страшно?

— Страшно, Ион! — отвечал Павел. — Знаешь, ты не ходи сегодня в лес, оставайся спектакль смотреть.

Ион захохотал:

— Однако, зайцы в тайге подумают: старый Ион с ума сошел. Самая охота, а он в клубе сидит… Нет, это дело не мое.

Старик, ухмыляясь, зажег трубку и хотел идти, но, взглянув еще раз на встревоженное лицо Павла, остановился:

— Не серчай, Паулык. Если тебе надо, буду смотреть. Зайцы подождут.

На спектакль пришел весь прииск.

— Я говорила! — ликовала Тоня. — А? Я говорила, Павлик, или нет? Вон мои усаживаются! И Кагановы пришли! И доктор! Ура!

— Кулагина, со сцены! — свирепо кричал сияющий режиссер. — Не имей привычки перед выходом актеров нервировать! Даем звонок!

Слава о спектакле перекинулась в соседние селения.

Сбор был такой, что хватило и на елку и на подарки. А на каникулах вся труппа выехала на прииск Добрый для повторения пьесы. С тех пор грузовая машина часто стала увозить комсомольцев на выездные спектакли.

К театральной деятельности школы люди относились с уважением, и, встречая Павла, старые горняки спрашивали:

— Чем новеньким собираешься порадовать, товарищ режиссер?

Все шло хорошо, но однажды спектакль был почти сорван буйной ватагой приисковой молодежи. В фойе клуба стоял такой шум, что как ни надрывались актеры, их почти не было слышно. К веселившимся парням выходили заведующий клубом, Петр Петрович, Сабурова, но толку было мало. Тут Павел первый раз и поскандалил с вожаком и заводилой ребят — Санькой Мавриным, красивым смуглым мальчишкой с яркими кошачьими глазами. Павел разгорячился, был очень возмущен, и Маврину, видимо, понравилось, что он вывел из себя всегда спокойного и всеми уважаемого Заварухина.

Мавринская ватага долго донимала школьников. Обратились за помощью в приисковый комсомольский комитет. Маврину несколько раз делали серьезные внушения. На время он исчезал из клуба, потом появлялся вновь. То его приятели приносили с собой поросенка, который отчаянно визжал, то вооружались трещотками и дудками. Редкий вечер обходился без какой-нибудь неприятной выходки. Комсомольцы решили ставить своих дежурных у входа и не пропускать в клуб озорников. Но Маврин каким-то образом в клуб пробирался, и школьникам немало труда стоило узнать, что его пропускает Андрей Мохов, давно друживший с Санькой. Маврин в раннем детстве остался круглым сиротой, воспитывался в интернате и после окончания семилетки сразу пошел работать. Андрей уважал его за смелость и молодечество. Неглупый и настойчивый, Санька внутренне был сильнее Мохова. Как ни пытался Андрей урезонить друга, разговоры их всегда кончались ничем.

Маврин высмеивал Мохова, а тот, остро чувствуя свое бессилие и досадуя на приятеля, все же порвать дружбу с ним не мог.

Однажды вся компания появилась в клубном зале, когда спектакль уже кончился и молодежь собиралась танцевать. Маврин был сильно навеселе. Зеленые глаза его сухо блестели, он громко ругался и, размахивая руками, пытался пригласить кого-нибудь из девушек на вальс.

— Не хотите? Вот как! Значит, только с актерами водитесь? Мы сейчас вашим актерам покажем!

Казалось, скандала избежать нельзя. Девочки сбились в кучу. Санькина свита пересмеивалась и отпускала шуточки. Появился встревоженный завклубом. Но он не успел вмешаться. Павел, широко расставив руки, подошел к Маврину:

— Ты-то мне и нужен! Хорошо, что пришел! У нас тут игра затевается в кошки-мышки, вернее в обыкновенные жмурки. Слыхал про такую детскую забаву? Вот и кошка! — показал он на Петра Таштыпаева. — Вы, ребята, начинайте играть, а мне с Александром Ивановичем поговорить нужно.

Пете завязали глаза, играющие разбежались, поднялся визг, беготня, и не успели Санькины товарищи оглянуться, как оказались одни в середине зала. «Кошка» подбиралась прямо к ним, и ничего не оставалось, как спасаться. Они тоже кинулись в стороны. Игра началась горячо и шумно.

А Павел, дружелюбно оттесняя Саньку к дверям, вывел его в коридор, потом на лестницу, в раздевалку, а там вышел с ним за дверь — да так в тот вечер больше в клуб и не вернулся.

Потом он рассказал товарищам, что Маврин, очутившись на улице, полез драться. Павел с силой встряхнул его, вывел на дорогу и сказал:

— Ступай домой и больше пьяным в клуб не являйся, пока в приисковое управление не заявили. Понял?

— Что ты сволочь — я понял! — заорал Санька.

Нелепо махая непослушными руками, он наскакивал на Павла и наконец сильно ударил его в грудь.

Заварухин сначала оборонялся, а потом, обозлившись, стал давать сдачи. Хоть был он высок и силен, ему нелегко удалось справиться с вертким и ловким парнишкой. Они долго возились и пыхтели в снегу. Наконец Павел вскочил и стал отряхиваться. Поверженный Санька, лежа в сугробе, сначала ругался, потом затих и вдруг всхлипнул. Павел прислушался: да, смельчак и наглец Маврин плакал, как плачут ребята от стыда и злости.

Тогда Павел сгреб ослабевшего от водки и возни Саньку и понес его в общежитие.

— Пусти! — хрипел Маврин. — Хватит, поиздевался!

— Молчи, дурак! — отвечал Павел. — Пусти тебя — ты назло замерзнешь, а потом за тебя отвечай!

В общежитии он положил Маврина на кровать, снял с него сапоги и сел рядом. Саньку, видимо, мутило. Он притих. Других ребят в комнате не было. Ночная смена работала, а свободные Санькины друзья играли в клубе в кошки-мышки.

— Скверно тебе? Может, воды дать? — спросил Павел.

— Иди ты к чорту! Доктор выискался!.. — сумрачно проворчал Санька и отвел глаза.

В них уже блеснула привычная мавринская усмешка. Санька всеми силами старался сдержать ее, но, снова встретившись глазами с Павлом, не стерпел. Враги дружно захохотали. Потом начался разговор.

На вопросы, о чем он говорил с Мавриным, Павлик отвечал: «Так, вообще… О жизни». Заварухин не упрекал Саньку, а тот не давал никаких обещаний, но отношение его к комсомольскому секретарю изменилось с этой ночи. Охота дразнить школьников и мешать их делам пропала. Санька долго не показывался в клубе, а когда пришел со своей ватагой, то все держались пристойно.

С Павлом у него возникла своеобразная дружба. Раз в два или три месяца Маврин зазывал к себе в общежитие Заварухина. Там происходили большие разговоры, и в них участвовали все Санькины друзья. Павел поговорил о Маврине с Николаем Сергеевичем. Старый мастер стал присматриваться к Саньке и перевел его на более интересную работу. Он оценил живого, смышленого парня, хлопотал о нем в завкоме и добился того, что Саньку откомандировали в город на курсы. На фронт Павел уходил, когда Маврина уже не было на прииске…

Все это живо вспомнилось Тоне сегодня. После концерта Маврин снова подошел к ней в раздевалке.

— Вы что же, вернулись опять сюда работать? — спросила Тоня.

— Вернулся… — рассказывал Санька. — Полтора годика отучился. Кончил курсы с отличием… Только сегодня приехал. Опять думаю к папаше вашему, к Николаю Сергеевичу. Отдельную комнату мне с товарищем в общежитии обещали…

— Это хорошо…

— А вы, значит, нынче на аттестат идете?

Маврин говорил необыкновенно вежливо и тихо. Он заметно важничал и старался не выйти из роли солидного, сознательного парня, лучшего курсанта, присланного на прииск для ударной работы.

— Да, скоро начнутся выпускные экзамены.

— Так… Ну, кое-кого еще повидать надо… Пожелаю всего наилучшего.

Тоня протянула Саньке руку. Понизив голос, он сказал:

— Извиняюсь… А секретарь-то… Паша… Ничего, значит, в точности неизвестно?

— Нет.

— Эх!..

Тоне показалось, что Маврин выругался про себя. Но яркие глаза его были нежны и печальны, когда он спросил:

— Не найти такого другого, а, девушка?

И Тоня ответила ему искренне и просто:

— Нет, не найти, Саня.

— Да. Вот и ребята говорят. Все его уважали, а я-то уж…

Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и отошел. Тоня стояла опустив глаза. Опять пришло к ней сознание большой потери, точно она только сейчас, сию минуту, узнала, что больше никогда не увидит Павлика. Ей показалось невозможным идти домой с Лизой, слушать оживленную болтовню.

В такие минуты хочется, чтобы возле тебя был какой-то внимательный и не шумный человек. Он может идти рядом и молчать, но молчит он так, что ты знаешь: не о своих делах он думает, а о тебе. Он слушает и понимает тебя, полон интереса и сочувствия. Толя Соколов такой…

«Был такой…» — поправила себя Тоня.

Хотя ее отношения с Анатолием уже давно были далекими, но ей казалось, что стоит ласково поговорить с ним, позвать с собой, и он станет прежним. Однако что — то мешало выполнить это намерение. Тоня сама не сумела бы определить, что именно, — может быть, короткий разговор с Зинаидой Андреевной.

Пожалуй, все-таки нужно заговорить с ним. Сам он не подойдет, чувствует себя виноватым… Надо показать, что она не сердится…

Она невольно начала искать глазами Анатолия и сразу нашла. Соколов смотрел в ее сторону, держа в руках Женину шубку.

Тоня отвернулась, вышла из клуба, нырнула в темень и вот теперь неизвестно зачем стоит здесь на мостике.

Как рад был бы Павлик, увидев вместо прежнего Маврина этого подтянутого, вежливого парня! Никогда он его не увидит…

А Анатолий? Каким хорошим другом он казался и стал совсем чужим. Один Павлик был верный и сильный. Настоящий! И вот его нет нигде на целом свете!..

Глубоко вздохнув, она выпрямилась, и снова до ее слуха донеслось невнятное бормотанье. Громкие голоса и смех смолкли, и, наверно, уже давно… Добрые люди разошлись по домам. Но кто же эти неугомонные, что не могут расстаться? Чей нескончаемый рассказ тянется так долго? А может быть, это и не людской разговор? Бормотанье то стихает, то усиливается и вдруг прерывается тихим всхлипом. Или это всплеск смеха?

Что это? Кто это?

Тоня прислушивалась недоумевая, в какой-то непонятной тревоге.

И позади, за мостом, послышались голоса, как будто даже знакомые… Переговаривались двое мужчин.

Тоня обернулась, и дерзкий свет маленького фонарика ударил ей в глаза. На мостик ступил ее отец. За ним шел старый рабочий — дядя Егор Конюшков.

— Э! Кто это тут? Дочка? Ты что здесь делаешь?

— Стою… Тебя поджидаю… — улыбнулась Тоня.

— И распрекрасно! В клубе, поди, была? А мы с производственного совещания. Ну, пошли домой.

— Постой, Николай Сергеевич… — Дядя Егор поднял палец и сказал шопотом: — Слышишь? Пошло…

— Ну? — Отец прислушался, склонив голову набок. — Явственно! — сказал он обрадованно и мягко. — Ишь, забирает… То-то дочка моя одна на мосту стоит, слушает.

В тихих голосах, в улыбках отца и дяди Егора была та же настороженность, что в мягком воздухе и густой черноте ночи. До Тони дошло какое-то особое настроение стариков, и она с беспокойством спросила:

— Да что это такое, папа?

— Вот на! Слышишь звон, да не знаешь, где он! Зиминка проснулась, вода подо льдом журчит.

— Весна к нам пробивается, — серьезно сказал дядя Егор.

Весна! Как же Тоня не расслышала в бульканье и воркованье водяных струек ее тихий смешок? Она уже родилась, барахтается в снежных пеленах, шумит и бесчинствует, ищет выхода — и найдет его и завладеет землей, жаркая и жадная сибирская весна!

Тоня шла домой и радовалась, что присутствовала при рождении весны. Другие люди через несколько недель увидят уже явные признаки ее прихода, заметят весну буйным подростком, а им троим удалось нынче постоять у самой ее колыбели.

От этих мыслей грусть Тони смягчилась, и она стала прислушиваться к негромкому разговору отца с дядей Егором… Несколько раз с раздражением в голосе отец помянул Михаила Максимовича Каганова.

— Верно, я его высоко ставлю, — говорил Николай Сергеевич. — Что говорить, умный человек, и образованием не обижен, и политику нашу всю насквозь постиг, а тут нерешительность проявляет… Не хочет понимать.

— Он привык считать, что выработана Лиственничка. Ведь все так думают.

— Не все. Вот мы с тобой думаем иначе, Егор Иванович. Старикам всегда чудно казалось: на богатом золоте шахта шла, и вдруг хозяин заявляет — жила выклинилась. Да сразу как-то, внезапно… Может, у Петрицкого свои цели были.

— Да ведь так не только Петрицкий решил… Помнишь, году, никак, в тридцать пятом хотели поднимать Лиственничку? Приезжала комиссия и подтвердила, что шахта выработана.

— Та комиссия нам теперь не указ. Из людей, что в нее входили, никого на месте не осталось, все сняты. Да инженер и не говорит, что там нет ничего, а твердит: «Подумать нужно, проверить, такие дела сразу не делаются».

— Руководство ведь тоже боится зря государственные деньги потратить. С них спросят.

— Почему зря? В нашем деле без производственного риска не обойдешься, — настаивал Николай Сергеевич. — Слыхал, поди, что на Шараминском прииске случилось? Там тоже пробойка ложной почвы не была предусмотрена планом. А ведь на глубине двенадцати метров нашли второй пласт с высоким содержанием золота. Вот уж пять лет, как этот пласт разрабатывают: сколько тонн он дал! И еще даст немало. А не рискнули бы тогда — отработанный разрез хоть закрывай.

— Это верно… — в раздумье промолвил дядя Егор.

— То-то. Без риска нельзя.

Николай Сергеевич разгорячился и, говоря, размахивал руками. Свет фонарика плясал по сугробам и по заборам. Тоня взяла фонарь у отца. Она привыкла к тому, что Николай Сергеевич всегда на кого-нибудь нападает, всегда ему кажется, что начальство недостаточно интересуется делом. Однажды, когда ей было семь лет, Тоня очень насмешила мать, ответив на вопрос Павлика: «Что это дядя Николай нынче такой сердитый?» — «А как же, за производство болеет». Это в семье вошло в поговорку. Но так как отец часто «болел» по пустякам и его затруднения на другой же день разрешались благополучно, Тоня не слишком задумывалась об отцовских тревогах.

Сегодня, вспоминая недавнюю встречу с молодыми горняками, когда они так пылко и дельно говорили о приисковых делах, она внимательно прислушивалась к словам отца.

— Да-а, золотишко… — обронил дядя Егор. — Ведь скажи на милость — много ли лет прошло, а взгляд на золото как есть другой стал!

— Почему другой? — спросила Тоня. — Меньше стали ценить золото?

— Цена ему всегда высокая, — ответил старик, — и прежде ценили и теперь. А только нынче уже, кажется, все понимают, что золото — металл государственный. Прежде ведь считали — оно ничье. Лежит в земле — кто взял, тому и счастье. Золото брать не зазорно. Ведь что делали! Ты помнишь, Николай Сергеевич? В каблуках уносили.

— Как это — в каблуках? — переспросила Тоня.

— Каблуки в сапогах выдолбленные были… Специальный сапожник такие шил. Запрячут туда золото и выносят спокойно. А то фонарики с двойным дном…

— Как же! — оживился отец. — У всякого свой фонарик. Каждый стремился завести. Рудничная-то лампа слаба была…

— Да что! В бородах золото уносили. Закатают кусочек в волосы — его и не видно. Для того и бороды у всех были дремучие… Ну, я дошел. Приятных снов…

Дядя Егор простился со спутниками и сразу пропал во тьме.

Тоня взяла отца под руку:

— Все не ладишь с Михаилом Максимовичем, папа?

— Не стал ладить, дочка… Ведь скажи, какая дружба была! И жалко человека. После несчастья своего никак не оправится… И досада на него берет. Из-за старой шахты, из-за Лиственнички, разлад у нас пошел. Золото там чистое, богатое было. Не может быть, чтобы всё выбрали… Большая охота у меня Лиственничку пощупать.

— А другие рабочие что говорят?

— Из стариков многие со мной согласны. Да и дядя Егор… Хоть из осторожности возражает, но сам о том же задумывается. А я-то уверен, что прав, Тоня. Нынче всюду люди добиваются, чтобы получше работать, чтобы поднять хозяйство… Что же мы-то? Какой подарок государству был бы… Эх!..

Николай Сергеевич говорил с горячностью и болью. Тоня поняла, что это не его постоянное, подчас излишне суетливое и напрасное беспокойство о деле, а глубокая убежденность в своей правоте.

— Не горюй, папа, — сердечно сказала она. — Надо бы нам, комсомольцам, в этом деле разобраться, да время сейчас у нас трудное. Вот погоди, сдадим экзамены — может, удастся помочь…

— Ну нет, не согласен! — решительно сказал Николай Сергеевич. — И так не в свое удовольствие живете, все для людей стараетесь. Нечего вам из-за наших стариковских дел голову ломать.

— Дела-то эти не стариковские, а государственные, сам говоришь, — суховато отозвалась Тоня.

— Вернее, могут они стать государственными. Только вы еще для государства поработать успеете. У меня и так сердце болит, что ты то в лес, то в колхоз… Когда же для себя пожить, радости набраться?

— Не понимаю я тебя. Неправильно ты меня воспитываешь!

— Вот тебе и раз! Спасибо, доченька!

— Ты не сердись. Я ведь правду говорю… И не хитри. Не про всех ты думаешь, а про меня. Если другие будут работать, ты, по-моему, возражать не станешь, еще похвалишь. А вот я, твоя дочка, должна только учиться, книжки читать, веселиться, как принцесса какая!

— Ну что ж! Плохого в том не вижу. Это у каждого отца законное желание, чтобы дочери хорошо жилось.

— А я не принцесса! Сложа руки сидеть не намерена! — Тоня разгорячилась и говорила жестко, как всегда, когда бывала задета. — И мне обидно, что мой отец… что для моего отца мои удобства важнее всего, а до остального дела нет…

— Как это — дела нет? — возвысил голос Николай Сергеевич, начиная сердиться. — Мало я с ребятами вожусь, с учениками? С тем же Мавриным? На курсы его отправил… Теперь вот он приехал, — мастера из него делать буду… А насчет Лиственнички стал бы я разве тужить, кабы мне дела ни до чего не было?

— Знаю, знаю! Не обижайся, я не то сказала.

— То-то «не то»…

— Папа, а как сильно Маврин изменился! Я ведь его видела.

— Я еще не видел, но слышал, что выровнялся парнишка. Он ведь самолюбивый, Санька. Всегда впереди хочет быть. Раньше головорезами командовал, а теперь подрос, поумнел, мечтает передовым рабочим стать… Дело понятное.

Они помолчали.

— Понимаешь, — снова начала Тоня, — что ты работаешь честно, все скажут, и я… я ведь тобой горжусь, знаю, какой ты работник. Но почему же себя ты не жалеешь, а меня от всякой тяжести уберечь хочешь? Почему ты стараешься, чтобы мне лучше всех, легче всех было? Я ведь это всегда замечала, с малых лет…

Тоня волновалась и говорила горячо, дергая отца за руку, стараясь втолковать ему то, что ей казалось совершенно ясным и бесспорным.

— Ну вот, помнишь, года три назад на прииске ничего сладкого не было… Помнишь?

— Ну?

— А ты мне плитку шоколада из города привез. Я ее разделила, ребята у нас были — Лиза, Женя, Андрей и Павлик. Всем по кусочку. И тебе с матерью. Помнишь, еще чай у нас пили?

— Помню, как же! По осколочку положила перед каждой чашкой и звала: «Айда чай с шоколадом пить!»

— Ну и что же, что по осколочку, — упрямо сказала Тоня, — зато всем! Мама сказала: «Правильно», а ты расстроился, выговаривал мне потом. Лучше, мол, сама бы съела, чем со всеми делиться.

— Ну, хватит! — оборвал дочку Николай Сергеевич. — Нечего мне наставления читать! Мать известная мировая печальница. Ей дай волю — все бы раздала. И ты в нее… А я сначала о семье думаю, а потом уже о других. И не относится твой шоколад сюда вовсе. Про дело говорили, а ты с ерундой.

— Все к одному, — тихо вымолвила Тоня. — И делом твоим, если надо будет, займемся.

— Ладно, как-нибудь один управлюсь. При матери не заводи этот разговор.

Николай Сергеевич постучал палкой в ставень, сквозь щели которого пробивался спокойный свет.

Глава пятнадцатая

Придирчиво разбираясь в своей работе, Татьяна Борисовна постепенно пришла к выводу, что она очень плохая учительница. Правда, литературный кружок теперь работал и отношения с учениками стали лучше, но своими уроками Новикова была недовольна.

Надежда Георгиевна как-то раз, оставшись с молодой учительницей наедине, спросила:

— Давно ты мне не рассказывала, Таня, как идут дела. Довольна ли ты классом и класс тобою?

— Ребята хорошие, способные… Но что-то у меня не ладится, это ясно. Пока идет беседа или объяснение, все хорошо, а во время опроса всегда какое-то недовольство… В классе перешептываются, и тот, кого спрашиваешь, идет на место с недовольным видом… Что-то делаю не так, а что именно, не знаю.

Сабурова ничего не ответила, но пришла в десятый класс на несколько уроков литературы, а потом сказала Новиковой:

— Ты почему их так дергаешь, Таня? Ведь у тебя отвечающий ни собраться с мыслями не может, ни спокойно ответить. Ты его торопишь, подсказываешь, чуть ли не весь урок сама за него отвечаешь. Ребята этого не любят. Всегда нужно дать ученику высказаться, а потом предложить другим его поправить. Спокойнее надо!

Новикова во все глаза смотрела на директора. Она даже рот приоткрыла:

— Разве я так делаю? Не может быть! Вам показалось.

— Последи за собой — и сама убедишься.

— Что же это такое? — огорчилась Татьяна Борисовна. — Простейшая вещь — спросить ученика урок… И с этим я не могу справиться!..

— Это, кстати, вовсе не так просто, как ты думаешь. Умелый опрос практикой достигается. Ну, а настроение твое? Все попрежнему не нравится у нас? Скучаешь, рвешься отсюда? — пристально глядя на молодую учительницу, спрашивала Сабурова.

Новикова мгновенно вспыхнула и обиделась. Захотелось сказать: «Зачем меня об этом спрашивать? Разве не ясно, что тогда, в новогоднюю ночь после приезда, я вам глупостей наговорила? Сама себе я не нравлюсь, вот в чем дело!»

Но, расстроенная непониманием Надежды Георгиевны, она сухо ответила:

— Да, настроение у меня неважное.

— Я вот что думаю, — медленно продолжала Сабурова, попрежнему испытующе глядя на молодую учительницу: — пожалуй, после экзаменов можно будет отпустить тебя. Мне пишут, что к нам согласна приехать Тамара Пискунова, тоже моя бывшая ученица. На такую замену я согласна. Она справится.

— Вот как! Очень хорошо! — отозвалась Новикова.

После этого разговора она долго не могла успокоиться. Если уж Надежда Георгиевна сама предлагает отпустить ее — значит, недовольна работой. А покинуть Таежный будет очень жалко.

Татьяна Борисовна и сама не заметила, как привыкла к прииску, к школе, к своей уютной комнате в доме Кулагиных. К урокам она готовилась с увлечением, много читала. А дежурства в школьной библиотеке, куда по воскресеньям сходились молодые горняки, были для нее большим удовольствием.

Днем солнечные лучи бегали по длинным рядам некрашеных полок, взбираясь все выше и играя на позолоте книжных корешков. Вечером мирные лампы освещали столики читателей и конторку библиотекарши. Книги прятались в тени, а около барьера теснились подростки в ватниках и полушубках, переговариваясь вполголоса и разглядывая книжные богатства с откровенной жадностью. Они приносили с собою крепкие запахи овчины, свежего снега, зябкой оттепели. Татьяне Борисовне нравилось подмечать, как блестящие, полные живого, смышленого озорства глаза их наполнялись глубиной раздумья, становились восторженными, грустными или негодующими после беседы с книгой.

Однажды она спросила вихрастого паренька, возвращавшего в библиотеку «Анну Каренину»:

— Что же тебе понравилось в этой книге?

Паренек взглянул недоверчиво, но, увидев внимательное молодое лицо, оживился.

— Да, знаете, все интересно, — сказал он просто. — Видишь, как люди жили… как маялись… каждый по-своему маялся… А больше всего деревня мне понравилась. Вот как Левин косил… Мне самому приходилось… Ну просто словно побыл на покосе, травы понюхал…

Он вспомнил и старика, с которым косил Левин, и заткнутые тряпицей кувшины с квасом, и перепелиное гнездо на лугу…

«Нет, прочел не зря. Выбрал для себя то, что ему дорого и понятно», — решила Новикова.

Ей показалось интересным присмотреться, что вообще читают приисковая молодежь и школьники, что они воспринимают лучше. Она стала разговаривать с читателями, просила обращаться к ней за разъяснением непонятного, и незаметно у нее накопились наблюдения, потом пришла охота систематизировать и обобщить их. Могла получиться интересная статья. Уже и название для нее родилось: «Как читает подросток и какие нужны ему книги».

Об этих планах Новикова пока ничего не говорила Надежде Георгиевне.

Весна, услышанная Тоней в глухую апрельскую ночь, лукавила с людьми. Она пряталась в снегах, и только по тому, как осели и стали рыхлыми прежде плотные сугробы да днем на солнце поплескивала капель, было понятно, что весна уже бродит поблизости.

В один из последних дней апреля Татьяну Борисовну удивил необычайный шум на школьном дворе. Она привыкла разбираться в оттенках гомона, встречавшего ее ежедневно, и поняла, что кричат не от азарта игры и не по поводу драки или ссоры — шумели озабоченно и весело.

Ребята сгрудились около длинной поленницы, протянувшейся вдоль забора. Оттуда слышались выкрики и смех. Среди школьников был и Мухамет-Нур, казавшийся взволнованным не меньше ребят.

Новикова остановилась, не решаясь подойти ближе. Она попрежнему робела и терялась в большом скоплении школьников.

К ней подошел Петр Петрович.

— Вот оказия! — сказал он. — К Мухамету брат приехал… да как вошел во двор, ребята его окружили, задергали, он переконфузился, забрался за поленницу и вылезать не хочет.

— Так пусть Мухамет или кто-нибудь из ребят тоже заберется туда и извлечет его, — посоветовала Новикова.

— Попробуйте заберитесь! Я не знаю, как он ухитрился туда пролезть.

Действительно, дрова были сложены почти вплотную к забору. Казалось, что проникнуть за поленницу невозможно. Однако малыш был там. На мгновенье в просвете между поленьями мелькнула красная, нахмуренная рожица.

— Митхат, иди сюда! Самовар кипит. Чай будем пить, — уговаривал Мухамет.

Из-за поленницы донеслось коротко и решительно:

— Иок!

— Вылезай! Ну чего ты! Тебя ведь никто обижать не собирался! — закричали ребята.

— Иок! — послышалось с другого конца поленницы.

— А, голова дурная! Шайтан какой! — сердился Мухамет. — Мне звонок давать надо, а тут с ним возись!

— Вот упрямец! — сказала Татьяна Борисовна. — Вы давайте звонок, Мухамет. Все разойдутся, во дворе станет тихо — он и вылезет.

Мухамет отправился звонить, и через минуту ребята, толкаясь и шумя, понеслись к дверям школы.

Митхат высунулся из-за белых березовых поленьев. Он любопытно глядел на разбегающихся школьников, но, заметив учительницу, опять спрятался.

Новикова переглянулась с Петром Петровичем:

— Пойдемте, не будем его смущать.

В школе уже заканчивалась годовая программа и шло повторение всего курса литературы. Придя в десятый класс, Новикова вызвала Колю Белова и попросила его рассказать о лицейских годах Пушкина. Отвечал Коля довольно вяло, но Татьяна Борисовна заставила себя не перебивать и не торо — пить его, хоть это ей давалось нелегко. Она не могла не заметить, что Белов мало-помалу приободрился и кончил свой рассказ совсем связно. Отпустив его, Новикова внимательно посмотрела на учеников, точно соображая, кого еще спросить, и неожиданно заговорила.

Она рассказывала о друге юности поэта — румяном, добродушном мальчике, о лицейских келейках с надписями на дверях: «№ 13, Иван Пущин», «№ 14, Александр Пушкин». О «Записках» старого декабриста, в которых скупо и не сентиментально рассказано о «заревых трепетаниях сердца». О незабвенном для каждого хоть однажды прочитавшего эти записки сельском утре, когда взметающая вихревую снежную пыль тройка «вломилась смаху в притворенные ворота при громе колокольчика», о том, как встретились друзья со смехом и слезами, как обнимали друг друга — опальный поэт и будущий участник восстания. Ни один человек, любящий родную землю и великих сыновей ее, не может вспоминать без волнения об этой встрече, а тому, кто пишет о ней, хочется написать слово «Дружба» с заглавной буквы, потому что дивным пламенем горело в сердцах этих людей высокое и святое чувство.

И других друзей вспоминала учительница. Она заставила своих учеников увидеть розовеющий летний вечер, и темные купы московских садов, и блеск дальних куполов в лучах садящегося солнца. Двое юношей смотрели на эту прекрасную картину с Воробьевых гор и вдруг обнялись и дали клятву друг другу перед лицом Москвы, что пожертвуют жизнью, борясь за свободу. Дружба Герцена и Огарева была так крепка, что никакие испытания не могли разорвать ее. Под старость они ощущали истинное счастье, вспоминая свою юношескую клятву.

Татьяна Борисовна вглядывалась в лица учеников. Глаза ребят были задумчивы. Ей показалось, что никогда еще в классе не стояла такая тишина.

— Вы знаете более близкие нам примеры дружбы. Кто назовет их? — спросила она.

— У Николая Островского были замечательные друзья!

— Фронтовая дружба! Сколько песен про нее поют!

— «Молодая гвардия», — негромко сказал Толя Соколов.

— Я именно думала о «Молодой гвардии», — отозвалась Новикова. — Нелегкой была жизнь Пушкина и Пущина, оба узнали царскую немилость, ссылку… Тяжело приходилось Герцену и Огареву, оторванным от родины. Как мужественно переносил свое несчастье Николай Островский, знает вся молодежь… Но из всех людей, которых мы назвали, самая страшная участь постигла молодых краснодонцев. Они были в руках у врагов, их мучили, пытали… Когда человек так глубоко страдает, кажется — трудно ему думать о других, хотя бы самых близких. Но до последней минуты молодогвардейцы заботились друг о друге, старались облегчить муки товарищей. Вы помните, должны помнить радость, торжество Сережи Тюленина, когда Ковалеву удалось бежать. А ведь Сережа слаб, изнурен и знает, что его везут на смерть.

Татьяна Борисовна помолчала. Молчал и взволнованный класс.

— Такова сила дружбы, — сказала учительница. Она подняла голову, словно прислушиваясь к звучащим со всех сторон голосам друзей. — Дружбы, которая вырастает из общности идей, веры в свой народ, готовности вместе бороться за него.

Раздался звонок, но никто не шевельнулся.

— Эта беседа не входит в нашу программу. Я невольно заговорила об этом. Коля Белов немного поверхностно и равнодушно рассказал о друзьях Пушкина, и мне показалось это обидным. Но вы скоро кончите школу, — улыбнулась Новикова, — и вам не мешает подумать, чем может стать для человека дружба, завязавшаяся на школьной скамье…

Она быстро вышла из класса и в шуме большой перемены не расслышала, как аплодируют ей выпускники.

— Молодец она! Молодец! — повторял Толя Соколов.

— Не хуже Надежды Георгиевны говорила! — удивлялась Женя.

— Сегодня она и мне понравилась, — сказала Тоня.

— Хорошо, что Белов неважно отвечал, — решила Лиза, — а то мы и не услыхали бы такой беседы.

Она задумалась на минуту и выбежала из класса, а когда начался следующий урок, положила перед Тоней записку:

«Обещала Марье Заморозовой больше никогда не дразнить ее».

В этот день школа рано опустела. Кружки не работали.

Сабурова и Татьяна Борисовна одни остались в учительской. Обе они молча занимались своими делами, и только когда в дверь просунулась голова Мухамет-Нура, Новикова вспомнила об утреннем происшествии.

— Разрешите обратиться, товарищ директор?

— Пожалуйста, Мухамет!

— Позвольте дрова раскидать.

— Раскидать дрова? Что вам пришло в голову? Зачем?

— Братишка… — начал Мухамет.

Но Сабурова уже встала и, взяв свой большой платок, направилась к двери.

— Как вам не стыдно! Значит, мальчик до сих пор там сидит? Идемте, я сама попытаюсь его уговорить.

Татьяна Борисовна принесла Сабуровой шубу и тоже оделась. Вышли во двор. Он казался особенно просторным, когда не было ребят. Со стороны поленницы доносился тихий плач на одной унылой ноте. Лицо Мухамета сделалось совсем жалким.

