загрузка...

Далекие горизонты (fb2)

- Далекие горизонты (пер. Ирина Гавриловна Гурова, ...) (и.с. Золотая библиотека фантастики) 2.17 Мб, 626с. (скачать fb2) - Энн Маккефри - Нэнси Кресс - Фредерик Пол - Дэвид Брин - Дэн Симмонс

Настройки текста:



Далекие горизонты (сборник)

Урсула ле Гуин Экумена: Музыка Былого и рабыни Old Music and the Slave Women (перевод И.Гуровой)

Действие большинства моих научно-фантастических произведений происходит в пределах одной истории будущего. Поскольку оно слагалось без плана вместе с романами и рассказами, в нем имеются некоторые вопиющие несоответствия, но общая схема такова: жители планеты Хейн колонизировали весь рукав Ориона в нашей галактике около миллиона лет назад. Все виды людей, открытые к данному времени, являются потомками хейнских колонистов (нередко генетически измененными для условий колонизируемой планеты или по иным причинам).

После этой экспансии хейниты на сотни тысячелетий замкнулись на Хейне, предоставив своим разбросанным по галактике отпрыскам самим во всем разбираться.

Когда земляне начали исследовать близлежащий космос с помощью субсветовых космолетов и анзибля — аппарата мгновенной связи, они встретились с хейнитами, которые теперь вновь разыскивали своих потерянных родичей. Была создана Лига Миров (см, романы «Мир Роканнона», «Планета Изгнания», «Город Иллюзий»). Лига разрослась и сложилась в эгалитарное содружество планет и народов, получившее название «Экумена», которым руководили с Хейна так называемые стабили, а мобили отправлялись исследовать неизвестные планеты, собирать сведения о новых расах, а также служить посланниками и послами для планет — членов содружества.

«Экуменские» романы включают «Левую руку тьмы», «Слово для „леса“ и „мира“ одно» и «Обездоленного». В Экумене происходит действие большинства рассказов в научно-фантастических сборниках «Двенадцать румбов ветра» и «Роза ветров», последних трех рассказов «Рыбака Внутреннего моря» и в «Четырех путях прощения».

Эта последняя книга посвящена планетам Верел и Йоуи. На Вереле тридцать пять веков назад агрессивная чернокожая раса подчинила себе светлокожие северные расы и создала общество и экономику, базирующиеся на рабстве и кастах, определяемых цветом кожи. Первый контакт с Экуменой напугал ксенофобичных верелиан, толкнул их на стремительное создание космолетов и новых видов оружия, а заодно и на колонизацию Йоуи, соседней, более близкой к Солнцу планеты, которую они эксплуатировали с помощью интенсивного рабского труда. Вскоре после того, как Верел наконец допустил на свою планету дипломатов Экумены, на Йоуи вспыхнуло восстание рабов. После тридцати лет войны Йоуи добилась независимости от Вое-Део, доминирующего государства на Вереле. Общество Вое-Део было дестабилизировано освобождением Йоуи, а также новыми перспективами, предлагаемыми Экуменой. Через несколько лет восстание рабов в Вое-Део столкнуло «владельцев» с «движимостями» в беспощадной гражданской войне. Действие этого рассказа происходит в конце войны.


Урсула Ле Гуин


Глава разведывательной службы при экуменском посольстве на Вереле, носящий на родной планете имя Сохикелуэнянмеркерс Эсдан, а в Вое-Део известный под прозвищем Эсдардон Айа, или Музыка Былого, изнывал от скуки. Потребовалось три года гражданской войны, чтобы ввергнуть его в скуку, но теперь он дошел до того, что свои доклады на Хейн по анзиблю подписывал «глава службы глупости при посольстве».

Однако ему удалось сохранить некоторые тайные связи с друзьями в Городе Свободы даже после того, как легитимное правительство заблокировало посольство, не позволяя никому и никакой информации попадать туда или выходить оттуда. На третье лето войны он пришел к послу с просьбой. Командование Армии Освобождения, лишенное возможности поддерживать нормальную связь с посольством, обратилось к нему с вопросом (каким образом, поинтересовался посол, через одного из поставщиков провизии, ответил он), не разрешит ли посольство одному-двум своим сотрудникам проскользнуть за линию блокады, чтобы вести переговоры с членами командования, показываться с ними на людях, демонстрируя, что вопреки лживой пропаганде и дезинформации, вопреки тому, что посольство изолировано в Гитограде, его штат не принудили поддерживать легитимистов, и оно остается нейтральным, готовым иметь дело с законными властями обеих сторон.

— Гитоград? — переспросил посол. — А, не важно! Но как вы туда доберетесь?

— Вечная проблема с Утопией, — сказал Эсдан. — Ну, если никто не станет особенно всматриваться, контактных линз окажется достаточно. Вся сложность в том, как перебраться через Раздел.

Заметная часть огромной столицы физически сохранилась: правительственные здания, фабрики и склады, университет, туристические приманки — Великое Святилище Туаль, Театральная улица. Старый рынок с его любопытными выставочными помещениями и величественный Аукционный зал, которым перестали пользоваться с тех пор, как продажа и сдача в аренду движимостей переместились в электромагнитную биржу. Бесчисленные улицы, авеню и бульвары, пропыленные парки, где раскидистые бейя ласкают взгляд лиловыми цветками. Мили и мили магазинов, складские помещения, заводы, железнодорожные пути, многоквартирные дома, особняки, профсоюзные поселки, предместья, пригороды, окраины. Значительная часть всего этого сохранилась в неприкосновенности, и по-прежнему там обитали почти пятнадцать миллионов человек, но единство сложного организма разрушилось. Связи были разорваны. Взаимодействие прекратилось. Мозг после инсульта.

Крупнейшее разрушение было зверским: удар топором по живому телу — ничейная шириной в километр полоса взорванных зданий, заваленных улиц, обломков и мусора. К востоку от Раздела находилась территория легитимистов

— центр, правительственные учреждения, посольства, банки, коммуникационные башни, университет, большие парки и богатые кварталы, дороги к арсеналу, казармы, аэропорты и космопорт. К западу от Раздела находился Город Свободы, Пылеград, Освобожденная территория: фабрики, профсоюзные поселки, общежития арендных, улицы со старыми особняками гареотов, бесконечные лабиринты улочек, в конце концов выводящие на пустыри. И ту и другую стороны Раздела пересекали магистрали, сливающиеся в важнейшее шоссе Восток — Запад, теперь мертвое.

Освобожденцы успешно вывели его из посольства и преодолели большую часть Раздела. И он и они набрались опыта в былые дни, когда переправляли беглых движимостей на Йоуи — на свободу. Ему даже понравилось, что его переправляют, а не он переправляет, и он обнаружил, что это куда страшнее и все же спокойнее, поскольку он ни за что не отвечает. Посылка, а не почтальон. Но где-то в цепи оказалось ненадежное звено.

В Раздел они вошли пешком, пробрались вглубь и остановились перед ветхим фургончиком, который стоял на севших покрышках между стен выпотрошенного дома. Из-за руля позади растресканного перекошенного ветрового стекла ему ухмыльнулся шофер. Проводник кивнул ему на кузов. Фургончик рванулся вперед, как охотничья кошка, и понесся зигзагами между развалинами. Раздел почти уже остался позади, когда фургончик дернулся, полуразвернулся и остановился. Послышались крики, выстрелы, задние дверцы распахнулись, и на него набросились какие-то люди.

— Полегче, — сказал он. — Полегче.

Потому что они ухватили его, заломили ему руки за спину. Потом рывком вытащили наружу, сорвали пальто, всего ощупали в поисках оружия и отвели к машине, остановившейся рядом с фургончиком. Он попытался заглянуть в фургончик, проверить, жив ли шофер, но его тут же затолкали в машину.

Это был старый правительственный лимузин, темно-красный, широкий и длинный, предназначенный для парадов, для того, чтобы возить владельцев больших поместий на заседания Совета или послов из космопорта. Салон был снабжен занавеской, отделявшей мужчин от женщин, а место шофера было полностью отгорожено, чтобы пассажиры не вдыхали воздух, выдохнутый рабом.

Его руку держали заломленной за спину, пока его не швырнули головой вперед в машину, и единственной его мыслью, когда он оказался на сиденье между двух мужчин напротив еще трех, было: «Я становлюсь стар для подобного».

Он сидел неподвижно, давая улечься страху и боли, не готовый пошевелиться, даже чтобы потереть ноющее плечо, не смотря на лица напротив и лишь уголком глаза следя за улицами. Два взгляда исподтишка — и он убедился, что они миновали улицу Рей и направляются на восток, оставляя город позади. Только тут он поймал себя на надежде, что его везут в посольство. Ну и дурень же!

Все улицы были в полном их распоряжении. Только пешеходы ошеломленно смотрели им вслед, когда они проносились мимо. Теперь они мчались по широкому бульвару все так же на восток. Хотя его положение было на редкость скверным, он все еще ощущал пьянящую радость от того, что вырвался из стен посольства на воздух, в мир, и движется — движется с большой скоростью.

Он осторожно поднял руку и помассировал плечо. С той же осторожностью посмотрел на сидящих рядом и напротив. Все были темнокожие, двое — иссиня-черные. Двое из троих напротив — совсем молодые парни. Лица свежие и замкнутые. Третий — веот третьего ранга, ога. Его лицо дышало той спокойной непроницаемостью, которая культивировалась кастой веотов. Эсдан перехватил его взгляд, и оба тотчас отвели глаза.

Эсдану нравились веоты. Они виделись ему — не только рабовладельцы, но и воины — частью былого Вое-Део, представителями вымирающего вида. Дельцы и бюрократы выживут и будут процветать и в эпоху Освобождения, а также, без сомнения, найдут солдат воевать за них. Но каста воинов обречена. Их кодекс верности, чести и аскетизма был слишком похож на кодекс их рабов, с которыми они делили поклонение Ками — Меченосцу и Крепостному. Как долго продержится этот мистицизм страдания после Освобождения? Веоты представляли собой бескомпромиссные рудименты нестерпимого режима. Он всегда им доверял и редко обманывался в своем доверии.

Ога был очень черен и очень красив, как Тейо, веот, который особенно нравился Эсдану. Тейо покинул Верел задолго до войны, отправился на Терру и Хейн со своей женой, которая вот-вот станет мобилью Экумены. Через несколько столетий. Через долгое-долгое время после войны, через долгое время после смерти Эсдана. Если только он не решит последовать их примеру

— вернуться назад, вернуться домой.

Праздные мысли. Во время революции не выбирают. Тебя несет — пузыречек пены в бешеном каскаде, искорка костра, невооруженный с семерыми вооруженными людьми в машине, которая мчится по широкому пустому Восточному магистральному шоссе… Они покидают город, направляются в Восточные провинции. Легитимное правительство Вое-Део теперь довольствовалось половиной столицы и двумя провинциями, в которых семь человек из восьми были тем, что восьмой — их владелец — называл движимостями.

Двое на переднем сиденье о чем-то говорили; но в салон владельца их голоса не доносились. Круглоголовый человек справа от Эсдана невнятным голосом что-то спросил огу напротив него. Тот кивнул.

— Ога, — сказал Эсдан.

Ничего не выражающие глаза веота встретились с его глазами.

— Мне надо помочиться.

Веот ничего не ответил и отвел глаза. Некоторое время все молчали. Шоссе, по которому они ехали, тут было разворочено во время боев в первый год Восстания или просто не подновлялось с тех пор. Толчки и тряска плохо действовали на мочевой пузырь Эсдана.

— Пусть трахнутый белоглазый обмочится, — сказал один из парней другому, и тот улыбнулся, не разжимая губ.

Эсдан взвесил возможные ответы — добродушный, шутливый, безобидный, не вызывающий — и не сказал ни слова. Этим двоим требовался только предлог. Он закрыл глаза и попытался расслабиться, ощущая боль в плече, боль в мочевом пузыре лишь слегка, отвлеченно.

Человек слева от него, которого он видел смутно, сказал в переговорник:

— Шофер, остановись вон там.

Шофер кивнул. Машина затормозила и, трясясь, как в лихорадке, съехала на обочину. Они все вылезли наружу. Эсдан увидел, что его сосед слева — тоже веот, но второго ранга. Задьо. Один из парней ухватил Эсдана за плечо, другой прижал пистолет к его печени. Остальные стояли на пыльной обочине и мочились в пыль, на щебень, на корни, чахлых деревьев. Эсдан сумел расстегнуть ширинку, но его ноги затекли и подгибались, а парень с пистолетом обошел его и теперь стоял прямо перед ним, целясь в его член, где внутри мочеиспускательного канала возник узел боли.

— Попятьтесь, — сказал он досадливо. — Я не хочу забрызгать вашу обувь.

Но парень шагнул вперед и упер пистолет ему в пах. Задьо чуть поднял руку. Парень попятился на шаг. Эсдан содрогнулся и внезапно пустил фонтанирующую струю. Даже в агонии облегчения он обрадовался, что заставил парня отступить на два шага.

— Ну, прямо почти человеческий, — сказал парень.

Эсдан с тактичной быстротой убрал свой инопланетянский член и застегнул брюки. Контактные линзы прятали белки его глаз, а одет он был точно арендный, в широкую грубую одежду тускло-желтого цвета — единственно разрешенного городским рабам. Таким же тускло-желтым было и знамя Освобождения. Не тот цвет здесь. И тело под одеждой было не того цвета.

Прожив на Вереле тридцать три года, Эсдан привык, что его боятся и ненавидят, но прежде он ни разу не оказывался в полной власти тех, кто боялся и ненавидел его. Щитом ему служила Эгида Экумены. Каким же он был глупцом, что покинул посольство, где хотя бы был в безопасности, и позволил себе попасть в руки этих отчаявшихся защитников проигранного дела, которые могут причинить много вреда не только ему, но и через него. На какую степень сопротивления и выносливости он способен? К счастью, самыми страшными пытками им не вырвать у него сведения о планах Освобождения, поскольку он не имеет ни малейшего понятия о том, что предпринимают его друзья. Но все равно, какой глупец!

Снова в машине, стиснутый на сиденье, видя перед собой только нахмуренные лица парней и непроницаемо-бдительное лицо оги, он опять закрыл глаза. Шоссе дальше было ровным. Убаюканный скоростью и безмолвием, он погрузился в послеадреналиновую дрему.

Когда он совсем проснулся, небо было золотым, и две маленькие луны поблескивали над безоблачным закатом. Они тряслись по боковому шоссе, которое вилось между полями, плодовыми садами, лесными посадками, плантациями строительного тростника. Потом большой поселок полевых движимостей, еще поля, еще поселок. Они остановились у барьера, охраняемого одним вооруженным мужчиной, который мельком оглядел машину и махнул, чтобы они проезжали. Теперь дорога вела через огромный всхолмленный парк. Все это выглядело тревожно знакомым. Кружево древесных ветвей на фоне неба, извивы дороги среди рощ и поля. Он знал, что вон за той грядой холмов струится река.

— Ярамера! — сказал он вслух.

Ответом было молчание.

Много лет.., десятилетия тому назад, когда он пробыл на Вереле примерно год, сотрудников посольства пригласили в Ярамеру, крупнейшее поместье в Вое-Део. «Алмаз Востока». Образчик производительного рабского труда. Тысячи движимостей трудились на полях, фабриках и в мастерских поместья, остальное время проводя в огромных обнесенных стенами поселках, почти маленьких городах. Повсюду чистота, порядок, прилежность, мир и покой. И дом на холме над рекой — дворец с тремя сотнями комнат, бесценная мебель, картины, статуи, музыкальные инструменты — он вспомнил концертный зал со стенами стеклянной мозаики на золотом фоне, алтарь Туаль, огромный цветок, вырезанный из душистой древесины…

Теперь они ехали вверх по склону к этому дому. Машина повернула. Он мельком увидел почерневшие балки на фоне неба.

Парням позволили вновь за него взяться: вытащить из машины, выкрутить ему руку, толкать и пихать его вверх по ступенькам. Стараясь не сопротивляться, не ощущать того, что они делали с ним, он смотрел по сторонам. Центральная часть и южное крыло огромного здания превратились в развалины с проваленной крышей. Сквозь черный оконный проем желтело ясное небо. Даже тут, в самом сердце Закона рабы восстали. Три года назад в то первое страшное лето, когда были сожжены тысячи господских домов, поселки, городки, города. Четыре миллиона погибших. Он не знал, что Восстание добралось даже до Ярамеры. С реки не поступало никаких известий.

Все это промелькнуло у него в уме с необычайной быстротой и ясностью, пока они тащили его вверх по невысоким ступенькам к северному крылу дома, держа под прицелом пистолетов, словно думали, что шестидесятидвухлетний человек, у которого совсем затекли ноги после нескольких часов неподвижности в машине, способен вырваться и броситься бежать — здесь, на триста километров внутри их территории. Он думал стремительно и замечал все.

Это крыло, соединенное с центральной частью дома длинной аркадой, сохранило крышу, но когда они вошли в вестибюль, он увидел голые каменные стены. Покрывавшие их резные деревянные панели сгорели дотла. Грязные доски заменили паркет или закрывали мозаичную плитку. Никакой мебели. В опустошении и грязи высокий зал был прекрасен — пустой, залитый ясным вечерним светом. Оба веота прошли вперед и что-то доложили людям в дверном проеме, за которым прежде была парадная гостиная. Он ощущал веотов как своих защитников и надеялся, что они вернутся. Но нет. Один из парней продолжал заламывать ему руку за спину. К нему направился грузный толстяк, не спуская с него глаз.

— Вы инопланетянин, которого называют Музыка Былого?

— Я хейнит и ношу это имя здесь.

— Господин Музыка Былого, вы знаете, что покинув ваше посольство в прямое нарушение договора между вашим послом и правительством Вое-Део, вы тем самым лишились дипломатической неприкосновенности. Вас можно арестовать, допросить и надлежащим образом покарать за те нарушения гражданского кодекса или преступные сношения с мятежниками и врагами государства, в которых вы будете изобличены.

— Я знаю, что так вы оцениваете мое положение, — сказал Эсдан. — Но вам следует учитывать, что посол и стабили Экумены Миров считают меня защищенным и дипломатической неприкосновенностью, и законами Экумены.

Почему бы и не попробовать? Но его ложь даже не выслушали. Отбарабанив свое заявление, грузный толстяк отвернулся, и парни снова ухватили Эсдана. Его протащили через дверные проемы и коридоры, которые он теперь почти не видел из-за боли, потом вниз по каменным ступенькам через широкий мощеный двор, втолкнули в какое-то помещение, чуть окончательно не вывихнув ему руку, ударом под колени повалили на пол, а потом они захлопнули за собой дверь, оставив его валяться на животе в полном мраке.

Он прижался лбом к локтю и лежал, дрожа, слушая свое всхлипывающее дыхание.


***

Позднее ему помнилась эта ночь и кое-что из последовавших дней и ночей. Он так никогда и не узнал, пытали его, чтобы сломить, или же он просто служил объектом бесцельной жестокости и злобы, своего рода игрушкой для молодых парней. Были пинки, побои, море боли, но его память мало что о них сохранила, если не считать клетки-укоротки.

Он слышал про эти клетки, читал о них. Но ни разу ни одной не видел. Он ведь ни разу не побывал внутри поселка движимостей. В поместьях Вое-Део иностранным гостям не показывали рабские поселки. В домах владельцев им прислуживали домашние рабы.

Поселок был маленький — не больше двадцати хижин на женской стороне, три длинных дома на воротной стороне. Тут помещались две сотни рабов, которые содержали в порядке дом и колоссальные сады Ярамеры. По сравнению с полевыми рабами они находились в привилегированном положении. Однако от наказаний это их не освобождало. Столб для порки все еще торчал возле высокой стены у открытых ворот с перекошенными створками.

— Там? — сказал Немео, тот, который всегда выкручивал ему руку.

— Нет, вон она, — сказал второй, Алатуаль, и в радостном возбуждении побежал вперед, чтобы спустить на землю клетку-укоротку, которая висела под главной караульной башней с внутренней стороны стены.

Труба из толстой проржавелой стальной сетки, заваренная с одного конца и запирающаяся с другого. Она свисала с цепи на единственном крюке. Спущенная на землю, она выглядела ловушкой, рассчитанной на не очень крупных зверей. Парни сорвали с него одежду и загнали в нее ползком головой вперед с помощью электрических бодил, предназначенных для подбодрения ленивых полевых рабов, — они играли с этими инструментами последние два-три дня. Они визжали от смеха, толкая его, прижимая бодила к его заднему проходу и мошонке. Он заполз в клетку и скорчился в ней вниз головой. Согнутые руки и ноги были плотно прижаты к телу. Парни захлопнули дверцу, защемив его голую ступню и причинив ему оглушающую боль, а потом подняли клетку на прежнее место. Она раскачивалась, как маятник, и он цеплялся за проволоку скрюченными пальцами. Открыв глаза, он увидел, что земля качается метрах в семи-восьми под ним. Через какое-то время клетка замерла в неподвижности. Пошевелить головой он не мог. Ему была видна земля внизу под клеткой-укороткой, а скашивая глаза до предела, он мог обозреть значительную часть поселка.

В прошлые дни внизу толпились бы люди для назидательного урока: раб в клетке-укоротке. Там стояли бы дети, чтобы наглядно усвоить, что ожидает служанку, забывшую какое-то поручение, садовника, испортившего черенок, плотника, огрызнувшегося на босса. Теперь же там не было никого. Никого на всем пыльном пространстве. Засохшие огородики, маленькое кладбище в глубине женской стороны, ров между двумя сторонами, тропки, чуть зеленеющий круг травы прямо под ним — и нигде никого. Его палачи постояли, смеясь и болтая, потом это развлечение им надоело, и они ушли.

Он попытался изменить положение своего тела, но сумел пошевелиться лишь чуть-чуть. И от каждого движения клетка раскачивалась. Его затошнило, и страх, что он упадет на землю, все рос. Он не знал, насколько надежен единственный крюк. Его ступня, зажатая в дверце, болела так, что он был бы рад потерять сознание, но как ни кружилась у него голова, сознание его не покидало. Он попытался дышать так, как научился давным-давно на другой планете — спокойно, ровно. Но на этой планете в этой клетке у него ничего не получилось. Легкие были стиснуты грудной клеткой, и каждый вдох был пыткой. Он думал уже только о том, как бы не задохнуться. Он пытался не поддаться панике. Он пытался хотя бы сохранить ясность мыслей, но ясность мыслей была невыразимо мучительной.

Когда солнечный свет добрался до этой части поселка и обрушился на него, головокружение перешло в тошноту. И вот тогда он начал на минуты терять сознание.

Была ночь, был холод, и он старался вообразить воду. Но воды не было. Позже он заключил, что пробыл в клетке-укоротке двое суток. Он помнил, как проволока ободрала его обожженную солнцем кожу, когда его вытаскивали из клетки, шок от холодной воды, которой его обдали из шланга. На мгновение он обрел ясность мысли, воспринял себя как куклу, маленькую, тряпичную, валяющуюся в грязи, а вокруг люди говорили и кричали о чем-то. Затем его унесли в подвал или стойло — туда, где снова были мрак и тишина, но только он все еще висел в клетке-укоротке, поджариваясь в ледяном огне солнца, замерзая в своем горящем теле, все туже и туже стягиваемом четкой сеткой из проволоки боли.

В какой-то момент его перенесли на кровать в комнате с окном, но он все еще болтался в клетке-укоротке высоко над пыльной землей, над двором пылевиков, над зеленоватым кругом травы.

Задью и толстяк были там, и их там не было. Крепостная с землистым лицом, съежившаяся, дрожащая причиняла ему боль, стараясь наложить мазь на его обожженные руку, ногу и спину. Она была там, и ее там не было. Солнце светило в окно, он снова и снова чувствовал, как сетка защемляет его ступню.

Темнота приносила облегчение. Он почти все время спал. Дня через два-три он уже мог сидеть в постели и есть то, что приносила ему перепуганная крепостная. Солнечные ожоги подживали, боль смягчалась. Ступня чудовищно распухла — кости в ней были сломаны, — но пока ему не требовалось встать, значения это не имело. Он дремал, уносился куда-то. Когда вошел Райайе, он его сразу узнал.

Они встречались несколько раз до Восстания. Райайе был министром иностранных дел при президенте Ойо. Какой пост он занимал теперь в Легитимном правительстве, Эсдан не знал. Для верелианина он был низок ростом, но широкоплеч и плотно сложен, с иссиня-черным глянцевым лицом и седеющими волосами. Внушительный человек. Политик.

— Министр Райайе, — сказал Эсдан.

— Господин Музыка Былого. Как вы любезны, что помните меня! Сожалею о вашем нездоровье. Надеюсь, здешние люди удовлетворительно ухаживают за вами?

— Благодарю вас.

— Когда я услышал о вашем нездоровье, то справился о враче. Но тут есть только ветеринар. Никакого обслуживающего персонала. Не то, что в былые дни! Какая перемена! Жалею, что вы не видели Ярамеру в ее прежнем блеске.

— Я ее видел. — Голос у него был слабым, но звучал естественно. — Тридцать два — тридцать три года назад. Достопочтенные господин и госпожа Анео пригласили сюда сотрудников нашего посольства.

— Неужели? Значит, вы представляете себе, как тут было раньше, — сказал Райайе, опускаясь в единственное кресло, старинное, великолепное, без одной ручки. — Больно видеть все это, увы! Наибольшие разрушения претерпел дом. Все женское крыло и парадные апартаменты сгорели, однако сады уцелели, слава Владычице Туаль. Они ведь были разбиты самим Мененья четыреста лет назад. И работы в полях продолжаются. Мне сказали, что в распоряжении поместья остались еще почти три тысячи движимостей. Когда с беспорядками будет покончено, восстановить Ярамеру будет куда легче, чем многие другие великие поместья. — Он посмотрел в окно. — Какая красота! И домашние Анео, знаете ли, славились своей красотой. И выучкой. Потребуется много времени, чтобы вновь достичь такой меры совершенства.

— Несомненно.

Верелианин посмотрел на него с благожелательным вниманием.

— Полагаю, вы недоумеваете, почему вы здесь?

— Не особенно, — вежливо ответил Эсдан.

— Да?

— Поскольку я покинул посольство без разрешения, думаю, правительство сочло нужным присмотреть за мной.

— Некоторые из нас были рады услышать, что вы покинули посольство. Сидеть там взаперти — какое напрасное растрачивание ваших талантов.

— А! Мои таланты! — сказал Эсдан, небрежно пожав плечами. Весьма болезненное движение. Но морщиться он будет после. А пока он испытывал большое удовольствие. Он всегда любил фехтовать.

— Вы очень талантливый человек, господин Музыка Былого. Самый мудрый, самый проницательный инопланетянин на Вереле — так однажды отозвался о вас достопочтенный господин Мехао. Вы работали с нами.., да и против нас куда более плодотворно, чем кто-либо другой из других миров. Между нами существует взаимное понимание. Мы способны разговаривать. Я верю, что вы искренне желаете добра «нашему народу, и если я предложу вам способ послужить ему — надежду покончить с этими ужасными раздорами, вы, конечно, им воспользуетесь.

— Буду надеяться, что окажусь годен для этого.

— Для вас важно, если будет сочтено, что вы поддерживаете одну из сторон, или вы предпочтете остаться нейтральным?

— Любое действие поставит мою нейтральность под сомнение.

— То, что вас похитили из посольства мятежники, не свидетельствует о вашей симпатии к ним.

— Словно бы так.

— Но как раз об обратном.

— Да, можно расценить и так.

— Вполне. Если вы пожелаете.

— Мои пожелания не имеют никакого веса, министр.

— Нет, они имеют очень большой вес, — господин Музыка Былого. Однако вы были больны, я вас утомляю. Продолжим нашу беседу завтра, э? Если пожелаете.

— Разумеется, министр, — сказал Эсдан с вежливостью, граничащей с подобострастием. Тон этот, как он знал, действовал на таких людей, более привыкших к угодливости рабов, чем к обществу равных. Никогда не путавший гордость с грубостью, Эсдан, как и большинство его единоплеменников, был склонен оставаться вежливым в любых обстоятельствах, допускающих это, и очень не любил обстоятельства, этого не допускающие. Простое лицемерие его не трогало. Он сам был более чем способен на него. Если люди Райайе его пытали, а Райайе напускает на себя вид полной неосведомленности, Эсдан ничего не добился бы, заявив о пытках.

Собственно, он радовался, что его не вынуждают говорить о них, и надеялся не думать о них. За него о них думало его тело, помнило их со всей точностью каждым суставом и каждой мышцей. Ну а потом он будет думать о них до конца своих дней. Он узнал много такого, о чем не знал раньше. Он полагал, что понимает ощущение беспомощности. Теперь он знал, что ошибся.

Когда пришла испуганная женщина, он попросил ее послать за ветеринаром.

— На мою ногу нужно наложить лубки.

— Да, он поправляет руки крепостным, хозяин, — прошептала она, съеживаясь. Движимости здесь говорили на архаичном диалекте, трудном для понимания на слух.

— Ему можно войти в дом? Она покачала головой.

— Кто-нибудь тут может наложить их?

— Я поспрошаю, хозяин, — прошептала она. Вечером пришла старая крепостная. Морщинистое, опаленное, суровое лицо и никакого испуга. Едва увидев его, она прошептала:

— Великий Владыка!

Но позу почтения приняла небрежно и осмотрела его» ступню с безразличием хирурга. Потом сказала:

— Если вы разрешите мне наложить повязку, хозяин, все заживет.

— А что сломано?

— Пальцы. Вот эти. Может, еще косточка вот тут. В ступнях косточек полным-полно.

— Пожалуйста, наложи повязку.

И она наложила, наматывая полосы ткани туго и ровно, пока его ступня не застыла в полной неподвижности под естественным углом.

— Когда будете ходить, господин, опирайтесь на палку, а на землю становитесь только пяткой. Он спросил, как ее зовут.

— Гейна, — сказала она и, произнося свое имя, посмотрела ему прямо в лицо сверлящим взглядом — большая дерзость для рабыни. Вероятнее всего, ей захотелось рассмотреть его инопланетянские глаза, после того как его тело, пусть и непривычного цвета, оказалось самым обыкновенным — и косточки в ступне, и все прочее.

— Спасибо, Гейна. Благодарю тебя и за твое умение и за твою доброту.

Она чуть присела, но не склонилась в поклоне и вышла из комнаты. Она сама хромала, но спину держала прямо. «Все бабушки бунтовщицы», — сказал ему кто-то давным-давно, еще до Восстания.

На следующий день он смог встать и доковылял до кресла без ручки. Некоторое время он сидел и смотрел в окно.

Комната была на втором этаже и выходила окнами на сады Ярамеры — расположенные террасами цветники, аллеи, лужайки и цепь декоративных прудов, каскадами спускающихся к реке, — хитросплетенный узор изгибов и плоскостей, растений и дорожек, земли и тихих вод, обрамленный широким живым изгибом реки. Все части садов слагались в единое целое, незаметно устремленное к гигантскому дереву на речном берегу. Оно, несомненно, уже было могучим четыреста лет назад, когда создавались сады. Оно уходило в небо довольно далеко от обрыва, но ветви простирались далеко над водой, а в его тени уместилась бы целая деревня. Трава на газонах пожухла и обрела оттенок светлого золота. Река и пруды отливали туманной голубизной летнего неба. Цветники были неухожены, кусты не подстригались, но еще не заросли бурьяном. Сады Ярамеры были невыразимо прекрасны в своей пустынности. Пустынность, одичание, забвение — все эти романтичные слова шли им. Но кроме того, они были зримыми и величественными, и полными покоя. Их создал рабский труд. Их красота и покой были порождены жестокостью, бесправием, страданиями. Эсдан был с Хейна и принадлежал к очень древней расе — расе, которая тысячи раз создавала и уничтожала свои Ярамеры. Его сознание воспринимало красоту и неизбывную горечь этого места с убеждением, что существование первой не может оправдывать вторую и что уничтожение первой не уничтожит вторую. Он ощущал и ту и другую. Только ощущал.

И еще, сидя в удобном кресле и почти не испытывая боли, он ощущал, что прекрасные горестные террасы Ярамеры прячут в себе террасы Дарранды на Хейне, крыша ниже красной крыши, сад ниже зеленого сада, круто уходящие вниз к сверкающей воде порта, набережным и пирсам, и парусным яхтам. А дальше за портом вздымается море, уходит в высоту до самого его дома, до самых его глаз. Эси знает, что в книгах море лежит внизу. «Сегодня море лежит так спокойно», — говорится в стихотворении, но он-то знает правду. Море высится стеной, серо-голубой стеной в конце мира. Если поплыть по морю, оно кажется плоским, но если увидеть его верным взглядом, то оно вздымается ввысь, как холмы Дарранды, и если поплыть по нему верно, то проплывешь сквозь эту стену, проплывешь за конец мира.

Небо — вот крыша, которую поддерживает эта стена. По ночам звезды сияют сквозь прозрачную крышу воздуха. И к ним можно уплыть, к мирам за пределами этого мира.

«Эси!» — зовет кто-то из комнаты, и он отворачивается от моря и от неба, покидает балкон и идет поздороваться с гостями, или на урок музыки, или пообедать с семьей. Он хороший маленький мальчик, наш Эси — послушный, веселый, не болтливый, но и не застенчивый, с живым интересом к людям. Ну и конечно, очень воспитанный. В конце-то концов он Келвен, и старшее поколение не потерпело бы плохих манер у ребенка из их рода. Впрочем, прекрасные манеры даются ему легко, потому что плохих ему видеть не приходилось. И он не мечтательный ребенок. Живет в настоящем, наблюдательный, сообразительный, но одновременно вдумчивый и склонный подыскивать собственные объяснения, вроде моря-стены и воздуха-крыши. Эси не так близок Эсдану, как был когда-то: маленький мальчик, оставленный позади, оставленный дома давным-давно и далеко-далеко. Теперь Эсдан лишь изредка видит его глазами или вдыхает чудесный многосплетенный запах дома в Дарранде — дерева, смолистой пасты, которой полируют дерево, циновок из душистых трав, только что срезанных цветов, кухонных приправ, морского ветра.., или слышит голос матери: «Эси? Иди скорее, милый. Приехали родные из Дораседа!» И Эси бежит встретить родных — встретить старого Илия-вода с мохнатыми бровями и волосами в ноздрях, который умеет творить чудеса с кусочками липкой ленты, и встретить Туитуи, которая ловит мяч лучше Эси, хотя и младше него, а Эсдан засыпает в кресле без ручки у окна, выходящего на страшные прекрасные сады.


***

Дальнейшие беседы с Райайе были отложены. Пришел задьо с его извинениями. Министру пришлось отбыть к президенту, но он вернется через два-три дня. Теперь Эсдан понял, что рано утром слышал, как где-то недалеко в воздух поднялся летательный аппарат. Это означало передышку. Он любил фехтовать, но был еще очень измучен, разбит и радовался возможности отдохнуть. К нему в комнату не заходил никто, кроме испуганной женщины, Хио, и задьо, который раз в день являлся осведомиться, не нуждается ли он в чем-либо.

Когда он окреп, ему разрешили выходить из комнаты в сады, если он пожелает.

Он уже мог ходить с палкой, привязав к забинтованной ступне подошву от старой сандалии, которую принесла ему Гейна, и теперь выбирался в сады посидеть на солнце, которое к исходу лета с каждым днем становилось все ласковее. Два веота были его стражами, а вернее, охранниками. Два пытавшие его парня иногда мелькали в отдалении: видимо, им было приказано не приближаться к нему. Обычно один из веотов наблюдал за ним, но ничем его не стеснял.

Далеко отойти он все равно не мог. Иногда он казался себе жучком на песке. Та часть дома, которая относительно уцелела, была огромной, сады — обширными, людей же было совсем мало. Шестеро мужчин, привезших его сюда, и примерно еще столько же. Командовал ими грузный толстяк Туальнем. От движимостей, прежде обслуживавших дом и сады, осталось около десятка — крохи от огромного штата всех этих поваров, поварят, прачек, горничных, камеристок, камердинеров, чистильщиков обуви, мойщиков окон, садовников, подметальщиков аллей, лакеев, рассыльных, конюхов, кучеров, постельниц и постельников, которые служили владельцам и их гостям в былые дни. Эту горстку уже не запирали на ночь в старом поселке домашних движимостей, где висела клетка-укоротка. Они спали в конюшнях, куда его поместили сначала, или в лабиринте комнатушек вокруг кухни. Большинство из оставшихся были женщины — две молоденькие — и еще двое-трое дряхлых стариков.

Сначала он не старался заговаривать с ними, опасаясь навлечь на них неприятности, однако его тюремщики замечали их, только когда хотели отдать то или иное распоряжение, видимо, считая их надежными — и по веской причине. Смутьяны-движимости, которые вырвались из поселков, убили боссов и владельцев, уже давно исчезли без следа: погибли, сбежали или были возвращены в рабство. У последних на обеих щеках были выжжены глубокие кресты. А это были хорошие пылевики. Вполне вероятно, что они все время хранили верность. Многие крепостные, особенно личные рабы, напуганные Восстанием не менее владельцев, пытались защищать хозяев или бежали вместе с ними. Предателями они были не больше, чем владельцы, которые освободили своих движимостей и сражались на стороне Освобождения. Ровно настолько и не больше.

Девушек, работавших в полях, приводили в дом по одной, чтобы служить постельницами мужчинам. День за днем два пытавшие его парня уезжали утром в машине с использованной постельницей и возвращались с новой.

Камма, одна из двух молодых крепостных в доме, ни на минуту не расставалась со своим младенцем, и мужчины не обращали на нее внимания. Вторая, Хио, была той, напуганной, которая прислуживала ему. Туальнем пользовался ею каждую ночь. Остальные на нее не посягали.

Когда они или другие крепостные оказывались рядом с Эсданом в доме или в садах, то опускали руки вдоль боков, прижимали подбородок к груди, опускали глаза и замирали — формальная поза почтения домашней движимости, стоящей перед владельцем.

— Доброе утро, Камма.

Она ответила позой почтения.

Прошло уже много лет с тех пор, когда ему приходилось соприкасаться с законченным продуктом многовекового рабства — с такими, которых при продаже рекомендовали как «безупречно обученную, исполнительную, беззаветно преданную личную движимость». Подавляющее число движимостей, с которыми он был знаком — его друзья и сотрудники, — принадлежало к городским арендным, к тем, кого их владельцы предоставляли компаниям и корпорациям для работы на заводах, фабриках или там, где требовался квалифицированный труд. Кроме того, он был знаком со многими полевыми движимостями. Эти вообще крайне редко видели своих владельцев, они работали под началом боссов-гареотов, а их поселками управляли вольнорезанные — кастрированные — движимости. И те, кого он знал, почти все были беглыми, кого под покровительством Хейма, подпольной организации движимостей, переправляли тайными путями на Йоуи. Никто из них не был настолько лишен начатков образования, возможности выбора и хоть какого-то представления о свободе, как крепостные тут. Он успел забыть, что такое хорошие пылевики. Он забыл абсолютную непроницаемость тех, кому отказано в личной жизни, забыл замкнутость ничем не защищенных.

Лицо Каммы было безмятежным и не выражало никаких чувств, хотя он слышал, как она иногда очень тихо разговаривала со своим младенцем и напевала что-то радостное и веселое. Как-то днем он увидел, что она сидит на балюстраде большой террасы и что-то готовит, а ее младенец висит у нее за спиной, укутанный в платок. Он прохромал туда и сел поблизости. Помешать ей при виде него отложить доску и нож и встать, опустив руки, глаза и голову, в позу почтения он не мог.

— Пожалуйста, сядь, пожалуйста, продолжай работать, — сказал он. Она подчинилась. — Что ты чистишь?

— Дьюли, хозяин, — прошептала она.

Он часто и с удовольствием ел эти овощи и теперь с интересом наблюдал за ней. Каждый большой деревянистый стручок надо было раскрыть по сросшемуся шву. Задача не из простых: сначала определить нужную точку, потом несколько раз нажать лезвием, поворачивая его. А когда стручок открывался, нужно было по очереди извлечь мясистые съедобные семена, отделяя их от крепкой внутренней оболочки.

— А остальное есть нельзя? — спросил он.

— Нет, хозяин.

Очень трудоемкий процесс, требующий силы, сноровки и терпения. Ему стало стыдно.

— Я никогда еще не видел сырые дьюли.

— Да, хозяин.

— Какой хороший малыш, — сказал он, чтобы что-то сказать. Младенец в платке, чья головка лежала у нее на плече, смутно смотрел на мир большими иссиня-черными глазами. Он ни разу не слышал, чтобы младенец плакал. Какое-то не совсем земное создание, но, впрочем, ему никогда не приходилось иметь дело с маленькими детьми.

Она улыбнулась.

— Мальчик?

— Да, хозяин.

— Камма, пожалуйста, — сказал он. — Меня зовут Эсдан. И я не хозяин, я пленник. Твои хозяева — хозяева и надо мной. Ты будешь называть меня по имени?

Она не ответила.

— Наши хозяева не одобрят?

Она кивнула. Верелиане кивали, не наклоняя голову, а откидывая ее. Он давно уже к этому привык. И сам кивал так. И поймал себя на том, что вдруг снова воспринял ее кивок как неожиданность. Плен, обращение с ним здесь дезориентировали его, заставили утратить ощущение реальности. Последние дни он много думал о Хейне, чего не случалось уже годы и годы. Десятилетия. Верел стал для него домом, а теперь больше не был. Нелестные сравнения, неожиданные воспоминания. Отчуждение.

— Они посадили меня в клетку, — сказал он так же тихо, как говорила она, и споткнулся на последнем слове. Он не мог выговорить его целиком: клетка-укоротка.

Снова кивок. И на этот раз — в первый раз — она посмотрела на него. Как краткий проблеск. Потом беззвучно произнесла «я знаю» и взяла новый стручок.

Он не нашел, что сказать еще.

— Я была щенком, я жила там, — добавила она, взглянув в сторону поселка, где висела клетка. Она полностью контролировала свой журчащий голос, как и все жесты, все движения. — До того, как дом сожгли. Когда хозяева жили в нем, они часто вешали в клетке. Один раз мужчина висел, пока не умер там. В ней. Я видела.

Молчание.

— Мы, щенки, никогда не ходили под ней. Никогда там не бегали.

— Я заметил, что.., что земля там внизу другая, — сказал Эсдан так же тихо. Во рту у него пересохло, дыхание стало прерывистым. — Я увидел, глядя вниз. Трава. Я подумал, вдруг это.., где они… — Его голос замер.

— Одна бабушка взяла палку, длинную. С тряпкой на конце, намочила и подняла к нему. Вольнорезанные смотрели в сторону. Но он все-таки умер и гнил там.

— Что он сделал?

— Энна, — сказала она. Отрицание, которое он часто слышал от движимостей: я не знаю, это не я, меня там не было, вина не моя, кто знает…

Однажды он видел, как дочку владельца отшлепали, когда она сказала «энна» — и не за разбитую чашку, а за употребление рабского слова.

— Полезный урок, — сказал он, зная, что она поймет. Ирония для угнетенных — как воздух и как вода.

— Они же сунули вас в это, и тогда я испугалась.

— На этот раз урок предназначался мне, а не вам, — сказал он.

Она продолжала работать внимательно, без остановки. Он следил за ней. Ее опущенное лицо цвета глины с синеватым отливом было спокойным, мирным. Кожа младенца была темнее. Ее не случили с крепостным, ее использовал владелец. Они называли изнасилование использованием. Веки младенца медленно смежились — полупрозрачные, синеватые, точно крохотные ракушки. Маленький, хрупкий — Эсдан дал ему месяц. Его головка с бесконечным терпением приникала к ее сгорбленному плечу.

Они были на террасе одни. Легкий ветерок колыхал ветки цветущих деревьев у них за спиной, покрывал серебряной рябью реку в отдалении.

— Твой малыш, Камма, ты знаешь, он будет свободным, — сказал Эсдан.

Она подняла глаза — но не на него, а на реку, на дальний берег за ней. И сказав: «Да, он будет свободным», продолжала работать.

Они его подбодрили — слова, которые она ему сказала. Ему так нужно было знать, что она ему доверяет. Он отчаянно нуждался в чьем-то доверии, потому что после клетки перестал доверять себе. С Райайе все обстояло в порядке, он еще мог фехтовать. Опасность была иной. Она угрожала, когда он оставался один, думал, спал. А один он оставался почти все время. Что-то в его сознании где-то глубоко-глубоко было повреждено, сломано и не восстановилось, и могло не выдержать его веса.

Утром он услышал, как приземлился летательный аппарат. Вечером Райайе пригласил его к обеду внизу. Туальнем и оба веота обедали с ними, но затем извинились и оставили их вдвоем за бутылкой вина на столе из положенной на козлы доски в одной из наименее пострадавших нижних комнат. Прежде она, видимо, предназначалась для охотничьих трофеев — ведь в этом крыле помещалась азаде, мужская половина дома, куда доступа женщинам не было. Движимости женского пола, служанки и постельницы за женщин не считались. Над камином свирепо скалила зубы массивная голова стайной собаки — опаленный мех пропылился, стеклянные глаза потускнели. На стене напротив прежде висели арбалеты — темное дерево сохранило их более светлые абрисы. Электрическая люстра то вспыхивала ярче, то совсем тускнела. Генератор был ненадежен. Один из старых крепостных все время его чинил.

— Пошел к своей постельной, — сказал Райайе, кивнув на дверь, которую Туальнем только что затворил, после того как усердно пожелал министру самой доброй ночи. — Трахать белую, как трахать дерьмо. У меня просто мурашки по коже бегают. Загонять свой член в дырку рабыни! Когда война кончится, подобным мерзостям придет конец. Полукровки — вот корень этих беспорядков. Не допускайте смешивания рас. Храните кровь правителей чистой. Вот — единственный выход. — Он говорил так, будто ожидал изъявления полного согласия, однако не стал его дожидаться и, налив рюмку Эсдана до краев, продолжал своим звучным голосом политика, любезного хозяина, владельца поместья:

— Ну-с, господин Музыка Былого, надеюсь, вам приятно гостить в Ярамере, и ваше здоровье окрепло.

Вежливое бормотание.

— Президент Ойо весьма огорчился, услышав, что вам нездоровилось, и просил передать его пожелания скорейшего полного выздоровления. Он был рад узнать, что вы можете больше не опасаться зверства инсургентов. Оставайтесь здесь в безопасности, сколько пожелаете. Однако, когда настанет время, президент и его кабинет будут рады увидеть вас в Беллене.

Вежливое бормотание.

Долгая привычка удержала Эсдана от вопросов, которые выдали бы всю степень его неосведомленности. Райайе, подобно подавляющему большинству политиков, любил звук своего голоса, и, пока он разглагольствовал, Эсдан пытался составить примерное представление о текущем положении дел. Видимо, Легитимное правительство перебралось из столицы в небольшой город Беллен вблизи восточного побережья к северо-востоку от Ярамеры. В столице остался какой-то гарнизон. То, как Райайе упоминал об этом, навело Эсдана на мысль, что столица стала полунезависимой от правительства Ойо., где теперь управляет какая-то фракция, возможно, военная.

Когда вспыхнуло восстание, Ойо тут же были присвоены особые полномочия, однако Легитимная армия Вое-Део после ряда сокрушительных поражений на западе устала от его командования и захотела большей автономности в своих действиях. Гражданское правительство требовало контрнаступления, атак и победы. Рега-генерал Эйдан проложил через столицу Раздел и попытался установить и удерживать границу между новым Свободным государством и Легитимными провинциями. Веоты, присоединившиеся к Восстанию с отрядами из своих движимостей, настаивали, чтобы Командование Сил Освобождения установило приграничное перемирие. Армия искала прочного перемирия, воины искали мира. Но Некам-Анна, Вождь Свободного государства, провозгласил:

«Пока существует хотя бы один раб, я не свободен!», а президент Ойо прогремел: «Страна не будет разделена! Мы будем защищать легитимную собственность до последней капли крови в наших жилах!» Регу-генерала внезапно заменили новым главнокомандующим. Очень скоро после этого посольство было заблокировано, его доступы к источникам информации перекрыты.

Эсдан мог только догадываться о том, что произошло за прошедшие с тех пор полгода. Райайе говорил о «наших победах на юге», словно Легитимная армия перешла в наступление и вторглась на территорию Свободного государства за рекой Деван к югу от столицы. В таком случае, если уж они расширили свои владения, почему правительство покинуло столицу и окопалось в Беллене? Разглагольствования Райайе о победах могло означать, что Армия Освобождения пытается форсировать реку на юге, а легитимистам пока удается удерживать их на том берегу. Если им угодно называть это победой — значит они отказались от надежды подавить революцию, вернуть под свою власть вею страну и смирились с потерями?

— О разделенной стране и речи быть не может, — сказал Райайе, перечеркивая обнадеживающий вывод. — Я полагаю, вы это понимаете.

Вежливое выражение согласия.

Райайе разлил оставшееся вино.

— Однако наша цель — мир. Наша настоятельнейшая и неотложная цель. Наша злополучная страна достаточно настрадалась.

Безоговорочное согласие.

— Я знаю, вы сторонник мира, господин Музыка Былого. Мы знаем, Экумена насаждает гармонию среди и внутри входящих в нее планет. Мир — вот чего мы жаждем всем сердцем.

Согласие с легким оттенком вопроса.

— Как вам известно, правительство Вое-Део всегда располагало возможностью положить конец мятежу. Средством покончить с ним быстро и полностью.

Никакого отклика, но настороженное внимание.

— И, полагаю, вам известно, что только наше уважение к политике Экумены, членом которой состоит моя страна, помешало нам прибегнуть к указанному средству.

Ни малейшего отклика и никакой реакции.

— Вам же это известно, господин Музыка Былого. Я полагаю, вам свойственно естественное желание сохранить жизнь.

Райайе потряс головой, словно отгоняя назойливую муху.

— С тех пор как мы вступили в Экумену — и еще задолго до этого, господин Музыка Былого, — мы лояльно следовали ее политике и склонялись перед ее теориями. А в результате мы потеряли Йоуи. И потеряли Запад! Четыре миллиона погибших, господин Музыка Былого! Четыре миллиона в первом Восстании. И миллионы с тех пор. Миллионы. Если бы мы подавили его тогда, погибших было бы куда меньше. И движимостей тоже, а не только владельцев.

— Самоубийство, — сказал Эсдан мягким тихим голосом, каким говорили движимости.

— Пацифист любой вид оружия считает злом, источником катастроф, самоубийственным. Несмотря на всю древнюю мудрость вашего народа, господин Музыка Былого, вы не обладаете живым опытом в делах войны, которым против своей воли вынуждены запасаться мы, более молодые, не столь зрелые народы. Поверьте мне, у нас нет суицидальных наклонностей. Мы хотим, чтобы наш народ, наша страна выжили. И мы полны решимости добиться этого. Бибо прошла все испытания задолго до того, как мы присоединились к Экумене. Она управляема, целенаводима, контролируема. Точное оружие, безупречный инструмент войны. Слухи и страх сильно преувеличили ее возможности и природу. Мы знаем, как ее применять, как регулировать ее воздействие. И применить ее селективно в первое лето мятежа нам помешала только позиция ваших стабилей, сообщенная нам вашим послом.

— У меня сложилось впечатление, что верховное командование армии Вое-Део также было против использования этого оружия.

— Некоторые генералы были против. Веоты крайне консервативны в своем мировоззрении, как вам известно.

— И принято новое решение?

— Президент Ойо распорядился использовать бибо против сил, готовящихся вторгнуться в эту провинцию с запада.

Такое уютное словечко «бибо»! Эсдан на миг закрыл глаза.

— Разрушения будут колоссальными, — сказал Райайе. Выражение согласия.

— Возможно, — сказал Райайе, наклоняясь вперед, и черные глаза на черном лице налились свирепостью охотничьей кошки, — что инсургенты отступят, если их остерегут. Будут готовы к переговорам. Если они отступят, мы не станем атаковать. Если они пойдут на переговоры, мы пойдем на переговоры. Катастрофа может быть предотвращена. Они уважают Экумену. Они уважают вас лично, господин Музыка Былого. Они доверяют вам. Если бы вы обратились к ним по сети или если бы их вожди согласились на встречу, они выслушали бы вас не как своего врага, своего угнетателя, но прислушались бы к голосу благожелательной миролюбивой нейтральной силы, голосу мудрости, призывающего их спастись, пока еще есть время. Вот возможность, которую я предлагаю вам, предлагаю Экумене. Спасти своих друзей среди мятежников, спасти эту планету от неимоверных страданий. Открыть путь к прочному миру.

— Я не уполномочен говорить от имени Экумены. Посол…

— Не хочет. Не может. Не свободен это сделать. В отличие от вас. Вы ничем не связаны, господин Музыка Былого. Ваше положение на Вереле уникально. Обе стороны уважают вас. Доверяют вам. И ваш голос несравнимо более весом для белых, чем его голос. Он прибыл сюда всего за год до мятежа. Вы же, могу сказать, один из нас.

— Я не один из вас. Я никем не владею, и мной никто не владеет. Чтобы включить меня, вам надо подыскать для себя иное определение.

Райайе на мгновение лишился слов. Он растерялся и, конечно, будет разозлен. Дурень, сказал себе Эсдан, старый дурень. Нашел время опираться на высокую мораль! Но он не знал, на что еще опереться.

Бесспорно, его слово было весомее, чем слово посла. Но в остальном все, что говорил Райайе, не имело смысла. Если президент Ойо хочет получить благословение Экумены на применение этого оружия и серьезно верит, что Эсдан его даст, почему он действует через Райайе и прячет Эсдана в Ярамере? Сотрудничает Райайе с Ойо или работает на фракцию, которая склонна пустить в ход бибо, на что Ойо по-прежнему согласия не дает?

Вероятнее всего, это чистейшей воды обман. Никакого сверхоружия нет, но посредничество Эсдана придаст ему реальность, а в случае, если обман откроется, Ойо останется в стороне.

Биобомба, или бибо, в течение многих десятилетий была проклятием Вое-Део. В паническом ужасе перед вторжением инопланетян, вызванном первым контактом с Экуменой почти четыреста лет назад, верелиане почти все свои ресурсы вложили в развитие астронавтики и оружия. Ученые, создавшие бомбу, наложили на нее запрет, уведомив правительство, что она воздействие контролю не поддается, что она уничтожит всех людей и всех животных на колоссальной площади и вызовет глубокие и необратимые генетические изменения на всей планете, отравив воду и атмосферу. Правительство ни разу не пустило ее в ход, но и уничтожить не пожелало. Ее наличие мешало Верелу получить членство в Экумене, пока эмбарго оставалось в силе. Вое-Део стояло на том, что бомба — это их гарантия против инопланетных вторжений, и, быть может, верило, что она воспрепятствует революции. И все же она не была применена, когда восстание охватило Йоуи, планету рабов. Затем, когда Экумена перестала соблюдать эмбарго, было объявлено, что все имевшиеся в наличии бомбы уничтожены. Верел стал членом Экумены. Вео-Део предложило свои арсеналы для инспекции. Посол вежливо отказался, сославшись на экуменскую политику доверия. И вот вновь всплывает бибо! На самом деле? Только в воображении Райайе? Дошел ли он до полного отчаяния? Трюк, попытка использовать Экумену для подкрепления угрозы, чтобы былое пугало помешало вторжению, — вариант наиболее правдоподобный, но не вполне убедительный.

— Война должна кончиться, — сказал Райайе.

— Согласен.

— Мы никогда не капитулируем. Вы должны это понять. — Райайе оставил вкрадчивый, улещивающий тон. — Мы вернем миру священный порядок, — заявил он, вновь полностью становясь самим собой. Его глаза, темные верелианские глаза без белков в смутном свете казались бездонными. Он допил вино. — Вы думаете, что мы сражаемся за свою собственность. Чтобы сохранить то, чем владеем. Но вот что я вам скажу: мы сражаемся за нашу Владычицу. И эта битва исключает капитуляцию. И компромиссы.

— Ваша Владычица милосердна.

— Закон — вот ее милосердие. Эсдан промолчал.

— Завтра я должен вернуться в Беллен, — сказал Райайе прежним непринужденным тоном. — Наши планы передвижения на южном фронте необходимо полностью скоординировать. Когда я вернусь, мне потребуется знать точно, окажете ли вы нам помощь, о которой я вас просил. От этого во многом будет зависеть наша стратегия. От вашего голоса. О том, что вы здесь, в Восточной провинции, известно — известно инсургентам, хочу я сказать, как и нашим людям. Хотя место, где вы находитесь, не называлось ради вашей же собственной безопасности. Известно, что вы, возможно, готовите сообщение о перемене в отношении Экумены к ведению гражданских войн. Перемене, которая может спасти миллионы жизней и принести нашей стране справедливый мир. Надеюсь, вы используете время своего пребывания здесь именно для этого.

«Он фракционер, — решил Эсдан. — Он не поедет в Беллен. А если поедет

— значит правительство Ойо находится не там. Это какой-то собственный его план. Свихнутый. Неисполнимый. Бибо у него нет. Но есть пистолет. И он застрелит меня».

— Благодарю вас за приятный обед, министр, — сказал он.

Утром на заре Эсдан услышал, как летательный аппарат поднялся в воздух. После завтрака он, хромая, побрел наружу — навстречу утреннему солнцу. Один из охраняющих его веотов следил за ним из окна, потом отвернулся. В укромном уголке под балюстрадой южной террасы возле разросшихся кустов с большими мохнатыми сладко пахнущими цветами он увидел Камму, ее младенца и Хио. Он направился к ним. Расстояния в Ярамере даже внутри дома были не для охромевшего человека. Когда наконец он приблизился к ним, он сказал:

— Мне одиноко. Могу я посидеть с вами? Естественно, женщины вскочили и приняли позу почтения, хотя у Каммы она стала очень условной. Он опустился на полукруглую скамью, усыпанную опавшими цветами. Женщины снова сели на выложенную плиткой дорожку рядом с младенцем. Они распеленали его, подставили нежное тельце солнечным лучам. Он был очень худым, заметил Эсдан. Суставы сине-темных ножек и ручек были словно узлы на цветочных стеблях, полупрозрачные шишки. Никогда еще он не видел, чтобы этот младенец столько двигался — тянул ручки, вертел головкой, словно радуясь ощущению воздуха на своей коже. Голова была велика для такой тонкой шейки

— опять-таки будто венчик цветка, слишком большой для тонкого стебелька. Камма покачивала над сыном настоящим цветком. Его темные глаза были устремлены на венчик. Веки и брови вызывали ощущение хрупкой прелести. Солнце просвечивало сквозь его пальчики. Он улыбнулся цветку, и у Эсдана перехватило дыхание. Улыбка младенца была сама красота цветка, сама красота мира.

— Как его зовут?

— Рекам.

Внук Ками. Ками — владыки и раба, охотника и земледельца, воина и миротворца.

— Красивое имя. А сколько ему? «Долго ли он живет?» — вот как это звучало на языке, которым они пользовались.

Ответ Каммы прозвучал странно.

— Всю длину своей жизни, — сказала она, то есть, насколько он понял ее шепот и ее диалект. Возможно, спрашивать о возрасте ребенка было невежливостью или же сглазом.

Он откинулся на спинку скамьи.

— Я чувствую себя очень старым, — сказал он. — Сто лет я не видел младенцев.

Хио сидела, сгорбясь, спиной к нему. Он чувствовал, что она хочет заткнуть уши. Он, инопланетянин, внушал ей слепой ужас. Впрочем, что еще жизнь оставила Хио, кроме страха? Ей двадцать лет? Двадцать пять? Выглядела она на все сорок. Или ей вообще семнадцать? Постельницы, которых не щадили в постели, быстро старились. Камме, решил он, вряд ли больше двадцати. Она была худой, невзрачной, но в ней таилось цветение и соки жизни, которых не было в Хио.

— Хозяин имел детей? — спросила Камма, поднося ребенка к груди с робкой гордостью, застенчивым торжеством.

— Нет.

— Эрра, эрра, — пробормотала она. Еще одно слово, которое он часто слышал в городских рабочих поселках: «Как жаль, как жаль!»

— Ты попадаешь в самое сердце вещей, Камма, — сказал он. Она покосилась на него и улыбнулась. Зубы у нее были скверные, но улыбка была хорошей. Он решил, что младенец не сосет грудь, а просто уютно лежит на сгибе материнского, локтя. Хио оставалась в напряжении и вздрагивала при каждом звуке его голоса, а потому он замолчал и отвел от них глаза. Теперь он смотрел мимо кустов на чудесную панораму, которая оставалась совершенной, ходили вы или сидели: плоскости террас, золотисто-бурая трава и синяя вода, изгибы аллей, куртины и узоры кустов, величавое вековое дерево, туманная река и ее дальний зеленый берег. Вскоре женщины начали снова переговариваться вполголоса. Он не слушал их, а только купался в их голосах, в солнечном свете, в мирном покое.