— Плачет… Вы сказали «как не стыдно», товарищ директор, а что делать? Упрямый… «Иок» говорит, и всё!

Из флигеля, где помещался «живой уголок», вылетела маленькая фигурка в большой шапке. Бегущий опрометью бросился к поленнице. Взрослых он не заметил.

— Кто там? — спросила Сабурова.

— Этот Степа Моргунов, — с неудовольствием ответил Мухамет. — Он всегда так… Кончил урок — иди домой, а он в «живой уголок» бежит. Теперь пугать будет мальчишку, совсем неладно сделает.

Мухамет хотел было устремиться за Степой, но Сабурова удержала его:

— Постойте… Может быть, они вдвоем лучше договорятся.

Она приложила палец к губам и поманила за собой Новикову и Мухамета.

Все трое, неслышно ступая, приблизились к поленнице и стали сбоку, так что мальчики не могли их видеть.

Плач прекратился, ребята разговаривали.

— Слушай, брось дурака валять, — солидно говорил Степа. — Вылезай… Не стоит твоего брата расстраивать. Он хороший парень. Надоедливый немножко, но вполне свой. У меня с ним, конечно, старые счеты…

— Вот шайтан! — прошептал Мухамет.

— Ну, вылезешь?

— Иок!

— Что ты все заладил «иок» да «иок»! По-русски говорить не умеешь?

— Зачем не умею! — рассердился Митхат. — Это ты, наверно, по-татарски не умеешь…

— Я? Нет, брат, я татарских и хакасских слов сколько хочешь знаю. А что я тебе принес! Видал такого зверя?

Степа запустил за пазуху руку и вытащил белую мышку. Она забегала по его руке, смешно принюхиваясь и шевеля розовым носом.

— Белый мышь!.. — взвизгнул Митхат. — Дай мне!

— Хитер! Вылезай — дам. И еще покажу сколько хочешь. И белую крыску покажу и орла!

— Где?

— Вон там. — Степа кивнул на флигель. — Там наши звери живут. Пойдешь со мной?

— Иок!

— Боишься? А там сейчас никого и нет! Я один да дежурная нянечка. Я когда хочешь могу приходить. Меня Петр Петрович и Мухамет-Нур хоть ночью пустят. Они даже ключи хотели мне отдать, да я не взял. Еще потеряешь!.. Ну? Пойдем, пока никого нет. Там тепло, а ты вон весь посинел… Не пойдешь — уйду, и сиди тут до утра. Брат твой больше за тобой не придет.

— Зачем не придет? — тревожно спросил Митхат.

— Обиделся. Чертенка, говорит, какого-то мне привезли. Я, говорит, думал, что он приличный парень, вроде Степы Моргунова (это я, значит), а он (ты, значит) просто бешеный тип.

— Ты сам тип, — очень отчетливо, тоненьким голоском сказал Митхат.

— Ну, как хочешь! Значит, не идешь? Тогда спокойной ночи! Клади полешко под голову и спи. Я пошел.

— Постой! Я иду. Если наврал — получишь!

— Ладно, я сам драться умею. Вылазь! Как ты вылезешь-то? А-а! Тут снизу пошире!.. Как же я не заметил?.. — искренне огорчился Степа. — Ну, спасибо, что показал. Пошли! Давай Руку.

Мальчики, взявшись за руки, убежали.

Смотри! — повторял Мухамет. — Родной брат звал — не пошел, а этот Степа не успел рот раскрыть — пожалуйста, айда! Я ключи ему давал! А?

— Ему лет восемь, Митхату? — спросила Сабурова. — Сколько времени он вас не видел?

— Четыре года.

— Ну, неудивительно, что отвык. Да прикрикнули на него сразу, наверно, вот и заупрямился. Идемте теперь к другому крыльцу, подождем, пока они выйдут.

Все трое подошли ко второму выходу из юннатского домика.

Пришлось довольно долго ждать, пока за дверью не послышались возбужденные голоса мальчиков и ворчанье дежурной нянечки:

— Идите, идите уж! Ступай, Степа! Небось дома ждут не дождутся: когда, мол, наш сокол ясный прилетит… И мальчонку к Мухамету отведи, слышишь?

— Слышу, слышу!

Хлопнула дверь, но мальчики задержались в тамбуре.

— Плохой жмия, не страшный, — говорил Митхат.

— Ну и что же! Ему не полагается страшным быть. Ом не змея, а уж.

— Уж… уж… — повторял Митхат незнакомое слово. — Нет, уж, — сказал он с торжеством и засмеялся, — нет, уж, если ты похож на жмия, должен быть страшный.

Ребята вышли на крыльцо и остановились. Митхат быстро повернулся, хотел юркнуть обратно в дверь, но Татьяна Борисовна крепко взяла его за руку.

— Давай знакомиться, — сказала она. — Как тебя зовут, я уже знаю, а мое имя Татьяна Борисовна Новикова. Ты не забудешь?

Митхат глядел на нее исподлобья и слегка пятился, но отрицательно помотал головой.

— Запомнишь, значит? Вот и хорошо. А это Надежда Георгиевна — директор нашей школы.

— Хочешь у нас учиться, Митхат? — спросила Сабурова.

— А зверей кормить можно будет?

— Почему же нельзя? Будешь учиться, будешь и за животными ухаживать в живом уголке.

— И за мышь? — спросил Митхат тоненьким голоском.

— Конечно. А сейчас иди-ка с братом домой. Надо тебе устроиться на новом месте. Я завтра посмотреть приду, все ли у тебя в порядке.

— Иди, ради бога, домой! — взмолился Мухамет. — Кушать надо, отдыхать…

— Айда! — решительно сказал Митхат. — И Степа пойдет.

— Куда Степа? — замахал руками Мухамет. — Степе домой надо.

— Нет, Степа пусть с нами.

— Что я буду с тобой делать, а? — безнадежно спросил Мухамет и, вздохнув, обратился к Степе: — Ну, идем, гость будешь.

Он повел ребят к себе, для верности держа обоих за руки.

Глава шестнадцатая

Весна заупрямилась и даже на праздник к людям не вышла. Первомай встречали в снегу. Это не было редкостью. Почти всякий год на Первое мая лежал снег, а иногда завертывал и запоздалый морозец.

Зато с пятого числа началось быстрое, дружное таянье.

Г онимы вешними лучами.

С окрестных гор уже снега Сбежали мутными ручьями На потопленные луга, — читала в классе Сабурова, и все школьники оборачивались к широким окнам. С гор действительно мчались, обходя камни, сталкиваясь и сверкая, сотни ручьев, и шумели они так, что, разговаривая, приходилось повышать голос.

Жители поселка опасливо поглядывали на вздувшуюся Серебрянку. В этом году можно было ожидать большого напора льда.

Однажды вечером у Тони собрались девушки. Экзаменовали друг друга по курсу литературы.

— Иногда кажется, что все знаешь, — сказала Лиза, забирая из каменной чашки горсть кедровых орешков, — а иной раз такая неразбериха в голове, что ничего не можешь сообразить!

— А я, вы знаете, девочки, какая трусиха, — отозвалась Женя, — но чем ближе к экзаменам, тем меньше боюсь. Серьезно!

— Смотри-ка, Антонина, наша куропаточка в орлицу обращается!

Подруги засмеялись, но смех тут же смолк. В дом ворвался страшный, воющий звук. Он был тревожен и дик. Он нарастал и становился все более грозным.

— Тосенька, сирена! — крикнула Женя, и Тоня увидела ее искаженное страхом, разом изменившееся лицо. — Наверно, в шахте авария! Беда! Тоня, скорее!

Тоня сорвала с вешалки ватник:

— И мамы, как на грех, дома нет! Надо хоть записку ей оставить…

В окно сильно застучали.

— Кто там? Посмотри, Лиза!

Лиза побежала открывать дверь.

— Андрейка! Мохов пришел!

— Что случилось? Где авария? В какой шахте? — взволнованно спрашивали девушки запыхавшегося Мохова.

Он в первую минуту ничего не мог сказать и только мотал головой.

— Никакой аварии! — насилу выговорил он наконец. — Серебрянка пошла, канава раздулась… Боятся, как бы шахты не затопило. Айда в школу, там сбор всех комсомольцев.

Тоня быстро заперла дом и подсунула ключ под дверь.

Друзья бегом кинулись к школе. Густая грязь, смешанная с еще не сошедшим разбухшим снегом, облепляла ноги, мешала бежать.

На школьном дворе покачивались фонари, слышался тревожный говор.

— Стройся, ребята! — покрывая шум, прозвучал голос Иллариона.

Девушки заняли места в рядах товарищей.

Школьники двинулись. Ночь шумела вокруг них топотом бегущих людей, громкими возгласами, страшным воем сирены, который то падал, то поднимался до предельной пронзительности.

Под ногами хлюпала вода. Широкая каменная дамба, перегораживающая реку, чернела от множества людей. Скоро пришлось идти по щиколотку в воде. Серебрянка бурлила. Большие льдины, напирая друг на друга, со скрежетом лезли на берег, ударялись о дамбу. Река шумно ворочала лед, камни, тащила вырванные с корнем деревья.

— Ух, что делается!

— А ревет как!

— Не зевать, не зевать, ребята! Стойте здесь, я узнаю, куда нас поставят.

Но не успел Илларион отойти, как послышался звонкий голос:

— Сюда, товарищи!

К школьникам бежал Слобожанин, державший в вытянутой руке фонарь. Фонарь вращался, и в меняющемся свете удавалось моментами рассмотреть лицо Кирилла. Он был бледен, но глаза его и сегодня казались озаренными какой-то великолепной догадкой.

— К канаве, ребята! Разбивайтесь по трое! Будете таскать землю в мешках!

Возле дамбы начиналась водоприемная канава, уносящая в сторону часть речной воды. Из канавы вода по деревянным желобам-сплоткам шла на промывательные приборы.

По берегам канавы тоже толпился народ, гудели голоса, метались беспокойные огни фонарей. Тоне вдруг показалось что она уже видела когда-то эти желтые огни, перебегающие с места на место в сырой черной мгле, слышала треск ломающегося льда и встревоженные крики. Наверно, читала о такой ночи в книге…

— Мешки там, в машине! — крикнул Слобожанин.

Он махнул рукой в сторону, где возле трехтонного грузовика собирались люди, и отбежал.

— Холостой выпуск открыт? — послышался спокойный бас директора.

— Полон, Виктор Степанович! Давно открыли!

— Продолжать наращивать дамбу и нижний борт канавы! Трамбовать землю!

Холостым выпуском назывался отвод от канавы. Он закрывался ставнем. Во время паводков и ледоходов ставень поднимали, выпуск наполнялся и понижал уровень воды.

Тоня оказалась в тройке с Андреем и Петей Таштыпаевым. Они, как и все, получили лопаты и кипу колючих, негнущихся мешков.

Канава шла по косогору. Нижний борт ее, сложенный из камня, заливала вода. Сверху плавал мелкий, битый лед. Там, где русло канавы преграждала крупная льдина, вода сильно разливалась, и люди, с ломами и кайлами в руках наскакивая на льдину, крушили ее на сотни осколков.

Крики людей, тяжелые удары ломов, фырканье машин, слепящих фарами каждого, кто попадал в полосу света, смешивались в нестройный, грозный гул.

Ночь действовала заодно с рекой. Она подваливала сверху глыбы плотной темноты, а река несла всё новые глыбы льда. Мрак был весомым, тяжким, и огням, зажженным рукой человека, с трудом удавалось расталкивать его в стороны. На столбах, негусто стоявших вдоль канавы, горели желтые электрические фонари, но их было явно мало для такой ночи.

Лопаты плохо врезались в мокрую сверху, но еще не оттаявшую землю. Иногда железо со скрежетом скользило по камню.

— Держи мешок! — кричал Тоне Андрей. — Да брось ты лопату! Мы с Петькой будем набивать мешки. Все равно от твоей копки толку мало!

Небольшой, коренастый Таштыпаев работал сноровисто и ловко. Широкое, точно вырезанное из темного дерева лицо его было спокойно.

— Камни собирай! — крикнул он Тоне. — Они тоже пригодятся.

Тоня собирала камни, носила их к канаве, держала распяленные мешки, в которые ребята сыпали холодную землю. Мешки сразу тяжелели, и Тоня с трудом встряхивала их. Наполнив и завязав мешок, они, обливаясь потом, тащили его и укладывали на борт канавы.

«Успеем ли? Обуздаем ли эту силу?» — стучала в голове у Тони неотвязная мысль.

Она старалась разглядеть, что делается дальше, вдоль дамбы. Там тоже шевелились огни, но Тоне казалось, что весь народ сгрудился на том участке, где была она… А вдруг выше или ниже лед выхватит из каменной кладки какой-нибудь торчащий камень, дамба начнет разрушаться, вода разольется и хлынет в шахты? Ведь было так лет сорок назад. Отец рассказывал ей…

— Уровень поднимается! Навались, товарищи! — услышала она глуховатый голос парторга прииска Трубникова.

Иван Савельевич неожиданно вырос перед школьниками, и как ни была Тоня увлечена работой, она заметила, что парторг совершенно преобразился. Худое смуглое лицо его не казалось сегодня суровым и замкнутым. Он стал моложе и, как ни странно, даже веселее.

— Школьники? — спросил Трубников. — А ну, покажитесь, ребята! — Он внимательно оглядел Андрея и Петю. — Ничего, народ крепкий! Идемте-ка со мной. Люди нужны. Девушка пусть останется… А вы куда, товарищи? — крикнул он бежавшим мимо Слобожанину и огромному забойщику Таштыпаеву — отцу Петра.

— Иван Савельевич, говорят, там народ ничего сделать не может! Сильно напирает! — Слобожанин сделал отчаянный жест рукой в сторону дамбы.

— Без паники, друг! Вот я туда здоровых ребят и подбираю. Пошли! — коротко бросил парторг.

Слобожанин, Андрей и оба Таштыпаева последовали за ним. Еще раз уверенный голос парторга долетел до Тони:

— Сильно, говоришь, напирает? Значит, нам еще сильнее нужно навалиться!


Оставшись одна, Тоня попробовала поднять мешок. Не тут- то было! Подтащить его за углы, что ли? Нет, и это ей не под силу…

Чьи-то руки протянулись из темноты и подхватили мешок. Обрадованная Тоня крепче ухватилась за ношу и вместе с невидимым помощником зашагала к канаве.

У берега где было светлее, она разглядела своего помощника. Толя Соколов смотрел на нее и улыбался. Кажется, он тоже только теперь узнал Тоню.

Она не удивилась и спросила озабоченно:

— Еще будем таскать? Ты свободен?

— Лучше включайся в нашу бригаду, — ответил Анатолий, — нам нужен четвертый.

Он захватил мешки и привел Тоню к месту, где работал с Колей Беловым и Стешей Сухих. Это была сильная пара. Высокая, статная Стеша работала легко и, как показалось Тоне, красиво, а богатырь Белов вскидывал полный мешок на плечи словно подушку.

Тоня и Анатолий, работая, изредка перекидывались словами, и оба чувствовали, что им легко и просто говорить друг с другом.

Со стороны дамбы доносился шум, подбадривающие возгласы, громкая команда, но подойти узнать, что там делается, было некогда. Тоня не замечала, как шло время, и только когда громкое «ура» прокатилось вокруг, она на минуту выпрямилась и вопросительно взглянула на Соколова.

— Как там? Что на дамбе? — крикнул Толя Слобожанину, который опять бежал мимо.

— Стоит, как стена крепостная! — ответил Кирилл.

Радость охватила Тоню.

— Справимся! Слышала, что он сказал? — взволнованно спросил Соколов.

— Давай, давай, не разговаривай! — прикрикнула Тоня и, не выдержав, засмеялась: — Конечно, справимся! Разве ты сомневался?

Вокруг сновали люди, таскавшие бревна. В дело пошли штабеля крепежного леса, сложенного возле канавы. Раздутые, словно кабаны, мешки с землей ложились на каменную стенку. Борт канавы вырастал равномерно на всем ее протяжении.

Часам к трем ночи работа была кончена.

Грязные с ног до головы, школьники собрались около дамбы, которая действительно возвышалась над водой, точно крепостная стена.

К Тоне подошел Николай Сергеевич.

— Папа! Ты не в шахте? Тоже работал?

— Работал, дочка… Ну, справились! Пойдем домой.

Тоня, только что чуть не падавшая от усталости, вдруг почувствовала, что ей совсем не хочется отдыхать.

— Я не устала, папа! Хоть танцевать могу!

— Вид у тебя больно не бальный, — засмеялся Николай Сергеевич.

— А если б ты видел, на кого сам похож!

Отец махнул рукой и, достав из кармана мокрого ватника платок, хотел обтереть лицо, но вместо платка в руках его оказалась такая грязная тряпица, что он задумчиво посмотрел на нее и сунул обратно в карман.

Подошли другие ребята. У всех был измученный и счастливый вид.

— Парторг наш, Иван Савельевич, до чего здоровый дядя! — с восхищением говорил Андрей. — Такие мешки поднимал… Я, говорит, бывший грузчик, мне не впервой!..

— А что Маврин разделывал! — сказал Илларион. — Как бес работал! Там у нас мешки сползали с борта, так он навалился на них, руками и ногами вцепился и держал, пока ребята не подоспели.

— Маврин, говоришь? — послышался хриплый голос, и высокая фигура директора прииска неожиданно заслонила свет. — Фу, чорт, голос пропал! — ругнулся он и, вытащив блокнот, записал фамилию. — Вам особая благодарность, ребята! Молодцы! — прохрипел он.

— Что вы, Виктор Степанович!

— Мы так рады, что помогли!

— У нас нынче боевое крещение! — засмеялся кто-то.

— Верно, верно! — вмешался Николай Сергеевич. — Ведь недавно, товарищ директор, мы в завкоме говорили, что пополнение будем принимать из выпускников наших… когда, мол, обучатся специальности. А жизнь-то… она ждать не хочет. Оказывается, сразу они понадобились, без задержки.

Директор чиркнул зажигалкой и, всмотревшись, узнал Кулагина.

— Правильно, мастер, — сказал он. — Не знает человек, когда его сила или ум могут понадобиться. В том и ценность каждого, чтобы он был… ну, как, ребята, вы говорили, когда еще в пионерском отряде числились?

— Всегда готов! — пробасил Андрей.

— Вот так! А неприятностей много нам этот случай наделал…

— Товарищ директор! Виктор Степанович! — послышался зов.

— Иду, иду! Ну, будьте здоровы!

Директор исчез, и уже откуда-то издали донесся его хриплый голос:

— Дежурных расставить нужно! Каждый час сообщать об уровне воды.

— Женечка, иди домой! Переоденься сразу же в сухое, слышишь? — заговорил подошедший Михаил Максимович. — Я еще здесь останусь… Чаю горячего выпей.

Школьники возвращались в поселок. У всех было приподнятое настроение. Перебивая друг друга, рассказывали:

— Ну и лют же народ на работу!

— А Слобожанин как дельно распоряжался!

— Вы подумайте! Ведь дамбу строили на двадцать пять сантиметров выше самого большого подъема воды… Нынче Серебрянка все расчеты опрокинула.

— А хорошо жить, ребята! — вдруг услышали школьники тихий голос.

— Ваня!

— Пасынков пришел, товарищи!

— Иван, ты как тут?

— Где же мне быть?

— Смотри: простынешь — опять сляжешь!

— Нет, я здоров уже. Не мог утерпеть, вышел…

Ваня проболел почти два месяца, но товарищи занимались с ним, от класса он не отстал. Надежда Георгиевна разрешила ему сдавать экзамены наравне со всеми десятиклассниками.

Тоня завела песню, ребята подхватили, и ей подумалось, что, пожалуй, нет на свете большей радости, чем петь с друзьями после трудной удачной работы.

Весна испугалась своего промедления и начала действовать не покладая рук. Казалось, что в эти дни ей помогают тысячи маленьких незримых работников земли, воздуха и воды. Трава росла на глазах, выход из лога, в котором стоял поселок, наполнялся голубоватым светом, от растревоженной земли шел сладкий и свежий запах. Пушистые, как цыплята, «пострелы» сибирские анемоны — торопились растолкать прошлогоднюю листву и взглянуть на солнце; фиалки раскрывали удивленные глаза рядом с не успевшими растаять сугробами, а на проталинах под деревьями скоро стало опять белым-бело, точно снова выпал снег. Это закачалась белая ветреница — «кандычья мать». За нею и лиловые поникающие цветы кандыка покрыли непросохшую опушку. А там «марьины коренья» затянули склоны гор атласной краснотой, в молодой траве загорелись оранжевые огоньки, которые ботаники зовут «троллиусами», а сибиряки — «жарками».

Скала Блин, с которой зимой было так хорошо скатываться на лыжах, совсем оголилась и серой, неуклюжей блямбой торчала среди светлой зелени. Снег остался только на вершине Безымянного гольца.

А десятиклассники усиленно занимались и всякий раз, поднимая глаза от книги, видели какой-нибудь новый подарок тароватой весны.

Младших школьников отпустили по домам, и поселок сразу повеселел. С утра до вечера во дворах слышался ребячий гомон.

Степа Моргунов перешел в третий класс и, освободившись от школьных забот, все дни проводил со своим новым другом. Митхат освоился на прииске, привязался к брату, а без Степы не мог шагу ступить. Мухамет, по совету Надежды Георгиевны, не препятствовал мальчикам дружить, но глядел на Степу с затаенным ужасом, ожидая от него всяческих каверз.

Митхат занимался с Ириной Филипповной, учительницей младших школьников. Она готовила его во второй класс. Степа терпеливо поджидал своего друга на бревнах около школы, выковыривая из-под нагретой коры жуков, или на огороде, где не столько работал, сколько мешал Петру Петровичу бесконечными вопросами.

Наконец появлялся его товарищ, слегка подавленный тяжестью новых познаний, и они убегали в ближний лес, на Серебрянку или в свой любимый уголок — под высокую березу, росшую на пустыре около дома Кулагиных.

Пустырь был покрыт густой щетинкой травы. Одуванчики раскинули по нему свой немудреный узор. Здесь постоянно бродили гуси. Иногда паслись привязанные к колышку теленок или коза.

Только одно окно кулагинского дома выходило сюда. За этим окном, в угловой комнате, жила учительница. Ее нечего было опасаться — она редко бывала дома. Это место и облюбовали мальчики. Степа мечтал даже построить шалашик под березой, но не знал, как посмотрит на это Варвара Степановна: лужок считался кулагинским…

Как-то раз Татьяна Борисовна рано вернулась из школы. Было душно не по — весеннему. И люди и земля ждали дождя. У Новиковой болела голова, она решила отдохнуть немного и, едва коснувшись щекой прохладной наволочки, словно упала в сон.

Проснулась она только под вечер, с ощущением такого радостного, большого покоя, что, не разжимая век, блаженно улыбнулась.

«Чему это я?» — тотчас спросила она себя и открыла глаза.

Бревенчатые стены светились от наклонных лучей солнца, точно облитые прозрачным медом. Белая занавеска шевелилась от слабого ветерка. В воздухе стало прохладнее.

Да, хорошо было кругом, но в ее-то жизни не произошло никакой перемены. Почему же она, просыпаясь, улыбалась, как в детстве? Верно, приснилось что-то хорошее…

Татьяна Борисовна постаралась вспомнить сон. На мгновенье мелькнули перед ней какие-то теплые, родные образы и растаяли, прежде чем она сумела задержать их в сознании.

«Нет, не вспомнить…»

Она вздохнула. Глаза, ставшие после сна мягкими и влажными, приняли обычное выражение.

За окном затараторил детский голос. Она прислушалась: как будто Степа Моргунов, этот смешной второклассник который при встречах почему-то так поспешно здоровается и внимательно смотрит на нее.

Мальчик с живостью рассказывал какую-то историю, и слова его в предвечерней тишине были ясно слышны:

— Пулеметы как застрекочут: та-та-та… та-та-та… Куда теперь деваться? Я лег на землю — лежу. Вижу — недалеко от меня конь стоит. Уши навострил, боится… Я и пополз к нему. Вскочил — и в горы. Лечу, аж ветер свистит. Гляжу — навстречу из тайги женщина выезжает. Саблей машет, кричит мне: «Сюда, сюда!»

— Кто это был? — спросил тоненький голосок.

«Митхат!» — узнала Новикова и в ту же МИНУТУ пораженная, услышала свое имя.

— Татьяна Борисовна, вот кто! — важно ответил рассказчик. — Подскакал я к ней. Она говорит: «Здесь в кустах у меня пулемет. Дай им жизни». — «Сейчас, — говорю. — Я сначала из верного своего автомата их угощу». Как начал садить!.. А тут Александр Матвеевич со своим отрядом!

Новикова, давясь от смеха, выглянула в окно. Степа Моргунов, стоя под березой, прицеливался в невидимого врага. Митхат сидел на толстой нижней ветке дерева. Увидев ее, он спрыгнул и оправил рубашку.

— Это где же мы с тобой, Степа, так геройствовали? — спросила учительница.

Степа сконфузился.

— Это. просто так. Я придумал… будто со мной было… Вроде как я на войне… — пробормотал он.

— А я? Тоже на войне?

— Ага. Ребята считают, что у вас лицо отважное… — отвечал Степа, глядя на кустик травы, который он старался выковырять из земли носком сапога.

— Ну, и что же? Спаслись мы или нет, по-твоему?

— Да я не знаю еще. А по-вашему как? — осмелел Степа.

— По-моему? Конечно, спаслись… Ушли в горы к другим партизанам… Ведь мы с тобой партизаны да?

— Ну да.

Степа помолчал и, застенчиво помявшись, попросил:

— Расскажите, Татьяна Борисовна…

— Что рассказать? — не поняла Новикова.

— Как мы с партизанами встретились.

«Ну, полно фантазировать, ребята», — хотела сказать учительница. Но мальчики доверчиво и серьезно смотрели на нее. Широко раскрытые голубые с лукавинкой и темные пугливые глаза требовали рассказа. Как тут было устоять?

— Помчались мы вперед… — начала Новикова.

Степа придвинулся ближе к окну и шепнул Митхату.

— Ну, иди сюда! Не дичай!

С этого началось. Когда мальчики пришли на следующий пень, она удивилась, на третий — обрадовалась, а потом каждый вечер, услышав под окном возню и шушуканье, поднимала занавеску и говорила:

— Вы уже здесь, ребята? Ну, как дела?

Если мальчики запаздывали, она бралась за книгу и сидела сдвинув брови, решая про себя: «Вот и хорошо, что не пришли. По крайней мере, поработаю лишний час».

Но малейший шорох за окном заставлял ее настораживаться, а услышав детские голоса, она с облегчением откладывала Степа с его простодушием, смелостью и безудержной фантазией нравился ей, а к Митхату она скоро стала относиться с нежностью, которую боялась проявлять слишком открыто.

Она с тревожным вниманием следила за ним, когда он задумывался и, охватив худыми руками коленки, мурлыкал простенькую, как трава, песенку:

Айда, кызым, урманга-а,
Курай зиляк зиярга-а[9].

Ее трогало, что голос его становился тонким, если он сердился или волновался, что его смешили многие незнакомые слова и он тихо радовался, когда постигал их значение.

Много времени он проводил в «живом уголке»: помогал старшим школьникам и Мухамету, кормил зверей, и всегда с приговорами: «Кушай, я тебя прошу. Кушай, не балуйся».

Однажды Митхат пришел разогорченный и, подняв на Новикову печальные узкие глаза, спросил с тоской.

— Кролик, он хичный? Скажи, Татьян Борисовна, кролик разве хичный?

— Кролик? Что ты! Он не хищный. Он же траву ест, капусту.

— Ты меня обманывал, — сказал Митхат тоненьким голоском: — хичный он. Он съел свои дети.

Оказалось, что большая серая крольчиха загрызла детенышей. Для Митхата это было серьезное горе. Маленький, грустный, он сидел под высоким деревом и повторял:

— Я не знал! Я никогда не знал, что кролик хичный!

Дружба Татьяны Борисовны с Митхатом и Степой не осталась незамеченной. Сначала Анна Прохоровна Моргунова постоянно искавшая Степу, несколько раз находила его под окошком Новиковой, потом Мухамет обнаружил вечернее убежище брата и степенно поблагодарил Татьяну Борисовну за то что она привечает мальчишку.

А Лиза сообщила Тоне:

— У Татьяны Борисовны-то каждый вечер под окном молодой человек!

Тоня сделала большие глаза:

— Что ты болтаешь? Какой молодой человек?

— Нипочем не узнаешь! Степка наш и с ним Мухаметов братишка.

Скоро Тоня и сама убедилась в справедливости Лизиных слов и даже слышала, как Новикова рассказывала мальчикам про диплодока, громадного ящера, чей скелет стоит в Московском палеонтологическом музее. Степа восхищался и шагами отмерял на пустыре длину зверя, а Митхат не верил, что диплодок был травоядным. Такой большой!.. Не может быть! Если уж кролик…

Близилось двадцатое мая — первый экзамен, письменная работа по литературе.

Похудевшие, озабоченные десятиклассники занимались дни и ночи. На консультации приходили подтянутые, без обычных шуток и смеха. Серьезность предстоящих испытаний только теперь полностью стала ясна им.

Татьяна Борисовна волновалась гораздо больше, чем ее ученики. То ей казалось, что какой-то раздел пройден плохо, поверхностно, то она решала, что надо было совсем по-другому вести повторение. Если кто-нибудь на консультации обнаруживал неуверенность, она мрачнела так, что ученики это замечали. Толя Соколов несколько раз говорил ей:

— Вы только не волнуйтесь, Татьяна Борисовна: все выдержим. Возьмешь билет — все в голове уляжется и как по маслу пойдет.

— Ах, что вы рассказываете, Соколов! — отмахивалась Новикова. — Так не бывает.

Сейчас же она вспоминала, что именно так бывало с ней самой и в школе и в институте. Она с удивлением взглядывала на Соколова и замолкала.

Сабурова несколько раз приходила на консультации и сказала что совершенно спокойна за десятиклассников.

— А Заморозова? — спрашивала Новикова. — Ведь она больше тройки ни за что не получит…

— Заморозова — человек ленивый и неорганизованный, — отвечала Надежда Георгиевна. — Тройка у нее обычная отметка. Но, по-моему, на государственном экзамене и она может получить четыре.

За три дня до экзаменов произошло событие, всполошившее весь прииск.

Жарким, совсем летним полднем тетка Матрена Филимонова ввалилась в школу и потребовала:

— Надежду Егоровну мне! Ох, мочи нет. Зовите Надежду Егоровну, пока я не померла тут у вас!

Баба-штейгер не могла отдышаться, казалась перепуганной и поминутно вытирала пот с бледного широкого лица.

Сабурова пригласила Филимониху в учительскую, где работала с Новиковой:

— Что с вами, Матрена Назаровна?

Тетка Матрена выждала, пока уйдет гардеробщица Маруся, и зашептала, оглядываясь на дверь:

— Смерть моя, Надежда Егоровна! Видела я его…

— Кого? — спросила встревоженная Сабурова.

— Ох, голубушка вы моя!.. С белым мальчиком я повстречалась…

Лицо Сабуровой прояснилось.

— Вот оно что! — сказала она с улыбкой. — Что вы вспомнили, Матрена Назаровна? Мало разве в свое время объясняли, что никаких белых мальчиков нет!

— Да о чем это вы? — недоумевая, спросила Новикова.

— Это, Таня, старинная местная легенда. Я ее слыхала еще до своего отъезда в Москву, когда совсем молоденькая была и в этих местах работала учительницей. Говорили старики, что перед несчастьем в шахтах появляется белый мальчик.

— Чушь какая! — с возмущением сказала Новикова. — Как вам не стыдно, товарищ Филимонова!

— Вы, барышня, меня сразу в отсталый элемент не производите, — обиделась баба-штейгер. — Я сама думала, что сказки это. Да ведь видела его, видела своими глазами…

— Напекло вам солнце голову, вот и показалось.

— Пошто же вы думаете, что у меня голова такая слабая. Жизнь прожила — никого думать за себя не просила.

— Погоди, дружок, — сказала Надежда Георгиевна, пусть Матрена Назаровна расскажет, как это случилось.

— Пошла я за щавелем, — начала Филимониха, — набрала корзинку… А из тайги знаете как сейчас хорошо пахнет Дух теплый, свежий. Дай, думаю, поброжу… Ну, и пошла и пошла… аж до балагана, что возле Блин-горы. Подхожу, вижу — вроде в окошке что-то белеется. Что такое? Не почудилось ли? Подошла ближе, а он и высунулся… Белый весь как есть… да как завоет!..

Баба-штейгер сама сидела белая, с остановившимися круглыми глазами.

— Ну, а вы что же?

— Выронила корзину — да бежать… На дорогу выскочила и сомлела, сил не стало. Пала на землю, встать не могу. Тут Егор Конюшков на меня набрел: «Ты что, Матрена?» А я сказать ничего не умею, зубы стучат. Отошла маленько, говорю: «Сходи посмотри, Егор Иванович, а я в школу побегу — может, товарищ директор там». Сейчас, поди, и он придет, коли беды какой не вышло.

В дверь просунулась голова Маруси:

— Надежда Георгиевна, дяденька Конюшков вас спрашивает.

Из глаз Маруси так и брызгало любопытство, и Сабурова с неудовольствием подумала, что о посещении школы Филимонихой и дядей Егором пойдут толки.