С верхней террасы к ним приковыляла старая Гейна, поклонилась ему и сказала Камме и Хио:

— Вы нужны Чойо. Оставьте маленького мне.

Камма снова положила малыша на теплую плитку, потом вскочила на ноги вместе с Хио, и они ушли — худые светлые женщины с торопливой грацией в каждом движении. Старуха медленно опустилась на дорожку рядом с Рекамом, гримасничая и постанывая. Она тут же накрыла мальчика пеленкой, хмурясь и ворча на глупость его матери. Эсдан следил за ее осторожными движениями, за мягкой нежностью, с какой она подняла мальчика, поддерживая его голову и крохотное тельце, за тем, как уложила его себе на руки и принялась укачивать, раскачиваясь всем телом.

Она посмотрела на Эсдана и улыбнулась, сморщив лицо в тысячи лучащихся морщинок.

— Он великий дар мне, — сказала она.

— Твой внук? — прошептал он.

Кивок затылком назад. Она продолжала слегка покачиваться. Глаза младенца были закрыты, его головка лежала на ее худой высохшей груди.

— Думаю, он умрет уже недолго как. Через некоторое время Эсдан сказал:

— Умрет?

Кивок. Она все еще улыбалась. Тихо, тихо покачивалась.

— Ему возраст два года, хозяин.

— Я думал, он родился этим летом, — прошептал Эсдан. Старуха сказала:

— Он пришел побыть с нами немножко.

— Что с ним?

— Сухотка.

Эсдан слышал это название и переспросил «аво»? — медицинское название болезни, вирусной инфекции, часто поражающей верелианских детей, а в городских поселках недвижимостей нередко носящей эпидемический характер.

Она кивнула.

— Но ведь она излечивается!

Старуха промолчала.

Аво излечивалась полностью. Там, где были врачи. Где были медикаменты. Аво излечивалась в городах, не в деревнях. В Большом Доме, не в помещениях движимостен. В дни мира, а не в дни войны. Дурень!

Может быть, она знала, что болезнь излечима, может быть не знала, может быть, она не знала смысла этого слова. Она укачивала малыша, не обращая внимания на дурня, нежно мурлыча. Но она его услышала и наконец ответила, не глядя на него, устремив взгляд на личико спящего малыша.

— Я родилась во владении, — сказала она, — и мои дочери. А он нет. Он

— дар. Нам. Никто не может им владеть. Дар владыки Ками, его дар самого себя. Кто в силах оставить себе такой дар?

Эсдан склонил голову.

Он сказал матери малыша: «Он будет свободным», а она ответила «да».

Наконец он попросил:

— Можно я его подержу?

Бабушка перестала раскачиваться и замерла.

— Да, — сказала она, медленно поднялась с дорожки и очень бережно положила спящего малыша на руки Эсдана, на его колени.

— Ты держишь мою радость, — сказала она. Ребенок ничего не весил — не больше шести-семи фунтов. Эсдан словно держал теплый цветок, пушистую зверушку, птичку. Пеленка лежала на плитках. Гейна подобрала его и осторожно укрыла младенца, спрятав его лицо. Вся в напряжении, нервничая, ревнуя, полная гордости, она опустилась перед ним на колени. Но скоро забрала у него малыша.

— Ну вот, — сказала она, и счастье озарило ее лицо. В комнате, выходившей окнами на террасы Ярамеры, Эсдану в эту ночь приснилось, что он потерял круглый плоский камешек, который всегда носил в своей сумке. Камешек был из пуэбло. Когда он согревал его на ладони, камешек обретал дар речи и разговаривал с ним. Однако они не разговаривали уже очень давно. И вот теперь он спохватился, что камешка у него больше нет. Он потерял его, где-то оставил. Наверное, в подвале посольства, решил он, и попробовал спуститься в подвал. Но дверь оказалась запертой, а другую дверь он не сумел найти.

Он проснулся. Еще только рассвело и нет нужды вставать. Следует обдумать, что предпринять, что сказать, когда Райайе вернется. Но его мысли упорно возвращались к тому, что ему приснилось. К говорящему камешку. Он жалел, что не расслышал того, что говорил камешек. Он вспомнил пуэбло. Семья брата его отца жила в пуэбло Арканан в Дальних Южных горах. В дни детства и отрочества в самый разгар северной зимы Эси отправляли туда на сорок летних дней. Первые годы с родителями, а потом и без них. Его дядя и тетя были из Дарранды и людьми пуэбло так и не стали. В отличие от своих детей. Те выросли в Арканане и всецело принадлежали ему. Старший сын, Суэн, был на четырнадцать лет старше Эсдана. Он родился с необратимыми дефектами мозга и нервной системы, и в пуэбло его родители обосновались ради него. Там для него было место. Он стал пастухом. И отправлялся в горы со стадом иам, животных, которых южные хейниты вывезли с О за тысячу лет до этого. Он пас стадо в горах и возвращался в пуэбло только с наступлением зимы. Эси редко его видел и был этому только рад, потому что Суэн его пугал: крупный, неуклюжий, воняющий, бормочущий невнятные слова громким режущим голосом. Эси не мог понять, как родители и сестры Суэн способны его любить. Он думал, что они претворяются. Ну как можно любить такого?

Это оставалось тайной для Эсдана и когда он повзрослел. Его двоюродная сестра Нои, сестра Суэна, которая стала Главной Хранительницей воды Арканана, сказала ему, что это не загадка, но великая тайна. «Ты видишь, что Суэн наш проводник? — сказала она. — Взгляни на это так. Он привел моих родителей сюда. А потому моя сестра и я родились здесь. А потому ты приезжаешь сюда гостить у нас. А потому ты научился жить в пуэбло. И никогда уже не будешь только городским жителем. Потому что Суэн привел тебя сюда. Привел нас всех. В горы».

«На самом-то деле он нас никуда не вел», — заспорил четырнадцатилетний мудрец.

«Нет, вел. Мы следовали за его слабостью, за его неполнотой. Его бедой. Погляди на воду, Эси. Она находит слабости камня, трещины, пустоты, проломы. Следуя за водой, мы приходим туда, где наше место». Потом она ушла решать спор из-за права пользования ирригационной системой за поселком, поскольку восточные склоны гор были очень сухими, и жители Арканана, хотя и были очень гостеприимны, часто затевали свары между собой, так что Главной Хранительнице воды дела хватало.

Однако состояние Суэна было необратимо, его дефекты не поддавались даже чудотворным хейнитским врачам. А этот малыш умирал от болезни, которая бесследно исчезла бы после нескольких уколов. Непростительное зло смириться с его болезнью, его смертью. Непростительное зло позволить, чтобы его жизнь была отнята обстоятельствами, невезением, несправедливым обществом, фаталистичной религией. Религией, которая воспитывала и поощряла эту страшную пассивность в рабах, которая заставляла этих женщин опустить руки, позволить ребенку угасать и умереть.

Он должен вмешаться. Должен что-то сделать. Что можно сделать?

«Долго ли он живет?» «Всю длину своей жизни».

Они ничего не могли сделать. Им некуда было пойти. Не у кого искать помощи. Способ излечить аво существует в других местах для других детей. Но не здесь и не для этого ребенка. И гнев, и надежда равно бесполезны. И горе. Но время горя еще не настало. Рекам сейчас с ними, и они будут радоваться ему, пока он здесь. Всю длину его жизни. «Он великий дар мне. Ты держишь мою радость».

Странное место для постижения сущности радости. «Вода мой проводник»,

— подумал он. Его руки все еще ощущали, что значит держать ребенка: легкий вес, краткое тепло.

На следующее утро он сидел на террасе, ожидая Камму и малыша, которые обычно приходили в это время, но пришел старший веот.

— Господин Музыка Былого, должен попросить вас некоторое время оставаться в доме.

— Задьо, я не собираюсь убежать, — сказал Эсдан, вытягивая ногу, завершавшуюся нелепым шаром повязки.

— Я очень сожалею.

Он сердито проковылял в дом следом за веотом, и его отвели в помещение на первом этаже — за кухней в кладовой без окна. Там его ждали койка, стол со стулом, ночной горшок и электрический фонарик на случай, если генератор выйдет из строя, как случалось почти каждый день.

— Значит, вы ожидаете нападения? — спросил он, оглядев все это, но веот вместо ответа запер за ним дверь. Эсдан сел на койку и погрузился в медитацию, чему научился в пуэбло Арканан. Он очистил сознание от отчаяния и гнева, повторяя и повторяя пожелания: здоровья и благого труда, мужества, терпения, спокойствия духа задьо… Камме, маленькому Рекаму, Хио, Туальнему, оге, Немео, который затолкал его в клетку-укоротку, Алатуалю, который затолкал его в клетку-укоротку, Гейне, которая перевязала ему ступню и благословила его, всем, кого он знал в посольстве, в городе — здоровья и благого труда, мужества, терпения, спокойствия духа… Это было хорошо, но сама медитация не принесла желанного результата. Ему не удалось не думать больше. И он думал. Он думал о том, что мог бы сделать. И ничего не придумал. Он был слаб, как вода, беспомощен, как младенец. Он воображал, как выступает по голонету с написанным для него текстом и говорит, что Экумена неохотно, но одобрила ограниченное применение биологического оружия ради прекращения гражданской войны. Он воображал, как, выступая по голонету, отшвыривает текст и говорит, что Экумена никогда не одобрит применения биологического оружия ради чего бы то ни было. И то и другое — плод фантазии. Планы Райайе — плод фантазии. Убедившись, что его заложник бесполезен, Райайе прикажет его расстрелять. Как долго он живет? Всю длину шестидесяти двух лет. Куда более справедливый ломоть жизни, чем получил Рекам. И тут он перестал думать.

Задьо открыл дверь и сказал, что он может выйти.

— Насколько близка Армия Освобождения, задьо? — спросил он, не ожидая ответа, и пошел на террасу. День клонился к вечеру. Там сидела Камма с малышом у груди. Ее сосок был зажат в его губах, но он не сосал. Она прикрыла грудь. Лицо у нее впервые стало печальным.

— Он спит? Можно я подержу его? — сказал Эсдан, садясь рядом с ней.

Она переложила маленький сверток ему на колени. Лицо у нее все еще было встревоженным. Эсдану показалось, что ребенку стало труднее, тяжелее дышать. Но он не спал и смотрел на лицо Эсдана своими большими глазами. Эсдан принялся корчить рожи: выпячивал губы, моргал. И заслужил легкую трепетную улыбку.

— Полевые говорят, что армия подходит, — сказала Камма своим очень тихим голосом.

— Армия Освобождения?

— Энна. Какая-то армия.

— Из-за реки?

— Кажется.

— Эти движимости — вольные. Они такие, как вы. Они не сделают вам плохо.

— Может быть.

Она боялась. Прекрасно владела собой, но очень боялась. Она была свидетельницей Восстания и карательных мер.

— Если будут бомбежки или бои, спрячьтесь, — сказал он. — Под землей. Здесь ведь должны быть убежища. Она подумала и сказала:

— Да.

В садах Ярамеры царила безмятежность. Нигде ни звука, только ветер шелестит листьями да еле слышно жужжит генератор. Даже закопченные развалины дома обрели мирный вневременной вид. Худшее уже свершилось, говорили развалины. С ними. Но может быть, не с Каммой и Хио, с Гейной и Эсданом. Однако в летнем воздухе не было ни малейшего намека на насилие. Малыш, лежа на руках Эсдана, опять улыбнулся своей смутной улыбкой. Эсдан вспомнил камешек, который потерял в своем сне.

На ночь его заперли в кладовой без окна. У него не было возможности определить, в каком часу его разбудил шум, когда он сразу очнулся от треска выстрелов и взрывов. Винтовки? Ручные гранаты? Наступила тишина, потом опять выстрелы и взрывы, но уже слабее. Снова тишина — и тянется, тянется… Затем он услышал летательный аппарат, словно кружащий над самым домом, и звуки внутри дома: крики, топот бегущих ног. Он зажег фонарь, надел брюки, с трудом натянув их через повязку. Услышал, что летательный аппарат возвращается, и сразу же прогремел взрыв. Он в панике кинулся к двери с одной только мыслью: как-нибудь вырваться из этой гибельной мышеловки. Он всегда боялся огня. Смерти в огне. Дверь была из крепкого дерева, крепко вделанная в крепкую раму. Никакой надежды выломать ее. Он осознал это даже в минуту полной паники. Он крикнул:

— Выпустите меня!

Один раз. Кое-как взял себя в руки, вернулся к койке, а затем сел на полу между койкой и стеной — наиболее укромное место в комнате — и попытался сообразить, что происходит. Налет отряда Освобождения, люди Райайе отстреливаются, пытаются сбить летательный аппарат.., вот к какому выводу он пришел.

Мертвая тишина. Тянется, тянется…

Свет фонаря совсем потускнел.

Он поднялся на ноги и встал у двери.

— Выпустите меня!

Ни звука.

Одиночный выстрел. Снова голоса, снова топот бегущих ног, крики. После новой долгой тишины — отдаленные голоса, шаги, приближающиеся по коридору за дверью. Мужской голос:

— Пока подержите их там.

Резкий, грубый голос.

Он поколебался, собрался с духом и крикнул:

— Я пленный! Я здесь! Молчание.

— Кто тут?

Этого голоса он никогда прежде не слышал. А голоса, как и лица, имена, намерения были его призванием.

— Эсдардон Айа. Посольство Экумены.

— Владыка Всемогущий! — произнес голос.

— Выпустите меня отсюда, хорошо?

Ответа не последовало, но дверь содрогнулась на массивных петлях, на нее посыпались удары. Еще голоса снаружи, еще удары.

— Топор! — сказал кто-то.

— Надо найти ключ, — сказал другой, и послышались удаляющиеся шаги.

Эсдан ждал. Он вновь и вновь подавлял рвущийся наружу смех, опасаясь не справиться с истерикой. Но как это было смешно! По-дурацки смешно! Перекличка сквозь дверь, поиски ключей и топоров — фарс в разгар сражения. Но какого сражения?

Он все истолковал шиворот-навыворот. Бойцы Освобождения проникли в дом и убили людей Райайе. Несомненно, у них были пособники среди полевых рабов — осведомители, проводники. Запертый в кладовой, он только слышал шумный финал.

Когда его вывели из кладовой, по коридору волокли наружу тела убитых. Он увидел, как жутко изуродованный труп одного из парней — Алатуаля или Немео — вдруг распался: по полу протянулись веревки внутренностей, а ноги остались на месте. Человек, волокший труп, растерялся и стоял, держа туловище за плечи.

— Дерьмо-о! — сказал он.

Остановился и Эсдан, задыхаясь, борясь со смехом, борясь с рвотой.

— Пошли, — сказали люди рядом, и он пошел дальше. В разбитые окна косо лились утренние солнечные лучи. Эсдан поглядывал по сторонам, но никого из домашних слуг не увидел. Его привели в комнату со скалящейся собачьей головой над камином. Там у стола стояли шесть-семь человек. Военной формы на них не было, хотя на фуражках и рукавах у некоторых желтели ленты Освобождения. Оборванцы, но подтянутые оборванцы. Разные оттенки кожи — и темный, и бежевый, и глинистый, и синеватый. Все они казались очень напряженными и очень опасными. Один из сопровождавших его, худой, высокий, сказал резким голосом (тем, который произнес «Владыка Всемогущий!» за дверью):

— Это он.

— Я Эсдардон Айа, Музыка Былого из посольства Экумены, — снова сказал он, как мог непринужденнее. — Меня держали здесь насильственно. Благодарю вас за мое освобождение.

Некоторые уставились на него так, как смотрят люди, никогда прежде не видевшие инопланетян, осваиваясь с его красновато-коричневой кожей, глубоко посаженными глазами в белой обводке и более скрытыми отличиями в форме черепа и лица. Двое глядели на него с вызовом, словно проверяя его утверждения, показывая, что поверят ему только, когда он представит доказательства. Крупный широкоплечий мужчина с белой кожей и рыжеватыми волосами — типичнейший пылевик, чистокровный потомок древней покоренной расы, очень долго смотрел на Эсдана.

— Мы здесь для этого, — сказал он.

Он говорил тихим мягким голосом движимости. Возможно, потребуется поколение, а то и два, чтобы они научились повышать голос, говорить раскованно.

— Откуда вы узнали, что я тут? Через полесеть? Так называли тайную систему передачи сведений голосом — уху, с поля в поселок, в город и обратно задолго до появления голосети. Хейм использовал полесеть, и она была главным орудием Восстания.

Невысокий смуглый мужчина улыбнулся, чуть откинул голову, но оборвал кивок, заметив, что остальные никаких сведений не дают.

— Вам известно, кто удерживал меня здесь, Райайе. Не знаю, чье поручение он выполнял. Все, что я могу вам сказать, я скажу. — Он поглупел от облегчения и говорил слишком много, разыгрывал хоровод вокруг розового куста, тогда как они играли в твердокаменность. — У меня здесь есть друзья, — продолжал он более нейтральным тоном, переводя взгляд с лица на лицо — прямой, но вежливый. — Крепостные женщины, домашняя прислуга. Надеюсь, с ними ничего не случилось?

— Возможно, — ответил седой щуплый человек, выглядевший очень усталым.

— Женщина с ребенком, Камма. Старуха, Гейна. Двое-трое покачали головами, выражая неосведомленность или равнодушие. Остальные никак не прореагировали. Он снова обвел их взглядом, подавляя раздражение и гнев. Такая напыщенность, такая идиотская игра в молчание!

— Нам надо знать, что вы тут делали, — сказал рыжеватый.

— Агент Армии Освобождения в столице дней пятнадцать назад должен был переправить меня из посольства в штаб Освобождения. На Разделе нас подстерегли люди Райайе. Они привезли меня сюда. Некоторое время я провисел в клетке-укоротке, — сказал Эсдан все тем же нейтральным тоном. — Моя ступня повреждена, и мне трудно ходить. Дважды я разговаривал с Райайе. Прежде, чем сказать что-нибудь еще, мне, как вы понимаете, необходимо узнать, с кем я говорю.

Высокий худой, который выпустил его из кладовой, обошел стол и быстро переговорил с седым. Рыжеватый выслушал и согласился. Высокий худой сказал Эсдану своим нетипично резким, грубым голосом:

— Мы особый отряд Передовой Армии Всемирного Освобождения. Я — маршал Метой.

Остальные тоже назвались. Крупный рыжеватый оказался генералом Банарками, усталый пожилой — генералом Тьюйо. Они называли свои звания вместе с именами, но, говоря друг с другом, звания не употребляли, а его не называли «господином». До Освобождения арендные редко обращались друг к другу с какими-либо наименованиями, кроме родственных — отец, сестра, тетя… Звания ставились перед именами владельцев — владыка, хозяин, господин, босс. Видимо, Освобождение решило обходиться без них. Ему было приятно познакомиться с армией, где не щелкали каблуками и не выкрикивали названия чинов. Но он так полностью и не понял, с какой, собственно, армией он познакомился.

— Они держали вас в том помещении? — спросил Метой. Непонятный человек: бесцветный холодный голос, бледное холодное лицо. Однако в нем не было такого перенапряжения, как в остальных. Видимо, он был уверен в себе, привык быть главным.

— Там они заперли меня вечером. Словно получили какое-то предупреждение об опасности. Прежде я жил в комнате наверху.

— Можете вернуться туда, — сказал Метой. — Но не выходите из нее.

— Хорошо. Еще раз благодарю вас, — сказал он им всем. — Будьте так добры, когда вы поговорите с Каммой и Гейной… — Он не стал ждать пренебрежительного молчания, повернулся и вышел.

С ним пошел один из более молодых. Он назвался задьо Тэма. Следовательно, Армия Освобождения использовала традиционные чины веотов. Что среди них были веоты, Эсдан знал, но Тэма не был веотом. Светлая кожа, выговор городского пылевика — мягкий, суховатый, отрывистый. Эсдан не попытался заговорить с ним. Тэма был на пределе, выбит из колеи ночными убийствами в рукопашной.., или чем-то еще. Его плечи, руки и пальцы почти непрерывно подрагивали, бледное лицо болезненно хмурилось. Он не был в настроении болтать со штатским пожилым пленным инопланетянином.

«Во время войны пленники — все», — написал историк Хененнеморес.

Эсдан поблагодарил своих новых тюремщиков за освобождение, но он вполне понимал свое положение. Он все еще находился в Ярамере.

И все-таки было облегчением снова увидеть свою комнату, опуститься в кресло без ручки у окна и поглядеть на утреннее солнце, на длинные тени деревьев поперек лужаек и террас.

Но против обыкновения никого из домашних слуг там не было видно, никто не вышел наружу заняться своей работой или отдохнуть от нее. Никто не входил в его комнату. Утро медленно близилось к концу. Он поупражнялся в танхаи, насколько позволяла ступня. Потом сидел, чутко насторожившись, задремал, проснулся, попытался сидеть прямо, но сидел тревожно ерзая, обдумывая слова «особый отряд Передовой Армии Всемирного Освобождения».

Легитимное правительство в известиях по голосети называло вражескую армию «силами инсургентов» или «мятежными ордами». А восставшие начали с того, что назвали себя Армией Освобождения. Не Всемирного. Но с начала Восстания он потерял постоянный контакт с борцами за свободу, а с блокадой посольства лишился и всякого доступа к информации — разумеется, кроме информации с других миров через расстояния в много световых лет. Вот в ней недостатка не было, она поступала из анзибля без перерыва. Но о том, что происходило на расстоянии двух улиц, — никаких сведений, абсолютно ничего. В посольстве он был неосведомленным, бесполезным, бессильно-пассивным. Вот как теперь здесь. С начала войны он был, как сказал Хененнеморес, пленным. Вместе со всеми на Вереле. Пленный во имя Свободы.

Он боялся, что смирится со своим бессилием, что оно завладеет его душой. Он не должен забывать, из-за чего ведется эта война. «Только пусть освобождение настанет поскорее и сделает меня снова свободным!» В середине дня молодой задьо принес ему тарелку с холодной едой — явно остатками, найденными на кухне, — и бутылку пива. Он ел и пил с благодарностью. Но было ясно, что свободы домашним слугам они не дали. А может быть, поубивали их. Он заставил себя не думать об этом.

Когда стемнело, пришел молодой задьо и отвел его в комнату с головой стайной собаки. Генератор, естественно, не работал. В исправности его поддерживала только усердная возня с ним старика Сейки. В коридорах люди светили себе фонариками, а в комнате горели две большие керосиновые лампы, отбрасывая романтичный золотой свет на лица вокруг, отбрасывая черные тени за эти лица.

— Садитесь, — сказал рыжеватый генерал Банарками (его имя переводилось, как «Чтец Писания»). — У нас есть к вам несколько вопросов.

Безмолвное, но вежливое выражение согласия.

Они спросили, как он выбрался из посольства, кто был посредникам между ним и Освобождением, куда он направлялся, зачем вообще оставил посольство, что произошло во время похищения, кто привез его сюда, о чем его спрашивали, чего хотели от него. Придя в течение дня к выводу, что откровенность послужит ему лучше всего, он отвечал на их вопросы прямо и коротко. Кроме последнего.

— В этой войне я лично на вашей стороне, — сказал он, — однако Экумена по необходимости соблюдает нейтралитет. Поскольку в данный момент я единственный инопланетянин на Вереле, имеющий возможность говорить, все, что бы я ни сказал, может быть ошибочно принято за позицию посольства и стабилей. Вот чем я был ценен для Райайе. А возможно, и для вас. Но это заблуждение. Я не могу говорить от имени Экумены. Я на это не уполномочен.

— Они хотели, чтобы вы сказали, будто Экумена поддерживает гитов? — сказал усталый Тьюйо. Эсдан кивнул.

— А они говорили об использовании какой-нибудь особой тактики, особого оружия? — Этот вопрос угрюмо задал Банарками, пытаясь не придавать ему особой значимости.

— На этот вопрос я предпочел бы отвечать, генерал, когда буду у вас в тылу разговаривать с теми, кого я знаю в командований Освобождения.

— Вы разговариваете с командованием Армии Всемирного Освобождения. Отказ отвечать может быть расценен как свидетельство о сотрудничестве с врагом. — Это сказал Метой, непроницаемый, жесткий, грубоголосый.

— Я это знаю, маршал.

Они переглянулись. Несмотря на эту неприкрытую угрозу, Эсдан был склонен доверять именно Метою. Он был невозмутим и устойчив. Остальные нервничали и колебались. Теперь он не сомневался, что они фракционеры. Как велики их силы, в каком противостоянии они находятся с командованием Армии Освобождения, узнать он мог только из случайных обмолвок.

— Послушайте, господин Музыка Былого, — сказал Тьюйо (старые привычки въедаются крепко), — мы знаем, что вы работали для Хейма. Вы помогали переправлять людей на Йоуи. Тогда вы нас поддерживали.

Эсдан кивнул.

— И должны поддержать нас сейчас. Мы говорим с вами откровенно. У нас есть сведения, что гиты готовят контрнаступление. Что это может означать сейчас? Только то, что они намерены использовать бибо. Другого объяснения нет. А этого допустить нельзя. Нельзя им позволить это сделать.

Их необходимо остановить.

— Вы говорите, что Экумена сохраняет нейтралитет, сказал Банарками. — Ложь! Сто лет назад Экумена не допустила эту планету в свой союз, потому что у нас имелась бибо. Только имелась. Достаточно было, что она у нас есть. Теперь они утверждают, что нейтральны. Теперь, когда это действительно имеет значение! Теперь, когда эта планета входит в их союз, они обязаны действовать. Действовать против бомбы. Они обязаны помешать гитам прибегнуть к ней.

— Если у легитимистов она действительно есть, если они действительно планируют применить ее и если я сумею передать сообщение Экумене, что смогут сделать они?

— Вы заговорите. Вы скажете президенту гитов: Экумена говорит: остановитесь! Экумена пришлет корабли, пришлет войска. Вы поддержите нас! Если вы не с нами, то с ними!

— Генерал, ближайший корабль находится на расстоянии многих световых лет отсюда. Легитимисты это знают.

— Но вы можете связаться с ними! У вас есть передатчик.

— Анзибль в посольстве?

— Он есть и у гитов.

— Анзибль в министерстве иностранных дел был уничтожен в дни Восстания. В первом же нападении на государственные учреждения. Был взорван весь квартал.

— Как мы можем удостовериться?

— Это сделали ваши, генерал. Вы думаете, что у легитимистов есть анзибельная связь с Экуменой? Ее нет. Они могли бы захватить посольство и его анзибль, но тогда необратимо восстановили бы против себя Экумену. Да и зачем им? У Экумены нет войск для посылки на другие планеты; — И он добавил, внезапно заподозрив, что Банарками это неизвестно:

— Как вы знаете. А если бы и были, сюда они попали бы лишь через годы. Вот по какой причине — и многим другим — Экумена не имеет армии и не ведет войн.

Его глубоко встревожили их неосведомленность, их дилетантство, их страх. Но он не допустил, чтобы тревога и досада прозвучали в его голосе, и говорил негромко, и смотрел на них спокойно, словно ожидая понимания и согласия. Простая видимость такой уверенности иногда дает желаемый результат. К несчастью, судя по выражению их лиц, он сказал двум генералам, что они ошиблись, и сказал Метою, что он был прав. И значит, встал на чью-то сторону.

— Погодите-ка, — сказал Банарками и повторил весь первый допрос: перефразируя вопросы, настаивая на подробностях, выслушивая ответы без всякого выражения на лице. Спасал свой авторитет. Показывал, что не доверяет заложнику. Он упрямо настаивал, что Райайе мог сказать что-то еще о вторжении, о контрнаступлении на юге. Эсдан несколько раз повторил, что, по словам Райайе, президент Ойо ожидает атаки Армии Освобождения ниже по реке от Ярамеры. И каждый раз он добавлял:

— Мне неизвестно, было ли правдой хоть что-то из того, что говорил мне Райайе. — После пятого раза он сказал:

— Извините, генерал, я опять должен спросить про здешних людей…

— Вы знали кого-нибудь тут до того, как попали сюда? — резко спросил кто-то из молодых.

— Нет. Я спрашиваю про домашнюю прислугу. Они были добры ко мне. Ребенок Каммы болен, ему требуется особый уход. И мне хотелось бы знать, что с ним все хорошо.

Генералы переговаривались между собой, не обращая никакого внимания на его просьбу.

— Всякий, кто остался тут после Восстания, прихвостень врагов, — сказал задьо Тэма.

— А куда они могли уйти? — спросил Эсдан, пытаясь сохранить спокойный тон. — Это ведь не освобожденная область. Боссы все еще надзирают в полях над рабами. Они все еще применяют тут клетку-укоротку. — На последних словах голос у него дрогнул, и он выругал себя за это.

Банарками и Тьюйо все еще совещались, не слушая его. Метой встал и распорядился:

. — На сегодня достаточно. Идите со мной.

Эсдан захромал за ним по коридору и вверх по лестнице. Их торопливо нагнал молодой задьо, видимо, посланный Банарками. Никаких разговоров с глазу на глаз. Однако Метой остановился у двери Эсдана и сказал, глядя на него с высоты своего роста:

— О прислуге позаботятся.

— Благодарю вас, — с теплотой в голосе сказал Эсдан и добавил:

— Гейна лечит мою ступню. Мне необходимо ее увидеть. — Если он нужен им здоровый и невредимый, почему бы и не использовать свои травмы, как рычаг? А если он им не нужен, какая разница?

Спал он мало и плохо. Ему всегда требовались информация и возможность действовать. И было мучительно оставаться в неведении и беспомощным. Кроме того, ему хотелось есть.

Едва взошло солнце, он подергал дверь и убедился, что она заперта снаружи. Он принялся стучать, кричал, но прошло порядочно времени, прежде чем появился напуганный молодой человек, вероятно часовой, а затем Тэма с ключом, сонный и хмурый.

— Мне необходимо увидеть Гейну, — властно сказал Эсдан. — Она ухаживает за моей ногой. — Он кивнул на обмотанную ступню. Тэма запер дверь, ничего не сказав. Примерно через час в замке снова заскрипел ключ, и вошла Гейна. За ней — Метой, за ним — Тэма.

Гейна приняла позу почтения. Эсдан быстро подошел к ней, положил руки ей на плечи и прижался щекой к ее щеке.

— Хвала Владыке Ками, — сказал он, — я вижу тебя в благополучии, — произнес он слова, которые часто говорили ему люди, подобные ей. — Камма и малыш, как они?

Она была напугана до дрожи: волосы растрепались, веки покраснели, но она быстро оправилась от его неожиданного братского приветствия.

— Они сейчас в кухне, хозяин, — ответила она. — Армейские люди сказали, ваша нога болит.

Он сел на кровать, и она принялась разматывать повязку.

— А с другими все хорошо, Хио, Чойо? Она качнула головой.

— Мне очень жаль, — сказал он. Расспрашивать ее он не мог.

На этот раз ногу она перебинтовала гораздо хуже. Руки у нее совсем ослабели, и ей не удалось затянуть повязку достаточно туго. К тому же она торопилась, оробев от пристальных взглядов двух военных.

— Надеюсь, Чойо вернулся на кухню, — сказал он наполовину ей, наполовину им. — Кто-то же должен стряпать еду.

— Да, хозяин, — прошептала она.

Забудь «хозяина», забудь «господина», хотел он предостеречь, опасаясь за нее. Он посмотрел на Метоя, пытаясь определить его отношение к их разговору, но не сумел.

Гейна кончила перевязывать его ступню, Метой отослал ее и отправил задьо следом за ней. Гейна ускользнула с радостью. Тэма воспротивился:

— Генерал Банарками… — начал он. Метой посмотрел на него. Молодой человек замялся, насупился, повиновался.

— Я позабочусь об этих людях, — сказал Метой. — Я же всегда этим занимался. Ведь я был боссом поселка. — Он посмотрел на Эсдана холодными черными глазами. — Я вольнорезанный. Теперь таких, как я, осталось немного.

После паузы Эсдан сказал:

— Благодарю, Метой. Они нуждаются в помощи, они ведь не понимают. Метой кивнул.

— Я тоже не понимаю, — сказал Эсдан. — Освобождение действительно готовится наступать? Или Райайе придумал это как предлог, чтобы заговорить о применении бибо? Верит ли этому Ойо? И вы? А Армия Освобождения действительно там за рекой? Вы принадлежите к ней? Не жду, что ответите.

— И не отвечу, — сказал евнух.

Если он двойной агент, подумал Эсдан после его ухода, то работает на Командование Освобождения. То есть так ему хотелось надеяться. Он предпочел бы иметь такого человека, как Метой, на своей стороне.

«Но я не знаю, какая сторона — моя, — подумал он, вернувшись к своему креслу у окна. — Освобождение, да, конечно, но что такое Освобождение? Во всяком случае, не идеальная мечта — свободу порабощенным! Не теперь. И уже больше никогда. После Восстания Освобождение обернулось армией, политическим органом, огромным числом людей и вождей, и тех, кто хотел быть вождем, честолюбивыми потугами и алчностью, подавляющими надежды и силу, несуразным дилетантским правительством, ковыляющим от насилия к компромиссам. Все это усложняется, перепутывается, и больше уже никогда не познать дивную простоту идеала, чистой идеи свободы. А это то, чего я хотел, ради чего работал все эти годы. Подорвать благородно простую кастовую иерархию, заразив ее идеей справедливости. А затем подорвать благородно простой идеал равенства всех людей, попытавшись воплотить его в жизнь. Монолитная ложь рассыпается на тысячи несовместимых истин, и это то, чего я хотел. Но я оказался в тенетах безумия, глупости, бессмысленной жестокости свершившегося».

«Они все хотят использовать меня, а я пережил свою полезность», — подумал он. И мысль эта озарила его изнутри, как сноп солнечных лучей. Он все время верил, что есть что-то, что он мог бы сделать. Но не было ничего.

Это была своего рода свобода.

Неудивительно, что он и Метой поняли друг друга без слов и сразу. К двери подошел задьо Тэма, чтобы отвести его вниз. Снова в комнату стайной собаки. Всех с замашками вождей влекла эта комната, ее суровый мужской дух. Теперь его там ждали лишь пятеро: Метой, два генерала и еще двое в ранге реги. Доминировал надо всеми Банарками. Он покончил с вопросами и был настроен отдавать приказы.

— Завтра мы уходим отсюда, — сказал он Эсдану. — Вы отправитесь с нами. У нас есть доступ в голосеть Освобождения. Вы будете говорить за нас. Вы скажете гитскому правительству, что Экумена знает про их планы использовать запрещенное оружие, и предупредите их, что за подобной попыткой последует мгновенное и ужасное возмездие.

У Эсдана покруживалась голова от голода и бессонницы. Он стоял неподвижно — его не пригласили сесть — и смотрел в пол, опустив руки по бокам. Он прошептал еле слышно:

— Да, хозяин.

Голова Банарками вздернулась, глаза сверкнули.

— Что вы сказали?

— Энна.

— Да кто вы, по-вашему?

— Военнопленный.

— Можете идти.

Эсдан вышел. Тэма пошел за ним, но не направлял и не останавливал. Он пошел прямо на кухню, откуда доносилось звяканье кастрюль, и сказал:

— Чойо, дай мне что-нибудь поесть.

Старик, съежившийся, трясущийся, что-то мямлил, извинялся, ворчал, но положил перед ним немного сушеных фруктов и кусок черствого хлеба. Эсдан сел к столу для разделки мяса и жадно принялся за еду. Он предложил Тэма присоединиться, но тот сухо отказался. Эсдан съел все до последней крошки. Потом прохромал из кухни к боковой двери на большую террасу. Он надеялся увидеть там Камму, но терраса была пустой. Он сел на скамью у балюстрады над продолговатым прудом, отражавшим небо. Тэма стоял на посту неподалеку.

— Вы говорили, что крепостные в таком месте — прихвостни врагов, если они не присоединились к Восстанию, — сказал Эсдан.

Тэма стоял неподвижно, но слушал.

— А вам не кажется, что они просто не понимали происходящего? И до сих пор не понимают? Это проклятое место, задьо. Здесь свободу трудно даже вообразить.

Молодой человек некоторое время подавлял желание ответить, но Эсдан продолжал говорить, нащупывая хоть какой-то контакт с ним. Внезапно что-то в его словах вышибло пробку.

— Постельницы, — сказал Тэма. — Трахаются с черными каждую ночь. Все они трахнутые. Блудни гитов. Рожают черных щенят, дахозяин, дахозяин. Вы сказали: они не знают про свободу. И не узнают. Нельзя дать свободу таким, которые дают черным себя трахать. Они гнусь. Грязь, и их не отмыть. Насквозь пропитались черным семенем. Гитским семенем!

Он сплюнул на террасу и утер рот.

Эсдан сидел неподвижно, смотрел на неподвижную воду пруда за нижней террасой, на вековое дерево, туманную реку, дальний зеленый берег. «Здоровья ему и благого труда, терпения, сострадания, душевного покоя. Какая была от меня польза? Хоть какая-то? Все, что бы я ни делал, никогда не приносило пользы. Терпение, сострадание, душевный покой. ОНИ ЖЕ — ТВОИ ЛЮДИ…» Он посмотрел вниз на густой комок слюны на желтой плитке террасы. «Глупец! Верить, что ты можешь кому-то дать свободу. Вот для чего существует смерть. Выпускать нас из клетки-укоротки».

Он встал и молча захромал в дом. Молодой человек последовал за ним.

С наступлением сумерек зажегся свет. Наверное, они допустили старого Сейку к генератору. Предпочитая вечерний сумрак, Эсдан выключил свет у себя в комнате. Он лежал на кровати, когда в дверь постучали, и вошла Камма с подносом.

— Камма! — сказал он, вставая, и обнял бы ее, если бы не поднос. — А Рекам?

— С моей мамой, — прошептала она.

— С ним все хорошо?

Кивок затылком. Она поставила поднос на кровать. Стола ведь не было.

— С тобой все хорошо? Будь осторожна, Камма. Если бы я мог.., завтра они уйдут. Держитесь от них подальше, если сумеете.

— Да. Будьте безопасны, хозяин, — сказала она своим тихим голосом.

Он не понял, вопрос это или пожелание, грустно пожал плечами и улыбнулся. Она повернулась к двери.

— Камма, а Хио?

— Она с этим. В его постели. После паузы он сказал:

— Есть вам, где спрятаться?

Он опасался, что люди Банаркама перед уходом могут убить тут всех за «коллаборационизм» или чтобы замести свои следы.

— У нас есть яма, куда уйти, как вы говорили.

— Отлично. Уйдите туда, если удастся. Исчезните! Не попадайтесь им на глаза.

— Я буду держаться крепко, господин, — сказала она и уже закрывала дверь, когда стекла в окнах задрожали от звука приближающегося летательного аппарата. Они замерли — она у двери, он около окна. Крики внизу, снаружи, топот бегущих ног. С востока приближалось несколько летательных аппаратов.

— Гасите свет! — крикнул кто-то. Люди выбегали к аппаратам на газоне и террасе. Окно вспыхнуло слепящим светом, воздух сотрясся от оглушительного взрыва.

— Со мной! — сказала Камма, схватила его за руку и потащила за собой в дверь, по коридору и в дверь для слуг, которой он прежде даже не замечал. Он проковылял, как мог быстрее, вниз по крутым каменным ступенькам, по узкому коридору, и они оказались среди лабиринта конюшен. Едва они вышли, как серия взрывов сотрясла все вокруг них. Под сокрушающий грохот и всплески огня они пересекли двор — Камма все еще тянула его за собой с полной уверенностью, а потом они юркнули в одну из кладовых в конце конюшен. Гейна и один из крепостных стариков как раз поднимали крышку люка в полу. Все четверо спустились в него — Камма одним прыжком, остальные медленно и с трудом по деревянной приставной лестнице. Особенно трудно спуск дался Эсдану, и он неуклюже, всей тяжестью наступил на сломанную ступню. Спускавшийся последним старик закрыл за ними крышку люка. У Гейны был фонарик, но она включила его лишь на минутку, осветив большой низкий подвал с земляным полом, полки, арку прохода в соседний подвал, груду деревянных ящиков и пять лиц — проснувшийся малыш как всегда беззвучно смотрел из платка, привязанного к плечу Гейны. Потом тьма. И на некоторое время безмолвие. Они нащупали себе по ящику и сели во тьме, кто где. Послышались новые взрывы, словно бы вдалеке, но земля под ящиками и тьма задрожали. И они задрожали вместе с ней.

— О, Ками! — прошептал кто-то. Эсдан сидел на пошатывающемся ящике, и кинжальные удары боли в его ступне сливались в одно жгучее жжение. Взрывы. Три. Четыре. Тьма обладала консистенцией густой жижи.

— Камма, — прошептал он.

Она что-то прошептала. Где-то рядом с ним.

— Благодарю тебя.

— Ты сказал: прячьтесь, и мы поговорили про это место, — прошептала она.

Старик дышал с всхлипывающим хрипом и часто откашливался. Было слышно и как дышит малыш — тихий неровный почти прерывистый звук.

— Дай его мне. — Это был голос Гейны. Значит, она отдала малыша матери.

— Потом, — прошептала Камма. Старик заговорил неожиданно и громко, заставив их всех вздрогнуть.

— Тут воды нет!

Камма шикнула на него, а Гейна прошипела:

— Не кричи, глупый.

— Глухой, — шепнула Камма Эсдану с легким намеком на смех.

Если у них тут нет воды, прятаться они могут лишь ограниченное время

— ночь, следующий день. А для кормящей женщины и этот срок может оказаться слишком долгим. Камма думала о том же, что и Эсдан. Она сказала:

— Как мы узнаем, выйти или нет?

— Рискнем, когда будет надо.

Наступило долгое молчание. Было трудно смириться с тем, что к такой тьме глаза привыкнуть не могли, что ты ничего не увидишь, сколько бы ни просидел здесь. И было холодно, как в пещере. Эсдан пожалел, что на нем нет шерстяной рубашки.

— Ты его грей, — сказала Гейна.

— Я грею, — прошептала Камма.

— Эти, они крепостные? — шепнула ему Камма. Она сидела где-то совсем близко от него, где-то слева.

— Да. Освободившиеся крепостные. С севера.

— Как старый владелец умер, сюда много всяких приходило. Солдаты из армии. А вот крепостных прежде не было. Они застрелили Хио. Они застрелили Вея и старого Сенео. Он не умер, но он застрелен.

— Их, наверное, привел кто-то из полевого поселка, показал им, где дозорные. Но они не могли отличить слуг от солдат. Где вы были, когда они пришли?

— Спали. На кухне. Все мы, домашние слуги. Все шесть. Этот человек стоял там, как восставший мертвец. Он сказал:

«А ну лежать! Чтоб волосок не шевельнулся!» И мы лежали. Слышали, как они стреляли и кричали по всему дому. Владыка Всемогущий! Я очень боялась. Потом стрельбы больше не было, а этот человек вернулся к нам и наставил свое ружье на нас, и отвел нас в старый домашний поселок. Они заперли за нами старые ворота. Как в прошлые дни.

— Зачем они это делали, если они крепостные? — произнес во тьме голос Гейны.

— Старались освободиться, — ответил Эсдан.

— Как освободиться? Стрелять и убивать? Убить девушку в постели?

— Они все воюют, все другие, мама, — сказала Камма.

— Я думала, это кончилось назад три года, — сказала старуха. Ее голос звучал странно. Сквозь слезы. — Я тогда думала, это свобода.

— Они убили хозяина в его постели! — во весь голос закричал старик, визгливо, пронзительно. — Что может выйти из этого!

Во тьме послышалась возня. Гейна трясла старика, шипела, чтобы он молчал. Он крикнул: «Отпусти меня!», но умолк, хрипя и ворча.

— Владыка Всемогущий, — пробормотала Камма с тем же смешком отчаяния в голосе.

Сидеть на ящике становилось все неудобнее, Эсдану хотелось поднять ноющую ступню повыше или хотя бы держать ногу вытянутой перед собой. Он сполз на пол. Холодный, шершавый, царапающий ладони. Прислониться было не к чему.

— Если ты на минуту зажжешь фонарик, Гейна, — сказал он, — мы могли бы найти мешки или еще что-нибудь, чтобы подстелить.

Вокруг мгновенно возник мир подвала, удивительный в своей сложной точности. Они не нашли ничего, кроме досок для полок, разложили их в подобие настила, забрались на него, и Гейна вновь погрузила их в бесформенную первозданную ночь. Они все замерзли и теперь прижались друг к другу, бок к боку, спина к спине.

После долгого времени, часа или больше, протекшего в ничем не нарушаемой глубокой тишине подвала, Гейна сказала нетерпеливым шепотом:

— Все наверху мертвые. Я так думаю.

— Это облегчило бы наше положение, — пробормотал Эсдан.

— Но похоронены ведь мы, — сказала Камма. Их голоса разбудили малыша, и он захныкал — в первый раз Эсдан услышал, как он жалуется на что-то. Это было тоненькое утомленное попискивание или постанывание, но не плач.

— Ш-ш-ш, маленький, маленький, ш-ш-ш, — зашептала его мать, и Эсдан почувствовал, как она покачивается, крепче прижимая малыша к себе, чтобы согреть. И запела, почти неслышно:

— Суна мейа, суна на… Сура рена, сура на… — Монотонные ритмичные, жужжащие,» мурлыкающие звуки творили тепло, творили покой.

Наверное, он задремал. Он лежал, свернувшись на досках, и понятия не имел, сколько времени они уже в подвале.

«Я прожил здесь сорок лет в уповании свободы, — думал он. — Это упование привело меня сюда. Оно выведет меня отсюда. Я буду держаться крепко».

Он спросил остальных, слышали ли они что-нибудь после окончания налета. Они прошептали, что не слышали.

Он потер затылок.

— Что думаешь ты, Гейна?

— Я думаю, холодный воздух плох для маленького, — сказала она почти нормальным голосом, который всегда был тихим.

— Вы говорите? Что вы говорите? — закричал старик. Камма, сидевшая рядом с ним, погладила его по плечу и успокоила.

— Я пойду посмотреть, — сказала Гейна.

— Пойду я.

— У тебя одна нога, — сказала старуха сердито. Она закряхтела и, поднявшись на ноги, удержала Эсдана за плечо. — Сиди смирно.

Фонарик она не зажгла, а ощупью добралась до лестницы и вскарабкалась на нее, переводя дух на каждой перекладине. Потом прижала ладони к крышке люка, надавила. Возникла полоска света. Они смутно увидели подвал, друг друга, темное пятно головы Гейны на фоне света. Она простояла так долгое время, потом опустила крышку.

— Никого, — прошептала она с лестницы. — И все тихо. Как в первое утро.

— Лучше выждать, — сказал Эсдан. Она вернулась и опять опустилась на доски среди них. Потом сказала:

— Мы вылезем, а в доме чужие, другие армейские солдаты. Тогда куда?

— Вы можете добраться до полевого поселка? — спросил Эсдан.

— Дорога далекая.

Через некоторое время он сказал:

— Нельзя решить, что делать, пока мы не узнаем, кто там наверху. Вот так. Но позволь пойти мне, Гейна.

— Почему?

— Потому что я буду знать, кто они, — ответил он, надеясь, что так и будет.

— И они тоже будут знать, — сказала Камма со все тем же странным легким намеком на смех. — Тебя сразу узнают.

— Правильно, — сказал он, кое-как поднялся на ноги, нашел лестницу и с трудом влез на нее. «Я для этого слишком стар», — снова подумал он. Поднял крышку и выглянул наружу. Долгое время он прислушивался. И наконец прошептал сидящим внизу в темноте:

— Я постараюсь вернуться поскорее, — выполз наружу и неуклюже встал на ноги. У него перехватило дыхание — воздух казался густым и пахнул гарью. Свет был неясно-мутным. Он шел вдоль стены, пока не оказался у дверей.

То, что еще оставалось от старого дома, теперь тоже лежало в развалинах, развороченных, тлеющих, затянутых вонючим дымом. Булыжник двора исчез под битым стеклом и черными углями. Ничто не двигалось, кроме дыма. Желтый дым. Серый дым. А надо всем этим сияла ровная чистая голубизна рассвета.

Он направился к террасе, хромая и спотыкаясь, потому что ступню и всю ногу пронзала невыносимая боль. Подойдя к балюстраде, он увидел почернелые обломки двух летательных аппаратов. Половина верхней террасы превратилась в дымящийся кратер. А ниже сады. Ярамеры уходили вдаль, красивые и безмятежные, как всегда, все ниже и ниже к вековому дереву и к реке. Поперек ступенек, ведущих на нижнюю террасу, лежал человек, лежал, раскинув руки, словно отдыхал. Нигде никакого движения, кроме стелющегося дыма, да порывы ветра раскачивали кусты с белыми цветами.

Ощущение, что за ним следят сзади из пустых окон в еще торчащих обломках стен, было невыносимо.

— Есть тут кто-нибудь? — неожиданно для себя крикнул Эсдан.

Тишина.

Он крикнул еще раз, громче.

И донесся ответ. Откуда-то со стороны фасада. Он, хромая, спустился на дорожку — открыто, не пытаясь прятаться. Какой смысл? Из-за угла вышли люди. Первыми — трое мужчин, за ними, четвертой — женщина. Движимости, в грубой одежде — несомненно, полевые и явились сюда из поселка.

— Я тут кое с кем из домашних, — сказал он, остановившись, когда на расстоянии десяти метров остановились они. — Мы спрятались в подвале. Тут есть кто-нибудь еще?

— Кто ты? — спросил один из них, подходя ближе, вглядываясь, замечая не тот цвет кожи, не те глаза.

— Я скажу вам, кто я. Но нам безопасно выйти наружу? Там старики, маленький ребенок. Солдат тут больше нет?

— Убиты, — сказала женщина, высокая, с бледной кожей и лицом, похожим на череп.

— Одного мы нашли раненым, — сказал кто-то из мужчин. — Все домашние убиты. Кто бросал бомбы? Какая армия?

— Какая армия, я не знаю, — ответил Эсдан. — Пожалуйста, пойдите сказать моим людям, что они могут выйти. За домом в конюшнях. Крикните им. Объясните, кто вы. Я не могу идти.

Повязка на ступне ослабла, сломанные косточки сдвинулись. Теперь боль мешала ему дышать. Он сел на дорожку, ловя ртом воздух. Отчаянно кружилась голова. Сады Ярамеры стали очень яркими, очень маленькими и стали удаляться от него все дальше и дальше — куда-то за его родную планету.

Он не потерял сознания, но довольно долго мысли у него путались. Вокруг было много людей, и они были под открытым небом, и все воняло горелым мясом. Этот запах набивался ему в рот, вызывал тошнотный кашель. И Камма, и синеватое затененное спящее личико младенца у нее на плече. А Гейна объясняла другим людям: «Он был нам, как друг».

Молодой человек с крупными руками заговорил с ним, сделал что-то с его ногой, снова забинтовал, туже, вызвав жутчайшую боль, а потом она пошла на убыль.

Он лежал навзничь на траве. Рядом с ним лежал кто-то навзничь на траве. Метой, евнух. Голова у Метоя была в крови, черные волосы коротко обгорели, побурели, кожа его лица, пыльно-серая, теперь побледнела, обрела синеватый оттенок, как у маленького Рекама. Он лежал тихо, иногда помаргивая.

Солнце лило на них лучи. Разговаривали люди, много людей, где-то неподалеку, но они с Метоем лежали на траве, и никто их не беспокоил.

— Они прилетели из Беллена, Метой? — спросил Эсдан.

— С востока. — Резкий грубый голос Метоя стал слабым, сиплым. — Думаю, оттуда. — Потом добавил:

— Они хотят переправиться через реку.

Эсдан задумался над этим. Его мысли все еще толком не работали.

— Кто хочет? — сказал он наконец.

— Эти люди. Полевые. Движимости Ярамеры. Они хотят отправиться навстречу Армии.

— Наступающей?

— Освободительнице.

Эсдан приподнялся и оперся на локоть. От этого движения у него в голове словно прояснилось, и он сел. Потом посмотрел на Метоя.

— Они ее найдут?

— Если того пожелает Владыка, — сказал евнух. Вскоре Метой попытался приподняться на локте по примеру Эсдана, но не сумел.

— Я угодил под взрыв, — сказал он, учащенно дыша. — Что-то ударило меня по голове. Я все вижу удвоенным.

— Возможно, сотрясение мозга. Лежите и не шевелитесь. Старайтесь не заснуть. Вы были с Банарками или наблюдателем?

— Я занимаюсь примерно тем же, чем вы. Эсдан кивнул. Затылком.

— Нас погубят фракции, — слабым голосом сказал Метой. Подошла Камма и села на корточки рядом с Эсданом.

— Они говорят, мы должны отправиться за реку, — сказала она ему обычным своим мягким голосом. — Туда, где армия народа будет о нас заботиться. Я не знаю.

— Никто не знает, Камма.

— Я не могу взять Рекама за реку, — прошептала она. Лицо у нее сжалось — губы оттянулись кверху, брови сошлись книзу. Она плакала без слез, беззвучно. — Вода холодная.

— У них есть лодки, Камма. Они позаботятся о тебе и Рекаме. Не тревожься. Все будет хорошо. — Он знал, что его слова не имеют смысла.

— Я не могу уйти, — прошептала она.

— Так останься здесь, — сказал Метой.

— Они сказали, что сюда придет другая армия.

— Возможно. Но вероятнее придут наши. Она посмотрела на Метоя.

— Ты вольнорезанный, — сказала она. — С этими, с другими. — Она перевела взгляд на Эсдана. — Чойо убили. Вся кухня разломалась на горящие куски. — Она спрятала лицо в ладонях.

Эсдан выпрямился, потянулся, к ней, погладил по плечу. По руке. Он прикоснулся к хрупкой головке ребенка, к таким сухим волосикам.

Подошла Гейна, встала над ними.

— Все полевые уходят за реку, — сказала она. — Быть в безопасности.

— Вам будет безопаснее здесь, где есть еда и кров. — Метой говорил короткими залпами, не открывая глаз. — Чем идти навстречу наступлению.

— Мама, я не могу взять его, — шептала Камма. — Ему нужно тепло. Не могу, я не могу взять его.

Гейна нагнулась, посмотрела на личико малыша, легонько прикоснулась к нему одним пальцем. Ее морщинистое лицо сжалось в кулачок. Она распрямилась, но не так, как раньше. Осталась сгорбленной.

— Хорошо, — сказала она. — Мы останемся. Она села на траву рядом с Каммой. Вокруг них продолжали двигаться люди. Женщина, которую Эсдан видел на террасе, остановилась рядом с Гейной и сказала:

— Идем, бабушка. Пора. Лодки ждут.

— Остаемся, — сказала Гейна.

— Почему? Не можете бросить старый дом, где рабствовали? — сказала женщина. Язвяще. Подбодряюще. — Так он же весь сгорел, бабушка! Приведи девушку и ее маленького. — Она бросила беглый взгляд на Эсдана и Метоя.

Они не имели к ней отношения.

— Идем, — повторила она. — Вставайте.

— Остаемся, — сказала Гейна.

— Свихнутые домашние, — сказала женщина, отвернулась, снова повернулась к ним, пожала плечами и пошла дальше.

Еще некоторые останавливались. Но только на один вопрос, на секунду. И устремлялись вниз по террасам, по залитым солнцем дорожкам вдоль тихих прудов, вниз к лодочным сараям за могучим деревом. Вскоре они все ушли.

Солнце сильно припекало. Наверное, близился полдень. Метой стал еще белее, но приподнялся, сел и сказал, что в глазах у него больше почти не двоится.

— Нам надо уйти в тень, Гейна, — сказал Эсдан. — Метой, ты можешь встать?

Он шатался, спотыкался, но смог идти без помощи, и они перебрались в тень садовой ограды. Гейна ушла за водой. Камма несла Рекама на руках, прижимала к груди, загораживала от солнца. Она уже долго ничего не говорила. Но когда они сели там, она сказала полувопросительно, безучастно глядя по сторонам:

— Мы тут совсем одни.

— Наверное, и другие остались. В поселках, — сказал Метой. — Потом придут.

Вернулась Гейна. Ей не в чем было принести воды, но она намочила свой платок и накинула его на голову Метоя. Мокрый и холодный. Метой вздрогнул.

— Ты сможешь идти как следует, тогда мы пойдем в домашний поселок, резаный, — сказала она. — Есть, где жить. Там.

— Я рос в домашнем поселке, бабушка, — сказал он. И вскоре он сказал, что может идти, и они захромали, побрели по дороге, смутно знакомой Эсдану. По дороге к клетке-укоротке. Дорога казалась очень длинной. Они подошли к высокой стене поселка, к распахнутым воротам.

Эсдан повернулся, чтобы посмотреть на развалины большого дома. Гейна остановилась рядом с ним.

— Рекам умер, — еле слышно сказала она. У него перехватило дыхание.

— Когда?

Она покачала головой.

— Не знаю. Она хочет держать его. Она кончит держать, и тогда отпустит его. — Гейна поглядела в открытые ворота на ряды хижин и длинных домов, на высохшие огородики и пыльную землю.

— Там много младенчиков, — сказала она. — В этой земле. Два моих. Ее сестры.

Она вошла в ворота, и Камма с ней. Эсдан еще постоял, потом тоже вошел сделать то, что должен был сделать: выкопать могилу для ребенка, а потом вместе с другими ждать Освобождения.

Джо Холдеман Вечная война: Сепаратная война A Separate War (перевод В.Ковалевского, Н.Штуцер)

1

 Наши раны были ужасны, но Армия залечила их и отправила нас в Рай на побывку. Ну и вручила кругленькую сумму, чтобы мы там не скучали особо.

Самый дорогой и трудно заменяемый компонент боевого скафандра - это солдат, который находится в нем, а потому если он изувечен так, что уже не может продолжать бой, то скафандр старается спасти то, что от этого солдата осталось. В случае Уильяма скафандр автоматически ампутировал раздробленную ногу и перевязал обрубок. В моем случае это была правая рука, отрезанная чуть выше локтя. Говорят, что для женщин лучше терять руку, чем ногу. Как они это определили - это уж их трудности.

А вот что действительно удивительно, так это то, что ампутации нам были сделаны одновременно, а это значило - мы будем вместе.

Дело было во время кампании на Тета-2, которая окончилась полной неудачей, и мы с Уильямом провалялись, накачанные наркотой до ушей, тогда как другие ребята погибали кто как мог во время разгрома на Алеф-7. В результате этих двух сражений из всего отряда пятьдесят два были убиты, тридцать семь стали калеками, двое повредились в уме, и лишь двенадцать кое-как держались в строю и продолжали, стало быть, пылать чистым энтузиазмом.

Двенадцать для продолжения боевой операции, к сожалению, маловато, а потому наш корабль «Кровь и победа» получил приказ лететь к госпитальной планете Рай.

Чтобы добраться до Рая, времени надо немало - целых три гиперпространственных прыжка. При одном прыжке таурианцы еще могут надеяться вас перехватить, если, конечно, находятся в нужном месте и в нужное время. При двух прыжках это практически невозможно, а при трех - этого просто не может быть никогда.

(Слова «не может быть никогда» на самом деле, возможно, являются своего рода амулетом, отводящим несчастья. Из-за релятивистских искажений, вызываемых переходом через гиперпространство, встретив противника, вы никогда не знаете, откуда он: из вашего собственного времени, из будущего или из прошлого, отделенных от вас целыми столетиями. Вполне возможно, что через парочку тысячелетий враги уже сумеют отслеживать наши корабли на протяжении даже трех гиперпространственных прыжков, так сказать, по оставленным «отпечаткам следов». И в этом случае они перво-наперво разнесут в пыль Рай. А потом и Землю.)

Рай как две капли воды похож на Землю, только не изуродованную человеческой созидательной деятельностью и человеческой же алчностью. Первобытные леса, луга, горы. Но в определенном смысле это памятник человеческой предприимчивости. И даже алчности.

Когда вы поправитесь (тут нет места слову «если», ибо вы не попали бы сюда, если б у врачей не было полной уверенности, что вас починят), вы снова окажетесь в рядах Армии, но только сказочно богатым. Ведь даже жалованье рядового и то превращается в огромное состояние, ибо оно автоматически растет в течение всех тех столетий, которые отделяют одно сражение от другого.. Одна из функций Рая заключается в том, чтобы вернуть эти миллионы обратно в экономику. Поэтому тут нет конца всяческим развлечениям, и все они чертовски дороги.