— Спасибо, Маруся. Попроси сюда Егора Ивановича.

Дядя Егор вошел стремительно и сразу заявил:

— Озорует кто-то в лесу, Надежда Егоровна. Матреша разъяснила вам, в чем дело? И я мальчика видел.

— И вы видели, Егор Иванович?

— Точно. Выскочил он из балагана и в лес пустился. Я было за ним, да отстал. Как провалился он. Только захихикал издали.

— И что же, он действительно белый? — не вытерпела Новикова.

— Белый… и голова и лицо… А в руке белый узелок. Неприятно мне как-то стало… Ребят постарше бы в лес послать. А может, заявить в район?

— Погодите, Егор Иванович. Ребят давайте не тревожить, пусть занимаются. У них сейчас ответственные дни. В район заявим пожалуй, только людей насмешим. Вот милиционер Миша с кем-нибудь из приисковых комсомольцев пускай в лес сходит. Вы это организуйте. И очень прошу, друзья, чтоб разговоров не было.

— Понятно. Старухи услышат — начнут небывальщину вспоминать.

— Вот-вот. Вы в балаган-то заходили?

— А как же! Пусто, темно, нет никого.

— Ну, так и решим. Главное, помолчать сейчас. Слышите, Матрена Назаровна?

— Да уж на меня надейтеся, — пропела баба-штейгер. — Я не болтливая. До времени людей смущать не стану.

Тетка Матрена уже оправилась, словно сообщение дяди Егора прибавило ей сил. Она победоносно посматривала на Татьяну Борисовну.

— Вот то-то, — сказала она, собираясь уходить: выходит, я не пьяная, не безумная. Видела то, что и люди видят.

— Полно, Матреша. Я говорю: озорует кто-то. Поймаем мы его, — твердо сказал дядя Егор.

— Дак ведь искать можно. Только он вроде одиночкам показывается. Компании не любит…

— Будет тебе, Матрена Назаровна! — рассердился Конюшков. — Ты что это наше поколение срамишь?

— Ладно, ловите. Когда споймаете, приду посмотреть.

Тетка Матрена поклонилась и выплыла из школы, сохраняя на лице загадочное и торжественное выражение, точно желая сказать: «Погодите, дорогие, то ли еще будет!»

Дядя Егор ушел с ней, укоризненно качая головой и разводя руками.

— Дикая история… — сказала Новикова, когда посетители ушли. — Что это за балаган в лесу?

— Избушка. Таких много в тайге. Бродяги, беглые когда-то ставили, охотники. Кто переночует — спичек оставит, щепок на растопку, припасы, какие есть. Это все старина сибирская. Еще с тех времен, когда хозяйки, спать ложась, за окно ломоть хлеба и кусок сала выставляли на случай, если беглый пройдет… Сколько их тогда по лесам пробиралось!.. Охотники и теперь такие балаганы ставят.

— А при вас когда-нибудь еще поднимались толки про белого мальчика?

— В колчаковщину, помню… — задумчиво заговорила Сабурова. — У меня дома бывали нелегальные рабочие собрания. И вот однажды жду людей — никто не идет. Вышла на улицу — бегут все к шахте. Оказывается, обвал — тридцать человек засыпало. Это очень страшно, Таня, авария в шахте. Женщины кричат… До сих пор крик этот слышу… Вот тогда какая-то старушка уверяла, что видела белого мальчика.

— Ну, это явная фантазия, если она рассказала об этом только после несчастья. Матрене Назаровне тоже могло померещиться. А дядя Егор? Ведь сознательный, разумный старик!..

— Дядя Егор прекрасно понимает, что видел не привидение. Чьи это проделки, надо выяснить.

Милиционер Миша, человек десять приисковых комсомольцев и сам дядя Егор ходили в лес, но никого не нашли.

А по прииску поползли слухи. Не выдержала ли Филимониха, Маруся ли рассказала о приходе взволнованной бабы-штейгера или проболтался кто-то из молодежи, только к тетке Матрене началось паломничество женщин. Старухи слушали ее, прищелкивая языком и ужасаясь, молодые — посмеиваясь, но разговоров было много.

Дня через два после этого события Татьяна Борисовна поздно пришла домой. Ни сегодня, ни накануне она не видела своих маленьких приятелей и, пожалев об этом, легла спать.

Сквозь сон ей почудилась какая-то возня за окном, потом стукнуло, точно камешек влетел в комнату и подпрыгнул раза два. Она подумала, что это соседский кот, Тонин любимец, забрался к ней и что-то опрокинул, но встать и посмотреть, что именно произошло, не смогла — хотелось спать.

Утром она нашла под столом круглый камешек, завернутый в листок клетчатой тетрадной бумаги. На листке было написано одно слово: «Ёдом».

— Что за ерунда такая? — сердито сказала Новикова, рассматривая бумажку.

Одеваясь и завтракая, она думала о странной записке, а когда увидела шедшего в школу завуча, окликнула его:

— Подойдите сюда, Петр Петрович! Мне надо что-то показать вам.

Петр Петрович, не торопясь подошел к окну.

— Смотрите, какое загадочное послание я получила, — сказала Новикова, протягивая бумажку.

— Позвольте-ка!.. Так… Ничего загадочного нет. Все ясно, — ответил Петр Петрович, посмотрев на листок.

— Но это же бессмыслица какая-то! Что значит «ёдом»?

— Это ошибка. Надо читать: «иодом».

— Ну, предположим. Но от этого дело не становится яснее.

— Как не становится? Вы обмакните кисточку в иод — и того.

Петр Петрович жестом пояснил свою мысль.

— Намазать иодом письмо? И что же будет?

— Выступят буквы, — спокойно ответил он и хотел отойти от окна.

— Почему вы думаете? Да погодите же, Петр Петрович!..

— Потому что вчера один мальчик спрашивал меня, как написать письмо, чтобы букв не было видно, и как потом его проявить.

— Ну?

— Ну, я сказал: «Напиши молоком, а когда высохнет, намажь слабым раствором иода».

— А кто этот мальчик?

— Мальчик-то? А вот вы прочитайте письмо. Он, наверно, подписал свою фамилию.

Петр Петрович, посмеиваясь, ушел, а Новикова торопливо открыла ящичек, где у нее хранились лекарства. Иод как будто был… Да, вот он, полный пузырек…

Бумага стала рыжей, потом серо-желтой, и на ней четко выступили крупные каракули: «Татьяна Борисовна! Это был я. Степа».

«Вот и весь секрет!» — разочарованно подумала Новикова.

Вечером она была в школе, где шли приготовления к завтрашним экзаменам. На стены вешали зеленые гирлянды, портреты, лозунги. Уборщицы тщательно мыли классы. Лиза Моргунова кричала:

— Девочки! А где же ваза и скатерть Надежды Георгиевны? Надо за ними сходить!

Столкнувшись с Петром Петровичем, Новикова вспомнила о письме.

— Знаете, что было в послании? — спросила она. — Степа Моргунов сообщает, что это он бросил в окно камешек с бумажкой. Они часто прибегают ко мне — Степа и Митхат…

— Знаю об этом, — ответил завуч. — Что же он все-таки пишет?

— «Это был я». Говорю вам, сообщает, что это он бросил записку.

— Чорта с два! — неожиданно сказал Петр Петрович и вынул изо рта трубку. — Будет он вам об этом сообщать!.. Вы извините, конечно, — прибавил он, мгновенно насупившись. — Я… это самое… хотел сказать, что не о том он пишет.

— А о чем же?

— Что «белый мальчик» был он. Вот о чем.

— Не может быть! — закричала Татьяна Борисовна.

Вечером под березу пришел один Митхат. Новикова послала его разыскать Степу.

Моргунов приплелся неохотно и был очень сумрачен, но отпираться не стал и, когда Новикова его спросила: «Степа, так это ты был белым мальчиком?» — ответил:

— Ага. Я же вам написал.

Степа рассказал, что утром ушел с Митхатом в лес, захватив с собою без ведома матери немного муки в мешочке. Мальчики хотели развести костер и испечь лепешки. Митхат попросил показать ему балаган, о котором слышал от товарищей. В балагане они начали возиться, и Митхат хлопнул Степу мешком по голове. Старый мешок порвался, и Степа весь вывалялся в муке. Тут он услышал, что хрустнула ветка, и высунулся из окна — посмотреть, кто идет.

— Вижу, старая Филимониха смотрит на меня ненормальными глазами. Я взял и завыл тихонечко. Просто так, для интересу… А тетка Матрена корзинку бросила — и бежать! Мы даже удивились, чего это она. Потом вдруг дядя Егор показался… Тут я убежал. А нынче слышу — заговорили, что тетка Матрена рассказывает, будто она какого-то белого мальчика видела… Ну, я решил вам сказать…

— Где же Митхат был, когда ты убежал?

— В балагане сидел, — раздался тонкий голосок. — Спрятался за печкой. Старик не видал…

— Вы понимаете, мальчики, что придется рассказать об этом директору?

— Надежде Георгиевне? Ой, не надо, Татьяна Борисовна!

— Как «не надо», голубчик! Мы с тобой будем молчать, а отсталые люди начнут ерунду рассказывать про привидения на прииске, детей пугать.

— Так ведь их мало… отсталых-то… Никто не верит, — прошептал Степа.

— Мало, это верно… Но ведь мы с тобой хотим, чтобы их совсем не было. Правда?

— Ну да, — уныло согласился Степа.

А Митхат, с беспокойством наблюдавший за товарищем вздохнул и спросил:

— А может, ничего, Татьян Борисовна, что есть немножко отсталый? Потом умный станет…

— Нет, Митхат, это не все равно. Пойдемте-ка, ребята.

Разговор с директором длился долго. Степа вышел от Сабуровой присмиревший и грустный, но скоро повеселел и даже перекувырнулся через голову. На душе у него впервые за три дня стало спокойно.

Надежда Георгиевна попросила Анну Прохоровну и Мухамет-Нура не бранить больше мальчиков и прибавила, что они молодцы: сами во всем сознались, поступили как честные ребята.

Весь прииск хохотал над бабой-штейгером. А дядя Егор издали завидев Степу, кричал:

— Ну ты, призрак бледный, как дела?

Утром в день первого испытания выпускники сидели на бревнах в школьном дворе и томились: все пришли слишком рано. Экзамен начинался в девять часов. Принаряженные девушки принесли с собой огромные букеты жарок — оранжевых огоньков, белой ветреницы и кандыка.

— Честное слово, ребята, точно спал непробудно и во сне видел одни учебники! — говорил Андрей Мохов. — А сейчас проснулся — и удивляюсь, что это мы все на бревнах сидим.

— Да еще такие нарядные! — рассмеялась Лиза. Да, Андрейка?

— Не говори… Причесались все гладенько. Вот уж правда, как в песне поется: «Волос к волосу лежит…»

Илларион Рогальский, молчаливо шагавший по двору, остановился перед Тоней.

— Дурацкое состояние! — сказал он. — Повторять уже поздно, да и в голову ничего не лезет, болтать не хочется… Брожу, как неприкаянный. Хоть бы началось скорее!

— Илка, честное слово, ты трусишь не меньше нас! воскликнула Лиза, с интересом глядя на Иллариона. Вот не думала!

— А что же я, из другого теста слеплен?

— Правда, скорее бы уж!

— Сейчас, дорогие товарищи, уже девять, — объявил Толя Соколов. — Приготовьтесь. Вот-вот за нами придут.

— Ой! — взвизгнула Лиза и спрятала голову в колени, так что густые курчавые волосы свесились вниз. От искусной прически не осталось и следа. — Так и есть! Петр Петрович!

Завуч вышел веселый, в светлом, хорошо сшитом костюме.

— Ребята, становитесь в шеренгу. Идемте на первый экзамен! — громко сказал он.

— Петр Петрович, не надо! Мы ужасно боимся! — крикнул кто-то из девушек.

Этот возглас насмешил всех, и выпускники с шутками стали по парам.

— Ну, товарищи, бодрее! Без паники! — напутствовал друзей Илларион.

В дверях школы стояла улыбающаяся учительница второклассников и принимала у девушек цветы. Когда мимо нее прошла последняя пара, Ирина Филипповна вся потонула в огромном пестром букете.

Десятый класс был тоже убран цветами. Со стен свешивались гирлянды сосновых веток с нежными светлыми лапками. На выпускников смотрели улыбающиеся лица любимых вождей и писателей. Взволнованный Горький на портрете приветствовал из окна вагона встречающую его молодежь.

В углу на столике лежали стопки книг. Это были произведения, изучавшиеся десятиклассниками. Большая ветка жимолости наклонялась над ними, и мелкий розовый цвет осыпал переплеты.

Пока экзаменующиеся рассаживались каждый за отдельную парту, Ирина Филипповна внесла большую голубую с драконами вазу, полную цветов.

— Вот и ваза Надежды Георгиевны, — зашептала Лиза Тоне, перегнувшись со своей парты. — Это я вчера Андрея за ней посылала.

Тоня досадливо повела бровью и ничего не ответила. Ей не хотелось нарушать ту большую сосредоточенность, которую она в себе чувствовала.

Ирина Филипповна поставила вазу на широкий подоконник.

— Это вам вместо шпаргалки, — тихо сказала она, проходя мимо первых парт. — Смотрите и вдохновляйтесь.

Ее свежее лицо было так же взволнованно, как лица экзаменующихся. Кивнув им ободрительно, она ушла и плотно притворила дверь.

За покрытым зеленой бархатной скатертью столом сидели Сабурова, Новикова, Петр Петрович, Федор Семенович, методистка из областного центра, преподаватель истории Лидия Ивановна и директор прииска.

— Поздравляю вас, товарищи, с началом выпускных экзаменов!

Эти простые слова Надежды Георгиевны прозвучали для ее учеников сильно и торжественно. Все невольно выпрямились стараясь поймать взгляд директора.

— Сейчас вам будут объявлены темы сочинений, — продолжала Сабурова. — Пишите не торопясь. Времени у нас много — пять часов. — Она значительно взглянула на Татьяну Борисовну: — Товарищ Новикова, познакомьте экзаменующихся с темами.

Татьяна Борисовна подошла к доске, завешенной большой географической картой. Она задержалась на секунду и отметила про себя одинаковое выражение на лицах выпускников.

Все с напряженным вниманием следили за ее движениями. Сняв карту, молодая учительница громко прочитала вслух темы, которые час назад написала своим крупным почерком:

«Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы».

«Роль комсомола в Великой Отечественной войне».

«Голоса новой жизни в пьесе Чехова «Вишневый сад».

Тут же она увидела, как просветлели глаза ее учеников. Темы явно никого не испугали. Новикова радостно переглянулась с Сабуровой.

— Начинайте, товарищи, — сказала Надежда Георгиевна. — Наверху прошу написать: «Экзаменационная работа на аттестат зрелости».

Выводя эти слова на листке проштемпелеванной бумаги — стопка таких листков лежала на каждой парте и стараясь писать как можно яснее и красивее, Тоня подумала о множестве работ, написанных ею за школьные годы. Сначала это были палочки и кривые буквы, потом легкие упражнения на пропущенные слова, затем диктанты, изложения, сочинения. Каждая приносила с собой какую-то крупицу знания какой-то нужный навык. Как настойчиво и незаметно эти работы изменяли ее почерк, учили выражать свои мысли! И все они постепенно вели к этой последней — самой ответственной работе. Ее будет писать и та маленькая Тоня, что по косым линейкам выводила расползающиеся каракули, и озорная, смешливая Тоня-подросток, и теперешняя взрослая, кончающая школу девушка.

Думать об этом было чуточку грустно, но вместе с тем приятно, и Тоня не спешила расстаться со своими мыслями, как вдруг заметила недоумевающий взгляд Сабуровой.

«Почти все уже начали, — подумала она, Надежда Георгиевна удивляется, почему я не пишу…»

В выборе темы Тоня не колебалась. Конечно, она будет писать о комсомоле в дни Великой Отечественной войны. Говоря о героях «Молодой гвардии», о Саше Матросове, о Зое, она будет говорить и о Павлике. Ведь неизвестно, как он погиб, и если ему было суждено принять страшную смерть, то в последние минуты он думал и чувствовал то же, что его незнакомые братья и сестры.

Нахмурив брови, сжав губы, Тоня написала первую фразу и почувствовала, как вдоль спины пробежал знакомый холодок, появлявшийся, когда она была захвачена работой и знала, что справится с ней. Начав писать, она уже не отрывалась, удивляясь время от времени, как много написано и как много еще хочется сказать.

Экзамен шел уже около трех часов в полной тишине, педагоги не переговаривались между собой. Легкое движение вызвал только уход директора прииска. Этому высокому седому человеку, привыкшему ежедневно беседовать с сотней людей, спускаться в шахты, бывать в районном центре и, проведя полчаса в своем кабинете, торопиться на стройку новых домов, было тяжко сидеть, ничего не делая, и смотреть, как мальчики и девочки пишут сочинения.

Новикова несколько раз начинала читать, но снова и снова с досадой откладывала книгу и тревожно оглядывала класс. Лицо ее непрерывно то бледнело, то краснело. Вот Женя Каганова морщит лоб, очевидно не может что-то вспомнить. Наверно, забыла нужную цитату. Татьяне Борисовне страстно хочется узнать, что смущает Каганову, и подсказать ей. Вот Андрей Мохов в третий раз зачеркивает написанное и начинает сначала. Новикова со своего места старается разглядеть, что пишет Андрей. Не переменил ли он тему?

С парты Мани Заморозовой донесся тихий возглас. Маня долго сидела с каменным лицом, машинально обмакивая перо в чернильницу. Затем ей для чего-то понадобилось вынуть чернильницу из гнезда. Это не привело ни к чему хорошему. Залита, испорчена работа, и светлое платье закапано чернилами.

Татьяна Борисовна повела Маню мыть руки и, вернувшись, как-то по-новому увидела сосредоточенные лица выпускников. Все пишут, все погружены в работу…

Усадив Заморозову на другую парту, она, несколько успокоенная, вернулась на свое место и стала гадать, кто первым подаст работу. Тоня? Нет, она только что попросила еще бумаги, видимо собирается переписывать. Соколов? Он, кажется, только на середине. Может быть, Таштыпаев?

Первой закончила сочинение Нина Дубинская. Внимательно перечитав написанное, она вложила черновик и беловик в обложку и подала Новиковой. При этом Нина шумно вздохнула, и выражение лица у нее было блаженное и растерянное.

Едва Дубинская вышла из класса, Татьяна Борисовна, торопясь, развернула ее сочинение и придвинулась к Сабуровой. Их головы низко склонились над работой, и легкие седые волосы старой учительницы коснулись черных прядей молодой.

Нина писала о пьесе Чехова, писала основательно, безукоризненно грамотно, со множеством цитат.

Обе учительницы обменялись удовлетворенным взглядом, и Надежда Георгиевна вышла в коридор.

К ней мгновенно кинулась стоявшая у двери Нина:

— Вы прочитали? Скажите, как? Скажите, Надежда Георгиевна!

— Ничего я тебе, дружок, сейчас не скажу, и ты это сама знаешь. Иди-ка домой, отдохни.

Огорченная Нина медленно отошла к окну, явно не собираясь уходить.

К двум часам все сочинения были поданы. Дольше всех задержалась Маня Заморозова, которой пришлось начинать работу сначала. Выйдя из класса, Маня была удивлена и обрадована: никто не ушел, все товарищи ждали ее.

Наконец выпускники разошлись, и педагоги отправились в столовую пить чай. Татьяна Борисовна, роняя ложку, рассыпая сахар, не переставала спрашивать:

— Ну как, в общем? Нет, Надежда Георгиевна, вы серьезно считаете, что они прилично написали?

Глаза у нее блестели, она хмурилась и улыбалась одновременно и завтракала с такой поспешностью, что Александр Матвеевич, заглянувший в столовую, сказал:

— Ого! Оказывается, экзамен — лучшее средство для повышения аппетита.

После короткого отдыха экзаменаторы расположились в учительской. По первому, беглому впечатлению, сочинения у всех были хорошие. Теперь началась тщательная проверка их со стороны стиля, композиции, орфографии и знания материала.

Работы проверялись, как они лежали: по порядку. Новиковой и Сабуровой не терпелось поскорее познакомиться с сочинением Пасынкова, узнать, не повлиял ли длительный пропуск на его занятия.

— Прекрасно написал Ваня, — сказала Надежда Георгиевна, прочитав вслух сочинение. — Как вы находите, товарищи?

— Хорошо, очень хорошо! — с жаром воскликнула Татьяна Борисовна. — И тему выбрал: «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы»… Мне кажется, это так подходит к Ване! Удивительно он глубокий и светлый какой-то юноша.

— Верно вы его определили, — сказал довольный Петр Петрович.

— Значит, ставим Пасынкову пятерку? — спросила Сабурова. — Возражений нет?

Она внимательно посмотрела на методистку.

Гостья только что оспаривала пятерки, поставленные Кагановой и Дубинской, но к сочинениям обеих девушек нельзя было придраться, и она уступила, однако сидела недовольная.

— Что касается Пасынкова, я не возражаю, — сухо сказала она, отвечая на взгляд Надежды Георгиевны.

— Вот и прекрасно! Это тем более приятно, что у него был большой пропуск в последней четверти. Он почти два месяца не посещал школу.

— Как! — всколыхнулась методистка. — Ученик столько времени проболел, и вы ставите ему пять за работу на аттестат зрелости?

— Почему же не поставить, если он заслуживает? — улыбнулась Сабурова.

— А если ему и по другим предметам поставят пятерки и он получит медаль?

— Ну и что же? Останется только радоваться за него.

— Что вы! Его пропуск, да и длительная болезнь могут сказаться потом, в вузе… Он начнет отставать, и школу обвинят в легкомысленной раздаче медалей.

— Пасынков не подведет, — спокойно ответила Сабурова. — Он прекрасно учился в нашей школе все десять лет. Ученик основательный, вдумчивый.

— Вы наверное знаете, что он был болен?

— Конечно! — удивленно ответила Надежда Георгиевна. — Это вся школа знает. И педагоги и ребята постоянно бывали у Пасынковых.

Последние слова Сабурова сказала громче обычного, и Татьяна Борисовна поняла, что директор сердится.

— Ну как бы там ни было, а я считаю невозможным ставить пятерку. Удивляюсь, что вы допустили его к экзаменам, не согласовав этот вопрос с областью. Что у него в году?

— По русскому языку и литературе сплошное пять.

— И все-таки больше четверки ему ставить нельзя. То, что вы делаете, — типичный либерализм.

— Если то, что мы входим в положение безупречного ученика — либерализм, то не бюрократизм ли то, что вы говорите? Я ставлю вопрос на голосование. Кто за пятерку Пасынкову?

Все преподаватели подняли руку. Федор Семенович несколько мгновений колебался и уже спрятал было руку под стол, но потом поднял ее и твердо выдержал укоризненный взгляд методистки.

— Дело ваше, но я остаюсь при особом мнении и доведу его до сведения облоно.

— Пожалуйста.

Некоторое время работали в молчании. Но затем неприятное впечатление от столкновения с методисткой сгладилось, и Сабурова снова начала оживленно переговариваться с Новиковой и Петром Петровичем.

Только в двенадцатом часу Надежда Георгиевна наконец положила перо и сказала:

— Всё, товарищи! Ну, Таня, поздравляю. Как видишь, я была права: две тройки есть, но Заморозова, за которую ты боялась, написала на четверку. Я считаю, что результат очень хороший.

— Вы слышите? — обратилась сияющая Татьяна Борисовна к завучу.

— Слышу, вижу и не удивляюсь. Великолепный класс… Об учительнице я уж и не говорю. Исключительно опытный, выдержанный и спокойный человек, — ответил Петр Петрович.

Все засмеялись его шутке. Новикова, краснея, исподлобья глядела на завуча.

А десятиклассники, разойдясь по домам, не знали, что с собой делать. Трудно было успокоиться. Руки и ноги гудели от неулегшегося возбуждения.

Тоня кое-как дожила до девяти часов и, чувствуя, что дома усидеть невозможно, вышла на улицу. Не пройдя и нескольких шагов, она встретила Нину Дубинскую.

— Ты куда?

— К тебе. Пройдемся немножко?

— Давай. Только за Женей зайдем.

Женя с отцом сидели на крылечке под черемухой.

— Девочки, как хорошо, что вы пришли! Идите сюда! — обрадовалась она.

Подруги поздоровались с Михаилом Максимовичем и пристроились на ступеньках.

Медленно сходили сумерки. На бледном небе со стороны гор расплывались светломалиновые полосы, точно кто-то наспех, пробуя краску, прошелся там мягкой, широкой кистью. Белые, как рисовые зерна, звездочки черемухи, собранные в тугие гроздья, свешивались над крыльцом.

— Я все сначала рассказываю папе, наверно уже в двадцатый раз, — сказала Женя. — А сама думаю: «Хоть бы пришел кто-нибудь!» Я, девочки, сейчас без вас просто жить не могу. Почему-то так всех залюбила… — Она прижалась щекой к Тониному плечу и ласково глянула на подруг. — Почему это, Тосенька?

— Наверно, перед разлукой, — ответила Тоня. — Я сама удивляюсь, до чего мне все милы и нужны.

— И я так, — отозвалась Нина. — Смотрю на наших мальчиков и думаю: «Какие у нас ребята умные, хорошие, красивые! А девушки просто одна лучше другой…»

Все засмеялись. Только Михаил Максимович печально и внимательно глядел на подруг.

Женя несколько раз провела рукой по лбу отца, словно стирая набежавшие морщины.

— Вы ведь чудесное время переживаете, друзья, — сказал Каганов, ловя на лету руку дочери. — Весна, экзамены, бессонные ночи, дружба… Прекрасно все это и только один раз в жизни дается человеку.

— Почему, папа, один раз? Разве потом друзья станут хуже?

— Сами вы другими станете. Будете, конечно, испытывать подобные чувства в общей работе, в минуты увлечения делом, когда коллектив бывает особенно спаян… Но нынче вы впервые сознаете серьезную ответственность, выходите в жизнь. Потому так и прекрасна для вас эта весна… Кажется, кто-то еще идет к нам, — прервал себя Михаил Максимович всматриваясь.

Подошла целая компания: Рогальский, Мохов, Соколов, Лиза, Маня Заморозова и Петр Таштыпаев.

— Здравствуйте! Давно не видались! — крикнула Лиза. — Я к тебе, Антонина, а тебя нет! Ну где же еще искать, как не у Жени!

— Придет зима и рада будешь Тосю так близко найти да не тут-то было! — вступилась Женя.

— И правда, товарищи, как же это мы все расстанемся? Даже поверить трудно.

— Пойдемте в школу, девушки, — предложил Андрей. — Мы с ребятами туда путь держали… Возле школы нашли Ваню Пасынкова и Стешу Сухих. И мало-помалу собрались все выпускники.

— Ну, десятиклассники в полном составе. Можно открывать митинг, — сказал Мохов.

А Петя Таштыпаев, как всегда, степенно поправил его:

— Десятиклассники! Вот что значит отсталость! Мы теперь называемся «аби-ту-ри-енты».

— Как, как? Повтори! — закричали со всех сторон.

— Абитуриенты. Это значит: кончающие среднюю школу. Так Петр Петрович сказал.

— Важное название! — одобрил Андрей.

— Ребята, если все благополучно сдадим, давайте вместе документы в институты посылать, — предложила Нина.

— Давайте.

— Подожди ты «гоп» говорить, пока не перескочила.

— Перескочим! — уверенно сказал Илларион. — А интересно, как у каждого студенческая жизнь сложится… Ты, Тоня, значит, на исторический решила?

— Да. В Москву.

— Ну, Соколов — в архитектурный, это все знают.

— Непременно. Строить хочу. Я в Ленинград.

— А Женя?

— Тоже в Ленинград. В институт сценического искусства.

— Андрей?.. Погодите, ребята, я по всем правилам начну спрашивать Илларион встал:

— Абитуриент Мохов, куда вы намерены поступить по сдаче государственных экзаменов и получении аттестата зрелости?

— В Новоградск поеду, в геологический. Наше золото добывать буду.

— И я! И я! — послышались голоса.

— Так… Значит, Соня, Игорь, Вася — тоже геологи. Абитуриент Дубинская?

— На физико-математический.

— Ты, Моргунова?

— Врачом хочу быть. По детским болезням… С Нинкой вместе жить будем в Новоградске.

— Таштыпаев?

— Мы с вами, абитуриент Рогальский, кажется, уговорились на химическое машиностроение…

— О, Илка! Инженером хочешь быть? А рисование.

— Из тебя бы хороший театральный художник получился — тихо сказала Женя.

— Девушки, не растравляйте старую рану! Я уже решил, что лучше быть средним инженером, чем плохим художником.

— Почему плохим? Ты же замечательно рисуешь!..

— Скучные у тебя мечты! — сердито сказала Тоня. — Инженером собираешься быть — средним, художником — плохим. Надо самым лучшим быть!

— Не сбивайте его, — засмеялся Петр. — Я и то боюсь, как бы не сбежал в художественное училище.

— И правильно сделал бы!

— А я ребята, на географический факультет… неожиданно сказал Ваня Пасынков. — Буду по всей стране ездить. Или животный мир изучать. Зоогеография — интереснейшая наука.

Все с сочувствием обратились к нему.

— Правильно, Иван! — крикнул Андрей. — Какую-нибудь новую зверюгу откроешь! Была же «лошадь Пржевальского», будет «верблюд Пасынкова».

— Или лягушка! — не удержалась Лиза.

— На Кавказ поеду, — говорил Ваня, не слушая шуток. — В Приморье, в Молдавию… Все увижу… — Он посмотрел на товарищей счастливыми глазами и вдруг смешался: — Еще школу кончить надо да в университет поступить…

— Кончишь и поступишь, не теряйся! — сказал Таштыпаев, друживший с Пасынковым.

Только Маня Заморозова еще не знала, куда поступит и будет ли поступать.

— Посмотрю, подумаю… — сказала она. — Может, и дома годочек посижу. Тоже неплохо…

— Ну нет, мы не согласны! Довольно дома пожили! — кричали ей подруги.

Так они долго сидели, спорили, переговаривались, замолкали… И каждому, хотелось сказать товарищам что-то хорошее, ободряющее.

На небе неторопливо выступали звезды, стало прохладнее.

— Спойте, девушки! — попросил Илларион. — Начинай, Тоня.

— Надежда Георгиевна подумает, что волки под окнами завыли.

— Мы тихонько. Давай!..

Тоня вполголоса начала песню. Сдержанные молодые голоса подхватили ее.

Учителя, выходя из школы, услышали свободный и широкий напев, почувствовали на лице свежее дыхание ночи, увидели крупные звезды на высоком небе.

— Кто это поет? спросила Татьяна Борисовна.

— Наши, наверно, — ответила Сабурова.

Они вышли на крыльцо.

На ступеньках и перилах близко друг к дружке сидели выпускники, и песня еще плавала в прохладном воздухе.

— Ребята, а свет-то в учительской погашен! Сейчас педагоги выйдут, — объявил Толя.

— Вышли уже! — ответил Петр Петрович. — Нам по обязанности не спать, а вы зачем мучаетесь?

— Мы не мучаемся, мы вас ждали!

— Скажите, Надежда Георгиевна, есть двойки?

— Вы только скажите: да или нет?

— Мы ведь не уснем, если знать не будем!

— Уснете, уснете. Должны уснуть. Завтра рано на консультацию.

У ворот школы учителя распрощались друг с другом. Методистка ушла ночевать к Лидии Ивановне. Сабурова и Новикова с Петром Петровичем двинулись в другую сторону.

Молодежь шла за ними, и время от времени кто-нибудь из девушек жалобно взывал:

— Надежда Георгиевна, скажите!

— Татьяна Борисовна, ну что вам стоит!

Новикова несколько раз уговаривала выпускников идти домой. Они на некоторое время отставали, потом снова оказывались рядом с учителями.

Сабурова шла не спеша и рассказывала Петру Петровичу о Кисловодске, куда хотела поехать летом.

Около дома Надежды Георгиевны, где собиралась ночевать Новикова, все остановились, и Петр Петрович, пожимая руки своим спутницам, сказал очень громко:

— Завтра к вечеру рецензии должны быть готовы, Татьяна Борисовна.

— Не знаю, как успею…

— Должны успеть. Вам приятно будет писать их, поскольку все до одного выдержали.

— Все выдержали! Все! — раздались радостные крики.

— Двоек нет!

— Ребята, ура!

— Спасибо, Петр Петрович, спасибо!

Начался такой шум, что во дворах залаяли собаки, а в соседних домах стали открываться окна.

— Товарищи, вы весь народ перебудите!

— Уходим! Уходим! Спасибо!

— Спокойной ночи!

Через минуту все было тихо. Молодежь рассыпалась по соседним улицам и тупикам.

— Они-то выдержали, а вы? — съязвила Новикова.

— Согласен на переэкзаменовку, — ответил Петр Петрович.