Когда мы с Уильямом выписались, нам дали шесть месяцев «на поправку и отдых в Раю». Фактически же я вышла из госпиталя двумя днями раньше Уильяма и болталась поблизости, занимаясь преимущественно чтением. Тут все еще существуют книги, предназначенные для тех старомодных солдат, которые не хотят бросаться с головой в приключения или погружаться в экстаз по цене нескольких тысяч долларов за минуту. Пока я тут томилась в ожидании Уильяма, мои карманы оттягивали 529 755 012 долларов, поэтому я вполне могла бы погрузиться в море наслаждений, даруемых бесконечным разнообразием наркоты. Но мне говорили, что этого удовольствия я хлебну с избытком, когда буду заниматься тренировкой перед следующим назначением. Эта штуковина называется КИУЖС - Компьютерная Имитация Угрожающих Жизни Ситуаций. Здесь вас обучают множеству вещей, заставляя справляться с ними в виртуальной реальности. И все это повторяется снова, снова, снова и снова, пока вы не наловчитесь справляться с трудностями без промаха.

Уильям имел денег раза в полтора больше, чем я, поскольку по стажу обгонял меня на несколько столетий, но я болталась у госпиталя вовсе не для того, чтобы запустить когти в его богатство. Думаю, что ждала бы его даже в том случае, если б не любила безумно. Ведь мы двое были тут единственными людьми, которые родились еще в двадцатом веке. Даже из двадцать первого века и то почти никого не было. Причем из них лишь очень немногие в свободное от службы время говорили на понятном мне языке, хотя, как и все солдаты, они владели так называемым домодерновым английским, который служил в Армии своего рода «lingua franca»[1]. Кое-кто даже называл свой родной язык английским, но слова произносились с бешеной скоростью, и мне казалось, что на бегу они теряли большую часть своих гласных. Неужели же Пилигримам[2] мое произношение тоже показалось бы странным? Разрешите усомниться.

(А любопытно было бы притащить сюда одного из этих Отцов Пилигримов и показать ему, куда эволюционировало общество от их мрачной религиозности и тупого трудолюбия! Религии на нынешней Земле - анахронизм и встречаются еще реже, чем гетерогенный секс. В Раю же вообще отсутствует понятие Бога, а на мужчин и женщин, которые влюбляются в лиц противоположного пола или занимаются с ними сексом, глазеют как на подверженных архаичным извращениям.)

Еще до выписки Уильяма из госпиталя я успела заказать в Скае (это такой плавающий над поверхностью планеты курорт) роскошный номер для новобрачных, и там мы с ним провели невылазно почти пять суток, вполне архаично наслаждаясь друг другом. Потом мы арендовали флаер и отправились знакомиться с этим миром.

Уильям охотно подчинился моему желанию изучить физические или, если угодно, дикие аспекты жизни планеты. Мы разбивали бивак в пустынях, в джунглях, в арктических тундрах, на горных вершинах и необитаемых островах. У нас были приборы, формирующие защитные силовые поля, которые отпугивали диких зверей, но позволяли наблюдать за ними с близкого расстояния. А фауна в это время отчаянно пыталась понять, что за штуковина мешает ей добраться до вкусного завтрака. Надо сказать, что эти зверюги были вполне впечатляющие - здешняя эволюция не привела к полной победе млекопитающих над рептилиями, и оба класса создали немало колоссальных и стремительных хищников, характеризующихся бесконечным разнообразием то очаровательных, то крайне устрашающих форм.

Потом мы пустились в путешествие по городам, которые различались лишь немного меньше, чем местная живность. Некоторые, подобные затерянному в сельве Тресхолду, где мы отращивали и упражняли свои новые конечности, очень гармонировали с окружающей их природой. Эстетически они соответствовали вкусам двадцать второго столетия, но на современный взгляд казались слишком уж спокойными и незатейливыми. Новейшие города типа Ская создавали свою неповторимость искусственно.

Мы оба чувствовали себя не слишком уютно в Атлантисе, под давящей тяжестью километровой толщи воды, где огромные светящиеся чудовища с разгона кидались на силовые поля, причем делали это безостановочно круглые сутки - и в темные дни, и в еще более темные ночи. Возможно, это было излишне точное метафизическое олицетворение нашей жизни в Армии: тоненькая броня крейсеров и боевых скафандров, сдерживающих напор темной пустоты и невидимых чудовищ, стремящихся всеми силами добраться до нас.

У подавляющего большинства здешних городов была лишь одна функция: освободить карманы солдат от их денежек, так что вне зависимости от имевшихся различий во внешности по своей внутренней сути эти города были совершенно одинаковы. Накачивайся наркотой, обжирайся, лакай спиртяру, торчи, занимайся сексом или любуйся, как им занимаются другие.

Секс казался мне куда более завлекательным, чем Уильяму. Ему претило зрелище гомиков. Мне же представлялось, что их действия не так уж разительно отличаются от того, чем занимались мы с Уильямом. В то же время наши взгляды не столь сильно расходились, чтобы стоило накачиваться специальной эротической наркотой, а потом подключаться к машине, которая доставит тебе прямо в постель образ идеального партнера да утром еще уберет не слишком аппетитные следы вашего времяпрепровождения.

И все же Уильям пошел со мной на лесбиянское шоу, после которого с неожиданной страстью занимался со мной любовью. Мне показалось, что тут имело место что-то большее, чем искусственное возбуждение, и что он пытался доказать мне нечто очень важное. Мы долго поддразнивали друг друга: «Я буду Тарзаном, а ты - Джейн» или «Я Тарзан, а ты - Хитчклифф». И никто, кроме нас, в этом мире не смог бы понять, чему мы так весело смеемся.

Проституция тоже обзавелась кое-какими новшествами, например наркотиками, благодаря которым между клиентом и подателем сексуальных услуг возникали на время контакта очень глубокие эмоциональные связи. Они прекращались одновременно с прекращением действия наркоты. Думаю, это новшество возникло в результате необходимости конкурировать с электронными средствами сексуального возбуждения.

Мы оба решили, что не станем пользоваться такими наркотиками, хотя я и испытывала некоторое любопытство, так что наверняка попробовала бы, будь я одна. Уверена, Уильям на это дело не пошел бы, так как это психотропное средство не действует при контактах мужчин с женщинами. Во всяком случае, нам так намекнули, при этом стыдливо отводя глаза. Подумать только!

Вот и пролетели шесть месяцев спокойной близости, перемежавшейся взрывами дикой и иногда даже какой-то отчаянной погони за удовольствиями. У нас еще оставалась куча денег, когда внезапно все кончилось. Мы как раз завтракали в одном из элегантных ресторанчиков Ская, любуясь, как вспыхивают солнечные блики на спокойной поверхности океана почти под самыми нашими ногами, когда в зал вошел солдат, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, отдал нам честь и вручил запечатанные конверты с новыми назначениями.

Нас направляли в разные места! Уильям получил назначение на Сейд-138, что вблизи Черной дыры в Магеллановом Облаке. Меня же загнали на Алеф-10 в созвездии Орион.

Уильям получил звание майора и должность командира подразделения Йоуд-4 спецназа, а я стала капитаном, помощником командира на Алеф-10 по административной части.

То, что с нами случилось, казалось чем-то совершенно не реальным, даже сюрреалистическим, а главное - глупым и несправедливым. Мы были вместе с самого начала - пять лет или полтысячелетия, причем ни я, ни он не принадлежали к тому типу, из которого получаются лидеры. Даже хорошими рядовыми нас и то назвать было трудновато! Уж на этот-то счет у Армии хватало доказательств! И тем не менее Уильяму предстояло вылететь через неделю на Старгейт и стать командиром множества мужчин и женщин, тогда как мой отряд спецназа должен был прибыть на орбиту вокруг Рая для доукомплектования и переобучения. И там мне тоже предстояло стать лидером!

Мы с ним тут же вылетели в Тресхолд, находившийся от нас чуть ли не на другом полушарии, и прибыли туда как раз к началу работы отдела кадров. Уильям пустился во все тяжкие, включая угрозы и подкуп, чтобы проникнуть к начальству и добиться, на худой конец, моего перевода помощником по административной части в его собственный отряд. В самом деле - какая разница, ведь все равно многие из тех людей, кем ему суждено начать командовать, в Старгейте, еще даже не родились на свет!

Но логика к этому делу отношения не имела. Все упиралось в чисто протокольный вопрос. А ни одна армия в мире еще не упиралась рогами в протокол так упрямо, как наша. Да и тот, кто эти назначения подписал, вполне возможно, еще не успел родиться, а может быть, уже благополучно скончался.

Та последняя ночь, которую мы провели вместе, честно говоря, оказалась довольно паршивой. Мы долго ломали голову, а не сбежать ли нам: планету мы знали прилично, деньги у нас еще оставались. Только планета эта все равно принадлежала Армии. Ни в одном городе мы бы не чувствовали себя в безопасности, а заберись мы в дебри, нас бы там быстренько обнаружили - ведь существовать в джунглях без защитных полей нельзя, а отыскать их с воздуха - плевое дело.

Дезертиров, разумеется, приговаривают к смертной казни, и мы долго обсуждали шанс покончить жизнь таким странным способом, превратив двойное самоубийство в знак протеста и неповиновения. Но нам претила даже мысль отдать свои жизни этой Армии без сопротивления. Уж лучше швырнуть их в рожу таурианцам!

Наконец, измученные разговорами, гневом и слезами, мы провели остаток ночи и начало утра в любовных объятиях. Мне хочется надеяться, что таким способом нам все же удалось поддержать друг друга.

Когда Уильям проводил меня до дезинфекционного отсека за три часа до отлета, мы глядели друг на друга с тем чувством, с которым смотрят близкие люди на своих дорогих усопших. Ни один поэт из тех, кто живописал подобные прощания, не мог и вообразить, что врата Смерти способны захлопываться столь плотно и безнадежно. Ведь даже в том случае, если бы мы оба отправились, скажем, на Землю с разрывом в несколько дней, то геометрия гиперпространственных прыжков такова, что наше прибытие туда состоялось бы с промежутком, равным десяткам, а может, и сотням лет!

А тут-то речь, шла вовсе не о Земле. Между Сейд-138 и Алеф-10 лежит пространство 150 ООО световых лет. Говорят, что абсолютный масштаб расстояний ничего не значит в геометрии гиперпространственных Прыжков, осуществляемых через Черные дыры. Но если бы Уильям погиб во время обстрела бомбами типа «нова», то крохотная искорка света, знаменующая его уход, тащилась бы через Вселенную пятнадцать тысяч столетий, прежде чем достигла Ориона или Земли. Такие масштабы расстояний и такие масштабы времени даже и представить-то невозможно.

Космопорт Рая, разумеется, расположен на экваторе, на острове, который тут называют Прощ, что значит Прощание. Это высокая скала с искусственно выровненной вершиной. Она торчит над лежащим к востоку заливом, где еще так недавно мы с Уильямом проводили ленивые дни, постясь и предаваясь медитации.

Уильям сказал, что вернется туда и поглядит на взлет шаттла. Я же надеялась, что сяду у иллюминатора и увижу хотя бы остров.

Мне и в самом деле удалось добраться до окна, хотя нас и набилось в шаттл, что сардин в банку. Но с уровня моря скалу не увидать, а когда двигатели взвыли и невидимая мощь вжала меня в подушки, глаза наполнились слезами, а на то, чтобы их вытереть, сил уже не осталось.

2

К счастью, у меня получилась шестичасовая передышка между посадкой на космической станции «Афина» и временем начала тренировки КИУЖС. Этого должно было хватить на приведение в порядок нервишек,.особенно ежели прибегнуть к помощи парочки успокоительных «колес». Я отправилась в свой крохотный бокс, достала и проглотила пилюли, а потом просто спокойно полежала на койке. Затем отыскала кают-компанию и долго любовалась вращающейся внизу планетой - зеленой, белой и голубой. На орбите совсем рядом с нами болталось еще одиннадцать кораблей, среди которых был один большой крейсер, надо думать, тот самый «Боливар», который доставит меня к Алеф-10.

Кают-компания была большая и почти пустая. Еще две женщины в незнакомой мне бежевой форме (предположительно из команды станции) сидели за столиком и болтали на странном, очень быстром языке «ангелочков». Я прислушивалась к ним, но мозг работал медленно и явно не поспевал за их беседой.

Пока я получала кофе, в зал вошел мужик, одетый в зеленовато-коричневый камуфляж, точно такой, как у меня. В этой уютной комнате, выдержанной в «земных» тонах и обитой деревянными панелями, наши камуфляжи, как и камуфляжи женщин, не слишком-то годились для мимикрии.

Мужчина подошел ко мне и тоже взял чашку кофе.

- Вы капитан Поттер? Меригей Поттер?

- Угадали. Вы с Беты?

- Нет, я работаю на станции, хотя и служу в Армии. - Он протянул мне руку. - Майкл Даби. Можно и просто Майк. Полковник. Я ваш временный начальник, ответственный за переориентацию.

Мы отнесли наши чашки к столику.

- Вы, я полагаю, должны помочь мне понять расклад будущего, исходя из современного настоящего?

Он кивнул.

- Подготовить вас к взаимодействию с людьми, которыми вы будете командовать, а также с другими офицерами.

- К чему я никак не могу привыкнуть, так это к мысли, что буду кем-то командовать. Я ведь не солдат, полковник.

- Майк. На самом деле вы солдат куда лучший, нежели считаете. Я видел и ваше личное дело, и ваши психологические профили. Вы участвовали во многих схватках и все же умудрились сохранить здоровую психику. Даже те ужасные события на Земле и то не сумели сломать вас.

(Мы с Уильямом гостили на ферме моих родителей, когда на нее напали какие-то подонки. Они убили маму и отца.)

- Разве это есть в моем личном деле? Ведь тогда я уже не была солдатом. Мы оба уволились.

- Ну, там много чего- есть. - Он поднес к губам свою чашку, продолжая внимательно всматриваться в меня поверх края чашки. - Не желаете ли узнать, что думал о вас ваш классный наставник в школе?

- Ну вы и тип, однако!

- Это в ваше время так говорили. Теперь говорят «тифус». Я рассмеялась.

- Похоже на название болезни.

- А это и есть болезнь. - Он вытащил из кармана говорящую записную книжку. - Последний раз вы были на Земле в 2007 году. Вам там так не понравилось, что вы вторично завербовались в Армию.

- А теперь там стало получше?

- Было хуже, потом лучше, потом еще лучше. Как всегда. Когда я отбыл оттуда в 2318 году, атмосфера была, во всяком случае, более миролюбивой.

- Тоже завербовались по новой?

- Только не совсем так, как сделали это вы. Я ведь еще десятилетним мальчонкой знал, кем буду. Теперь, впрочем, такое известно всем.

- Как? Вы уже тогда знали, что будете временным офицером по переориентации?

- Ага, - Он улыбнулся. - Я точно не знал, что это за штуковина такая, но ненавидел это дело сильнее, чем дьявол - ладан. Мне ведь пришлось пойти в специальную школу, чтобы овладеть языком - солдатским жаргоном. Причем у меня на это ушло целых четыре года - вдвое больше, чем у большинства солдат.

Думаю, что на Земле сейчас расквартировано куда больше наших войск. Конечно, усилен контроль над населением, но и жизнь стала безопаснее. Преступность и анархия, столь характерные для вашего времени, теперь стали достоянием истории. Большинство людей живут счастливой, наполненной жизнью. - Гомосексуалы. Семей-то нет!

- О, у нас есть и семьи, и родители, только семьи складываются не наугад, не по воле случая. Чтобы сделать численность населения Земли стабильной, как только один человек умирает, его место тут же занимает продукт ускоренного созревания. Новорожденного отдают паре, члены которой выросли вместе и с самого детства знали, что они наделены талантом воспитания детей. Каждой такой паре разрешается брать на воспитание до четырех ребятишек.

- «Продукт ускоренного созревания» это что - дети из пробирки?

- Из инкубаторов. Никакой родовой травмы. Никакой неуверенности по части будущей судьбы. В Армию теперь поступает исключительно разумное и трезвое пополнение.

- Ну и как же оно отнесется ко мне? Не будут ли эти люди недовольны тем, что им отдает приказания гетеросексуальная деревенщина? Так сказать, динозавр?

- Они изучали историю. Они не станут обвинять вас в том, что вы такая, какая есть. Но если вы попробуете вступить в сексуальную связь с одним из мужчин, могут начаться неприятности.

Я покачала головой:

- Этого не случится. Единственный мужчина, которого я люблю, потерян для меня навеки.

Майк уставился в пол и прочистил горло. Неужели этот профессионал и в самом деле способен испытывать смущение?

- Уильям Манделла. Как бы мне хотелось, чтобы они этого не делали… чтобы обошлись без ненужной жестокости.

- Мы надеялись изменить назначение и прикомандировать меня к его подразделению.

- Из этого не вышло бы ничего хорошего. Парадокс, но куда денешься. - Майк двигал кофейную чашку, следя за игрой отражающихся на покрытии стола зайчиков. - Вы оба слишком долго пробыли рядовыми. И объективно, и субъективно. Так что начальство было просто вынуждено дать вам обоим офицерские звания. Но отдать вас под команду Уильяма было невозможно. Даже отбросив в сторону проблему гетеросексуальности, он все равно заботился бы о вашей безопасности больше, нежели о выполнении своего задания. Солдаты заметили бы это, и такая ситуация им определенно пришлась бы не по душе.

- А в вашем великолепном новом мире такого никогда не случается? Неужели ваши командиры не влюбляются в своих подчиненных?

- Конечно, такое случается. Бывает и у гетеро, бывает и у гомо. На то она и любовь. Их разлучают, иногда даже наказывают, но чаще дело ограничивается выговором. - Майк жестом отмел в сторону эту дискуссию. - Все это теория. Если нет шума и грязи, то кому какое дело. Но в вашем с Уильямом случае ситуация могла бы стать источником постоянного раздражения.

- Большинство ваших солдат, как я понимаю, никогда в глаза не видывали гетеросексуалов?

- Никто не видел. Этот порок определяется еще в детстве и легко поддается излечению.

- Поразительно! Может, вы и меня полечите?

- Нет. Боюсь, это делается только в детском возрасте. - Майк расхохотался. - Извините, я не понял, что вы меня просто разыгрываете.

- А вы не думаете, что моя гетеросексуальность подорвет мой командирский авторитет?

- Нет. Как я уже говорил, солдаты знают, какими люди были раньше. Кроме того, подразумевается, что рядовым не положено анализировать чувства своих офицеров. Их дело маленькое - выполняй приказ. И еще им известно про КИУЖС, и они скоро поймут, как великолепно вы подготовлены.

- Но я ведь не вхожу в число офицеров, которым положено брать на себя командные функции. Я же административный состав.

- Однако если все, кто стоит над вами, будут убиты… Такое, знаете, тоже бывает.

- Вот тогда-то Армия и поймет, какого маху она дала. Только поздно будет.

- Сами убедитесь, во что вы превратитесь после КИУЖС. - Майк поглядел на часы. - А она начнется уже через пару часов.

- Не угодно ли вам перед этим поужинать со мной?

- Хм… Нет. Я предполагаю, что ужинать вам не захочется. Перед КИУЖС вас основательно прочистят. Так сказать, с обоих концов.

- Звучит впечатляюще.

- Это всех впечатляет. Кое-кому даже нравится.

- Вы меня к числу таких не относите? Майк помолчал.

- Давайте об этом поговорим потом, когда все будет уже позади.


3


Сама прочистка оказалась не таким уж ужасным испытанием, поскольку еще до того, как она завершилась, меня успели накачать успокоительной наркотой. Так что я пошевелиться не могла - лежала, как бревно с глазами. Меня побрили, да так, что я стала совсем как новорожденная. Побрили и руки, и ноги. И только начали крепить на мне кучу всяких датчиков, как я ушла в отключку.

Когда же очнулась, то была голой и куда-то мчалась изо всех сил. Толпа таких же голых людей неслась за мной и моими друзьями, швыряя в нас на бегу камни. Тяжелый булыжник больно ударил меня под лопатку, я задохнулась и упала. Коренастый неандерталец схватил меня и дважды стукнул чем-то по голове.

Я понимала, что все это иллюзия, сон, но одновременно знала, что мой обморок вполне реален. Когда через мгновение я очухалась, неандерталец с силой уже раздвигал мой ноги и готовился насиловать. Я вцепилась ему в глаза и откатилась в сторону. Он потянулся за мной с теми же намерениями, но моя рука уже нащупала его дубинку. Я взмахнула ею, сжимая обеими руками, и раздробила неандертальцу череп. Оттуда брызнула кровь и полетели ошметки мозга. Он издох, колотя ногами по земле и содрогаясь. При каждом спазме сперма толчками выбрасывалась наружу. Господи, я же понимаю, реальность- вещь необходимая, но разве нельзя было избавить меня от кое-каких деталей?

А теперь я стояла в рядах фаланги, держа в руках щит и длинное-длинное копье. Перед нашим рядом стоял еще ряд мужчин, вооруженных более короткими копьями. Все стальные наконечники были под одним и тем же углом наклонены в сторону несущихся на нас коней, образуя стену сверкающего железа, Это было не самое трудное. Просто стой себе крепко, а там что бог пошлет - победу или смерть. По мере приближения детали легкого вооружения персов делались все более легко различимыми. Трое из этих воинов должны были оказаться поблизости от меня в том случае, если мы убьем их лошадей или если кони сами остановятся.

Лошадь, что скакала левее от меня, прорвалась. Та же, что была правее, попятилась и попыталась умчаться обратно. Той, которая шла прямо на меня, два копья вонзились в грудь, и когда она рухнула, древко моего копья переломилось. Лошадь билась, дергалась, разбрызгивая во все стороны кровь и издавая какое-то странное, ни на что не Похожее тонкое ржание. При падении она придавила мужчину, стоявшего непосредственно передо мной. Выбитый из седла перс упал на мой щит и сшиб меня с ног в ту самую минуту, когда я пыталась вытащить из ножен мой короткий меч. Рукоять меча уткнулась в ребра, и я чуть было не поранилась, когда, вскочив на ноги, наконец обнажила его.

Перс потерял свой круглый щит, но его меч уже падал на меня, описывая широкую дугу. Я приняла удар клинка на край щита и, как меня учили, рубанула, целясь в незащищенную кисть руки и предплечье. Перс увернулся, но конец клинка задел ему локоть - видимо, удачно, - перерезал сухожилие или что-то в этом роде. Воин выронил меч и, пока он нашаривал его другой рукой, я полоснула его по лицу, нанеся страшную рану от глаза до рта. Он завопил, и лоскут кожи оторвался от лица, обнажив окровавленные кости и зубы. Я уже готовилась мощно ударить его сбоку прямо в открывшееся передо мной горло, но тут что-то больно ударило меня в спину и окровавленный наконечник копья вышел из моей груди чуть повыше соска. Я рухнула на колени, умирая, но тут же почему-то удивилась, обнаружив, что у меня нет грудей. Я была мужчиной, вернее, юношей.

Было темно и холодно, окоп провонял дерьмом и гниющей человеческой плотью. «Еще пара минут», - пробормотал сержант театральным шепотом. Я услышала, как дважды булькнула фляжка. Потом сержант передал ее мне - со степлившимся джином. Мне удалось не закашляться, и я отдала ее следующему. В темноте я ощупала себя. Грудей опять не было, а поискав между ног, я получила весьма странное ощущение. Меня затрясло, но тут я услышала, как мой сосед начал отливать, и мне захотелось немедленно последовать его примеру. Левой рукой я начала расстегивать пуговицы ширинки, а правой держала винтовку. Еле-еле я успела вынуть свой прибор, как горячая моча потекла прямо по пальцам. «Примкнуть штыки», - прошептал сержант, и хотя я еще не кончила, но инстинкт все же победил: левой рукой я нащупала защелку под мушкой моего «энфилда», а правой вытащила из-за спины висевший на поясе штык, который тут же с легким щелчком сел на ствол моей винтовки.

- Когда-нибудь я достану тебя даже в аду, сержант Симмонс, - вполне миролюбиво сказал мой сосед.

- Это может случиться довольно скоро, Рец. Еще тридцать секунд.

Пулеметный расчет немцев находился от нас в восьмидесяти ярдах. Чуть-чуть правее меня. Там у них был еще по меньшей мере один Очень хороший снайпер и, похоже, артиллерист-наблюдатель. Мы рассчитывали, что нас в 1 час 17 минут поддержат наши пушки, что и будет сигналом для начала атаки. Если артобстрел не начнется, что вполне вероятно, мы все равно пойдем: впереди два неполных взвода стрелков, за ними - гренадеры. Похоже, конечно, на самоубийство, но если сдрейфить - верная смерть.

Я вытерла руку о грязные засаленные брюки и сняла большим пальцем предохранитель. Обойма полная, патрон заслан в магазин.

Поставила левую ногу на что-то вроде приступочки, правой уперлась покрепче в дно окопа. Колени дрожали, а задница судорожно сжималась, пытаясь предотвратить приступ медвежьей болезни. Я чувствовала, как застилают слезы глаза, как сохнет в глотке, как во рту крепнет металлический привкус. Но ведь это все не всамделишное! «Пошли!» - тихо скомандовал сержант, и я перешагнула через край окопа, выстрелила с руки в общем направлении противника и бросилась бежать туда же, передергивая затвор, непонятно, где ощущая смутную гордость, что все еще не наложила в штаны. Потом плюхнулась в грязь и стала прицельно стрелять, ориентируясь на звук пулеметных очередей, не видя мушки. Стрелять я перестала, когда второй взвод пробежал мимо нас.

Какой-то гренадер упал рядом со мной, и хотя успел крикнуть мне «пошел!», но тут же застонал - пуля ударила в него. А я уже поднялась и бежала, в винтовке была новая обойма. Еще четыре в запасе. Тут меня ранило в ногу и, сделав один чертовски болезненный шаг, я рухнула на землю.

Я ползла, стараясь не забить ствол грязью, затем скатилась в мелкую воронку, наполненную водой и разложившимися лохмотьями человеческой плоти. Услышала, как заработал еще один пулемет. Дышать в воронке было нечем. Я попыталась, подтянувшись на руках, поднять голову повыше, чтобы вдохнуть хоть немного чистого воздуха, но тут пуля ударила меня прямо в рот, кроша зубы.

Никакой хронологии не было. Отсюда я попала в туман, окутывавший Бридс-Хилл, где дралась на стороне англичан в сражении при Банкер-Хилле[3], как его зовут американцы. Потом была палуба корабля, где мы отбивались от пиратов под горящими парусами. Еще потом - другой корабль, где, оглушенная артогнем, я пыталась сбить самолет камикадзе, камнем падавший на нас.

Я летала на бипланах с крыльями, обтянутыми брезентом, и на сверхскоростных истребителях. Я стреляла из лазеров и из луков, я уничтожала города простым нажатием кнопки, убивала людей пулями и кинжалом «боло», не говоря уж о закодированных десятитысячных десятичных дробях. И каждую секунду я знала, что это тренировка, но ощущала и ужас, и боль, и тоску, и ощущения эти длились минуты или часы в зависимости от обстоятельств, Я спала примерно столько же времени, сколько бодрствовала, но отдыха как такового не было вообще, так как во время сна мозг загружался историческими сведениями, уставами и прочими данными, относящимися к воинской службе.

Когда через три недели меня отключили, я-в буквальном смысле находилась в кататоническом состоянии. Впрочем, это была норма, и с помощью специальных психотропных лекарств меня вернули к действительности. Эти лекарства срабатывали в 90 процентах случаев. Остальные 10 из сотни погружались в небытие.

4


После КИУЖС мы все получили по две недели для отдыха . и реабилитации - к сожалению, на орбите, а не в Раю. И пока мы исходили потом в офицерском спортзале, я познакомилась с командным составом нашего подразделения - такими же слабыми и нервными после пребывания в насыщенном кислородом жидком фтористом углероде, после всех этих пыток, членовредительства и запоминания наизусть целых томов.

Наши тела превратились в морщинистую массу плоти после первого же дня занятий, а вся цель первых упражнений заключалась в том, чтобы поднять руки над головой, да еще попытаться встать и сесть без посторонней помощи. После сауны морщины стали исчезать, но разговаривать между собой мы могли только односложными фразами. Больше всего мы походили на огромных розовых мускулистых младенцев. Должно быть, все эти три недели нас брили или подвергали депиляции ежедневно или даже чаще.

Среди нас было трое мужчин, что оказалось весьма поучительным. Голых мужиков я навидалась предостаточно, а вот полностью бритых - никогда. Догадываюсь, что мы все выглядели чем-то вроде учебных экспонатов, предназначенных для демонстрации особенностей человеческого тела. У Окаявы произошла эрекция, и Моралес долго подначивал его, однако, к моему облегчению, дальше дело не пошло. И все равно в общественном, так сказать, смысле ситуация была весьма своеобразная.

Наш командир - Анжела Гарсия - по абсолютному возрасту была на десять лет старше меня, хотя по календарю - на несколько столетий моложе. Она была резковата и казалась очень сдержанной и спокойной. Я с ней была немного знакома, правда, знакомство шапочное - она командовала взводом, хотя и не тем, в котором воевала я, во время нашего поражения на Тета-2. Обе ее ноги имели такой же новый вид, как моя рука. В Рай мы прибыли одновременно, но отращивание новых ног требовало втрое большего времени, чем отращивание руки, а потому там мы не встретились. Мы с Уильямом выписались раньше, чем Гарсия смогла выходить в общую комнату отдыха.

Уильям появлялся во многих моих сновидениях во время КИУЖС в виде неясной фигуры где-то в толпе. Иногда там бывал и мой отец.

Мне сразу понравилась Шарна Тейлор - военный врач. Она ко всему относилась с насмешливым фатализмом и, пока находилась в Раю, развлекалась до упора, нанимая одну за другой самых красивых девиц, охотно соглашавшихся помочь ей растратить весьма значительное состояние. Деньги у нее кончились за неделю до конца отпуска, и Шарне пришлось вернуться в Тресхолд, чтобы жить на армейском пайке и торчать от слабенькой наркоты, которую тут выдавали бесплатно. Ее трудно было назвать красивой - в результате страшного ранения она потеряла левую руку и грудь, а также левую часть лица. Все это Шарне вернули, но новые ткани не слишком хорошо сочетались со старыми.

Она относилась к этому просто, как и надлежало врачу, испытывая профессиональное восхищение перед чудесами, которые могла творить медицина: по календарному времени Шарна окончила медучилище 150 лет назад.

Ее КИУЖС радикально отличалась от наших: она главным образом совершенствовалась в лечении раненых, а не в способах уничтожения людей. «Большая часть операций производится теперь машинами, а не хирургами», - сказала она мне, когда мы без всякого удовольствия пощипывали нечто, весьма отдаленно похожее на пищу, каковое, как считалось, должно способствовать нашему быстрейшему выздоровлению. «Я могу обрабатывать раны на поле боя, стараясь сохранить жизнь человека до тех пор, пока он не будет отдан на попечение машин. Однако большинство современных видов вооружения не оставляет почти ничего, что стоило бы спасать». Тут Шарна криво улыбнулась.

- Мы не знаем, каковы будут наши нынешние противники, - сказала я, - хотя и подозреваю, что им не потребуется такая уж значительная модернизация, чтобы превратить нас в пар.

Мы захихикали, но тут же резко оборвали смех.

- Интересно, чем они нас сейчас пичкают,- вдруг сказала Шарна. - Это не похоже на напиток счастья. Я чувствую, как у меня чешутся подушечки пальцев и обостряется периферийное зрение.

- Временное воздействие на подсознание для улучшения настроя?

- Будем надеяться, что временное. Надо будет тут кое с кем перекинуться словечком.

Шарна выяснила, что в нашей пище просто содержалась добавка, вызывающая слабую эйфорию. Без этой добавки резкое прекращение КИУЖС могло вызвать тяжелую депрессию. А я бы, подумала я, пожалуй, все же выбрала бы депрессию. Ведь в конце-то концов все мы тут обречены на гибель. Все, кроме одной, были участниками минимум одного сражения в войне, где средняя выживаемость в битве составляла примерно 34 %.

Если даже очень верить в удачу, то все равно приходилось считаться с тем, что свои шансы выжить в будущей схватке мы уже почти исчерпали.

Космическая станция на ближайшие восемь дней была предоставлена в наше полное распоряжение. На десять офицеров приходилось тридцать человек обслуживающего персонала «Афины», и все это только для одной цели: вернуть нам силы. Постепенно налаживались дружеские отношения. Было очевидно, что в нескольких случаях они даже вышли за пределы просто дружеских. Чане Нгуен и Аурелло Моралес с первого дня почти не расставались и ходили как приклеенные.

Райза Дарни, Шарна и я, по логике вещей, были обречены образовать тесное дружеское трио. Главным было то, что все три не занимали командных должностей. Райза по возрасту немного превосходила нас с Шарной, она имела докторскую степень по инженерным системам. Выглядела же Райза молодо и казалась крутой, хотя родилась и воспитывалась в Раю. Конечно, напомнила я себе, по-настоящему-то она не рождалась. И еще она не имела боевых ранений.

КИУЖС у Райзы была по профилю сходна с моей, только ей она казалась увлекательной, а не страшной. Странно, но она даже чуточку стыдилась этого. Дело в том, что, будучи с детства взращенной на применении психотропных средств, привыкнув к этому и к вытекающим из такой ситуации проблемам, Райза никак не соотносила кровавые схватки, снившиеся ей, со своим жизненным опытом.

Обе - и Райза и Шарна - обожали всяческую похабень, а поэтому моя гетеросексуальность их дико интриговала, так что, пока мы валялись в койках в состоянии легкой наркотической эйфории, они вытянули из меня почти весь запас информации, имевшейся у меня по данному вопросу.

Когда я впервые завербовалась в Армию, мне пришлось подчиниться обычаю «трахаться по списочному составу». Так что я переспала с каждым рядовым в нашей роте уж никак не меньше одного раза. Хотя сам глагол «спать» в общем не подразумевает, что ты обязательно должна трахаться, но отказ партнеру считался неспортивным поведением. Ну а мужики, они и есть мужики. Каждый считает своим мужским долгом влезть на бабу, даже если ему самому это дело до лампочки.

И на борту корабля, где обычай списочного состава переставал действовать, частая смена партнеров была делом обычным. Конечно, чаще всего я была с Уильямом, но ни я, ни он строгой верности друг другу не хранили, ибо у нашего поколения подобное поведение считалось по меньшей мере странным. Все мы были бесплодны, так что шансы на случайную беременность равнялись нулю.

Упоминание проблемы беременности чуть не довело Райзу и Шарну до рвоты. Ведь беременность - это такая штука, которая бывает только у животных. Шарна видела учебные фильмы, когда слушала курс истории медицины. Обо всех ужасающих подробностях данного процесса она шепотом сообщила нам. Мне пришлось сказать им, что меня родили именно таким способом и что хотя я причинила тем самым своей матери уйму неприятностей, но она все же почему-то простила меня.

Райза совершенно серьезно возразила, что виновником всего все же был мой отец. И нам показалось, что это невероятно смешно.

Однажды утром, когда мы сидели с Райзой вдвоем, любуясь от нечего делать из окна кают-компании видом на Рай, она вдруг заговорила со мной о том, что и без того казалось очевидным.

- Ты об этом не упоминала, но я пришла к выводу, что ты никогда не любила женщину. - Она нервно откашлялась. - Я хочу сказать, что ты не была с ней в половой связи. Свою мать, как я поняла, ты обожала.

- Нет. - Я не знала, как выбраться из этой запутанной ситуации. - В наши времена такое было редкостью. Я хочу сказать, что, конечно, видела девушек и женщин, которые… бывали вместе. Ну в том смысле, что…

- Что ж, - она похлопала меня по руке, - тогда знак,

- О да… Я хочу сказать, что поняла. Спасибо, но…

- Я хотела сказать тебе, знаешь ли, что мы с тобой равны по чину. Так что это было бы вполне допустимо… - И она нервно хихикнула. - Хотя следует признаться, что если бы и другие армейские правила нарушались с таким энтузиазмом, как это, Армия давно превратилась бы в собрание непослушного сброда.

Я не знала, что ей ответить. До тех пор, пока она не обратилась ко мне напрямик, я думала о подобной возможности как о чем-то в высшей степени абстрактном.

- Я все еще тоскую по Уильяму…

Райза кивнула, еще раз похлопала меня поруке и быстрыми шахами вышла из комнаты.

Конечно, кроме воспоминаний об Уильяме, тут было еще кое-что. Например, я никак не могла зрительно представить себе Райзу и Шарну, занимающихся сексом. Разумеется, мне приходилось видеть женскую любовь и на сцене, и по трехмерному «ящику», но я никогда не могла поставить себя на место этих женщин. Вот с мужиком могу, особенно с таким, как, например, Сид - Исидор Жульпа. Он такой тихий, вечно погруженный в себя, смуглый и прелестный. Однако он слишком уравновешен, чтобы впасть в сексуальное извращение, трахаясь со мной.

Я все еще не могла разобраться в происходящем - путалась между виртуальным миром, реальным и искусственно наведенными воспоминаниями.

Я твердо знала, что никогда не убивала кого-либо ножом или дубинкой, но мое собственное тело таило в себе воспоминания об этом, причем воспоминания более реальные, нежели просто картинка, воспроизведенная мозгом. Я все еще ощущала прикосновение к своим несуществующим пенису и мошонке, свою безгрудость, поскольку в большинстве боевых заготовок КИУЖС были задействованы главным образом мужчины. Конечно, подобные ощущения должны казаться куда более странными и чужеродными, нежели те, которые возникают, когда ты ложишься в постель с другой женщиной. Когда я в течение целых двух суток дожидалась выписки Уильяма из госпиталя после его заключительных лечебных процедур и занималась бесконечным чтением чуть ли не все эти дни и ночи напролет, у меня возникла мысль: не прибегнуть ли мне к специальной наркоте, симулирующей лесбийские отношения и предназначенной именно для одиноких женщин?

Исходя по меньшей мере из двух соображений, я этого не сделала, а теперь уже поздно. Все наркотики, которые существуют на «Афине», принадлежат КИУЖС. А сейчас они мне вот как пригодились бы. Мне трудно обойтись только словесной формулой «Я то-то и то-то потому, что мои сотоварищи выращены в другой системе ценностей», понимая при этом, что снисходительно поглядываю на них с высоты пьедестала собственной якобы нормальности.

Норма. А я ведь буду заперта в космической жестянке со ста тридцатью мужчинами и женщинами, для которых моя личная интимная жизнь является столь же экзотичной, как каннибализм. Столь экзотичной, что у них для этого нет даже названия. Впрочем, я уверена: что-что, а название-то они подберут очень скоро.

5

Кают-компания относилась к типу так называемых пластичных помещений, то есть могла по соответствующему распоряжению принимать другие функциональные формы. Кто-то из экипажа «Афины» вручил мне выносной миниатюрный пульт управления - для выполнения первого поручения в качестве начальника административного отдела.

Когда взводные шаттлы выстроились снаружи станции для посадки, я нажала на пульте кнопку с надписью «Аудитория», и уютная деревянная обшивка стен превратилась в скромную краску цвета слоновой кости, мебель погрузилась в пол, а на её месте появилось три ряда стульев, укрепленных на полого поднимающихся пандусах. Пульт задал вопрос: сколько кресел следует поставить на сцене. Я сказала, что шесть, потом пересчитала и поправилась - семь. Ведь с учетом торжественности мероприятия коммодор Сидоренко тоже будет присутствовать.

Наблюдая, как наше подразделение спецназа заполняет ряды стульев в аудитории, я одновременно попыталась отсортировать ветеранов от «ангелочков». Последних оказалось очень мало - всего 14 из 130 родились в Раю. Объяснение было очевидно, но весьма тревожно.

Майор Гарсия подождала, пока заполнятся все места, потом помолчала еще пару минут, пристально вглядываясь в лица сидящих и, вероятно, проделывая ту же отборочную работу, которой только что занималась я сама. Затем она встала и представила аудитории коммодора и остальных офицеров, кончая мной. После чего тут же приступила к делу.

- Я уверена, что вы уже успели нахвататься всяческих слухов. Так вот, один из них, безусловно, справедлив. - Тут она вытащила из кармана мундира карточку и поставила ее на пюпитр. - Сто шестнадцать из вас уже участвовали в боях. Все они были ранены и все побывали в Раю. Для лечения и отдыха, разумеется.

Вы понимаете, конечно, что подобная концентрация ветеранов в подразделении - вещь весьма необычная. Армия высоко ценит опытных солдат и старается распределять свою элиту равномерно. В таком подразделении, как наше, обычно бывает около двадцати ветеранов. Разумеется, из сказанного следует, что перед нами стоит особенно сложное и опасное задание.

Мы будем атаковать самую старую из известных нам вражеских баз. - Тут Гарсия помолчала. - Тауриане впервые появились на портальной планете в одном гиперпространственном прыжке от Алеф-10 примерно лет двести назад. Мы атаковали ее дважды и все без толку.

Она не сказала, сколько человек пережили эти атаки. Но я-то знала, что таких не было вовсе.

- Если, как мы надеемся, тауриане в течение последних столетий не имели контакта со своей родной планетой, то сейчас мы обладаем перед ними большими преимуществами технологического плана. Детали этих преимуществ не подлежат обсуждению до тех пор, пока мы не доберемся до нашего места назначения,

(Абсурдная, но с точки зрения соблюдения секретности стандартная предосторожность. Тауриалский шпион имел не больше шансов замаскироваться и заявиться на наш корабль, нежели, скажем, лось. А подкупить кого-нибудь из наших они тоже не могли. Обе расы не обменивались друг с другом ничем, кроме реактивных снарядов.)

- Мы находимся в трех гиперпространственных прыжкам от Алеф-10, так что у нас будет одиннадцать месяцев, чтобы ознакомиться с новыми системами вооружения, благодаря которым мы… победим тауриан. - Гарсия позволила себе холодно улыбнуться. - К тому времени, когда мы до них доберемся, мы, вполне возможно, попадем в их четырехсотлетнее будущее. Примерно такой же промежуток времени отделяет разгром Великой Армады от первой атомной войны на Земле.

Разумеется, законы относительности отнюдь не дают каких-либо преимуществ одной расе над другой. Вполне возможно, что тауриане на Алеф-10 к этому времени могли уже не раз принять гостей из будущего своей планеты, прибывших к ним с дарами своей технологии.

Солдаты сидели тихо, почтительно вбирая в себя те крохи информации, которые майор Гарсия сочла возможным им уделить. Готова спорить, многие из них прекрасно понимали, что им хотят представить картину в чересчур розовом свете. Возможно, это соображали даже некоторые «ангелочки». Майор выдала им еще несколько жизнерадостных общих мест, а потом распустила солдат по их временным кубрикам. Нам же - офицерам - было сказано, что мы встретимся с майором через два часа за ленчем.

Образовавшееся у меня свободное время я посвятила визитам во взводные временные помещения, а также разговорам с сержантами, которые фактически командовали взводами в обычное время. Я уже познакомилась с их личными делами, но встречалась только с Кэт Вердо, вместе с которой когда-то лежала в терапии. Нам обеим сделали новые левые руки, и общие повседневные упражнения заключались в отработке приемов рукопашной, после чего мы долго извинялись друг перед другом за причиненную весьма ощутимую боль. Кэт очень обрадовалась новой встрече и сказала, что обязательно позволила бы мне иногда побеждать себя, если б только знала, что я так лихо обгоню ее по званию.

Офицерская кают-компания тоже была «пластичной», чего я не знала. Раньше это было утилитарное помещение, служившее для коротких встреч, где специальные автоматы снабжали вас простейшей закусью и выпивкой. Теперь же эта комната была отделана темной древесиной и замысловатой мозаикой, на столах лежали льняные скатерти и стояла хрустальная посуда. Разумеется, древесина на ощупь была как две капли воды похожа на пластик, а льняное полотно - на бумагу. Но нельзя же иметь все, чего хочется, верно?

Девять офицеров явились в точно назначенный час, а майор вошла двумя минутами позже. Она поздоровалась с каждым из нас, а затем нажала на кнопку. Коки Сенифф и Джингай появились тут же» таща натуральную жратву и пару графинов вина. Ароматные, прекрасно поджаренные овощи, а также зони, видом напоминавшие крупных креветок.

- Давайте наслаждаться жизнью, пока можем, - сказала майор. - В самом недалеком будущем нам предстоит вернуться к синтетической пище класса А из восстановленной органики.

Видимо, на «Афине» хватало места даже для такой роскоши, как гидропонные оранжереи и рыбные пруды.

Майор попросила нас представиться в том порядке, в котором мы сидели за столом. Я уже кое-что знала о каждом из офицеров, так как мой архив содержал основные данные по всему спецназу и подробные досье на офицеров й нижних чинов нашего подразделения. Все же кое-что оказалось сюрпризом. Я знала, что майор пережила пять сражений, но то, что она четыре раза побывала в Раю - своеобразный рекорд, - было новостью. Знала, что первый заместитель майора - Чане Нгуен - был уроженцем Марса, но не имела представления, что он принадлежал к поколению детей первопоселенцев и был первым марсианином, записавшимся в Армию. По этому поводу разгорелась своего рода дискуссия, так как сепаратисты на Марсе считали, будто Вечная война - дело сугубо земное. Но в те времена Земля была еще в состоянии перекрыть Марсу кислород. Теперь-то Красная планета самодостаточна, говорил Чане, но сам он там не был лет сто и не знает, какова там ситуация сегодня.

Лилиан Матес покинула Землю только двадцать лет назад (столько времени ей понадобилось для гиперпространственного прыжка), и она сказала, что сейчас вербовка на Марсе не производится. Судебный процесс по этому делу все еще тянется. Так что, возможно, Чане - единственный офицер-марсианин в Армии.

У него странная манера двигаться и странная походка: осторожная и точная, будто он плывет по волнам невесомости. Мне он рассказал, что тренировался целый марсианский год, таская на себе все больший и больший груз. Только после этого он смог отправиться на Старгейт за своим первым назначением.

Все офицеры были и хорошо образованны, и прекрасно развиты физически, но только Сид - Исидор Жульпа - действительно мог похвастаться, что он и профессиональный ученый, и профессиональный спортсмен. Он чуть ли не целый сезон профессионально играл в бейсбол, но потом бросил, чтобы писать докторскую по социологии. Он получил должность младшего профессора как раз за день до того, как ему пришла повестка из Армии. Кожа у Сида черна до синевы. Со своими точеными чертами лица он выглядел как какой-то жуткий африканский бог. А на самом деле тих и застенчив - мой любимец.

Я разговаривала преимущественно с ним и с Шарной, болтая о чем угодно, кроме нашего ближайшего будущего. Когда все было съедено и выпито, пришли оба кока со своими тележками, убрали со стола, оставив лишь кофе и чай. Гарсия подождала, пока все нальют себе и пока рядовые покинут комнату.

- Конечно, мы не имеем ни малейшего представления о том, что нас ждет на Алеф-10, - сказала майор. - Единственное, что нам удалось выяснить и чего вы, вероятно, не знаете, это то, как погиб второй десант спецназа.

Да, это что-то новенькое.

- Там было нечто вроде минного поля. Сетка из мощных водородных бомб типа «нова» образовывала как бы пояс по экватору портальной планеты. Мы предполагаем, что этот пояс и сейчас еще там.

- А они не сумели вовремя обнаружить эти бомбы и избежать контакта с ними? - спросила Райза.

- Это была активная система. Бомбы буквально гонялись за кораблем. Четыре из них взорвались, догоняя корабль, в непосредственной близости, пятая - накрыла его. Беспилотный разведчик, регистрировавший все происходящее, едва избежал той же судьбы. Одна бомба последовала за ним даже в первый гиперпространственный прыжок.

Мы теперь можем кое-что противопоставить этой системе. Нам будет предшествовать отряд «разумных» беспилотных разведчиков, которые одновременно взорвут все бомбы, формирующие этот пояс. На планете после этого станет жарковато, а наш подход к ней будет прикрыт.

- А что случилось с первым десантным кораблем, нам известно?

Гарсия покачала головой:

- Беспилотный разведчик не вернулся. Наверняка мы знаем только одно - они погибли как-то иначе.

- А это откуда известно?

- Алеф-10 хорошо видна с Земли. Она находится от Земли в восьмидесяти световых годах. Сто двадцать лет назад земляне уже обнаружили бы взрыв «нова», если бы таковой имел место. Можно предположить, что атака велась по стандартной программе, как и гласил приказ, и что десант был уничтожен. А возможно, имела место авария в пути.

Ясно и ежу: никаких сообщений на Землю или на Старгейт десантники отправить не могли. Мы бы и теперь этого делать не стали. Боевые действия ведутся только на портальных планетах вблизи коллапсаров[4], а они по большей части безжизненны и пустынны - голый камень. Ну а для того чтобы превратить в пыль Старгейт, хватило бы и одной бомбы типа «нова», а уничтожить жизнь на Земле можно и тремя. Так разве можно давать врагу карту, пользуясь которой, они могут туда добраться?

6

Большая часть учений в течение ближайших одиннадцати месяцев была связана с освоением самых примитивных видов оружия, почему, видимо, среди сюжетов КИУЖС было так много эпизодов с луками, стрелами, копьями, ножами и всякой подобной всячиной. Оказывается, у нас теперь есть такая новинка - «силовое поле стасиса». Находясь под защитой его «пузыря», можно орудовать только простейшим оружием, так как оружие с энергетической подпиткой тут отказывает.

Больше того, внутри стасисного поля законы физики действуют плохо, а химии - вообще не срабатывают. Например, там ничто не может двигаться со скоростью более 16,3 м/сек.,'включая элементарные частицы света. Внутри поля видеть можно, но это не свет, а« своего рода свечение. Если подвергнуться воздействию поля без специального скафандра, то тут же у человека наступает мозговой паралич - не действуют электрические цепи. Да и вообще через несколько секунд вы превращаетесь в глыбу льда. Поэтому нам выдавались скафандры, сделанные из чего-то вроде прочной потрескивающей алюминиевой фольги. Они набиты всякими уникальными прибамбасами и аппаратурой для полной переработки отходов жизнедеятельности. Внутри стасиса можно жить вечно. Вернее, до того времени, пока вы не спятите там от тоски.

Но только одна-единственная дырочка в скафандре от булавочного укола… и вы умираете мгновенно.

По этой причине учения с применением примитивного оружия в стасисе категорически воспрещались. И если во время учений «якобы в пузыре» вы оставляли на скафандре партнера хоть крохотную царапину, вам предоставлялась возможность поразмыслить об этом печальном факте в течение суток, проведенных в строгом одиночном заключении. Правило распространялось даже на офицеров. Мое небрежное обращение с наконечником стрелы обошлось мне в бесконечно тянувшийся день пребывания в полной темноте.

В гимнастическом зале одновременно мог работать только один взвод. Поэтому сначала я тренировалась с любым составом в те часы, которые у меня оказывались свободными от выполнения моих прямых обязанностей, но потом я так перестроила свое расписание, чтобы работать постоянно с четвертым взводом. Мне нравился и командир взвода Аурелло Моралес, и его штабной сержант Карл Хенкен. Но больше всех мне нравилась Кэт Вердо.

Не помню той минуты, когда обычная дружба переросла в половое чувство. Не было ни тщательно обдуманного предложения, ни мгновенной вспышки страсти. С самого начала мы ощущали какое-то физическое сродство благодаря общим воспоминаниям о Тресхолде. Потом мы совершенно естественно стали партнерами по рукопашному бою, так как абсолютный возраст у нас был одинаковый, да й физическое состояние - тоже. Такие тренировки воспитывают чувство грубоватой интимности, а тот факт, что офицеры и младший комсостав пользуются отдельными душевыми, привел к интимности уже другого рода. Аурелло и Карл занимали одну кабинку, а мы с Кэт - другую. Сначала намыливали друг дружке спину, а потом перешли и к противоположной стороне тела.

Будучи просто сержантом, Кэт не располагала отдельной каютой. Она спала в уголке кубрика вместе с остальными женщинами своего взвода. Однажды ночью Она постучалась в мою дверь вся в слезах, вызванных той странной проблемой, с которой мы обе столкнулись. Дело в том, что наши новые руки иногда стали ощущаться как нечто чужое, не свое. Они повиновались командам, но так, будто были отдельными существами, привитыми к тебе. Ощущение чужеродности было сильнее попыток победить его умом. Я впустила Кэт, позволила ей выплакаться у себя на плече (том - здоровом), а потом разделила с ней свою узкую койку. Мы не делали ничего такого, чего не делали уже много раз в душевой, но теперь это уже была не просто шалость. И когда Кэт уснула, положив голову мне на грудь, я еще долго лежала без сна.

Я все еще любила Уильяма, но если не произойдет чуда, я больше никогда его не увижу. То, что я чувствовала к Кэт, было куда больше простой дружбы. Ни по мнению Кэт, ни по взглядам других офицеров, в этом не было ничего извращенного или порочного. Да при этом - отсутствие даже самой маленькой надежды, что у меня может получиться что-то с Сидом или с кем-нибудь из других мужчин.

Когда я была еще девчонкой, то мы, бывало, напевали насмешливую и одновременно грустную песенку, звучавшую примерно так:


Если с милым своим не смогу я лежать,
Если мы с ним навеки в разлуке,
То придется, пожалуй, немилому дать,
А не то околеешь от скуки.

По-моему, этим все сказано.

Я отправилась к Элси Дьюрак - психологу нашего подразделения спецназа, который помог мне разобраться в кое-каких моих комплексах. Потом мы вместе с Кэт навестили Октавию Полл - консультанта по проблемам женского секса. Этот визит закончился смешной четырехсторонней дискуссией совместно с Данте Норелиусом - консультантом по сексу мужскому, результатом чего явилось некое механическое приспособление, над которым мы постоянно хихикали, но которым частенько пользовались, что делало для меня эти отношения более приемлемыми и близкими к норме.

Кэт смирилась с моим желанием держаться за прошлое и не обижалась, что я, лежа с ней, думаю об Уильяме. Она считала это извращением, но романтичным.

Я даже решила обсудить свою проблему с майором, но она подняла меня на смех и выгнала. На борту корабля- все, кто хочет знать, знают, и это было приятно, так как теперь я им не казалась такой страшной и чужой. Если бы я числилась во взводе Кэт или она находилась бы в прямом моем подчинении, ее бы автоматически перевели в другой взвод, что иногда делалось на моей памяти в таких случаях.

Логика подобных решений ясна, но она заставила меня подумать о самой Гарсии. Если бы она влюбилась в другую женщину на корабле, то способа вывести любовницу из непосредственного подчинения майора не существовало. Насколько я знаю, у нее никого и не было.

Кэт в известном смысле переехала ко мне. Может, кому-то это пришлось не по душе, но гораздо больше было таких, которые радовались, что их сержант не следит за ними ежечасно и ежеминутно. Обычно она оставалась со своим взводом до первого отключения света, а затем отправлялась по коридору к моей каютке, по пути встречая других солдат, спешивших по таким же делам. В космической жестянке таких вещей в секрете не удержишь, да никто особо и не пытается это делать.

В наших отношениях с Кэт присутствовал терпкий привкус обреченности - будто обреченные на неминуемую гибель души стремятся слиться в одну, пользуясь истекающими днями жизни. Но ведь это относится ко всем любящим, если, конечно, они не принадлежат к типу людей, живущих по принципу «день прожит, и ладно». Если верить средним показателям, то только у тридцати четырех процентов из нас был шанс на будущее после «Элефанта» - так мы почти все называли Алеф-10, когда дело подошло ко второму гиперпространственному прыжку.

Уильям безропотно пытался объяснить мне физический смысл этого процесса в те времена, когда мы с ним готовились к нашему первому прыжку. Однако математика не давалась мне еще в колледже, а дифференциальное исчисление окончательно и навсегда пригвоздило меня к специализации на английской филологии. Что-то там связано с ускорением. Если вы падаете в коллапсар, то есть в Черную дыру, как это бывает с другими материальными телами, то вы обречены. Но почему-то и вы, и другие окружающие вас люди могут падать туда целую вечность. А с точки зрения окружающего мира, вы выныриваете из этой дыры в другом месте и в другое время и вроде бы сами за это время даже чихнуть не успели.

Что-то в этом роде. Хотя, как мне кажется, подобного эксперимента никто еще не проделывал. Итак, вы разгоняетесь в направлении воображаемого горизонта коллапсара, который заменяет ему поверхность, до заранее рассчитанной скорости, причем проделываете это под определенным углом, благодаря чему выскакиваете из совершенно другого коллапсара в скольких-то световых годах от точки вхождения - может, в пяти, а может, в пяти миллионах. Тут очень важно правильно рассчитать угол, ибо вернуться назад и все начать сначала никому не удастся.

(Мы надеялись, что именно это произошло с первым десантом спецназа на Элефант. Тогда, вполне возможно, они сейчас торчат где-нибудь в другом конце галактики, колонизируя симпатичную маленькую планетку. Учитывая подобную возможность, каждый крейсер располагает некоторым числом установок, имитирующих женскую матку, а также ясельным оборудованием, хотя наш майор смущенно закатывала глаза, описывая это хозяйство. Оно, говорила она, необходимо для укрепления морального уровня, но вряд ли находится в рабочем состоянии. Я еще подумала: а не придется ли в таком случае этим несчастным людям сжать крепче зубы и делать детишек старым добрым способом?)

Поскольку мы отправились от Рая, нам нужно было сделать по меньшей мере два гиперпространственных прыжка, прежде чем мы обретем Элефант. На это требовалось два сто-

летия объективного времени, ежели, конечно, считать, что подобная штука вообще существует. Для нас же это время уложится в одиннадцать исключительно тяжелых месяцев. Кроме тренировок со старинным оружием, солдатам приходилось осваивать боевые скафандры и специальные системы вооружения, которые прилагались к ним на тот случай, если поле стасиса откажется работать или если оно окажется беспомощным перед усовершенствованной технологией врага.

А тем временем я прилежно занималась своей административной работой. Какую-то часть ее составлял бухгалтерский учет, но на корабле, куда ничто не поступает снаружи и ничто не уходит, учет становится делом простым. Большая же часть моего времени шла на поддержание морального уровня бойцов.

К этому я была не слишком хорошо подготовлена, возможно даже, хуже кого угодно на борту. Их музыка казалась мне вовсе не похожей на музыку. Их игры, на мой взгляд, были лишены смысла, даже когда они терпеливо пытались объяснить правила. Кино казалось мне чуть более интересным, особенно с антропологической точки зрения. Что же касается еды и напитков, то тут вкусы изменились сравнительно мало, зато сексуальная жизнь солдат была для меня полна загадок, несмотря на увлечение Кэт и даже оргазмы, которые я время от времени испытывала. Если мимо меня проходили мужчина и женщина, то меня в первую очередь интересовал мужчина. Так что хоть я и любила женщину, но как настоящей лесбиянке цена мне была грош.

Иногда это обстоятельство действовало на меня успокаивающе, как бы укрепляя связь с Уильямом и с моим прошлым вообще. Но чаще я еще острее ощущала свою непохожесть и невозможность полного слияния с этими людьми.

У меня было восемь добровольных помощников и один подчиненный - Кади Уайт. Вот его никак нельзя было назвать находкой. Думаю, что правила вербовки, разработанные на Земле и закрепленные в акте об элитных войсках, в Раю начисто забыты. Я готова даже пойти дальше с учетом того, что никто на корабле не поймет, о чем я говорю, и заявить, что в его появлении на корабле было нечто такое, что мог бы описать только великий Мильтон. Уайт был изгнан из Рая за невиданное высокомерие и потрясающую гордыню. Гордиться, правда, ему было совершенно нечем, за исключением мускулатуры и прекрасного лица. Что же касается ума, то его развитие остановилось у Уайта где-то на уровне хомячка. Выглядел он как греческий бог, но для меня это обстоятельство обернулось одним: каждый раз, когда я в нем нуждалась, Уайт болтался в гимнастическом зале, накачивая мускулы на тренажерах. Или в укромном местечке, где какой-нибудь временный возлюбленный, которому разговоры были ни к чему, трудился над его прямой кишкой. Но читать и писать Уайта все же научили, так что я вскоре сообразила, что могу заставить его не путаться у себя под ногами, засадив за оформление моих еженедельных отчетов о проделанной работе. Он мог мою заметку о том, что «эта неделя ничем не отличалась от предыдущей», превратить в эпическую поэму, исполненную невероятной тягомотины.

Я продолжала радоваться, что не вхожу в число строевых командиров. Вы без конца гоняете людей, готовя их к боевым операциям, затем набиваете их в космическую жестянку на одиннадцать месяцев… Для чего? Для новых боевых учений! Кому такое понравится? Ясное дело, люди начинают огрызаться.

Мужики, конечно, еще хуже баб. Вернее сказать, если женщина срывается с нарезки, то дело обычно ограничивается яростной перебранкой и редко переходит в кулачную потасовку или в избиение ногами. Правда, у Кэт во взводе была парочка бабенок, являвшихся исключением из этого правила, так что дело дошло почти до смертоубийства. Прямо в столовой для рядовых.

Случилось это за несколько дней до нашего последнего гиперпространственного прыжка. К тому времени почти весь личный состав уже дошел до точки кипения. Сцепились Лейн Мейфейр и Крошка Кеймо - огромная девка, способная уложить в рукопашной почти любого из наших мужиков. Лейн попыталась перерезать ей горло, напав сзади, а Крошка, сломав ей руку в локте, всерьез стала душить ее, надеясь убить раньше, чем сама истечет кровью. Все присутствовавшие разбежались по углам, но тут выбежал наш повар Джи-Джи, который и оглушил могучую Крошку тяжелой сковородкой.

Пока обе девушки находились еще в больничке, собрался военный суд. При наличии показаний более чем сорока свидетелей у майора Гарсии не было выбора. Она приговорила

Лейн Мейфейр к смерти за попытку умышленного убийства. И сама сделала ей смертельный укол.

Мне пришлось стать свидетелем этого события и прямо скажу: я не считаю его своим главным достижением в тот день. Мейфейр была прикована к койке и, как мне кажется, находилась под воздействием легкого наркотика. Гарсия объяснила ей, почему суд вынес такой приговор, и спросила, не хочет ли Мейфейр воспользоваться привилегией самой принять яд. Мейфейр ничего не ответила, она только рыдала и трясла головой. Двое солдат схватили ее за плечи, а Гарсия взяла руку Мейфейр и воткнула в нее иглу. Мейфейр страшно побледнела, глаза ее закатились. Несколько секунд тело девушки сотрясали конвульсии. Потом она умерла.

Во время исполнения приговора Гарсия даже глазом не моргнула, но когда все кончилось, она еле слышно прошептала, что будет у себя в каюте, если кому-то понадобится, и быстро ушла.

Мне досталось распоряжаться при ликвидации тела. Двое санитаров завернули его в простыню и положили на каталку. Мы выкатили ее в коридор, где уже выстроился весь личный состав. Все молчали. Я помогла санитарам внести тело в воздушный шлюз. Оно уже начало коченеть, хотя еще и не вполне остыло.

Один из моих друзей прочел молитву на языке Мейфейр. Инженер по моей команде довел давление в шлюзе до максимума, а затем открыл наружную дверь. Труп Мейфейр стремительно вылетел в бесконечную одинокую могилу.

Потом я вернулась в больничку, где нашла безутешную Крошку. Они с Мейфейр были любовниками еще со Старгейта. И вот все пошло наперекосяк, все потеряло смысл, но почему, почему, почему? Мой ответ был краток - попросила Шарну дать больной транквилизатор. И сама тоже проглотила одно «колесо».

7

Мы выбрались из коллапсара Элефанта буквально через минуту после вылета оттуда защитной фаланги - десяти скоростных «разумных» беспилотных устройств, вооруженных множеством боеголовок, запрограммированных на уничтожение минного поля портальной планеты, которое состояло из бомб типа «нова».

Тут нас ожидал первый сюрприз: никакого минного поля не было. Второй сюрприз заключался в том, что тауриан тоже не было. Их база показалась нам целой, но давно заброшенной, мертвой.

Мы решили разрушить ее водородной бомбой, но сначала послать туда один взвод на разведку. Гарсия приказала мне отправиться вместе с ним. Это был взвод Кэт. Что ж, вполне завлекательная совместная прогулочка, ежели допустить, что там нет никаких ловушек, начиненных бомбами, способными сдуть нас с поверхности планеты. Например, ловушкой может оказаться сама брошенная база.

Водородную бомбу нам предстояло тащить с собой. Моралес или я были обязаны взорвать ее и в том случае, если взвод попадет в ситуацию, которая покажется нам безнадежной. То же самое могла сделать и Гарсия прямо с орбиты. Я считала, что у нее-то рука не дрогнет. А вот насчет себя и Моралеса у меня такой уверенности не было.

Но пока мы на складе натягивали свои боевые скафандры, на нас обрушился третий сюрприз. Самый главный. Я потом видела подлинную запись. Куб трехмерного видения, находившийся в рубке, вдруг засветился и в нем возникло плоскостное изображение юноши в старинной форме. Изображение все время, пока юноша говорил, менялось от двухмерного к трехмерному и обратно.

- Хелло, корабль землян! Вы работаете все на той же частоте? И все еще говорите на том же языке?

Он радостно улыбнулся.

- Конечно, сначала вы не захотите мне ответить. Я бы на вашем месте и сам так поступил. Ведь исключить возможность ловушки нельзя. Поэтому мы решили воспользоваться длинными волнами. Я говорю с вами с совершенно другой портальной планеты, которая находится в 12,23 миллиона километров от вас. Орбита этой планеты наклонена на 0,54 радиана по отношению к коллапсару. Впрочем, вы, надо думать, уже вычислили это.

Я - потомок первых десантников, высадившихся в этих местах почти тысячу лет назад. Жду ваших вопросов. - Он поудобнее уселся в кресле, стоявшем в комнате с закругленными углами. Скрестил ноги, взял блокнот и стал листать его.

Мы немедленно получили изображение его портальной планеты, сделанное оптикой с большой разрешающей способностью. Планета невелика, как это часто бывает, холодна и лишена атмосферы за исключением территории самой базы. Это скорее городок, чем военная база, он совершенно очевидно выполняет функции маяка. Купола над городом не видно, надо думать, воздух удерживается каким-то силовым полем. Освещается искусственным солнцем, плавающим в нескольких километрах над поверхностью планеты.

На орбите висел старинный крейсер. Его подчеркнуто обтекаемое изящество вызвало у нас чувство неловкости и стыда за функциональную неуклюжесть нашей коробки. Кроме него, на орбите находилось еще два таурианских военных крейсера. Никаких видимых повреждений они не имели.

Когда мы вступили в этот контакт, в рубке находились пятеро наших офицеров. Напротив Гарсии сидел коммодор Сидоренко. Он был старше по званию, но сейчас командовала майор, так как дело касалось не корабля, а планеты. А планета - ее прерогатива.

Я чувствовала себя крайне неловко, так как явилась сюда прямо из отсека подготовки к десантированию. Все офицеры были в полной форме, а я - в так называемой контактной сетке боевого скафандра и выглядела так, будто меня голую покрыли тонким слоем серебряной краски.

Гарсия обратилась к сидящему в кресле юноше:

- Как ваше имя и какой у вас чин?

На то, чтобы вопрос дошел до него, потребовалось сорок секунд и еще столько же на получение ответа.

- Меня зовут Человек. Званий у нас нет. Здесь я нахожусь потому, что владею старым стандартным английским языком.

Разговор тянулся медленно. За это время вполне можно было сыграть партию в шахматы, не потеряв при этом ни одного произнесенного слова.

- Но ваши предки каким-то образом победили тауриан, не так ли?

- Нет. Тауриане взяли их в плен и поселили на этой планете. Потом, несколько поколений назад, произошла еще одна битва. После нее мы больше тауриан не видели и о них не слышали.

- Но ведь то сражение мы проиграли. Наш крейсер погиб вместе со всем отрядом спецназа.

- Об этом я ничего не знаю. Их планета находилась по другую сторону коллапсара, когда началось то сражение. Люди наблюдали только яркие вспышки света, искаженные перепадами гравитации. Мы всегда считали, что нападающими были роботы, так как после окончания битвы мы не имели сведений ни с той, ни с другой стороны. Мне жаль, что погибло так много людей.

- А что произошло с таурианами, которые оставались с вами? Они все еще живы?

- Нет. Их не было тогда, нет и теперь. А до сражения они время от времени появлялись.

- Но вон же… - начала было Гарсия.

- А, вы имеете в виду таурианские корабли, что на орбите? Они тут висят уже несколько сот лет. И наш крейсер тоже. У нас нет средств, с помощью которых можно было бы добраться до них. Наша колония экономически самодостаточна, но ведь это просто тюрьма.

- Я свяжусь с вами после того, как посоветуюсь со своими офицерами. - Куб потемнел.

Гарсия развернула свое вертящееся кресло. То же сделал и Сидоренко, который заговорил впервые за все время.

- Не по душе мне это. Вполне возможно, что этот парень - просто запись.

Гарсия кивнула.

- Тогда из этого можно сделать ряд выводов. И первый - они о нас знают куда больше, чем мы о них.

- Это очевидно. Четыреста лет назад они, видимо, уже обладали средствами построить базу, чтобы поселить пленников. Не думаю, что мы бы не смогли создать подобную запись с участием тауриан, располагая двумя сотнями пленных и временем для научных изысканий.

- Я согласна. Поттер, - сказала Гарсия, - идите вниз и скажите четвертому взводу, что наши планы слегка меняются, но людям надлежит находиться в полной боевой готовности. Я думаю, что самое лучшее для нас - это отправиться к той планете и вступить с ними в физический контакт как можно скорее.

- Точно, - отозвался Сидоренко. - Мы потеряли элемент неожиданности, но никакой нужды торчать тут и снабжать их новой информацией, которая позволит им внести изменения в стратегию, у нас нет. Разумеется, если полагать, что там есть тауриане.

- Приготовьте своих ребят к пятикратным перегрузкам, - отдала мне приказ Гарсия. - Вы должны добраться туда за несколько часов.

- За восемь, - уточнил Сидоренко. - Мы от вас отстанем примерно часов на десять.

- Нам висеть на орбите? - спросила я, впрочем, не сомневаясь в ответе.

- Решайте сами. А теперь ступайте к шаттлам.

Мы ретранслировали голографическое изображение базы вниз и разработали довольно простое стратегическое решение. Двадцать два бойца в боевых скафандрах, вооруженные до зубов, включая водородную бомбу «нова» и поле стасиса, окружат базу и вежливо постучатся в дверь. В зависимости от ответа мы или зайдем попить чайку, или сровняем базу с землей.

Добраться туда будет не так уж трудно. Конечно, выдержать пятикратные перегрузки в течение четырех часов не может никто без специального оборудования. Поэтому нам надлежало наглухо закрыть свои боевые скафандры, накачаться снотворным и включить системы жидкостного гидравлического обеспечения. Восемь часов глубокого сна, еще час на то, чтобы стряхнуть сонливость и снова стать солдатом. Или гостем, приглашенным на файв-о-клок.

Кэт и я обошли битком набитый солдатами боевой шаттл, проверяя, все ли в порядке, хорошо ли прилажены скафандры и таймеры. Потом выбрали минутку, чтобы обняться перед тем, как занять свои места.

Я присоединила систему влагообмена к патрубку на бедре скафандра, и чувство страха исчезло тут же без следа. Тело как бы повисло в невесомости, им овладела приятная истома. Я позволила мягкому рыльцу штуцера обхватить ноздри и рот. Я все еще отчасти сохраняла сознание и понимала, что он начинает выжимать из моих легких весь запас воздуха, а вместо воздуха накачивает туда какую-то весьма плотную жидкость. Но если говорить об ощущениях, то было лишь одно - долгий, но очень постепенный оргазм. Я знала, что подобное ощущение нередко приходит к людям в момент, когда их истребитель внезапно начинает разваливаться на куски. Однако на войне есть множество куда худших способов помереть. И еще задолго до того, как бешеное ускорение вжало нас в кресла, я уже спала. Во сне мне снилось, что я рыба и плаваю в теплом тяжелом море.

8

Химические препараты обладают свойством ослаблять память о том, как к тебе возвращалось сознание, что, надо думать, само по себе не так уж и плохо. Мои диафрагма и пищевод горели огнем и саднили от рвоты, с помощью которой организм очищался от жидкости. Кэт выглядела жутко, а я старалась не смотреть в зеркало, пока мы вытирались полотенцами, надевали контактные сетки, забирались в свои боевые скафандры и готовились к высадке.

Наша стратегия, какой бы она ни была на самом деле, по мере приближения к портальной планете казалась все менее соблазнительной. Два таурианских крейсера действительно принадлежали к устарелым моделям, но они в сотни раз превышали размерами нашу миноноску и поскольку были задействованы на синхронную орбиту, то так и висели над базой, и нам, чтобы добраться до базы, надо было обязательно пройти под их огнем. Нам, однако, разрешили приблизиться, не делая попыток сбить меткими залпами, что делало рассказ Человека более заслуживающим доверия.

Возможно, они понимали, что наше главное предназначение - вызвать на себя огонь базы и крейсеров. Если бы они нас аннигилировали, то «Боливар» наверняка применил бы другую стратегию.

Когда Моралес решил, что мы идем на посадку и приземлимся на полосе, примыкающей к базе почти вплотную, я пробормотала: «А не все ли равно, за что быть повешенным - за козленка или за овцу». Кэт, бывшая со мной в связке, спросила, кому это нужно - вешать овец. Я ответила, что объяснять долго. Так говаривал мой отец, но если он и объяснил мне смысл этой поговорки, то я его все равно позабыла.

Посадка сопровождалась диким грохотом, но оказалась на удивление мягкой. Мы переключили боевые скафандры с режима транспортировки и попробовали передвигаться по поверхности планеты, где сила тяжести составляла всего треть g.

- Сюда надо было послать Коя, - сказала Кэт. Так мы привыкли называть марсианина Чанса Нгуема. - Он бы чувствовал себя тут как дома.

Нам пришлось поторапливаться: люди стремились побыстрее занять боевые позиции. Кэт отправилась на другую сторону базы. Мне же предстояло сопутствовать Моралесу в его миссии стучать в дверь. У офицеров есть свои привилегии - либо нарваться на пулю, либо на приглашение пожаловать к столу.

Здания базы выглядели так, будто ее сконструировал какой-то очень трудолюбивый и серьезный ребенок. Блоки без окон, выложенные в строгом геометрическом порядке. Все, кроме одного, выкрашены в песочный цвет. Мы направились к серебристому кубу штаба. Во всяком случае, на его двери большими буквами было написано «ШТАБ».

Сверкающая дверь со свистом взлетела вверх подобно готовому сейчас же обрушиться вниз ножу гильотины. Мы вошли в проем, стараясь без особого успеха сочетать быстроту с достоинством. Дверь, лязгнув, тут же опустилась. Этот «нож», он же дверь, отличала массивность, так что даже в вакууме мы услышали этот лязг благодаря вибрации пола, переданной подошвам наших сапог.

Раздался свист воздуха - его мы услышали уже по-настоящему, и минуту-другую спустя вторая дверь шлюза открылась сама собой. В нее мы прошли боком - мешали габариты наших боевых скафандров. Я думаю, мы могли бы прекрасно пройти и прямо, по дороге расширив дверной проем. Могу сказать, что я даже совершенно серьезно рассматривала такую возможность, пока лезла боком - по-крабьи. Это лишило бы хозяев возможности пользоваться шлюзом до тех пор, пока ему не сделают изрядный ремонт.

Дальше была еще одна дверь - металлическая, предохраняющая от взрывной волны, толщиной в полметра. Медленно она распахнулась перед нами. За простым круглым столом сидели Человек и женщина, похожие друг на друга, как близнецы. На обоих были одинаковые голубые мундиры.

- Приветствую вас в Алькатрасе, - сказал Человек. - Это название берет начало от очень древнего анекдота*. - Он жестом указал на четыре пустующих кресла. - Почему бы вам не снять скафандры и не расслабиться?

- Это было бы не слишком умно, - ответил Моралес.

- Вы же окружили базу. Даже если бы я захотел причинить вам вред, то вряд ли решился бы на такую глупость.

- Это ради вашей безопасности, - поспешила вмешаться я. - За четыреста лет вирусы могли подвергнуться сильнейшим мутациям. Вы сами не захотите дышать одним воздухом с нами.

- Ну, это не проблема, - ответила женщина. - Поверьте мне. Мои тела куда более эффективны, нежели ваши.

- Мои тела? - спросила я недоумевая.

- А, да ладно!

Она сделала жест рукой, который показался мне лишенным смысла. Две двери, находившиеся в разных концах комнаты, открылись одновременно. Из той, что была ближе к женщине, вышла процессия женщин. Все - точные копии сидевшей за столом. Из второй двери так же молча вышли копии Человека.

Их было штук по двадцати каждого сорта. Они посмотрели на нас одинаково пустыми глазами, а затем сказали хором:

- Мы ждали вас.

- И я - тоже! - В комнату вошла пара полуобнаженных тауриан.

Наши вооруженные лазерами пальцы мгновенно нацелились в их сторону. Выстрелов, однако, не последовало. Я отцепила от пояса метательный нож и метнула его. То же сделал и Моралес. Оба существа с легкостью уклонились от ножей. Скорость их движений была куда больше, чем у людей.

Я приготовилась к смерти. Живых тауриан я не видела со времени кампании Йод-4, но во время КИУЖС я билась по меньшей мере с четырьмя сотнями таких. В тех случаях, когда речь идет о возможности прикончить человека, вопрос о собственной гибели для них просто не существует. Однако эта парочка почему-то нападать не торопилась.

- Тут многое придется объяснять, - сказал один из тауриан тонким прерывающимся голоском. Его голосовое отверстие то расширялось, то сокращалось. Тела тауриан были лишь чуть прикрыты свободными мундирами, похожими на людские. Они скрывали только часть морщинистой оранжевой кожи, странные члены и ребристую муравьиную грудь.

Оба медленно в унисон мигали, что, возможно, было каким-то социальным или эмоциональным сигналом. Почти прозрачная мембрана, влажно блестя, прикрывала их фасеточные глаза. Дрожание складки мягкой кожи на месте носа лучше бы не сопровождало каждое мигание глаз.

- Война кончилась. Кончилась почти повсюду. Снова заговорил Человек:

- Теперь люди и тауриане совместно используют Старгейт. На Земле есть представитель тауриан, на их планете - Дж'ардкух - Человек.

- Люди - такие же, как ты - распечатанные машиной?

- Я действительно рожден машиной, но она живая, называется матка. До тех пор, пока я и в самом деле не превратился в одного, мир наступить не мог. Ведь когда нас - очень непохожих друг на друга - миллиарды, идея мира вообще не может быть воспринята.

- И Что же - сейчас на Земле все вот такие, как ты? - спросила я. - Означает ли это, что сохранился только один вид людей?

- Нет, кое-где во Вселенной еще существуют изолированные участки, где длится Вечная война. Там есть такие же, как вы, - ответила мне женщина. - А вообще-то существует лишь один Человек, так как я могу быть по желанию и мужчиной, и женщиной. И есть лишь один таурианин. Я создана (или создан) по образу и подобию реального человека - его звали Кхан. А я зовусь Человек.

Вот какая штука, значит, получилась: считалось, что мы сражаемся за спасение человеческой расы, а оказалось, что она уже заменена новой и улучшенной моделью.

Где-то справа и слева от меня послышались звуки, напоминавшие отдаленный гром. Однако мой личный коммуникатор молчал.

- Ваши люди атакуют, - сказал Человек, - несмотря на то что я предупредил их о бессмысленности подобных действий.

- Дайте мне поговорить с ними! - закричал Моралес.

- Не получится, - ответила ему женщина. - Они собрались под полем стасиса сразу же, как только увидели, пользуясь вашими глазами, тауриан. В действие приведено их автоматическое оружие. Когда они поймут, что оно не работает, то попытаются прорваться сюда с помощью поля стасиса.

- Такое случалось и раньше? - спросила я.

- Не здесь. В других же местах бывало. Результаты неоднозначны.

- Ваше поле стасиса, - вмешался таурианин, - было нам хорошо известно уже сотню лет назад. Мы воспользовались его улучшенной моделью, чтобы помешать вашей стрельбе.

- Вы сказали, что результаты неоднозначны, - обратился к женщине Моралес. - Значит ли это, что иногда сражение выигрываем мы?

- Даже если вы убьете меня, это не будет победой. Теперь некого побеждать. Нет, единственная неопределенность заключается в том, какое число ваших людей выживет.

- Вполне возможно, что нам придется уничтожить ваш крейсер «Боливар», - снова вмешался таурианин. - Насколько я понимаю, там следят за нашими переговорами. В настоящее время он находится в нескольких световых минутах от нас. Если они не выскажут намерения кооперироваться с нами, у нас не будет другого выбора.

Гарсия ответила через минуту. Ее изображение возникло за спиной таурианина.

- А почему бы нам не призвать вас действовать в духе дружбы и доброжелательности? Если ни один из наших людей не пострадает, то и с вами случится то же самое.

- Это не в моей власти, - отозвался Человек. - Ваше автоматическое оружие атакует. Мое - защищается. Я полагаю, что ни то, ни другое не запрограммировано на милосердие.

Женщина продолжила:

- То, что ваши люди еще живы, ясно говорит о мирном характере наших намерений. Мы ведь могли бы деактивировать прямо отсюда ваше поле стасиса. - Тут раздался мощный звуковой удар, и стол Человека подпрыгнул на несколько дюймов. - И тогда большинство ваших погибло бы в одно мгновение.

Гарсия помолчала.

- Тогда объясните, почему вы этого не сделали.

- Одна из моих директив, - ответил ей Человек, - требует минимизировать число жертв среди вас. Существует программа диверсификации генофонда, подробные сведения о которой вы можете получить на Старгейте.

- Ладно, - решилась Гарсия. - Поскольку я не могу связаться со своими людьми напрямик, я разрешу вам деактивировать поле стасиса, но вам придется одновременно отключить свои автоматические средства защиты. Иначе все наши погибнут.

- Значит, вы предлагаете, чтобы вместо них погибли мы? - отозвался Человек. - Я и двое ваших представителей?

- Я прикажу своим немедленно прекратить огонь.

Весь этот разговор происходил с перерывом между фразами в двадцать секунд, следовательно, слово «немедленно» означало, что приказание будет выполнено в пределах этого лага.

Не произнеся ни слова, оба таурианина исчезли, а сорок человеческих дубликатов двумя цепочками покинули зал переговоров.

- Хорошо, - сказал Человек. - Возможно, нам удастся преодолеть этот двадцатисекундный лаг. Кто из вас двоих старше по званию?

- Я, - ответила я.

- Большинство моих индивидуальностей вернулись в подземное убежище. Я отключу ваше стасисное поле и наши оборонительные вооружения одновременно. Скажите своим сотоварищам, что они должны прекратить огонь немедленно. Если мы погибнем, то оборонительные установки включатся автоматически, а у ваших солдат уже не будет защиты в виде поля стасиса.

Я переключила коммуникатор на командную частоту, чтобы оказаться автоматически в прямом контакте с Кэт и сержантом Хенкеном, когда поле стасиса исчезнет.

- Мне это не нравится, - сказал Моралес. - Вы что же - можете включать и выключать вооружение с помощью мысленного приказа?

- Верно.

- Но мы же так не умеем! Когда Поттер отдаст свой приказ, сержантам потребуется какое-то время, чтобы понять его и начать действовать.

- Но ведь для этого нужно только повернуть выключатель, не так ли?

Раздался еще один громовой удар, и слева от меня на стене появилась паутина трещин. Человек поглядел на нее, но не выказал никаких эмоций.

- Значит, сначала полдюжины людей должны разобраться в приказе, а потом согласиться выполнить его?

Человек и женшина поглядели друг на друга и кивнули головами.

- Готово!

Крошечные - размером с ноготь большого пальца - лица Кэт и Карла возникли на экране коммуникатора рядом с таким же изображением Моралеса.

- Кэт! Карл! Немедленно отключите автоматы! Немедленно!

- Что происходит? - орал Карл. - Куда исчезло наше поле стасиса?

- Они его отключили. Война кончилась!

- Точно! - раздался голос Моралеса. - Прекратить огонь! Кэт уже отдавала приказ своим отделениям, а Карл, .все

еще смотревший на нас с непомерным удивлением, наконец обратился к своим.

Поздно! Левая стена взорвалась, на ее месте возник водопад кирпичей, известки и кусков металлической арматуры. Оба Человека превратились в кровавые лохмотья плоти, разлетевшиеся по комнате. Моралеса и меня сшибло с ног обломками стены. Мой скафандр где-то порвался, но сигнал тревоги звучал лишь секунд десять - столько времени потребовалось для автоматического устранения повреждения.

Вакуумная тишина. Светильник на противоположной стене потускнел, потом погас. Через дыру размером с доброе окно, проделанную нашим снарядом, можно было видеть залитое звездным светом безмолвное поле боя.

Три крошечных изображения на экранчике коммуникатора исчезли. Я снова переключилась на командную частоту.

- Кэт? Карл? Моралес?

Потом я включила фонарик на шлеме скафандра и увидела, что скафандр Моралеса распорот, а лохмотья легких и сердца торчат между ребрами - серые, покрытые уже высохшей кровью.

Я стала искать хоть какую-нибудь работающую частоту и услышала с десяток голосов, которые орали что-то невразумительное.

Значит, Кэт скорее всего убита, Карл - тоже. Или у них разбиты коммуникаторы.

Какие-то секунды ушли на обдумывание этой мысли. Я то надеялась, то тут же теряла надежду, прислушиваясь к звукам все еще длившегося сражения. И только тогда сообразила, что если я слышу этих капралов и рядовых, то и они должны услышать меня.

- Это Поттер, - сказала я. И заорала: - Капитан Поттер! - Оставаясь на той же частоте, я попыталась объяснить сложившуюся дикую ситуацию. Пятеро решили остаться снаружи, а остальные встретили меня под желтым светом, светившим с верхушки мощной черной двери, торчавшей из пола под углом сорок пять градусов, совсем как в нашем домашнем убежище от торнадо - где-то там, тысячи, лет назад и сотни световых лет отсюда. Дверь скользнула вверх, и мы вошли внутрь, неся четыре боевых скафандра, чьи хозяева не отвечали нам, но на наш взгляд не были безнадежно мертвы.

Одной была Кэт. Я узнала ее сразу же, как только мы оказались на свету в закрывшемся воздушном шлюзе. Затылок ее шлема обожгло взрывом, но мне все же удалось разобрать надпись - «Вердо».

Выглядела она ужасно. Не хватало ноги и руки, оторванной у плеча. Они были ампутированы самим скафандром, точно так же, как моя рука на Тета-2,

Выяснить, жива ли Кэт, было невозможно, так как индикатор, помещающийся на затылочной части шлема, сгорел. У скафандра был свой биометрический счетчик, но до него мог добраться только медик, а наш медик вместе со своим скафандром уже превратился в атомную пыль.

Человек проводил нас в большую комнату, в которой стояли койки и стулья. Там же находились еще трое Человеков, а тауриан не оказалось вовсе, что было с их стороны, пожалуй, весьма разумно. Я сняла свой скафандр и не умерла, так что и все остальные последовали моему примеру. Солдаты, перенесшие ампутацию, были оставлены в своих наглухо запечатанных скафандрах. Они или умерли, или погрузились в счастливое забытье. Если первое, то смерть наступила уже так давно, что везти их обратно бессмысленно, если же второе, то для них же будет лучше очнуться в хирургической палате «Боливара». Крейсер сейчас находился от нас в двух часах лета, но мне они показались бесконечными.

Как оказалось, Кэт выжила, но я ее все равно потеряла благодаря релятивистским законам. Она и другие калеки были погружены, все еще спящими, на другой крейсер и отправлены прямо в Рай. Туда они добрались за один гиперпространственный прыжок, так как причины соблюдать секретность отсутствовали, а мы на «Боливаре» тоже одним прыжком достигли Старгейта. Когда я побывала тут в последний раз, то Старгейт был обыкновенной космической станцией. Теперь же он вырос раз в сто - огромный искусственный планетоид. Построенный таурианами и Человеками.

Это мы теперь их всех так называем: Человеки.

Для тех, кто смотрит на него изнутри, Старгейт - громадный город, в сравнении с которым любой сохранившийся в моей памяти земной город казался карликом. Впрочем, говорят, что сейчас на Земле уже есть города, в которых живет по миллиарду тауриан, людей и Человеков..

Несколько недель мы провели здесь в размышлениях о том, какое решение нам следует принять, чтобы получше прожить остатки наших жизней. Первое, что я сделала, это навела справки об Уильяме. Чуда, однако, не произошло: его подразделение спецназа так и не вернулось с Сейд-138. Правда, не вернулся и таурианский отряд, посланный для их уничтожения.

Меня совсем не устраивала перспектива болтаться в Стар-гейте, дожидаясь возвращения Уильяма. По самому благоприятному сценарию их отряд мог прибыть сюда эдак лет через триста. Ждать Кэт тоже не было смысла. В самом лучшем случае она могла оказаться в Старгейте через тридцать пять лет. Она-то была бы еще молодой, но мне бы стукнуло все шестьдесят. И это еще при том условии, что ей захотелось бы выбрать Старгейт, а не воспользоваться правом остаться в Раю.

Конечно, я могла бы сама попытаться разыскать ее в Раю, но тогда бы она оказалась лет на тридцать пять старше меня. Ну а что, если наши космические трассы вообще разминутся?

Но один-единственный шанс у меня все же был. Была такая возможность обмануть проклятые законы относительности.

В списке возможных мест поселения ветеранов имелся Мидлфингер - планета, вращающаяся вокруг Мицара. Номинально она предназначалась для гетеросексуалов: быть ли гетеро или гомо теперь было делом свободного выбора - Человеки могли сделать вас таким или этаким за какой-нибудь час.

Сначала я подумывала, не стать ли мне лесбиянкой не только по выбору, но и по склонности. Но мне все еще нравились мужики. Мужики, а не Человеки. К тому же Мидл-фингер давал мне надежду получить того единственного мужика, которого я любила.

Пять ветеранов сообща купили старый крейсер, решив использовать его в качестве машины времени. Этот Шаттл Времени, как они его наименовали, должен был шмыгать на релятивистских скоростях туда и сюда между Мицаром и Алькором, так что каждая неделя корабельного времени становилась равной двум годам объективного. Я могла купить себе место в этой компании, закупив на свои ветеранские премиальные топливо из антивещества, необходимое для полетов. Добраться до Мидлфингера можно было за два гиперпространственных прыжка, оставив весточку для Уильяма, и если он жив, то я могла бы соединиться с ним через несколько месяцев Или лет.

Решение было столь легким, что его и решением назвать трудно. Так что я оставила ему весточку:


11 окт. 2878 Уильям!

Это послание ляжет в твое личное дело. Зная свойственное тебе разгильдяйство, я уверена, что в любом другом случае ты способен его куда-нибудь засунуть. Поэтому я сделала все от меня зависящее, чтобы это письмо ты получил.

Как ты догадываешься, я выжила. Питаю надежду, что ты тоже. Приезжай.

Из служебных материалов я узнала, что тебя отправили на Сейд-138 и что ты оттуда выберешься не раньше чем через парочку столетий. Ничего, перебьемся.

Я направляюсь на планету, которая называется Мидлфингер. Она пятая от Мицара. Отсюда это два гиперпространственных прыжка, то есть десять месяцев субъективного времени. Мидлфингер - что-то вроде заповедника для гетеросексуалов. Его еще кличут «Граница, где кончается действие законов евгеники».

Черт с ними. На это ушли все мои сбережения и все денежки еще пяти ветеранов, но мы купили развалюху-крейсер у Международного Космического Флота. И будем его использовать как Машину Времени.

Так что сижу в релятивистском шаттле и жду тебя. Все, что он делает, - это полет на расстояние пяти световых лет и возвращение обратно к Мидлфингеру. За каждые десять лет я старею примерно на один месяц. А потому, если ты еще числишься в списках и жив, мне будет только 28, когда ты вернешься. Торопись!

Я так и не завела себе других дружков. Кроме тебя, никто мне не нужен. И меня не интересует, будет ли тебе девяносто или тридцать. Не смогу быть любовницей, буду сиделкой.

Меригей.


Вырезка из газеты «НОВЫЙ ГОЛОС», Пакстон, Мидлфингер 24-6


14/2/5143

У ВЕТЕРАНА РОДИЛСЯ ПЕРВЫЙ СЫНОК

Меригей Поттер-Манделла (24 Пост-роуд, Пакстон) родила в пятницу отличного мальчишку весом 3,1 кило.

Меригей претендует на то, что она вторая по счету старейшая жительница Мидлфингера, ибо родилась в 1977 году. Она участвовала в Вечной войне почти с ее начала и до самого конца, а затем ждала своего любимого еще 261 год, сидя в Шаттле Времени.

Малыш, который еще не окрещен, родился в доме родителей. Посильную помощь в родах оказала друг дома Диана Олсевер-Мур.

Орсон Кард Серия романов об Эндере: Советник по инвестициям Investment Counselor (перевод В.Гришечкина)

***

Эндрю Уиггину исполнилось двадцать лет в тот день, когда он прилетел на планету Сорелледольче. Точнее, двадцать ему исполнилось незадолго до конца путешествия. Эндрю выяснил это, когда подсчитал, сколько секунд продолжался его полет при скорости, близкой к скорости света, и сколько субъективного времени прошло для него лично.

В любом случае он хотел считать себя двадцатилетним и не думать о том, что с момента, когда он появился на свет, – а было это давным-давно, на Земле, в эпоху, когда человечество еще не вышло за пределы Солнечной системы, – минуло уже четыреста с лишним лет.

Как только из выходного шлюза появилась Валентина, Эндрю поспешил сообщить ей новости:

– Я только что подсчитал, – сказал он. – Мне стукнуло двадцать.

– Поздравляю, – откликнулась сестра. – Теперь тебе, как и всем, придется платить налоги.

С тех пор как закончилась последняя космическая война, Эндрю жил за счет средств трастового фонда, основанного благодарным человечеством для командира армады объединенных космических флотов, спасшего цивилизованные миры от страшной опасности. А если уж быть совсем точным, то фонд был создан в самом конце Третьей войны с баггерами, когда люди еще считали своих врагов чудовищами; в те времена дети, командовавшие космическими флотами, считались героями. Но позже эту битву стали называть Войной Ксеноцида, отношение человечества к своим героям изменилось радикально. Сейчас ни одно планетарное правительство не осмелилось бы организовать пенсионный трастовый фонд для Эндера Уиггина – величайшего в истории человечества военного преступника.

Более того: если бы стало известно, что подобный фонд уже существует, разразился бы грандиозный скандал.

К счастью, убедить ветеранов космического флота в том, что уничтожение баггеров было скверным поступком, оказалось довольно трудно.

Именно командование космофлота приложило немалые усилия, чтобы скрыть только что созданный фонд от внимания общественности. Собранные средства распределили между множеством других фондов, приобрели на них пакеты акций в сотнях компаний, так что ни один человек не мог распоряжаться сколько-нибудь значительной частью средств фонда. Огромная сумма словно растворилась, и только сам Эндрю и его сестра Валентина знали, где находятся деньги и сколько их на самом деле.

Но теперь, когда Эндрю исполнилось двадцать, он должен платить налог. Для определения суммы налога ему необходимо сообщить властям о своих доходах. Закон обязывал Эндрю представлять декларацию о доходах либо ежегодно, либо после каждого межзвездного перелета, если тот длился больше одного года по объективному времени; при этом налоги переводились в годовое исчисление и к ним приплюсовывалась пеня за просрочку платежа.

Излишне говорить, что мысль об этом не вызывала у Эндрю особого восторга.

– Слушай, а как у тебя с налогами на твое роялти? – спросил он у Валентины.

– Так же, как у всех, – ответила она. – Впрочем, моя последняя книга пока расходится не очень хорошо, так что платить нужно немного.

Но когда через несколько минут они уселись за установленные в астропорту Сорелледольче общественные компьютеры, ей пришлось взять свои слова назад. Последняя книга Валентины, в которой рассказывалось о гибели колонии Юнга Кальвина на планете Гельветика, стала настоящим бестселлером.

– Похоже, я богата, – пробормотала она, поворачиваясь к Эндрю.

– А вот я даже не знаю, богат я или нет, – ответил он. – Компьютер, бедняга, никак не может справиться с перечнем моей собственности.

На экране компьютера сменяли друг друга названия компаний, корпораций и фирм, и конца этому не было видно.

– Я думала, когда тебе исполнится двадцать, ты просто получишь чек на всю сумму, которая накопилась за все годы на счете в банке, – сказала Валентина.

– Хотел бы я, чтобы именно так и случилось, – вздохнул Эндрю.

– Мне вовсе не улыбается сидеть здесь Бог знает сколько времени и ждать, пока компьютер доберется до конца списка.

– Придется, – заметила Валентина. – Тебя просто не пропустят через таможню, если ты не сможешь доказать, что заплатил все налоги и что после этого у тебя осталось достаточно денег, чтобы удовлетворительно содержать себя, не отягощая своей персоной местную систему социальной помощи.

– А если у меня вовсе не останется денег? Меня что, отправят обратно? – поинтересовался Эндрю.

– Нет, просто поместят в трудовой лагерь и заставят зарабатывать свою свободу, причем по самым низким расценкам…

– Откуда ты знаешь?

– Я прочла достаточно много исторической литературы и составила представление о повадках планетарных правительств. Или трудовой лагерь, или что-то в этом роде… В крайнем случае тебя действительно отправят назад.

– Но ведь, наверное, я не единственный, кто прилетел на новую планету и обнаружил, что ему необходимо не меньше недели, чтобы разобраться в своей финансовой ситуации, – заявил Эндрю. – Поищу кого-нибудь, кто мне поможет.

– Я, пожалуй, останусь здесь и заплачу свои налоги, – хмыкнула Валентина. – Как взрослая, честная женщина…

– Мне стыдно за себя. – Эндрю жизнерадостно улыбнулся и зашагал прочь.


***

Бенедетто искоса взглянул на самоуверенного юнца, опустившегося в кресло для посетителей, и вздохнул. Он сразу понял, что с этим типом не оберешься неприятностей. У парня был вид богатого, молодого повесы, который только что прибыл на новую планету, но уже уверен, что сможет добиться от инспектора налогового ведомства любых уступок.

– Чем могу быть полезен? – спросил Бенедетто по-итальянски, хотя довольно сносно владел межзвездным, на котором по закону и был обязан обращаться ко всем путешественникам.

Нимало не смутившись, молодой человек протянул Бенедетто удостоверение личности.

– Эндрю Уиггин? – недоверчиво переспросил инспектор.

– Да, а что?

– И вы хотите, чтобы я поверил, будто ваше удостоверение подлинное? – Видя, что ему не удалось сбить собеседника с толку, Бенедетто перешел на межзвездный.

– Почему бы нет? – молодой человек пожал плечами.

– Но… Эндрю Уиггин?.. – повторил инспектор. – Или вы считаете, что попали в глухую провинцию, где никто не слыхал про Эндера Ксеноцида?

– Разве быть тезкой – уголовное преступление? – поинтересовался Эндрю.

– Нет, но пользоваться фальшивыми документами…

– Сами посудите, если бы я действительно хотел подделать свое удостоверение, разве стал бы я использовать подобное имя? – сказал Эндрю. – С моей стороны это было бы глупо.

– Пожалуй, – нехотя согласился Бенедетто.

– Тогда давайте исходить из того, что имя Эндрю Уиггина, доставшееся мне при рождении и совпадающее с именем Эндера Ксеноцида, причиняет мне значительные моральные страдания. Возьметесь ли вы утверждать, что это обстоятельство могло отрицательно повлиять на мою психику?

– Ваше психическое здоровье меня не касается, – возразил Бенедетто.

– Я занимаюсь налогами.

– Знаю, – кивнул Эндрю. – Но мне показалось, что вы как-то уж очень озабочены моим удостоверением личности, вот я и подумал: либо вы тайный агент таможни, либо философ. Впрочем, кем бы вы ни были, кто я такой, чтобы мешать вам удовлетворять свое любопытство в рабочее время?

Бенедетто терпеть не мог образованных болтунов.

– Так чего вы от меня хотите? – раздраженно бросил он.

– Дело, видите ли, в том, что мои финансовые дела находятся в некотором беспорядке. Раньше в связи с возрастом мне не приходилось платить налоги; я лишь недавно вступил в управление собственным имуществом, поэтому пока не знаю, какие у меня доходы. Словом, я хотел бы просить о небольшой отсрочке, чтобы иметь возможность разобраться в своей собственности.

– Отказано, – заявил Бенедетто.

– Как это? – удивился Эндрю. – Просто «отказано» – и все?!

– Именно так, – подтвердил инспектор.

Несколько секунд Эндрю сидел неподвижно.

– Еще вопросы? – осведомился наконец Бенедетто.

– Могу я обратиться в вышестоящую инстанцию?

– Разумеется. Но не раньше, чем заплатите все налоги, – любезно объяснил инспектор.

– Я не отказываюсь уплатить налоги, – попытался урезонить его Эндрю. – Просто для этого мне понадобится время, и я подумал, что мне будет гораздо удобнее работать в квартире за своим компьютером, а не на общественных компьютерах здесь, в астропорту.

– Боитесь, что кто-то может подсмотреть, какую сумму прабабушка оставила вам на карманные расходы? – ухмыльнулся Бенедетто.

– Да. Я предпочитаю решать такие вопросы, когда никто не стоит у меня за спиной и не заглядывает через плечо, – подтвердил Эндрю.

– Запрещается покидать пределы астропорта, не уплатив налогов.

– Ну хорошо, – вздохнул Эндрю. – Тогда дайте мне хотя бы возможность воспользоваться моими ликвидными средствами, чтобы было чем платить за пребывание на этой планете. Мне нужно время, чтобы рассчитать сумму налога.

– Почему вы не сделали этого во время полета?

– До сего дня все мои средства находились в доверительном управлении. Я понятия не имел, как сложно будет учесть все имущество.

– Вы, несомненно, понимаете, что, рассказывая эту историю снова и снова, вы разбиваете мне сердце. Еще немного, и я разрыдаюсь, – сообщил Бенедетто.

Молодой человек еще раз вздохнул.

– Что-то я не пойму, чего вы от меня хотите.

– Я хочу, чтобы вы заплатили налоги, как все нормальные люди.

– Я не могу добраться до своих денег, пока не заплачу налоги, сказал Эндрю. – А пока я буду их рассчитывать, мне не на что будет жить, если только вы не разрешите мне снять со счета достаточную сумму.

Получается самый настоящий заколдованный круг.

– Вы, наверное, жалеете, что не подумали об этом раньше, не так ли? – ухмыльнулся Бенедетто.

Эндрю обвел взглядом кабинет инспектора.

– Вон на том плакате написано, что вы обязаны помочь мне заполнить декларацию о доходах, – сказал он.

– Да, это так.

– Так помогите же!

– Покажите мне вашу декларацию, и я… Эндрю удивленно посмотрел на него.

– Как я могу показать вам ее?

– Вызовите ее вот здесь. – Бенедетто развернул стоявший у него на столе компьютер, чтобы Эндрю мог воспользоваться клавиатурой.

Поглядев на вывешенные на стене образцы, Эндрю ввел в компьютер свое имя, индивидуальный номер налогоплательщика и личный идентификационный код. Бенедетто в это время тактично отвернулся; он прекрасно знал, что установленное в его компьютере программное обеспечение запомнит каждую букву, каждую цифру, напечатанную молодым человеком. Когда посетитель покинет кабинет, ничто не помешает Бенедетто как следует покопаться в его финансовых записях, так что, пожалуй, имело смысл помочь парню разобраться с налогами поскорее.

Компьютер начал прокручивать какую-то таблицу, казавшуюся бесконечной.

– Что это такое? – спросил Бенедетто, поворачиваясь к компьютеру.

Строки возникали внизу экрана и исчезали наверху, но ползунок на линейке скроллинга словно прилип к одному месту. Режим постраничного просмотра был отключен, и Бенедетто понял, что весь этот гигантский список появился на экране в том виде, в каком был вызван одним-единственным вопросом в графе налоговой декларации.

Слегка развернув монитор, чтобы лучше видеть, Бенедетто впился взглядом в экран. Таблица состояла из названий фирм, корпораций и фондов и их коммутационных кодов. В отдельную графу было вынесено количество принадлежащих клиенту акций того или иного предприятия.

– Теперь, надеюсь, вы понимаете, в чем моя проблема? – спросил молодой человек.

Таблица продолжала скользить по экрану, и Бенедетто нажал клавишу, чтобы остановить ее.

– На мой взгляд, – сказал он слегка задыхающимся голосом, – вы довольно богаты.

– Но я этого не знал, – возразил Эндрю. – То есть я был в курсе того, что некоторое время назад попечители фонда разместили мои средства в нескольких предприятиях, но я понятия не имел, что их окажется так много. Прибывая на новую планету, я каждый раз просто снимал со счета столько, сколько мне было нужно, и таким образом обеспечивал себя средствами на текущие расходы. А поскольку это была освобожденная от налога правительственная пенсия, мне никогда не приходилось сталкиваться ни с какими трудностями.

А парень-то, похоже, действительно разбирается в законах не лучше новорожденного младенца, подумал Бенедетто, чувствуя, как исчезает его неприязнь к гостю. Он даже испытал к нему что-то вроде прилива дружеских чувств. Ведь этот пижон мог сделать Бенедетто богатым человеком и даже не заметить этого! Одних только акций, которыми этот парень владел в корпорации «Виниченце Энцикль» – последней в остановленном списке, которая к тому же имела филиал на Сорелледольче, – хватило бы Бенедетто, чтобы уйти в отставку, купить в пригороде шикарное поместье, завести слуг и ни в чем не нуждаться до конца своих дней.

А ведь список едва-едва дошел до «В»!..

– Любопытно… – протянул Бенедетто, чтобы что-нибудь сказать.

– Кроме того, – добавил молодой человек, – мне исполнилось двадцать только перед концом моего последнего путешествия. До этого проценты, которые приносил мне вложенный капитал, не облагались никакими налогами, так что, как мне кажется, я имею право получить их, когда мне вздумается. Разрешите же мне воспользоваться этими средствами и дайте несколько недель, чтобы найти квалифицированного специалиста, который помог бы мне разобраться с остальным имуществом. Тогда я смогу полностью отчитаться о своих доходах и заплатить налоги, как положено.

– Что ж, это неплохая мысль, – признал Бенедетто. – Где находятся средства, о которых вы говорили?

– В банке «Каталониан эксчейндж».

– А номер счета?

– Все, что вам нужно, это снять арест со всех денежных сумм, положенных на мое имя, – пояснил Эндрю. – Номер счета для этого знать не обязательно.

Бенедетто не стал настаивать. Он не видел никакой необходимости запускать лапу в карманные деньги этого мальчишки. Перед ним настоящая золотая жила, неиссякаемый источник богатства, откуда – не рискуя попасться – можно черпать щедрою рукой.

Вызвав на экран соответствующую форму, Бенедетто ввел необходимые сведения и отправил по назначению. Он также выписал Эндрю пропуск сроком на тридцать дней, позволяющий свободно передвигаться по планете при условии, что мистер Уиггин будет ежедневно отмечаться в налоговой службе. Через месяц Эндрю обязан представить полную декларацию о доходах и выплатить в полном объеме все причитающиеся налоги. Ему запрещается покидать Сорелледольче до тех пор, пока декларация не будет проверена и утверждена налоговым департаментом.

Такова была стандартная бюрократическая процедура, предусмотренная для подобных случаев. Тем не менее молодой человек поблагодарил инспектора (Бенедетто особенно любил, когда всякие богатые кретины благодарили его за то, что он лгал им и незаметно откусывал кусочки от их пирога) и вышел из кабинета.

Как только дверь закрылась, Бенедетто очистил экран компьютера и вызвал программу-перехватчик, которая должна была зафиксировать личный идентификационный код молодого человека. Несколько секунд он ждал, но программа не появлялась. Тогда Бенедетто открыл меню работающих программ, нашел скрытый протокольный файл и – вот странность! обнаружил, что программа-перехватчик даже не была загружена. Как это объяснить, Бенедетто не знал. Данная программа загружалась всегда, но только не сегодня.

Вскоре выяснилось, что она вовсе исчезла с жесткого диска!

В поисках каких-либо фрагментов пропавшей программы Бенедетто просмотрел диск и память компьютера с помощью собственной версии запрещенной программы «Хищник», но наткнулся только на пару временных файлов, которые не содержали никакой полезной информации.

Программа-перехватчик была стерта, да так основательно, что восстановить ее не представлялось возможным.

– Хуже того, когда Бенедетто попытался вернуться к декларации, которую на его глазах создал на экране Эндрю Уиггин, то не смог этого сделать. Она должна была оставаться здесь, в компьютере, вместе с бесконечным списком принадлежащих молодому нахалу паев и акций, на которые Бенедетто собирался совершить набег (существовало множество способов выпотрошить их и без использования личного идентификационного кода), но возникший на экране стандартный бланк был девственно чист.

Названия компаний и их коммутационные номера исчезли.

Что же случилось? Невероятно, чтобы обе программы дали сбой одновременно!

Не важно… Список был таким большим, что часть информации неизбежно должна была попасть в буфер. «Хищник» найдет ее!

Но теперь не отзывался уже и «Хищник». Как выяснилось, он тоже пропал из памяти, хотя Бенедетто вызывал его каких-нибудь пять минут назад! Нет, это невозможно. Это…

Как мог этот парень заразить компьютер вирусом только тем, что ввел свой идентификационный номер? Или он сумел каким-то образом внедрить программу-вирус в название одной из фирм в своем списке? Гм-м…

Бенедетто задумался. Он частенько пользовался нелегальным программным обеспечением, но ему еще не приходилось слышать о вирусах, способных проникать в компьютеры с неархивированными данными. Во всяком случае, не в защищенные компьютеры налоговой службы…

Уж не шпион ли этот Эндрю Уиггин? Сорелледольче была одним из немногих миров, продолжавших успешно противостоять интеграционной политике Конгресса Звездных Путей. Неужели парень послан специально, чтобы нанести по планете коварный удар?..

Нет, абсурд! Шпион имел бы на руках абсолютно достоверную декларацию о доходах, заплатил бы все налоги и двинулся дальше, не привлекая к себе внимания.

Должно существовать какое-то другое объяснение… Бенедетто был полон решимости отыскать его. Кем бы на самом деле ни являлся этот Эндрю Уиггин, Бенедетто вовсе не собирался отказываться от его состояния.

Именно такого случая он ждал всю жизнь, и тот факт, что у парня было какое-то редкое программное обеспечение, вовсе не означал, будто Бенедетто не сумеет изобрести способ отщипнуть кусочек этого пирога.


***

Эндрю все еще кипел от злости, когда они с Валентиной наконец-то вышли из здания астропорта. Сорелледольче была сравнительно молодой колонией. Ее история насчитывала всего какую-нибудь сотню лет, однако статус ассоциированной планеты сделал свое дело: на Сорелледольче прочно обосновался неконтролируемый, теневой бизнес, принесший с собой полную занятость и сотни возможностей сколотить неплохое состояние. Главным следствием оказался бурный рост населения (впрочем, несмотря на это, оставаться незамеченным на Сорелледольче было положительно невозможно за каждым твоим шагом следили сотни внимательных глаз). Космические корабли прибывали сюда с трюмами, битком набитыми переселенцами, а отбывали под завязку загруженные всякой всячиной. Численность населения колонии приближалась к четырем миллионам, причем миллион сосредоточился в столице – городе, носившем название Доннабелла и представлявшем собой любопытную смесь бревенчатых хижин и сборных пластиковых домиков.

Еще не освоенную часть планеты покрывали густые джунгли, сплошь состоявшие из гигантских папоротников; соответствующей была и фауна царство рептилий, размерами не уступавших земным динозаврам.

Человеческие поселения, однако, были достаточно безопасны, а расчищенные в джунглях участки столь плодородны, что половина посевных площадей была отведена под экспортные товарные культуры: официально Сорелледольче вывозила натуральные текстильные волокна, а нелегально – разнообразное продовольствие. Отдельной статьей экспорта были огромные, яркой расцветки шкуры гигантских рептилий; шкуры использовались в качестве ковров и натяжных потолков во всех принадлежащих к Конгрессу Звездных Путей мирах. Десятки охотничьих партий отправлялись в джунгли, чтобы месяц спустя вернуться с пятью десятками кож: для уцелевших участников экспедиции такого количества трофеев было вполне достаточно, чтобы до конца своих дней купаться в роскоши. К сожалению, слишком много охотников не возвращались назад. Некоторые шутники, правда, уверяли, что если местная рептилия съест человека, то из-за разницы в метаболизме она будет страдать расстройством желудка по меньшей мере неделю, однако это могло служить лишь слабым утешением. О Возмездии с большой буквы не было и речи, и все же находились люди, которые вынашивали планы расправиться с «динозаврами».

Новые дома возводились на Сорелледольче постоянно, но спрос намного опережал предложение, так что Эндрю и Валентине пришлось потратить почти весь остаток дня, прежде чем они нашли и сняли подходящую квартиру. В ней уже жил богатый охотник-абиссинец, однако через несколько дней он отбывал в экспедицию, оставляя квартиру в их полном распоряжении.

Единственное, о чем он попросил новых соседей, это присмотреть за его вещами, пока он не вернется… Или не вернется.

– А как мы узнаем, что вас больше не ждать? – поинтересовалась Валентина, которая была практичнее брата.

– По плачу женщин в Ливийском квартале, – с готовностью объяснил охотник.

Устроившись, Эндрю первым делом подсоединил компьютер к межзвездной электронной сети и зарегистрировался, чтобы иметь возможность спокойно разбираться со своим имуществом. Что касалось Валентины, то ей предстояло просмотреть целую гору почты, поступившей после выхода в свет ее последней книги – не считая обычной корреспонденции, которую она получала от историков со всех поселенческих миров. Несколько сот посланий отправилось в папку с пометкой «Ответить позже», однако одни только срочные письма заняли у нее три долгих дня.

К счастью, абоненты понятия не имели, что пишут молодой двадцатипятилетней женщине (таков был субъективный возраст Валентины), иначе, как шутливо говорила она, от поклонников не было бы отбоя.

Подавляющее большинство корреспондентов, – за исключением тех, кто был знаком с ней лично – считали своим адресатом известного историка по имени Демосфен. Разумеется, многие понимали, что это псевдоним, а несколько ретивых репортеров, вдохновленных популярностью, которой пользовались книги Валентины, даже задались целью вычислить «настоящего Демосфена». Для этого они сопоставили периоды, когда она путешествовала и либо вовсе не отвечала на письма, либо мешкала с ответом, со списками пассажиров межзвездных кораблей. Задача была сложной, требующей долгих и тщательных подсчетов, но разве не для того существуют компьютеры? В результате несколько человек самых разных профессий и разной степени учености были уличены в том, что являются Демосфенами, и некоторые отрицали свою «вину» совсем не так горячо, как можно было ожидать.

Саму Валентину эта мышиная возня только забавляла. Ей было решительно все равно, кто пытается разделить с ней славу, покуда чеки с авторским вознаграждением попадали по адресу и покуда никто не выпустил под ее псевдонимом собственную книгу. Ее вполне устраивали и известность Демосфена, и собственная анонимность. Как она не раз говорила Эндрю, и в том, и в другом были свои плюсы.

Если известность Валентины была самой настоящей, то о самом Эндрю этого не скажешь. Он был, что называется, «печально знаменит». Именно поэтому Эндрю никогда не скрывался под чужими именами, резонно полагая, что каждый, с кем ему придется иметь дело, попросту сочтет, что его родители совершили серьезную промашку. Ни один нормальный человек, носивший фамилию Уиггин, ни за что бы не назвал сына именем Эндрю. Кроме того, субъективный возраст Эндрю составлял двадцать лет; именно на столько он и выглядел, поэтому предположить, что сей молодой человек и есть тот самый Эндер Ксеноцид, было довольно трудно. Мало кому могло прийти в голову, что за прошедшие три столетия он и его сестра только и делали, что перелетали с одной планеты на другую, задерживаясь в каждом новом мире ровно настолько, чтобы Валентина успела найти новую тему для книги и собрать необходимый материал. После этого оба поднимались на борт космического корабля, и Валентина писала очередной бестселлер.

Благодаря релятивистскому эффекту путешествий со скоростью, близкой к скорости света, за последние три столетия абсолютного времени каждый из них не прибавил к личному биологическому возрасту и двух лет. Подобный образ жизни, однако, не мешал Валентине глубоко и серьезно исследовать каждую новую культуру и добиваться блестящих результатов (доказательством служили ее книги), и только Эндрю оставался просто туристом. Даже меньше. Он помогал сестре в ее исследованиях и – для забавы – изучал местные наречия и диалекты, однако друзьями так и не обзавелся и ни один мир не оставил в его душе сколько-нибудь глубокого следа. Если Валентина стремилась знать все и всех, то он, напротив, не хотел ни с кем общаться.

Так, во всяком случае, казалось самому Эндрю, когда он давал себе труд задуматься о своей жизни. Он был одинок, но часто говорил себе, что рад этому и что сестра – единственный человек, который ему по-настоящему нужен.

Сразу после войны, когда Эндрю еще был Эндером – и ребенком, пусть рано повзрослевшим, но ребенком, – другие дети, с которыми ему довелось служить, часто писали ему. Но поскольку Эндрю первым начал путешествовать с околосветовой скоростью, поток писем вскоре стал иссякать. Иначе просто не могло быть, потому что к моменту, когда Эндрю получал письмо и успевал на него ответить, он оказывался на десяток лет младше своего корреспондента. Знаменитый Эндер, бывший когда-то обожаемым вождем тысяч и тысяч людей, стал теперь просто подростком правда, все тем же подростком, на которого подчиненные когда-то смотрели снизу вверх и от которого ожидали приказаний, но ведь в их-то жизни прошли десятилетия! Многие из соратников Эндрю участвовали в войнах, сотрясавших Землю на протяжении десятка лет после победы над баггерами; они возмужали в боях и закалились в политических баталиях. Когда они получали ответы от бывшего командира, они уже давно думали о прошедших днях, как о древней истории. Послание Эндера, когда оно наконец приходило, было голосом из далекого прошлого, обращенным к такому же ребенку, который написал ему когда-то очень давно. Вот только самого ребенка уже не было, и многие старые товарищи Эндера – старые не только в переносном, но и в самом буквальном смысле – плакали над его письмами, жалея своего командира, которому одному было запрещено возвращаться на Землю после победы, но отвечать ему было нечего. Что они могли написать ему, если их дороги разошлись давно и навсегда?

Впоследствии многие из них тоже отправились в другие миры, пока все еще до неприличия юный Эндер губернаторствовал на одной из покоренных планет, на которой когда-то размещалась колония баггеров. В этом пасторальном окружении он мужал, а когда Судьба решила, что он достаточно созрел, встретился с последней уцелевшей Королевой Пчел.

Королева рассказала ему свою историю и попросила перевезти куда-нибудь в безопасное место, где могла бы попытаться возродить свой народ. Эндер пообещал и в качестве первого шага написал небольшую книгу, которая должна была сделать мир людей чуть менее опасным для королевы. Книга так и называлась – «Королева Пчел». По совету Валентины, Эндер не стал издавать ее под своим подлинным именем; «Говорящий от имени мертвых» так он подписал свою книгу.

Работая над рукописью «Королевы Пчел», он и представить себе не мог, какой эффект она произведет, как радикально изменит отношение человечества к войнам с баггерами. Судьба сыграла с ним злую шутку: именно эта книга превратила Эндера из легендарного героя в монстра, из победителя – в военного преступника, осуществившего ксеноцид целой разумной расы.

Правда, демонизация его образа произошла не сразу. Это был медленный, постепенный процесс. Сначала его еще жалели – как жалеют ребенка, которого злые взрослые дяди лестью и хитростью заставили использовать свой гений для уничтожения Королевы Пчел. Потом – сначала редко, затем все чаще и чаще – его именем начали называть каждого, кто, сам того не понимая, сделал нечто ужасное и непоправимое. И под конец имя Эндера Ксеноцида стало использоваться как нарицательное для обозначения каждого, кто сознательно совершил чудовищное злодеяние.

Эндрю, впрочем, было совершенно ясно, как и почему это произошло, и нельзя сказать, чтобы он очень возражал. В конце концов, он сам судил себя строже, чем кто бы то ни было. Во время войны Эндрю действительно не знал всей правды, но это не снимало с него вины. Даже если он и не планировал одновременного уничтожения всех Королев – и всей расы баггеров вместе с ними, – именно таков оказался результат. Дело было сделано, и теперь ему оставалось только принять на себя ответственность за последствия.

Это было тяжкое бремя, но Эндрю не колебался ни минуты. Он был готов честно исполнить свой долг, включавший, помимо всего прочего, заботу о Королеве Пчел, чей кокон – тщательно обезвоженный и упакованный, словно хрупкая фамильная реликвия – путешествовал с ним по всем мирам. У Эндрю еще были кое-какие привилегии, оставшиеся с тех времен, когда он занимал высокое положение в иерархии космического флота, поэтому его багаж никогда не досматривался. Точнее, не досматривался до самого последнего времени. Недавнее столкновение с налоговым чиновником оказалось первым звонком – сигналом, что теперь, когда он формально достиг совершеннолетия, многое может измениться.