Глава восемнадцатая

Вернувшись домой с последнего экзамена, Тоня долго сидела в кухне у стола. Полчаса назад она ощущала глубокую радость. Надежда Георгиевна объявила, что аттестаты получат все выпускники. Лиза кинулась обнимать Тоню, все закричали «ура»… Тоня и не заметила, как добежала до дому, словно перелетела на крыльях, так не терпелось ей поскорее сказать матери, что все кончилось счастливо. А когда Варвара Степановна, порадовавшись с дочерью, куда-то отлучилась, Тоней вдруг овладели растерянность и слабость. Кончена школа… Что же теперь? Совсем новое, неведомое… Не будет больше шуток над Моховым, пререканий с Илларионом, споров с Лизой и тихих долгих бесед с Женей… Все, все кончилось, уроки, отметки, экзамены, — все, чем она жила десять лет. Теперь не придешь посоветоваться с Надеждой Георгиевной. Петр Петрович не глянет из-под кустистых бровей и не скажет, отводя глаза в сторону: «Вы так полагаете, Кулагина? А ну, подумайте хорошенько».

Впервые Тоня ощутила живое содержание слов «начинается новая жизнь». Сколько раз она их слышала и читала, не раз завидовала книжным героям и хотела, чтобы у нее самой наступила новая жизнь. И вот она начинается…

Тоня оглядела кухоньку: большую печку с почерневшим устьем, которое мать подбеливала к каждому празднику, чисто вымытый пол, тропки пестрых половиков, голубую клеенку со стертым узором на столе, яркий бумажный абажурчик. Все такое родное, наизусть знаемое. Как же она будет жить без этих стареньких милых вещей, без стен отцовского дома, без родного ветра? Ведь все, все будет другим: город, люди, вещи…

Тоня даже зажмурилась: жутко!

Но эта новая жизнь, наверно, будет замечательной… Конечно будет! Страшно первое время, пока наладится, уляжется… А потом все пойдет размеренно и понятно, как в школе: лекции, комсомольская работа, товарищи… Они будут необыкновенно хороши, эти новые товарищи, — никогда еще невиданные девушки и юноши. Каждый из них в эти дни тоже думает о будущих друзьях, которых скоро пошлет им жизнь. Представляет ли себе кто-нибудь из них девушку, подобную Тоне, чувствует ли, что его ждет встреча с ней?..

Тоня открыла затуманенные глаза.

Да, новые товарищи будут хороши! Но все же не лучше прежних. Нет, нет! Навсегда останутся самыми дорогими для нее школьные друзья!

Вошла мать с торжественным и озабоченным лицом. Она посторонилась и пропустила в дверь высокую бледную женщину.

— Ну-ка платье примерь, Тоня. Мария Гавриловна уже сметала.

Мария Гавриловна славилась как искусная портниха, и Тоня была изумлена, когда отец несколько дней назад сказал Варваре Степановне:

— С платьем Антонины для вечера не вздумайте самодельничать. Путь Мария Гавриловна шьет.

А материя на платье была удивительная. Николай Сергеевич купил ее в городе лет двадцать назад. Был он при деньгах и, бродя по рынку, мгновенно пленился тяжелым шелком цвета слоновой кости, с переливающимися золотыми искорками. Он купил шелк у какой — то старухи, не торгуясь, и, только отойдя, сообразил, что заплатил очень дорого и теперь денег не хватит на необходимые покупки.

Такие приступы расточительности порою находили на Николая Сергеевича. Варвара Степановна ужасалась, но с мужем не спорила. Надо же иногда человеку себя потешить!

Мать никак не могла решиться сшить себе платье из чудесного шелка. Все казалось ей, что в нем она будет излишне нарядная. А когда на свет появилась Тоня, шелк был определен ей, хотя Николаи Сергеевич сердился и говорил, что пока дочка вырастет, шелк истлеет. Но прочная материя не истлела, только слежалась на сгибах глубокими складками, и Мария Гавриловна уверяла, что выбилась из сил, разглаживая их.

— Ну и шелк! — говорила она. — Железный!

Мария Гавриловна вертела девушку то в одну, то в другую сторону. Со скрипом втыкались в упругий шелк булавки.

— Какое длинное! — смущенно говорила Тоня.

— Так и полагается. Вечернее платье.

Наконец Мария Гавриловна слегка оттолкнула от себя Тоню, прищурясь оглядела ее и сказала:

— Ну, идите смотритесь.

Тоня кинулась к зеркалу. Навстречу ей из глубины стекла стремительно выбежала статная девушка с вопрошающими глазами, в блестящем наряде.

Николай Сергеевич, вернувшись с работы, удивился необычной тишине в доме. Он шагнул к порогу спальни и остановился в изумлении. Перед зеркалом стояла девушка в блестящем переливчатом платье. Жадный и требовательный взгляд ее не отрывался от стекла. Две немолодые женщины смотрели на нее с нежным сочувствием и тайной печалью.

— Вона! — сказал Николай Сергеевич. — Какая жар-птица из нашего гнезда вылетает!

Эти слова были первыми пришедшими ему в голову, но тут же он почувствовал, что именно они точно определили минуту. Вот какая девушка выросла из маленькой Тони! Впервые домашние видят ее в новом обличье. А сама она радостно удивлена, и охорашивается, и смотрит на себя, будто не узнает.

Возглас Николая Сергеевича заставил женщин смущенно рассмеяться, а Тоня бросилась к отцу и обняла его:

— Все кончено, папа! Сдала последний экзамен! И… и спасибо тебе за платье. Ты, наверно, знал, когда покупал этот шелк, какое оно будет красивое.

— Ну ясно, знал, — пробормотал Николай Сергеевич.

«Глупенькая!.. — с нежностью подумал он. — Разве в платье дело!»

День, который казался невероятно далеким, чуть заметным огоньком светил издали и, постепенно придвигаясь, заполнил своим сиянием весь горизонт, наконец наступил. Складывался он необыкновенно удачно и счастливо.

Прежде всего, была прекрасная погода, ясная и не слишком жаркая. Утром Тоню разбудила какая-то пичуга. Она села на подоконник и отчетливо прочирикала приветствие. А потом в окно заглянула Женя. Она показалась Тоне очень свежей и красивой.

— Спишь, Тосенька? Как не стыдно! Вставай скорей, с пирогами беда.

— Что? Подгорели? Не подошли?

Тоня мгновенно спустила ноги с кровати.

— Да нет, подошли хорошо и не подгорели. Варвара Степановна сама вынимала. Только носить их в школу некому, все заняты.

— А! Ну, сейчас, сейчас… Какой день-то, Женя! Тебе хорошо?

— Хорошо, Тося, и грустно!

— Понимаю… — тихо сказала Тоня.

Женины глаза медленно наполнились слезами:

— Да… о маме все думается… Я пойду, Тосенька. Ты поторопись.

В доме никого не было. В комнатах стояла та чуточку тревожная, полная легкого воздуха тишина, которая бывает заметна только в большие праздничные дни.

Тоня поплескалась у умывальника, накинула старенькое платье и, залпом выпив кружку холодного молока, побежала к Заморозовым. Там она нашла Варвару Степановну и Мохову. Пироги выстроились на столах и лавках. Какой из них был лучше, Тоне не удалось определить. Все — и круглые, и продолговатые, и аккуратно защипанные маленькие — выглядели красавцами.

С великими предосторожностями, чтобы не повредить их непрочной пышности, пироги понесли в школу. Там в учительской орудовала хозяйственная комиссия. Нина Дубинская вынимала из корзин блестящие, накрахмаленные скатерти. Лиза с повязанной после мытья головой пересчитывала столовые приборы и от радостного нетерпения приплясывала, не забывая, впрочем, покрикивать на мальчиков. В зале украшали сцену цветочными гирляндами, укрепляли портреты и лозунги. Мухамет-Нур расставлял стулья, гардеробщица Маруся чистила дверные ручки, а Митхат со Степой бегали по коридорам с ворохами зеленых веток.

Эта горячая суета так захватила Тоню, что она опомнилась только в пять часов, когда Лиза истошным голосом закричала:

— Кончайте работу, девочки! Одеваться пора!

Тоня, запыхавшись, прибежала домой, наспех проглотила несколько ложек супа и начала собираться.

Девушки заранее сговорились не открывать тайну своих бальных туалетов, чтобы поразить друг друга на выпускном вечере. В раздевалке стоял гомон, в котором преобладали высокие ноты.

— Лиза-то, Лиза! Зеленая, как молодая трава!

— А у Женечки до чего мягкий шелк! Как ложится красиво!

— И мне нравится, что матовый, без блеска.

— Ну-ка, Тоня, покажись!

— Ой, девочки, как замечательно! Вся золотая!

Тоню поворачивали во все стороны, — расхвалили и материю и цвет, и фасон. Она сама так же деловито осмотрела светлозеленое платье Лизы, молочно-белое Женино, голубой наряд Нины и розовый — Мани. А громоздкая, с рябинками на лице Стеша Сухих пришла в алом, как мак, платье и выглядела в нем совсем хорошенькой.

— Все цвета радуги! Ведь это что! — изумился Мохов, разглядывая подруг. — Ты посмотри, староста, — поймал он за рукав Анатолия Соколова, — с какими девушками мы, оказывается, столько времени учились!

— А ты только сейчас разглядел? — задорно откликнулась Лиза, быстро повернувшись к Мохову, отчего взметнулись ее кудри. — Зря, значит, я старалась столько лет тебе нравиться. Пропали все мои труды!

Мохов, очевидно, принял сказанное всерьез и озадаченно посмотрел на Лизу:

— Как же, старалась ты! Изводить меня старалась…

Сидевшие в зале выпускники и гости начали аплодировать, когда семья Кулагиных появилась в дверях. Смущенная Варвара Степановна кланялась во все стороны знакомым, а Николай Сергеевич, приосанившись, расправлял усы.

С этой минуты время для Тони понеслось со страшной быстротой. Каждое мгновенье несло с собой что-то необыкновенно интересное и новое. Хотелось задержать его, чтобы почувствовать все, что творилось в зале, полнее и глубже, но уже наступало иное, столь же волнующее и замечательное.

Тоня вместе с другими хлопала входившим Моргуновым, семье Дубинских, Моховых, Жене с отцом. Потом перед ней появилась какая-то незнакомая нарядная девушка. Она прикоснулась к Тониному плечу и сказала:

— Места для выпускников в середине. Пересядьте, пожалуйста.

Тоня с изумлением узнала в незнакомой девушке Татьяну Борисовну и покорно перешла на указанное место, между Илларионом и Женей. Она снова обернулась к дверям, но они оказались уже закрытыми, а между тем люди продолжали аплодировать, и у всех были взволнованные и добрые лица. Ужаснувшись, что пропустила что-то важное, Тоня обернулась к сцене. Там за длинным столом рассаживались преподаватели и гости. Она едва успела отметить про себя выражение глубокой и гордой радости на лице Сабуровой и улыбку директора прииска, как на сцену вошел Василий Никитич Круглов — секретарь обкома, встреченный шумными приветствиями. Видимо, он только что приехал: лицо его было еще красно от горного ветра. Трудный путь одолела маленькая обкомовская машина, чтобы привезти его на торжество Тони и ее друзей.

Круглов весело поклонился и сел, разглаживая слежавшиеся волосы, под которыми обнаружился широкий, не загоревший лоб. Казалось, гость, так же как выпускники, ждет от вечера много интересного.

Когда приветствия стихли, со своего места поднялась Сабурова. В доброжелательной тишине мягко и внятно прозвучали ее слова:

— Дорогие друзья…

Надежда Георгиевна говорила о страшной военной буре пронесшейся над страной, о том, что врагу не удалось сломить стойкость советских людей, говорила о едином стремлении всего народа поднять свое хозяйство, свою промышленность культуру на новую, небывалую высоту.

Она внимательно всматривалась в лица учеников:

— И вы теперь включаетесь в эту великую борьбу, великую стройку. Я хочу пожелать вам быть в ней такими же деятельными, какими вы были в школе, всегда ясно видеть перед собой жизненную цель, а цель у всех одна — приносить счастье и славу Родине своей работой.

Сабурову прервали жаркие, как вспыхнувший костер, рукоплескания. Она спокойно переждала их.

— Когда мне хочется помечтать, — продолжала Надежда Георгиевна, — я представляю себе свои будущие встречи с нашими учениками. Вот я вхожу в чудесное здание. Оно трогает и потрясает великолепной пропорциональностью, благородством архитектурных деталей, массой света и воздуха. Это застывшая музыка, как сказала кто-то об архитектуре. И мне говорят, что его построил Толя Соколов. Я встречаю смелого летчика совершившего необычайный по трудности полет, и узнаю в нем Колю Белова. Читаю талантливое исследование о нашем крае написанное Тоней Кулагиной. Наслаждаюсь игрой молодой актрисы Жени Кагановой. Я слышу о важном математическом открытии Нины Дубинской, о великолепной работе геолога Андрея Мохова… И все мои мечты могут сбыться, потому что я знаю своих учеников, знаю, что им будет предоставлено все, что нужно, для развития их способностей.

Гордость и благодарность переполняли Тоню. От волнения она на секунду даже перестала ясно видеть. Какая-то радужная сетка поплыла перед ней. Речи директора и парторга прииска благодаривших выпускников за культурную работу, за хорошее влияние на молодых производственников, она слышала смутно и очнулась, только когда сильный и ясный голос секретаря обкома наполнил весь просторный зал. Наверно, если бы Круглов выступал на большой площади, все равно во всех концах ее люди слышали бы каждое слово. Он говорил о любви советского человека к своей стране, к своему краю.

— Наша область очень велика. Она по территории больше таких государств, как Бельгия, Швейцария или Дания. Населяют ее главным образом хакасы и русские. Вы знаете, что когда-то хакасы считались самым отсталым народом в России. Они и письменности своей не имели. Их причисляли то к татарам то к киргизам. А жили они так примитивно и некультурно что если бы эта жизнь продолжалась еще несколько десятилетий, народ бы вымер. Впрочем, тогда это считалось в порядке вещей. Енисейский губернатор Степанов так и писал в своих донесениях: «Туземцы довольно стремительно вымирают, да это, собственно, процесс вполне естественный и исторически узаконенный».

Теперь из этого когда-то забитого народа выходят великолепные врачи, агрономы, инженеры, учителя. Открыт научно-исследовательский институт языка, литературы и истории, много учебных заведений, больниц, клиник. Молодые поколения хакасов растут здоровыми и усердно трудятся, чтобы сделать жизнь своего народа еще лучше.

Область наша очень богата. У нас много земли, великолепные леса, быстрые реки, огромные степи, где пасутся косяки наших славных скакунов и отары овец, высокие горы, в которых лежат медь, золото, железо и другие ценные металлы. Природой дано нам многое, но чтобы использовать все эти богатства, человек должен упорно работать.

Начнем с земли. Она хороша, нет спору! Наша Широкая степь — это тысячи гектаров плодородной почвы. Но у нас мало осадков поля страдают от засухи, ветры выдувают и верхние слои почвы и посевы. От этой же беды страдают наши стада и табуны. В прежние годы сенокосы здесь всегда были плохие.

Что же делают советские люди? — возвысил он голос. — Задерживают снег на полях, используют талую воду сажают в степи лес, чтобы зеленые стены его защищали посевы от ветра. А главное, серьезно взялись за орошение. Каждый ручеек направляют на колхозные поля. Мы решили сеять только на орошаемых площадях. Это не значит, что неорошаемые будут лежать незасеянными. Нет, всю нашу землю нужно сделать орошаемой!

Мы проводим постоянные и временные каналы, нарезаем борозды… Опытные поливальщики следят за тем, чтобы вода равномерно распределялась по пашням, не размывала почву, не застаивалась болотом… В иных местах нашей области поливка повысила урожай пшеницы в пять раз. Но этого нам мало. Нынче мы хотим дать воду всей Широкой степи. Вы знаете, что скоро начнет действовать огромный канал, на трассе которого трудятся колхозники и рабочие всех наших районов…

Некоторые из ребят, окончивших школу, сами работали в прошлом году на канале. Они не удержались и захлопали, к ним присоединились все слушавшие секретаря.

— Теперь животноводство, — продолжал он. — Ну, о сенокосах я уже сказал. Понятно, что чем больше воды, тем лучше травы. Но не только о корме заботятся животноводы. Они улучшают породу, лечат животных, стараются увеличить и сохранить приплод, оберегают табуны и стада от диких зверей, тут им на помощь приходят охотники…

А леса? Великолепны наши кедры, пихты, лиственницы… Много леса требуется заводам, приискам, каналу, электростанциям. Надо вырубать спелые и перестойные участки, подсаживать новые. А передвигаться по лесистым местам у нас нелегко: горные перевалы, реки, порою болота. Однако пробираются через горы и заросли наши объездчики, инспекторы, техники, инженеры… Одни охраняют леса, другие перерабатывают древесину. У нас ведь делают и пихтовое масло, и смолу, и деготь, и скипидар… Третьи валят лес, четвертые сажают, пятые сплавляют… А для сплава нужно подготовить реки, очистить их русла, убрать заломы[10], отремонтировать плотины. И все должно быть готово во-время. Весенний паводок держится недолго, потом реки мелеют. Недаром у сплавщиков есть поговорка: «Плавь лес по первой воде — не будешь в беде».

Ископаемые… Ну, вы сами на прииске живете, знаете что не просто золото из земли добыть… А мы добываем и уголь, и железо, и медь. За годы пятилеток выросли в нашей области заводы, копи, рудники. Армия геологов продолжает розыски новых богатств земли. В новой пятилетке мы хотим сильно увеличить добычу, значит в первую очередь усиливаем геологоразведку.

Наши дороги… Старым здешним заводчикам приходилось переправлять отсюда грузы на плотах или гужом. Из-за плохого сообщения закрывались прииски. А мы всю область хотим покрыть сетью дорог. И не только шоссейные будем проводить «железные. Некоторые районы скоро услышат паровозные гудки.

Растет и культура в области. Я вот недавно с одним фронтовиком беседовал. Он говорил: «Такая разрушительная война не только на экономику, но и на культурное состояние народа должна была повлиять». С этими мыслями он домой ехал, в наш областной центр. А приехал — увидел: за годы войны научно-исследовательский институт открылся, педагогический институт, театр, новые клубы, кино… Конечно, правильное заключение фронтовик сделал: ни в какой другой стране это немыслимо. А у нас, товарищи, есть возможность и во время войны создавать научные учреждения. Во время войны,[10] я сказал. Что же говорить о мирном времени?

— Правильно! — раздался чей-то бас.

— Да, это правильно, товарищи! — спокойно подтвердил секретарь. — Надо только работать. Вы посмотрите на нашу областную доску почета. Там записаны имена чабана Саражакова, у которого великолепная отара овец и ни один новорожденный ягненок не погиб; забойщика Ильина, что выполняет план на триста шестьдесят процентов. Звеньевой Румянцевой — она отличилась на посеве зерновых. Тракториста Абжилаева. Это танкист бывший. Про него у нас говорят: «На тракторе, как на танке, работает». Инженера Кобежикова, который старую поломанную драгу собрал и заставил работать. Молодой актрисы национального театра Аёшиной. Вашего шофера Трескина, что работает без аварий и простоев. Мастера Кулагина, забойщика Таштыпаева…

Так трудятся наши люди. К чему я вам все это рассказываю? Вы и без меня знаете, наверное. К тому, чтобы вы еще раз подумали, сколько труда должен потратить человек, чтобы земля, вода, лес, горы отдали людям свои богатства. Подумайте и приложите это к себе. Вы из школы богатства вынесли немалые — знания ваши. Но вам нужно, где бы вы ни были, чем бы ни занимались, еще много над собой поработать, чтобы все богатство ваших сил, способностей, ума было отдано Родине.

Вы у нас вроде как победители нынче. Но вы знаете, товарищ Сталин говорит, что хотя и принято считать, будто победителей не судят, не критикуют, но это неверно. Можно и нужно судить, критиковать их, проверять. Товарищ Сталин говорит, что это полезно не только для дела, но и для самих победителей. Так вы об этом не забывайте: чаще критикуйте, проверяйте себя.

В нашей стране сейчас идет всенародное созидание от Курильских островов до Карпатских гор. Великая стройка!..

Он рассказал, какие изменения должны произойти в области в ближайшие годы. Светлые глаза его смотрели куда-то далеко. Может быть, беседуя со вчерашними школьниками, он видел уже, что будет завтра, видел перед собой новые рудники, заводы, города среди таёжных гор…

— Так хочет народ. Так хотим мы, коммунисты. Много должна затратить сил и средств наша Родина, много разных материалов ей потребуется. Потому и спешат наши предприятия дать как можно больше стали, чугуна, угля, химических продуктов, одежды, обуви. Получи мы все эти материалы, товарищи?

— Получим! — уверенно выдохнул зал, точно отвечал один огромный человек.

— И со стройкой справимся?

— Справимся! Непременно!

— Будет так! — твердо сказал секретарь и наклонил голову. Около губ его резко обозначились складки, и лицо стало немолодым, упрямым. — Будет так, как бы ни старались нам помешать!

Он опять взглянул на выпускников, взгляд его прояснился:

— Но чтобы так было, нужен еще один, самый главный, самый драгоценный материал: люди. И вот я уверен, что этот отборный материал поставляют и будут поставлять нам наши школы. Живите, молодые коммунисты, так, чтобы мы гордились вами, чтобы те светлые свойства, которыми наделили вас советская семья и советская школа, крепли и развивались.

Под яростные рукоплескания вставших слушателей он стал отступать к столу, сам аплодируя залу.

А на сцену неожиданно для Тони вышел ее отец Николай Сергеевич одернул пиджак и оглядел молодежь так придирчиво и неодобрительно, словно хотел сказать: «Ишь, расселись тут!»

Тоне показалось, что сейчас он припомнит все их детские прегрешения и начнет журить за них. И старый мастер действительно кое-что припомнил!

— Я, товарищи, виновников торжества как свои пять пальцев знаю. На глазах росли. Помню, как Ниночка Дубинская учиться ленилась, как Мохов Андрюша взрыв в классе устроил, как Лариоша Рогальский малышей-трехлеток в корзину усадил, да и спустил на веревке вниз с третьего этажа нового дома. Я им много чего припомнить могу. Что говорить: расторопные ребята были!

В зале смеялись.

— Вот какие секреты открываются! Интересно! — заметил Круглов.

Ободренный смехом, Николай Сергеевич сказал, что из бывших озорников вышли культурные, передовые люди, как их здесь называют — «будущие строители», «молодые коммунисты». Со временем они могут и до крупных дел дойти — «во всесоюзном, так сказать, масштабе». Он благодарил от лица всех родителей школу и учителей.

— Вы, дружки, не забывайте, кому обязаны. Позор тому, кто из памяти свою школу выпустит и все, что в ней приобрел. Смотрите у меня! — Эти слова он выговорил грозно и, подняв худую, жилистую руку, погрозил выпускникам. — Ну… желаю вам!.. Пусть все, что замыслите хорошего, исполнится. Не обижайтесь!

Николаю Сергеевичу долго хлопали. Тоня старалась из-за спин соседей увидеть отца, опять усевшегося рядом с Варварой Степановной, но в это время Надежда Георгиевна сказала:

— Сейчас, товарищи, мы начнем вручать аттестаты.

Снова настала тишина. Тоня крепко ухватилась за Женину руку.

— В первую очередь будут вызываться окончившие школу с почетной наградой — золотой медалью, — раздельно произнесла Сабурова. — Попросим сюда Нину Дубинскую.

Сабурова пожала руку Дубинской и что-то сказала ей, но слова утонули в гуле приветствий. Держа обеими руками аттестат и коробочку с медалью, Нина спустилась в зал. Навстречу ей метнулись взволнованные родители. Докторша, не стесняясь, всхлипывала и повторяла:

— Ниночка! Голубчик! Медалистка!

— Кулагина Антонина!

Тоне показалось, что она очень долго шла, пока достигла лесенки, ведущей на сцену. Она с таким смятением взглянула на Сабурову, что Надежда Георгиевна улыбнулась. Приветственные слова не дошли до сознания Тони. В мозгу осталось только начало фразы: «С законной гордостью…» Она повторяла ее про себя, возвращаясь и чувствуя в руке, вдруг похолодевшей, теплоту прикосновения мягкой руки Сабуровой. На лестнице Тоня наступила на подол своего длинного платья и чуть не упала, но в ту же минуту ожидавший дочь Николай Сергеевич поддержал ее и бережно свел вниз.


— Ну, спасибо, дочка… Спасибо, Антонина Николаевна! — повторял он растроганно. — Утешила!.. Пойди к матери-то, покажи ей…

Твердые светлые глаза Варвары Степановны были влажны, когда она крепко поцеловала Тоню. Но мать сейчас же справилась с волнением и шепнула:

— Иди, Тоня, на место. А ты не мельтешись, Николаи Сергеевич, не мешай людям.

Но успокоить отца было невозможно. Он весь сиял, неудержимая улыбка расплывалась по его лицу. Завладев аттестатом и медалью, Николай Сергеевич то разглядывал их сам, то показывал соседям и все время возбужденно шептал что-то на ухо жене.

Золотые медали, кроме Тони и Нины, получили Илларион Рогальский и Толя Соколов, а серебряные — Лиза, Петя Таштыпаев и Ваня Пасынков.

Надежда Георгиевна стала вручать аттестаты.

Громадный, неуклюжий Николай Белов, выйдя на сцену, переступил с ноги на ногу, широко улыбнулся, ни слова не говоря, сгреб в свои медвежьи объятия Сабурову и расцеловал в обе щеки. Этот поступок Коли был встречен сочувственным смехом зала и президиума, а Надежда Георгиевна стала держаться в некотором отдалении от вызываемых выпускников, опасаясь, чтобы еще кто-нибудь не вдохновился примером Белова.

Передавая аттестат Мохову, она ласково сказала ему:

— Поздравляю, Андрюша! Держи свою путевку в жизнь.

Андрей необыкновенно громко, как он всегда говорил в решительные минуты, пробасил:

— Держу, Надежда Георгиевна, не выпущу!

Товарищи Мохова хохотали, а мачеха его, взволнованная до красных пятен на лице, всплеснула руками:

— И тут начудил, чортушко нескладное!

Ответную речь от выпускников держал Илларион. Он снял очки и вертел их в руках. Разгоревшееся лицо его казалось совсем мальчишеским, а близорукие глаза щурились растерянно и мило.

— Мы знаем, — говорил Ила, — сколько времени и труда отдали нам наши воспитатели, знаем, что ради нас они забывали свою личную жизнь. Всем, всем спасибо, всему коллективу преподавателей. Никогда мы не забудем Надежду Георгиевну. Около нее все становились лучше, честнее, каждый задумывался над своими поступками, проверял их. Она дала нам огромное богатство: веру в себя, в жизнь, в наше будущее. Такие педагоги, как она, Петр Петрович, Александр Матвеевич — преданные члены партии, люди больших знаний, высоких моральных качеств, — были нашими руководителями не только в учебе, но и во всех вопросах, которые нас волновали.

Ила вспомнил всех преподавателей, помянул добрым словом учителей младших классов, потом близорукие глаза его отыскали Новикову.

— Вот Татьяна Борисовна занималась с нами только полгода. Не сразу мы к ней привыкли. Были недоразумения. Но новый руководитель нашего класса работал с душой. Подготовку к экзаменам она вела, словно боевое задание выполняла. — Илларион улыбнулся, а десятиклассники шумно захлопали в ладоши, и он, стараясь перекричать аплодисменты, громко закончил:. — Все мы старания Татьяны Борисовны оценили и приносим ей большую благодарность!

Новикова, медленно краснея и прижав руки к груди, не сводила глаз с Рогальского. Тоня, глядя на нее, тоже захлопала изо всех сил.

Торжественная часть вечера кончилась. Выпускники вскочили с мест, кинулись поздравлять друг друга, подбегали к сцене, кричали приветствия учителям.

А Тоня, пожимая со всех сторон тянувшиеся к ней руки, вдруг вспомнила, что сказала ей Надежда Георгиевна, будто только теперь услыхала:

«С законной гордостью ты можешь принять этот аттестат и большую, почетную награду, которой удостоена. В течение десяти лет ты была украшением школы и ни разу не сбилась с пути, которым должен идти советский школьник, пионер и комсомолец. Иди и дальше так же прямо».

Глава девятнадцатая

Начался концерт. Нина Дубинская очень хорошо пела, Мохов читал речь о товариществе из «Тараса Бульбы», Петр Таштыпаев — отрывок из «Молодой гвардии», а Женя и трое мальчиков разыграли одноактную пьеску. Однако, как ни хорошо все это было, выпускники с нетерпением ожидали окончания концерта. Всем хотелось поскорее почувствовать себя свободными, двигаться, говорить, высказать родным, товарищам, учителям все, чем полно сердце.

И эта минута наступила. После концерта перешли в учительскую, где ждали накрытые столы.

— Ну и сервировка! — восторгались родители.

— Спасибо мамашам, их благодарить нужно, — заявила Лиза. — Всю красоту, что была в домах, сюда притащили.

«Красота» — фарфоровые и хрустальные салатницы, бокалы и вазы сияли на столах.

Секретаря обкома и Надежду Георгиевну усадили в почетные, очень неудобные кресла, принесенные из квартиры Дубинских. Сабурова покорно подчинилась, а гость сразу догадался, что сидеть будет неловко. Он мигом перешепнулся с Толей и Андреем, и ребята принесли ему простую белую табуретку- к ужасу докторши.

— Ну что это, молодые люди! — повторяла она трагическим шопотом. — Ведь позор, конфуз! Ах, боже мой! Василий Никитич! Кухонная мебель!

Секретарь успокоил ее, сказав, что во время ужина важно не на чем человек сидит, а чем его собираются кормить.

Зинаида Андреевна Соколова, чьи темные узкие глаза ярко блестели, поздравила Кулагиных.

— Дожили до денька, доктор! — сказал ей Николай Сергеевич.

— Да, да! Они счастливы, а уж мы, старое поколение, — вдвое.

— Протестую, мама! — крикнул Толя. — О каком старом поколении речь? Ты у меня совсем молоденькая!

— Ишь! засмеялась Варвара Степановна. — Приятно малому, что мать пригожая и молодая.

— Что вы, какая молодость!

— Самая настоящая! — серьезно сказал Николай Сергеевич. — Разве вы не чувствуете, сколько лет нам сегодня наши дети сбавили?

— За нашу дорогую школу! — провозгласил Рогальский.

— За школу! За Надежду Георгиевну!

К Сабуровой тянулись бокалы, руки. Далеко сидящие ученики бросали ей цветы. Она улыбалась, кланялась и, когда все выпили, чуть прикоснулась губами к своему бокалу.

— Что же не пьете? — спросил ее секретарь.

— Сердечница я, — тихо ответила Надежда Георгиевна, — никогда вина не пью. Ежегодно на выпусках огорчаются мои ученики.

Чудесный это был ужин! Все кушанья удались так, как могут удаться самой искусной хозяйке один раз в жизни. Роскошные нельмы и хариусы, высовывая удивленные морды из белых и красных соусов, глазели на веселье и словно предлагали съесть еще кусочек. Пироги блестели и, казалось, все еще наливались смуглым румянцем, хотя давно уже были вынуты из печей. Салаты удивительной остроты и нежности таяли во рту. А вино оказалось необыкновенного разлива. Оно было вином дружбы и радости и заставляло людей находить друг в друге новые, раньше незнаемые прекрасные качества, желать исполнения самых заветных, самых смелых мечтаний.

Тоня оглядывала стол. Все веселы, счастливы и бесконечно нравятся ей. Татьяна Борисовна! Никогда она не была такой… Говорит и двигается свободно, живо, лицо светлое. Как старательно она хозяйничает, всех угощает! Доктор Дубинский заставляет ее сесть, а Петя наливает ей вина… Как хорошо что и она радуется сегодня!

У Жени в глазах словно по свечечке зажжено… Ровное, теплое сияние. Михаил Максимович разговаривает с директором прииска, а рука его лежит на плече у дочери. Видно, каждую минуту ему нужно чувствовать Женю возле себя.

А какой Петр Петрович сегодня ясный! Вот к нему подходит Мохов, они чокаются. Андрей что-то горячо объясняет. Лиза накладывает на тарелку Анны Прохоровны всякой снеди, сама же смотрит на Андрея и не замечает, что на тарелке вырастает целая гора. Анна Прохоровна пугается:

— Побойся бога, безумная! Что я, крокодил или кто?

Мухамет-Нур объясняет ребятам, как он хотел бы, чтоб его братишка Митхат когда-нибудь стал похож на таких юношей, как Ила Рогальский или Толя Соколов.

— Правильно, Мухамет, — говорит Лиза. — И я хочу, чтобы наш Степа был таким, как они.

Она любовно смотрит на товарищей, а Мухамет, покрутив с сомнением головой, вежливо отвечает:

— Было бы хорошо, только… этот Степа, пожалуй, не сможет…

Тоня вдруг засмеялась, закинула назад голову и затрясла ею.

— Ты что? Что? — спросил, перегнувшись к ней через стол, Толя Соколов.

— Рада! — ответила она горячим шопотом. — Рада я, понимаешь?

Глаза Анатолия светились живым пониманием.

Она протянула ему бокал:

— Я тебя еще не поздравила. Ну… Желаю счастья!

— А я тебе… Большого-большого…

Они выпили, глядя в глаза друг другу.

Андрей Мохов пожелал произнести тост. Он долго молча смотрел на свой бокал, потом несколько раз повторил:

— Итак, товарищи…

— Ну, что же ты, Андрейчик? Смелее! — кричали ему.

— Нет, не могу! — решительно заявил Андрей. — Хотел сказать много, а на устах только одно: за Надежду Георгиевну!