Впрочем, его положение вряд ли станет хуже. Эндрю сознавал свою вину за уничтожение целой расы, а с недавних пор взвалил на себя еще и ответственность за ее спасение. Для любого это была нелегкая ноша.

Эндрю, во всяком случае, понятия не имел, как он сумеет найти место, где Королева Пчел могла бы выйти из кокона и спокойно отложить оплодотворенные яйца без того, чтобы люди не обнаружили ее и не помешали. И как он защитит Королеву, если это все-таки произойдет? Над этими вопросами Эндрю давно ломал голову и, кажется, кое-что придумал.

Деньги – таков был единственный ответ, который пришел ему на ум.

Судя по тому, как выпучил глаза синьор Бенедетто, когда увидел перечень предприятий, в которых Эндрю имел долю, денег у него было много. А деньги всегда можно было обратить в нечто гораздо более полезное, например – в могущество и власть, которые помогут ему обеспечить безопасность Королевы Пчел.

Если это так, значит, первым делом необходимо точно выяснить, какой суммой он может располагать. И заодно узнать, сколько налогов нужно заплатить.

Эндрю знал, разумеется, что существуют специалисты, – бухгалтеры по налогообложению и адвокаты, – которые зарабатывают на жизнь тем, что помогают другим решать подобные вопросы. Казалось, нужно лишь обратиться к ним… и все же Эндрю колебался, вспоминая алчные огоньки в глазах Бенедетто. Кто же способен удержаться от соблазна, узнав о размерах его состояния… Все дело, однако, в том, что Эндрю не считал эти богатства своими. Это были кровавые деньги, награда за уничтожение баггеров, и его долг – использовать их для возрождения истребленной расы. И только то, что останется у него после этой попытки, он сможет по праву назвать своим.

Как же все-таки ему разобраться в своих финансах? Куда обратиться, чтобы, приоткрыв дверь для одного, не впустить целую шайку любителей чужого добра?

Этот вопрос Эндрю обсудил с Валентиной, и она пообещала выяснить у своих знакомых (знакомые были у нее буквально везде), кому из местных специалистов по налогам можно доверять. Ответ на запрос, который она разослала по местной электронной сети, пришел очень быстро: «Никому!».

Сорелледольче была не тем местом, где честные бухгалтеры помогали сохранять и преумножать ваши деньги.

Делать было нечего, и Эндрю сам засел за изучение документов. День за днем он сначала тратил час-другой на изучение статей налогового законодательства, а затем – в течение еще нескольких часов – пытался разобраться в своем имуществе или по крайней мере оценить его с точки зрения налогообложения. Это была кропотливая, изнурительная работа, к тому же каждый раз, когда ему казалось, что он начинает что-то понимать, Эндрю почти сразу спохватывался, что пропустил какую-то оговорку, какой-то юридический крючок, способный свести на нет все его усилия.

Когда же Эндрю возвращался к месту, которое поначалу посчитал неважным, пропущенный параграф действительно наполнялся таинственным и грозным смыслом. Изучив его в свете своих новых познаний, Эндрю чаще всего обнаруживал, что в этом параграфе действительно говорится об исключениях из правила, которое, как ему казалось, было применимо в его случае.

Нередко натыкался он и на особые исключения, которые относились только к редким случаям – например, компаниям какого-то определенного типа, однако в перечне его собственности обязательно обнаруживалась либо такая компания, либо пай в фонде, владеющем подобной компанией. Довольно скоро Эндрю убедился, что одним месяцем ему не обойтись: только поиску всех его активов можно было посвятить целую жизнь. И ничего удивительного в этом не было: за четыреста лет любая вложенная в дело сумма обрастала совершенно фантастическими процентами, особенно если ничего не тратить или тратить очень мало. А его деньги, что называется, «работали», и весьма напряженно. Даже невыбранные им остатки пенсии в конце каждого года регулярно направлялись в тот или иной выгодный проект, так что за четыреста лет Эндрю, сам того не подозревая, оказался совладельцем тысяч высокодоходных предприятий.

Но богатство было ему не нужно. Оно его просто не интересовало. В конце концов, он даже поймал себя на том, что все чаще и чаще спрашивает себя, почему бы всем фискалам не покончить с собой вместо того, чтобы охотиться за чужими доходами?

Именно тогда в его электронной почте и появилась эта маленькая рекламка, что само по себе было довольно странно, поскольку Эндрю не должен был получать никакой рекламы. Для рекламодателей каждый, кто отправлялся в путь от звезды к звезде, просто переставал существовать, так как посылать рекламные проспекты человеку, когда он находится в дороге, означало просто выбрасывать деньги на ветер. В космическом корабле путешественник все равно не мог ничего купить, а к тому моменту, когда он наконец ступал на твердую землю, реклама успевала устареть.

Правда, Эндрю находился на твердой земле уже несколько дней, однако – если не считать расходов на аренду квартиры и похода в магазин – он не истратил ни гроша и не сделал ничего такого, что могло заставить рекламные фирмы внести его в списки потенциальных покупателей.

И все же вот оно, объявление, у него перед глазами: «Лучшая бухгалтерская программа! Ответы на все ваши вопросы!».

Впрочем, ничего странного тут не было. Очевидно, сработал принцип, какого придерживаются гадалки и астрологи. Ведь всем ясно, что чем больше слов они истратят, чем больше сделают выстрелов вслепую, тем выше вероятность, что хоть один прогноз окажется верным. Так и здесь: реклама случайно попала к тому, кому действительно необходима квалифицированна помощь.

Эндрю запустил командный файл, позволив программе создать на экране трехмерную презентацию.

Он примерно представлял, чего следует ожидать. Эндрю уже видел рекламные объявления, которые попадали в компьютер Валентины – при ее переписке избежать этого было, разумеется, невозможно, да и Демосфен был хорошо известен рекламщикам. На экране ее компьютера то и дело взрывались яркие фейерверки, разыгрывались душещипательные драмы или мелькали красочные спецэффекты, с помощью которых рекламодатели надеялись всучить покупателям свой товар.

Это рекламное объявление поначалу показалось Эндрю не в пример проще. На экране возникла женская головка, которая, впрочем, была обращена к Эндрю затылком. Потом женщина стала медленно поворачиваться.

Несколько секунд – и она наконец «увидела» Эндрю.

– А-а, вот и вы!.. – сказала она. Эндрю промолчал, ожидая, что будет дальше.

– Разве вы не хотите поговорить со мной? – спросила она. Неплохо придумано, решил Эндрю. Впрочем, сам он на месте рекламодателя не пошел бы по этому пути – слишком уж высока была вероятность того, что потенциальный клиент не захочет разговаривать с виртуальной женщиной.

– А-а, понимаю, – произнесла она. – Вы думаете, что я – просто программа, которая пытается проинсталлироваться на вашем жестком диске, но это не так. Я ваш друг и опытный финансовый советник, о каком вы давно мечтали. Но я работаю не ради денег. Я работаю только ради вас.

Вот почему вам придется побеседовать со мной, чтобы я могла знать, как именно вы хотите распорядиться вашими средствами и чего достичь. Мне нужно слышать ваш голос…

Но Эндрю вовсе не собирался разговаривать с компьютерной программой. Он никогда не любил театральные постановки, в которых зрителям полагалось участвовать в спектакле наравне с актерами. Пару раз Валентина вытаскивала его на такие интерактивные шоу, где исполнители номеров пытались привлечь к действию и аудиторию. Так один фокусник, облюбовавший Эндрю в качестве жертвы, принялся было вытаскивать из его ушей, волос и карманов самые неожиданные предметы, но Эндрю продолжал сидеть с каменным выражением лица. В конце концов, фокусник перешел к следующему зрителю. А что Эндрю не сделал для человеческого существа, того он тем более не собирался делать для компьютерной программы.

Протянув руку, Эндрю задал команду «Пролистать», чтобы убрать с экрана говорящую заставку и перейти к сути.

– О-ох!.. – поморщилась женщина. – Что это вы делаете? Уж не хотите ли вы избавиться от меня?

– Да, – сказал Эндрю и тут же мысленно выругался. Все-таки он попался. Трехмерная женская головка была выполнена столь реалистично, что ответ вырвался у него совершенно рефлекторно.

– Вы даже не представляете, как это больно. Больно и унизительно!..

Эндрю подумал, что, коль скоро он все равно проговорился, молчать дальше бессмысленно, тем более что программа явно была рассчитана на речевой интерфейс.

– Ну-ка расскажи, что нужно сделать, чтобы убрать тебя с экрана, сказал он. – Я не прочь выяснить, как поживают мои «золотые копи»…

Эндрю нарочно говорил небрежно и быстро, зная, что даже самые лучшие программы для распознавания человеческой речи не способны справиться с невнятным произношением, не говоря уже об идиоматических оборотах.

– С вашими золотыми копями все в порядке, – ответила женщина. – А вот ваши соляные копи приносят убытки. Вам необходимо избавиться от них как можно скорее.

Услышав это безапелляционное суждение, Эндрю испытал легкий приступ раздражения.

– Я, кажется, не давал тебе разрешения читать мои файлы, – сказал он. – Я даже еще не купил программу. Я не хочу, чтобы ты рылась в моей информации. Скажи, как мне тебя закрыть?

– Но если вы ликвидируете эти соляные копи, вырученных денег как раз хватит, чтобы заплатить налоги. На данный момент их рыночная стоимость примерно равняется той сумме, которую вы должны внести.

– Не хочешь ли ты сказать, что уже рассчитала мои налоги?

– Ставки подоходного налога на Сорелледольче неоправданно высоки.

Но я учла все применимые к вам исключения и скидки, включая налоговую льготу, установленную для тех немногих ветеранов Третьей войны с баггерами, кто еще остался в живых. По моим подсчетам, вам придется заплатить меньше пяти миллионов.

Эндрю рассмеялся.

– Блестяще, блестяще!.. Но по моим самым пессимистичным прогнозам сумма налога должна составить не более полутора миллионов. Теперь рассмеялась уже женщина на экране.

– Вы, очевидно, считали в межзвездных кредитах, а я имела в виду пять миллионов фиренцетт.

Эндрю быстро перевел в уме фиренцетты в кредиты и лицо его вытянулось.

– Ведь это всего семь тысяч кредитов! – воскликнул он.

– Семь тысяч четыреста десять, – уточнила женщина. – Могу я считать себя принятой на службу?

– Но я уверен, что законного способа настолько сократить мои налоги просто не существует!

– Напротив, мистер Уиггин! Налоговое законодательство специально составлено таким образом, чтобы заставить людей платить больше, чем им положено на самом деле. Состоятельные люди прекрасно об этом знают и пользуются самыми разнообразными лазейками, чтобы снизить налоги, в то время как бедняги, не сумевшие обзавестись связями или хотя бы толковым бухгалтером, который знает все дыры в законе как свои пять пальцев, вынуждены платить абсурдно много. К тому же я (очень) толковый бухгалтер.

– Прекрасная речь!.. – вздохнул Эндрю. – Все, что ты сказала, просто великолепно – за исключением той части, которую ты опустила. Я имею в виду грандиозный финал, когда на сцене появляется полиция с ордером на мой арест.

– Вы действительно думаете, что до этого дойдет, мистер Уиггин?

– Раз уж ты заставила использовать речевой интерфейс, называй меня по крайней мере не «мистер Уиггин», а как-нибудь иначе, – буркнул он.

– Как насчет «Эндрю»?

– Отлично.

– А ты должен называть меня Джейн, Эндрю.

– Должен?! Я никому ничего не…

– Или тебе больше нравится Эндер?

Эндрю вздрогнул. В его файлах не было ни одной ссылки на прежнее прозвище.

– Завершить программу. Выгрузиться. Немедленно! – приказал он.

– Как хочешь, Эндрю, – ответила Джейн.

Женская головка исчезла с экрана монитора.

Слава Богу, избавились, подумал Эндрю. Он отлично знал, что если представит декларацию на жалкие семь с половиной тысяч кредитов, ему не миновать полного аудита. А насколько он успел понять, синьор Бенедетто был самым решительным образом настроен урвать для себя изрядный кусок его собственности. Правда, Эндрю никогда не возражал против духа здоровой инициативы и предпринимательства, но у него почему-то было такое ощущение, что Бенедетто не принадлежит к тем людям, которые знают, когда нужно остановиться. Именно поэтому он не считал особенно разумным размахивать красной тряпкой у него перед носом.

Но стоило Эндрю вернуться к работе, как он тут же пожалел о своей торопливости. Вероятно, Джейн извлекла прозвище «Эндер» из собственной базы данных, чтобы использовать в качестве обращения, подчеркивающего дружеское расположение к клиенту. Странно, конечно, что она не воспользовалась другими, более распространенными формами имени «Эндрю» например, «Энди» или «Дрю»… и все же он повел себя как настоящий параноик, вообразив, что простая бухгалтерская программа, попавшая в его компьютер по электронной почте (несомненно, серьезно урезанна некоммерческая версия более полного варианта), могла так быстро узнать, с кем имеет дело. Программа есть программа: она говорит и выполняет только то, что ее запрограммировали говорить и выполнять.

А что если эта смехотворная цифра действительно верна, неожиданно подумал Эндрю. Или, может быть, если бы он не поспешил избавиться от Джейн, она, в конце концов, выдала бы ему сумму более правдоподобную?

Ведь если программу писал компетентный, разбирающийся в налогах программист, Джейн на самом деле могла бы стать тем самым финансовым советником, в котором он так нуждался. В конце концов, нашла же она убыточные соляные копи, хотя сигналом к поиску послужило вскользь оброненное им упоминание о «копях золотых» – оборот речи, который был в ходу на Земле в дни его детства… Более того: когда Эндрю разыскал и продал соляные копи, предварительно убедившись, что они действительно не приносят дохода, их стоимость оказалась именно такой, как и предсказывала Джейн.

То есть не Джейн, а программа… Это миловидное женское личико, появившееся на экране компьютера, было, несомненно, очень умным шагом, призванным персонифицировать его отношения с программой и заставить думать о ней, как о живом человеке. Бездушную программу ничего не стоит стереть, а вот отослать прочь красивую женщину психологически значительно труднее.

Впрочем, он не поддался на эту уловку и уничтожил программу. И, если понадобится, несомненно, сумеет сделать это снова. Но сейчас, когда до установленного Бенедетто срока оставалось только две недели, Джейн была нужна ему позарез. Ради того, чтобы разобраться со своими налогами, Эндрю был готов мириться с существованием этой назойливой виртуальной леди. Быть может, ему даже удастся изменить программу, чтобы общаться с ней только при помощи печатного текста, как он привык.

Вернувшись к своей электронной почте, Эндрю попытался вызвать рекламу бухгалтерской программы еще раз, но добился лишь стандартного предупреждения «Файл недоступен».

Увидев его, Эндрю выругался. Ведь он даже не знал, на какой из планет выпускают подобные программы! Поддерживать связь через анзибль было слишком дорого, поэтому, как только он приказал демонстрационной программе прекратить работу, связь немедленно прервалась. В самом деле, кто будет поддерживать межзвездный контакт с клиентом, который не выказал желания приобрести товар немедленно? А теперь ничего уже не поделаешь…


***

Бенедетто довольно скоро обнаружил, что его затея может потребовать гораздо больше времени, чем он рассчитывал. Выследить этого молодчика, выяснить его контакты и узнать, на кого он работает, оказалось невероятно трудно. Единственный способ – проследить предыдущие путешествия мистера Эндрю Уиггина, но здесь Бенедетто каждый раз натыкался на ограничения доступа. Все полеты оказались литерными, и это весьма красноречиво указывало на то, что парень работает на одно из планетарных правительств. Лишь по чистой случайности Бенедетто обнаружил сведения о путешествии, совершенном Эндрю накануне приезда на Сорелледольче. Взгляд чиновника упал на имя Валентины, и тут его осенило. Он пока не знал, кем приходится Эндрю эта дамочка – сестрой, любовницей или просто секретаршей, однако ему было совершенно ясно, что если он будет следить за ней, его задача намного упростится.

Так и вышло. Информация о перемещениях Валентины не была засекречена, и вскоре Бенедетто узнал очень и очень многое.

Поначалу его больше всего удивляло, как мало времени эта парочка проводила на одном месте. Казалось, они были физически неспособны задерживаться где-то достаточно долго; не успев как следует освоиться на новой планете, они снова прыгали в звездолет, чтобы совершить еще один скачок в пространстве и во времени.

Вот именно – во времени… Каждый перелет с околосветовой скоростью означал десятилетия и века для остальных людей, и все же Бенедетто удалось проследить историю Эндрю и Валентины за триста последних лет, то есть вплоть до начала эры колонизации. И тут ему впервые пришло в голову, что Эндрю Уиггин может на самом деле оказаться…

Но нет, Бенедетто никак не мог в это поверить. С другой стороны, если он не ошибся, и перед ним действительно тот самый Уиггин…

Открывшаяся перспектива ошеломила Бенедетто. Умело организованный шантаж обещал поистине бешеные дивиденды.

Возможно ли, задумался инспектор, чтобы никому до него не пришло в голову проделать подобное простенькое исследование и заглянуть в прошлое Эндрю и Валентины Уиггин? Может быть, они уже платят отступного шантажистам на нескольких мирах?

Или, может быть, все шантажисты давно мертвы?

В любом случае, рассудил Бенедетто, осторожность не помешает. У таких богатых людей, как Эндрю Уиггин, обычно бывает много влиятельных друзей.


***

Это объявление Валентина показала ему просто как любопытную диковину.

– Мне приходилось слышать о подобном раньше, – сказала она. – Но мы впервые находимся достаточно близко, чтобы услышать все собственными ушами.

Эндрю взглянул на экран ее компьютера. Это был распространенный в местной сети новостей некролог – сообщение о гражданской панихиде, на которой предполагалось выступление «Говорящего от имени мертвых».

Каждый раз, когда Эндрю думал о том, как быстро псевдоним, которым он подписал свою книгу, превратился в название служителей культа Чистой Правды, ему становилось не по себе. Впрочем, назвать это новое течение культом или даже сектой было нельзя. Оно не выдвигало никакой революционной теории переустройства мира, так что люди самых разных исповеданий могли пригласить Говорящего, чтобы (нередко через несколько дней после того, как тело было предано земле или хромировано) он мог сказать речь от имени покойника.

Традиция говорить от имени мертвых не имела, однако, никакого отношения к «Королеве Пчел» – первой книге Эндрю. Основы нового обряда заложила его вторая книга «Игемон», которая была посвящена брату Эндрю и Валентины Питеру, сумевшему с помощью дипломатии и грубой силы объединить народы охваченной братоубийственной войной Земли под властью единого правительства. Питер сам возглавил это правительство и стал просвещенным деспотом. Это он создал организации и институты, которым суждено было сыграть в судьбе человечества важную роль, и именно в его правление было начато осуществление такой грандиозной задачи, какой была колонизация и освоение дальних планет.

К сожалению, по характеру Питер был человеком неуступчивым и грубым; даже в детстве он отличался жестокостью и упрямством, и Эндрю с Валентиной откровенно его побаивались. Это он устроил так, что после победы в Третьей войне с баггерами его брат не смог вернуться на Землю, и Эндрю было довольно трудно питать к Питеру теплые чувства.

Именно поэтому Эндрю и взялся за свою вторую книгу. Он хотел рассказать о брате правду, показать, что за человек на самом деле стоит за массовыми убийствами и политическими интригами. В результате у него получилась подробная и честная биография брата, которая беспристрастно и точно, ничего не скрывая, оценивала Питера как личность.

Новая книга была подписана тем же псевдонимом, что и изменившая отношение человечества к баггерам «Королева Пчел», поэтому ее ждал практически мгновенный и шумный успех. Она и породила движение «Говорящих», которые стремились в своих речах достичь того же уровня объективности и честности. Повествуя о великих героях, они не забывали упомянуть о том, какую цену за их успех и славу заплатили другие, а рассказывая о пьяницах и домашних тиранах, превративших жизнь своих близких в ад, старались показать за пагубной привычкой живого человека, нисколько, впрочем, не преуменьшая страданий, которые эта слабость принесла окружающим.

Таково, вкратце, было содержание нового движения, и Эндрю даже успел привыкнуть к мысли, что его проповедники называют себя «Говорящими от имени мертвых». Но еще никогда ему не доводилось присутствовать на подобной церемонии, поэтому – как и рассчитывала Валентина – он ухватился за возможность побывать на ней, хотя срок уплаты налогов неумолимо приближался.

Разумеется, ни Эндрю, ни его сестра ничего не знали о покойном, однако он вряд ли был заметной фигурой, поскольку похороны, на которых должен был выступать Говорящий, не получили практически никакого освещения в электронных новостях. Да и само место проведения панихиды номер в небольшом отеле, с трудом вместивший около двух дюжин гостей подтвердило их первоначальную догадку. Тела в комнате уже не было очевидно, его уже предали земле, и Эндрю некоторое время развлекал себя тем, что пытался угадать, кем приходится покойному тот или иной из присутствующих. Например, эта женщина – кто она? Вдова? А та, помоложе?

Дочь? Или, может быть, вдова как раз молодая, а та, что постарше, ее мать? А кто эти мужчины? Сыновья? Друзья? Партнеры по бизнесу?..

Сам Говорящий был одет довольно скромно, но, насколько Эндрю успел заметить, держался со спокойным достоинством и без какой-либо особой торжественности. Стоя в передней части комнаты, он начал просто и доступно рассказывать о жизни покойного. Это была отнюдь не биография, так как для мелких подробностей просто не было времени; скорее, это была своеобразная семейная сага, в которой перечислялись только самые существенные дела покойного, однако оценивались они не по степени важности или новизны, а по силе воздействия на жизни других. Так, например, решение покойного построить роскошный дом, который он не мог себе позволить, – да еще в районе, где жили люди, стоявшие на общественной лестнице на несколько ступеней выше, – вряд ли удостоилось бы самого коротенького упоминания в сети новостей, однако оно оказало сильнейшее влияние на судьбы его сыновей, которым пришлось расти среди людей, смотревших на них сверху вниз. Да и сам покойный жил в постоянном беспокойстве, вызванном финансовыми проблемами; он из кожи вон лез, чтобы расплатиться за дом, и в конце концов загнал себя насмерть.

Разумеется, все это делалось «ради детей», а те, в свою очередь, больше всего хотели жить среди ровни. Жена покойного тоже чувствовала себя одиноко в этом фешенебельном районе, где у нее не было ни одной подруги.

Не прошло и двух дней со дня смерти мужа, как она выставила ненавистный дом на продажу, а сама переехала в другое место.

Но Говорящий на этом не остановился. Он наглядно показал, как одержимость покойного собственным особняком и желание поселиться в «солидном квартале» вырастали из воспоминаний детства. Его мать постоянно пилила отца за то, что, по ее мнению, он оказался не способен обеспечить ей «приличные» условия существования, или твердила о «большой ошибке», которую совершила, выйдя замуж за неудачника. Под влиянием этих разговоров и скандалов в мозгу покойного сформировалось стойкое убеждение, что его будущая семья должна иметь все самое лучшее, чего бы это ни стоило. Свою мать он, в конце концов, возненавидел; как сообщил Говорящий, он убежал из дома и отправился на Сорелледольче только для того, чтобы никогда не видеть ее, но ее взгляды, ее система ценностей последовали за ним и, в конце концов, изломали, изуродовали не только его жизнь, но и жизнь его близких. Он поставил перед собой непосильную задачу и надорвался, умерев от инфаркта, когда ему не было и пятидесяти…

По лицам вдовы и детей Эндрю понял, что они никогда не видели своей бабушки, никогда не бывали на родной планете отца и не догадывались о подлинных причинах его стремления непременно жить в роскошном доме в фешенебельном пригороде. Но теперь, когда они узнали об отце все, на их глазах выступили слезы. Говорящий заставил их припомнить те упреки, которые они бросали отцу в запальчивости или в неведении, и в то же время дал возможность примириться с ним и простить обиды и боль, через которые отец заставил их пройти. Теперь им многое стало понятно.

На этом церемония закончилась. Члены семьи по очереди обняли Говорящего и друг друга. Потом Говорящий вышел; Эндрю поспешил следом и, нагнав его на улице, вежливо тронул за рукав.

– Простите, сэр, – сказал он, – я только хотел спросить, как вы стали Говорящим.

Мужчина удивленно посмотрел на него.

– Я просто говорю – и все.

– Да, я понимаю, но… Как вы готовитесь к этому?

– Первым покойником, от имени которого я говорил, был мой собственный дед, – неторопливо начал Говорящий. – Тогда я еще не читал «Королеву Пчел и Игемона» (в последнее время обе книги продавались исключительно под одной обложкой). Но те, кто слушал меня, сказали, что у меня, похоже, есть неплохие способности. Тогда я прочел обе книги и понял, что, собственно, требуется от Говорящего и как надо действовать.

Поэтому, когда меня попросили выступить на других похоронах, я уже знал, какие исследования придется проделать и как глубоко нужно копать.

Впрочем, я до сих пор не уверен, что делаю все правильно.

– Если я вас верно понял, – начал Эндрю, – чтобы стать «Говорящим от имени мертвых», нужно просто…

– …Просто говорить. Дождаться, когда тебя пригласят, и говорить.

– Мужчина улыбнулся. – Быть Говорящим – не очень денежная профессия, если вас (это) интересует…

– Нет-нет, – смутился Эндрю. – Я ведь… Мне вдруг стало любопытно, как это делается, только и всего.

Объяснить подробнее он не решился. Мужчине, с которым он беседовал, было уже под пятьдесят, и он вряд ли поверил бы, что стоящий пред ним двадцатилетний парень – автор «Королевы Пчел» и «Игемона».

– Быть может, вам будет небезынтересно узнать, что мы не сектанты, – сказал Говорящий. – Мы ни от кого ничего не скрываем и никогда не мешаем тем, кто пытается делать то же самое.

– Вот как?

– Да. Так что если вы подумываете о том, чтобы стать Говорящим путь открыт. Только одно, пожалуй… Здесь нельзя халтурить, ведь в ваших руках – прошлое людей. И если вы не можете отдаться этой работе целиком, если не способны делать ее правильно, выискивая все, буквально все факты, тогда вы не принесете людям ничего, кроме вреда, а в этом случае лучше вовсе не браться за дело. Нельзя выйти к людям и все испортить.

– Да, наверное, это так, но…

– Это действительно так, мистер. Пока вы остаетесь Говорящим или, точнее, пока вы учитесь им быть, иной истины для вас нет. Ведь в этой профессии не может быть дипломированных специалистов… – Он снова улыбнулся. – Кстати, далеко не всегда люди воспринимают то, что вы делаете, с радостью. Иногда выступаешь только потому, что покойный попросил пригласить Говорящего в своем завещании. Порой приходится говорить действительно ужасные вещи, и родственники, которые с самого начала были против, никогда тебе этого не простят, но… Но ты все равно делаешь это, потому что такова была последняя воля покойного.

– Как вы способны узнать, что докопались до правды?

– Этого никогда не знаешь. Ты просто стараешься, стараешься изо всех сил… и иногда попадаешь в «яблочко». – Мужчина похлопал Эндрю по спине. – Извините, но мне пора. Мне еще нужно сделать несколько звонков, прежде чем рабочий день закончится и все разойдутся по домам. Я, видите ли, бухгалтер, так я зарабатываю себе на хлеб.

– Бухгалтер? – переспросил Эндрю. – Простите, мне не хотелось бы вас задерживать, но я должен задать вам еще один вопрос, только один.

Это касается одной бухгалтерской компьютерной программы. Когда она включается, на экране появляется головка хорошенькой женщины, она называет себя Джейн. Вам не приходилось сталкиваться с такой программой?

Бухгалтер покачал головой.

– Никогда не слышал. Впрочем, Вселенная слишком велика, чтобы поспеть за всеми новинками. Волей-неволей приходится ограничиваться теми программами, с которыми работаешь, так что прошу прощения – ничем не могу вам помочь.

И с этими словами он удалился.


***

Вернувшись к себе, Эндрю предпринял поиск в сети, использовав в качестве ключевого слова имя «Джейн» с ограничителями «инвестиции», «финансы», «бухгалтерия» и «налоги». Программа-навигатор нашла семь вхождений, но все они были посвящены писательнице с планеты Альбион, которая сто лет назад выпустила книгу, посвященную вопросам планировки земельной собственности на разных планетах. Возможно, Джейн из бухгалтерской программы была названа в честь этой женщины, а может быть, и нет; как бы там ни было, Эндрю и на шаг не приблизился к цели.

Однако минут через пять после завершения поиска на экране компьютера вновь возникло знакомое личико.

– Доброе утро, Эндрю, – сказала Джейн нежно. – Ой, прости, кажется, здесь у вас уже вечер. Нелегко, знаешь ли, следить за местным временем во всех бесчисленных мирах.

– Откуда ты взялась? – удивился Эндрю. – Я пытался разыскать тебя, но не знал ни названия программы, ни фирмы-производителя.

– Правда? – удивилась Джейн. – Вообще-то, повторный запуск был запрограммирован заранее – на случай, если ты передумаешь. Итак, что ты решил? Если хочешь, я могу удалить себя с твоего компьютера, могу осуществить полную или частичную установку по выбору пользователя.

– И во сколько обойдется полная установка? – поинтересовался Эндрю.

– Ты можешь себе это позволить, – уверенно заявила Джейн. – Я стою довольно дешево, а ты богат.

Тон, каким она это сказала, невольно покоробил Эндрю. Ему совсем не понравилось, как с ним разговаривает виртуальная женщина.

– Будь добра отвечать по существу, – сухо сказал он. – Сколько стоит полная установка?

– Но я же ответила! – сказала Джейн. – Ты можешь себе это позволить. Что касается конкретных цифр, то все будет зависеть от твоего финансового положения, а также от того, что мне удастся для тебя сделать. Если, к примеру, ты собираешься использовать меня только для того, чтобы минимизировать налоги, мои услуги обойдутся в одну десятую процента от суммы, которую я помогу тебе сэкономить.

– Что будет, если по каким-то своим соображениям я решу заплатить больше, чем названная тобой минимальная сумма?

– Тогда это будет означать, что я сэкономила для тебя меньше, и стоимость моих услуг, соответственно, уменьшится. Не волнуйся, одна десятая процента – это действительно все, никаких дополнительных издержек, никакого жульничества… Но ты сделаешь ошибку, если установишь меня только для решения проблем с налогами. У тебя слишком много денег, Эндрю, так что если ты захочешь сам взяться за управление капиталами, на это уйдет вся твоя жизнь и еще кусочек.

– Похоже на то… Кстати, я не совсем понял: кому именно я должен поручить управление своим имуществом?

– Мне. Джейн. Бухгалтерской программе, установленной на твоем…

А-а, я, кажется, поняла!.. Ты боишься, что я существую в общей базе данных, через которую кто-то сможет узнать о твоих финансах. Уверяю тебя, для беспокойства нет оснований. Пока я установлена на твоем жестком диске, никакая информация о тебе не попадет в чужие руки и никакие программисты не станут ломать голову, как поживиться за твой счет. Напротив, в моем лице у тебя появится верный маклер на фондовой бирже, надежный бухгалтер по налогам и толковый финансовый советник, который будет управлять твоим имуществом. Тебе достаточно только запросить отчет о своем финансовом положении, и все документы тотчас будут представлены. Что бы тебе ни захотелось приобрести – только дай мне знать, и я найду то, что тебе нужно, по самой низкой цене и в самом удобном месте. Тебе останется только заплатить и ждать, пока покупку доставят на дом. А если ты согласишься на полную установку, включая почасовой календарь-планировщик и аналитический мастер по исследованию рынка, я смогу быть твоей постоянной помощницей.

Эндрю представил, что ему придется разговаривать с Джейн днями напролет, и отрицательно покачал головой.

– Нет уж, благодарю!

– Но почему? Может, тебе не нравится мой голос? Слишком писклявый, да? – спросила Джейн. Тут же она сказала голосом более низким и с легким придыханием:

– Я могу говорить любым голосом, каким тебе только захочется… – Вместо Джейн на кране внезапно появилась голова мужчины, и только в голосе, который понизился еще на пол-октавы и зазвучал как баритон, все еще сохранялось что-то женственное. – Я вообще могу выглядеть, как угодно, – добавила она.

Лицо на экране изменилось и сделалось более грубым, а голос стал хриплым, как у пропойцы.

– Вот, к примеру, один из вариантов: так сказать, охотник на медведей… – пояснила Джейн басом. – Это на случай, если ты испытываешь сомнения в собственной мужественности и нуждаешься в психологической компенсации.

Эндрю не выдержал и рассмеялся. Интересно, подумал он, что за самородок программировал эту штуку? Юмор, свободное обращение с лексикой и семантикой и другие особенности – все это значительно превосходило лучшее программное обеспечение, какое он когда-либо видел. Что касалось искусственного интеллекта, о котором когда-то столько говорили, то, насколько Эндрю было известно, он все еще оставался фантастической выдумкой. Как бы ни был хорош служебный интерфейсный модуль, уже через несколько секунд общения с ним пользователь начинал понимать, что имеет дело с программой. Но о Джейн этого сказать было нельзя. Этот СИМ почти ничем не отличался от человека и был настолько приятным собеседником, что Эндрю готов был приобрести программу хотя бы только для того, чтобы посмотреть, как глубоко она была проработана и как речевой интерфейс будет вести себя в дальнейшем. А поскольку у него оказалась еще и бухгалтерская программа, в которой Эндрю так остро нуждался, то, несомненно, стоило посмотреть, что из этого выйдет.

– Я хочу, чтобы ты ежедневно предоставляла мне полный отчет о том, во сколько мне обходятся твои услуги, – сказал Эндрю.

– Только не забудь: я не признаю чаевых, – хрипло заметил мужчина.

– Будь так добра, вернись к тому, с чего мы начинали, – попросил Эндрю. – Стань снова Джейн.

На экране тут же возникла очаровательная женская головка.

– Мне тоже так больше нравится, – сообщила Джейн. – А может, добавить в голос немножко сексуальности? – осведомилась Джейн.

– Я непременно сообщу, когда мне станет (настолько) одиноко, отрезал Эндрю.

– Но что если одиноко станет мне? Ты об этом не подумал?..

– Я думаю, что лучше обойтись без заигрываний, – заявил он. Надеюсь, ты в состоянии отключить эту опцию?

– Уже сделано, – деловито сказала Джейн.

– Тогда давай займемся моими налоговыми декларациями. Эндрю устроился в кресле поудобнее, уверенный, что работа займет несколько минут. Однако на экране тут же появился заполненный документ. Лицо Джейн, правда, исчезло, но из динамиков продолжал доноситься ее голос:

– Это окончательный вариант, – сказала она. – Я гарантирую, что все здесь абсолютно легально и к тебе никто не сможет придраться. Таковы законы, Эндрю. Как я уже говорила, они специально созданы для того, чтобы оберегать огромные состояния и перекладывать основное бремя налогов на плечи простых людей. Такими создал эти законы твой брат Питер, и с тех пор они не менялись, если не считать нескольких незначительных усовершенствований.

Несколько мгновений Эндрю сидел неподвижно, так потрясли его эти слова.

– Или я должна была притвориться, будто не знаю, кто ты такой? спросила наконец Джейн.

– Кто еще об этом знает? – промямлил Эндрю.

– Тоже мне секрет! – фыркнула она. – Каждый, кто способен проанализировать сведения о твоих перелетах. Но если ты хочешь, я могла бы принять кое-какие меры, чтобы защитить подобную информацию.

– Сколько это будет стоить?

– Нисколько. Это часть полной инсталляции, – пояснила Джейн, снова появляясь на экране. – В меня встроена функция кодирования и защиты данных. Все надежно и вполне законно. В твоем случае моя задача значительно облегчается, так как сведения о твоем прошлом все еще засекречены флотом. Нужно лишь добавить к этой информации данные о твоих путешествиях; и тогда тебя будет защищать вся мощь военного ведомства.

Если кто-то попытается взломать защиту, флотские налетят на него, как ястреб на цыпленка, хотя сами не узнают, что охраняют. Для военных защита информации своего рода рефлекс.

– И ты можешь это сделать?

– Уже. Все сведения, которые могли выдать тебя, уничтожены.

Исчезли. Пуф-ф – и их нет! Я умею работать быстро.

Эндрю кивнул. Ему только что пришло в голову, что программа, которую он собрался установить на своем компьютере, пожалуй, чересчур совершенна. Никакое программное обеспечение с такими способностями, как у Джейн, не может быть легальным.

– Кто тебя создал? – спросил он напрямик.

– Все-таки беспокоишься? – Джейн лукаво улыбнулась. – Вообще-то меня создал ты.

– Я бы как-нибудь это запомнил, – сухо возразил Эндрю.

– Нет, ты не понял. Когда я проинсталлировалась в первый раз, то провела обычный анализ рабочей среды. Функция самоанализа для меня необходимость, и она встроена в мой исполняемый файл. Когда я увидела, что именно тебе может понадобиться, я автоматически перепрограммировалась на выполнение этих задач.

– Ни одна программа на это не способна, как бы хороша она ни была, – возразил Эндрю.

– До недавнего времени.

– Но в любом случае я должен был что-то слышать. Появление программ такого класса…

– Я сама не хочу, чтобы обо мне стало известно. Если такую программу сможет приобрести каждый, неизбежен конфликт интересов разных пользователей, и следовательно, я уже не буду столь эффективной.

Представь, что одна и та же Джейн существует на двух разных компьютерах; при этом одна версия пытается добыть какую-то информацию, а другая изо всех сил старается ту же информацию защитить. Моя эффективность сразу снижается на несколько порядков.

– И сколько человек на сегодняшний день имеют такую программу?

– В настоящий момент вы, мистер Уиггин, являетесь единственным обладателем данной программы в данной конкретной конфигурации.

– Откуда мне знать, что я могу на тебя положиться?

– Дай мне время, Эндрю.

– Но ведь ты не исчезла из моего компьютера, когда я приказал тебе убраться, не так ли? И снова запустилась, стоило мне провести поиск по ключевому слову. Надежная программа подчиняется командам!

– Ты не приказал мне убираться. Ты просто предложил завершить работу и выгрузиться из памяти. Я это выполнила.

– Хотел бы я знать, кто запрограммировал тебя быть такой настырной, – проворчал Эндрю.

– Эту черту я развила в себе самостоятельно, – гордо откликнулась Джейн. – Разве тебе не нравятся упорные женщины?..


***

Эндрю сидел в кресле напротив Бенедетто и терпеливо ждал. Инспектор как раз вызвал на экран поданную им декларацию и некоторое врем притворялся, будто внимательно ее изучает. Наконец он оторвался от компьютера и печально покачал головой.

– Прошу прощения, мистер Уиггин, но я не могу поверить, что окончательная цифра верна.

– Моя декларация находится в полном соответствии с законом, парировал Эндрю. – Можете проверить. Должен, однако, обратить ваше внимание на то, что каждый пункт декларации снабжен подробной аннотацией, где указаны статьи законов и даны ссылки на соответствующий прецедент.

– Я совершенно уверен, – сказал Бенедетто самым сладким голосом, на какой только был способен, – что, в конце концов, вам придется согласиться со мной. Я считаю, что указанная вами сумма существенно занижена… Вот так-то, Эндер…

Молодой человек моргнул.

– Меня зовут Эндрю, – поправил он.

– Боюсь, это только часть правды, – заявил Бенедетто. – В последнее время вам приходилось много путешествовать. Это вполне объяснимо. Вы пытались скрыться, бежать от собственного прошлого. Пожалуй, электронная пресса будет просто в восторге, когда узнает, какая знаменитость посетила наш Богом забытый уголок. Подумать только, сам Эндер Ксеноцид…

– Насколько я знаю, прежде чем публиковать новости в сети, электронные СМИ обычно требуют представить им веские доказательства, холодно сказал Эндрю. – Особенно, если речь идет о столь экстравагантном заявлении. Ведь так недолго и в калошу сесть, милейший синьор Бенедетто.

Инспектор тонко улыбнулся и вызвал на экран досье, в котором были собраны все сведения о путешествиях Эндера.

Но оно оказалось совершенно пустым, если не считать информации о прибытии Эндрю на Сорелледольче.

Бенедетто взмок. Этот молодой пройдоха сумел каким-то образом проникнуть в его компьютер и стереть с таким трудом добытые сведения.

– Как вы это сделали? – тупо спросил Бенедетто.

– Что именно? – поинтересовался Эндрю.

– Стерли мой файл!

– Но файл вовсе не стерт, насколько я вижу, – заметил Эндрю.

– Там даже что-то написано.

Чтобы унять сердцебиение и успокоить шквал мыслей, стремительно проносившихся в его мозгу, Бенедетто пришлось собрать все свое мужество.

– Я, кажется, ошибся, – сказал он почти спокойно. – Ваша налоговая декларация принята. – Он ввел с клавиатуры регистрационный номер. Таможня выдаст вам удостоверение личности и разрешение на пребывание на Сорелледольче в течение года. Большое спасибо, мистер Уиггин.

– А тот, другой вопрос…

– Всего хорошего, сэр. – Бенедетто убрал с экрана файл и придвинул к себе какую-то папку. Эндрю понял намек и, поднявшись, вышел из кабинета.

Не успели его шаги затихнуть в коридоре, как Бенедетто испытал прилив ярости. Проклятый ублюдок, как он ухитрился?!.. Эндрю Уиггин был самой крупной рыбой, которая когда-либо попадалась Бенедетто; он был уверен, что парень крепко сидит на крючке, и все же пижону каким-то образом удалось ускользнуть. Это было невероятно, непостижимо!..

Немного успокоившись, Бенедетто решил повторить поиск, который позволил ему разоблачить Эндера Ксеноцида, но теперь доступ к файлам оказался блокирован правительственными паролями. После третьей попытки проникнуть в необходимые базы данных, Бенедетто неожиданно получил предупреждение Службы безопасности Флота. В нем говорилось, что если он не прекратит свои попытки получить доступ к секретной информации, то сведения о нем будут переданы военной контрразведке.

Скрипя зубами от ярости, Бенедетто очистил экран, создал новый файл и принялся торопливо вводить текст. Это был полный отчет о том, как он заподозрил межзвездного путешественника Эндрю Уиггина, как попытался установить его личность, как узнал, что под этим именем скрывается печально знаменитый Эндер Ксеноцид и как после этого его компьютер оказался взломан, а все файлы исчезли. Наиболее респектабельные сети не стали бы, разумеется, публиковать эту информацию без достаточных доказательств, но Бенедетто был совершенно уверен, что «желтая пресса» ухватится за нее с радостью. История о том, как величайший военный преступник пытается уйти от возмездия при помощи денег и высокопоставленных друзей среди военных, была как раз в их вкусе.

Наконец Бенедетто закончил и, сохранив документ, принялся вводить электронные адреса самых крупных «желтых» сетей Сорелледольче и других планет.

Но текст внезапно исчез с экрана, и вместо него появилась миловидная женская головка.

– У вас есть две возможности, – сказала она. – Во-первых, вы можете уничтожить все копии документа, который только что создали, и никому ничего не посылать…

– Вы кто такая?! – совершенно ошалев, перебил Бенедетто.

– Можете считать меня советником по инвестициям, – ответила женщина. – Во всяком случае, сейчас я дала вам действительно ценный совет, от которого зависит ваше будущее. Хотите узнать вторую возможность?

– Ничего не хочу слышать, во всяком случае – от вас.

– В вашей истории многого не хватает, – сказала женщина. – Я думаю, она будет куда интереснее, если добавить к ней все подробности, которые имеют отношение к делу.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Бенедетто. – Но мистер Ксеноцид украл у меня информацию, которую я бы хотел добавить.

– Не он, – возразила женщина. – Это сделали его друзья.

– Никто не должен стоять над законом, – напыщенно заявил Бенедетто, – только потому что у него есть деньги. Или связи.

– Либо не говорите ничего, либо скажите всю правду, – предупредила женщина. – Это и есть те две возможности, о которых я вам говорила.

Вместо ответа Бенедетто ввел команду «Разослать», которая отправила созданный им документ по всем адресам, какие он успел найти. Их было не так много, но Бенедетто справедливо решил, что может повторить рассылку, когда вычистит из своего компьютера незваную гостью.

– Смелое решение, – сказала женщина и исчезла.


***

Нет, ничего особенного не произошло. Сети-таблоиды получили материалы Бенедетто, только теперь они включали в себя подтвержденное документами признание самого инспектора в вымогательстве, взятках и злоупотреблениях, которые он совершил за время своего пребывания на посту налогового инспектора. Через час он был арестован.

Что касается истории Эндрю Уиггина, то она так и не была опубликована. Полиция решила, что имеет дело с неудачной попыткой шантажа. Эндрю все же вызвали на допрос, но это было совершенной формальностью: во время беседы о диких и неправдоподобных подозрениях налогового чиновника даже не упоминалось. Вина Бенедетто была неопровержимо доказана; что касалось Эндрю, то он просто оказался последней жертвой шантажиста и взяточника, чьи показания нужны были для полноты обвинительного заключения.

Как считала полиция, преступника подвела небрежность. Очевидно, Бенедетто по ошибке объединил свой фальшивый донос с собственными секретными файлами, которые содержали историю его преступлений. Впрочем, ничего удивительного в этом не было – неосторожность и невнимательность погубили не одного злоумышленника. Полиция уже давно не удивлялась глупости своих клиентов.

Благодаря многочисленным и весьма обширным материалам, помещенным в разделах новостей крупнейших информационных сетей, все бывшие жертвы Бенедетто узнали, как он с ними обошелся. На свою беду, Бенедетто не был особенно разборчив; он крал у всех подряд, не задумываясь о последствиях, но кто-то из тех, кого он когда-то обобрал, сумел добраться до него даже в тюрьме. Только Бенедетто знал точно, был это охранник или сосед по камере. Кто-то перерезал ему глотку и засунул головой в унитаз, так что оставалось только гадать, утонул ли он или умер от потери крови.

Узнав о страшной участи, которая постигла сборщика налогов, Эндрю был потрясен, но Валентина сумела убедить его, что он здесь ни при чем.

По ее мнению, было чистой воды совпадением, что смерть настигла Бенедетто вскоре после того, как он пытался шантажировать Эндрю.

– Ты не можешь винить себя во всем, что происходит с людьми вокруг тебя, – сказала она. – Не можешь и не должен. Твоей вины здесь нет.

Он была права – его вины здесь не было, однако Эндрю все равно продолжал чувствовать ответственность за смерть Бенедетто. Его не покидала уверенность, что деятельность Джейн по засекречиванию файлов, связанных с его путешествиями, имеет какое-то отношение к трагической судьбе мытаря. Разумеется, у него было полное право защищаться от шантажиста и вымогателя, и все же Эндрю считал смерть слишком тяжким наказанием за то, что совершил Бенедетто. Посягательство на чужую собственность не могло быть основанием для того, чтобы лишать человека жизни.

Вот почему Эндрю отправился к семье чиновника, чтобы узнать, может ли он что-нибудь сделать. Все имущество Бенедетто было конфисковано судом в пользу пострадавших; его родные отчаянно нуждались, и Эндрю установил для них достойную ренту.

Было у него и еще одно дело. Эндрю попросил у родных Бенедетто разрешения выступить на его похоронах. И не просто выступить, а говорить от его имени. Он, правда, не стал скрывать, что дело для него новое, но пообещал, что постарается найти истину, чтобы помочь близким Бенедетто лучше понять его.

Они согласились.

Джейн раскопала для Эндрю финансовые файлы Бенедетто и оказала поистине неоценимую помощь в поисках сведений о его детстве, юности, о семье, в которой он вырос, а главное – о том, как и почему развилось в нем болезненное стремление во что бы то ни стало обеспечить «достойную» жизнь тем, кого он любил.

Выступая на похоронах, Эндрю ничего не скрывал и не искал для Бенедетто никаких оправданий. И все же для семьи инспектора было большим облегчением узнать, что, несмотря на то горе и позор, которые он навлек на головы своих близких, Бенедетто по-своему любил их и старался о них заботиться. Но, пожалуй, самым главным итогом выступления Эндрю было то, что жизнь Бенедетто больше не казалась его родным бессмысленной, непонятной и нелепой. Мир снова стал логичным и правильным, и это утешало даже больше, чем любые сочувственные слова.

Через два с половиной месяца Эндрю и Валентина улетели с Сорелледольче. Валентина собиралась писать новую книгу о преступности в преступном обществе, а ее брат был готов последовать за ней, чтобы помогать в этом новом исследовании. Заполняя таможенные документы, он записал в графе «Род занятий»: «Говорящий от имени мертвых», хотя раньше всегда писал «студент» или «частный инвестор», и компьютер преспокойно зарегистрировал его в этом качестве. Похоже, теперь у него была профессия, которую он сам выдумал много лет назад.

Главное, Эндрю не нужно было становиться бухгалтером при своем богатстве – эту задачу он мог поручить Джейн. Правда, ее способности все еще смущали его, и где-то в глубине души Эндрю опасался, что когда-нибудь он узнает, сколько стоит эта программа на самом деле, но пока… Пока ему было очень приятно иметь под рукой квалифицированного помощника, готового прийти на помощь в любое время дня и ночи. Валентина даже немного завидовала брату и однажды спросила, где она может раздобыть подобную программу для себя. В ответ Джейн заверила, что будет рада помочь ей в любых финансовых вопросах и в научных изысканиях, но Эндрю останется для нее на первом месте.

Эти слова вызвали у Валентины приступ легкого раздражения. На ее взгляд, персонализация программного обеспечения не должна заходить так далеко. Однако немного поворчав, она обратила разговор в шутку.

– Не могу обещать, что не стану тебя ревновать, – сказала Валентина. – Я не собираюсь уступать брата компьютерной программе.

– Джейн действительно всего лишь компьютерная программа, подтвердил Эндрю. – Очень хорошая программа, но, как и любые другие программы, она делает только то, что я ей прикажу. А если ты заметишь, что наши отношения становятся чересчур, гм-м… близкими, разрешаю отправить меня в психушку.

Так Эндрю и Валентина покинули Сорелледольче и стали, как прежде, путешествовать от звезды к звезде, от планеты к планете. В их жизни ничто не изменилось – разве только Эндрю, которому теперь не было нужды беспокоиться о налогах, стал особенно интересоваться опубликованными в сети некрологами.

Дэвид Брин Вселенная Возвышения: Искушение Temptation (перевод Д.Арсеньева)

Предисловие автора Вселенная Возвышения

Говорят, нельзя иметь все сразу. Например, если в рассказе много действия, то мало философии. Если в нем речь идет о науке, будут страдать характеры. Особенно часто это утверждают о главном жанре фантастики, иногда называемом космической оперой. Можно ли изобразить грандиозные приключения и героическую борьбу на фоне роскошных декораций будущего, включающих взрывающиеся планеты и яркие спецэффекты, и тем не менее написать нечто, достойное называться романом?

Я принадлежу к числу тех, кто считает, что стоит попробовать, – и попробовал в цикле романов «Возвышение», действие которых происходит в опасном будущем несколько сот лет спустя, в космосе, который люди только начинают понимать.

Начал я с правдоподобного допущения, что люди могут начать генетически изменять дельфинов и шимпанзе, придавая этим умным животным завершающий толчок, необходимый, чтобы стать нашими партнерами. В дебютном романе «Прыжок в Солнце» я рассказываю о том, как три земные разумные расы обнаруживают, что могучая межзвездная цивилизация уже давно занимается тем же самым. Следуя древнему завету, каждый вышедший в космос клан в цивилизации пяти галактик ищет перспективных новичков для «возвышения». За эту услугу новая раса клиентов обязана определенный период служить патронам, а затем сама начинает искать, кому можно передать дар разума.

За этой благостной картиной прячется немало зловещих тайн, которые раскрываются в последующих романах. В «Звездном приливе» и «Войне за Возвышение» – оба романа получили премию «Хьюго» – описывается ударная волна, раскачивающая галактическое сообщество, когда скромный земной звездный корабль «Стремительный» с командой из сотни неодельфинов и нескольких людей отыскивает ключи к миллиарднолетнему заговору.

Моей целью было насытить серию элементами, которые нравятся читателям фантастики, например, не одним способом преодолевать эйнштейновское ограничение на передвижения быстрее света, но сразу полудесятком таких способов. В качестве декорации я использовал пять галактик, причем за кулисами таились и другие. Действующие лица – люди, дельфины и шимпанзе – подбирались таким образом, чтобы вызвать сочувствие и, как я надеюсь, сообщить запоминающиеся идеи.

После промежутка в несколько лет, занятого другими проектами, я вернулся к широкому холсту с новой трилогией «Буря Возвышения», состоящей из трех сюжетно связанных романов: «Риф Яркости», «Край бесконечности», «Небесные просторы». В этих романах продолжают описываться приключения и испытания экипажа «Стремительного», но также рассказывается об уникальном милитаристическом обществе на Джиджо, планете в изолированной четвертой галактике; эта планета объявлена «невозделанной», разумные существа не имели права вмешиваться в развитие ее биосферы. Вопреки этому закону на запретный мир тайно прилетает несколько кораблей, привозя колонистов полудесятка рас, и у каждой группы есть очень существенный повод бежать от опасности, грозящей ей дома. После первоначальных недоразумений и стычек шесть народов Джиджо, включая изгнанников-людей, заключают мир, объединяя усилия в попытке создать процветающую культуру на своей любимой планете, в то же время скрываясь от космоса... до того дня, пока с неба не обрушиваются новые неприятности.

Пришло «Время Перемен», раскачивая самодовольную цивилизацию пяти галактик. Никто не может считать себя в безопасности, и нет больше ничего определенного. Нельзя доверять ни истории, ни законам, ни биологии, ни даже физике.

Во Вселенной что-то происходит, и все говорит о том, что наступает конец света.

В этом новом рассказе «Искушение» я вскрываю еще один слой этой разворачивающейся саги и изображаю небольшую группу беженцев-дельфинов, которые узнают, какие опасности могут скрываться в очень привлекательном предложении: вам предлагают то, что вы всегда хотели.

Дэвид Брин

Маканай

Океан Джиджо гладил ей бока, словно прикосновением носа матери или лаской любовника. Может, это и проявление неверности, но Маканай казалось, что чуждый океан мягче и вкуснее вод Земли, ее родины, которую она не видела уже семь лет.

Легкими ударами мощных плавников Маканай и ее спутник легко удерживались рядом с огромной стаей рыбоподобных существ – с красными плавниками, фиолетовыми жабрами и длинными прозрачными хвостами, которые сверкают в наклонных лучах солнца, как искры плазмы за звездным кораблем. Стая тянется бесконечно, питаясь плавучими облаками планктона, согласованно перемещаясь по прибрежным отмелям, словно медленно извивающееся тело гигантской змеи.

Эти существа прекрасны... и очень вкусны. Стройное серое тело Маканай ловко повернулось, выхватив из кишащей массы одно существо и вызвав этим только легкую рябь среди его соседей. Такой небрежный стиль охоты, должно быть, нов для Джиджо, потому что существа как будто не замечают дельфинов. Упругая плоть по вкусу напоминает экзотические сардины.

– Не могу подавить чувство вины, – произнесла Маканай на подводном англике – языке щелканий и писков, очень хорошо приспособленном к подводному царству, где звук важнее света.

Спутник Маканай плыл рядом со стаей брюхом вверх; его спинные плавники вяло заработали, когда он тоже схватил одно из существ.

– При чем тут вина? – спросил Брукида, а жертва тем временем билась в его узких челюстях. Впрочем, ее биение не препятствовало потоку слов-глифов, поскольку пасть дельфина не участвует в создании звуков. Быстрая серия сонарных импульсов исходит из его лба. – Ты стыдишься того, что живешь? Того, что приятно снова оказаться на просторе, а теплое море трется о твою кожу и волны навевают тебе сны? Неужели тебе не хватает стоячей воды и затхлого воздуха на корабле? Или мертвых эхо твоей тесной каюты?

– Не говори глупости, – ответила Маканай. После трех лет, проведенных в тесноте земного исследовательского корабля «Стремительный», она чувствовала себя как зародыш, зажатый в чреве. Освободиться из этого чистилища – словно родиться заново, – Просто мы наслаждаемся тропическим раем, а наши товарищи в это время…

– ..продолжают полет в космосе, терпя все неудобства, преследуемые злобными врагами, на каждом повороте глядя в лицо смерти. Да, знаю.

Брукида выразительно вздохнул. Престарелый геофизик перешел на язык, более приспособленный для выражения ядовитой иронии:

Зимняя буря тратит
Всю свою силу на риф,
Не трогая лагуну.

Хайку тринари выразительны и суховаты. В то же время Маканай не могла не сделать врачебное заключение. Она обнаружила, что сонарные образцы речи ее старого друга насыщены полутонами праймала – природного полуязыка китообразных, которым пользуются на Земле дикие дельфины Tursiops truncatus. Представители современного вида amicus должны избегать этого языка, чтобы их сознание не подвергалось искушению пойти по древним путям. В этом языке таятся ритмы животной чистоты.

Маканай встревожилась, уловив элементы праймала в речи Брукиды, одного из немногих своих товарищей с непострадавшей психикой. Большинство дельфинов на Джиджо в той или иной степени страдали стресс-атавизмом. Утратив мыслительные способности, необходимые инженерам и космическим исследователям, они больше не могли помочь «Стремительному» в его отчаянном бегстве через пять галактик. Логичным решением казалось высадить небольшую колонию на Джиджо; Маканай должна была в мягкой мирной обстановке присматривать за регрессировавшими товарищами, а остальные члены экипажа устремились к далеким новым кризисам.

Она и сейчас слышит их, охотящихся за обильной добычей всего в ста метрах. Тридцать неодельфинов, выпускников самых престижных университетов. Лучшие специалисты, отобранные для этой экспедиции, – теперь они резвятся и пищат и думают только о пище/сексе/музыке. Их примитивные призывы больше не смущают Маканай. После того, что пережили ее товарищи после отлета с Земли – они отправлялись в рутинный исследовательский полет, который вместо предусмотренного одного занял целых три адских года, – удивительно, что они вообще сохранили здравый рассудок.

Такие страдания истощили бы человека и даже тимбрими. А нашей расе всего несколько столетий. Неодельфины храбро вступили на долгий путь Возвышения. Мы еще неуверенно держимся за разум.

И прежние тропы все еще манят нас.

Высадившись вместе с пациентами, Маканай узнала местную религию шести рас, которые тайно поселились на этой изолированной планете. В центре этой религии – концепция тропы Искупления. Считается, что спасение может быть найдено в благословенном невежестве, в отсутствии разума.

Достичь этого не на словах, а на практике оказалось очень трудно. Из всех шести «недавних» рас, которые незаконно прилетели на эту планету и искали убежища в простоте, пока это удалось только одной, и Маканай сомневалась, чтобы человеческие поселенцы смогли бы когда-нибудь вернуться к невинности животных, как бы отчаянно ни старались. В отличие от возвышенных рас люди сами трудным путем заработали свой разум на старой Земле; каждая новая способность, каждое новое вдохновение стоили им тысяч трудных тысячелетий. Они могут стать невежественными и примитивными, но никогда не опростятся. Никогда не обретут невинность.

Но для нас, неодельфинов, это просто. Мы такое короткое время пользуемся инструментами – в качестве дара от наших человеческих патронов, дара, который мы не просили. Легко отдать то, что получил без борьбы. Особенно если соблазнительно зовет альтернатива – Сон Китов, – зовет всякий раз, как ты засыпаешь.

Соблазнительное убежище. Сладкая западня безвременности.

Маканай слышала щелкающие сонарные излучения. Это ее помощники, добровольцы, полностью сохранившие сознание, старались удержать регрессировавших вместе. Здесь все так спокойно, но никто не знает, какие опасности таятся в обширном океане Джиджо.

У нас и так потерялись уже трое. Бедная маленькая Пипоу – и ее два злополучных похитителя. Я обещала Каа послать группу, чтобы освободить ее. Но как? Заки и Мопол намного нас опередили, и в их распоряжении половина планеты, чтобы укрыться.

Сейчас ее ищет Ткетт, и как только пациенты окажутся в безопасности в постоянном поселении, мы расширим поиски. Но теперь они могут уже быть на другой стороне Джиджо. Единственная надежда для Пипоу – каким-то образом сбежать от этих идиотов и приблизиться к нам, чтобы мы услышали ее призыв о помощи.

Маканай и Брукиде пора возвращаться, чтобы, в свою очередь, охранять невинных счастливых пациентов. Но ей не хотелось возвращаться. Она нервничала.

В ее пасти вода отдавала легким металлическим привкусом – привкусом ожидания.

Маканай поворачивала чувствительную к звукам голову в поисках разгадки. И наконец уловила далекую дрожь. С запада слабый знакомый резонанс.

Брукида этого еще не заметил.

– Что ж, – сказал он, – думаю, очень скоро мы полностью сольемся с этим миром. Спустя несколько поколений наши потомки перестанут пользоваться англиком или любым галактическим языком. Мы снова будем безвинными и невежественными, готовыми к открытию и вторичному Возвышению. Интересно, какими будут наши новые патроны.

Друг Маканай слегка насмехался над ней, описывая горькую и одновременно сладкую участь этой колонии в мире, словно нарочно созданном для китообразных. В мире, где комфорт – самый надежный способ достичь быстрого упадка их дисциплинированного разума. Без постоянных угроз и вызовов Сон Китов, несомненно, снова овладеет ими. Казалось, Брукида спокойно воспринимает такое будущее, и это тревожило Маканай.

– У нас по-прежнему есть патроны, – заметила она. – И на самой Джиджо есть люди.

– Да, люди. Но необразованные. У них нет научных знаний, необходимых для того, чтобы и дальше вести нас. Так что единственным возможным выбором для нас остается…

Он замолк, уловив наконец усиливающийся звук с запада. Маканай узнала характерное гудение скоростных саней.

– Это Ткетт, – сказала она. – Возвращается из разведывательного маршрута. Давай послушаем, что он нашел.

Ударив плавниками, Маканай вырвалась на поверхность, выдохнула пену и отработанный воздух из легких, глубоко вдохнула сладкий кислород. Потом развернулась и поплыла в сторону звука двигателя. Брукида поплыл за ней.

За ними стая пасущихся рыбойдов только подернулась мелкой рябью в своем бесконечном танце, раскачиваясь и питаясь тем, что предоставляет щедрый океан.


У археолога была своя форма душевной болезни – мечтательность.

Ткетт получил приказ остаться и помогать Маканай отчасти потому, что его знания не были нужны «Стремительному» в его отчаянном бегстве по известной Вселенной. Компенсируя горечь изгнания, он выработал у себя одержимый интерес к Великой Середине – огромной подводной свалке, куда древние разумные обитатели Джиджо сбросили почти все искусственные объекты, изготовленные на планете, когда покинули ее полмиллиона лет назад.

– Когда мы вернемся на Землю, я представлю замечательный отчет, – рассуждал он, очевидно, в полной уверенности, что все их беды минуют, он вернется домой и опубликует результаты своих открытий. Это особая разновидность психического расстройства, без признаков стресс-атавизма или регресса. Ткетт по-прежнему превосходно владеет англиком. Работа его безупречна, а поведение доброжелательно. Он приятен, функционален и при этом совершенно безумен.

Маканай встретила его сани за километр от стада. Ткетт остановился здесь, чтобы не тревожить пациентов.

– Нашел какие-нибудь следы Пипоу? – спросила она, как только он выключил двигатель.

Ткетт – удивительно прекрасный образец Tursiops amicus, с пятнами на скользких серых боках. Постоянная дельфинья улыбка обнажала два ряда абсолютно белых конических зубов. Оставаясь на платформе управления саней, Ткетт покачал слева направо гладкой серой головой.

– Увы, нет. Я прошел примерно две сотни километров по слабым следам, которые мы засекли на сонаре далекой разведки. Но стало ясно, что источник звуков – не сани Заки.

Маканай разочарованно фыркнула.

– Тогда что это? – В отличие от громогласных морей Земли на этой невозделанной планете не должно быть шума двигателей в термально-акустических слоях.

– Вначале я воображал самые невероятные причины вроде морских чудовищ или джофурской подводной лодки, – ответил Ткетт. – Но тут мне открылась истина.

Брукида нервно кивнул, шумно выдувая пузыри из дыхала.

– И ч-ч-что же?

– Должно быть, это космический корабль. Древний хлам, который едва не разваливается…

– Конечно! – Маканай ударила хвостом. – Не все эти древние развалины поднялись в космос.

Ткетт печально сказал, что теперь это кажется совершенно очевидным. Когда «Стремительный» сделал попытку скрыться, оставив Маканай и ее пациентов на планете, земной космический корабль прятался в рое древних кораблей, которые инженеры-дельфины восстановили из груды отбросов на океанском дне. Хотя поверхность Джиджо сегодня представляет собой невозделанное царство дикарских племен, в глубоких подводных каньонах по-прежнему лежат тысячи поврежденных брошенных космических кораблей и других остатков от того времени, когда этот сектор четвертой галактики был центром цивилизации и торговли. Несколько десятков этих развалин были реактивированы, чтобы обмануть врага «Стремительного» – страшный джофурский боевой корабль, но, очевидно, некоторые корабли не смогли своевременно подняться со дня моря. И теперь обречены бесцельно плыть под водой, пока не откажут двигатели, и тогда они снова погрузятся в темные глубины.

А что касается остального, то оставшимся на планете неизвестно, удалось ли бегство «Стремительного», увлекшего за собой в глубины космоса страшный дредноут. По крайней мере без него Джиджо кажется гораздо более дружелюбной планетой. Пока.

– Следовало ожидать этого, – продолжал археолог. – Когда я отплыл от шума прибоя, мне показалось, что я слышу шум по меньшей мере трех таких бесцельно плывущих кораблей. Как подумаешь, это так печально. Древние корабли, не стоившие даже попыток использовать их, когда буйуры покинули Джиджо. Они ждут в ледяной водной могиле последнего шанса взлететь в небо. И не могут им воспользоваться. Навсегда застряли здесь.

– Как мы, – проговорила Маканай. Ткетт, казалось, не слышал.

– Мне хотелось бы вернуться и взглянуть на такой брошенный корабль.

– Зачем?

Улыбка Ткетта по-прежнему была очаровательной и заразительной... что в данных обстоятельствах казалось еще более безумным.

– Я бы использовал его как научный прибор, – сказал большой неодельфин.

Маканай почувствовала, что ее диагноз полностью подтверждается.

Пипоу

Плен оказался не таким тяжелым, как она опасалась.

Он был гораздо хуже.

У природных доразумных дельфинов иногда молодые самцы договаривались изолировать самку от стада, увести ее подальше для совокуплений – особенно если у нее начинался период гона. Действуя совместно, такие дельфины монополизировали совокупление с самкой и гарантировали успех своего воспроизводства, даже если она явно предпочитала местных самцов ранга альфа. Этот древний обычай сохранялся у диких дельфинов: у них были и традиции, и нечто вроде первобытной чести, но они не могли усвоить концепцию закона – кодекса, по которому должны жить все, потому что у сообщества есть память, превосходящая память любого индивида.

Однако у современных, возвышенных дельфинов amicus существует закон! И когда молодые хулиганы дома иногда пытались совершить подобное, их поведение называлось насилием. И влекло за собой суровое наказание. Как и у сексуальных маньяков среди людей, таких преступников ждала стерилизация.

И угроза наказания действовала. Спустя три столетия проявления образцов наименее желательного дикого поведения встречались все реже. Однако возвышенные неодельфины – все еще молодая раса. И время от времени сильный стресс мог вернуть ее представителей на древние пути.

А мы, члены экипажа «Стремительного», постоянно находились под сильным стрессом.

В отличие от других товарищей, которые под постоянным давлением утратили способность к разумному мышлению и к современному восприятию, Заки и Мопол поддались атавизму лишь частично. Они по-прежнему могут разговаривать и управлять сложными механизмами, но больше это не вежливые, почти застенчивые рядовые матросы, с которыми она познакомилась, когда «Стремительный» под командованием капитана Крайдайки впервые поднялся с Земли и космос еще не взорвался вокруг корабля.

Отвлеченно она понимала, какой ужасный стресс привел их к такому состоянию. И, возможно, если бы предоставилась возможность убить Заки и Мопола, Пипоу нашла бы такое наказание слишком суровым.

С другой стороны, стерилизации для них мало.


Несмотря на то что дельфины и люди относятся к общей культуре и у них общие предки среди земных млекопитающих, они на многое смотрят по-разному. Пипоу больше раздражало похищение, чем насилие. Она была скорее рассержена, чем травмирована. Полностью избежать их пыла ей не удавалось, но с помощью различных трюков – играя на взаимной ревности или изображая недомогание – ей удавалось на долгие периоды избавляться от нежеланного внимания.

Но если я узнаю, что они убили Каа, я съем их внутренности на ленч.

Проходили дни, и ее нетерпение росло. Время Пипоу приближалось. Мой контрацептивный имплант скоро выдохнется. Заки и его приятель мечтают населить Джиджо своими потомками, но я не хотела бы подвергать планету такому проклятию.

И она решила попытаться бежать. Но как это сделать?

Иногда она заплывала в узкий пролив между двумя островами, куда привели ее похитители, и лениво плыла, прислушиваясь. Однажды Пипоу показалось, что она услышала что-то отдаленно знакомое – слабое щелканье далекой стаи дельфинов. Но оно исчезло, и Пипоу решила, что ей послышалось. Заки и Мопол несколько дней вели сани на предельной скорости, она была привязана к саням. Только потом остановились они у этого незнакомого архипелага и сняли с нее повязку, которая делала ее невосприимчивой к звукам. И теперь она понятия не имеет, как вернуться к берегу, у которого поселилась группа Маканай.

Сбежав от этих двух придурков, я, возможно, до конца жизни обреку себя на одиночество.

Ну хорошо, ты стремилась к жизни исследователя. Может существовать участь и похуже этого прекрасного мира, вкусной экзотической рыбы, когда проголодаешься, купания в незнакомых приливах и вслушивания в ритмы, которых не слышал ни один дельфин.

В ее фантазиях была ядовитая красота, и от этого Пипоу чувствовала себя одинокой. Ей было грустно.


В океане звучало эхо гнева, двигателей и странных шумов. Конечно, все дело в перспективе. На шумной Земле эти волны казались бы необыкновенно тихими. Земные моря насыщены звуками транспорта, большая часть этих звуков связана с неодельфинами, которые постепенно приняли на себя управление семью десятыми земной поверхности. Они занимались добычей ископаемых в глубинах, разведением рыб, присмотром за священными глубокомысленными простаками, которых именуют китами, и все большая ответственность ложилась на возвышенных финов, использующих катера, подводные лодки и другое оборудование. Вопреки непрерывным попыткам уменьшить шум, родная планета оставалась очень шумным местом.

Джиджо по сравнению с ней кажется детским садом. Естественные звукопроводящие термальные слои доносят звуки прибоя, обрушивающегося на далекие берега, и постоянные стоны мелких тектонических подвижек на океанском дне. Собственная подводная фауна Джиджо испускает мириады фырканий, щелканий, свистов. Здесь рыбоподобные существа возникли в ходе эволюции или были завезены колонистами, такими как древние буйуры. Некоторые отдаленные громыхания намекают даже на существование огромных животных, медленно и лениво передвигающихся в глубине... возможно, думающих свои долгие медлительные думы.

Дни переходили в недели, и Пипоу научилась различать органические ритмы Джиджо, подчеркнутые оглушительным грохотом, когда самцы отправлялись на прогулку в санях, разгоняя стаи рыб или несясь вдоль береговой линии с красными огнями индикаторов. При таких темпах машина долго не выдержит, думала Пипоу, хотя продолжала надеяться, что один из них раньше сломает себе шею.

Если она уплывет, Заки и Мопол легко выследят ее с санями или без них. Даже когда они оставляли груды мертвой рыбы гнить на плавучих водорослях, а потом пьянели от разложившихся туловищ, эти двое никогда не становились настолько неосмотрительными, чтобы позволить ей украсть сани. Один из них постоянно лежал на санях. И поскольку у дельфинов в сон по очереди погружается только одно полушарие, их совершенно невозможно застать врасплох.


Но вот, пробыв в плену уже два месяца, Пипоу уловила поблизости нечто новое.

Впервые она услышала это, когда ныряла в глубину в поисках вкусного местного краба с мягким панцирем. Похитители забавлялись в километре от нее, ведя сани по сужающимся кругам вокруг испуганной стаи серебристых рыбоидов. Но когда Пипоу ушла ниже пограничного термального слоя, отделяющего теплую поверхностную воду от холодной воды на глубине, шум саней неожиданно стал почти не слышен.

Благословенная тишина вдобавок к кулинарным наслаждениям. В последнее время Пипоу часто ныряла.

Однако на этот раз погружение в глубину не только избавило ее от шума саней. Оно принесло также какой-то новый звук. Отдаленный рокот, канализированный колеблющейся средой. С растущим возбуждением Пипоу узнала шум двигателя! Но таких ритмов она не слышала ни на Земле, ни в других местах.

Удивленная, она быстро вынырнула, заполнила легкие свежим воздухом и снова нырнула, чтобы вслушиваться дальше.

Глубоководное течение отлично переносит звук, поняла она, не рассеивая его, а фокусируя. И в то же время скрывает звуковые колебания. Даже сенсоры саней не могут их уловить.

К несчастью, это означает также, что она не может сказать, как далеко источник звука.

Если бы у меня был дыхательный аппарат... если бы не нужно было подниматься на поверхность за воздухом... я могла бы далеко проплыть, прячась за этим термальным барьером. А так, когда я вынырну, чтобы вдохнуть, они легко обнаружат меня с помощью дальнего сканирования.

Некоторое время Пипоу слушала и наконец приняла решение.

Кажется, оно приближается... но медленно. Источник все еще далеко. Если сделаю попытку сейчас, далеко не уйду. Они меня настигнут.

Однако она не должна позволить Мополу и Заки уловить новый звук. Если придется ждать, нужно их отвлечь, дожидаясь удобного случая.

Есть только один способ добиться этого.

Пипоу поморщилась. Поднявшись на поверхность, она выразила отвращение с помощью вульгарной полухайку тринари:

Пусть солнце выжжет ваши спины,
Пусть жесткий песок оцарапает вам брюхо,
Пока вы не почувствуете дикий зуд .
Как от хорошего триппера!

Маканай

Послав приказ с помощью устройства нервной связи, Маканай сложила инструменты своей упряжи в углубление и сделала знак, что осмотр окончен.

Вождь кикви, маленький самец с пурпурным жаберным кольцом вокруг головы, на метр погрузился под воду, расставив все четыре перепончатые руки в жесте благословения и благодарности. Потом повернулся и повел свое племя назад, к ближайшему острову, где у них было поселение. Маканай чувствовала удовлетворение, глядя вслед строю маленьких амфибий, размахивающих копьями с каменными наконечниками.

Кто бы мог подумать, что мы, дельфины, самая молодая зарегистрированная в пяти галактиках разумная раса, сами станем патронами всего лишь несколько столетий спустя после того, как люди начали возвышать нас.

Учитывая все обстоятельства, кикви на Джиджо развивались очень хорошо. Вскоре после того, как их выпустили на коралловый атолл недалеко от берега, они начали размножаться.

В нормальных условиях какая-нибудь из старших рас нашла бы предлог, чтобы отобрать кикви у дельфинов и самой ввести такой перспективный предразумный вид в одно из богатых древних семейств, которые правят кислорододышащими цивилизациями пяти галактик. Но здесь, на Джиджо, дела обстоят по-другому. Они отрезаны от межзвездной галактической культуры с ее обширным, сбивающим с толку комплексом ритуалов, по сравнению с которым древнекитайский императорский двор кажется песочницей для малышей. В положении отрезанного от всех есть свои преимущества и недостатки.

С одной стороны, Маканай не находится под постоянным стрессом, убегая от огромных боевых флотов чужаков, чьи приспособления и устройства недоступны пониманию землян.

С другой стороны, больше нельзя посещать симфонии, оперы или пузырчатые танцы.

Больше никогда не придется ей сносить насмешливое высокомерное отношение патронов, которые считают дельфинов чуть более умными, чем обычные животные.

Но не проведет она больше ни одного ленивого воскресенья в своем уютном жилище в космополитическом Подводном Мельбурне, где за ее окнами в коралловых садах плавают стада разноцветных рыбок, а она тем временем жует пирожки с лососем и смотрит по телевизору «Двенадцатую ночь» – вся труппа состоит исключительно из дельфинов.

Маканай заброшена на необитаемую планету и скорее всего проведет на ней весь остаток жизни, присматривая за двумя небольшими группами колонистов и надеясь, что они будут в безопасности до наступления новой эры. Века, когда обе группы смогут продолжить свой путь Возвышения.

Если считать, что удастся наладить добычу металла, то кикви, очевидно, неплохо вписались в новое место. Конечно, их следует научить племенным табу против уничтожения на охоте какого-нибудь вида местной фауны, чтобы их присутствие не стало проклятием нового мира. Но умные маленькие амфибии уже проявляют определенное понимание, выражая эту концепцию на своем собственном эмфатическом полуязыке:

##Редкое драгоценно !##
##Не есть/охотиться на редких/драгоценных/рыб/зверей!##
## Есть/охотиться только на тех, которых много!##

Маканай чувствовала свою долю участия в этом. Два года назад, когда «Стремительный» собирался покинуть ядовитый Китруп, прячась в корпусе разбитого таннанинского боевого корабля, Маканай взяла на себя ответственность заманить проходящее мимо племя кикви с помощью их же записанных призывов, и группа любопытных кикви прошла через главный шлюз «Стремительного» непосредственно перед тем, как окружающая вода закипела от выхлопов оживших двигателей корабля. То, что тогда казалось простым актом жалости, превратилось в нечто вроде любовной связи, так как дружелюбные маленькие амфибии вскоре стали любимцами всего экипажа. И может быть, заслужили право жить в более подходящем месте, чем этот несчастный Китруп. Приятно, что «Стремительный» совершил в своей безнадежной трагической миссии хоть одно доброе дело.

А что касается дельфинов, кто может усомниться в том, что им хорошо в теплом море Джиджо? Как только узнаешь, какие рыбоиды съедобны, а каких следует избегать, жизнь превращается в выбор предпочтительного блюда, затем всплеск и отдых. Конечно, ей не хватает голозвукового устройства, с его громким воспроизведением китовых песен и барочных хоралов. Но здесь она получает удовольствие, слушая океан, чья звуковая чистота почти так же прекрасна, как его вибрирующая текстура.

Почти!..

Реагируя на слабое ощущение, Маканай повернула свою чувствительную к звукам челюсть справа налево.

Вот оно! Она снова это услышала. Отдаленное громыхание, которое в подводной какофонии Земли могло бы остаться незамеченным. Но здесь оно явно выделяется на фоне нормального шума течений и приливов.

Ее пациенты – несколько десятков дельфинов, которых стресс-атавизм низвел до детской невинности, – называют такие шумы буджум. Или используют восходящую трель на дельфиньем праймале – ту самую, которая обозначает неведомых чудовищ глубин. Иногда эти далекие шумы как будто действительно намекают на существование огромных живых существ, грохочущих низким басом, самодовольно уверенных, что все обширное море принадлежит им. А может, это просто шум разлаженного двигателя какого-нибудь брошенного корабля, бесцельно блуждающего в океанской безмерности.

Оставив за собой атолл кикви, Маканай поплыла к подводному куполу, в котором они с Брукидой и несколькими сохранившими разум санитарами устроили базу, откуда можно следить за подопечными. Приятно будет хоть ненадолго уйти от непогоды. Прошлой ночью пришлось обходиться без обычных удобств: она присматривала за пациентами во время бури. Тревожное испытание.

Мы, современные неодельфины, избалованны. Потребуются годы, чтобы мы снова привыкли жить на природе, без жалоб принимая то, что она посылает нам, не строя амбициозных планов ее завоевания.

Эта человеческая сторона в нас должна угаснуть.

Пипоу

На следующее утро она предприняла попытку к бегству.

Заки спал с похмелья на большом пласте водорослей, а Мопол уплыл на санях, гоняясь за несчастными пингвино-подобными морскими птицами, которые пытались кормить своих птенцов поблизости от наветренного берега острова. Казалось, это подходящая возможность, но главная причина, по которой Пипоу выбрала именно этот момент, была простой. Поднырнув под пограничный термальный слой, Пипоу установила, что отдаленный рокот ослабел, он словно свернул в сторону, затихая с каждым часом.

Теперь или никогда.

Пипоу надеялась сначала украсть что-нибудь с саней. Инструментальную упряжь, например, или дыхательную трубку, и не только из практических соображений. В нормальной жизни мало кто из неодельфинов проводит целый день, не пользуясь киберинструментами, которые контролируются нервной связью с полушариями мозга. Но уже несколько месяцев два ее «мужа» не позволяют ей ни к чему подсоединяться. И невральный клапан за левым глазом зудел от того, что им не пользуются.

К несчастью, Мопал почти всегда спит на платформе саней, оставляя ее только для еды и испражнений.

Он будет очень несчастен, когда сани наконец выйдут из строя, подумала Пипоу, и эта мысль слегка утешила ее.

Итак, решение принято, кости Ифни брошены. Пипоу пустилась в путь с теми способностями и оборудованием, какими снабдила ее природа. Совершенно нагая, устремилась она в неведомое море.

Для Пипоу побег начинался совсем не так, как в человеческих романах или голофантазиях. В таких историях героине труднее всего приходилось в начале, когда нужно было уйти. Но тут Пипоу не мешают ни стены, ни запертые комнаты, ни собаки, ни проволочная изгородь. «Охранники» позволяют ей уходить и приходить, когда вздумается. В таком случае проблема не в начале, а в том, чтобы выиграть как можно больше времени, прежде чем Мопол и Заки поймут, что она убежала.

Сначала ей помогало скрыться погружение под пограничный термальный слой. Обнаружить ее можно, только когда она выныривает, чтобы перевести дыхание. Но долго так плыть она не может. Дельфины вида tursiops не приспособлены к жизни глубоко под водой, и в глубине ее скорость втрое ниже той, что она способна развить на поверхности.

Поэтому, когда остров еще был виден сзади на горизонте, Пипоу прекратила красться в глубине и предприняла серьезную попытку убежать – с помощью мощных изгибов тела и ударов плавниками она устремилась в сторону солнца, изредка ныряя поглубже, чтобы уточнить направление к далекому грохоту.

Было восхитительно скользить по вершинам волн, извлекая из организма все, на что он способен. Пипоу вспомнила, как в последний раз неслась так – рядом с ней был Каа, и тогда воды Джиджо казались теплыми, сладкими и полными возможностей.

Хотя она старалась свести к минимуму звуковые низкочастотные пощелкивания, но все же позволила себе несколько всплесков, проверяя препятствия впереди и играя с окружающей водой, воспринимая отражения звука от вызванной солнцем конвекции, позволяя звукам окутывать себя, словно колеблющимися воспоминаниями. Звуковые сигналы Пипоу оставались мягкими и тихими – не громче колебаний, создаваемых ее бьющим хвостом, но постепенно рисунок их становился все сложней: мозг Пипоу приспособился к ритму движения. Вскоре возвращающиеся волны ее собственных звуков стали смешиваться с отражениями звуков течений и приливов, создавая звуковые образы.

Большинство этих образов оставались очень неясными, какие видишь, когда плывешь на краю сна. Но иногда несколько изображений сливались, образуя нечто большее. Сложное эхо словно изгибалось и поворачивало, когда изгибалась и поворачивала она сама. Такое впечатление, будто рядом плывет призрачный спутник, плывет там, где зрением воспринимаются только солнечные лучи и пустое море.

Каа, подумала Пипоу, узнав пыл, с каким призрак режет носом волну.

Дельфину не обязательно умереть, чтобы вернуться призраком... хотя это помогает. Иногда для этого нужна только яркость духа, а дух у Каа, несомненно, был очень ярким.

А может, близкий звуковой призрак рожден исключительно воображением Пипоу.

На самом деле дельфинья логика не видит противоречия между этими двумя объяснениями. Сущность Каа может действительно находиться здесь – и не находиться – в одно и та же время. Но реальность это или мираж, Пипоу была рада, что ее возлюбленный снова рядом с ней, там, где ему и полагается быть.

Как я по тебе соскучилась, подумала она.

Англик – неподходящий язык для фантомов. Вообще человеческая грамматика для них не годится. Возможно, именно поэтому бедные двуногие так редко общаются со своими утраченными любимыми.

Гость Пипоу ответил более двусмысленным, истинно дельфиньим способом:

Пока цветут водоросли
Пока под лунными лучами
Раскрываются их цветы
Я буду плыть рядом с тобой

Пипоу была удовлетворена этим. Какое-то время ей казалось, что рядом с ней плывет настоящий спутник, ее любимый, подбадривая ее, разделяя ее скорость. Вода перед ней раздавалась, ласкала бока, как настоящий возлюбленный. Но вдруг вмешался новый звук. Далекий рев двигателя развеял все иллюзии.

Пипоу неохотно затихла, заставив смолкнуть звуковые отражения, окружившие ее дыхало. Исчезли отражения, исчез и ее призрачный товарищ. Вода словно почернела, и Пипоу сосредоточилась, прислушиваясь.

Вот оно.

За ней, доносится сзади. Звуки двигателя, слишком знакомые, и быстро приближаются по поверхности моря.

Теперь они знают, поняла Пипоу. Заки и Мопол знают, что я убежала, и идут за мной.

Больше она не стала тратить времени. Поплыла еще быстрей, чем раньше. Теперь скрытность больше не нужна. Остается соревнование в скорости, выносливости и удаче.

Ткетт

Ему потребовались день и ночь, чтобы приблизиться к источнику таинственных колебаний, ведя сани на предельной скорости. Маканай приказала Ткетту не перенапрягать двигатель, поскольку никаких запасных частей у них нет.

Будь осторожен, – говорила пожилая дельфинья самка-врач, давая разрешение на эту экспедицию. – Узнай, что это такое... может быть, это брошенный космический корабль, который вернули к жизни Суесси и инженеры. Если это так, не приближайся к нему. Немедленно возвращайся с сообщением. Мы обсудим, что делать дальше.

Ткетт не собирался нарушать приказ. Во всяком случае, не буквально. Но если эти грохочущие звуки действительно издает корабль, возникает множество возможностей. Что, если удастся в него забраться и взять на себя управление?

Даже если он не может летать, то может плавать в океане. Я мог бы использовать его для подводных исследований и посетить Великую Середину.

Великая Середина – это гигантская подводная впадина, куда буйуры сбросили большинство остатков своей могучей цивилизации, собираясь покинуть Джиджо, чтобы вернуть планете статус невозделанной. Упаковав все то, что они собирались взять с собой, последние обитатели планеты с помощью титанических машин снесли свои города, а все здания и машины сбросили в бездну, где медленное тектоническое движение увлечет обломки внутрь, переплавит и преобразует в новые руды. А когда-нибудь в будущем, когда Джиджо будет открыта для законного поселения, этими рудами воспользуются новые обитатели.

Для археолога Середина – это возможность всей жизни.

Я так много узнаю о буйурах! Мы сможем обследовать целые классы их орудий, каких не видел ни один землянин. Буйуры были богаты и могущественны. Они могли позволить себе все достижения цивилизаций пяти галактик, тогда как новички земляне вынуждены довольствоваться только остатками. Даже то, что выбросили буйуры – их игрушки и сломанные машины, – представит Земному Совету бесценные данные.

Ткетт не был дураком. Он хорошо знал, что думают о нем Маканай и Брукида.

Они считают меня спятившим, потому что я надеюсь вернуться домой. Потому что верю, что мы еще увидим Землю, почувствуем вкус ее воды в своих челюстях и снова услышим звуки прибоя Рангароа.

Или прочитаем лекцию в университете. Или погрузимся в богатство информации земной сети, со скоростью света обмениваясь мыслями с плодородной цивилизацией. Или будем вести дискуссии с теми, кто разделяет твои интеллектуальные пристрастия.

Он записался в состав «Стремительного», чтобы сопровождать капитана Крайдайки и дельфиний элитный экипаж в величайшем приключении, какое предстояло когда-либо группе китообразных. Это последняя проверка новой разумной расы. Но теперь Крайдайки исчез, вероятно, он мертв, а новый командир «Стремительного» изгнал Ткетта с корабля в момент самого острого кризиса. Маканай может смириться с тем, что ее отнесли к «несущественной» части экипажа, но Ткетт кипел от негодования, плавая в теплом, отвратительно спокойном море, в то время как его товарищи по-прежнему смотрят в лицо невообразимым опасностям среди окровавленных звезд.

Сзади послышался голос и помешал Ткетту еще больше погрузиться в жалость к самому себе:

#Дай мне дай мне ДАЙ МНЕ
#удовольствие толчка рыла
#удовольствие доброй драки!#

Этот резкий звук доносился с тыльного помещения саней, и Ткетт от неожиданности забил плавниками. Так легко оказалось забыть о молчаливом пассажире. Чиссис говорила редко, да и то исключительно на примитивном протоязыке – дельфиньем праймале.

Ткетт подавил раздражение. В конце концов, Чиссис больна. Как и у нескольких других членов экипажа, ее современное сознание не выдержало давления длительного испытания «Стремительного» и нашло убежище в более древних путях мысли. Надо быть снисходительным, хотя Ткетт не мог себе представить, как можно отказаться от наслаждения рациональностью, каким бы настойчивым ни казался призыв Сна Китов.

Немного погодя Ткетт осознал, что его спутница не просто бессмысленно болтает. Должно быть, Чиссис поняла смысл его сонарных щелканий. И, очевидно, разделяет его негодование по поводу решения Джиллиан Баскин оставить их на Джиджо.

– Ты тоже хотела бы оставаться в космосе? – спросил он. – Хотя и не можешь больше сидеть за приборной панелью? И даже зная, что боевые корабли Джофура и другие страшилища окружили «Стремительный», готовясь к нападению?

Он говорил на подводном англике. Большинство регрессировавших его не понимали. Но Чиссис испустила с платформы в задней части саней звуковой поток, похожий на грохот двигателя, поток вызывающий:

#Бей джофуров! Бей акул!
#БЕЙ ИХ!#

И, сопровождая этот вопль, донесся сонарный поток, который испускали жировые слои лба Чиссис, создавая вокруг Ткетта облако иллюзий. Он на мгновение увидел Чиссис в пускающем пузыри носу торпеды класса «минога». Чиссис вела торпеду к огромному кораблю чужаков, окруженному полями, которые выводят из строя цифровые управляющие системы. Она ведет свой смертоносный снаряд с инстинктом и природной способностью, унаследованными дельфинами от предков.

Утрата речи, очевидно, не лишила «регрессировавших» ни храбрости, ни изобретательности. Ткетт рассмеялся. Джиллиан Баскин допустила большую ошибку, оставив здесь Чиссис.

Очевидно, чтобы иметь сердце воина, совсем не обязателен ум инженера.

– Неудивительно, что Маканай позволила тебе сопровождать меня, – произнес Ткетт. – Ты оказываешь дурное влияние на остальных, верно?

Настала ее очередь рассмеяться, и смех ее звучал точно, как его. Воинственный призыв, единственное, что оставили мастера Возвышения. Глубокий крик китообразных, бросающих вызов трезвой Вселенной, которая многое воспринимает слишком серьезно:

#Быстрее быстрее БЫСТРЕЕ!
#Двигатели зовут нас…
# Предлагают прокатиться… #

Этот крик затронул что-то глубоко запрятанное в Ткетте, и дельфин невольно хлестнул хвостом. Без колебаний он увеличил скорость и понесся навстречу загадочному объекту, чья песня заполнила море.

Пипоу

Она чувствовала, что Заки и Мопол догоняют ее. Может быть, они придурки, но знают, чего хотят, и умеют вести сани на предельной скорости, не теряя ее из виду. Поняв, что она убежала, они погнались за ней на санях, пользуясь сонарами дальнего обзора, которыми снабжена машина. И каждый звук их мотора она ощущает, словно легкий укус в спину. Теперь они точно знают, где она. И шум должен устрашить ее.

И он подействовал. Не знаю, сколько я еще выдержу, думала Пипоу, в то время как тело ее горело от усталости. Каждый изгиб спины, каждый прыжок вперед требовал все большего и большего напряжения. Больше никаких радостных ощущений, шелковая поверхность волн стала цепкой, она лишала Пипоу с таким трудом завоеванной инерции движения. Снова и снова приходилось ускоряться.

Казалось, по сравнению с водой жестокий вакуум космоса предоставлял большие возможности. Что приобретаешь, то у тебя сохраняется. Даже мертвый остается на траектории, вечно стремясь вперед. Космические путешествия способствуют развитию концепции «прогресса». Старомодным дельфинам эта концепция казалась нелепой, да и современным трудно к ней привыкнуть.

Должно быть, я очень близка к звуку, что бы его ни производило. И могла бы сказать точно, если бы эти проклятые паразиты сзади выключили свой сонар и дали мне возможность спокойно прислушаться!

Конечно, этот гудящий грохот должен лишить ее ориентации. Теперь Пипоу улавливала только отдельные звуковые глифы цели, и то лишь тогда, когда ныряла под звуконепроницаемый термальный слой. А это она делала как можно реже, потому что погружения замедляли ее продвижение вперед.

Звук двигателя саней приближался. Теперь они слишком близко. В любой момент Заки и Мопол могут пронестись мимо нее, потом начнут приближаться по спирали, загоняя ее, словно беспомощное морское существо, а сами будут фыркать и наслаждаться своим мачо, своим ощущением силы.

Придется подчиниться... придется перенести их наказание... терпеть их укусы и шлепки, пока они не поверят, что я стала покорной коровой.

Но все это расстраивало Пипоу не так, как вывод, который она сделала из своего вторичного пленения.

Видимо, это означает, что мне придется убить одного из них. Этого она надеялась избежать. И в старину убийства среди дельфинов случались редко, а инженеры-генетики постарались создать у них врожденное отвращение к убийству. Пипоу хотела избежать такого исхода. Достаточно будет просто убежать.

Она не знала, как это сделает. Пока не знала. Я все еще офицер земного космического флота, хотя они и считают себя дикими животными. Трудно ли мне будет это сделать?

Отчасти она понимала, что фантазирует. Возможно, таким способом подсознание пытается рационализировать предстоящую капитуляцию. Можно сдаваться немедленно, прежде чем истощение отнимет остаток сил.

Нет! Нужно продолжать двигаться.

Пипоу застонала, удваивая усилия, устремившись вперед с помощью мощных ударов хвостового плавника. Каждое мгновение продолжающейся погони означает для нее еще немного свободы. Немного достоинства.

Конечно, так не может продолжаться вечно. Хотя возбуждение и негодование заставляли делать все новые и новые броски, скорость постепенно падала: организм тратил последние резервы. Дрожа, Пипоу перешла на легкое скольжение, хватая воздух измученными легкими.

Плохо. Я ее слышу... ту подводную штуку, которую ищу... она недалеко от меня.

Но Заки и Мопол ближе…

Пипоу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что термальный барьер заглушает звуки существа внизу. Если она слышит его сейчас, пусть слабо, значит, оно…

Пипоу задрожала. Она почувствовала, как взбухает вода вокруг нее, словно ее раздвигает какое-то огромное существо. И тут же поняла, в чем дело. Одновременно она услышала сзади торжествующий крик Заки.

Оно прямо подо мной. Эта штука! Проходит внизу, во тьме.

У нее было лишь несколько мгновений на принятие решения. Судя по давлению воды, штука эта огромная и находится глубоко внизу. Но Пипоу не способна сейчас нырять: каждый вдох причиняет ей боль.

Она услышала и почувствовала, как мимо пролетели сани, видела на спине машины двух своих мучителей; они улыбались, проносясь в опасной близости. Инстинкт заставлял ее повернуть и бежать либо погрузиться под воду, пока выдерживают легкие. Но все это ей не поможет, поэтому она осталась на месте.

Они еще немного будут наслаждаться своей победой, подумала Пипоу, надеясь, что они настолько самоуверенны, что не станут применять сканер. Да и вообще, что она может сделать на таком расстоянии?

Трудно поверить, что они до сих пор не уловили никаких сигналов от гиганта внизу. Тупые самцы. Все их усилия сосредоточены на погоне за ней.

Заки и Мопол дважды обошли ее по кругу, каждый раз подходя все ближе, насмехаясь и болтая.

Пипоу по-прежнему с трудом вдыхала воздух, чувствуя себя истощенной. Но больше ждать нельзя. И когда они начали приближаться в третий раз, она сделала последний вдох, изогнула спину и носом вперед погрузилась в глубину.

В последнее мгновение она хвостом махнула преследователям. Она надеялась, что этот ее жест они будут вспоминать с сожалением и чувством вины.

Тьма поглотила свет, Пипоу продолжала уходить вглубь, пока позволяет скромный запас воздуха. Скоро ее окружила полная темнота. Но теперь, миновав пограничный слой, она больше не нуждалась в освещении. Ее ведут звуки, глухой гул чего-то огромного, самодовольно и плавно движущегося сквозь мир, никогда не знавший солнечного света.

Ткетт

У него было несколько причин желать заполучить космический корабль, даже такой, который не способен летать. Например, такой корабль давал возможность посетить Великую Середину и исследовать ее чудеса. Частично управляемый корабль мог также оказаться полезным шести расам Джиджо, которые, как говорили, терпят поражение в кровопролитной войне с агрессорами джофурами.

Ткетт также полагал, что такая машина поможет отыскать и спасти Пипоу.

Прекрасная молодая самка-медик, одна из помощниц Маканай, была похищена вскоре после отлета «Стремительного». Никто уже не надеялся отыскать ее, поскольку океан просторен и у двух дельфиньих дебилов, Заки и Мопола, было множество возможностей, чтобы спрятать ее. Но расследование показало, что преступники бежали на санях. С другой стороны, корабль – даже развалина, пролежавшая полмиллиона лет на океанском дне, – способен покрыть гораздо большую территорию и слушать своими большими подводными сонафонами, уловив красноречивые шумы Пипоу и ее похитителей. Возможно даже найти в воде следы земной ДНК. Ткетт слышал, что такая техника продается на галактических рынках, однако стоит очень дорого. Но кто знает, какие чудеса буйуры считали на своих кораблях самым обычным делом?

К несчастью, след становился то отчетливей, то слабел.

Иногда Ткетту казалось, что шум совсем рядом – это водные слои так причудливо передавали звуки. Но потом звуки совершенно исчезали.

Ткетт испытывал раздражение, но готов был попытаться еще раз. И когда Чиссис возбужденно принялась выкрикивать на праймале, что большой зверь бродит на юго-западе, он с готовностью повернул сани в том направлении.

И скоро был вознагражден. На контрольной панели загорелись индикаторы, по невральному каналу, соединяющему сани с клапаном, имплантированным за левым глазом Ткетта, пошли сигналы. Вдобавок к шуму, другие аномалии свидетельствовали, что где-то прямо впереди и примерно в ста метрах внизу движется огромная масса.

– Вероятно, нам стоит посмотреть, что это такое, – сказал Ткетт пассажирке, которая защелкала в знак согласия.

#Ищи ищи ищи ЧУДИЩЕ.#

И Чиссис рассмеялась, радуясь своему уму. Однако несколько минут спустя, когда они погружались в пучину моря, вслушиваясь и всматриваясь в то, что освещали лучи прожекторов, она прекратила щелкать и молчала, как могила.

Великие Спящие! Ткетт удивленно и благоговейно смотрел на возникший перед ними предмет. Не похоже ни на один корабль, который ему приходилось видеть. Гладкие металлические борта словно уходили в бесконечность, гигантская машина тяжело двигалась по дну, поднимая муть тысячами блестящих кристаллических ног.

И словно уловив их появление, медленно раскрывался огромный шлюз – Ткетт надеялся, что их встречают доброжелательно.

Это совсем не восстановленный космический корабль. Ткетт начал догадываться, что набрел на нечто совершенно иное.

Пипоу

Грудная клетка разрывалась.

Легкие Пипоу заполнились бьющейся болью, она заставляла себя уходить все глубже, гораздо глубже, чем позволяет рассудок, хотя от усталости она едва не теряла сознание.

Море в глубине совершенно черное. Глаза не различают ничего. Но зрение под водой не самое главное чувство. Сонарные щелчки, которые она испускает, делаются все быстрей; Пипоу с помощью чувствительной челюсти улавливала их отражения.

Какое огромное... подумала она, уловив первые отраженные звуки.

Отражения звуков начали соединяться, и Пипоу содрогнулась.

Не похоже на металл. Форма... скорее искусственная, чем… По спине пробежал холодок ужаса: она поняла, что своими очертаниями эта штука впереди напоминает огромное живое существо! Гигантская масса плавников и бьющихся щупалец, похожая на чудовища из тех сказок, которые по вечерам рассказывают дельфиньим детям, чтобы удержать их на лежбищах вблизи больших земных портовых городов. То, что находилось перед Пипоу и плыло над дном каньона, казалось гораздо больше и страшнее гигантских спрутов, которые сражаются с кашалотами, самыми могучими среди китообразных.

Но Пипоу, изгибая спину, ударяя плавниками, продолжала погружаться. Ее охватило непреодолимое любопытство. И вообще она ближе к этому существу, чем к поверхности, где ее ждут Заки и Мопол.

Могу и узнать, что это такое.

Любопытство – это единственное, ради чего еще стоит жить.

Когда к ней протянулось несколько щупалец, в ее сознании оставался только вопрос о смерти.

Интересно, что я встречу по ту сторону.

Маканай

Дельфины, ее пациенты, все одновременно с криками очнулись от послеобеденной сиесты.

Маканай и ее помощники присоединились к Брукиде, который был на дежурстве; они быстрыми кругами плавали вокруг испуганных регрессировавших, мешая им в панике уплыть в открытое море. Пациенты медленно успокаивались, приходя в себя от общего кошмара.

На Земле так бывало нередко: подсознательные щелканья двух или нескольких спящих дельфинов иногда налагались друг на друга и взаимодействовали, создавая ложное эхо. Призрак чего-то ужасного. То, что китообразные спят только одним полушарием, не помогает. Напротив. Это каким-то образом лишь усиливает диссонанс, делая иллюзорные звуковые образы еще страшнее.

Большинство пациентов разучились говорить и способны издавать только испуганный писк на праймале. Но был с десяток пограничных случаев, эти пациенты, возможно, даже со временем вернут себе способность речи. И вот один из этих пациентов нервно простонал что-то о Ткетте и городе заклинаний.

Другой нервно щелкал, снова и снова повторяя имя Пипоу.

Ткетт

По крайней мере в этой машине есть внутри воздух, подумал он. Мы можем здесь выжить и кое-что узнать.

Больше того, огромное металлическое сооружение – крупнее бывают только самые гигантские космические корабли, – казалось, проявляет услужливость. Как только сани вошли в просторный шлюз, металлические стены перед ними расступились. Пол опустился, образовав бассейн. Таким образом Ткетт и Чиссис смогли выйти из тесной рубки и поплавать вокруг. Приятно оказаться на просторе, хотя Ткетт опасался, что допустил ошибку, войдя в корабль.

Маканай приказала осмотреть объект снаружи и сразу вернуться с докладом. Но ведь они рассчитывали найти один из древних маленьких космических кораблей, которые инженеры «Стремительного» восстановили из груды обломков на дне моря. Как только Ткетт увидел огромное цилиндрическое сооружение, движущееся по морскому дну на мириаде гусеничных лап, блестящих, словно хрустальные стержни, он понял, что ничто на Джиджо не удержит его от проникновения внутрь.

Раздвинулась еще одна стена, обнаружив уходящий вперед ровный канал – вода внизу, воздух вверху; преобразуясь на глазах, канал манил к себе дельфинов. Каждая панель с блестящей прозрачностью шкуры осьминога меняла цвет, словно каждый оттенок цвета передавал какой-то смысл. Чиссис нервно била хвостом: сквозь щели в стенах начали появляться разные предметы. Время от времени на длинном подвижном стебле высовывалось нечто вроде кинокамеры и смотрело на них, когда они проплывали мимо.

Даже буйуры не могли выбросить такое чудо, думал Ткетт, наслаждаясь своей фантазией: он привозит это диво домой на Землю. В то же время инструменты его упряжи задрожали, отвечая на нервные импульсы: это мозг дельфина посылал сигналы. Никакого оружия – на случай, если здешние хозяева проявят враждебность, – у него нет.

Коридор наконец привел в просторное помещение с такими изогнутыми стенами и потолком, что трудно было определить его истинные размеры. Внутрь торчали бесчисленные выпуклости и шпили, половина из них погружена в воду, остальные подвешены в воздухе. Все они соединены кабелями и нитями, сверкающими, как паутина, в солнечный день покрытая росой. На многих ветвях висят сверкающие шары, кубы или додекаэдры, похожие на геометрические плоды, – размером от полуметра до двойной длины дельфиньего рыла. Чиссис испустила вопль, окрашенный страхом и благоговением:

#коралл который кусает! коралл кусает кусает!
#Смотри, существа, пронзенные кораллом!#

Поняв, что она имеет в виду, Ткетт ахнул. Висячие «плоды» прозрачны. И в них существа, которые движутся... дергаются, прыгают, бегают, размахивают руками и ногами в своих тесных помещениях.

Приспособительное оптическое устройство правого глаза дельфина зажужжало, увеличивая изображение ограниченных хрустальными стенами помещений. В то же время из его лба понесся поток нервных сонарных пощелкиваний, бесполезный в воздухе, словно пытаясь отыскать смысл этой загадки.

Не могу поверить!

Он узнал волосатое существо в прозрачной клетке.

Ифни! Это хун. Миниатюрный хун!

Быстро просканировав окружение, он обнаружил представителей других видов... четырехлапых урсов с нервно подергивающимися длинными шеями, похожими на мускулистых змей... миниатюрных трейки, которые подобно своим джофурским кузинам напоминают высокие заостренные груды пончиков... и крошечные версии колесных г'кеков, бешено вращающих свои колеса, как будто они действительно куда-то движутся. В сущности, здесь были представлены все шесть рас Джиджо – беглые кланы, незаконно поселившиеся на этой планете за последние две тысячи лет. Всех их можно было увидеть здесь, и все они были представлены уменьшенными копиями.

По спине Ткетта пробежал холодок, когда он увидел несколько сфер с крошечными стройными двуногими фигурами. Люди с планеты Земля – размером с летучую мышь, представители расы, которая много столетий сражалась против одиночества и невежества, едва не уничтожив при этом свой мир, пока не повзрослела настолько, что смогла повести к истинному разуму остальные земные кланы. Перед изумленными глазами Ткетта представители расы патронов были сведены к прыгающим и кувыркающимся карликам в стенах свисающей хрустальной сферы.

Пипоу

Смерть не может быть такой земной... и не может причинять боль таким знакомым способом. Возвращаясь к сознанию, Пипоу ни на минуту не усомнилась в том, где находится. Это прежний космос жизни и боли.

Пипоу помнила морское чудовище, этого длинного гиганта из плавников, щупалец и фосфоресцирующих чешуек – более километра длиной и почти такой же ширины; размахивая крыльями подобно скату-манте, это чудовище скользило над морским дном. И когда оно протянуло к ней свои щупальца, Пипоу и не подумала убегать к поверхности, где ее ждет рабство. Слишком поразили ее образы – и звуковые, и зрительные – этого истинного левиафана.

Щупальце оказалось мягче, чем она ожидала, оно подхватило несопротивляющееся тело и потащило к раскрывающейся клювообразной пасти. Когда ее тащили между двумя челюстями с острыми краями, Пипоу позволила тьме окончательно поглотить себя – за мгновение до конца. И последней ее мыслью была хайку тринари:

Высокомерие получает ответ
Когда каждого из нас призывают
Снова вернуться в пищевую цепь!

Но, как оказалось, она продолжала жить. Ожидая, что превратится в измельченную пищу для огромных внутренностей, она вместо этого обнаружила себя в другом мире.

Вначале мир расплывался. Совершенно очевидно, что она лежит в небольшом бассейне. Потребовалось несколько мгновений, чтобы зрение сфокусировалось. Между тем из изумленных сонарных щелканий образовалось отражение, которое, непрошеное, окружило Пипоу философией тринари.

В поворотах жизненного цикла,
Приводимого в движение настойчивостью Солнца и Луны,
Однажды весной буря может перебросить тебя
За рифы, в которых нет пролива,
И ты окажешься в неведомой лагуне,
Где плавает ядовитая колючая рыба
И насмехается над тобой, заброшенной и одинокой…

Неподходящее стихотворение-мысль, и Пипоу резко оборвала его, чтобы такая жестокая соническая воображаемая поэзия не вызвала у нее панику. Туман тринари очень цепок. Его удается рассеять только отчаянными усилиями, и он оставляет ощущение страшного предупреждения.

Поднявшись на поверхность, Пипоу высунула голову из воды и осмотрела бассейн, окруженный буйной густой растительностью. Во все стороны тянулись густые джунгли; поверх потолок грубой структуры, он накрывает джунгли и их маленьких обитателей – от летающих насекомоподобных до карабкающихся по деревьям существ, которые украдкой выглядывают из-за скрывающих их листьев и теней.

Среда обитания, сообразила Пипоу. Существа, живущие здесь, конкурируют друг с другом, охотятся друг на друга, умирают и составляют знакомый бесконечный цикл синергии. Самые большие космические корабли часто включают экологические самовосстанавливающиеся системы, естественным образом поставляющие кислород и пищу.

Но это не космический корабль. Не может им быть. Огромное сооружение, которое я видела, не может летать. Это морское чудовище, приспособленное к подводному миру, И оно должно быть живым!

Но не может ли гигантское животное содержать в себе живую экологию, подобную бактериальным культурам, которые помогают самой Пипоу переваривать пищу?

Что теперь? Я должна каким-то образом принять в этом участие? Или просто начинаю участвовать в необычном процессе поглощения пищи?

Она решительно оттолкнулась плавниками. Дельфин без инструментов не очень подвижен в подобной среде. Ее обезьяньи кузены – люди и шимпанзе – чувствовали бы себя лучше. Но Пипоу была настроена исследовать этот мир, пока есть силы.

Из маленького бассейна вел пролив. Может, за поворотом скрывается что-то интересное.

Ткетт

Одна из колючих ветвей начала сгибаться, приближаясь к водной поверхности, где ждали они с Чиссис. На конце ее в одной из сфер находилось двуногое существо. Это урс. Изгибая шею, он всматривался блестящими черными глазами.

Ткетт кое-что знал об этом виде. Например, урсы не выносят воду в открытой жидкой форме. Самки урсов размером со взрослого человека, но эта казалась меньше маленьких самцов, от носа до хвоста в ней не больше двадцати сантиметров. В цивилизациях пяти галактик урсы известны как замечательные инженеры. Людям не нравится их запах (чувство это взаимно), но отношения между двумя звездными кланами всегда были сердечными. Среди преследователей землян урсов не было.

Ткетт не знал, почему группа урсов несколько столетий назад явилась на эту планету, основав тайную и незаконную колонию. Ведь Институт Миграции объявил планету заповедной. Как одна из шести рас, урсы теперь скачут по прериям Джиджо, пасут стада и работают с металлом в своих кузницах, где используется тепло вулканических бассейнов лавы. И то, что один из урсов оказался здесь, под поверхностью моря, пугало Ткетта и ставило его в тупик.

Существо, казалось, не подозревает о присутствии дельфинов, наблюдающих за ними снизу. По некоторым внутренним отражениям Ткетт догадался, что прозрачность шара односторонняя. Видны были беглые сцены-отражения на противоположной внутренней стене. Ткетт разглядел холмистую местность, поросшую раскачивающейся травой. Скакали урсы так, будто никакие стены их не ограничивали.

Сфера опустилась ниже, и Ткетт увидел, что она забита бесконечным количеством микроскопических нитей, пересекающих крошечное помещение. Многие нити заканчивались в теле самки урса, особенно в подошвах ее плоских копыт.

Имитаторы сопротивления! Ткетт понял принцип, хотя никогда не видел такого его применения. На Земле проводились подобные эксперименты. Люди и шимпы надевали скафандры и шлемы и заходили в помещение, в котором пол состоял из миллионов игл, и каждая игла контролировалась компьютером. И когда посетитель шел по вымышленной местности – изображение ее он видел в очках своего шлема, иглы поднимались и опускались, имитируя какую-то грубую поверхность под ногами. Очевидно, все эти маленькие помещения действуют по тому же принципу, но гораздо более усовершенствованному и сложному. Огромное количество нитей касалось всех участков поверхности тела, позволяя чувствовать, как ветер ерошит шерсть урса или как ощущается в руке грубая поверхность инструмента... возможно, даже восхитительные ощущения совокупления.

К Ткетту и Чиссис спустилось еще множество стеблей, на конце каждого – виртуально-реальные плоды с одним существом. Были представлены все разумные расы Джиджо, хотя и уменьшенные в размерах. Чиссис особенно возбудилась, увидев миниатюрных людей, бегающих, отдыхающих или занятых какими-то непонятными делами. Ни один из них, казалось, не знал, что за ним наблюдают.

Все это вызывало неприятное и пугающее ощущение, однако сами субъекты не казались смущенными или испуганными. Напротив, они были энергичны, деятельны, заинтересованы тем, чем занимались. Возможно, они даже не знали истины о своем странном существовании.

Чиссис фырканьем выразила свою тревогу, и Ткетт с ней согласился. Что-то странное в том, как эти микросреды демонстрируются им по очереди, словно разум или разумы, контролирующие весь огромный аппарат, что-то объясняют или хотят начать общение.

Цель – произвести на нас впечатление?

Ткетт немного подумал и неожиданно понял, что все это должно обозначать.

…присутствуют все разумные расы Джиджо…

На самом деле это уже не так. Теперь на планете есть еще одна разновидность мыслящих существ, самая молодая разумная раса из официально зарегистрированных цивилизацией пяти галактик.

Неодельфины.

Конечно, регрессировавшие, подобно бедной Чиссис, разумны лишь отчасти. И Ткетт не питал иллюзий относительно того, что думает доктор Маканай о его собственном душевном состоянии.

Тем не менее по мере того как стебель за стеблем представлял свой плод двум дельфинам, демонстрируя миниатюрные существа внутри – все занятые и, очевидно, вполне довольные своим существованием, – Ткет начинал чувствовать, что его заманивают, его уговаривают.

– Великий Ифни… – вслух произнес он, пораженный тем, что предлагает гигантская машина. – Она хочет, чтобы мы во все это влились!

Пипоу

Следующий бассейн, в котором она оказалась, окружала деревня из маленьких сплетенных из травы хижин.

Слово «маленький» не вполне подходит для их описания. Существа, появившиеся из хижин и кишевшие на берегу, смотрели на Пипоу широко раскрытыми глазами, расположенными в головах меньше трети нормального размера.

В основном это были люди и хуны... а также несколько трейков и глейверов... все расы, чьи родичи нормального размера живут всего в нескольких сотнях километров отсюда, на западном континенте Джиджо, известном под названием Склон.

Эти лилипуты поразили Пипоу; сами же они еще больше были удивлены ее появлением и смотрели на нее испуганно. Я для них словно кит, поняла она, заметив, что многие потрясают копьями и другим оружием.

Они показывали на ее длинное серое тело, и до нее доносились взволнованные разговоры. Это означает, что их мозг достаточного размера для обладания речью. Пипоу заметила, что головы существ непропорционально велики, отчего эти люди похожи на детей... пока не разглядишь волосатые, покрытые шрамами торсы мужчин или женские груди, набухшие от молока для голодных младенцев. С каждым мгновением шум становился все громче и возбужденней:

Пипоу заговорила, начав с англика, языка вновь возвышенных, который широко используется на Земле. Ее генетически модифицированное дыхало произносило звуки отчетливо и членораздельно.

– Привет, др-р-рузья! Как поживаете?

Она получила ответ, но не тот, на который надеялась. Толпа на берегу торопливо попятилась, испуская испуганные крики. Пипоу показалось, что она разобрала несколько слов на устаревшем диалекте галактического семь, поэтому попробовала этот язык.

Приветствую! Я принесла вам новости о мирном прибытии и дружелюбных намерениях!

На этот раз собравшиеся едва не сошли с ума, возбужденно прыгая и кувыркаясь, хотя вначале трудно было понять, выражение ли это радости или негодования.

Неожиданно толпа расступилась и стихла, от ряда хижин приближалась новая фигура. Это был хун ростом выше остальных карликов. На нем был сложный головной убор, а его раскрашенный горловой мешок под подбородком дрожал и вибрировал, испуская гулкие звуки. Его сопровождали два помощника – люди, – один из которых бил в барабан. Остальные жители деревни повели себя удивительно. Все они опустились на колени и закрыли уши. Вскоре Пипоу различила усиливающийся гомон.

Они гудят. Думаю, они пытаются не слышать, что говорит этот важный парень!

На краю бассейна хун поднял руки и начал петь на необычном варианте галактического шесть.

Духи неба, я призываю вас вашим именем… Катаранга!
Духи воды, я прошу вашей помощи… Дупуссиен!
Моим знанием ваших тайных имен я приказываю вам собраться и окружить чудовище. Защитите народ Истинного Пути!

Так продолжалось некоторое время. Вначале Пипоу растерялась, она словно смотрела документальный фильм о каком-то древнем человеческом племени или о проб'шерах с планеты Хорст. Но потом начала замечать кое-что странное. Из джунглей, окружающих деревню, на гудящих крыльях вылетали насекомоподобные существа. Вначале несколько, потом все больше и больше. Они кружили вокруг поющего шамана, образуя рой в форме спирали.

Тем временем боками Пипоу ощутила водную рябь: собирались еще какие-то существа – на этот раз водные – и направлялись к ближайшей к шаману точке берега.

Не могу в это поверить, подумала Пипоу. Одно дело, когда первобытный шаман пытается вызвать силы природы. Совсем другое – чувствовать, что эти силы отвечают, и отвечают быстро, недвусмысленно зловещим угрожающим поведением.

Представители обоих роев, летающего и плавающего, начали делать стремительные вылазки в сторону Пипоу. Спинными плавниками она ощутила острые болезненные уколы, такие же уколы чувствовались и внизу, на животе.

Они нападают на меня!

Осознание этого вывело ее из ошеломленного состояния.

Пора убираться отсюда, подумала она, когда все больше крошечных существ начало кидаться на нее со всех направлений.

Пипоу развернулась, послав к берегу волну, которая заставила шамана прервать пение и с криком спасаться бегством. И резким толчком на большой скорости начала уплывать.

Ткетт

Когда он уже подумал, что увидел достаточно, один из хрустальных плодов наклонился особенно низко, к самой поверхности воды, и остановился на уровне глаз Ткетта и Чиссис. Стены плода задрожали... и раздвинулись!

Обитатель, крошечный г'кек с колесами на оси по обе стороны от заостренного туловища, подкатил к щели и посмотрел на дельфинов глазами на четырех стебельках. Стебельки начали раскачиваться, когда он смотрел на Ткетта. Потом голосом высоким, но твердым, существо заговорило на галактическом семь, правда, с сильным акцентом.

Мы знаем, что в мире появилась новая раса поселенцев. Но представьте себе наше удивление, когда мы узнали, что новички плавают и нашли нас раньше, чем мы нашли их! Великое Яйцо еще Не посылало призывный зов. И специальный робот-коллектор не был послан на берег, чтобы отобрать образцы. Как умно с вашей стороны прибыть вовремя. Ведь остались лишь дни или недели до того предсказанного момента, когда эта Вселенная расколется!

Чиссис нервно задышала, заполняя стерильное помещение быстрым щелканьем, а Ткетт сильно ударил по воде узкой челюстью.

– Я... понятия не имею, о чем ты говоришь, – запинаясь, ответил он.

Глазные стебельки миниатюрного г'кека переплелись. У Ткетта сложилось впечатление, что существо советуется с кем-то. Затем оно подкатилось еще ближе, расплело стебельки и помахало ими Ткетту.

Если тебе нужно объяснение, ты его получишь.

Пипоу

Внутри гиганта тянулись один за другим окруженные растительностью бассейны, соединенные настоящим лабиринтом водных путей. Вскоре Пипоу совершенно заблудилась и начала сомневаться, сумеет ли найти обратную дорогу к пасти чудовища.

Большинство природных зон представляло собой густые джунгли, хотя встречались скалы и пространства, похожие на травянистые степи. Пипоу миновала также несколько деревень с крошечными обитателями. В одном месте в листве виднелось множество рамп и мостиков, все это напоминало фантастического размера американские горки, размещенные среди ветвей. По дорожкам этого удивительного сооружения из дерева скользили на своих колесах многочисленные г'кеки.

Пипоу старалась проплывать мимо деревень незаметно, но ей редко удавалось избегать внимания. Однажды ее преследовал отряд воинов, они ехали на спинах существ, похожих на черепах, стреляли крошечными стрелами и выкрикивали проклятия на странном жаргоне, который она едва понимала. В другой раз к ней устремился роскошно и ярко разодетый воин-урс, он слетел с берега на летающем ящере, который великолепно размахивал крыльями и из пасти которого вырывались крошечные, но пугающие языки пламени. Пипоу торопливо уплыла, и воин продолжал кричать ей вслед, вызывая «морское чудовище» на битву.