Тост имел шумный успех. Торжественное «на устах» всем очень понравилось.

Удивил товарищей Ваня Пасынков. Он прочитал стихи, посвященные Сабуровой и совсем складные. Кончались они перефразированными некрасовскими словами:

Со всеми братски ты делилась Богатством сердца своего.

С последним тостом Надежды Георгиевны за молодежь все встали из — за стола, и выпускники устремились к Сабуровой. Лиза, повиснув у нее на шее, кричала:

— Мне всю жизнь, с первого класса, хотелось вас поцеловать, Надежда Георгиевна! Теперь я не школьница, я имею право. Почему Кольке Белову можно, а мне нельзя?

— Как с первого класса? — смеясь, возражала Сабурова. — Ты у меня тогда ведь не училась.

— Все равно! Я предчувствовала, что у меня будет такая учительница, как вы, и мечтала ее поцеловать!

Другие девушки с неодобрением поглядывали на Моргунову, но едва она отпустила Сабурову, начали проделывать то же самое, пока Татьяна Борисовна, решительно расставив руки не загородила директора школы:

— Товарищи, довольно! Дайте Надежде Георгиевне покой!

Перешли в зал. Из распахнутых окон тянуло теплой свежестью ночи. Под руками учительницы пения звенело старенькое школьное пианино. Тоне опять, как во время торжественного заседания и ужина, показалось, что наступает самый прекрасный час вечера.

«Павлик… И ты бы радовался сегодня, как я!» — подумалось ей.

Захотелось побыть одной, помечтать о том, что делал бы и говорил сегодня Павлик, но ребята вдруг зашумели, и музыка смолкла. Тоня увидела коренастого человека с глянцевиточерными волосами и множеством орденских ленточек на груди Окруженный молодежью, он входил в зал.

— Секретарь райкома комсомола! Товарищ Кычаков приехал! — крикнула Тоня так громко, что все обернулись к ней, а Кычаков засмеялся.

Илларион, совсем забыв свою обычную сдержанность бросился к приехавшему:

— Что же так поздно, товарищ Кычаков?

— В Шабраковской школе был. У них тоже нынче выпускной вечер. Ну, ребята, поздравляю вас! Знакомьте с вашими медалистами!

— Кулагина, Дубинская, сюда! А Лиза где? А Соколов?

Кычаков, пожимая медалистам руки, весело, чуть прищурясь, глядел на ребят.

— Золото из рук выпускаем, а? — сказал он словно про себя. — Ну-ну! Летите, товарищи, на большие просторы! А теперь расскажите, какие планы у вас.

Он расспрашивал, кто куда едет учиться, как проходили экзамены.

— Что отец пишет? — обратился Кычаков к Соколову. — Не скоро еще встретитесь? Значит, сына увидит уже студентом! Телеграмму-то отправил ему? Завтра пошлешь? Надо, надо скорее человека порадовать. Нелегко ему вдали от родины, от семьи… А у тебя, Кулагина, как дела с культработой? Сейчас, конечно, затишье?

«Всех помнит, а видел давно», — подумала Тоня и сказала, что с началом подготовки к экзаменам школьники действительно не могли отдавать культработе много времени.

Илларион и Митя Бытотов хлопотали около Кычакова. Им непременно хотелось зазвать его в учительскую и угостить ужином. Но он сказал, что ужинал в Шабраках, и попросил, чтобы на него не обращали внимания.

Он с интересом смотрел на танцы и вместе с ребятами смеялся над Лизой, которая резвилась, как пятиклассница. Она уверяла, что заставит Петра Петровича протанцевать с ней.

— Не верите? Вот глядите!

Лиза подбежала к завучу:

— Петр Петрович, вы никогда не танцуете на наших вечерах. Почему? Неужели не умеете?

— Да что же тут уметь? — ответил Петр Петрович, перегнувшись через окно и выбивая трубку. — Просто как-то оно… несолидно, что ли…

— Сегодня можно! Нам очень хочется, чтобы вы потанцевали!

— Ну, значит, придется доставить вам это удовольствие. Окажите честь, Лизавета Панкратьевна.

— Ой, что это вы, Петр Петрович, так меня величаете? — воскликнула Лиза.

— А сама, поди, рада! Я ведь еще зимой в лесу слышал, как вы мечтали, что вас будут по имени-отчеству называть.

Петр Петрович довольно ловко попал в ритм танца и, сильно притопывая, пошел с Лизой по кругу.

Александр Матвеевич не знал устали, и огненная шевелюра его мелькала во всех концах зала.

Тоня, танцевавшая со всеми, кто ее приглашал, почувствовала, что ей становится душно, и незаметно для друзей выскользнула из школы. Она медленно прошлась по двору, закинув голову и всматриваясь в далекие голубоватые звезды. Потом залюбовалась ярко освещенными окнами школы. Отсюда, из темноты, было очень интересно слушать музыку и смех, ловить взглядом проплывающие по залу пары. Вот Мохов подходит к Лизе, а та смеется и отрицательно качает головой. Какой обескураженный вид у Андрея! Конечно, Лизка отказывается танцевать с ним, говорит, что он и так ей все ноги оттоптал! Надо пойти поплясать с Андрюшей.

Тоня подбежала к крыльцу и с разбегу остановилась. По обе стороны дверей стояли люди и горели красные огоньки папирос.

«Секретарь обкома и Кычаков, — подумала Тоня, — покурить вышли…»

Ей показалось, что будет очень неловко, если она пройдет между ними и нарушит какую-то тихую минуту. Лучше подождать. Сейчас они докурят и войдут в дом.

Тоня отошла подальше и села на бревно. Но звуки разговора ясно долетали до нее.

— Да, золото из рук выпускаем… — задумчиво повторил Кычаков свои давешние слова. — Как бы ребята пригодились…

— Глаза и зубы на выпускников разгораются! — засмеялся Круглов. — Понимаю тебя.

— Да ведь люди во как нужны! — тихо и взволнованно произнес Кычаков. — Планы у нас большие — «громадьё», как Маяковский говорил, а народу, сами знаете, маловато. Таких ребят бы сразу в дело! Здоровые на подбор, сил, энергии хоть отбавляй. И способностями не обижены. Учился весь класс прекрасно.

Он помолчал и прибавил мечтательно:

— С такими горы своротить можно… Я вот сейчас часто в школах бываю и повсюду на окончивших с завистью смотрю. Ведь это целая армия!

— А до революции в нашей области тринадцать начальных школ было. И то учились только дети баев, чиновников и духовенства, — мягко вставил Василий Никитич.

— Были бы ребята нашими теперь вот, сейчас, — продолжал Кычаков. — Когда еще выучатся да назад приедут! И приедут-то не все.

— Да, — серьезно ответил Круглов, — с народом туго… Нелегко придется, Кычаков.

Они замолчали. Огоньки папирос разгорелись ярче.

— Ну, что делать! — послышался сильный голос Василия Никитича. — Молодежи нужно учиться, ты и сам хорошо понимаешь. А мы, брат, справимся, как бы трудно подчас ни было. Это тебе тоже понятно. Принимай пополнение из тех, кто останется, да смотри так устрой, чтобы они и здесь, работая, учиться могли. Пойдем-ка, я хочу с директором попрощаться — да домой. Завтра с утра областное совещание животноводов…

Они ушли в школу. Тоня медленно последовала за ними. Щеки ее горели. Она повторяла про себя нечаянно услышанный разговор. Ее товарищи и она сама — это сила, армия. О них говорят такие люди, как секретарь обкома партии и секретарь райкома комсомола. Уже сейчас, едва покинув школьные стены, бывшие десятиклассники могут стать нужными, необходимыми своему краю…

Эта мысль, впервые осознанная так ярко и четко, поразила Тоню. Ей хотелось сейчас же поделиться услышанным с товарищами, но она остановила себя. Разве кто-нибудь обронил ребятам хоть слово об этом? «Молодежь должна учиться», — вот что сказал Василий Никитич. Но они-то… Тоня и ее друзья, как они должны поступить?

«Нет, сейчас я ничего не решу… — думала она, сдвинув брови и глядя на веселье товарищей. — Завтра, потом…»

Она видела, как секретарь обкома искал глазами Сабурову, как весело Кычаков говорил с бывшими десятиклассниками, а в ушах ее все раздавались негромкие голоса и перед глазами горели красные огоньки, словно она все еще была в мягкой темноте двора, под голубоватыми звездами.

Тоню окружили друзья, и она еще раз оглянулась на Круглова, говорившего теперь с Надеждой Георгиевной.

Сабурова сидела возле сцены, где ей поставили кресло. Хотелось, чтобы о ней на время забыли. Так хорошо было смотреть на танцующую молодежь, потихоньку разбираясь в своих впечатлениях, подводя итоги. Но ее ни на минуту не оставляли одну. То и дело подбегали ученики, чтобы шепнуть ласковое и благодарное слово, узнать, не нужно ли ей чего-нибудь.

— Знаю, знаю, что вы меня любите, — повторяла Сабурова. — Идите, друзья, танцуйте, веселитесь.

Когда наконец она осталась одна, к ней подошел секретарь обкома:

— К вам не пробьешься — вы так окружены… Ну, довольны? — Он пристально посмотрел на нее и засмеялся: — Не совсем, правда? Вижу, что не совсем. Угадал? Ах вы, неугомонная душа!

— А ведь вы правы, — медленно заговорила Сабурова. — Как будто все хорошо… Молодежь чудесная, можно быть довольной, а какой-то червячок меня сосет. Кажется, будто отдала им не все, что могла, подчас дела хозяйственные, административные меня чересчур отвлекали… Словом, в чем-то я собою недовольна… Собою, не ими… Понимаете?

— Это хорошее недовольство, — ответил Круглов живо, — оно каждому настоящему работнику присуще. Может быть, в нем залог дальнейших успехов. Меня это ваше настроение радует, как все, что я вижу в школе. — Он поймал внимательный взгляд подошедшей Новиковой и обратился к ней: — Верно, товарищ Новикова? Хорошая школа! Полюбили вы ее?

— Так сильно полюбила, что сама себе удивляюсь, — просто и доверчиво отвечала Татьяна Борисовна.

— Чему же тут удивляться? Разве не естественно свою работу любить?

— Татьяна Борисовна ведь скоро покидает нас… — как бы вскользь заметила Сабурова. — Переводится в Москву.

— Вот как? — поднял брови секретарь. — А как же привязанность к школе?

— Куда я перевожусь? — звонко и совсем невежливо перебила его Новикова. — Как вам не стыдно, Надежда Георгиевна! После того, что я слышала сегодня от учеников? Даже не подумаю!

Глаза ее округлились от возмущения. Секретарь с улыбкой смотрел на нее:

— Но ведь хотели уезжать? Признайтесь.

— Думала иногда, что придется… Мне казалось — я провалилась, не умею преподавать…

— Это только казалось или было на самом деле?

— Казалось, казалось… — ответила Сабурова. — Будет преподавать хорошо.

Александр Матвеевич пригласил Новикову танцевать, и она ушла.

— Хорошая девушка, — сказал Сабуровой секретарь. — Самолюбива только очень и мнительна… Ничего, это все обомнется. Но вы-то знали, что она не уедет?

Глаза Сабуровой смеялись.

— А вы хитрая… — сказал секретарь. — У-у, политик! Ну, ведите свою линию. Вы молодежь понимаете. И позвольте вас поблагодарить, — продолжал он серьезно, — за прекрасный вечер, за хороших ребят. Мне нужно уезжать, к сожалению. Будьте здоровы, Надежда Георгиевна!

Выпускники не заметили, как уехали их гости.

Часа в три ночи преподаватели и родители разошлись. Уходя, Надежда Георгиевна сказала, что школа в полном распоряжении ребят и они могут веселиться сколько им угодно.

Тоня тихо беседовала с подругами, когда к ней подошел Соколов:

— Будешь танцевать со мной?

— Буду. А ты что так запыхался?

— Маму провожал… Спешил обратно. Боялся, что вы уйдете.

«Что ты уйдешь…» — поняла Тоня и положила руку на его плечо.

Они были под рост друг другу и долго плавно кружились по залу. Глядя на серьезное, даже торжественное, как ей показалось, лицо Анатолия, Тоня тоже примолкла.

Когда она устала, Толя подвел ее к окну. Они стояли, глядя на тающие звезды, пока Тоня не подумала, что молчание длится уж очень долго.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросила она.

— Знаешь, — ответил Анатолий, все так же строго глядя на нее, — сейчас, пока мы танцевали, я все тебе сказал… Все, о чем ты не хотела слышать… Ты поняла, да?

— Солнце всходит, ребята! Идемте встречать! — крикнула Лиза.

И Тоня, мигом стряхнув с себя овладевшее было ею мечтательное настроение, быстро подала руку Соколову и подбежала с ним к Жене:

— Идем, Женечка, встречать утро!

Все высыпали на крыльцо. Над тусклой землей теплилось и дышало еще сонное розоватое небо. Во всем была просветленная сосредоточенность утра, когда горы, деревья и вода ждут солнца.

Первый чистый луч пробился из-за гор, упал на поселок, заиграл в траве, покрытой матовым холодком росы, на крышах домов и стволах деревьев.

Он осветил побледневшие лица юношей и девушек, заглянул в их немного запавшие от бессонной ночи глаза.

— Ребята, милые, хорошие… — в волнении говорила Тоня, умоляюще глядя на друзей, — я вижу, вы все устали. Только погодите еще, успеете отдохнуть. Ведь больше у нас никогда в жизни не будет такого утра! Может быть, никогда я не скажу вам того, что хочу сказать…

— А что ты хочешь сказать, Тосенька? — Глаза Жени обратились к Тоне.

— Говори, Кулагина! — закричали мальчики.

— Вот что. Я хочу спросить: вы чувствуете, какие мы счастливые? Очень счастливые, по-настоящему… Я это всегда, всегда знаю. Помнишь, Анатолий, я тебе еще зимой говорила?

— Помню, Тоня.

Не потому, что у нас чудесные преподаватели, школа, что мы ее кончили… То-есть не только потому… И не только потому, что все мы здоровы, молоды, дружны. Это нам дано в придачу. А вот просто знать, что мы — молодые люди нашей страны, нашего времени… Ведь это большая честь… Знать, что нас ждет работа, не тупая, бессмысленная, как у молодежи в буржуазных странах, а…

— …живая, творческая работа, — подсказал очень серьезно Илларион.

— Так вот: я хочу, чтобы каждый, каждый из нас, кому потом когда-нибудь будет грустно или трудно, вспоминал эту минуту и знал, что мы все равно счастливые, что бы ни случилось с нами.

— Будем вспоминать и знать, — тихо сказал Соколов. — Ручаюсь за всех, как староста класса.

— Нет, пусть каждый поднимет руку и скажет: «Обещаю».

Они так и сделали.

Петр Петрович, умытый и бодрый, войдя в школьный двор, остановился, увидев взметнувшиеся кверху руки и услышав взволнованное обещание.

— Принимаете пополнение? — громко спросил завуч, зная, что сейчас любому из выпускников трудно будет заговорить о пустяках и непременно затянется неловкое молчание.

Действительно, обрадованные неожиданной выручкой, мальчики встретили его преувеличенно радостно:

— Петр Петрович! Ура!

— Как хорошо, что вы пришли!

— Вы уже отдохнули, Петр Петрович?

— Часочек, — ответил завуч. — Потом зашел ко мне Александр Матвеевич, и мы с ним отправились проведать вас. А по дороге нагнали Татьяну Борисовну. Вот они идут.

Александр Матвеевич, видно, только что выкупался. Он был свеж и весел, выглядел настоящим здоровяком и так понравился мальчикам, что они опять закричали «ура».

Татьяна Борисовна спросила, улыбаясь:

— Товарищи, у вас, наверно, можно напиться чаю? Такая рань… хозяйки спят еще… а пить очень хочется.

Мальчики побежали ставить самовар, и Александр Матвеевич с ними.

— Славный человек, — сказала Новикова, глядя, как физкультурник ловко перепрыгнул через скамейку. — Чем-то он очень привлекателен для молодежи.

— Красивый, веселый… — ответил Петр Петрович, медленно разжигая трубку. — Сила есть, бесстрашие, физическая привлекательность… Это ведь тоже на людей действует, помимо внутренних качеств. А у него и внутренние качества хороши.

Татьяна Борисовна вспомнила озабоченную доброту на лице Александра Матвеевича, когда весной он ожидал у школьных ворот первоклашек, чтобы перенести их через большую лужу. А как он работал зимой в лесу и в ледоход у канавы!.. Все получалось у него ловко и красиво.

Она посмотрела на Петра Петровича. Этот человек неловок и некрасив. Может быть, он немного завидует своему молодому товарищу…

— Пойдемте чай пить, Петр Петрович, — сказала она. — Хорошо с утра напиться чаю не в одиночестве, а в веселой, дружной компании. Весь день будет удачный.

— Хм!.. Вы так полагаете? — спросил Петр Петрович и послушно пошел за Новиковой.

Около шести часов мимо школы прошел голубой автобус из Шуги, уже выгрузивший пассажиров и отправлявшийся в обратный рейс. Милиционер Миша сменился с поста и, уходя спать, крикнул ребятам: «Привет, товарищи!» Закричали гудки, в шахту отправилась дневная смена. Несмотря на ранний час, было жарко, и Петр Петрович уверял, что соберется гроза.

Выпускники, перед тем как разойтись окончательно, играли во дворе в горелки. Горел Андрей Мохов. Подняв голову, он медленно, нарочито растягивая слова, выкрикивал:

Г ори, гори ясно,

Чтобы не погасло!

Г лянь-ка на небо — Птички летят,

Коло-коль-чи-ки зве-нят!

Лиза и Илларион пронеслись мимо Мохова и перед самым его носом схватились за руки.

— Зеванул, брат! — заметил Коля Белов.

Следующую пару — Александра Матвеевича и Стешу Сухих — Андрею тоже не удалось разлучить. Стешу он почти настиг. Девушка заметалась около крыльца, не зная, в какую сторону податься, но Александр Матвеевич обежал большой круг и протянул ей руку в тот момент, когда она уже взвизгнула, считая себя пойманной.

Не успел Андрей в третий раз закончить свое заклинание, как Тоня и Петя, быстро поменявшись местами, выбежали далеко вперед. Андрей устремился за Тоней, но она бегала очень быстро. Мохов несколько раз протягивал руку, уверенный, что «запятнает» Тоню, однако девушка увертывалась. Гонясь за ней, Андрей почти наскочил на Петра, пролетел мимо, вернулся и, споткнувшись, растянулся на земле.

Пока он поднимался, хохочущая Тоня взбежала на крыльцо и оттуда протянула руку Пете.

Мохов поднялся с земли и погрозил Таштыпаеву кулаком. Тоня взглянула на него и снова захохотала: кончик носа у Андрея был выпачкан.

— Умру сейчас! — вопила Тоня, повалившись на перила. — Ребята, поглядите на Андрюшку! Чистый клоун!

Товарищи ее тоже смеялись, но вдруг она услышала серьезный и отрывистый голос Петра Петровича. Пять минут назад он говорил совсем иначе.

Тоня сбежала с крыльца. Выпускники окружили двух мальчишек: Степу Моргунова и Митхата.

— Ну, и что же? Что? Говори! — кричала Лиза, тряся Степу за плечи.

— Да пусти ты меня! Думает, если школу кончила, так можно измываться! — сердито сказал Степа, дернув плечом и высвобождаясь. — Ну, и мама сказала, чтобы ты шла домой.

— Вот наказанье! Неумный парень! — горячилась Лиза. — Я тебя спрашиваю не что мама сказала, а где он, куда девался?

— А домой поехал. Шофер Андрон Трескин в Шабраки как раз уезжал и взял его в машину.

— Подожди… а ты не ошибся? — тревожно спросил Петр Петрович.

— Ну вот! — обиделся Степа. — Что я его, не помню, что ли? И мама узнала и Трескин.

— Про кого разговор? Кто это приехал? — спросила Тоня.

Лиза дико посмотрела на нее и крикнула:

— Товарищи! Тоня! Павлик Заварухин вернулся!

— Павлик!..

Тоня с силой втянула в себя воздух, подняла руки к голове. Она стояла, ничего не понимая, глаза ее на мгновенье закрылись, потом нежная изумленная улыбка озарила ее лицо.

— Разве я не знала? Я всегда знала, что так будет… — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь, и, медленно повернувшись, пошла прочь со школьного двора.

— Куда? Куда же ты, Тоня? — кричали ей вслед.

Но она, не оглядываясь, уходила от друзей, и шаги ее все ускорялись.

А выпускников охватило шумное волнение.

— Пашка Заварухин! Вот это да! — кричал Мохов. — Цел, значит! До чего здорово, ребята!

Он крутил головой, щурил глаза, хлопал себя по коленкам и не знал, что делать от внезапно пришедшей радости.

— Эх, что бы ему вчера приехать! — сокрушалась Лиза. — Почему он сразу в школу не пришел?

— А почем он знал, что мы все здесь? — резонно возразил Петя.

— Ну, расскажи толком, как было дело, — попросил Илларион Степу.

Степа объяснил, что собрался с Митхатом на рыбалку и потому встал рано. Мама тоже поднялась и пошла в школу за посудой, так как в доме не осталось ни одной чашки. По дороге они увидели подошедший к станции автобус и выходящих пассажиров. Степа услышал, как мать охнула и тихо спросила: «Никак, Паша?» А он ответил: «Это вы, Анна Прохоровна? Вот домой пробираюсь…» И тут подошел шофер Трескин, он сразу с ним договорился и уехал.

— Ничего не спросил? Про нас, про школу не спрашивал?

— Не… Он…

— Но Тоня-то куда убежала? — негодовала Лиза. — Повернулась и ушла. Что за чудеса!

— Тоня, я думаю, ушла в Белый Лог, — сказал Петр Петрович.

— За четыре километра ушла вот так сразу, слова не сказав?

— Конечно, Тося туда пошла! — воскликнула Женя. — Как я сразу не сообразила. Наверно, ей хотелось, чтобы Павлик ее первую увидел.

— Он видеть не может, — с огорчением сказал Степа. — Я разве не говорил, что он слепой?

— Ох! — вырвалось у Лизы.

Она с размаху села на траву и закрыла лицо руками. Мальчики оторопело молчали.

— Ну да, — повторял Степа. — Мама тоже сказала «ох», как ты… Она там, на углу, с теткой Матреной Филимоновой стоит, а мы сюда побежали.

— Вот что, ребята! — крикнул Мохов. — Идемте сейчас все к Паше, а? Илка, как ты считаешь?

— Не знаю… Может быть, там тяжелая семейная встреча? Мать плачет…

— Вот и надо пойти! — решительно вмешалась Женя. — Мы настроение разрядим. Ты пойдешь? — спросила она Соколова.

Анатолий был очень бледен. Брови его туго сошлись, и губы сжались.

«Павел вернулся! Вернулся именно сегодня, когда Тоня так ласково говорила со мной!.. Когда она… нет, нет, я не ошибаюсь… взволнованно прислушивалась к моим невысказанным словам…»

Но мысль о несчастье товарища сейчас же отрезвила его.

— Да, Женя, мы все пойдем, — сказал он.

— Ступайте, — решил Петр Петрович. — Я сообщу Надежде Георгиевне.

— А как же тут? Убрать все надо, привести в порядок… — разбитым голосом спрашивала Лиза, поднимаясь с земли и вытирая глаза.

— Здесь я за всем присмотрю, — заявила Татьяна Борисовна.

— Н-да! — Петр Петрович зашагал к воротам.

Когда притихшие выпускники вышли из поселка, раздался трескучий раскат грома. Он перешел в долго не смолкающий гул, словно раскололась одна из ближайших гор и камни, тяжело ворочаясь и сшибаясь, покатились в лог. Поднялся ветер.

— Сейчас польет, — сказал Андрей, глянув в небо. — Давайте скорее, ребята.

— Где же Антонина? — беспокоилась Лиза. — Почему ее не видно? Как провалилась!

— Вон она! Вон на гору всходит! — крикнул Толя.

Друзья увидели далеко впереди Тоню. Она только что вынырнула из низины и почти бегом поднималась на холм.

Снова загремело, и теплые крупные капли упали на землю. Туча догоняла выпускников со стороны поселка. Впереди солнце еще боролось с облачной заволокой, и в лучах его ослепительно вспыхивало золотое, раздувавшееся под ветром платье Тони. То оно мелькало среди кустов, то возникало на открытом месте, и в странном желтоватом свете предгрозья одинокая фигура девушки казалась летящей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Тоня вбежала в дом Заварухиных не постучавшись.

Всю дорогу только одна мысль владела ею: сейчас она увидит Павлика, Павлика, Павлика…

И она увидела его, как только распахнулась дверь. Он сидел за столом, даже не особенно изменившийся. Павлик с упавшей на глаза русой мягкой прядью… Павлик в чистой полинялой гимнастерке… Он обернулся на скрип двери и спросил:

— А это кто пожаловал?

— Павлик, я… Павлик, живой?.. Это я, я… — повторяла Тоня, чуть не падая от сразу охватившей ее слабости.

Едва переводя дыхание, она остановилась на пороге, схватившись за дверные косяки, точно решила не выпускать Павла из дому, если он вдруг вздумает уйти. С мокрых волос ее капала вода.

Павел поднялся.

— Тоня… — сказал он будто про себя. Так люди говорят о беде, которую давно предугадывали: вот оно, началось, пришло. Еще не окончательно поверив, что перед ней действительно Павел, но уже смутно чувствуя во встрече что-то неладное, Тоня по-прежнему бормотала:

— Павлик… Живой… Вернулся… А я… А мы…

«Что же он не подходит ко мне?» — с недоумением подумала она.

Павел продолжал стоять навытяжку, а к Тоне подошла тетя Даша, видимо не перестававшая плакать с минуты встречи с сыном.

— Вернулся, Тонюшка!.. Вернулся! Ты подумай… Не опомнюсь, право… В разум не приду… Ты проходи, садись, милая…

В то же время она локтем подталкивала Тоню, показывала на свои глаза и кивала головой. Тоне стало страшно.

— Что? Что с вами, тетя Даша? — громко спросила она.

— Нет, нет, ничего, что ты!.. — испуганно зашептала Дарья Ивановна.

— Предупреждаешь, мама? — сухо рассмеялся Павел. — Да ты не церемонься. Я ведь не вижу, Тоня, — сказал он и сильно покраснел. — А между прочим, здравствуй. Давай руку! — Он крепко стиснул руку девушки. — Садись.

Павел придвинул табурет. Растерянная Тоня села.

— Как ты говоришь? Не видишь? — переспросила она в смятении. — И меня не видишь?

Смысл слов Павла еще не совсем дошел до нее. Она поняла только, что, не успев пережить радость, не привыкнув к ней, надо переключаться на другое, непонятное и пугающее.

— Нет, неужели ты меня не видишь? — повторила Тоня.

— К сожалению, и тебя, — снова усмехнулся Павел, отвечая на первый ее вопрос. — Вижу самую малость. Вот свет из окна, этаким четырехугольником, — он обвел пальцем в воздухе контуры окна, — людские фигуры очень смутно… Только ты за меня не огорчайся. Я уже привык.

То, что Тоня услыхала, объясняло и странное поведение Павла и незнакомый смешок его, но точные, быстрые движения юноши не вязались с понятием о слепоте. Тоня напряженно вглядывалась в лицо Павла.

— И ничего нельзя сделать? — спрашивала она. — Ничего? Почему ты… Почему так получилось?

— От контузии, — коротко ответил Павел. — А сделать ничего нельзя. Всё перепробовали.

— Не может быть! — твердо ответила Тоня.

Она уже овладела собой и сидела неестественно выпрямившись, глядя не на Павла, а куда-то в сторону. Алеша подошел к ней и дернул за рукав. Он держал какую-то игрушку, видимо привезенную братом, и хотел похвастаться. Но эта догадка пришла к Тоне лишь после того, как малыш, встретив ее отчужденный взгляд, отошел.

— Батюшки! Дождь поливает, а сюда цельная бригада валит с прииска! — всплеснула руками тетя Даша. — Уж не к нам ли? Так и есть… Андрюха Мохов, Лариоша… Все твои товарищи, Павлушенька. Куда сажать-то их?

Она засуетилась, то придвигая к столу табуретки, то собирая посуду, и внезапно села, сказав:

— Ничего что-то не соображу. Ноги не держат… Ослабла.

— А ты посиди, отдохни, — спокойно ответил Павлик. — Свои люди идут, не стесняйся. Алеша, поди-ка сюда.

Он посадил брата на колени, словно хотел прикрыться им от дружеских объятий и расспросов. Алеша сейчас же вцепился в орден Красной Звезды, горевший на гимнастерке.

— Паша, друг! Где он, разбойник? Пашка, герой, здравствуй!

Ребята ввалились все сразу, мокрые, возбужденные. Лицо Павла дрогнуло, когда он услышал радостный гул добрых слов, девичьих восклицаний. Он быстро спустил Алешу на пол и встал.

Его окружили, обнимали, хлопали по плечам и спине, каждый тянул к себе, каждый восхищался орденом и тем, что Павел почти не переменился.

Когда наконец все немного успокоились и кое-как расселись на лавках, подоконниках и прямо на полу, Тоня увидала широкую и ясную улыбку Павла.

Тетя Даша попробовала жестами объяснить, что случилось с Павлом, но ребята замахали руками, и Тоня поняла: товарищи всё уже знают.

После первого порыва радости наступила неловкость. Гости старательно рассказывали о всех переменах в школе и на прииске, жалели, что Заварухин не приехал вчера и не был на выпускном вечере. Все пытались говорить беззаботно и весело, и в этом было что-то неестественное. Только Андрей Мохов неуклюже и простосердечно хотел заставить Павла разговориться:

— Ты все-таки объясни про себя… Как воевал…

— Воевал как все, — коротко отвечал Павлик. — Успеем еще, потом…

Он слушал товарищей внимательно, иногда сам задавал вопросы, но все понимали: то, что для них — живая, трепетная жизнь, для Павла — воспоминание.

Узнав об успехах Маврина, Павел оживился:

— А!.. Не подвел, значит, Санька, выровнялся.

Когда ему рассказали о медалистах, он попросил повторить их имена:

— Так кто и кто, говорите? Илларион и Тоня золотую получили? Ух ты!.. Ну, примите поздравления. И Толя Соколов? Он здесь, Анатолий?

— А как же, — отозвался Соколов.

— Ну, поздравляю! Молодец! А Лиза серебряную? Скажите, Лизавета-то! Что же тебя не слышно, Моргунова?

— Всю ночь трещала. Дай немножко и помолчать, — бойко ответила Лиза, а сама, закусив губу, отвернулась.

— Ну, а Женя Каганова где? — спросил Павел.

— Я здесь, Пашенька.

Женя подошла к Павлу, остановилась за его стулом и положила свои легкие руки на плечи другу.

— О! Рука, как была, тоненькая, — засмеялся Павел. — Ты, знать, так и осталась камышинкой?

— Ну, что ты, Паша!.. Я знаешь какая крупная теперь стала…

— Да уж крупна! Что говорить! Богатырь! — подхватили ребята.

Тетя Даша то внимательно слушала, то опускала голову, борясь с подступающими слезами. Андрей часто взглядывал на нее и, не вытерпев, спросил:

— Пашка, а честно говоря, неужели ты раньше сообщить не мог? Чтобы мать-то успокоить…

Павел потемнел:

— Ошибка вышла, Андрюша. Не хотел, чтобы чужой рукой написанное к ней пришло… Все думал, лучше станет — сам напишу. Да ведь я долго и без языка был после контузии.

— Ивановна! Дарья! — послышался с улицы старческий голос.

— Дедушка Ион! Дед Ион пришел! — закричал Алеша. — Павлик, слышишь? Это Ион! — теребил он брата.

— Слышу, слышу, — с усилием сказал Павел. — Помолчи, Алеша.

Дождь перестал, но на Ионе не было сухой нитки. Оставляя на полу широкие мокрые следы, старик подошел к Павлу, подержал его руки в своих руках, потрогал орден, волосы юноши, ощупал его со всех сторон, точно сам ничего не видел, но все хорошо знали, что маленькие мигающие глаза Иона видят зорко и верно.

— Паулык, а? — сказал Ион, отступая на шаг. — Ты сам, да? Долго, однако, тебя не было, Паулык. Будь здоров!

Он низко поклонился Павлу, затем Дарье Ивановне и ребятам, сел на пол в углу, вынул трубочку. Морщинистые руки его на этот раз очень долго насыпали в трубку табак.

Ребята примолкли, ожидая, что скажет Ион, но старик не начинал разговора. Это было не в его правилах.

— Где был, дедушка Ион? Что так промок? — спросила наконец Тоня.

Ион поднял голову.

— Пришел из лесу, мокрый весь. Хотел одёжу сушить, а старуха говорит: «Паулык приехал»… Все бросил, сюда побежал. Друга встретить — самое большое дело, однако!

— А что в тайге, Ион? — тихо спросил Павел.

— В тайге? — оживился старик. — Вот пойдем с тобой скоро…

Он вспомнил, что Павел ничего не увидит в тайге, и, вероятно, досадуя на себя, сильно затянулся табаком.

Тоня взглянула на Павла и ужаснулась страстной напряженности его лица. Должно быть, в воображении он уже бродил с Ионом по тайге, вдыхал ее запахи. Но Заварухин быстро справился с собой и спросил:

— Охота как?