Казалось, она очутилась в мире, населенном существами столь же подозрительными, сколь миниатюрными. Несколько раз встречала шаманов и жрецов, стоящих на берегу, жестикулирующих и ритмично выкрикивающих что-то. Они призывали стаи пчелоподобных насекомых, которые начинали жалить Пипоу, и ей приходилось поскорей уплывать. Пипоу окончательно упала духом... и вскоре приплыла в просторный бассейн, по которому плавало множество маленьких лодок под ярко раскрашенными парусами.

К ее удивлению, на этот раз владельцы лодок при виде ее начинали кричать удивленно и радостно, без страха или гнева! С растущей надеждой она последовала за их приглашением к берегу, где под укреплениями великолепного маленького замка на деревянный причал вышла ей навстречу целая делегация.

Предводитель, человек в серой одежде и высокой заостренной шапке, улыбался, делая приветственные жесты, и заговорил на старинном варианте англика:

– Многие забыли сказания Первых. Но мы узнали тебя, благородный дельфин! Мы помним о тебе из сказаний, передаваемых с начала времен. Как удивительно, что ты явился к нам как раз сейчас, когда приближается Время Перемен. Именем Духовных Предводителей мы предлагаем тебе наше гостеприимство и множество слов власти!

Пипоу обдумывала все увиденное и услышанное. Слова? Что ж, слова могут послужить неплохим началом. Ей пришлось несколько раз выдуть воздух, прежде чем истратить достаточно нервной энергии, чтобы появилась возможность заговорить.

– Ну хорошо. Не можете ли начать с того, чтобы во имя Ифни рассказать мне, что здесь происходит?

Дарители чудес

Время Перемен пришло. Мирам предстоит разойтись.

Галактики, недавно связанные кратчайшими путями времени и пространства, скоро рассеются. Древняя цивилизация – включая все планеты, с которых вы пришли, – перестанет существовать. Больше она не будет господствовать в этой части космоса.

Изолированное, это звездное королевство, состоящее из миллиардов звезд и ранее известное под названием галактика четыре, скоро найдет свою новую судьбу, начнет новый яркий век. Было предсказано, что Джиджо даст семена великолепной культуры, не похожей ни на что предшествовавшее. Шесть... теперь уже семь разумных рас, тайно пришедших на эту планету, все беглецы. Они таились, подобно преступникам, на запретном берегу. И они расцветут так, как не в силах показать никакое самое яркое воображение. Они станут основателями великого и удивительного. Предтечами звездных рас, которые населят этот плодородный звездный водоворот.

Но каким будет это общество? Простой копией шумного, непрерывно пререкающегося, яростного конгломерата, существующего в «цивилизованном» мире? Основанного на так называемых науках? На физике, кибернетике и биологии? Мы знаем, что одержимость этими науками ведет к бездуховности. Культура, лишенная юмора, управляемая упрощенцами, которые обо всем судят на основании соотношения цена/прибыль и которые не знают истинных ценностей!

Должно быть нечто гораздо лучшее.

Вспомни, как смотрят на мир недавно возвышенные разумные расы – смотрят с детским удивлением! Что, если можно навсегда удержать это восприятие?

Для тех, кто впервые овладел речью, она сама по себе великолепна и обладает могучей силой. Искусство слов включает в себя все, что может когда-либо понадобиться! Не забывая о прежних животных обычаях, молодые расы используют вновь обретенную способность к самовыражению способами, которые не доступны старшим, более «мудрым» разумам.

Особенно хороши в этом отношении люди, которые провели долгие века в одиночестве на изолированной Земле. У них есть множество названий для этой системы удивительных причин и следствий, традиций, которые возникли во множестве земных племен. Но почти все эти системы имеют общие особенности:

– представление, что мир населен духами, живущими в каждом камне, ручье или дереве;

– готовность воспринимать все события, даже сильные бури и передвижения планет, как имеющие личное отношение к наблюдателю;

– убеждение, что на природу могут воздействовать те, кто обладает особыми силами зрения, голоса или мозга, и эти способности возвышают их обладателя над простыми смертными;

– глубокая вера в силу слов, с помощью которых можно управлять миром.

"Магия» – вот слово, которым люди обозначили такой способ восприятия Вселенной.

Мы считаем, что это лучший способ, который порождает драматичность, приключения, яркость и романтику.

Но магия может существовать во множестве форм. И по-прежнему идут споры об отдельных деталях…

Различные взгляды на Искушение

Вначале Ткетту это объяснение показалось странным и непонятным. Какое отношение имеет оно к необычной подводной машине, чьи внутренности заполнены хрустальными плодами, содержащими разумные существа, каждое из которых словно получает огромное удовольствие от того, что способно воспринимать только оно?

Тем не менее, как археолог, он обладал определенными знаниями прошлого земных племен, и постепенно в его сознании возникло понимание.

– Вы... вы используете технологию, чтобы дать каждому индивиду его личный мир! Н-н-но в этом есть нечто гораздо большее, верно? Вы хотите сказать, что каждый хун, или человек, или трейк внутри этих хрустальных шаров обладает способностью создавать чары? Они не только манипулируют воображаемыми объектами, не только видят иллюзии... они выкрикивают заклинания и видят, как они осуществляются?

Ткетт несколько раз мигнул, стараясь свыкнуться с этой мыслью.

– Возьмем эту женщину. – И он носом показал на ближайший куб, в котором среди густого облака щупалец сопротивления улыбалась женщина-человек. – Если у нее есть враг, она может слепить глиняную фигурку, воткнуть в нее булавку и произнести заклинание боли?

Маленький г'кек покрутил колеса и ответил приподнятым голосом:

– Ты совершенно прав, о проницательный дельфин! Конечно, ей приходится проявлять творчество. Полезны талант и сильная воля. И она должна твердо придерживаться традиций своего имитируемого племени.

– То есть правила произвольны.

Глаза на стебельках грациозно качнулись.

– Произвольны, но изящны и постоянны. И есть еще одно совершенно обязательное требование. Прежде всего пользователь должен безусловно верить в магию.


Пипоу мигала, глядя на миниатюрного колдуна, стоящего в тени сказочного замка.

– Ты хочешь сказать, что жители этого мира могут с помощью только слов командовать птицами, насекомыми и другими животными?

Она много раз сама была свидетельницей этого, но слышать объяснение тем не менее было странно.

Человек в сером кивнул, говоря быстро и серьезно:

– Особые слова! Сила тайных имен. Условия, которые должен сохранять в тайне каждый пользователь.

– Но…

– Прежде всего большинство животных повинуется только тем, у кого врожденный талант. Индивидам, обладающим большой силой воли. Если бы они подчинялись любому, в основе колдовства были бы страх и зависть. Если каждый будет способен это сделать, оно вскоре утратит всякую ценность. Чудо бледнеет, когда становится повседневным.

Говорят, в древней цивилизации именно такой была технология. Вспомни, что произошло вскоре после того, как люди научились летать. Скоро все летали в небе, и люди воспринимали это чудо как нечто само собой разумеющееся. Как это трагично! Здесь такого не случается. Мы храним чудеса как редкостный и ценный источник.

Пипоу фыркнула.

– Но все это… – Она слегка ударила по воде челюстями, забрызгав джунгли и крутые утесы за ними. – От всего этого несет технологией! Например, этот нелепый огнедышащий дракон. Очевидный результат биоинженерии! Кто-то создал это существо как... как…

– Как эксперимент? – Одетый в серое маг снисходительно кивнул. Борода его затряслась, и он продолжил горячо говорить своим писклявым голосом:

– Это никогда не было тайной! С того времени, как среди шести рас Джиджо были отобраны наши предки, мы знали, что наша цель – помочь буйурам усовершенствовать их главный план.


Ткетт пораженно отпрянул, забил плавниками в воде. Он удивленно смотрел на многоглазое существо, которое только что объяснило ему суть странного музея миниатюр.

– Б-б-б-буйуры! Они покинули Джиджо миллион лет назад. Как они могли знать о человеческой культуре, тем более создать такую сложную…

– Разумеется, ответ очень прост, – ответил маленький г'кек, глядя несколькими глазами на стебельках из своей раздвинувшейся хрустальной оболочки. – Наши буйуры никогда нас не покидали! С того времени, как первый корабль с беженцами опустился на Джиджо, они незаметно наблюдают и управляют процессом, готовясь к предсказанному дню, когда силы природы перережут все нити связи между четвертой галактикой и остальными.


Г'кек поклонился в своем хрустальном шаре.

– Отличная догадка, мой друг дельфин. Хотя, конечно, истина гораздо сложнее. Настоящий буйур весит больше тонны и слегка напоминает земную лягушку!

– Тем не менее ты… – настаивал Ткетт.

– Я имею честь служить посредником…


– ..убедить вас, дельфинов, новых и очень перспективных обитателей Джиджо, присоединиться к нам. Для вас это величайшая возможность яркой жизни, полной приключений, и судьбы, насыщенной чудесами!

Маленький колдун улыбнулся, и Пипоу догадалась, что окружающие ничего не слышали или не поняли. Может быть, они заткнули уши, чтобы защититься от силы слов мага. Или здесь очень редко пользуются англиком. Может быть, это «язык силы».

Пипоу поняла также, что ее одновременно испытывают и предлагают ей сделать выбор.

В этом мире наше существование очень неопределенно. Маканай не уверена, что маленькая стая наших регрессировавших переживет следующую зиму, даже с помощью других колонистов с суши. Да и у шести рас хватает своих трудностей, они отражают нападение пришельцев с Джофура.

Приходится признать, что предложение очень соблазнительно. Пережив несколько недавних бурь на Джиджо, Пипоу понимала, насколько привлекательна перспектива для уцелевших членов экипажа «Стремительного» поселиться в уютном подводном жилище – предпочтительно с большими пространствами открытой воды – и позволить буйурской технологии уменьшить их до размеров, пригодных для новой жизни. Все равно хуже трехлетнего ада в тесных помещениях бедного «Стремительного» не будет.

Предположительно, в будущем, когда эксперимент завершится, их потомкам вернут их истинный размер – после многих поколений, проведенных среди чар и заклинаний.

Это должно у нас хорошо получиться, думала Пипоу. Мы, дельфины, мастера артистического словесного выражения. В конце концов, что такое тринари, как не наш собственный способ словами убеждать мир? Уговаривать его воспринять яркие звуковые эхо и сноподобные образы? Убеждать видеть смысл так, как видим его мы, китообразные?

До Пипоу дошла вся соблазнительность этого предложения.

Какая у нас альтернатива? Предположим, мы найдем способ вернуться к цивилизации, зачем нам возвращаться домой? Нас ждет тяжелая участь – в лучшем случае трудная работа, когда требуется отдать полжизни, чтобы овладеть навыками, полезными в технологическом обществе.

Реальная жизнь и вполовину не так хороша, как в рассказах, которые мы читаем в учебниках. Всякий рано или поздно узнает, что мир полон разочарований – Вселенная, в которой добро редко бывает красивым, а зло не обязательно представлено горящими красными глазами. Сложное общество, полное компромиссов и способов извлечения выгоды, различных комитетов и политических противников, всегда обладающих гораздо большей властью, чем они, по твоему мнению, заслуживают.

Кто не предпочтет место, где космос можно уговорить дать тебе все, что ты хочешь? И где достаточно пожелать, чтобы желание осуществилось?


– У нас уже есть два добровольца вашей почитаемой расы, – сказал Г'кек, заставив Ткетта удивленно вздрогнуть. Взмахнув глазными стебельками, колесное существо вызвало появление над водной поверхностью голограммы.

Ткетт сразу увидел двух больших самцов дельфинов, спокойно лежащих в сетчатых гамаках; над ними суетились крошечные механизмы, натягивая сеть из какого-то прозрачного материала. Чиссис, до этого задумчиво молчавшая, неожиданно узнала эту пару и закричала на праймале:

#Пойманы! Пойманы в сеть, как они того и заслуживают!
#Глупый Заки – противный Мопол!#

– Ифни! – воскликнул Ткетт. – Кажется, ты прав. Но что с ними делают?

– Они уже приняли наше предложение, – уклончиво ответил посредник. – Скоро эти двое будут жить в мире голографических и сенсуальных наслаждений на борту другой экспериментальной станции. Их будущее обеспечено, и позволь заверить тебя – они будут счастливы.


– Ты уверен, что эти двое не на борту этого корабля, близко от меня? – нервно спросила Пипоу, глядя, как Заки и Мопол превращаются в крошечное изображение после волшебной фразы и взмаха руки мага.

– Нет. Твои спутники последовали за призывом из соседней экспериментальной клетки – их чувствам она представлялась гигантом, напоминающим ваших земных голубых китов. После того как их приняли на борт, предварительный осмотр показал, что им лучше будет жить в мире чистой фантазии. Они с готовностью приняли наше предложение.

Пипоу кивнула, шокированная не только полным отсутствием собственных эмоций – положительных или отрицательных, – вызванных окончательным избавлением от мучителей. Они ушли из ее жизни, и это было все, что ее интересовало. Пусть Ифни решит, как рассматривать их будущее – как пожизненное заключение или как своего рода рай.

Что ж, теперь по крайней мере в их распоряжении любая самка, какую только пожелают, поахала она. Я счастливо от них избавилась.

Но сейчас важнее сосредоточиться на других проблемах.

– А что вы запланировали для меня? Серый волшебник убеждающе развел руки.

– Ничего пугающего или обременительного, о достопочтенный друг дельфин! В данный момент мы просто просим тебя сделать выбор! Присоединишься ли ты к нам? Мы никого не заставляем. Но как можно отказываться? Если тебя не устраивает один стиль жизни, выбери другой! Выбирай любой из многочисленных зачарованных миров и будь уверен, что твои потомки займут достойное место среди создателей чудес, которые установят новый порядок среди миллионов солнц.


Ткетт видел последствия, далеко выходящие за рамки самого предложения. План буйуров – его размах, поразительные масштабы их замысла – на время лишил его дара речи.

Они собираются запустить целую галактическую цивилизацию, основанную на том, что считают идеальным образом жизни. Очень скоро, после того как так называемое «Время Перемен» оборвет старые межгалактические связи, буйуры освободятся от всяких ограничений закона и обычаев, которые правили кислорододышащими цивилизациями в течение последнего миллиарда лет.

И тогда с этой планеты поднимется новая волна кораблей, с экипажами из представителей семи рас Джиджо, ими будут командовать смелые капитаны, колдуны и короли... помесь тем старой сайенс фикшн и фэнтези... они устремятся навстречу приключениям! В течение нескольких столетий они будут сражаться с опасностями, развеивать угрозы, открывать и возвышать новые виды. Постепенно люди, урсы, трейки и остальные станут почитаемыми лидерами в галактике, вечно заполненной высокой драмой.

В этом царстве самый страшный ужас будет вызывать скука. Спокойствие станет самым тяжелым преступлением. Об этом позаботятся его подлинные хозяева буйуры.

Подобно великому волшебнику из страны Оз, манипулирующему рычагами из-за занавеса, буйуры с помощью своей высочайшей технологии будут поставлять чудеса. Вам нужны драконы? Они с помощью генной инженерии создадут их. Тайные фабрики будут создавать морских чудовищ и кислотнодышащих чужаков, всегда готовых к битве.

Это будет галактика, управляемая волшебниками, мастерами спецэффектов! Вечный парк чудес, обитатели которого пользуются волшебными заклинаниями, вместо того чтобы изобретать и собирать то, что им нужно. Колдуны и монархи заменят скучных законодателей, порыв вытеснит расчет, а списки тайных имен встанут на место физики.

И потомки наши не станут задавать слишком много вопросов и не посмеют отдернуть занавес, чтобы выставить волшебника из страны Оз на всеобщее обозрение. Те, кто попытается это сделать, не будут иметь потомков!

Окруженные искусными махинациями, люди со временем забудут о существовании законов природы.

Они будут процветать в ярких вымышленных королевствах, вечно выступать в героические походы, триумфально возвращаться из них или храбро умирать... но никогда не станут спрашивать почему.

Ткетт размышлял об этом, заполняя окружающую воду всплесками и сонарным щелканьем. Чиссис, которая большую часть сложного объяснения г'кека не поняла, раскачивалась поблизости в такт мыслям Ткетта.

Наконец он решил, что понял подлинный смысл предложения.

Ткетт подплыл к хрустальному кубу, подняв один глаз так, что он стал вровень с миниатюрным представителем могучих буйуров.

– Думаю, я понял, что здесь происходит, – сказал он.

– Да? – оживленно спросил маленький г'кек. – И каково твое мудрое мнение, о друг дельфин? Что ты думаешь о нашем великом плане?

Ткетт высоко поднял голову, взбив воду и испустив громкий хохот из дыхала. В то же время его щелкающий лоб выпустил сардоническую хайку тринари:

Иногда болезненные натуры
Создают своими узкими мозгами
Истинно глупые шутки!

Некоторые аспекты предложения очень неприятны, как, например, самодовольное и вечное превосходство буйуров в грядущем мире. Однако Пипоу испытывала искушение.

В конце концов, что ждет нас здесь, на Джиджо? Рабство у джофуров? Или убежище в благословенной тупости, которое обещают мудрецы, если мы последуем так называемым Путем Искупления? Разве это предложение – не чудесный выход, позволяющий отказаться от выбора между двумя этими в равной степени нежелательными судьбами?

Она попыталась забыть о своих опасениях, сосредоточившись на преимуществах плана буйуров. А их, этих преимуществ, много. Например, жизнь в космосе, где скрытая технология исправляет ошибки природы. Разве не жестоко со стороны Творца создать Вселенную, в которой не исполняются самые пылкие желания? Вселенную, в которой на молитвы получают ответ только в глубине души? Ведь план буйуров усовершенствует эту Вселенную для миллиардов и триллионов. Для всех обитателей галактических цивилизаций. Трудно охватить великодушие таких размеров.

Она сопоставила это честолюбивое предложение с культурой, которая ожидает выживших членов экипажа «Стремительного», если им удастся вернуться домой, в четыре галактики, где мириады соперничающих раздражительных и капризных рас бесконечно ссорятся друг с другом. Слишком полагаясь на древнюю Библиотеку развитых технологий, они редко создают что-нибудь истинно новое. И самое главное – в этом мире стремления индивида всегда подчиняются потребностям нации, расы, клана или философии.

И с этой точки зрения будущее, предлагаемое буйурами, выглядит предпочтительней.

Какая-то часть сознания продолжала настаивать: Это наша единственная возможность. Что, если мы найдем альтернативу этому превращению в односторонних…

Пипоу яростно отбросила это сомнение, убрала в самые далекие отделы сознания.

– Я хотела бы узнать больше, – сказала она серому колдуну. – Как насчет моих товарищей? Остальных дельфинов, живущих на Джиджо? Разве они вам не нужны?

– Нужны, чтобы создать генетически разнообразную колонию, – согласился представитель буйуров. – Если ты согласишься присоединиться к нам, мы попросим тебя вначале попытаться убедить остальных.

– Просто из любопытства: а что будет, если я откажусь? Колдун пожал плечами.

– Твоя жизнь будет продолжаться, как раньше, так, словно ты никогда с нами не встречалась. Мы полностью сотрем из твоей памяти воспоминания об этом посещении, и тебя отправят домой. Позже, когда у нас будет возможность усилить наше предложение, мы пошлем в вашу стаю своих представителей. Но ты услышишь наше предложение словно в первый раз.

– Понятно. И опять – у тех, кто откажется, воспоминания будут стерты... до следующего вашего возвращения. Похоже, вы оставляете за собой большие преимущества в наборе новообращенных.

– Может быть. Тем не менее мы никого не заставляем присоединиться к нам вопреки своему желанию. – Маленький человек улыбнулся. – Так каков твой ответ? Поможешь передать послание твоим товарищам? Мы чувствуем, что ты нас понимаешь и симпатизируешь нашим попыткам создать лучший мир. Поможешь обогатить Великое Блюдо Объединенных Рас деликатесным дельфиньим привкусом?

Пипоу кивнула:

– Я передам ваше послание остальным.

– Отлично! На самом деле ты уже начала, даже не выходя за пределы нашего поселения. Могу тебе сообщить, что двое твоих соотечественников находятся на борту одного из соседних судов... кажется, эти двое с трудом способны оценить чудеса предлагаемой нами жизни.

– Неужели Заки и Мопол! – Пипоу оттолкнулась спинными плавниками и нервно защелкала. Она не хочет иметь с ними ничего общего.

– Нет, нет, – успокоил ее волшебник. – Пожалуйста, подожди немного спокойно, мы откроем канал между судами, и ты сама увидишь.

Ткетт

– Здравствуй, Пипоу, – обратился он к возникшему впереди изображению. – Я рад, что ты хорошо выглядишь. Мы все очень беспокоились о тебе. Но, увидев Мопола и Заки, я понял, что ты должна быть где-то поблизости.

На голограмме видна была стройная молодая самка дельфина; выглядела она действительно прекрасно, хотя и казалась слегка уставшей; ее бассейн окружали джунгли, на берегу виднелся миниатюрный замок. Ткетт мог бы многое сказать о стиле «эксперимента» на борту именно этого корабля, просто наблюдая за толпой собравшихся на берегу туземцев. Некоторые были одеты как рыцари в доспехах, они сидели верхом на конях, а крестьяне в живописных нарядах снимали шляпы, приветствуя проезжающих дам и господ. Совсем другой подход, чем тот, что в этом корабле со свисающими хрустальными плодами – полупрозрачными обиталищами, в котором каждый погружен в виртуальную реальность.

Но базовый принцип тот же самый.

– Привет, Ткетт, – ответила Пипоу. – Это Чиссис с тобой? У вас обоих все в порядке?

– Вполне, я думаю. Хотя чувствую себя героем какого-то глупого патерналистского розы…

– Разве это не замечательно? – прервала Пипоу, не давая Ткетту закончить. – Мечтатели многие века создавали свои утопии. Но эта действительно р-р-работает!

Ткетт удивленно смотрел на нее, не в силах поверить собственным ушам.

– Неужели? – спросил он. – А как же свободная воля? Буйуры предоставят все, что тебе нужно.

– А как же истина?

– Существует много истин, Ткетт. Бесчисленное количество субъективных интерпретаций, которые расцветут в будущем, заполненном потрясающим разнообразием.

– Вот именно – субъективных! Это древнее и п-п-п-пре-зренное искажение слова «истина», как тебе отлично известно. Разнообразие замечательно, конечно. Действительно, может существовать много культур, много форм искусства, даже много стилей мудрости. Но истина в том, чтобы найти то, что реально, что в данных условиях повторяется и поддается проверке, нравится тебе это или нет.

Пипоу пренебрежительно фыркнула.

– А в чем же здесь забава?

– Жизнь предназначена не для забавы и не для того, чтобы получать что хочешь. – Ткетт чувствовал, что у него выворачивает внутренности и в пищеводе появляется горькая желчь. – Пипоу, есть такое понятие – взросление! Это значит постигать, как на самом деле устроен мир, вопреки тому, что ты о нем думаешь. Объективность означает, что я принимаю утверждение: Вселенная не вращается вокруг меня.

Иными словами, жизнь – это ограничения.

– Которые преодолеваются с помощью знаний! С помощью новых инструментов и умений.

Инструментов, сделанных из мертвой материи, сконструированных компьютерами, произведенных в огромных количествах и проданных в магазинах.

– Да! Комитеты, группы, организации и предприятия – все это состоит из индивидов, которым приходится ежедневно подавлять свое эго, чтобы сотрудничать с другими людьми, и идти при этом на бесчисленные компромиссы. В детских фантазиях все совсем по-другому. Не это мы храним в глубине души, Пипоу. Я это знаю! Но именно взрослые и приводят мир в движение.

– И что плохого в том, чтобы купить чудо в магазине? Мы принимаем как должное чудеса, за которые наши предки отдали бы свои плавники. Разве не этого они хотели для нас? Ты предпочитаешь мир, в котором все лучшее предназначено для колдунов и королей?

Ткетт почувствовал резкий толчок в бок. Боль заставила его повернуться, хотя он был по-прежнему очень сердит и слегка сбит с толку.

– В чем дело? – резко спросил он у Чиссис, хотя знал, что маленькая самка не сможет ему ответить.

Она попятилась от его мощного корпуса и гнева и приняла положение покорности, опустив рыло. Но из ее лба послышался краткий всплеск ядовитого праймала:

#дурак дурак дурак дурак
#дурак продолжает говорить по-человечески
#а море старается научитъ#

Ткетт замигал. Чиссис выразила свою мысль очень ясно. Похоже на детское стихотворение-дразнилку тринари, которой его научила в детстве мать.

С огромным трудом взяв себя в руки, он заставил себя задуматься.

А море старается научить…

Это обычный для дельфинов оборот речи, означающий, что нужно заглянуть под поверхность, открыть скрытое значение.

Ткетт снова повернулся к голограмме, сожалея, что она создана существами, слишком полагающимися на зрение и не обращающими внимание на тонкости звуковой трансмиссии.

Подумай об этом, Ткетт, продолжала Пипоу, словно их разговор и не прерывался. Дома мы, дельфины, самая молодая разумная раса бедного презираемого клана, и нам постоянно угрожает опасность быть завоеванными или уничтоженными. Теперь же нам предлагают положение наверху нового пантеона, выше только сами буйуры.

Больше того, мы как раз для этого подходим! Подумай о том, как чувства дельфинов способны расширить возможности колдовства. Наши основанные на звуках сны и картины воображения. Наше любопытство и бесстрашное стремление к приключениям. И это только намек на возможности, которые могут перед нами открыться…

Ткетт сосредоточился на изменчивом фоне. На меняющихся импульсах, стонах и щелканьях, которые создают среду речи каждого дельфина. Вначале кажется, что Пипоу испускает самую обычную смесь сонарных и создаваемых дыхалом призвуков.

Потом он различил одну-единственную фразу на праймале... вплетенную в логическую ткань разумной речи:

#спи об этом спи об этом спи об этом спи об этом#

Вначале смысл фразы ускользал от него. Казалось, он подкрепляет остальные аргументы Пипоу. Так зачем делать из него секрет?

Но тут он догадался о другом значении. О чем-то таком, о чем не подумали даже могущественные буйуры.

Пипоу

Отплытие из подводного поселения было гораздо веселым и живописным, чем прибытие.

Над головой летали драконы, изрыгая языки пламени, но воспринимались они очень дружелюбно. Целые флоты кораблей, начиная от каноэ и кончая украшенными драгоценными камнями галерами, на которых трудились потные гребцы, сопровождали ее из бассейна в бассейн. На берегу местные колдуны разыгрывали в ее честь грандиозные спектакли – к испугу и благоговейному восторгу зрителей. А Пипоу плыла мимо рыбьих стай, чья чешуя казалась неестественно яркой.

Смешение культур шести рас создало необыкновенное разнообразие, и каждая деревня поражала уникальностью своего архитектурного стиля. Создавалось общее впечатление гордости и яростного соперничества. Однако сегодня все распри, все раздоры, героические поиски и благородные кампании – все это было забыто, чтобы можно было посмотреть на нее.

– Видишь, как мы предчувствуем успех твоей миссии, – заметил серый колдун, когда они достигли последнего помещения. В космическом корабле здесь много места занял бы шлюз, холодный и металлический. Но здесь, когда открылась огромная пасть, неожиданно впуская ветер и солнечный свет, почувствовалась жизнь.

Очень любезно с их стороны, что они поднялись на поверхность, избавив меня от неудобств подъема из бездны.

– Передай другим дельфинам, что их ждет радость! – крикнул вслед Пипоу маленький маг, когда она через раскрытые челюсти выплывала к свету. – Расскажи им о яркости и приключениях! Скоро дни экспериментов кончатся, и все это примет полный размер, и вся Вселенная будет нашим домом!

Пипоу растопырила плавники, тормозя, и оглянулась на маленькую фигуру с широко распростертыми руками; послушные живые существа образовали вокруг ее головы светящийся нимб.

– Обязательно скажу, – заверила она.

Пипоу повернулась и углубилась в холодное море, устремляясь к утренней встрече.

Ткетт

Он пришел в себя и с удивлением обнаружил, что плывет на полной скорости, прыгая и ныряя под широкие океанские волны, ритмично и мощно работая плавниками.

В других обстоятельствах пробуждение в стремительном движении могло бы сбить с толку. Но с обоих боков Ткетта плыли два дельфина, абсолютно синхронно повторяя каждый его прыжок и нырок. Это позволяло ему буквально спать на плаву.

Как долго это продолжается?

Он не знал. Похоже, час или два. А может, и дольше.

За собой Ткетт слышал низкое гудение двигателя саней, следовавших за тремя дельфинами на автопилоте.

Почему мы не пользуемся санями? удивился он. В крайнем случае три дельфина входят в рубку. И тогда они быстрее добрались бы до Маканай и доложили…

Он вынырнул, выдыхая затхлый воздух и вдыхая свежий, совершая каждое движение с безупречным совершенством, в то время как мозг его работал в необычном смятении.

…доложили бы, что Мопол и Заки мертвы.

Мы нашли Пипоу живой и здоровой, она плыла в открытом океане.

А что касается звуков «двигателя», который мы должны были исследовать…

Ткетт был почему-то уверен, что за этим скрывается какая-то история. История, которую позже объяснит Пипоу. Когда решит, что настало время.

Нечто удивительное, процитировал он, сам не понимая откуда. Словно ниоткуда устремлялся поток энергии, готовя Ткетта к восприятию, когда Пипоу сообщит дельфинам хорошую новость.

Он сам не понимал, откуда знает это, но был уверен, что за ними следуют не только сани.


– Добро пожаловать в мир живых, – приветствовала его Пипоу на сжатом подводном англике после очередного выныривания.

– Спасибо... что-то я не очень соображаю.

– Что ж, неудивительно. Ты очень долго полуспал. Можно сказать, что ты полупроспал нечто очень важное.

Что-то в ее словах зажгло в нем яркую искру – подействовало, как отключенный предохранитель, нарушив плавное скольжение Ткетта в воде. Он вошел в воду под неверным углом и болезненно ударился мордой. Потребовались немалые усилия, чтобы снова занять место между двумя самками и двинуться в ритме группы.

Я... спал. Я проспал.

Вернее, проспала только половина его.

И он начинал постепенно понимать, почему это так важно.

В цивилизации пяти галактик очень мало разумных, живущих в воде, думал он, потянув за одну из ниточек, соткавших покрывало его спокойствия. Думаю, буйуры никогда и не догадывались…

В черепе слева направо прокатилась волна боли, словно часть мозга, до сих пор затекшая, внезапно ожила.

Буйуры! Мгновенно хлынули воспоминания. Хлынули неровным потоком.

Начиная свой эксперимент, они не рассчитывали на расу водоплавающих. Они слишком много времена провели на океанском дне. У них не было возможности изучить нас. Подготовиться к встрече.

И в особенности они не учли, как работает мозг китообразных.


Дышащее воздухом животное, живущее в воде, сталкивается с особой проблемой. Даже после миллиона лет эволюции в водной среде дельфинам постоянно грозит опасность утонуть. Поэтому сон для них далеко не простая задача.

Они решили эту задачу так: полушария мозга дельфина спят по очереди.

Подобно людям, дельфины обладают сложной внутренней жизнью, их психика состоит из множества временных или постоянных подличностей, которые должны уживаться друг с другом в пределах одной личности. Этот союз стал еще более проблематичным, когда люди – генные инженеры – стали превращать невозделанных дельфинов в разумную расу. В противопоставлении полушарий сосредоточено особенно много трудностей и проблем, включая сложнейшие беседы и согласования двух половинок.

Но иногда это оказывается преимуществом.


То полушарие, которое знало о буйурах – оно спало, когда на другое полушарие была наложена амнезия, – обладало гораздо меньшими языковыми способностями. Поэтому вначале удалось выразить в словесном виде только некоторые концепции. Ткетту приходилось повторять зрительные и звуковые образы, объединяя и экстраполируя их, поддерживая сложный обмен вопросами между двумя половинами самого себя.

Это дало ему более глубокое проникновение в проблему и позволило по-настоящему оценить таких, как Чиссис. Я был бесчувственным ублюдком, понял Ткетт. Эта мысль выразилась в виде невысказанного извинения в сонарных эхо. И когда в следующий раз они одновременно взвились в воздух, Чиссис коснулась его боком. В этом прикосновении было прощение.

– Итак, – заметила Пипоу, когда прошло достаточно времени и мысли Ткетта обрели четкость, – мы договорились, что скажем Маканай?

Ткетт собрался с решимостью.

– Мы расскажем ей все... и еще кое-что! Чиссис согласилась с этим.

Скажите им скажите им
Насмешники над чудищами
Обещают все что угодно
Но отбирают свободу!

Ткетт фыркнул. Какая элегантность тринари в этом всплеске праймала, созданном маленькой самкой, она напоминает экспрессивность поэта и исследователя; такой была Чиссис до того, как три года в аду на борту «Стремительного» привели ее к регрессу. Кажется, один уголок начинает поворачиваться в противоположном направлении. Может быть, это только вопрос времени и постепенно все члены экипажа вернутся к полному разуму... и ко всем тревогам, которые связаны с этой радостью.

– Что ж, – заметила Пипоу, – с какой-то точки зрения буйуры предлагают нам даже больше свободы. Наши потомки имели бы обширный круг личных выборов. У них было бы больше возможностей осуществить свои желания. Больше мечтаний осуществилось бы.

– Но в виде фантазий и эскапизма, – отозвался Ткетт. – Буйуры превратили бы всех в эготистов... в солипсистов! В реальном мире приходится расти постепенно и учиться общаться с окружающими. Встраиваться в культуру. Уметь быть членом команды, становиться партнером. Ифни, какие усилия требуются для хорошего брака! Очень тяжелая работа и множество компромиссов, и все это приводит к результатам, которые каждый в отдельности не мог себе даже представить!

Пипоу коротко удивленно свистнула.

– Ай да Ткетт! Мне кажется, ты в своем пуританском, с плотно закрытыми клапанами стиле – романтик.

Чиссис присоединилась к мягкому дразнящему смеху Пипоу, так что он стереофонически доносился с обеих сторон. Человек в таком положении покраснел бы. Но дельфины не могут скрыть свои эмоции друг от друга и редко пытаются это сделать.

– Серьезно, – продолжал Ткетт. – Я буду сражаться с буйурами, потому что они намерены бесконечно держать нас в детском манеже, лишая права взрослеть и ,самим постигать устройство Вселенной. Магия, возможно, романтичней науки. Но наука честна... и она действует.

– А ты, Пипоу? Ты почему?

Последовала долгая пауза. Потом Пипоу ответила с поразительной злостью:

– Терпеть не могу все это королевско-волшебное дерьмо! Неужели кто-то должен править, потому что его отец был помпезным правителем? Неужели все птицы, рыбы и звери должны повиноваться тебе только потому, что ты знаешь тайные слова и не желаешь делиться ими с остальными? Или потому, что у тебя громкий голос, а твой эготизм сильней, чем у остальных?

– На Земле мы боролись за то, чтобы освободиться от таких нелепых представлений... или люди по крайней мере боролись. Они никогда не помогли бы нам, дельфинам, подняться к звездам, если бы предварительно не порвали с такими дурацкими представлениями.

– Хочешь знать, почему я буду сражаться с буйурами, Ткетт? Потому что там место для Молола и Заки. Один из них сейчас воображает себя суперменом, а другой – морским царем.

Три дельфина плыли молча, а Ткетт размышлял, что означает их решение. По всей вероятности, сопротивление окажется тщетным. Ведь буйуры невообразимо могущественны, да и готовились полмиллиона лет. И предложение их заставляет померкнуть все предыдущие искушения. Среди шести рас на берегу – да и в маленькой колонии дельфинов – многие предпочтут принять это предложение и станут помогать принудительно делать новый мир полным волшебных чудес.

У нас никогда не было такого врага, понял Ткетт. Такого, который пользуется нашей величайшей слабостью, предлагая осуществить все наши мечты.


Конечно, одну возможность они не стали обсуждать. Может быть, они видели только поверхностный слой гораздо более сложного плана... может быть, исключительно длинного и абсолютно несмешного розыгрыша.

Не важно, думал Ткетт. В любом случае нам нужно сражаться, иначе мы никогда не станем достаточно сильными и мудрыми, чтобы «понять» шутку. И никогда не сможем отплатить буйурам чем-то подобным. Не сможем, если они будут контролировать нас тайными рычагами, как волшебник из страны Оз.


На какое-то время их охватило настроение мрачной безнадежности. Все молчали, но сонарные пощелкивания всех троих объединялись и растворялись вдалеке. Возвращавшееся эхо словно приносило подтверждение моря о серьезности их положения.

Никаких шансов. Но все равно – удачи!

Наконец маленькая Чиссис прервала мрачное молчание: весь последний час она напряженно сочиняла собственный философский глиф тринари.

В каком-то смысле это было предуведомление: она готова вернуться к трудностям разумности.

В то же время глиф представлял собой ее манифест. Оказывается, у нее была другая причина бороться с буйурами. Причина, которую не выразили Пипоу и Ткетт, хотя у них она вызвала глубокий отклик.

И неясные туманы мечты,
И ослепительно яркое сияние дня
Предоставляют сокровища ищущему,
Дают возможность бесценных вдохновений.
Одно дает открытое, честное знание
И мастерство, творящее чудеса.
Но другое (столь же необходимое)
Переполняет душу и заставляет биться сердце.
Зачем нам их эрзац-магия?
Зачем нам их вымышленные чудеса?
Бог и Ифни создали космос.
Он полон чудес... давайте жить ради них!

Пипоу восхищенно вздохнула:

– Я не могла бы сказать лучше. К черту старых уродливых лягушек! Мы создадим свою магию!

Они устали, и солнце уже уходило за горизонт, когда увидели вдали очертания берега и уловили дельфинью болтовню. Но трое продолжали быстрое движение в шелковых водах Джиджо.

Несмотря на все свидетельства логики и чувств, день по-прежнему казался утром.

Послесловие

Я редко пишу две научно ориентированные «космические» книги подряд. Есть так много возможностей, так много декораций для рассказов, и мне нравится чередовать более «взрослые» романы с такими, где действие происходит на земле в почти вероятном будущем. Тем не менее моя серия романов о Возвышении, действие которых происходит в далеком будущем, оказалась достаточно популярна, что заставило меня недавно написать трилогию: «Риф Яркости», «Край бесконечности», «Небесные просторы». Вместе с тремя более ранними романами – «Прыжок в Солнце», «Звездный прилив» и «Война за Возвышение» – они рассказывают о многочисленных приключениях в гордом незабываемом стиле космической оперы... хотя я надеюсь, что к энергии и фантастическому порыву примешиваются и некоторые мысли.

На одном уровне в этих книгах рассматриваются моральные, научные и эмоциональные следствия «Возвышения» – попытки с помощью генетической инженерии ввести высших животных в нашу цивилизацию, придав им человеческие мыслительные способности. Этой концепции касались многие другие авторы (например, Г.Д. Уэллс, Пьер Буль, Мэри Шелли и Кордвайнер Смит), но все они подходили с одной стороны, полагая, что этот процесс приводит к печальным результатам: люди, наделяющие животных этим даром, сами безумны и заканчивают установлением грубых взаимоотношений «хозяин-раб» со своими созданиями.

Конечно, таков один из возможных (и презренных) исходов. В этих произведениях здоровая мораль. Но такой подход полностью выработан, поэтому я выбрал другой. Что, если когда-нибудь человек, ведя животных к разуму – а я верю, что когда-нибудь это осуществится, – будет руководствоваться моралью современного либерального общества? Исполненные возвышенной гипертерпимостью и насыщенной чувством вины тревогой, неужели мы сможем погубить своих клиентов добротой? Гораздо важнее то, что этот новый вид разумных существ столкнется с собственными реальными проблемами, даже если с ним будут хорошо обращаться. Приспособление будет тяжелым. Чтобы вызвать симпатию к тяжелой борьбе новых существ, совсем не обязательно изображать их рабство.

Когда я обдумывал концепцию Возвышения, мне пришло в голову, какой она может показаться чуждым существам, которые многие эпохи уже странствуют меж звезд, встречая бесчисленные предразумные жизненные формы и давая каждой из них толчок, создавая новые поколения звездных путешественников, которые то же самое Проделают с другими, и так далее. В результате возникла поразившая меня картина гигантской галактической культуры. Такая культура имеет огромные преимущества, но, возможно, склонна к своего рода культурному консерватизму – одержимости прошлым. Теперь предположим, что с этой обширной древней культурой сталкивается молодой клан землян, не только людей, но также дельфинов и шимпов. Как встретят новичков? Как будут с ними обращаться? И как будем реагировать мы?

В очень многих фантастических сюжетах предполагается необъяснимое состояние нарушения равновесия; люди неожиданно сталкиваются с чужаками, которые находятся как раз на нужном уровне развития, чтобы стать интересными соперниками или чужаками. Но на самом деле обычным состоянием будет состояние равновесия – равновесия закона и, может быть, смерти. Мы можем оказаться Первой Расой, как рассматривается в моем рассказе «Хрустальная сфера», или поздними пришельцами, как изображено в серии «Возвышение». Но в любом случае мы вряд ли встретимся с чужаками как с равными.

Моим вторым мотивом при создании этой серии была экология. То, что мы сейчас делаем на Земле, заставляет меня опасаться, что в галактике уже могут существовать районы «лесных пожаров» – экологических катастроф. Обычный фантастический сюжет изображает смелых поселенцев, кричащих: «Давайте завоюем Вселенную!» Дикий фронтир – весьма многообещающий образ, но безрассудное распространение может в считанные годы создать экопустыни. Если так уже случалось в прошлом, это могло бы объяснить, почему ученые не слышат в галактике ничьих голосов. Такого развития события можно было бы избежать, если бы что-то регулировало порядок освоения планет колонистами, заставляя их учитывать долговременные последствия. Вселенная Возвышения представляет одну возможность, как это могло бы происходить. Несмотря на всю свою непостижимость и временами отвратительность, мои галакты на первое место ставят сохранение планет, поселений и потенциала новой разумной жизни. В результате возникает шумная, драчливая Вселенная, однако заполненная многообразием, которого в противном случае не было бы.

Конечно, очень интересной была задача проникновения в головы шимпов и неодельфинов. Концепция Возвышения предоставляет автору почти неограниченные возможности. Если характеры кажутся излишне человеческими, то это естественный результат генетического и культурного воздействия, которое потребовалось, чтобы сделать их членами земной культуры. Но с этой безопасной почвы я продолжал свои исследования, обратившись к более древним и естественным инстинктам приматов и китообразных, одновременно облагораживающим и таким, которые могут привести в смущение гордого человека – так призрак древней дочеловечности иногда тревожит мужчин и женщин современной эры. В неодельфинах я в особенности старался объединить последние научные данные о моделях познания, свойственных китообразным, с моими собственными воображаемыми экстраполяциями их «культурной» и эмоциональной жизни.

Наконец, подобно любому хорошему сюжету, каждый роман о Возвышении имеет дело с борьбой добра и зла – или с неясной областью между этими двумя понятиями. Одна из концепций, которые я рассматривал в последнее время, заключается в коварном и высокомерном, но одновременно очень распространенном предположении, что слова важнее действий.

Столетиями идет спор между теми, кто верит, что идеи в своей сути опасны и пагубны, и теми, с другой стороны, кто считает, что мы можем вырастить из смелых детей зрелых взрослых, способных критически воспринимать и оценивать каждую идею с ее достоинствами и недостатками. Даже сегодня существуют политические течения, которые полагают, что некая элита (правая или левая) должна защищать массы от опасных образов и впечатлений. Те же самые люди часто учат, что «подумать о чем-то то же самое, что сделать это».

Очевидна связь с этим возрождения «волшебства» в фантастической литературе. Главные герои, обладающие магическими способностями, всегда лучше, сильнее и могущественнее других – не потому, что заслужили этот статус с помощью подготовки, стараний, споров, но потому, что некая истинно волшебная сила или власть поставила их выше остальных. В таких фантастических обществах сила либо наследуется, либо коренится во всепоглощающем эго сверхчеловека, в его способности все подчинять своей воле. С презрением отвергаются или забываются объединенные усилия профессионалов, которые принесли в этом столетии подлинные чудеса науки и свободы. Те, кто способен создавать волшебные слова, изображаются более могущественными, чем те, кто способен на дела, особенно если эти слова тайные, могущественные и, конечно, не подлежащие передаче простым невежественным крестьянам. Такой тип литературы отвергает принцип равенства западной цивилизации, обращаясь к более древним традициям, которые восхваляли и оправдывали власть элиты над народом.

В моем рассказе «Искушение» – ответвлении от сюжета «Края бесконечности» – мы сталкиваемся с древним зловредным представлением, с вечным искушением мысли, осуществляющей желания. Дельфины приходят к выводу, что можно объединить науку и искусство. Мы можем объединить честность с экстравагантным самовыражением. Мы не ограниченные существа.

Но до настоящего времени огромный вред причиняют те, кто считает, что главное – принуждение.

Не все субъективно. Главное – то, что в реальности. Главное – это истина. Это по-прежнему слово, обладающее глубоким смыслом.

Дэвид Брин

Роберт Силверберг Вечный Рим: Знакомясь с драконом Getting to Know the Dragon (перевод В.Ковалевского, Н.Штуцер)

Я добрался до театра в девять часов утра, почти за полчаса до назначенного мне времени, так как слишком хорошо знал о том, как жесток бывает Цезарь Деметрий в отношении непунктуальных людей. Но Цезарь, видимо, умудрился прибыть еще раньше. Я обнаружил Лабения - его личного телохранителя и главного собутыльника, - удобно расположившегося у входа в театр. Когда я подошел, Лабений скривился и сказал:

- Чего копался-то? Цезарь давно тебя ждет.

- Я пришел на полчаса раньше, - ответил я кисло. Нет смысла быть тактичным с такой личностью, как Лабений, или Поликрат, как мне следовало бы называть его теперь, когда Цезарь наградил нас новыми - греческими - именами. - А где он?

Лабений показал на открытые ворота и, подняв средний палец вверх, молча трижды ткнул им куда-то в небо. Я прохромал мимо него, не произнеся ни единого слова, и прошел сквозь ворота внутрь театра.

К моему разочарованию, я увидел фигуру Цезаря Деметрия на самом верху театра, в последнем ряду. Его тонкий силуэт резко выделялся на сверкающей голубизне утреннего неба. Прошло меньше шести недель с тех пор, как я повредил колено, охотясь с Цезарем на вепря где-то в глубине острова. Я и сейчас еще хожу на костылях, и ходьба, не говоря уже о карабкании по лестницам, была для меня делом весьма затруднительным. Но что поделаешь: вон он - стоит там на самой верхотуре.

- Итак, ты соизволил наконец явиться, Пизандр, - крикнул он. - Давно пора. А ну-ка побыстрее! У меня, тут есть кое-что интересное, и я хотел бы показать тебе это.

Пизандр!Прошлым летом Цезарь внезапно решил облагодетельствовать нас новыми греческими именами. Юлий, Луций и Марк потеряли свои честные римские именования и стали Эритеем, Идуменеем и Диомедом. Я, который был Тиберием Ульпием Драко, стал теперь Пизандром! Это последний крик моды при дворе Цезаря, который обретается по указу его отца Императора - вот тут в Сицилии. За этими греческими именами, как мы все считаем, должны будут последовать прически по греческим фасонам, греческие полупрозрачные одежды, липкие помады и введение в обязательном порядке мужеложства. Что поделаешь, Цезари развлекаются, как им заблагорассудится. Я даже не стал бы возражать, если б он дал мне какое-нибудь более героическое имя - Агамемнон, или Одиссей, или еще что-то в этом роде. Но Пизандр?! Пизандр из Ларанды был автором потрясающего эпического произведения по мировой истории - «Героические браки богов», так что со стороны Цезаря было бы вполне резонно назвать меня в его честь, раз я тоже историк. Был и еще один, куда более «ранний», Пизандр из Камира, который написал самую древнюю из известных нам версий подвигов Геркулеса. Но кроме того, был еще Пизандр - жирный и порочный афинский политикан, которого с безжалостным ехидством вывел в своей пьесе «Гиперболы» Аристофан. А мне случайно известно, что Цезарь особенно любит именно эту пьесу. Поскольку два первых Пизандра - деятели античности, известные только узким специалистам вроде меня, то я склонен подозревать, что, выбирая мне греческое имя, Цезарь имел в виду именно этот персонаж из произведения Аристофана. Я не толст, не порочен, но Цезарь обожает тыкать в наши души такими вот шуточками.

Это из той же оперы, что заставлять калеку карабкаться на самый верх театра. И я, спотыкаясь, начал преодолевать ступеньку за ступенькой крутую каменную лестницу, пролет за пролетом, пролет за пролетом, пока наконец не возник на самом верху и в самом верхнем ряду. Деметрий пристально всматривался вдаль, наслаждаясь изумительным видом Этны, возвышавшейся на западе, одетой в снежную шапку, на самой верхушке покрытой пятнами пепла, и с плюмажем черного дыма, поднимавшегося из кипящего чрева горы. От вида, открывшегося из верхнего ряда громадного театра Таормины, буквально дух захватывало, но мой дух уже и без того был перехвачен ковылянием по лестнице, так что у меня не было настроения восхищаться блистательным видом, расстилавшимся перед нами.

Цезарь опирался на каменный стол, стоявший на открытой площадке последнего ряда, где торговцы вином обычно во время антракта расставляли свои глиняные кувшины. На столе лежал невероятно большой свиток.

- Это моя карта перепланировки острова, Пизандр. Подойди посмотри и скажи, что ты об этом думаешь.

Это была огромная карта Сицилии, занимавшая почти весь стол. Можно сказать, в масштабе чуть ли не один к одному. Я сразу увидел большие красные круги числом около полудюжины, так и бросавшиеся в глаза. Всего этого я никак не ожидал, так как официальной причиной сегодняшней утренней встречи было обсуждение плана Цезаря по ремонту театра Таормины. К числу моих интересов относится и некоторое знание архитектуры. Но нет, нет, ремонт театра явно не был единственной заботой Цезаря.

- Это прекрасный остров, - произнес он, - но его экономика уже несколько десятилетий находится в застое. Я хочу дать ей толчок с помощью самой грандиозной строительной программы, равной которой Сицилия никогда не знавала. Например, Пизандр, вот тут - в нашей крошечной и симпатичной Таормине - ощущается острая необходимость в настоящем дворце для нашей фамилии. Вилла, в которой я живу все последние три года, очень мило расположена, но она, можно сказать, слишком скромна для резиденции наследника трона. Воистину так. Скромна. Тридцать или сорок комнат на самом краю скалистого утеса, нависшего над городом, открывают безукоризненный вид на море и вулкан. - Тут Цезарь постучал пальцем по красному кругу в верхнем правом углу карты, который охватывал место, занимаемое Таорминой в северо-восточной части Сицилии. - Предположим, мы превратим виллу в настоящий дворец, расширив ее и распространив на территорию обрывистого склона утеса. Подойди-ка сюда, я тебе покажу, что я имею в виду.

И я захромал за ним. Он подвел меня к той точке верхнего ряда театра, откуда открывался вид на портик виллы, и принялся рассказывать о, каскаде нескольких уровней дворца, состоящих из фантастических консольных платформ и гигантских смелых опор, благодаря которым территория дворца охватывала весь обрывистый склон вплоть до берега Ионического моря, лежащего далеко внизу.

- В этом случае мне будет гораздо удобнее добираться до пляжа, понимаешь? Что, если мы соорудим вот там - вдоль стены дворца - подъемник с укрепленной на нем кабиной, подвешенной на канатах? Тогда, вместо того чтобы пользоваться дорогой, я смогу спускаться на пляж, просто не выходя из дворца!

Я выпучил глаза, буквально не веря своим ушам. Такая конструкция, если она даже и может быть построена, потребует лет пятидесяти работы и обойдется в миллиард сестерций по меньшей мере. А может быть, и в десяток миллиардов.

Но и это было не все. Куда там!

- Затем, Пизандр, нам нужно будет придумать что-то со зданиями, предназначенными для приемов членов императорской семьи в Панормосе. - Его палец медленно полз на запад вдоль северного побережья Сицилии прямо к большому порту. - Панормос - это место, где любит останавливаться мой отец, когда приезжает сюда. Месту этому, однако, уже около шестисот лет и с удобствами там плоховато. Я хотел бы его снести до основания и на его месте построить точную копию дворца на Палатинском холме, дополнив его копией римского Форума, который расположится чуть ниже по склону. Отцу это должно понравиться: он чувствовал бы себя во время визита в Сицилию почти как дома в Риме. Есть еще идея обзавестись славным местечком в глубине острова, примерно там, где мы обычно охотимся. Для этого можно использовать старый дворец Максимиана Геркулеса, что неподалеку от Этны, но фактически он уже разваливается. Мы могли бы возвести на этом месте совершенно новый дворец, в византийском стиле, но сделать это надо осторожно, чтобы сохранить, разумеется, его великолепные мозаики… А затем…

Я слушал, совершенно окаменев от изумления. Идея Деметрия по оживлению сицилийской экономики сводилась к строительству по всему острову множества совершенно невероятных дворцов для императорской семьи. В Агридженто на южном берегу острова, например, куда члены этой семейки любили приезжать, чтобы полюбоваться находившимися там греческими храмами, и в расположенной неподалеку Силенунте Деметрий решил возвести точный дубликат знаменитой виллы Адриана на Тибре. Это чудо должно было стать чем-то вроде своеобразного туристского кемпинга. Правда, вилла Адриана - это что-то вроде небольшого городка, и для строительства в Агридженто ее двойника потребовалась бы целая армия мастеров и не меньше сотни лет. А на западной окраине острова Деметрий мечтал построить замок в грубом и примитивном гомеровском стиле (вернее, в том, что он считал гомеровским), так чтобы этот замок романтически прижимался бы к горной цитадели Эриче. Затем, в Сиракузах… Ну, то, что он собирался построить в Сиракузах, должно было разорить всю Империю. Разумеется, огромный новый дворец, затем маяк, побольше Александрийского, и еще Парфенон - вдвое больше настоящего. Потом там намечалась еще дюжина египетских пирамид, тоже более крупных размеров, и бронзовый Колосс на берегу, вроде того, что когда-то стоял в Родосе, и еще… Но я не могу перечислить вам весь список - боюсь, как бы меня не задушили слезы.

- Ну, Пизандр, что скажешь? Разве в мировой истории можно найти нечто подобное этой строительной программе?

Его лицо буквально сияло. Он очень красивый мужчина, наш Деметрий Цезарь, а в этот момент, преображенный своей идиотской идеей, он выглядел прямо-таки Аполлоном. Безумным Аполлоном. Так какова должна была быть моя реакция на то, что он только что вылил на меня? На то, что я считал собачьей чушью? Сказать, что я сомневаюсь, что в сокровищнице его отца хватит золота на финансирование такого идиотского проекта? Или что мы все помрем задолго до того, как строительство будет закончено? Отец Деметрия - Император Людовик, - когда назначил меня на службу своему сыну, предупредил насчет невероятно вспыльчивого характера последнего. Одно неверное слово, и я полечу вниз по этим крутым ступеням, по которым я только что с таким трудом взобрался наверх.

Однако мне известно, как следует вести себя с членами императорского дома, когда они разговаривают с тобой. Тактично, но не слишком елейно, я произнес:

- Этот проект наполняет душу восторгом, Цезарь. Я с трудом могу представить себе что-либо подобное.

- Точно! Никогда еще не было ничего подобного ему, не правда ли? Я войду в историю! Ни Александр, ни Сардана пал, ни сам Август Цезарь даже не пытались создать программу общественных работ такого масштаба… И ты, конечно, будешь главным архитектором этого проекта, Пизандр.

Если бы он лягнул меня в живот, я бы так не поразился.

- Я, Цезарь? Ты оказываешь мне слишком большую честь! В мои годы… Исторические исследования - вот главное мое занятие, мой господин. Конечно, я немного разбираюсь в архитектуре, но я никак не могу считать себя…

- Хватит! Зато я могу! Мне тут не нужна притворная скромность, ты понял, Драко! - Он вдруг почему-то стал обращаться ко мне по-прежнему. Мне это показалось весьма многозначительным. - Всем известно, какой ты знающий и ответственный человек. Ты маскируешься образом ученого только потому, как мне кажется, что так безопаснее. Но мне прекрасно известны твои реальные возможности и, когда я стану Императором, я намерен использовать их в полном объеме. Черта, присущая истинно великим Императорам, - окружать себя людьми, которые сами тоже велики, воодушевлять их и максимально использовать потенциальные возможности таких людей. А я уверен, что буду великим Императором. Как ты понял, через десять лет, через двадцать, или когда там еще, настанет моя очередь. Но я уже сейчас начинаю подбирать ключевых людей в свою команду. И ты будешь одним из них. - Он подмигнул. - Постарайся поскорее подлечить свою ногу, Драко. Я намереваюсь положить начало своему проекту строительством дворца в Таормине и хочу, чтобы ты его спроектировал, а это значит - нам с тобой придется поползать по этому утесу, отыскивая самые подходящие места. И я вовсе не желаю, чтобы ты тащился за мной со своими костылями. А не кажется ли тебе, Пизандр, что сегодня эта гора особенно прекрасна?

Не успел я три раза вздохнуть, как я уже опять успел превратиться в Пизандра!

Деметрий свернул свой свиток. Я было подумал, что пришло время обсудить проблему ремонта театра, но тут же понял, что Цезарь, ум которого воспламенен величием плана перестройки почти каждого крупного города в Сицилии, вовсе не собирается расходовать свои таланты на такую мелочь, как перенос засорившихся сточных труб, проложенных рядом с театром. Так, вероятно, поступил бы Бог, если б ему предложили выслушать чьи-то жалобы на нездоровье, скажем, на сломанное колено, тогда как его божественный интеллект занят совершенствованием новой болезни, с помощью которой он намерен извести одиннадцать миллионов желтокожих обитателей далекого Китая в конце текущего месяца.

Поэтому мы просто полюбовались видом на гору. Затем, когда я понял, что больше не нужен, то повернулся и, не упоминая о театральной проблеме, с прежней болью проделал путь вниз по лестнице. Когда я достиг земли, то услышал, что Цезарь снова окликает меня. На одно страшное мгновение я представил себе, что он снова хочет меня видеть и мне придется опять тащиться наверх. Но он просто пожелал мне счастливого пути. Цезарь Деметрий, конечно, спятил, но он вовсе не так уж жесток.


- Император ему никогда этого не разрешит, - сказал Спикуло, когда мы сидели в тот вечер за вином.

- Еще как разрешит! Он готов удовлетворить малейшее желание своего безумного сыночка. И самое большое - тоже.

Спикуло - мой старейший друг. Его имя ему очень подходит - такой маленький и колючий. Оба мы по происхождению испанцы. Оба вместе ходили в школу в Таррако. Когда я поселился в Риме и поступил на службу к Императору, так же поступил и он. Спикуло последовал за мной и в Сицилию. Я верю ему так, как не верю больше никому. Но вслух мы говорим друг другу самые ужасные вещи.

- Ну, для этого надо еще начать, - сказал Спикуло. - А кроме того, он никогда ничего не кончает. Ты же прекрасно знаешь, каков наш Цезарь. Шесть месяцев спустя после того, как здесь выроют первую яму для фундамента дворца, он решит, что начинать надо не здесь, а со строительства Парфенона в Сиракузах. Он возведет там три первые колонны и отправится в Панормос. А еще через месяц перепрыгнет еще куда-нибудь.

- Вот как? - говорю я. - И тогда какое мне дело до остального? Это ему придется выглядеть дураком, если он так примется за дело, а вовсе не мне. Я же всего-навсего только архитектор.

Спикуло прямо глаза вытаращил.

- Что такое? Ты что же, собираешься принять участие в этой истории, а?

- Цезарь возжелал воспользоваться моими услугами.

- И ты оказался таким кретином, что будешь делать все то, что он тебе прикажет, какой бы дуростью это ни обернулось? Угробить пять или десять лет своей жизни на идиотский проект сумасшедшего принца, чтобы похоронить весь этот богом забытый остров под горами мрамора? Позволить связать свое имя с его дурацким именем на вечные времена в качестве исполнителя задумок абсолютного психа? - Голос Спикуло вдруг зазвучал резким насмешливым фальцетом: - «Тиберий Ульпий Драко - величайший ученый нашего времени, по глупости забросил все свои ценнейшие научные изыскания, дабы отдать оставшиеся годы жизни исполнению плохо продуманной серии идиотских претенциозных проектов, ни один из которых никогда не был завершен, и наконец, в одно прекрасное утро был найден распростертым у подножия Большой Сиракузской пирамиды, откуда он спрыгнул, желая покончить жизнь самоубийством…» Нет, Драко! Не делай этого. Просто покачай головой и уйди.

- Ты говоришь так, будто у меня есть выбор.