— Заготовку пушнины я в прошлом году на сто шестьдесят процентов выполнил, — ответил Ион. — Слышь, Паулык? Пятнадцать лисиц и девять волков… А белка, однако, без счету ко мне шла.

— Значит, охотничья артель хорошо работает?

— Работаем ничего, — важно отозвался Ион, — по области третье место. Я теперь знатный охотник называюсь… А дождик-то сильный прошел… Это радость большая, верно, Дарья?

— Да, дождик в самый раз.

Снова наступило долгое молчание, пока тетя Даша не вскрикнула:

— Директорша школьная идет! Товарищ Сабурова!

…Надежда Георгиевна с нежностью обняла Павла:

— Вернулся, милый! Сколько же горя ты принес матери и друзьям… Но ты дома — и это самое главное.

Бывшие школьники облегченно вздохнули при появлении Сабуровой. Девушки переглянулись, и в их повеселевших глазах старая учительница прочла:

«Ну, Надежда Георгиевна здесь — теперь все будет хорошо!»

«Молоды, молоды… — подумала Сабурова. — С горем близко не сталкивались. Не знают, как держать себя с товарищем, у которого несчастье».

Ион собрался домой, обещав прийти вечером. После его ухода разговор стал общим.

— Вот словно и не уезжал никуда Паша, — сказал Таштыпаев. — Опять мы все вместе. Кажется, что Надежда Георгиевна сейчас начнет урок.

— Правда, Петя, — улыбнулась Сабурова. — Я так и жду, что ты мне сейчас скажешь, будто Пушкина звали Александр Степанович. Помнишь, был с тобой такой случай в восьмом классе?

— Это я тогда о Попове Александре Степановича под партой книжку читал и про него думал.

Старая учительница говорила весело и спокойно, словно не была взволнована встречей. Ей хотелось узнать, что сталось с ее учеником, открытым, простосердечным юношей. Когда она пришла, он просиял радостью, а теперь выглядит замкнутым и суховатым. Видно, для него, отгороженного от людей неверной, ненужной гордостью, это состояние стало привычным.

Умышленно ни о чем не расспрашивая, вспоминая различные школьные истории и стараясь втянуть в разговор Павла, Сабурова незаметно наблюдала за ним и его друзьями. Несомненно, каждому хочется одного: подойти к Павлу, взять его за руку и сказать: «Не горюй, Павлуша! Тяжело тебе, все понимаем. Но жизнь твоя, друг, не кончена». А он боится таких утешений…

Павел рассеянно слушал все, что говорилось вокруг него, а по временам оборачивался к сидевшей рядом Сабуровой, словно желая и не решаясь что-то сказать. Наконец он негромко вымолвил:

— Вы не уходите со всеми, Надежда Георгиевна. Когда еще повстречаемся… А я поговорить с вами хочу.

— Хорошо, Павлуша, — ответила старая учительница.

Тоня и Лиза, слышавшие эти слова, посмотрели друг на друга, и Лиза поднялась:

— Товарищи, а не пора ли по домам? Павлику покой дадим…

Ребята начали прощаться.

— Тетя Даша, я вечером опять приду, — сказала Тоня.

— Зачем? — вмешался Павел, не давая матери ответить. — Вы ведь устали… и к празднику готовились, и плясали всю ночь, и сюда бежали… Отдохни как следует.

— Ты что думаешь, я, как сурок, трое суток спать теперь буду? — пошутила Тоня и вышла за дверь с тяжелым сердцем.

На улице она, не глядя на товарищей, сказала, что хочет заглянуть на минутку к старой Ионихе, и быстро вошла в соседний двор.

Выпускники, почти не разговаривая между собой, побрели домой. Каждому казалось, что разобраться во всем случившемся со вчерашнего вечера можно только после хорошего отдыха. И в то же время нужно было немедленно что-то обдумать, понять, решить…

А Тоня, убедившись, что друзья не собираются задерживать ее и звать с собой, прошла через двор Иона и, обойдя деревню по задворкам, зашагала к прииску кружной лесной дорогой. Ей хотелось остаться одной.

Все произошло так внезапно… По-разному окрашенные чувства легли одно на другое, и не понять, какое из них сильнее. Огромная радость, жалость, обида… что от себя самой таиться — жгучая обида! Не так встретил ее друг, как должен был.

— Так ждать! Так… — вслух выговорила Тоня и закончила про себя: «А услышать: «Иди отдохни…»

А может, Павел искренне хотел, чтобы она отдохнула? Он всегда был заботливым и внимательным. Нет, не сейчас, сразу же после такой долгой — как думалось, вечной разлуки, должен был он проявить эту заботливость!

Как обрадовалась бы она, если бы Павел сказал: «Знаю, что ты устала, Тоня, но пожертвуй отдыхом для меня. Приходи. Я хочу побыть с тобою».

«Все это от внезапности, от встречи на людях, — утешала себя Тоня, пробираясь по узкой лесной тропе. Непривычно длинное платье мешало ей идти, и она досадливо подобрала его. — Он столько пережил, испытал… Да и отвык. Наверно, мы кажемся ему детьми, ничего не понимающими в жизни. Все это может наладиться, измениться… Нет, — решала она через минуту, — забыл он нашу дружбу, не нашел для меня ни одного приветливого слова, обидел…»

Спокойная влажная теплынь леса окутывала Тоню. Она не заметила, как сошла с тропки и ступала по упругим подушкам мхов. Раза два споткнувшись на ровном месте, она поняла, что смертельно устала и бредет через силу. Начал опять накрапывать дождь.

Тоня смутно припомнила, что на опушке, совсем близко от поселка, должен быть шалашик, и заспешила.

Шалаш действительно скоро показался, и она укрылась в нем. Здесь было сухо. Плотный настил еловых ветвей на крыше не дал дождю смочить ворох прошлогоднего сена, принесенного пастухом или игравшими здесь ребятишками.

Тоня с наслаждением растянулась на сене, подложив ладонь под щеку. С минуту она прислушивалась к осторожному шушуканью дождя. Потом перед ней проплыли кудри Лизы, танцующей с Петром Петровичем, тепло прозвучал голос Сабуровой: «Ты всегда была украшением школы», загорелись огни… И вдруг поток звуков оглушил ее, множество лиц замелькало перед закрытыми глазами, а лицо Павла, надменное и чужое придвинулось совсем близко. Тоня уснула.

Сраженная усталостью, она спала, и все ее радости и обиды, только что громко кричавшие о себе, отступили, чтобы она могла набраться сил и решить, на чьей стороне будет перевес, что станет главным.

Наскоро пошептавшись с травой и кустами, дождик стал умолкать. Неуверенная болтовня его становилась все глуше и глуше и наконец оборвалась. Острый солнечный луч скользнул по иглам лиственницы, пробрался ко входу в шалаш и заиграл на краешке золотистого платья. А на лоб Тоне упала большая холодная капля, долго набухавшая над ее головой, и разбудила девушку.

Тоня спала не больше часа. Тело ее еще жалобно просило отдыха. Непонимающими глазами, плохо сознавая, где находится, она глядела в просвет шалаша. Прямо перед ней покачивался на высокой ножке крупный, наполненный чудесным лиловым свечением колокольчик с четко вырезанными лепестками. Дивясь его прелести, она силилась понять, наяву или во сне видит цветок.

Внезапно волна живой радости хлынула к ее сердцу. Тоня вспомнила все. Она заторопилась, пригладила волосы и вышла из шалаша. Великие перемены произошли в лесу, пока она спала. Воздух был прозрачен и пахуч. Желтые сосновые стволы, казалось, дрожали в ясном свете, замолкшие перед дождем птицы вольно перекликались.

«Ты Федю видел? — озабоченно спрашивала скрытая в кустах птица и отвечала сама себе: — Видел, видел».

Тоня знала, что это посвист чечевичника, или, как его еще зовут, черемушника. Она присмотрелась, не виднеется ли сквозь ветви его темнорозовая грудка. Но черемушник хорошо спрятался.

— Почему Федю? — сказала тихонько Тоня невидимому вопрошателю. — Откуда ребята взяли, что ты спрашиваешь про Федю? Ты ведь о Паше говоришь, правда?

«Видел, видел», — ответил черемушник, и твердая уверенность была в его слабеньком голосе.

— Вот умница, милый!.. Я тоже видела его!

Чистенькие ромашки, собравшиеся табунком возле шалаша, доверчиво и просто смотрели на Тоню. Они поняли всё из разговора с черемушником и ждали, что будет дальше.

Тоня провела рукой по их головкам. Ликованье переполняло ее. Павел не знает, как держать себя с ней и с товарищами. Он уязвлен своим несчастьем. Вот откуда равнодушие тона и кривая усмешка. Глупый!.. Разве его слепота может помешать их дружбе, их давней, идущей из истоков детства привязанности! Просто она слишком долго, со страшным упорством ждала встречи, тысячу раз представляла ее себе… А действительность не совпала с этой придуманной картиной. Нет, все свои обиды надо откинуть, думать только о том, как помочь Павлу. Ведь он жив, он приехал, а это такое счастье!

«Жив! Жив!» — подтвердили птицы.

К Тониным глазам подступали слезы, не пролившиеся ни когда она услыхала о приезде Павла, ни при встрече с ним. Они искали выхода, пробивались наружу.

Тоня, почти никогда не плакавшая, теперь с недоумением и испугом огляделась вокруг, точно прося помощи. Но птицы, деревья, ромашки не вмешивались ни во что. Они готовы были разделить с одинаковым радушием и смех и слезы…

— Что же это?.. — слабо прошептала Тоня.

Она прерывисто вздохнула — в последней надежде успокоиться, но слезы уже хлынули, и она уступила им, привалившись к нагретому стволу, на котором плавились стеклянные капли смолы. Она плакала навзрыд, рыданья разрывали ей грудь; она захлебывалась в их потоке, чувствуя в то же время, что освобождается от непомерной, давящей тяжести.

— Тоня! Тоня Кулагина! Что вы?

Кто-то подошел к ней, чьи-то руки пытались оторвать ее лицо от мокрых ладоней.

Тоня энергично затрясла головой, судорожно всхлипнула и из-под руки покосилась на Татьяну Борисовну, смотревшую на нее встревоженно и строго.

— Тоня, послушайте! Да слушайте же меня! — повторяла Новикова. — Я знаю… Мне говорили про вашу дружбу с этим юношей… Павлом. Слушайте, Тоня… Вам тяжело, я понимаю. Но, честное слово, это ничто перед тем, что он возвратился. Не надо так оплакивать его. Голова у парня цела… руки… он найдет занятие. Школа, все мы придумаем что-нибудь. Зачем вы его заранее хороните? Ведь он мог бы совсем не вернуться, никогда. Не было бы человека, поймите!

Тоня подняла голову, и Новикова увидела измученные, но светящиеся счастьем глаза.

— Вы поняли, да? — смущенно спросила учительница — Вы согласны со мной?

— Да, да… Я только от радости, Татьяна Борисовна, — всхлипнула Тоня. — Не знаю, что со мной стало… Напрасно вы подумали…

— Вот оно что! — с облегчением сказала Новикова. — Как хорошо, Тоня, что я ошиблась! Знаете, у меня самой сегодня день особенный. Спать совсем не могла… Ушла сюда в лесок бродила и вдруг слышу — кто-то плачет. Увидела вас, и так мне грустно за этого парнишку стало!

— Нет-нет, я не считаю, что его жизнь кончена, Татьяна Борисовна!.. И никто из ребят…

— Понимаю. А я уже хотела вас как следует отчитать. Ну что же… пойдемте?

— Пойдемте, — ответила Тоня, приглаживая липкую от сосновой смолы прядь волос и еще раз оглядывая приютившую ее полянку, где так полно и сильно раскрылось сердце.

Они направились к поселку.

— А вы не обиделись на меня? — спросила Новикова.

— Нет, что вы! Я вашим словам рада.

— Рады? Почему?

Тоня подумала и решительно сказала:

— Потому что вы говорили как свой человек. А раньше… вы тоже не обижайтесь… чужое в вас было.

Татьяна Борисовна вспыхнула и робко посмотрела на свою недавнюю ученицу.

Они шли молча, как часто ходят сестры, которым все друг в друге понятно и ясно.

Такими и увидела их Сабурова, возвращавшаяся из Белого Лога. Она удивилась, что Тоня и Новикова идут вместе и, кажется, из лесу, но мысли ее сейчас же вернулись к тяжелому разговору с Заварухиным.

Надежда Георгиевна всегда ходила медленно, а сегодня не близкий путь из Белого Лога до прииска показался ей особенно долгим. Всю дорогу она проверяла, все ли, что нужно, сказала своему ученику.

Когда молодежь ушла из заварухинского дома, Павел спросил Дарью Ивановну:

— Мама, ты что делать будешь? Тебе идти никуда не нужно?

— Ой, надо, Павлушенька!.. Хоть ненадолго, а надо сходить на ферму.

Ну, и иди спокойно. Со мной Надежда Георгиевна посидит. А Алеша?

— Алеше в садик пора. Вместе и пойдем.

Дарья Ивановна увела Алешу, а Павел, нетерпеливо прислушиваясь к их удаляющимся шагам, начал:

— Хотел сказать вам, Надежда Георгиевна… Долго об этом разговоре думал, еще в госпитале… С тех пор как выяснилось, что не буду лучше видеть…

Он долго молчал, потом тряхнул головой, отчего рассыпались тонкие русые волосы.

— Ну, Павлик, я тебя слушаю.

— Надежда Георгиевна, не говорите ничего, что полагается в таких случаях. Скажите одно: хотите мне помочь или нет?

— В этом, я думаю, сомнений у тебя быть не может.

— Так… Разговор наш держать в секрете не прошу: знаю, что никому не скажете.

Павел провел пальцами по волосам, откинул их со лба.

— Помощь мне нужна одна… — выговорил он, хмурясь и бледнея. — Не примите за кривлянье или малодушие… Помогите расстаться…

Конец фразы он произнес так хрипло и невнятно, что Сабурова не расслышала.

— С чем? С чем расстаться?

— С домом, — твердо сказал Павел.

Сабурова неосознанно ждала чего-то подобного и внутренне готовилась к отпору, но, услышав слова Павла, почувствовала, как загорелось ее лицо. Надежда Георгиевна рассердилась.

— Скоро ты соскучился в родном доме, — сдержанно сказала она. — Дня не прожил, а уже уехать хочешь… И куда же тебя тянет?

— В городе хочу устроиться, Надежда Георгиевна. В общежитии для слепых.

— Вот как? — удивилась старая учительница. — А тебе не кажется, Павлик, что для Дарьи Ивановны это будет очень обидно? И чем вызвано такое желание?

Павел задумался.

— Надежда Георгиевна, вы всегда все понимали, поймите и сейчас… Положение мое не из легких.

— Очень понимаю. Тяжело… Но, зная тебя, я была уверена, что ты эту тяжесть выдержишь…

— И я был уверен. Нечего вам объяснять, как это бывает. Сначала отчаянье, потом оцепененье какое-то… вспоминать не хочется. А затем понемногу разум на выручку начинает приходить. Я ведь долго в госпитале пролежал, — усмехнулся он, — было время подумать.

— И что же надумал? — осторожно спросила Сабурова.

Павел встал и начал ходить по комнате быстрыми легкими шагами. Глядя на него, старая учительница даже усомнилась на минуту, точно ли он слеп.

— Надумал я тогда вот что: до полного уныния дойти самое простое дело, легче легкого. Пожалуй, и руки на себя наложить нетрудно. А я легких дел ведь никогда не любил. Это — он быстро коснулся глаз, — изменить меня не должно.

— Значит?..

— Значит, нужно жить, не киснуть. Оснований для этого много. Детство и юность у меня хорошие, светлые были… Мать ждет меня, братишка, товарищи… А главное — знаю, что воевал недаром. Как-никак, и моя маленькая доля в победе есть. На этом я твердо стоял.

— Стоял? Теперь не стоишь?

— Нет… и сейчас так думаю. Только сидеть и слушать как мухи жужжат, я не могу. В городе, в общежитии специальные инструкторы есть. Подберут мне работу, обучат. Здесь некому со мной возиться. А мне без дела никак невозможно. Характер такой… самостоятельный, что ли…

Павел говорил негромко, даже с некоторой застенчивостью, точно осуждал себя за слишком самостоятельный характер но Сабурова видела, что в правоте своей он непоколебимо уверен.

— Очень похвально, что ты хочешь работать, но не торопись так… Поживи, отдохни, что-нибудь подыщем для тебя. Ведь ты свалился как снег на голову, сразу трудно придумать дело…

— Нет, Надежда Георгиевна, в общежитии мне будет лучше.

— Ты не забывай, что в общежитие помещают одиноких людей, о которых дома некому позаботиться. Из-за тебя кто-то бессемейный туда попасть не сможет. Не лучше ли остаться здесь, где тебя любят и так тебе рады? Потерпи, найдешь работу.

Павел долго молчал, и когда заговорил, голос его звучал глухо:

— Приходится все карты открывать… Здесь-то, среди своих, где меня прежнего знают, мне и тяжело! С чужими я лучше держался. Я опять человеком быть хочу, над своим несчастье, подняться, а здесь это не выйдет. Вы не знаете, чего мне сегодняшнее утро стоило! Слушал я мать, ребят, Иона, Тоню.

Голос его оборвался.

— Я… я слишком любил все это, — сказал он едва слышно и отвернулся.

Сабурова хотела возразить, но, взглянув на Павла увидала что он весь дрожит, а лоб его покрыт мелкими капельками пота. Видимо, огромного труда ему стоило сдерживаться, говорить, не повышая голоса. И в этой сдержанности Надежда Георгиевна уловила такую большую и скрытую силу, что вне — запно переменила решение.

Старая учительница провела ладонью по мягким русым волосам юноши.

— Вот что, дружок, — громко сказала она. — Я согласна тебе помочь.

— Надежда Георгиевна! Вот спасибо! — Он порывисто схватил руку старой учительницы, глаза его стали влажными.

— Погоди. Я согласна, но с условием: подождем полгода.

— Вы смеетесь надо мной?

— Я не смеюсь. Если через полгода ты повторишь свое желание уехать из дому, я все, что нужно для этого сделаю. Согласись, что теперь нанести такую обиду матери, после всех ее мучений было бы бесчеловечно. Надо о ней тоже думать, не только о себе. Ты сильный, выдержанный — скрепи себя ради нее, смирись на время. И ждать надо терпеливо, слышишь? Мать и братишку не обижать. Можешь обещать?

— Что вы, Надежда Георгиевна! — оскорбленно возразил Павел — Уж как бы мне трудно ни было, я характер ни на ком срывать не привык. Только ждать-то зачем? Ведь через полгода я то же самое вам скажу.

— Там посмотрим. Я без этого испытательного срока помогать тебе не согласна. А ты ведь, я думаю, ни к кому другому с этой просьбой обращаться не станешь?

— Вы знаете, что нет, — вздохнув, ответил юноша. — Начнутся увещания, длинные разговоры… Это все я только от вас выслушать мог. Да и сам, пожалуй, никому так объяснить не сумею. Выходит, для меня выбора нет. Надо соглашаться.

— Хорошо. Союз у нас заключен. Теперь я должна идти, а тебе советую лечь отдохнуть. Не нужно, чтобы Дарья Ивановна видела, как ты разволновался.

Павел согласился. Да, он ляжет и, наверно, уснет.

Возбуждение его утихло. Побледневшее, осунувшееся лицо стало спокойнее. Он проводил Сабурову до дверей.

— А ты в доме хорошо, ловко двигаешься, Павлуша.

— Еще бы мне здесь не ловко двигаться! Каждая щелочка знакома. Да у слепых быстро развивается ориентировка эта. Я сам удивлялся.

Он постоял на крыльце, словно глядя вслед Надежде Георгиевне.

«Теперь ему должно стать легче, — думала учительница подходя к поселку. — Он выговорился, выявил свою волю, переложил часть тяжести на меня. Боялся, бедный, свидания с матерью, с товарищами. С дороги еще не отдохнул, а тут эти встречи, разговоры… пришлось держаться… Вот и вылилось все в нервный припадок… Нужно, чтобы он ни минуты не чувствовал себя одиноким, чтобы товарищи деятельно, по-настоящему занялись им… А легко ли это будет сейчас? — задавала она себе вопрос. — Пожалуй, не сразу и соберешь ребят, чтобы потолковать с ними о Павле. Придется с утра послать Мухамета к Иллариону…»

Тоня и Татьяна Борисовна, шедшие впереди Сабуровой, вдруг исчезли. Очевидно, вошли в школу. Может быть, не откладывая, поговорить с ними сразу же?

Надежда Георгиевна тихо прошла в раздевалку, заглянула в учительскую. Всюду было чисто и пустынно.

«Где же Таня?» — недоумевала Сабурова.

Она заглянула в каждый класс и, не найдя никого, поднялась на второй этаж. Тихо двигаясь по недавно вымытому коридору, она вздрогнула от неожиданности, услышав голоса, остановилась у десятого класса и заглянула в неплотно притворенную дверь.

Все ее ученики, уже одетые в обычные платья, сидели на своих местах. Только Тоня еще в золотистом наряде… И Татьяна Борисовна здесь. Тоже сидит на парте, рядом с Анатолием Соколовым…

На кафедре стоял Илларион Рогальский. Он поднял руку и громко сказал:

— Ребята! Комсомольское собрание бывших учеников десятого класса считаю открытым. На повестке дня один вопрос — о помощи нашему товарищу Павлу Заварухину, инвалиду Великой Отечественной войны.

— Дети мои дорогие! — прошептала старая учительница и, распахнув дверь, вошла в класс.

Глава вторая

Июль начался грозной жарой. Ветер пропал совсем, точно никогда и не летал над землей на своих широких крыльях. А если порою и начинал задувать, то казалось, что сперва он побывал в только что вытопленной печи. Он нес с собою далекий горький дымок. Где-то горела тайга.

На комсомольском собрании было решено, что у Павла ежедневно должен кто-нибудь бывать, читать ему газеты, книги, сопровождать Заварухина на прогулку.

Павел встречал товарищей с чуть преувеличенным оживлением, но его хватало ненадолго. Вскоре он становился сух и молчалив. Ребят это смущало.

— Не знаешь, хочет ли он, чтобы ты еще посидел, или рад, что уходишь, — сказал как-то Таштыпаев.

Молодая, крепкая жизнерадостность товарищей каждый раз по-новому поражала и несколько оскорбляла Павла. Ему казалось, что при нем друзья стараются сдерживать свое оживление, однако оно прорывается. В то же время он с жадностью прислушивался к их смеху, говору и чувствовал горькое раздражение оттого, что не мог смеяться и говорить, как они.

Труднее всего, конечно, было встречаться с Тоней. Что она не отвернется от него, будет стараться проводить с ним как можно больше времени, он знал твердо, но считал, что этого-то и нельзя допускать. Не должна их детская дружба ложиться на Тоню бременем. Если хоть раз она со скукой подумает, что опять нужно идти в Белый Лог, Павел будет непростительно виноват… Такое решение пришло к нему давно. Сказав девушке в день приезда, чтобы она не возвращалась вечером, Павел был доволен собой. Однако, когда вечер наступил, ждал ее с замирающим сердцем. Тоня не пришла. Он сказал себе, что это к лучшему, а сам жестоко обиделся.

После разговора с Сабуровой он решил ждать, стиснув зубы, но сомнения не переставали его мучить. Порою страстно хотелось как можно скорее уехать, а минутами становилось совершенно ясно, что если он с товарищами хорошо продумает все обстоятельства и возможности, то жизнь можно наладить и здесь. Пожалуй, и школу кончить не так уж немыслимо… Но один он ничего не придумает, ребята об этом не заговаривают, а подсказывать им он не может.

Легче, чем с другими, Павел чувствовал себя с простодушным Моховым. Но Андрей навещал Заварухина редко: на летнее время он поступил работать.

В один из душных вечеров Павел, сидя дома один, так задумался, что не услышал, как в дом кто-то вошел.

— Так и сидишь? Ничего не делаешь? — услышал он голос Иона. — За работу пора браться!

Павел даже вскочил, уязвленный грубостью старого друга. Что Ион, с ума сошел?

— Дружка своего Мирона, я привел, — тем же тоном продолжал старик. — Из Шабраков он. Поживет у вас, научит тебя корзины плести. Орсу много корзин нужно.

Павел радостно вспыхнул. Обида была мгновенно забыта.

— Правда? А успею выучиться? Не отдали бы заказ. Сказать в орсе надо.

— Подожди, паря. Я еще попробую тебя. Может, руки — крюки, — спокойно возразил корзинщик.

Ион успокоил Павла: заказ поручат ему и никому другому. Важно взяться за дело как следует.

— Это ты не беспокойся. Возьмусь!

Взбудораженный Павел упросил Мирона сейчас же начать первый урок и в эту ночь долго не спал, думая о неожиданной удаче.

Тоня присутствовала на одном из уроков. Корзинщик неторопливо наставлял Павла:

— Не затягивай — перекосишь! Тут не сила твоя нужна. Руками трогай. Ровно выходит — дальше валяй.

Павел, сосредоточенный и молчаливый, весь ушел в работу. Казалось, что он прислушивается к какому-то далекому звуку. В настороженном лице его, в крепких руках было страстное терпение.

Надежда Георгиевна тоже видела, как он работает, и говорила:

— Великое счастье Павлика, что каждому делу он целиком отдается.

Запавшие глаза тети Даши посветлели. Как-то, провожая Тоню, она шепнула ей в сенях:

— Может, отойдет парень. Ведь по ночам не спит. ворочается… А мне глядеть на него мочи нет! И подмога нужна, Тоня, ох, нужна!.. Что ни заработает — все легче.

— Будет теперь легче, тетя Даша, — пробормотала Тоня.

— Мама, ты с кем?

Павел приоткрыл дверь избы, услыхав, что тетя Даша с кем-то говорит.

— Я, Пашенька, Тоню провожаю.

Павел споткнулся о вязанку лозы, принесенной Степой и Митхатом. Заняться этим делом мальчикам посоветовала Новикова.

— Тальнику здесь, знать, много, — сказал он. — А кто его приносит? Ты мне не скажешь, Тоня?

— Почему не сказать! Ребятишки. Моргунов маленький и товарищи его, — ответила Тоня.

— Они, малыши-то, сейчас пионерам помогают веники для колхоза вязать. Веточный корм козам на зиму, — вмешалась тетя Даша. — Что ребятам стоит тальнику попутно нарезать!

— Все равно. Напрасно ребятишек взбулгачили. Не нравится мне это… — начал Павел.

— Брось, Павлик, — спокойно возразила Тоня. — Им забава одна, а тебе для дела нужно. Ты лучше понюхай, как пахнет.

Павел хотел возразить, но свежий и острый запах вянущего тальника мешал ему быть непримиримо суровым. Внезапно он беспомощно улыбнулся и сказал:

— Пахнет… да… как возле речки вечером.

…Обучение Павла благополучно закончилось, и Мирон отбыл в село. Денег за свою науку он не взял, сказав, что Ион с ним полностью рассчитался, простив старый долг.

Варвара Степановна немного прихворнула — наколола ногу и не обмыла во-время ранку. Образовался нарыв, и несколько дней ей было трудно работать. Тоня усиленно занималась хозяйством, даже вычистила хлев и переколола все дрова. Николаи Сергеевич как будто был доволен, но частенько Тоня замечала, что он смотрит на нее сторожко и пытливо.

Конечно, он замечал перемену в дочери. В прежнее время Тоня заставляла бы родителей любоваться плодами своего труда, шутливо требовала бы наград в виде пенок с молока или особенно аппетитно растрескавшейся горбушки хлеба. Но теперь все эти хозяйственные достижения мало ее радовали.

Внутренним зрением Тоня беспрестанно вглядывалась в три человеческих лица: немолодой женщины, тихого ребенка и сумрачного юноши.

Мыслями она была не у себя, а в маленьком доме с тремя окнами, заставленными бегониями и геранью. Там шла бедная событиями, но скрыто напряженная и нелегкая жизнь. Там умелые женские руки тоже поддерживали чистоту и порядок. Но даже этот строгий порядок оказывался полным скорбного значения. Все вещи должны были лежать на определенных местах, чтобы незрячий мог легко найти их. Мудрая заботливость матери передавалась беловолосому мальчику с вопрошающими светлыми глазами. Алеша волновался, если постоянные посетители домика что-нибудь переставляли, и, водворяя на место ножницы или спички, шептал:

— Сюда класть надо, а то Павлик искать будет.

Толя Соколов тоже непрерывно думал о Павле. Близкими друзьями они никогда не были, держался Заварухин независимо и спокойно, но какие-то черты в его лице, оттенки в голосе поразили Соколова. Перед товарищем, бывшим лишь на полтора года старше него, Толя чувствовал себя мальчишкой, который не испытал и десятой доли того, что пережил Павел.

Анатолий вспоминал первую военную зиму в Ленинграде, с гордостью говорил себе, что и он перенес немало тяжелого, но этого его не успокаивало. На несколько дней он как бы стал Павлом; встречаясь с товарищами, говоря с матерью, любуясь спелым летним днем, чувствовал в себе томящую скованность, которую угадал в слепом. На Тоню ему было тяжело смотреть. Глаза у нее сделались какими-то удивленными, почти испуганными… Если сам Анатолий так живо чувствует несчастье Заварухина, то что же должна чувствовать она?

«Ведь я недавно сказал маме, что никогда не посмотрю на Тоню чужими глазами… Не будет ли мое молчаливое сочувствие отношением именно чужого, хоть и не враждебного человека?» — задавал он себе вопрос.

Зинаида Андреевна, обычно без слов понимавшая сына, была удивлена, когда раздумье Анатолия сменилось веселой озабоченностью. Он стал целыми днями пропадать у Петра Петровича и в школьной столярке.

Школу ремонтировали. Там стучали топоры и молотки, весело шуршали стружки. К «живому уголку» пристраивали две комнаты, все классы заново белили и красили. Петр Петрович руководил всеми работами. Часто в школе можно было видеть и бывших десятиклассников.

Сабурова, плохо переносившая жару, откладывала все дела на вечер. К вечеру она попросила прийти к себе и Новикову, которая обещала помочь ей закончить годовой отчет.

Молодая учительница пришла во-время и крикнула с порога:

— Надежда Георгиевна, посмотрите, что я вам принесла!

Татьяна Борисовна приподняла листья, закрывавшие берестяной, покрытый тонким узором туесок. Оттуда глянули крупные — одна к одной — ягоды.

— Вот прекрасно! Спасибо, Таня. Садись, чаю налью. Или с молоком будем есть?

— Лучше молока, если можно. Жарко!

Новикова сняла с головы белый платочек и села к столу. Две блестящие недлинные косички упали ей на спину. В ситцевом платье, в тапочках на босу ногу она была похожа на любую девушку с прииска. Запотевший от холодного молока стакан казался ослепительно белым в ее загорелых пальцах.

— Твои приятели принесли? — осведомилась Надежда Георгиевна, кивнув на ягоды. — Степа с Митхатом, поди?

— Сама набрала! — возбужденно воскликнула Новикова. — На горы ходила, в тайгу. Ничего подобного в жизни не видела! Какая мощь! Даже страшно немножко… Эти кедры могучие… точно подпирают небо. Его не всюду-то и увидишь в тайге… А на полянах, еланях этих, сколько ягод! Красным- красно! Мальчики сказали, что это лесная клубника…

Она допила молоко и, заглянув в крынку, умильно посмотрела на Сабурову.

— Да пей, пей сколько хочешь! — сказала Надежда Георгиевна, с удовольствием глядя на молодую учительницу.

— Я мигом. А потом начнем работать.

Они внимательно прочитали отчет, исправили неудачные выражения, поспорили, надо ли вводить описание всех форм работы с отстающими.

— Не сомневайтесь, Надежда Георгиевна, — говорила Новикова — это будет методическая статья. Она многим пригодится. Ведь ваш прошлогодний отчет, говорят, гулял по всем школам.

Когда работа была окончена, обе учительницы удивились, что уже стемнело и стало прохладней.

— Ну что же, идти домой? — спросила Новикова, всем своим видом показывая, что ей не хочется уходить.

— Посиди. Куда тебе спешить? Скоро ребята придут. Хотели сегодня заглянуть.

Розовато-серый сумрак вошел в комнату, смешал краски и сделал почти черным букет пестрых саранок в глиняном горшке.

— Надежда Георгиевна, можно?

— Ничего, что мы все сразу?

— Входите, входите, друзья! И Петр Петрович с вами? Какие новости?

Сабурова щелкнула выключателем. Комната осветилась, и саранки налились живой оранжевой краской.

— Надежда Георгиевна, мы сегодня документы в институты посылали!

— В добрый час! — серьезно сказала Сабурова. — У Заварухиных кто был?

— Я, — ответил Таштыпаев. — Заказ на первую партию корзин Паша получил. Начал уже.

— Это очень много значит для него, — тихо сказала Тоня, — только еще не все. Есть у меня кое-какие мысли, да не додуманы до конца.

— И ты что-то проектируешь, Тоня? — с интересом спросил Соколов.

— Договаривайте, друзья! — сказала Надежда Георгиевна. — Вам хочется, чтобы Заварухин кончил десятилетку?

— Да, да! — крикнула Лиза. — Только практически придумать не можем, как это сделать. Мы вот говорили между собой: ну, читать вслух учебники можно, чтобы он с голоса запоминал, а вот задачи объяснять как? Это уже труднее. Длинное уравнение в голове не удержишь…

— Но ничего другого, мне кажется, и предложить нельзя, — сказала Татьяна Борисовна.

— Напрасно вам так кажется, — буркнул Петр Петрович.

— Я вот о чем думала… — начала Тоня. — Писать слепым трудно. Я пробовала закрыть глаза и писать — неважно получается. У них буквы одна на другую налезают, и высоту трудно соразмерить. Надо сделать какие-то выпуклые линейки, чтобы карандаш доходил до границы и упирался… Между двумя такими линейками шла бы строчка… Как Николаю Островскому сделали…

— Вот-вот, верно, Кулагина! — сказал Петр Петрович и вынул изо рта трубку. — Ну, показывай, — обратился он к Соколову.

Толя достал из портфеля небольшую деревянную рамку с поперечными проволочными линейками и, торжествуя, показал товарищам:

— Видите? Сюда вкладывается лист бумаги, а проволочки держат строку. Я сначала деревянные рейки сделал, да мама сказала, что лучше из толстых ниток или проволоки. Они чуть отодвинутся, когда нужно написать «б», «д» или другую букву с хвостиком, и дадут хвостику место.

Рамка переходила из рук в руки.

— Как ты сообразил? — спросил Мохов.

— Это ведь не изобретение, — ответил Толя. — Взял «Как закалялась сталь», прочитал про транспарант корчагинский. Начал думать, как улучшить его… Сделал я прибор в столярке, дома вечером зачищал, а самому уже казалось, что это ерунда, ничему не поможет. А тут мама спрашивает: «Над чем мудришь?» Ну, я ей показал, она говорит: «Верно»…

Толя вспомнил, как при вопросе матери первым его движением было спрятать рамку. Эта простая деревянная вещица была результатом трудных и сложных чувств, о которых не хотелось говорить. И как он был доволен, что Зинаида Андреевна, ни о чем не расспрашивая, подробно обсудила с ним, что можно сделать еще.

— Теперь дальше, — сказал Анатолий. — Что у меня в кармане, по-вашему?

В кармане у Толи что-то сухонько постучало, и он извлек оттуда вырезанный из дерева маленький квадратный корень.

— Вот вам, товарищи, радикал. А такую фигурку не хотите? А вот такую?

И Соколов пошел выкладывать на стол плюсы, минусы, скобки, тройки, шестерки, нули, буквы. Все это было искусно вырезано, зачищено и отполировано. У ребят замелькало в глазах.

— Вот вам почти вся алгебра. А скоро будет готова и геометрия. Выточим и шары, и конусы, и треугольники. Все, что надо.

— Толька! Молодчинище! — закричал Илларион. — Ребята, вот как нам этот резчик по дереву помог, а?

— Погодите! — волновалась Лиза, оборачиваясь то к Петру Петровичу, то к Толе. — Сколько же их надо сделать? Ведь в задаче может восемь, а то и десять раз один и тот же знак встретиться.

— Делать — так делать не скупясь, — ответил Петр Петрович. — Начало положено. Теперь просим рабочих рук побольше. Что, Надежда Георгиевна? — обратился он к Сабуровой. — Спорили со мною, когда я токарный станочек привез? Говорили: «Не понадобится»!

— Целый мешок наделаем и Павлику притащим. Пусть разбирается, — решил Мохов.

— Э, нет! Мы ему пенальчик сделаем, — заявил Соколов. — Только не маленький, как обыкновенные пеналы, а большой, длинный. Разделим его на отделения и на крышке над каждым отделением вырежем тот знак, который там лежит. Он на ощупь будет узнавать, где что. Понятно?

Сабурова искренне любовалась Соколовым. Мягко блестели его глаза под тяжелыми ресницами, с четких губ не сходила улыбка, тонкое лицо дышало прекрасной молодой добротой и оживлением.

И не одна Надежда Георгиевна так тепло думала о Толе. С лаской и гордостью глядела на него Женя, а Тоня твердила про себя:

«Милый, милый! Как придумал, как все сообразил! Не знает Павлик, какие у него друзья!»

— Ну как, одобряете? — весело спросил Соколов.

Все радостно зашумели, а Тоня, быстро подойдя, крепко обхватила голову Анатолия и поцеловала его. Юноша ахнул и растерянно обернулся к ней.

Сабурова, выручая смущенную Тоню, сказала:

— Ну, Тоня за всех нас выразила, как мы относимся к твоему изобретению. А теперь Ниночка Дубинская вам кое-что расскажет.

Нина поднялась с места. Всегда старалась она держаться как взрослая, и это ей удавалось. Помогали рассудительность, неторопливость, спокойствие. Но сегодня белокурые волосы Нины не собраны узлом на затылке, а заплетены в косу; воодушевляющее желание помочь товарищу окрасило ее щеки. Она стала проще и живее. Тоне показалось на миг, что перед ней пионерка Дубинская, собирающаяся сделать доклад на отрядном сборе.

— Папа на днях едет в Москву, — начала Нина, — и мы с ним были третьего дня у Надежды Георгиевны. У него свободного времени мало, еле затащила… Поэтому никого из вас звать не пришлось. Мы втроем поговорили и решили, что папа в Москве побывает в институте слепых и привезет Павлуше специальные учебники. Это книги с толстыми листами, и на них буквы наколоты. Читают их кончиками пальцев. Знаете?

— Знаем! Слышали!

— Они ведь очень громоздкие… Как доктор их довезет? — усомнился Андрей.

— В багаж сдаст.

— Чудесно! Чудесно! — ликовала Тоня. — Нинка, умница!

— Да это все Надежда Георгиевна и папа придумали.

— Э, погоди, Анатолий! — закричал вдруг Мохов так громко, словно Толя был на другом конце улицы. — Алгебру из дерева резать — это хорошо. А геометрические фигуры можно из глины лепить. Проще ведь!

— Правильно! — обрадовался Соколов. — Только не из глины, а из пластилина. Его у нас много в школе. Глина растрескается.

Легко дышалось всем, кто был в этот душный вечер в комнате Надежды Георгиевны. И каждый думал про себя, что никакая беда не страшна человеку, если он живет в стране, где горе одного становится заботой всех.

Глава третья

Павел сдал свою первую работу. Директор орса остался доволен и немедленно расплатился. Тетя Даша, отнеся корзины и получив деньги, вернулась домой радостная.

— Сказал: отличная работа, — сообщила она сыну. — Прямо, говорит, как это… щегольские корзинки. Велел работать дальше.

Павел промолчал, но немного погодя переспросил:

— Так он говорит — «щегольские»? Скажи пожалуйста!

Дарья Ивановна повозилась у печки, но, видно, ей не сиделось дома, и она несмело сказала:

— Не сходить ли мне нынче в магазин, а, сынок? Что на завтра откладывать? Масла растительного взять… Все до капельки извела.

Алеша, примостившись возле Павла, долго шевелил губами, подняв на брата глаза, как будто ждал, что тот на него взглянет. Наконец он вздохнул и промолвил тихонько:

— Паша, а там пряники в магазине. Сахарные… Во-от какие…

Он хитро прищурился, сложил свои маленькие пальцы перед лицом Павла, показывая размер пряников, но сейчас же быстро отдернул руки и, покраснев, стал упорно разглядывать воображаемый пряник.

— Что же ты мне об этом рассказываешь? — спросил Павел с теплой ноткой в голосе. — Ты матери скажи, чтобы она тебе купила.

— Как же ему старшего брата не спросить? — вмешалась тетя Даша. — Поди, ты у нас набольший!.. Баловство одно эти пряники, да коли велишь — куплю…

Тоня присутствовала при этой сцене и видела, как оживилась и захлопотала тетя Даша, сколько надежд принес ей первый скромный заработок сына. И сам Павлик был явно доволен, хотя и не говорил об этом.

— Хорошо ты поработал! — весело сказала Тоня. — Теперь и отдохнуть немножко разрешается. Хочешь, я в воскресенье зайду за тобой и пойдем в лес? Ты ведь не был еще?

— В лес? — переспросил Павел обрадованно, но сейчас же скучным голосом спросил: — Точно у тебя поинтересней дел нет, чем ходить со мною гулять!

«Ох, перестань ломаться, прошу тебя!» — чуть не сказала Тоня, но ответила так же приветливо:

— В воскресенье никаких дел у меня нет, и я с удовольствием пойду.

Уговорились встретиться часов в одиннадцать. Тоня с вечера приготовила старый, с цветочками сарафан, который стал ей узок так, что пришлось вшить в него клинышки, белую косынку и тапочки.

Утром в воскресенье она торопилась позавтракать, но когда встала из-за стола, отец остановил ее:

— Опять, небось, навостришь лыжи? Куда нынче?

— К Заварухиным, — коротко ответила Тоня, зная, что отец прекрасно понимает, куда она идет.

— И что за интерес в душной избе такой день проводить!

— Мы с Павликом как раз хотели пойти в лес, — ответила Тоня, внимательно глядя на отца.

— Ну, это другое дело. И мы с дядей Егором за грибами собирались. Примете в компанию?

— Конечно…

Тоня слегка растерялась, не понимая, шутит Николай Сергеевич или говорит серьезно.

Нет, отец не шутил. Он торопливо натянул пиджачок, взял палку и поторопил дочь:

— Ну, если идти, так идем. Давай времени не терять.

Дядя Егор ждал около своего дома.

Всю дорогу Тоня бранила себя за то, что чувствует неловкость и досаду. Ведь столько раз бывало сама уговаривала отца пойти погулять с ней, огорчалась, когда он отказывался, а теперь недовольна.

«Потому что он не просто гулять с нами собрался, — внутренне оправдывалась она. — Он посмотреть хочет на меня и на Павлика вместе… А что смотреть?»

А Николай Сергеевич, так бесцеремонно нарушив Тонины планы, казалось, не чувствовал никакой неловкости.

У Заварухиных он вежливо поговорил с тетей Дашей, ласково — с Алешей и сочувственно — с Павлом. Осмотрел начатую Павлом корзину и похвалил работу. Ко всему убранству дома, как показалось Тоне, он внимательно приглядывался. Дочке не терпелось увести его, и она обрадовалась, когда наконец двинулись в путь.

Они долго бродили по лесу. Николай Сергеевич и дядя Егор были отчаянные грибники. Осторожно подрезая ножом белый, плотный корешок гриба, Николай Сергеевич приговаривал:

— Экий плут, а? Думал, я не замечу? Нет, брат, шалишь! От меня не спрячешься!

Тоня старалась не отходить от Павла. Один в лесу он был бы беспомощен. Увидя гриб, она только указывала на него отцу. Николая Сергеевича это сердило:

— Я его давно приметил сам, если хочешь знать!

Исколесив опушку, они вышли на бережок Серебрянки и сели под прямой светлой березой.

Старики закурили и начали перебирать грибы. Дядя Егор, по обыкновению, завел разговор о прошлом:

— Вот кто грибы умел искать — так это заводчика Петрицкого знаменитый звонарь. Ты про него слыхала, голубка?

— Слыхала что-то…

— Уу-у! Зверь был! Зверь сущий! Хозяин на прииск въезжает, а он «барыню» на колоколах разыгрывает. И стрелок был первейший. По праздникам гостей хозяйских забавлял. Сам на балконе находится, а дочка, девочка лет восьми, — внизу. На голову ей рюмку поставят, и он бьет.

— И сбивал?

— Всегда сбивал, трезвый и пьяный. За девчонку никто и не опасался. Да он у прохожего хакаса трубку выбивал изо рта. А уж маралов бил между глаз так метко, что даже Ион не всегда так словчится.

— А чудно, что в том самом доме, где пьянствовали и рюмки с головы у детей сбивали, у нас детский сад…

— Вам-то что! Вы родились — сад уже был. Сами туда ходили. А вот нам, старым жилам, — так дядя Егор произносил слово «старожилы», — действительно. Поначалу просто не верилось: неужели жизнь в справедливую сторону повернулась?

Затягиваясь тоненькой козьей ножкой, он продолжал:

— Этот звонарь вместе с Петрицким в Японию ушел… Еще егерь был, Мурташка, — тот куда-то на Олёкму подался. Помер там, говорили… Ну, Мурташка — дурак безответный. Слух шевелился, что у Петрицкого где-то много золота зарыто. Искали, искали… Нашли кое-что в саду, в жестяных баночках. А под крыльцом клад оружия отыскался. Но все понимали, что это не главный клад. У Мурташки допытывались — не знает ничего. Потом Петрицкий своему егерю письмо из Японии с верным человеком прислал. Так и так, пишет: «Помнишь, мы в последний раз с тобой в лесу были? Я тебе спирту поднес, ты у ручья и заснул, а когда проснулся, воду стал пить. Вот в том месте, где ты пил, оно и закопано. Найди и перешли с посланным». Ну, Мурташка тут на высоте оказался. Вспомнил, где воду пил, и показал, только не Петрицкого посланному, а советской власти. Того человека схватили, а Мурташке награду выдали, да все спустил — пьяница! — Дядя Егор подмигнул Тоне:- Много тогда золота нашли, а старики думают, что и это не главный клад Петрицкого. Где-нибудь еще есть…

Он посмотрел на Тоню, на затихшего Николая Сергеевича, который, покончив с грибами, лег в траву и прикрыл лицо кепкой.

— Ну, твой старик, видать, спать собрался. А я пойду поброжу еще. Вы меня не ждите.

Тоня долго выкапывала ножичком саранковый корень, пожевала его и легла, положив руку под голову и глядя в густую синеву летнего неба. Порою, переводя глаза в сторону, можно было видеть дрожание раскаленного воздуха, что струится от земли, неподвижные подсвечники иван-чая и подчас захватить врасплох крупную земляничину, неосторожно выглянувшую из травяного прикрытия. Лень протянуть руку и сорвать ее. Переглядываешься, переглядываешься с ягодой — и вдруг потеряешь. Тогда не нужно досадовать и беспокойно осматриваться. Приловчись занять прежнее положение и затихни. Выжидательный взгляд непременно выманит земляничку, и она, румяная, опять усмехнется тебе.

Тишина лесная тихонько прокралась к Тоне, села у ее изголовья и, перебирая волосы, осторожно, как самый пугливый ветерок, старалась навеять сон. Но Тоня не засыпала, думала о своем.

Поговорить с Павлом, как ей хотелось, не удалось и навряд ли удастся. Своим обращением, не дружеским даже, нет — приятельским, он как бы зачеркивал все, что было.

А что было-то? Если рассказать кому или описать в книге, так и выйдет, что ничего — ничегошеньки не было!

Тоня даже приподнялась на локте, но тишина ласково уложила ее опять.

Да нет, было, было! Разве она не знает? Если бы спросили в то время Павла, кто ему дороже всех на свете, конечно, он сказал бы: «Тоня». Это теперь он отвык, решил покончить с детскими глупостями…

А может быть, он встретил какую-то замечательную девушку и думает только о ней? Она очень сердитая и капризная, эта девушка. Имя у нее какое-нибудь суровое, гордое, например Рогнеда, а сокращенно ее зовут Гнедка, как орсовскую конягу.

Тоня фыркнула: придет же такая чушь в голову!

От березы ложилась легкая играющая тень. Внизу увертливая Серебрянка убегала на восток, ловко обходя каменные глыбы у берегов. А вокруг шевелилось разнотравье. Пригорок был еще не кошен.

— Хорошо, Павлик? — спросила Тоня.

— Дядя Николай уснул? — ответил Павел вопросом.

— Спит. Опьянел от воздуха. Ему ведь редко приходится в тайге бывать.

— Я сам как пьяный.

Павел сорвал высокую травинку с пышной метелкой и водил ею по лицу. Лиловая пыльца, осыпаясь, оставляла след на его побледневших щеках.

— Напрасно ты привела меня сюда, — с тоской сказал он.

— Почему напрасно?

— Так… уж больно хорошо. Ветер… чувствую, как солнце играет… трава колышется…

Он развел руки в стороны и провел ладонями по волнующимся верхушкам трав. Тоне вспомнилось, как ей захотелось погладить белые ромашки в день приезда Павлика.

— И воздух… воздух свой, — бормотал Павел как во сне. — Нигде такого легкого воздуха нет, как у нас…

Издали донеслись крики и хохот. Толпа ребятишек на противоположном берегу спускалась к реке. Один из мальчиков держал на цепочке странную, мохнатую и неуклюжую собаку. Ребята были далеко, Тоня никак не могла рассмотреть, что там происходит.

Несколько мальчиков бросились в реку. Потревоженная вода заискрилась сильнее. Блистающие брызги полетели вверх. Зверь, которого Тоня приняла за собаку, потоптавшись на берегу, полез в воду. Мальчики хохотали. Тоня тоже засмеялась.

— Что там такое? — спросил Павел.

— Ионова медвежонка купают.

— Вот как! У него медведь есть?

— Да какой забавный! Маленький еще. Ребята рассказывали — он любит сидеть на лавке у окна. Как знакомого мальчишку увидит — лапой в стекло стучит… Купаться ходит. Первый раз испугался — много воды увидел… Убежал со всех ног к Ионихе в избу…

Они долго молчали. Павел как-то странно притих, словно, затаив дыхание, ждал, что скажет Тоня.

— Развеселись, Павлик, — начала она. — Не надо грустить сегодня. Ну, расскажи мне, что тебя заботит?

Как ей хотелось в эту минуту, чтобы Павел ответил: «Эх, Тоня, учиться мне хочется! Кабы ребята помогли!»

Но Павел, стряхнув с себя напряженное ожидание, заговорил совсем о другом:

— Заботит меня то, что много времени вы все на меня тратите. Я не раз говорил об этом, а вы — свое. Ты не сердись, я ваше доброе отношение ценю, а только напрасно…

— Почему напрасно?

— Я ведь вас зна-аю, — протянул Павел. — Наверно, собирались, советовались, как помочь, развлечь… Все мне понятно…

Лицо его стало таким грустным, что Тоня подумала: наверно, представил себе собрание, ребят — взволнованных, оживленных… вспомнил, как сам бывало председательствовал…

— А если и так, Павлик? — сказала она твердо, не давая себе расчувствоваться. — Будем говорить начистоту. Ты бы иначе себя вел, если бы не с тобой, а с Андреем Моховым так случилось?

— Так же, наверно, — тихо согласился Павел.

— В том-то и дело! А держишь себя, словно мы чужие…

— Да не чужие, Тоня! Что ты! Свои! Вот, как эта рука моя, свои!

Он так горячо сказал эти слова, что Тоня обрадовалась.

— Вот и хорошо!

— Свои, да! — перебил он. — Но все-таки разговариваю я с вами, как через реку. Издали. Другие вы люди. Не такие, как я.

— Какие же мы другие? — обиделась Тоня.

— Зрячие! — громким топотом ответил Павел.

Тоне стало страшно, и она, путаясь, заговорила:

— Послушай… Я понимаю, тебя от нас отдаляет это. Но все пройдет, уверяю тебя. Только жизнь наладить надо… Работа теперь есть, учиться нужно. Мы хотим, чтобы ты кончил школу.

— Ребята! — с мольбой заговорил Павел, как будто перед ним была не одна Тоня, а все товарищи. — Я прошу вас, душевно прошу… не надо ничего. Не смогу я. Какой труд надо на себя принять, чтобы каждый день ко мне бегать, читать, заниматься… Я знаю, ты на это способна, да и другие тоже… Только вы ведь потом уедете — и все забудется, а я с чужими людьми вовсе не смогу…

— Чужих здесь нет! — отрезала жестко Тоня. — Где это — чужие? На прииске, в школе, в колхозе? Стыдился бы говорить! Ты сам чужим хочешь стать, это верно. А к тебе все попрежнему относятся, как к своему.

— Да-а? — иронически-ласково протянул Павел. — То-то ты с папашей пришла. Раньше, кажется, мы нередко наедине встречались. А нынче побоялась соскучиться, так отца для компании прихватила… Конечно, со мною веселого мало! — Он с сердцем отбросил прочь травинку. — Или опасалась, что я школьные годы вспомню? Как дружили, как друг без друга дышать не могли? Не бойся, вспоминать не стану! Знаю, что ни к чему!

— А я и не ждала от тебя никаких воспоминаний, — стараясь говорить спокойно, ответила Тоня. Сердце ее так сильно билось, что она боялась, как бы Павел не услышал. — Оправдываться, объяснять, почему со мной отец, не буду. Это частность, к главному не относится. Главное вот что: товарищ товарищу не только помогать должен, но и принимать помощь просто, без фокусов. Мы все это знаем. И ты знаешь. Так нас учили и воспитывали. И тебя тоже. Учти это.

Закусив губы и склонив пылающее лицо в траву, она совсем по-детски, чуть слышно прошептала слова, которые с младенчества часто слышала от взрослых:

— Не при царском режиме, кажется, живем, а при советской власти.

Сама Тоня не совсем ясно представляла себе, как люди жили при царском режиме. Она изучала этот период русской истории в школе, читала о нем в книгах, но живого ощущения того времени у нее не было. Однако сейчас, с запинкой выговорив эти слова, она почувствовала, что в них заключено все, что ей хотелось сказать Павлу.

А он услышал ее шопот, и лицо его стало растерянным, губы порывисто шевельнулись, но Тоня ничего не заметила, и Павел смолчал.

На противоположном берегу стало тихо. Мальчики, досыта накричавшись и захолодав от студеной воды, уходили. Медвежонок трусил возле своего вожака, любопытно поглядывая по сторонам. Пышная шуба его потемнела после купанья.

Солнце передвинулось. Тень от березы густой сеткой накрывала теперь Павла, а Тоня оказалась вся на свету, золотившем ее волосы. Оба молчали.

Николай Сергеевич был начисто забыт, и когда над травой показалось его помятое красное лицо, Тоня вздрогнула.

— Вот это поспал! А не пора ли по домам, молодые люди? Мать, поди, с обедом ждет.

Нахмурив брови, Тоня взяла Павла под руку, и они молча зашагали к узкому мостику через Серебрянку.

Николай Сергеевич не замечал натянутого молчания дочери и ее друга. Он недовольно проворчал, что колхоз Белый Лог плохо справляется с сенокосом.

— Травостой хороший, а они только верхушки скашивают… Хитрый народ! За числом гектаров гонятся, а не за качеством работы.

— Что ты говоришь! — искренне изумилась Тоня. — Под корень косят, как надо. Погляди кругом. Одну поляну увидел где-то неладно скошенную, да и расстроился… Всегда ты так!

— Мама тоже говорила, что косят хорошо, — заметил Павел, — и сена много. Вот в прошлом году неважно с кормами было.

Николай Сергеевич помолчал и заговорил о новой драге, что недавно начала работать на прииске Яковлевском.

— До сих пор в области драг было мало. Нынче ожидают, что у нас введут и на Добром… Драга! — мечтательно протянул он. — Ну и махина! Две тысячи тонн весит… Комбайн! Иначе не назовешь. А в чем устройство? Смекаешь?

— Ну как же! Пловучая землечерпалка. Черпаки поднимают со дна реки породу и передают на промывательный аппарат. Правда, что на комбайн похожа: сама добывает, сама промывает, — отвечал Павел как будто с охотой, но голос его показался Тоне усталым.

Около дома Заварухиных простились с Павлом. Тоня — сдержанно, Николай Сергеевич — весело, с широким взмахом руки, с приглашением: «Заходи, коли на Таежном будешь».

А не успели на несколько шагов отойти, как отец заговорил с усмешкой:

— Да-а! Трудный характер у парня! Товарищи о нем душой болеют, а он на дыбы. Гордость, что ли, одолела?.. А чем уж так гордиться? Что воевал честно? Обязан был. Свою землю защищал, не чужую. Что до фронта толковым секретарем был? Иначе ему и не положено — комсомолец.

Тоня в упор глянула на старика:

— А ты, значит, не спал?

— Да, дошло до меня кое-что из вашего разговора, — уклончиво ответил Николай Сергеевич.

— Ты не горячись, папа. Он не гордец. Это не от гордости… Неправильно понимает…

— Что тут понимать, скажи на милость? Нет, это порода заварухинская, крутая. А ты, дочка, выкинь все это из головы! Я понимаю: обидно. Ты всей душой, а он… Что же делать? Все равно скоро уедешь, забудется все это, пойдет новая жизнь. Верно, Антонина Николаевна?

Тоня промолчала, хотя велик был соблазн пожаловаться на черствость друга. А Николай Сергеевич, выждав немного и с удивлением видя, что дочь не поддается ни обиде, ни негодованию, снова начал рассказывать о драге. И чем дольше Тоня слушала, тем явственнее улавливала в его речах довольство.

«Да ведь он рад! — поняла она. — Рад, что у нас нелады. Он уверен, что я больше в Белый Лог не пойду. Нет, папа, на собственный глупый произвол не оставим Павла — ни ребята, ни я!»

Изумился бы Николай Сергеевич, подслушав мысли дочери, но он считал себя человеком проницательным и, утвердившись в каком-нибудь мнении, с трудом допускал, что может существовать другой взгляд на вещи и события.

Варвара Степановна встретила мужа и дочь упреками, что щи перепрели. За обедом она внимательно вглядывалась в сухо блестевшие глаза и выставленный вперед подбородок Тони. Николай Сергеевич успокоительно кивнул ей, дескать, все расскажу, дай срок. Ему так не терпелось поговорить с женой, что он не стал ворчать, когда Тоня сказала, что хочет повидаться с подругами и вернется не скоро.

Плотно стягивая на груди материн платок — ее лихорадило, хотя вечер был теплый, — Тоня побрела по улицам поселка. Скрывшись от испытующего взгляда Варвары Степановны и подбадривающих заговорщических глаз отца, она почувствовала себя легче.

Пройдя дом Кагановых, Тоня остановилась на углу, стараясь прийти в равновесие.

«Ну в чем дело, почему я так расстроилась? — сердито спрашивала она себя. — Если бы не Павел, а Андрей сказал, что я пригласила папу, оберегая себя от скуки, я бы, наверно, ответила: «Не говори глупостей!» — и через минуту забыла бы о его словах. Почему же к Павлу я отношусь так не просто? Значит, я по-настоящему люблю его? — растерянно подумала она, и это слово, как неожиданный свет, вспыхнувший в темноте, ослепило ее. — Да, да, да! — со страхом и радостью повторяла Тоня. — Так вот как это бывает!.. Но я ведь всегда знала…»

Тоня вспомнила, как зимой ответила на вопрос Толи Соколова: «Да, я очень любила Павлика». Почему же теперь ей кажется, будто она сама себе открыла какую-то великую тайну?

«Знала, но не понимала, что это значит», — решила она, чувствуя смятение и в то же время непроизвольно улыбаясь.

Ну что же! Теперь будет она жить не одна, а со своей тайной. Нужно только сделать так, чтобы никто-никто, а главное, сам Павел ничего не знал…

Постояв на углу довольно долго в таком странном состоянии, Тоня наконец вздохнула и решительно повернула в улицу, ведущую к рабочим общежитиям. Она миновала барак, в котором вела свои лекции и беседы, и подошла к другому, длинному и низкому строению.

Толкнув дверь, Тоня очутилась в просторном коридоре, где на нее чуть не налетел какой — то парень.

— Не знаешь, Маврин в ночной сегодня? — спросила Тоня.

— Недавно пришел. Третья дверь налево, — ответил парень, откровенно улыбаясь.

Улыбка означала: «Везет Саньке! С какой девушкой подружился!»

В другое время Тоня не преминула бы строго сказать: «Ничего смешного не вижу в том, что я к человеку по делу пришла», но сейчас было не до того.

В чистой комнате с двумя аккуратными постелями сидел Санька, держа в руках гитару. Повидимому, он только что побывал в душевой. Лицо его блестело, волосы были влажны. Обернувшись на стук, он стремительно вскочил и положил гитару на подушку:

— Батюшки! Антонина Николаевна! Какими судьбами? Передать что-либо от Николая Сергеевича?

— Нет, папа мне ничего не поручал.

— А-а! Верно, проверяете чистоту в общежитии? Это ведь вы, говорят, то-есть вашего класса девушки, во всех бараках порядок наводили. Да вы садитесь, пожалуйста! — Санька подал стул. — Можете не беспокоиться: холостая молодежь здесь помещается, а порядок соблюдает. Комендант у нас строгий, следит. Никому неохота в прежних условиях жить. Я как приехал, общежитие не узнал. Живем в полном уюте…

Санька говорил развязно, но был явно огорошен неожиданным посещением.

— На гитаре играете? — неизвестно почему спросила Тоня.

— Да, пятиминутная музыкальная зарядка. В клуб собирался — в шахматы сразиться.

— Слушайте, Саня… Вы у Павла были?

— Был я, был… — присмирев, сказал Маврин. — Печальная картина… — Он помолчал и, не находя другого выражения, повторил:

— Исключительно печальная картина!

— Неудачный разговор у меня сегодня с ним вышел, — продолжала Тоня. — Вы слышали, может быть… мы хотели, чтобы он учился.

— Слышал. Андрюша Мохов рассказывал, какие приспособления придумали.

— Ну вот. А он не хочет.

Тоня рассказала Саньке о споре с Павлом и хоть не обмолвилась о своей собственной обиде и словом, но ей показалось, что Маврин понял, как глубоко она лично задета.

— Да, — сказал он, опустив глаза. — Действительно, неудачно получилось…

И, внезапно прямо взглянув в лицо Тоне, спросил:

— Откровенно выражаясь, Антонина Николаевна, вы почему с этим ко мне пришли?

— Я знаю, вы Павлика любите, — просто ответила Тоня.

— Это точно. Я его уважаю.

— Значит, и помочь не откажетесь.

— Я бы с открытой душой, да чем же я помочь могу? Вы, скажем, не с того боку подошли, а я еще меньше вашего понимаю, как нужно.

— Отец как-то говорил, что вы хотите в нашей школе сдать экзамены за десятилетку. Вот и учебники я у вас тут вижу…

Санька замялся:

— Если без прикрас, Антонина Николаевна, не так я хочу, как начальство мое. А мне, извините, кажется, что пустая это затея. Николаю Сергеевичу, конечно, не передавайте, пусть между нами останется… На курсах вот, по специальности, я с большим интересом занимался, это все в дело пошло. Может, слышали, план я перевыполняю…

— Знаю, знаю. Отец говорил, что большие успехи делаете.

— А это тоже просто не дается. Надо подумать, как работу организовать, поразмыслить, как говорится… Теперь вот большое дело затеваем при поддержке Николая Сергеевича.

— А что такое?

— Хотим, знаете, весь прииск поднять. На выполнение годового плана к Октябрьской годовщине, — торжественно сказал Санька.

— Здорово! — Тоня с уважением поглядела на Маврина. — А выйдет, Саня?

— Должно выйти. Прикидывают так и этак. Парторг считает, что ежели захотим — сможем.

— Ну вот, ну вот, — заволновалась Тоня, — вы зачинщик такого дела, передовой рабочий, а с образованием у вас плохо.

— Из возраста я вышел… — замялся Маврин, — да, по правде сказать, работенка наша нелегкая. Придешь домой — отдохнуть, погулять охота, а тут сиди учись. Вот с будущего года школу рабочей молодежи обещают открыть — может, тогда, с ребятами вместе…

— Саня, — сказала Тоня, придвигаясь к Маврину с таинственным и значительным видом, — а если не в будущем году, а сейчас? С ним, с Павлом?

— Вот вы что задумали! — воскликнул Санька. — Понимаю… На его, так сказать, ответственность! Помолчите, Антонина Николаевна, не говорите, прошу вас, ни слова!

Он запустил пальцы в мокрые волосы и разрушил тщательно сделанную прическу. Потом вскочил, достал из кармана висевшей на вешалке куртки папиросу и закурил. При этом он хмурился, кусал губы, глядел в упор то на гитару, то на окно, а Тоня не мигая следила за ним.

Наконец Санька тщательно потыкал окурком в пепельницу, стряхнул пепел с новеньких брюк и сказал:

— Ученье — нож для меня острый, Антонина Николаевна. Но для друга — постараюсь…

Тоня тепло улыбнулась:

— Только это ведь аккуратно нужно, Саня. Без пропусков, как на работу.

— Не стращайте. Сам понимаю, что тяжело будет.

— Пойдем, — сказала Тоня вставая. — Шахматы отложишь до другого раза.

— Куда?

— К Иллариону Рогальскому сначала, а потом к Бытотову, секретарю школьного комсомола.

На другой день к Заварухину пришел Илларион. Павел был тих и молчалив. «Пожалуй, весь пыл из него во вчерашнем разговоре с Тоней вышел…» — подумал Рогальский.

— На учет мы тебя как комсомольца взяли, — сказал он деловито, — а вот комсомольского поручения до сих пор никакого не дали. Это плохо.

На лице Павла отразилось живое беспокойство:

— Что же я теперь могу, Илларион?

— Комитет тебя обязывает через год сдать экзамен на аттестат зрелости и помочь повторить курс семилетки Александру Маврину — забойщику.

— Учиться не буду, Лариоша, — глухо выговорил Павел. — Я Тоне объяснял уже.

— То, что ты Тоне говорил, твое частное дело. А я тебе решение комсомольского комитета сообщаю. Отказа не приму. Да ты при ребятах его и не повторишь. Они все сегодня будут у тебя.

Они промолчали до прихода товарищей.

Ребята вошли все сразу, в доме стало шумно. Толя Соколов выложил перед Павлом все свои приспособления и заставил его потрогать каждую фигуру.

— Постойте! Погодите! — говорил растерянный Павел.

Он вскочил с места. Руки его сильно дрожали.

— Годить, Павлуша, — только время терять, — спокойно возразила Нина Дубинская. — Имей в виду, что завтра я даю вам с Саней первый урок математики.

— Да ведь уедете вы… — пытался возражать Павел.

— Мы уедем — другие комсомольцы останутся.

— А доктор специальные учебники тебе привезет из Москвы!

— Как! И учебники заказали?

— Конечно. Это Надежда Георгиевна!

— И Надежда Георгиевна за то, чтобы я учился?

— Ты думал, что она будет против? Да она сама консультации тебе будет давать.

— И Петр Петрович!

— А ездить сюда?.. Ведь зима настанет…

— Договоримся с начальником гаража. Шоферы помогут. Трескин и Малеев по два раза в день мимо ездят.

— Ребята! Ребята! Как же вас… Что же вы делаете со мною?..

Павел тяжело опустился на скамейку и закрыл лицо руками.

— Ты не волнуйся, старик, — с грубоватой лаской сказал Мохов. — И не подкачай уж, пожалуйста. Слышишь? Надеемся на круглые пятерки.

Глава четвертая

— Тоня! Кулагина! Я тебя к бутарке хочу поставить. Не возражаешь?

Андрей Мохов, загоревший до того, что его всегда румяные щеки казались сизыми, озабоченно смотрел на Тоню.

— Куда хочешь, Андрюша.

Они пошли по участку, где должен был начаться воскресник.

Мохов подвел Тоню к длинной бутаре.

— Работа тебе знакомая. Сейчас начнем… По местам! По местам, ребята! — зычно крикнул он.

— Погоди командовать, бригадир, — остановил его Кирилл Слобожанин, подошедший к ним вместе с Митей Бытотовым. — Значит, у тебя по списку вышли все? — спросил он Бытотова.

— Школьники-комсомольцы вышли на работу все, — отчеканил Митя, и Тоня сочувственно посмотрела на него.

Она знала, как волновался Бытотов, все ли придут на воскресник. Особенно беспокоили его окончившие. Митя бегал к каждому в отдельности и всем говорил:

— Это Надежда Георгиевна на партбюро подняла вопрос о воскреснике… Понимаешь, я обещал, что придем в полном составе.

Бывшие десятиклассники не подвели.

— Работать сегодня будет весело, — улыбнулся Тоне Слобожанин: — сейчас к нам духовой оркестр прибудет.

Тоня, щурясь от солнца, огляделась кругом. Далеко по широкому логу разбежались шахты. На ближайшем копре горела чуть заметная днем красная звездочка. Это стахановская шахта, в которой работает отец. Сегодня у Николая Сергеевича выходной день, и он тоже где-то здесь, на воскреснике.

Справа от Тони уходили вдаль ровные холмы отвалов. Одни из них поросли буйными травами и мелкой березкой. Это «торфа», как говорят горняки, то-есть верхние слои почвы, снятые когда-то. Они никогда не содержали в себе золота и закрывали золотоносные пласты. Другие отвалы, из эфелей1 и гальки, были чуть прикрыты зеленью. Это уже промытая порода, из которой извлечено золото. Назывались они «хвостами». Их сегодня школьники и собирались штурмовать.

Тоня знала, что прииск Таежный из месяца в месяц перевыполняет план добычи песков, промывки, сдачи золота и горноподготовительных работ. Уже на всех участках прииска было горячо обсуждено и принято предложение Маврина и его товарищей — выполнить годовую программу к Октябрьской годовщине, а к январю закончить программу первого квартала следующего года.

1 Э ф е л ь — мелкий песок, из которого уже извлечено золото.

Выполнить такое серьезное обязательство было нелегко, тем более что две старые шахты стали давать очень мало золота, а две новые, от которых многого ждали, только еще вступали в строй.

Парторганизация и директор старались найти всевозможные способы помочь плану сейчас, до того как новые шахты дадут настоящие результаты. Все знали, что это будет скоро, но пока нужно было не снижать добычу золота. Парторг Трубников предложил взяться за переработку старых отвалов, а Сабурова посоветовала начать это дело общим воскресником и привлечь к нему школьников.

Старые отвалы давно промытых песков, конечно, не имели крупного промышленного значения, но кое-что добыть из них было можно. При промывке породы, в особенности мясниковатой — вязкой, часть золота непременно сносится водой в хвосты. Дядя Егор Конюшков уверял даже, что с годами отвалы богатеют, в них накапливается золото. Ничего удивительного! Солнце, дожди, ветер добросовестно работают, выветривают, окисляют, разрушают породы старых отвалов… А с золотом они ничего не могут сделать, оно остается на месте. Об этом Петр Петрович рассказывал, когда Тоня училась еще в пятом классе и школьники ходили на экскурсию в разрезы и шахты, а потом сами промывали пески. Но тогда ей не представлялось так ясно, как сегодня, сколько унесенных водой крупинок и чешуек золота годами покоится в отвалах. Она, Тоня, и ее друзья сегодня должны извлечь на свет эти крупинки драгоценного металла.

Вдоль главной линии отвалов были наклонно уложены баксы — длинные железные желоба. Там стояли ребята с кайлами и лопатами в полной боевой готовности. Тоню заметили, и Петя Таштыпаев издали помахал ей рукой.

На высокий деревянный помост стали подниматься музыканты. Ослепительно горели начищенные инструменты. Было похоже, что по лесенке всходит огромная сияющая труба, к которой приставлены человеческие ноги.

Музыка грянула резко и рьяно. Это был сигнал к началу. И тотчас вся обширная площадь работ пришла в движение. По сплоткам, проведенным из водоприемной канавы, побежала вода, и ребята, взмахнув лопатами, начали обрушивать борта отвалов в баксы.

В одном месте группа школьников разместилась вокруг большого зумпфа — неглубокой, похожей на круглую чашу ямы, наполненной водой. Здесь породу промывали в деревянных лотках. Рядом стайка девушек, пристроив к старому отвалу «проходнушку» — жолоб, устланный ковриками из прутьев и мешковины, — бросала туда лопатами илистые эфеля и гальку, перемешанные с кусками глины — «мясинки». В ковриках должны были оседать золотые чешуйки, в то время как глина и песок смывались водой. В отдалении работали гидравлические установки, или «гидравлики». Там мощные струи воды, идущей по трубам под сильным давлением, с шумом вырывались из мониторов — стальных наконечников труб. Над местом работ стояла радужная водяная пыль. Мониторщики, ловко орудуя «водилом», направляли воду. Тяжелые водяные пики, вонзаясь в породу, отрывали от нее огромные глыбы. Второй монитор гнал пески в золотоулавливающие шлюзы, а третий угонял «хвосты» после промывки.

«Ну, сегодня все в ход пошло, — подумала Тоня, — и новые «гидравлики» и старинные бутары».

Тоня внимательно оглядела свою бутару. Деревянный наклонный жолоб… Наверху — колода с люком. Сюда насыпается порода. Она проходит через крупное сито — грохот, на котором застревает крупная галька, а затем порода, подхваченная струей воды, несется по жолобу вниз. Дно жолоба устлано ворсистыми матами, покрыто плетеными проволочными «трафаретками». В этих сетках должны застревать тяжелые крупинки золота.

Двое парнишек опрокинули в люк Тониной бутары первую тачку породы. Вода лилась прозрачной, играющей на солнце струей, а в жолоб стекала мутная, желтая от размытой глины и песка.

Тоня с силой протирала породу гребком; крупные камешки, застрявшие на грохоте, она отбрасывала в сторону.

— Эй, не дело! Не дело! — закричал за ее спиной Слобожанин. — Почему тебе Мохов напарницу не выделил? Одной несподручно…

Он убежал и через минуту возвратился с Маней Заморозовой:

— Становись вот сюда. Бери гребок.

Маня жалобно взглянув на него, взяла гребок и принялась протирать породу.

Солнце поднималось все выше и палило все сильней. Спина у Тони скоро взмокла, руки отяжелели, но останавливаться было нельзя: мальчики подвозили тачку за тачкой. С шумом сыпалась в люк порода; сухо постукивала отброшенная галька; вода, журча и завихряясь на порожках, бежала по жолобу.

Тоня изредка вытирала пот и подбадривала Маню:

— Не зевай, не зевай!

— Сильна ты очень, что ли? — сказала красная, распаренная Заморозова. — Я уж чуть руками шевелю, а ты, видать, и не устала вовсе!

Тоня искоса посмотрела на Маню и засмеялась:

— Я тоже устала. Только у меня средство есть, как об усталости не думать.

— Какое же средство?

— А я думаю о золотинке… Как она глубоко под землей в породе лежала… Могла бы и век там пролежать, да люди пришли, шахту вырыли, подняли золотинку на свет. Она думает: «Как спасаться?» Стали породу промывать, удалось золотинке убежать с водой. Опять в отвалах годы лежит, радуется: «Ушла я от людей!» Теперь снова ее потревожили… Она от меня скрыться хочет, а я все равно ее поймаю. Никуда не убежит, застрянет…

Маня, слушавшая с полуоткрытым ртом, недоверчиво улыбнулась:

— Ну и чудачка ты, Тоська! Выдумываешь себе сказки, как маленькая!

Однако работать она стала энергичней и по временам с улыбкой взглядывала на Тоню, словно хотела сказать: «Не бойся, не убегут наши золотинки!»

Когда Слобожанин ударил в висевший на сухом дереве кусок железа, возвещая перерыв, вода перестала поступать на бутару и Тоня начала искать место, где бы присесть, к ней подошел отец:

— Насилу тебя разыскал!

— А я тебя высматривала. Ты где же?

— На баксах. За вашими парнями наблюдаю. Ничего работают! Пойдем-ка в холодок, закусим.

Отец увел Тоню в тень от большого дерева. Тут у него стояла корзинка с завтраком. Николай Сергеевич вынул и хозяйственно разложил на белой тряпке хлеб, огурцы, кусок холодной рыбы и бутылку с молоком:

— Садись, отведай хлеба-соли.

Тоня отошла в сторонку, сполоснула лицо и руки чистой водой, еще струившейся по сплоткам, и принялась за еду.

Она быстро отломила от всех нарезанных отцом ломтей хлеба корочки и, плутовато улыбаясь, подсунула Николаю Сергеевичу мякиш.

— Ну, я вижу, дочка веселая — значит, работка по плечу, — пошутил отец.

— А я всегда после работы веселая. Кажется мне, что я сильней и здоровей стала.

Тоня быстро покончила с едой и задумалась. Она видела перед собою чуть нахмуренное лицо Павла. Склонив голову, он внимательно слушал урок. А отвечал, явно волнуясь. Перед тем как начать, откашливался и обдергивал рубашку, словно третьеклассник. Их вожак, сильный и смелый Павлик, превратился в покорного ученика.

Первое время Тоня следила за Павлом с некоторым недоверием. Она опасалась, что вот-вот он отодвинет в сторону карандаш и лист бумаги, на который, несмотря на линейки Соколова, ложились кривые и неуверенные каракули, и скажет: «Довольно, больше не стану заниматься».

Были выработаны специальные правила поведения для учителей Заварухина.

— Главное, товарищи, терпение и спокойствие, — сказала как-то Лиза и вызвала у всех улыбку.

— А ты нам дай примерный урок, Моргунова, — съязвил Андрей.

Удар попал в цель. Ребята захохотали, а Мохов победоносно оглядел товарищей. Обычно приходилось ему терпеть Лизины насмешки.

На этот раз Лиза ограничилась только уничтожающим взглядом в сторону Андрея и кротко ответила:

— Я урока дать не могу. Мне ведь до сих пор только с тобой приходилось заниматься, а с тобой никакое терпение не выдержит. — Не дав Андрею ответить, она продолжала: — Если он будет расстраиваться, что не выходит, не получается, нужно ровно, мягко его направлять. Пусть каждый в это время представляет, как бы Надежда Георгиевна себя вела.

Настроенные таким образом, «педагоги» шли на урок и всегда заставали Павла готовым, сидящим за столом, где были аккуратно разложены пособия.

— Сто раз все перетрогает, так ли лежит, — сообщала ребятам по секрету тетя Даша. — А уж нервничает перед уроком, не дай бог! Видно, боится, что не придете.

Несмотря на всю бережность, проявляемую друзьями к Павлу, никто из них, и Тоня в том числе, не знал, какой глубокий внутренний переворот совершался в нем.

Главным чувством в душе Заварухина, чувством, покрывающим все остальные, был стыд. Друзья, от которых он так отгораживался, которых сам, не вполне отдавая себе в этом отчет, не считал способными по-настоящему помочь ему, оказывается, не хотели тешить его необдуманными, высказанными сгоряча надеждами, а серьезно и обстоятельно подготовили свою помощь. И Тоня, конечно, хлопотала немало… (Бессознательно Павел приписывал ей главную роль в этом деле.) А как он говорил с ней тогда в лесу! Какое он имел право возвращать ее своим разговором к тем дням перед его отъездом, когда она обещала ждать?

С Тоней он заставил себя объясниться и сказал ей:

— Ты не сердись за давешнее… в лесу… Я был неправ.

Голос Тони, как ему показалось, прозвучал отчужденно:

— Я не сержусь, Павлик. Только ты теперь-то учись…

«Так и есть… Только об учебе… Она и тогда обиделась за отказ учиться, ни за что больше…» — промелькнуло в мыслях у Павла, но, вздохнув, он сказал с той серьезной искренностью, которая так нравилась в нем людям:

— Об этом не беспокойся. Не пожалеете, что взялись.

Объяснение не удовлетворило ни его, ни Тоню, но она все же уловила виноватую нотку в голосе Павла. Это ее обрадовало и в то же время рассердило. Она чувствовала, что придает значение мелочам, каждому оттенку в его поведении и словах.

«Почему это я всякое лыко начала в строку ставить? — удивлялась Тоня. — Он скажет что-нибудь не подумавши, а я неделю гадаю, к чему он это сказал. Глупо! А может быть, так всегда бывает, если любишь? Да не о себе сейчас нужно… Важно, чтобы Павлик учился. Если все пойдет, как сейчас, конечно он выдержит экзамены и аттестат получит. Только я-то уже уеду, буду далеко отсюда… Неужели не увижу его победы, не смогу участвовать в ней?»

Тут мысли Тони словно спотыкались о какой-то порог. Она заставляла себя порога не переступать. Пусть все решится, когда придет время.

А Павел не переставая думал о Тоне и пришел к выводу, что лучшая награда за ее заботы о нем будет не поминать никогда и ни при каких обстоятельствах о прежнем. Пусть видит в нем товарища, такого же, как Андрей, Петя и другие.

В день воскресника Заварухин, поджидая Маврина, снова перебрал в уме все, что произошло. Те соображения и мысли, которыми он жил последнее время, оказались опрокинутыми. Он вновь путался и терялся, но чувствовал всем существом, что начинается другая жизнь, что вокруг него потеплело.

«Буду учиться!» Эти слова заставляли его непроизвольно улыбаться и снова переживать вину перед товарищами.

Услышав, как переговариваются на улице две женщины, несущие воду, — одна визгливым старушечьим, другая густым певучим голосом, — он вспомнил разговор между солдаткой Петровой и теткой Матреной Филимоновой. Разговор этот он и Тоня услыхали весною, когда кончали восьмой класс.

Был вечер, ребята возвращались с огородов. Они с Тоней присели на лавочку…

«Скажи на милость! — рассуждала Петрова. — Малый-то таштыпаевский бывало норовил в чужом огороде пошарить, а нынче пришел с двумя мальчонками помоложе да все гряды мне и вскопал!»

«Дак ведь, дорогая, — тянула нараспев баба-штейгер, — в комсомольский возраст взошел! И в школе нынче учат людям помогать. Директор Надежда Егоровна крепко на том стоит».

«Разве можно лучше похвалить школу, чем эта старуха? — сказала тогда Тоня. — Слышал: «школа учит людям помогать!»

«Когда я подумаю, что не одна наша школа этому учит, а все, сколько их у нас есть, мне так весело становится, таким гордым я делаюсь, что запеть хочется!» — отозвался Павел.

«Я понимаю… Это как у Маяковского: «Читайте, завидуйте…» Да?»

«Да, да! Вот смотрите: я учусь в лучшей школе мира — в школе, которая учит помогать людям, любить друзей, не щадить врагов и… не знаю, как дальше, я ведь стихов не пишу. Там хорошие должны быть слова. Хоть мы с тобой и не поэты, а сочиним когда-нибудь такую песню».

Песню не сочинили, потому что не умели и двух строчек срифмовать, но она звучала в них, и это было главное. Она усиливала радость, когда что-нибудь удавалось, и утешала, когда бывало трудно.

Вот эту-то песню он, видно, забыл, потерял… А если бы помнил, легче бы переносил свою беду. Разве его родная школа, товарищи изменились? Нет, все осталось прежним. Только раньше он сам помогал людям, теперь ему помогут, и эту помощь принять не стыдно, не зазорно…

Он дружески встретил пришедшего Маврина и спросил, почему тот не на воскреснике.

— А я с ночной смены… Выспался, потом все-таки зашел туда, поработал немного.

— Кто из наших там?

— Все, — отвечал Санька: — Андрюша с товарищами, девчата, Антонина Николаевна тоже.

— Ну садись, читай вслух условие задачи…

А на воскреснике продолжалась работа.

— Разгребайте, девушки, хорошенько, — учил дочь и Маню Николай Сергеевич. — Загрузка у вас неравномерная: то быстро парнишки песок подвезут, то медленней. В головке бутары может затор образоваться. А при заторе больше золота уйдет в хвост. Оно здесь, в отвалах, мелкое, пловучее.

— А вот вы из забоя породу подаете на промывательный прибор — там тоже заторы бывают? — спросила Маня.

— Там породу транспортер подает, он с одной скоростью двигается, загрузка-то равномерней.

Николай Сергеевич ушел, и девушки, почти не разговаривая, проработали до шести часов.

Вода стала поступать тише, и сердитый мастер Дровянников с дядей Егором пришли снимать металл с промывательного прибора. Для этого были подняты и отмыты уложенные в шлюзе трафаретки. Лежащие под трафаретками ворсистые маты тоже тщательно прополаскивали.

Теперь в шлюзе бутары остался тяжелый осадок — серый шлих. В серовато-черных каменных осколках поблескивали редкие желтоватые крупинки.

— Глянь-ка, и здесь золотинки с кварцем попадаются, — сказал дядя Егор Дровянникову.

— Девушкам рассказывай, а я слыхал, — угрюмо ответил мастер.

— А нам нечего и рассказывать! Мы знаем, что это такое, — задорно отозвалась Тоня, не любившая мастера за неприветливость и грубость.

— Что же это такое?

— Остатки кварцевой жилы. Когда-то она тут пролегала, потом разрушилась, и россыпь образовалась.

— То-то и оно! — наставительно сказал мастер дяде Егору. — Девчонка несмышленая, и то понимает. Была жила когда-то. Понимаешь? Бы-ла! А вы, старики, все воображаете, что она цела и обнаружится. Эх вы, мечтатели! — прибавил он презрительно.

— Отчего же не помечтать? — не обидевшись, сказал старый Конюшков. — Бывает и так, что не все коренное месторождение разрушается, часть-то остается.

— Тьфу! Толкуй с тобой! — сплюнул мастер. — Давай рукав! — крикнул он мальчишке-подручному.

Сильная струя воды смыла все, что осталось в шлюзе. Дядя Егор лопаточкой собрал шлих в ендовки — открытые железные ящики, похожие на корыта.

— Ну, можете шабашить, девчата, — проворчал Дровянников.

— Ты идешь, Тося? — спросила Заморозова.

— Иди, я дядю Егора к вашгерду провожу.

К доводному вашгерду — короткому широкому шлюзу — со всех сторон подходили съемщики с ендовками. Дядя Егор ласково отстранил стоявшую у головной части шлюза бледную маленькую девушку:

— Ну-ка, Зина, дай мне стариной тряхнуть, старательство вспомнить.

Тоне хотелось поговорить с Зиной, которую она запомнила после беседы о литературе в молодежном бараке, но, глядя на работу дяди Егора, она забыла о ней. В руках Конюшкова деревянный гребок с короткой ручкой двигался неуловимо быстро. Старик, не допуская шлих к концу шлюза, все время возвращал его к головке вашгерда. Гребок так и плясал в умелых стариковских руках.

Тоня забыла о времени и очнулась, когда отец дотронулся до ее плеча.

— Сейчас, сейчас, папа!

Дядя Егор уже уменьшил поток воды и разравнивал шлих.

Тоня рассказала отцу про воркотню Дровянникова.

— Чего он к дяде Егору вяжется?

— А это все то же, из-за чего я с Михаилом Максимовичем разошелся.

— Я помню, и ты не раз поминал, что попадаются золотники с кварцем.

— То-то, что попадаются. Как будто это показатель, что россыпи идут от кварцевой жилы… Да ведь бывает и так, что обманут эти кварцевые осколочки. Инженер на то и напирает. Вот прииск Веселый на Олёкме на эти признаки крепко надеялся. Люди мечтали, что богатую жилу найдут, ан нет! Шестой десяток лет там работают. Россыпь и россыпь, так она и идет, а жилы никакой не объявилось, хоть и искали.

— А у нас тоже ищут?

— Как не искать — ищут! — усмехнулся дядя Егор. — А мы с Николаем Сергеевичем по-стариковски думаем свое. Чем повсюду искать, деньги на разведку тратить — пощупать бы Лиственничку.

— Ну, а с директором об этом ты так и не говорил?

— Не выдержал, сказал как-то в удобную минутку. Был он у нас в шахте…

— Ну, и что же?

— Бодро так ко мне обернулся: «Думаем об этом, товарищ Кулагин, думаем»… Что — то больно долго думают, а дело ни с места.

После доводки на вашгерде шлих превратился из серого в черный. Это были мелкие частицы магнитного железняка, в которых отчетливо выделялись золотинки.

— Добро! — сказал Николай Сергеевич. — Повидалась со своим золотом? А теперь прощайся с ним. Сейчас его просушат, магнитом уберут железняк и понесут сдавать… А в тебе, однако, горняцкая кровь-то заговорила! Работала ты сегодня с огоньком.

— Да, знаешь, слышать разговоры о золоте — совсем не то, что намыть его своими руками. Я, кажется, завтра бы опять работать вышла!

Глава пятая

— А нашего полку убыло, слыхала?

— Да она, наверно, еще ничего не знает!

Этими восклицаниями встретили Тоню друзья, когда она вошла в школьную столярку.

Здесь заканчивался ремонт парт и столов. Новый учебный год школа должна была встретить в полном порядке.

Тут же Толя Соколов доделывал последние пособия, нужные Павлу. Выпускники любили сюда заходить по вечерам. Здесь пахло свежей краской, смолистыми стружками, и в кажущемся хаосе рабочего помещения был свой, особый уют. Столярка даже получила название: «клуб отъезжающих».

Сейчас, увидев ребят, разместившихся на верстаках, досках и просто на стружках, взглянув на взволнованную, раскрасневшуюся Лизу, Тоня поняла, что произошло какое-то важное событие. Петр Петрович заглядывал в окно столярки со двора. Он один казался по-обычному невозмутимо угрюмым.

— Ничего не знаю. Что случилось?

— Андрюха-то никуда не едет! В шахте остается!

— Правда?

Тоня с интересом посмотрела на Андрея. Лицо упрямое и довольное, только на Лизу поглядывает виновато.

— Ну, расскажи, расскажи, Андрейчик!

— Что же тут рассказывать? Остался в шахте, да и все.

— Видели нескладеху? — горячилась Лиза. — «Остался, да и все»! — передразнила она Андрея. Тебе что, шахта высшее образование даст?

— Погоди, Лизаветушка, — мягко останавливала подругу Женя. — Ты его запугала совсем.

— Именно, что запугала, — сказал неожиданно громко Андрей. — Слова сказать не даст! Ох, и тиранка, мироед, честное слово! Вот я вам сейчас расскажу, ребята, почему так получается… — Он помолчал, подбирая слова. — В общем, шахта для нас всех дело родное, правда? А для меня особенно.

И дед был старателем, и отец раньше старался, теперь забойщиком стал… Вы знаете, золото я мыл каждое лето. Только в сорок пятом на тракторе работал, тогда не мыл…

— Мыл, не мыл! — опять взвилась Лиза. — Чистый телок! Мычит, а толку никакого!

— Ладно, пусть я буду телок… Раньше все это по — ребячьи делалось. Главная цель была — намыть побольше, подработать… Ну, а нынче я самим делом увлекся. Такой азарт меня взял… Ребята, ведь по золоту ходим! Сколько возьмешь — все в дело пойдет. В шахтах теперь оборудование новое вводится, механизация… Я машины люблю… Ну, душа горит, охота пришла… Я же за книгами десять лет сидел, меня прииск учил, мне теперь поработать хочется, отплатить за свое ученье.

Андрей умоляюще посмотрел на товарищей, словно прося разрешения поработать.

— Но ведь ты больше пользы принесешь, если образованным станешь, — возразила Нина.

— Я разве против образования? — обиделся Андрей. — Увижу, что мне для дела знаний не хватает, — пойду учиться.

— Ты просто загордился. Вообразил, что без твоей помощи прииск план не выполнит! — фыркнула Лиза.

— Вот правильно! Это ты правильно… — вдруг обрадовался Мохов. — Да, кажется мне, что без меня не выполнит. Пусть смешно, но так я думаю. И почему я против себя должен идти, если хочется здесь остаться? Дружить, я думаю, мы не перестанем оттого, что Илка студент, а я, скажем, крепильщик…

— Нет, это-то чепуха явная, — сказал, хмурясь, Илларион — дружить мы никак не перестанем… И вообще, ребята, я Андрюшку понимаю.

— И я, — тихо сказала Тоня.

— Вы все поймете, если подумаете, — радостно сказал Андрей. — Ванька Пасынков тоже не едет.

— Как! Ваня?

Все обратились к Пасынкову. Ваня, бледное лицо которого за каникулы покрылась чуть заметным загаром, застенчиво улыбался, слушая спор.

— А мечтал-то! — возмутилась Лиза. — «Я географ! Я всю страну обследую!»

— И обязательно обследую. Что сказал — сделаю. Но я хочу всю страну, даже весь свет объездить, а своего края толком не знаю. Просто, мне кажется, неудобно, неловко для будущего географа-путешественника. Решил идти коллектором с геологической партией.

Этим летом в «посетительской», как назывался дом для приезжих, было особенно шумно и тесно. Одни геологи приезжали, другие собирались в горы, третьи возвращались из поездок. Сейчас там жила большая партия перед отправкой в дальнюю горную экспедицию.

— Нет, хорошо Иван придумал, — заявил Илларион вставая.

Он попробовал было пройтись по столярке, но, наткнувшись на чьи-то ноги, остановился.

— Ты сядь, Журавель, здесь все равно не разгуляешься, — ласково сказал Мохов, вспомнив детское прозвище Иллариона.

Рогальский сел.

— Вот почему хорошо, — продолжал он. — Вы помните, сколько знаний давали нам наши школьные походы? А Ваня с настоящей экспедицией пойдет, многому научится. Такому студенту цена будет выше, чем другим, которые прямо со школьной скамьи…

— Петр Петрович, почему вы молчите? Скажите ваше мнение, — взволнованно попросила Тоня.

Петр Петрович не спеша закурил.

— Я приветствую решение Пасынкова, — сказал он. — Ветерком его обдует, сильнее станет… И Мохов прав. Вы поймите это законное нетерпение поскорее для своей страны поработать. Чувство патриотическое.

— Выходит, Андрей и Ваня патриоты, а мы нет? — всплеснула руками Лиза.

— У вас, Лизавета Панкратьевна, как всегда, пересол, — возразил Петр Петрович. — Все мы патриоты, но каждый по-своему решает, где он в данное время будет больше на месте. Вот вы — будущий медик. Пока не выучитесь, лечить не сможете, верно? Соколов дома строить не сумеет без окончания института. Вам с амбулаторной няни начинать или Соколову с десятника — смысла нет. А в горном деле очень полезно азы пройти. Да вот Тонин отец, Николай Сергеевич… Откатчиком начал, а теперь понимает в работе не хуже инженера. Практикой этого добился. Сейчас, когда прииску так нужны люди, каждый человек — большая помощь. Вы и сами эго прекрасно понимаете. Вам просто досадно, что Мохова в Новоградске не будет.

Замечание Петра Петровича, видимо, понравилось Мохову. Он просиял.

— Ой, что вы! — воскликнула Лиза в смущении. — Я и тут досыта на него насмотрелась. Сокровище какое! А вы, Петр Петрович, — прибавила она в отместку, — стоите на воле, а дым пускаете в помещение. Вон Женя кашляет.

— Это возможно. Прошу извинить, — согласился Петр Петрович.

А Женя, покраснев и негодующе взглянув на Лизу, зашептала ей:

— Как ты нетактично!.. У меня просто бронхит.

— Люблю Женю за бойкость! — выпалил Петя.

Женя еще больше покраснела. Ребята захохотали.

— А вы, девушки, как свою судьбу решили? — спросил Петр Петрович Маню Заморозову и Стешу Сухих. Обе они смирно сидели в углу на куче стружек и не вступали в разговор.

— Мы тоже в Новоградск скоро поедем, — объявила Маня, вставая и отряхивая платье.

— Значит, учиться надумали?

— Да нет… Будем на работу устраиваться.

— На какую?

— Не знаю еще. Там посмотрим…

— Вот этого я не понимаю! — вмешалась Тоня. — Зачем ехать в Новоградск, заново устраиваться, когда работы здесь непочатый край!

— А что здесь хорошего-то? — вызывающе спросила Заморозова. — Кроме клуба, пойти некуда. Там и театры и…

— Позвольте, позвольте, — хмурясь, перебил ее Петр Петрович. — Вы для того разве школу кончали, чтобы по театрам и клубам ходить? Развлечения приятны после работы, а вы даже не знаете, какая работа вас привлекает.

— Что же ты, Степанида? — спросил Рогальский Стешу. — Всегда так любила Таежный…

— Да, я люблю… — смущенно ответила она. — От Мани отставать не хочется. Она говорит: в городе весело заживем.

— Весело везде можно жить, коли на душе хорошо! — сердито сказала Тоня. — Вы знаете, что для прииска сейчас время ответственное, и хотите в такие дни его бросить, веселой жизни искать… Это уж дезертирство какое-то, по-моему!

— Ладно! Хватит нравоучений! — отрезала Заморозова. — Десять лет ты меня критиковала. Плохо урок выучишь — ленивая, оденешься получше — легкомысленная, задание не успеешь выполнить — несознательная… Уж теперь позволь своим умом жить, без чужих советов.

Ребята негодующе зашумели, и даже Стеша укоризненно сказала Мане:

— Что же на Антонину сердишься? Она не со зла говорит.

— Ладно! Других учить нетрудно: оставайся на прииске, работай здесь, людей мало… Что же сама не остаешься, в Москву едешь? — ядовито спросила Заморозова.

— Странное дело: Тоня — медалистка!

— Как ты училась и как она!

— Да если бы ты на учебу ехала, тебе никто слова бы не сказал!

— Ты уверена, что не останусь? — вдруг побледнев, сказала Тоня. — А если останусь и в шахту работать пойду?

— Будет чушь-то городить! — в сердцах бросила Заморозова. — Пошли, Степанида!

Она ушла и увела расстроенную Стешу.

— А ты тоже хороша! Все меня горячкой называешь, а сама какими словами бросаешься! — напустилась на Тоню Лиза.

Тоня промолчала. Она знала, что товарищи ждут объяснения ее внезапных слов, но ничего не могла сказать.

Понемногу разговор перешел на другое. Видимо, все, как Лиза, решили, что Тоня погорячилась и сболтнула лишнее.

Неожиданно в дверях столярки появилась озабоченная Анна Прохоровна.

— Ты что, мама? — встрепенулась Лиза.

— Боязно, Лиза, что-то. Степы до сих пор нет, отец на работе…

— Как нет Степы? Да разве он не спит?

— Нету. Время одиннадцать. Всегда уж храпит в это время.

— У Мухамета ты была?

— Была. Да вот он сам тут. Не заходил Степа к ним. И Митхата нет.

— Нет мальчишки, — подтвердил стоявший за Анной Прохоровной Мухамет. — Пришел часов в восемь, рубашка рваная, лицо царапано… Говорит — в лесу был. Я ругал его, велел ужинать и спать ложиться. Он взял кусок хлеба, две таранки. Я думал, он есть будет, — в огород ушел. Прихожу — опять нету, убежал.

— Ну, запоздали сегодня, никак расстаться не могут.

— Ты уж иди домой, Лиза, что-то боязно… — повторила Анна Прохоровна.

— Хорошо, иду, мама.

Лиза сама забеспокоилась. Встревожился и Петр Петрович.

— Давайте, товарищи, проводим Лизавету Панкратьевну.

Пришли к Моргуновым, долго сидели в маленькой Лизиной комнате. Степы не было.

— Помогите, ребята. Надо идти искать непутевого, — чуть не плача, говорила Анна Прохоровна.

— Вы не волнуйтесь, — утешал ее Петр Петрович. — Ребята момента