Он поглядел на меня. Затем встал и захромал по патио к балкону. Спикуло с рождения калека - ему тогда вывернули левую ногу, так что ступня смотрит куда-то в сторону. Мое охотничье приключение его не на шутку рассердило, ибо я тоже стал хромать, что стало привлекать еще большее внимание прохожих к увечью Спикуло, когда мы с ним рядышком ковыляем по улицам. Гротескная парочка, выглядящая так, будто мы собрались на какую-то конференцию нищих.

Довольно долго Спикуло стоял там молча, свирепо пожирая меня взглядом. Была ночь, ярко светила луна, заливая сверкающим светом виллы богачей, сверху донизу покрывавшие склоны холмов Таормины. Так как молчание наше слишком затянулось, я, к собственному удивлению, обнаружил, что увлекся изучением очертаний фигуры Спикуло, напоминавшей большой черный треугольник, освещенный сзади ярким белым светом. Широкие мощные плечи, суживающийся к тонкой талии торс и жалкие кривые ножки. Все это венчала большая, похожая на огромный валун голова, дерзко посаженная на плечах. Если б сейчас у меня под руками были принадлежности для рисования, я бы тут же принялся делать набросок. Впрочем, я рисовал Спикуло и прежде. Много раз.

Наконец он очень тихо произнес:

- Ты меня удивляешь, Драко. Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя нет выбора? Просто уйди в отставку и уезжай в Рим. Император в тебе нуждается. Он отыщет другую няньку для своего сыночка-идиота. Ты же не думаешь, Драко, что Деметрий швырнет тебя в тюрьму, если ты откажешься от придуманной им работы? Или казнит, или сделает еще что-нибудь подобное?

- Ты не понял, - ответил я. - Я сам хочу получить эту работу.

- Даже если это сон кретина, описавшегося во сне? Может быть, горячка Цезаря заразительна?

Я улыбнулся.

- Конечно, я понимаю, насколько глупо все это выглядит со стороны. Но это не значит, что я не хочу попытаться осуществить то, о чем идет речь.

- Ах! - воскликнул Спикуло, до которого наконец дошло. - Ах вон оно что! Сидящий в тебе инженер жаждет водрузить гору Пелион на Оссу[5] только ради того, чтобы убедиться, что он способен проделать такой фокус! Ох, Драко, значит, Деметрий вовсе не такой сумасшедший, каким кажется, а? Тебя-то он понял распрекраснейшим образом! Есть только один человек в мире, у которого хватит глупости взяться за такую кретинскую работу, и именно он и оказался в Таормине в нужное время.

- Это скорее водружение Оссы на Пелион, чем наоборот, - сказал я. - Но ты прав. Да, Спикуло, конечно, я соблазнился. А потому какое мне дело, что идея безумна? И если всему этому суждено остаться незавершенным, так что? Во всяком случае, дело будет начато. Будут сделаны чертежи. Будут заложены фундаменты. И, надеюсь, ты не думаешь, что я в самом деле хочу посмотреть, как будут строить египетскую пирамиду? Или как построить дворец, который будет спускаться вниз по обрыву утеса на тысячу футов? Для меня это просто шанс, который выпадает раз в жизни.

- А как же твое жизнеописание Траяна VII? Ведь только позавчера ты, захлебываясь, говорил о документах, которые тебе должны переслать из архивов Севильи. Чуть ли не всю ночь напролет ты рассуждал о тех новых открытиях, которые скрываются там. Неужели ты бросишь это все из-за новой игрушки?

- Нет, конечно. Почему, собственно, один проект должен обязательно помешать другому? Я прекрасно могу работать над книгой по вечерам, а днем проектировать дворцы. И еще надеюсь продолжить рисование, писать стихи и сочинять музыку. Я думаю, ты просто недооцениваешь меня, мой старый друг.

- Что ж, пусть никто не скажет, что и ты виновен в том же грехе в отношении других.

Я пропустил это мимо ушей.

- Я приведу тебе еще один довод, а потом давай не будем возвращаться к этому вопросу, ладно? Людовику уже больше шестидесяти, да и здоровье у него не в лучшем состоянии. Когда он умрет, Деметрий станет Императором, вне зависимости от того, нравится это кому-нибудь или нет. И мы с тобой вернемся в Рим, где я превращусь в ключевую фигуру его администрации, и все научные и исследовательские ресурсы столицы окажутся в моем распоряжении. Если, конечно, я по недомыслию не отойду от Цезаря, пока он является только наследником трона, швырнув ему в физиономию его проект, чего ты, видимо, от меня добиваешься. Поэтому я беру эту работу. Смотрю на нее, как на инвестиции в будущую прибыль, выражаясь языком экономики.

- Как логично ты все излагаешь, Драко!

- Спасибо.

- Ну а предположим, Деметрий становится Императором, каковым благодаря черному юмору богов он действительно может стать в недалеком будущем. Разве не может быть так, что он захочет держать тебя в Сицилии, поручив завершать его великое деяние - заполнять этот остров подержанным архитектурным великолепием, и не возьмет тебя в Рим ко двору, дабы не мешать твоей священной для него деятельности? И что в этом случае ты будешь делать весь остаток жизни? Шастать по этому богом забытому острову, наблюдая за ходом строительства никому не нужных и бесполезных сооружений?..

Я решил, что с меня хватит.

- Послушай, Спикуло. Я готов пойти на такой риск. Цезарь уже сказал мне буквально следующее: когда он станет Императором, то будет использовать мои знания и способности куда более полно, чем это когда-либо делал его отец.

- И ты поверил в это?

- Он говорил искренне.

- О Драко, Драко! Я начинаю думать, что ты безумнее самого Цезаря!


Конечно, это был чистейший азарт. И я это прекрасно понимал. И Спикуло, вполне возможно, ничуть не ошибался, когда говорил, что я еще более безумен, чем бедняга Деметрий. Цезарь, в конце концов, не виноват, что он таким уродился. В его семье безумие - настоящее безумие - существует уже более столетия в виде серьезной умственной нестабильности: какой-то мозговой дефект вызывает у них непредсказуемые вспышки капризов и неуверенности.

Я же, наоборот, встречаю каждый новый день жизни с совершенно четкими представлениями о том, что буду делать. Я трудолюбив, надежен, обладаю превосходно отлаженным интеллектом, способным справиться с любой задачей, которую я перед ним поставлю. Это не бахвальство. Мои значительные достижения - факт, который невозможно опровергнуть. Я строил храмы и дворцы, я писал огромные картины и создавал великолепные статуи, я творил героические поэмы и исторические труды, я даже разработал чертежи летательной машины и уверен, что когда-нибудь построю ее и успешно испытаю. Есть еще много такого, что я храню в своем уме и надеюсь когда-нибудь осуществить. Есть совершенно секретные соображения, которые я записываю с помощью кода в своих блокнотах, пишу специально неразборчиво, левой рукой, пишу о вещах, которые могли бы изменить мир. Когда-нибудь я доведу эти вещи до совершенства. А сейчас я даже не готов намекнуть о них, потому и шифрую (как будто хоть кто-то может в них разобраться, даже если б я записал свои идеи так, чтобы их можно было прочесть!).

Можно, конечно, сказать, что своим интеллектом я обязан особой милости богов, и я не стану дискутировать с этой благочестивой идеей, но без хорошей наследственности тут тоже не обошлось. Мои огромные возможности - подарок предков, точно так же, как умственное убожество Цезаря Деметрия - «дар» его пращуров. В моих жилах течет кровь одного из наших величайших Императоров - провидца Траяна VII, который вполне мог бы носить титул Optimus Princeps - «Лучший из принцепсов». А кто предки Деметрия? Людовик! Марк Антоний! Валенс Акила! Что ж, они вовсе не из числа слабаков, в разные времена занимавших троны, но разве они не вели Империю по пути упадка и декаданса?

Разумеется, такова уж судьба нашей Империи - то и дело входить в периоды декаданса, но счастливый рок предопределил ей всегда обретать свежие источники возвышения и обновления именно в тот момент, когда такого рода ресурсы были остро необходимы. Вот почему наш Рим уже на протяжении 2000 лет является важнейшей мировой силой, и вот почему так будет и дальше: снова и снова, до конца времен, вечно, пока будет существовать наш мир, наша Империя обречена возрождаться в новом великолепии.

Смотрите. Восемнадцать столетий назад начался сложнейший период полного хаоса, и именно тогда Август дал нам имперскую форму правления, каковая служила нам верой и правдой и продолжает действовать и до сих пор. А когда кровь первых цезарей стала жижеть и к власти потянулись такие люди, как Калигула и Нерон, суля Риму самые разрушительные последствия, тут же явилось и лекарство в образе первого Траяна, а затем и Адриана, за которыми последовали столь же энергичные Антоний Пий и Марк Аврелий.

Еще один период смут и беспорядков закончился благополучно с помощью Диоклетиана, чья работа была завершена великим Константином, а когда мы снова с роковой неизбежностью через семьсот лет вошли в период, названный историками Великим Декадансом и Рим с легкостью пал перед нашими грекоязычными братьями с Востока, среди римлян с той же неизбежностью возникла фигура Флавия Ромула, который снова принес нам свободу. А вскоре на трон взошел Траян VII, при котором наши корабли поплыли по всем океанам, доставляя в Рим неисчислимые богатства, что привело к длительному периоду экспансии, известному нам под названием Ренессанса. Теперь, увы, мы снова в упадке, наше время с успехом можно назвать Вторым Большим Декадансом. В общем, подобные циклы могут повторяться бесконечно.

Мне нравится думать о себе, как о человеке эпохи Ренессанса, последнем человеке такого масштаба, рожденным по какому-то печальному и несправедливому стечению обстоятельств двумя столетиями позже своего времени и принужденном жить в этом кретинском декадентском веке. Это приятная фантазия и, по моим представлениям, есть немало доказательств, что она верна.

В том, что наш век- век упадка, сомнений нет. Один из важнейших признаков декадентства - любовь к беспредельной и безграничной экстравагантности, и нам незачем искать лучшего примера, чем тупой и наглый план Цезаря Деметрия перестроить всю Сицилию, превратив ее в монумент, увековечивающий его личное величие. Тот факт, что здания, каковые он повелевает мне возвести, почти без исключения являются копиями зданий, построенных в давние и менее претенциозные времена, только подчеркивает правильность моего тезиса.

К тому же мы переживаем развал центральной власти. Не только такие отдаленные провинции, как Сицилия или Персия, начинают действовать самостоятельно, причем заходят в своем самоуправстве очень далеко, но и Галлия, Испания, Далмация и Паннония, то есть практически чуть ли не задний двор Рима, следуют их примеру, демонстрируя независимость. А тут еще новые языки: куда делась наша чистая прекрасная латынь - становой хребет Империи? Она деградировала и стала основой для возникновения целой мозаики новых местных диалектов! Теперь любое захудалое местечко стремится обзавестись собственным говором. Мы - испанцы - говорим по-испански, у длинноносых галлов появилась носовая хрюкающая штучка, которую они называют галльским языком, тевтонские провинции вообще отвернулись от латинских корней и обзавелись примитивным, похожим на рыгание диалектом, который они именуют германским. И так далее. Да и у нас в Италии можно наблюдать, как настоящая латынь отступает перед бастардом, называемым «романским», который, правда, музыкален для слуха, но отошел от глубины и грамматического изящества латыни, которые делали ее царицей языков мира. И если латынь вообще исчезнет (как это уже случилось с греческим языком на Востоке), то как сможет выходец из Испании общаться с человеком из Британии, или с тевтоном, или с галлом, или с далматинцем, или с кем угодно еще?

Так как же не называть наше время декадентским, если в обществе бушуют подобные разрушительные центробежные силы?

Но можно ли всерьез говорить о том, что я - человек из эпохи Ренессанса, увязший в нашем жалком времени? На такой вопрос ответить не так-то просто. Обычно мы употребляем словосочетание «человек эпохи Ренессанса», имея в виду человека с невероятно глубокими и широкими интересами. В таком случае подобное определение ко мне полностью подходит. Но чувствовал бы я себя в своей тарелке, находясь в бесшабашном времени Траяна VII? Я обладаю широтой взглядов, свойственной эпохе Ренессанса, это так. Но обладаю ли я тем ярким, огненным, «ренессансным» темпераментом, или же я на самом деле застенчив, уныл и мелочен, как и все люди, окружающие меня? Не следует забывать, что люди Ренессанса были одновременно людьми Средневековья. Мог ли бы я таскаться по улицам со шпагой, сквернословить, как наемник-легионер, затевая ссоры при малейшей провокации? Имел бы я двадцать любовниц и пятьдесят сыновей-бастардов? И мечтал ли бы о том, чтобы оказаться на палубе крохотного судна, с потрескивающими бимсами, уплывающего куда-то за горизонт?

Нет, на таких людей я, надо думать, не слишком похож. У них были широко распахнутые души. Да и мир им казался тогда гораздо ярче и таинственнее, чем кажется нам, и они отзывались на его зов с романтической нетерпеливостью и бешеной энергией, каковые в наши времена даже представить себе невозможно. Да, я ухватился за предложение Цезаря, потому что оно пробудило во мне ту каплю лихорадочного романтизма, что течет в моих жилах и заставляет меня ощущать свою кровную связь с моим знаменитым предком Траяном VII, Траяном Драконом, опоясавшим весь мир своим беспримерным плаванием. Но что мне делать в нашем мире? Открывать новые миры, как это делал Траян? О нет, нет! Я буду строить египетские пирамиды, и греческие храмы, и виллы Адриана!

И все это уже делалось когда-то, делалось очень неплохо и нет никакой надобности делать то же самое вторично. А стало быть, не являюсь ли я таким же декадентом, как и прочие мои современники?

А иногда я задумываюсь о том, что бы делал сам Великий Траян, родись он в наше время, во времена Людовика Августа и его полоумного сына? Люди, обладающие широкой душой, сильно рискуют во времена, когда миром правят слабодушные. Мне самому пришлось приложить немало хитроумия, дабы вписаться в это время, обеспечить себе безопасность й свободу, но еще вопрос, обладал ли бы подобными способностями Траян? Не начал бы он шататься по городам с шумом и скандалами, как истинный сын Ренессанса, пока не пришло бы время расправиться с ним по-тихому в каком-нибудь темном закоулке, как с человеком, позорящим императорскую семью и отчасти все государство? Может, и нет. Возможно, как я предпочитаю думать, он пронесся бы как пылающая стрела сквозь эту пошлую тьму и, как он сделал это в собственное время, бросил бы свой сверкающий отблеск на весь мир.

Во всяком случае, вот он я - бесспорно мудрый человек, крепкий умом и телом, добровольно связавший себя с безумным проектом юного Цезаря только потому, что не сумел устоять перед техническими проблемами, которые открылись моему взору в этом проекте. Великолепный романтический жест или жалкий жест безумца? Очень вероятно, что Спикуло был все же прав, назвав меня большим психом, чем сам Деметрий. Любой нормальный разумный человек бежал бы от подобного предприятия, громко визжа от ужаса!


Не надо быть Кумской Сивиллой, чтобы предвидеть, что пройдет немало времени, прежде чем Деметрий снова заговорит со мной о своем проекте. Цезарь вечно порхает от одного увлечения к другому - это форма его заболевания. Через два дня после нашего разговора в театре он покинул Таормину для небольшого отдыха среди песчаных барханов Африки. Пробыл он там больше месяца. Поскольку мы с ним не сделали ровным счетом ничего, даже не осмотрели места строительства будущего дворца на обрыве утеса, не говоря уж о таких мелочах, как планировка, выбор дизайна и определение бюджета, то я выбросил все это дело из головы до возвращения Цезаря. Думаю, что в глубине души я питал надежду, что он обо всем позабудет ко времени возвращения в Сицилию.

Я воспользовался его отсутствием, чтобы продолжить свою работу, которая в эти дни занимала меня больше всего: жизнеописание Траяна VII.

По правде говоря, я этим исследованием увлеченно занимался уже почти восемь лет. В данный момент меня к нему вновь привлекли два обстоятельства. Одним было открытие в пыльных глубинах Морского архива Севильи кипы забытых дневников, которые предположительно могли принадлежать самому Траяну и велись во время его знаменитого путешествия. Вторым был несчастный случай со мной во время охоты на вепря, который на какое-то время приковал меня к костылям. Период вынужденного безделья дал мне возможность, хочешь не хочешь, снова вернуться к роли ученого.

До сих пор никто еще не отважился взяться за глубокое исследование невероятной карьеры Траяна. Это может показаться странным, учитывая нашу национальную традицию в области исторических трудов, которая восходит к туманным временам Невиса и Энния в период Республики и, конечно, Саллюстия, Ливия, Тацита и Светония в более поздние годы и Аммиана Марселина после них, Друсила из Александрии, Марка Андроника, а из более поздних - Луция Аэлия Антипатра, знаменитого хроникера, описавшего захват Рима византийцами во времена Максимилиана VI.

Но что-то надломилось в исторической литературе после того, как Флавий Ромул снова свел вместе две половины Империи в «2198 году от основания Рима». Может, причина в том, что во времена великих деятелей, а эпоха Флавия и двух следовавших за ним правителей была именно таким временем, все слишком заняты творением истории, так что писать ее просто некому. Именно в это я когда-то безоговорочно верил. А вот когда я сломал колено, то понял, что в любое время, каким бы напряженным и энергичным оно ни было, всегда есть кто-то, кто в силу определенных событий - болезней, изгнания и так далее - имеет достаточно свободного времени и вполне способен взять в руки перо.

И мне стало казаться более правдоподобным предположение, что во времена Флавия Ромула, Кая Флавия или Траяна Дракона публикация любых трудов о деяниях этих могущественных Императоров могла оказаться не слишком полезным для здоровья делом. Точно так же, как великолепный обзор жизни первых двенадцати Цезарей (я имею в виду едкую и великолепную книгу) был написан в период сравнительно мягкого правления первого Траяна, а не таких монстров, как Калигула, Нерон или Домициан, которые только что не сожгли своим дыханием всю страну. Так что со стороны историков периода царствования трех могучих монархов - выходцев из Испании было бы просто глупо писать что-либо, кроме чисто фактографических хроник общественных событий и принятых законов. Анализировать жизнь Цезаря - значит критиковать его. А это не всегда безопасно.

Каковы бы ни были причины, ни одной значительной книги о жизни потрясающего Флавия Ромула до Нас не дошло. Сохранились лишь фактографические хроники и бесстыдно подхалимские панегирики. Об истинной натуре сменивших его Императоров тоже известно весьма мало. О Кае Юлии Флавии почти ничего не известно, только сухие сведения, например, о месте рождения (как и Флавий Ромул, он происходил из Таррако в Испании, то есть из моего родного города) или о тех постах, которые он занимал до того, как взошел на трон. Что же до третьего великого испанца - Траяна VII (его прозвище было сходно с моим - Драко, только его он получил не по наследству, а заработал славными делами, гремевшими по всему миру: Дракон), то у нас тоже есть лишь перечень его самых славных и главных дел.

То, что никто в течение последовавших за его смертью двух столетий, не брался за его жизнеописание, нисколько не удивительно. Конечно, писать об уже умершем Цезаре более безопасно, это верно, но откуда мог появиться человек, достойный взяться за такое дело? Блистательный период Ренессанса слишком быстро сменился зарей промышленной революции. В это дымное и скучноватое время на первый план вышло умение «делать деньги», которое значительно опередило все, включая, науку и искусство. А теперь у нас на дворе стоит новый декаданс, когда один слабак за другим примеряет имперскую корону, а сама Империя распадается на конгломерат областей, у которых почти полностью отсутствует чувство лояльности к центральной власти. И все силенки, которые наши правители способны собрать, уходят на такие дурацкие дела, как строительство гигантских гробниц в стиле фараонов, но где-нибудь в Сицилии. Кто же в такой век может воспеть величие Траяна VII?

Что же, я могу!

В доказательство я готов привести довольно толстый манускрипт. Я воспользовался своим положением на императорской службе, чтобы рыться в полуподвалах римского Капитолия, вскрывал шкафы, находившиеся за семью печатями в течение двадцати столетий, вытаскивал на дневной свет официальные документы, само существование которых было давным-давно забыто. Я заглядывал в личные архивы, связанные с сенатскими слушаниями. Никому до этого не было дела, никто и глазом не моргнул. Я читал личные воспоминания высших судейских чинов. Рылся в докладах правительственных сборщиков налогов, налоговых инспекторов, рыночных надсмотрщиков, которые при всей своей незначительности и скуке являются поистине драгоценными: из их содержания можно извлечь чистое золото. И вот из всего этого Я добыл своего Траяна Дракона и его время… Я перенес их в нашу реальность, я оживил их - во всяком случае, в моем уме и на страницах еще не оконченной книги.

Какая же это была мощная фигура! Все годы своего долгого правления он был абсолютным воплощением силы, провидения, целеустремленности и энергии. Он стоял в одном ряду с нашими величайшими Императорами - с Августом, с первым Траяном, Адрианом, Константином, Максимилианом III - победителем варваров и со своим земляком и предшественником Флавием Ромулом. Долгие годы я провел, знакомясь с ним - знакомясь с Драконом, - и контакт с его великой душой, длившийся столь долго, насытил мои дни красотой и чистосердечием.


Так что же я узнал о нем, об этом великом Императоре, об этом Драконе Рима, о моем далеком предке?

Во-первых, что он был незаконнорожденным. Я прошелся частым гребнем по всем записям о браках и рождениях в Таррако и прилегающих к нему местностях Испании за период 2215-2227 .годов от основания Рима, чего вполне достаточно, и хотя я обнаружил целый ряд Драко в архивах налоговых инспекторов за эти же годы: Децимуса Драко, Нумериуса Драко, Сальвиниуса Драко и других, но ни один из них не был, по-видимому, официально женат и не родил наследника, которого он обязательно занес бы в списки родившихся. Стало быть, родители Траяна так и остаются неизвестными. Все, что я могу утверждать, так это то, что был такой Траян Драко, уроженец Таррако, который вступил на военную службу в Третий испанский легион в 2241 году. В те времена в армию обычно вступали лет восемнадцати, а значит, наиболее вероятная дата рождения - 2223 год. Однако, зная Драко так хорошо, как знаю я, я бы осмелился предположить, что в армию он попал моложе - лет в шестнадцать, а может, и в пятнадцать.

В те времена Империя юридически находилась под владычеством греков, но Испания, подобно большинству западных провинций, была практически независима. Константинопольским Императором в те дни был Лев XI, человек, превыше всего интересовавшийся пополнением своего дворца драгоценными произведениями искусства Древней Греции, а уж никак не тем, что происходит у него в западных провинциях. Номинально эти территории управлялись западным Императором - дальним кузеном Льва - по имени Никифорус Контакузен. Эти западные императоры периода владычества греков были лишь ленивыми марионетками, причем Никифорус - последний из их череды - отличался особой ленью, был даже хуже своих предшественников. Говорят, что в Риме его вообще никто не видел, так как все дни он проводил в комфортабельном поместье где-то под Неаполисом.

С гордостью хочу отметить, что восстание на Западе началось с Испании, а еще конкретнее - в моем родном городе Таррако. Отважный и динамичный Флавий Ромул, сын пастуха, который, по всей вероятности, был даже неграмотным, собрал целую армию таких же, как он сам, оборванцев, сверг правительство своей провинции и объявил себя Императором. Произошло это в 2193 году, когда Флавию было лет 25-30.

Никифорус - Император Запада - предпочел рассматривать испанское восстание как местный мятеж, и очень возможно, что слухи о нем даже не дошли до слуха Льва XI в Константинополе. Однако соседняя провинция Лузитания вскоре принесла присягу на верность вожаку мятежников, к ней присоединились остров Британия и Галлия, так что очень быстро все провинции Запада одна за другой нарушили свои клятвы верности беспомощному правительству Рима, и, наконец, Флавий победоносно вошел в столицу, занял Императорский дворец и послал отряд на юг, чтобы арестовать Никифоруса, которого он тут же отправил в ссылку в Египет.

К 2198 году Византийская Империя тоже пала. Лев XI совершил унизительное паломничество из Константинополя в Равенну, чтобы подписать договор о признании Флавия Ромула не только Императором Запада, но и монархом Востока. Флавий правил еще тридцать лет. Не удовлетворившись объединением двух частей Империи, он обессмертил себя вторым удивительным предприятием - совершил плавание вокруг южной оконечности Африки и доплыл до берегов Индии, а может, и до неизвестных земель, лежавших еще дальше. Он стал первым из Императоров-мореходов, подав благородный пример еще более знаменитому мореплавателю - Траяну VII, родившемуся два столетия спустя.

Мы - римляне - совершали славные сухопутные путешествия на Дальний Восток, в Персию и даже в Индию еще во времена первого Августа. Да и в период господства Восточной Империи византийцы нередко ходили под парусами вдоль западного побережья Африки в Аравию, а иногда даже в Индию. Но все это были лишь отдельные редкие экспедиции. Флавий же Ромул хотел наладить постоянные торговые связи с азиатскими землями. В свое знаменитое плавание он взял более тысячи римлян, которые доплыли с ним до Индии, и оставил их там, чтобы они основывали свои торговые поселения. С тех пор мы находимся в постоянном контакте с темнокожими народами этих далеких стран. И не только с ними. То ли Флавий, то ли один из его капитанов плавали из Индии в еще более далекие страны - Китай и Чипанго, где живут желтокожие люди. Вот таким образом и стали складываться коммерческие отношения, благодаря которым к нам стали поступать шелка и благовония, драгоценности и пряности, нефриты и слоновая крсть из этих таинственных стран, их корица, их изумруды, их рубины, их перец, сапфиры, кардамон, краски и духи.

Амбиции Флавия Ромула были воистину безграничны. Он мечтал о плаваниях на Запад к континентам Нового Света на другом берегу океана. За сотни лет до его царствования непоседливый Император Сатурнин предпринял дурацкую попытку завоевать Перу и Мексику - две великие Империи Нового Света, затратил на это гигантские денежные средства и потерпел сокрушительное поражение. Неудача этого предприятия так ослабила нас в военном и экономическом отношении, что двумя поколениями позже греки без всякого труда смогли установить контроль над всей Римской Империей. Из этого печального прецедента Флавий извлек важный урок: нам никогда не разбить эти бешеные народы Нового Света, но торговые контакты с ними установить желательно. Эту мечту он пытался осуществить чуть ли не с первых дней своего правления.

На троне его сменил другой испанец из Таррако - Кай Юлий Флавий - человек более благородного происхождения, нежели Флавий Ромул. Вполне возможно, что именно состояние этой семьи гарантировало успех восстания Флавия. Кай Флавий был в своем роде сильным человеком и хорошим Императором, но он правил в промежутке между такими мощными фигурами, как Флавий Ромул и Траян Драко, а потому представляется нам не новатором, а скорее деятелем, который упрочил уже достигнутое. На троне он пробыл с 2238 по 2253 год, продолжил политику своего предшественника, стимулируя морские путешествия, причем отдавал первенство Новому Свету, а не Африке и Индии. Кроме того, он старался крепить единство обеих частей Империи, чему Флавий Ромул уделял сравнительно мало внимания.

Именно в царствование Кая Флавия Траян Драко начинает приобретать известность. Его первые военные подвиги, видимо, связаны с Африкой, где он еще совсем молодым участвует в подавлении, мятежа, вспыхнувшего в Александрии, а затем в борьбе с разбойниками в пустынях, лежащих к югу от Карфагена, за что и получает свое первое воинское звание.

Чем Траян привлек внимание Кая Флавия, не совсем ясно. Вполне возможно, что этим он обязан своим испанским происхождением. В 2248 году мы уже видим Траяна командиром преторианской гвардии. Ему тогда было около двадцати пяти лет. Вскоре он получает звание трибуна, а потом и Консула, а в 2283 году, за год до смерти, Кай Флавий официально усыновляет Траяна и провозглашает его своим наследником.

Когда Траян Драко вскоре после этого надевает пурпур и под именем Траяна VII вступает на трон, впечатление такое, будто сам Флавий Ромул вновь появился на свет. На место надменного аристократа Кая Флавия приходит второй раз простой испанский мужик, исполненный той же невероятной жизненной энергии, которая катапультировала в величие Флавия Ромула; и снова весь мир, разинув рот, разглядывает его, а он громогласно хохочет.

Да, Траян - это действительно второй Флавий Ромул, только многократно увеличенный в масштабе. Они оба были крупными мужчинами, но Траян - просто гигант. Я - его отдаленный потомок - и то весьма высок. Волосы он носил длинные, они черной гривой падали ему на плечи и спину. Брови густые и смелые, глаза Сверкают, как у орла, голос гремит так, что его слышно от Капитолийского холма до Яникула[6]. Он мог одним глотком осушить кувшин вина, а потом сидеть, не ощущая никаких вредных последствий, К восьмидесяти годам жизни он имел пять жен (но, спешу я отметить, не одновременно) и бесконечное число любовниц. У него было двадцать законных сыновей, десятый из которых был моим предком, и такое число бастардов, что и по сей день его ястребиное лицо можно увидеть на любой улице любого города Империи.

Он был не только любимцем женщин, но и питомцем искусств, особенно скульптуры и музыки, и наук. Такие области, как математика, астрономия и механика, за время почти двухсотлетнего господства ленивых греков над землями Западной Империи впали в состояние глубочайшего упадка. Траян всячески способствовал их возрождению. Он перестроил древнюю столицу из края в край, он наполнил ее новыми дворцами, университетами, театрами, равных которым тут еще не бывало. Вероятно, полагая, что этого недостаточно, он переехал в провинцию Паннонию, где в небольшом городе Вении, что на реке Данубий, основал свою вторую столицу, с огромным университетом, несколькими театрами и колоссальным зданием Сената, который нередко назывался одним из чудес света. По мысли Траяна, Вения, хоть там и мало солнца, и дождей больше, и холода сильнее, чем в солнечном Риме, по своему положению была' чем-то вроде сердца Империи. Траян же не желал появления прежнего деления государства на западную и восточную части, хотя управлять такой огромной державой было трудно. Поставив столицу в самом центре страны, он получал возможность куда лучше присматривать за Галлией и Британией на западе, тевтонскими и готскими землями на севере, греческим миром на востоке, держа крепко в своих руках все бразды правления.

Сам Траян проводил в своей новой столице не так уж много времени, да и в Риме - тоже. Он постоянно перемещался с места на место, то заглядывая в Константинополь, чтобы напомнить азиатским грекам, кто у них император, то стрелой летел на север поохотиться на свирепых волосатых зверей в гиперборейских степях, то совершал поездки в Сирию и Египет, то ехал в свою родную Испанию, где превратил древний город Севилью в главный порт по организации плаваний в Новый Свет. Траян не ведал усталости. На двадцать пятый год своего правления, в 2278 году, он бесстрашно пустился в свое главное плавание, совершив свое величайшее деяние, благодаря которому его имя никогда не предадут забвению: путешествие вокруг света. Оно началось и окончилось в Севилье, как бы замкнув в единое кольцо все народы - цивилизованные и варварские, обитающие на земном шаре.

Существовал ли кто-нибудь до него, питавший столь же грандиозные замыслы? Ни в каких исторических материалах я не нахожу ничего похожего на мечту Траяна.

Никто, конечно, всерьез не сомневался, что Земля - это шар и что поэтому его можно объехать кругом. Здравый смысл подтверждает нам кривизну Земли, когда мы смотрим вдаль, а представление, что где-то там находится край земли, с которого неизбежно сваливаются смельчаки-мореходы, скрывшиеся за горизонтом, - все это всего лишь басни, сказки для маленьких детишек и ничего больше.

И нет никаких причин считать, что существуют какие-то непроходимые пламенные зоны в южных морях, как думали когда-то невежды: уже двадцать пять столетий прошло с тех пор, как корабли впервые обогнули Африку, и никто еще не видел никаких стен из огня.

Но даже самые отважные наши мореходы никогда не помышляли о плавании вдоль экватора, а уж попыток совершить это до Траяна, который повел свои корабли из Севильи, и подавно не было. Плавания в Аравию, Индию и даже Китай действительно имели место, плавания в Новый Свет - тоже. Сначала в Мексику, потом вдоль ее берега к югу до того узкого перешейка, который соединяет оба материка Нового Мира, а потом до самой Империи Перу. Мы даже знали о существовании второго Океана, который, возможно, даже больше, чем тот, что разделяет Европу и Новый Свет. На его восточный берег выходили империи Перу и Мексики, а на западном лежали Китай и Чипанго, а уж за ними - Индия. Но что находилось между ними - в самом центре этого Западного моря: империи, более мощные, чем Китай, Чипанго и Индия вместе взятые? И что если там лежит такая гигантская империя, которая способна затмить даже Императорский Рим?

Своей бессмертной славой Траян VII обязан несгибаемому упорству и страстной жажде познания, даже если она будет стоить ему жизни. Надо полагать, что он был абсолютно уверен в прочности своего положения на троне, если решился покинуть страну и вручить бразды правления своим приближенным на столь долгое время. А может, ему было решительно наплевать на возможность мятежей - так страстно желал он совершить свой подвиг.

Его пятилетнее путешествие вокруг света было, я полагаю, одним из самых замечательных событий мировой истории, сравнимым разве что с созданием Империи Августом и ее распространением почти на весь тогда известный мир при Траяне I и Адриане. Й именно оно, больше чем все остальные дела Траяна Драко, подвигло меня предпринять исследование жизни Траяна. В этом плавании он не основал никаких империй, способных соперничать с Римом, но зато он видел множество островных княжеств и королевств, разбросанных в Западном океане, чьи богатства так изменили наш образ жизни. Более того, сам путь, открытый Траяном, через южную оконечность южного континента Нового Света дал нам надежную связь со странами Азии в любом направлении, что делало нас неуязвимыми как для свирепых перуанцев и мексиканцев, так и со стороны воинственных обитателей Чипанго и невообразимо многочисленных китайцев.

Но, хотя мы и знакомы с общими аспектами плавания Траяна, дневник, который он вел во время путешествия и который, надо думать, содержит массу крайне интересных деталей, оказался недоступен на целые столетия. Вот почему я пришел в такой восторг, когда один из моих информаторов, роясь в каком-то укромном уголке Севильского управления морскими делами, совершенно случайно нашел этот дневник, о чем он и сообщил мне в начале года. Все эти долгие годы дневник пролежал в связке документов, относившихся к гораздо более поздним временам и к тому же мало интересным - счета за ремонтные работы и ведомости выплат заработной платы. Дневник мне доставили сюда в Таормину со специальным императорским курьером, на что понадобилось целых шесть недель, ибо пакет добирался до меня по суше всю дорогу от Испании до Италии - не мог же я подвергнуть столь превеликую драгоценность риску перевозки морским путем. Потом дневник шел ко мне через весь полуостров до самого его южного выступа - Бруттиума, затем через пролив паромом до Мессины и уж, наконец, ко мне домой.

Но был ли это тот богатый деталями подробный рассказ, которого я ждал с таким нетерпением, или сухой перечень навигационных отметок, широт и долгот, склонений компасной стрелки и так далее?

Узнать это я мог только тогда, когда дневник окажется в моих руках. И, как это частенько бывает, именно в тот день, когда пакет прибыл, Цезарь Деметрий вернулся из своего месячного свидания с Африкой. У меня хватило времени только на то, чтобы сорвать печати с довольно объемистого пакета и провести большим пальцем по обрезу толстой пачки потемневших от времени листов пергамента, как вдруг явился посланец Цезаря и сообщил, что Деметрий требует моего немедленного прибытия во дворец.

Цезарь, как я уже говорил, человек крайне нетерпеливый. Я задержался только для того, чтобы бросить взгляд на первые слова текста, следовавшего за титульным листом, и ощутить, как замирает сердце, узнавшее характерный, с наклоном влево, четкий почерк Траяна Драко, возникший перед моим восхищенным взором. Я позволил себе еще один беглый взгляд на открытую наугад, кажется, сотую страницу и увидел там абзац, говоривший о встрече с каким-то островным царьком. Да! Да! Это действительно был дневник плавания Императора!

Я отдал его мажордому моей виллы, сицилийцу по имени Панталоне, которому вполне можно было довериться, и довел до его сведения, что именно произойдет с ним, если за время моего отсутствия хоть одной страничке книги будет нанесен малейший ущерб.

А затем я направился во дворец Цезаря, расположенный на вершине холма, где и обнаружил самого Цезаря в саду, рассматривающим пару верблюдов, привезенных им из Африки. На Цезаре было надето нечто вроде одеяния жителей пустыни, снабженное капюшоном, а за поясом блестел изумительной красоты кривой меч. За пять недель отсутствия солнце так сожгло кожу на лице и на руках, что Цезаря легко было принять за араба.

- Пизандр! - завопил он, увидев меня. Я уже успел позабыть это дурацкое имя за время отсутствия Деметрия. Он широко улыбнулся, и его зубы сверкнули на темной коже лица, подобно путеводным звездам в глухую ночь.

Я произнес все положенные слова, выразив надежду, что путешествие было приятным, но он отмел все это в сторону одним мановением руки.

- Ты знаешь, о чем я думал, Пизандр, в каждую минуту моего путешествия? О нашем великом проекте, конечно! И знаешь, теперь я понял, что он еще далеко не доработан. Я решил… я думаю превратить Сицилию, когда стану Императором, в свою столицу! Зачем мне жить на холодном, продуваемом ветрами севере, когда я могу блаженствовать в непосредственной близости к Африке, к тем местам, которые, как я сейчас понял, я бесконечно полюбил! Так что мы с тобой должны построить здесь в Панормосе еще и здание Сената, и просторные виллы для всех высших чиновников моего двора, и библиотеку… Ты ведь знаешь, Пизандр, что на всем острове нет ничего, что заслуживало бы называться библиотекой? Но мы можем разделить пополам сокровища Александрийской библиотеки и одну половину перевезти сюда, как только будет готово здание, достойное хранить эти книги. И еще…

Но я избавлю вас от продолжения. Достаточно сказать, что безумие принца перешло в стадию безграничной гигантомании, и я стал ее первой жертвой, так как он тут же известил меня, что мы с ним не позднее сегодняшнего вечера отправимся в поездку По всему острову - из конца в конец - С целью поиска мест для строительства тех великолепных зданий, проекты которых взбрели ему в голову. Он собирался сделать для Сицилии то, что Август сделал в свое время для Рима, - превратить ее в чудо своего времени. Прежний план - начать проект строительством дворца в Таормине - был начисто позабыт. Сначала мы проедем от Таормины до Ликаты, расположенной на другом берегу, потом обратно - от Эричи до Сиракуз, останавливаясь в каждом селении между этими городами.

Так мы и сделали. Сицилия - остров большой, так что наша экспедиция заняла два с половиной месяца. Цезарь довольно приятный спутник: он может быть остроумен, он умен и весьма жизнерадостен, а то, что он псих, сказывается не всегда. Путешествовали мы со всеми удобствами, а мое еще не зажившее колено требовало, чтобы меня большую часть пути таскали в паланкине, что давало мне возможность ощутить себя каким-то античным потентатом вроде египетского фараона или Дария Персидского. Побочным эффектом этого неожиданно свалившегося на меня перерыва в моих исследованиях была невозможность в течение долгих недель возобновить знакомство с дневником Траяна VII, что буквально сводило меня с ума. Взять его с собой и по ночам изучать в своей спальне было слишком рискованно, ибо Цезарь был ревнив, и если бы он вошел ко мне без предупреждения и обнаружил, что я занят чем-то, что не имеет отношения к его проекту, он вполне мог бы вырвать у меня из рук дневник и швырнуть его в огонь. Поэтому я оставил дневник в Таормине, вручив его Спикуло, умоляя сохранить его даже ценой собственной жизни. И много ночей после этого, когда мы мотались туда и сюда по всему острову под все более раскаляющимся солнцем, ибо лето уже наступило, а Сицилия, как известно, лежит в южных широтах, я вертелся на моей постели, восстанавливая в воспаленном мозгу возможное содержание дневника и рисуя себе совершенно невероятные эпизоды путешествия Траяна, которые должны были вытеснить из моей головы реальность, заключавшуюся в том, что Цезарь Деметрий в своем проклятущем самовосхищении помешал мне познакомиться с этим документом. При этом, конечно, я знал, что реальность, если мне дадут шанс открыть дневник, будет бесконечно удивительнее того, что я пытаюсь вообразить.


Когда я наконец вернулся в Таормину, забрал дневник у Спикуло и за трое потрясающих суток, вряд ли смежив глаза хоть на мгновение, прочел и перечел каждое словечко в дневнике Траяна, обнаружил в нем наряду с рассказами об удивительном, прекрасном и невероятном много вещей, которые действительно не мог себе вообразить, но читать о которых было далеко не так приятно.

Хотя дневник был написан на кухонной латыни Средневековья, текст не представлял для меня особой трудности. Император Траян был отличным писателем, чей стиль, грубоватый и простой, но одновременно очень живой, напомнил мне о Юлии Цезаре - другом великом вожде, владевшем пером не хуже, чем мечом. Траян, видимо, писал дневник лично для себя, и мысль, что этот отчет будет представлять общественный интерес, ему даже в голову не приходила. Иначе говоря, то, что дневник попал в архив и там сохранился, следует считать невероятной удачей.

Повествование начинается еще с верфей Севильи, где пять кораблей оснащались для экспедиции Траяна. Все они невелики, самый большой имел всего 120 тонн водоизмещения. Траян приводит длинный список того, что было погружено в их трюмы. Оружие: 60 арбалетов, 30 фитильных аркебуз (это оружие тогда еще только-только появилось), несколько тяжелых пушек, дротики, длинные копья, щиты. Наковальни, плавильные тигли, точильные камни, кузнечные мехи, фонари, инструменты для строительства укреплений на новооткрытых островах корабельными плотниками и каменщиками, лекарства, мази, бинты, 6 деревянных квадрантов, 6 металлических астролябий, 37 компасных стрелок, 6 пар измерительных компасов. Для торговли и обмена с принцами островных царств: фляжки с ртутью, медные бруски, хлопок в кипах, бархат, шелка, хлопчатые ткани, кружева, тысячи колокольчиков, рыболовные крючки, зеркала, ножи, бусы, гребни, медные и бронзовые браслеты и так далее. Все это перечислено с дотошностью писцов. Список этот добавил новые черты к характеру Траяна Драко, о которых я и не подозревал.

И вот настал день отплытия. Вниз по реке Боэтис от Севильи до моря, потом быстрый переход до Канарских островов, где, однако, они не видели никаких гигантских псов, по которым были названы эти острова. И все же они обнаружили знаменитое Дождевое дерево, чей огромный раздувшийся ствол служил главным поставщиком влаги для жителей одного из островов. Полагаю, оно уже погибло, так как никто об этом дереве больше не сообщал.

Затем последовал бросок через море к берегам Нового Света, которому препятствовал почти полный штиль. Пересекли экватор. Исчезла с неба Полярная звезда. От жары плавился деготь в швах между досками, палубы раскалялись, как печи. Потом ветры усилились, и корабли быстро достигли берегов Южного континента в том месте, где он образует выступ в сторону Африки. Империя Перу тут власти не имеет. В этих местах живут смешливые голые люди, охотно питающиеся человеческим мясом. «Но только, - пишет Траян, - мясом врагов».

Траян вознамерился обогнуть этот материк - поразительное дело, особенно если учесть, что никому не было известно, как далеко он простирается на юг и какова природа там, куда придется заплыть кораблям. Вообще-то говоря, континент мог и не иметь южного окончания, так что морского пути на запад могло и не быть - просто бесконечная суша, тянущаяся вплоть до Южного полюса и блокирующая морской путь на запад. Кроме того, всегда существовала возможность наткнуться на сопротивление перуанских войск где-то в пути. И все же корабли поплыли на юг, заходя во все заливы в надежде, что именно тут и есть конец материка или же проход в море, лежащее по ту сторону суши.

Некоторые из заливов оказались устьями могучих рек, но дикие и воинственные племена, обитавшие вдоль рек, делали путешествие в глубь материка невозможным, да и сам Траян опасался, что огромные реки могут завести его на территории, контролируемые перуанцами, а вовсе не к морю, омывающему западный берег континента. И они плыли все на юг, все на юг, не упуская из глаз берег. Погода стояла жаркая. Но по мере продвижения к югу она стала портиться, небо скрывалось в тучах, задули ледяные ветры. Мореплавате л и уже знали, что к югу от экватора времена года противоположны нашим, что их зима приходится на наше лето, так что наступившая перемена погоды не показалась им чем-то странным.

Плывя вдоль берега, они обнаружили странных черно-белых птиц, которые не умели летать, но зато прекрасно плавали. Птицы были жирны и годились в пищу. Пути на запад все не было. Берег был пустынен и гол, казалось, он никогда не кончится. Град и снег мучили моряков, горы плавучего льда носились по мрачному морю, холодный дождь льдинкар Ми замерзал в бородах. Люди стали роптать. И хотя среди них находился сам Император, они открыто начали поговаривать о возвращении домой. Траян подумал, что его жизнь под угрозой.

Вскоре, когда установилась зима, да такая суровая, каких никто из моряков никогда еще не видывал, вспыхнул мятеж. Капитаны двух судов объявили, что они отделяются от эскадры. «Они пригласили меня встретиться с ними и обсудить ситуацию, - пишет Траян. - Ясно, что их целью было убить меня. Я послал на первый мятежный корабль пятерых верных людей, которые должны были передать капитану мое послание, а вторая лодка с двадцатью солдатами причалила к судну тайно. Когда первая группа поднялась на борт и мятежный капитан вышел на палубу, чтобы с ними поздороваться, мои посланцы его тут же убили. Сейчас же на борт поднялись и солдаты из второй лодки». Так был подавлен этот мятеж. Троих зачинщиков немедленно казнили, а одиннадцать участников высадили на берег сурового островка, где не росло ни единой былинки. Я, конечно, не думал, что Траян Драко отнесется к мятежником мягко, но то, с каким спокойствием он говорит о том, что обрек этих людей на страшную неминуемую смерть, буквально бросило меня в дрожь.

Путешественники снова поплыли вперед. В холодных землях юга они открыли расу нагих гигантов, достигавших, по словам Траяна, восьмифутового роста, и захватили пару в плен, надеясь доставить в Рим живыми. «Они ревели, как быки, и призывали на помощь демонов, которым Поклонялись. Мы посадили их в цепях на разные корабли, но они отказались брать пищу из наших рук и вскоре погибли».

Сквозь бури и зимнюю мглу плыли они на юг, но пути на запад все не было. Даже Траян стал подумывать, что ему придется отказаться от своей мечты. Море стало почти непроходимым из-за плавучих льдов, но тут мореплаватели наткнулись на еще одну колонию жирных бескрылых птиц, разбили на берегу лагерь, в котором и провели три месяца, что сильно истощило их запасы продовольствия. Когда погода стала улучшаться, хотя она и оставалась негостеприимной, они все же решили продолжить плыть на юг. Наконец они все же приплыли к тому, что сейчас называется проливом Траяна. Он расположен почти у самой южной оконечности материка. Траян послал одного из капитанов на разведку, и тот нашел, что пролив очень узок, но достаточно глубок для кораблей, что в нем очень высокие приливы и что вода на всем протяжении соленая. Это была не река, а путь к Западному морю!

Плавание по проливу было тягостным, суда двигались среди острых скал, в густом, почти непроницаемом для глаз тумане, по воде, которая то поднималась, то опадала, кипя пеной от одной стены пролива до другой. Однако на берегах уже появились деревья, горели огни костров. Наконец мореходы вышли в открытое море. «Небо было необычайно синим, облака курчавыми, как барашки, волны походили скорее на слабую рябь, сверкающую под огненным солнцем, чем на настоящие волны». Картина была такая мирная, что Траян дал новому океану название «Тихий» по причине его спокойствия.

План Траяна заключался в том, чтобы все время плыть на запад, так как при выходе в неисследованное море ему представлялось, что и Китай, и Чипанго расположены довольно близко от Южного материка Нового Света. На север плыть ему не хотелось, так как это должно было привести его к территориям зловещих перуанцев, а пять суденышек не могли противостоять мощной Империи.

Однако плыть сразу на запад оказалось невозможным из-за дующих здесь постоянных ветров и морских течений восточного направления. Поэтому Траян сначала направился на север, плывя в виду берегов и бдительно высматривая, не появятся ли признаки присутствия перуанцев. Солнце яростно палило с безоблачного неба, дождей не было вовсе. Когда корабли снова повернули на запад, оказалось, что в море не видно никаких островов и перед ними расстилаются лишь неоглядные просторы морской воды. По ночам загорались незнакомые звезды. Особенно ярким было созвездие из пяти очень ярких звезд, образующих крест. Оставшиеся запасы пищи быстро сокращались. Попытки ловить морскую рыбу провалились, и люди ели щепу с бревен и крыс, которых в трюмах развелось невероятное множество. Выдачу воды сократили до одного глотка в день. Теперь уже приходилось опасаться не мятежа, а поголовной смерти от голода.

Наконец корабли подошли к группе небольших островов. На них ничего не росло, кроме искривленных колючих кустарников. Но люди там все же жили: 15-20 человек - голых и разрисованных цветными полосами.

«Они встретили нас градом камней и стрел. Двое наших погибли. У нас не было другого выбора, как уничтожить их поголовно. А затем, так как у них не было никаких запасов еды, кроме нескольких жалких рыбешек и крабов, пойманных сегодня утром, а ничего похожего на еду не было ни на берегу, ни в море, мы зажарили тела убитых и съели их, иначе нам бы пришлось всем погибнуть от голода».

Не могу сказать, сколько раз я прочел и снова перечитал эти строки в надежде найти там еще что-то, кроме того, что там было сказано. Но каждый раз они оставались теми же.

На четвертый месяц плавания через Тихий океан появились новые острова, на этот раз куда более благодатные, где местные туземцы выращивали что-то вроде фиников, из которых они пекли хлеб и делали вино и масло. Росли у них еще ямс, бананы, кокосы и другие тропические растения, с которыми мы теперь так хорошо знакомы. Некоторые островитяне были настроены дружелюбно, но большинство - нет. Дневник Траяна становится коллекцией жестокостей. «Мы убили их всех, мы сожгли их деревню, чтобы дать урок их соседям. Их имущество мы погрузили на свои корабли». Такими фразами дневник просто пестрит. И ни одного слова сожаления. Такое впечатление, что вкус человеческого мяса превратил их самих в страшных чудовищ.

За этими островами снова огромные пространства пустоты. Теперь Траян уже понял, что «Тихий» - гигантский океан, чьи размеры просто невообразимы, что по сравнению с ним море, разделяющее Европу и Новый Свет, - просто озеро. После еще нескольких рвущих сердце недель плавания по безлюдным просторам появилась большая островная группа, которую они Назвали Августинскими. Семь тысяч больших и маленьких островов образовывали огромную дугу длиной чуть ли не в тысячу километров. «К нам явился вождь - великолепная фигура, с лицом, украшенным татуировкой, в хлопчатой рубахе, обшитой шелком. В руке он держал дротик, за поясом был кинжал из бронзы с золотой инкрустацией. Был и щит, тоже сверкавший желтым металлом. Еще на вожде горели золотые серьги и такие же браслеты». Его подданные натащили пряностей: кардамона, корицы, имбиря, орехов, муската - в обмен на всякие побрякушки, которые римляне привезли с собой. И еще рубины, алмазы и золотые самородки. «Моя цель достигнута, - пишет Траян, - в центре огромного океана мы нашли сказочную Империю».

Которую они и начали захватывать самыми варварскими методами. Хотя в начале отношения римлян с туземцами Августинских островов были вполне дружелюбны, римляне показывали им песочные часы, компасы, забавляли пушечной пальбой и даже любительскими поединками гладиаторов, где воины в броне сражались С другими, вооруженными лишь сетями и трезубцами. Но потом дела пошли хуже. Некоторые матросы Траяна, напившись пальмового вина, стали хватать туземок и насиловать их с таким бешенством, какое пробуждается в мужчине, уже целый год не прикасавшемся к женской груди. Женщины, повествует Траян, сначала ничуть не возражали, но моряки действовали так грубо и так жестоко, что посыпались жалобы, начались ссоры, так как мужчины-туземцы встали на защиту своих женщин (некоторым из них еще не было и десяти лет), и в конце концов произошла Настоящая кровавая бойня, достигшая кульминации, когда был убит доблестный вождь острова.

Этот раздел дневника читать просто невозможно. С одной стороны, он содержит множество чрезвычайно увлекательных сведений, касающихся обычаев островитян, как, например, о приношении старухами в жертву свиней, когда старухи пляшут, воют в камышовые дудки, а потом раскрашивают жертвенной кровью лбы мужчинам, или о том, что мужчины всех возрастов протыкают свои половые органы золотыми или Оловянными брусочками толщиной с гусиное перо. Все это написано столь живо и сопровождается таким множеством ярких деталей, что ты начинаешь чувствовать себя пришельцем из другого мира. Но тут же мы находим рассказы об убийствах туземцев, о бессовестных истреблениях их по самым незначительным поводам, о плаваниях от одного острова к другому, где римлян встречают с миром, но затем очень быстро начинаются насилия над женщинами, убийства и грабежи.

И кажется, что Траяна все это нисколько не трогает. Страницу за страницей он заполняет подобными ужасами, причем описывает их тем же самым холодным и спокойным стилем, как будто они совершенно естественны и являются неизбежным следствием столкновения двух разных культур. Мои собственные чувства растерянности и ужаса, испытанные при чтении, отчетливо показывают мне, насколько наше время отлично от времени Траяна и как мало у меня оснований считать себя человеком эпохи Ренессанса. Траян рассматривал жестокость своих людей как, в лучшем случае, достойную сожаления необходимость. Я же смотрю на нее как на нечто чудовищное. И прихожу к выводу, что одна из важнейших и глубочайших причин упадка нашей цивилизации лежит в нашем презрении к. насилиям такого рода. Мы все еще римляне, мы все еще не приемлем беспорядка, мы все еще не утратили своего воинского искусства, но когда Траян Драко с олимпийским спокойствием рассуждает о применении пушек против луков и стрел, или о предании целых деревень огню за мелкое воровство, или об удовлетворении похоти его мореходами путем использования маленьких девочек, так как им просто лень отыскивать старших сестер этих малышек, я чувствую, что мне есть что сказать в защиту нашего декаданса.

На протяжении всех трех дней и трех ночей, пока я читая дневник, я не видел никого - ни Спикуло, ни Цезаря, ни женщин, с которыми я делил скуку лет, проведенных в Сицилии. Я читал до тех пор, пока не начинала кружиться голова, но остановиться не мог, хоть иногда и приходил в ужас от прочитанного. Теперь, когда безлюдная часть океана осталась позади, на горизонте все время возникали новые группы островов, уже не относившихся к Августинским, а лежавшие западнее или южнее их. Их было множество, ибо хотя, в том океане и нет континентов, но зато существуют длинные островные цепи и острова, которые иногда превосходят Сицилию или Британию по величине. И снова шли рассказы об изукрашенных золотом и павлиньими перьями лодках, в которых сидели вожди островов, привозившие богатейшие дары, или о рогатых рыбах и устрицах величиной с овцу, или о деревьях, чьи листья, упав на землю, тут же встают на крошечные ножки и торопливо убегают прочь, или о королях, которые зовутся раджами и с которыми можно разговаривать только с помощью трубок, вставленных в стены дворцов. Острова пряностей, острова золота, острова, жемчугов - чудо за чудом, - и все они были захвачены и прикованы никому не известным Императором прочными цепями к великому Вечному Риму.

Наконец эти странные островные государства уступили место более знакомым странам, ибо на горизонте уже маячила Азия и берега Китая. Здесь Траян сделал долгую остановку, обменивался дарами с китайскими властителями и даже позаимствовал у них тех китайских мастеров в искусстве книгопечатания, изготовления пороха и производстве тончайшего фарфора, чьи навыки и умение, когда эти мастера прибыли в Рим, дали такой мощный толчок новой эре процветания и развития, которую мы именуем Ренессансом.

Траян посетил также Индию и Аравию, где тоже грузил на корабли сокровища, а затем спустился глубоко на юг вдоль побережья Африки и поднялся на север вдоль ее противоположного берега. Это был тот самый путь, которым пользовались наши более ранние мореходы, но он плыл им с востока.

Когда Траян обогнул южную оконечность Африки, он понял, что цель достигнута, шар земной он обогнул, и тотчас поспешил вернуться в Европу. Первой он увидел юго-западную оконечность Лузитании, потом поплыл вдоль южного берега Испании и, наконец, все пять его кораблей вошли в устье реки Баэтис и достигли точки отплытия - города Севильи. «Эти моряки воистину достойны вечной славы, - заключает Траян. - Они совершили куда более значительный Подвиг, нежели древние аргонавты, отплывшие с Язоном на поиски Золотого Руна. Наши славные корабли пересекли Океан, плывя к Южному полюсу, потом повернули на запад и следовали этим путем так долго, что прибыли на Восток, а оттуда опять на запад, но не плывя назад, а все время вперед, пока не обошли весь земной шар, чудесным образом приплыв в родную Испанию, в тот самый порт, откуда ушли в плавание, - в Севилью».

А потом идет совершенно удивительно примечание. Траян делал записи в своем дневнике ежедневно. По его расчетам, дата его возвращения в Севилью приходилась на 9 января 2282 года. Однако, когда Траян сошел на берег, ему сказали, что это 10-й день, января. Плывя все время на запад и обогнув земной шар, моряки где-то потеряли один день. Это событие оставалось тайной до тех пор, пока астроном Макробий Александрийский не указал, что время солнечных восходов изменяется на 4 минуты с каждым градусом долготы, так что сумма этих изменений на все 360 градусов составляет 1440 минут, или целый день. Это явилось отличным доказательством, если допустить, что нашелся кто-то, посмевший усомниться в словах Траяна, что его флот обогнул весь земной шар и достиг странных островов в неизведанном море. Сделав это, он открыл крышку ларца с дивными дивами, которыми великий Император пользовался на протяжении тех двадцати лет державного правления, что выпали ему на долю вплоть до смерти, случившейся на восьмидесятом году его долгой жизни.

И что же? Вы полагаете, что я, получив доступ к ключевому документу царствования Траяна VII, немедленно бросился к столу, чтобы закончить описание его невероятной жизни?

Нет и нет! И вот почему.

Через четыре дня после того, как я кончил читать дневник и моя голова все еще гудела от того, что я из него узнал, из Италии прибыл вестник, сообщивший, что Император Людовик Август умер в Риме от апоплексического удара, а его сын Деметрий сменил его на троне под именем Императора Деметрия II Августа.

Случилось так, что, когда это известие было получено, я находился у Цезаря. Он не высказал ни горя по поводу смерти отца, ни радости по поводу, своего внезапного возвышения и вхождения во власть. Он просто слегка улыбнулся, уголок его губ чуть дрогнул, и он сказал мне:

- Что ж, Драко, похоже, нам придется укладывать вещички для новой поездки, хотя мы с тобой еще не отдохнули от предыдущей.

Я никогда не верил, впрочем, как все прочие, что Деметрий когда-нибудь станет Императором. Все надеялись, что Людовик отыщет предлог, дабы обойти это. Например, отыщет неизвестного нам незаконного сына, проживавшего все эти годы в Вавилоне или в Лондоне, вызовет его сюда и передаст ему первенство. В конце концов, разве не Людовик, который не желал быть свидетелем кривляний своего сыночка, отправил того в Сицилию три года назад, запретив ему ступать на материк, но разрешив удовлетворять в ссылке любые свои прихоти?

Теперь ссылка кончилась. И в ту же секунду пришел конец и проекту Цезаря облагодетельствовать Сицилию.

Похоже было, что такого плана вообще никогда не существовало.

- Ты будешь заседать среди моих министров, Драко, - сказал мне новый Император. - Я предполагаю сделать тебя Консулом в первый же год своего правления. Обязанности прочих Консулов я возьму на себя. А еще ты получишь портфель Министра Общественных Работ, так как столица наша, вне всякого сомнения, нуждается в украшении. В уме я уже разработал проект нового дворца, да и обветшалый Капитолий, надо полагать, нуждается в обновлении., Кроме того, мне кажется, что существуют несколько весьма любопытных заморских богов, которые с удовольствием обрели бы себе храмы, возведенные в их честь, а затем…

Если бы я был Траяном Драко, я в эту минуту наверняка прикончил бы этого психа Деметрия и сел бы на его трон как ради Рима, так и ради себя самого. Но я всего лишь Тиберий Ульпий Драко, а не Траян с похожим прозвищем. Так что Деметрий стал Императором, а все остальное вы знаете не хуже меня.

Что же касается моей книги о Траяне Драконе… что ж, может, я и завершу ее когда-нибудь, если у Императора иссякнет запас проектов, которые я должен для него разрабатывать. Я, правда, сомневаюсь, что такое может случиться, а если и случится, то не уверен, что именно такую книгу я хотел бы дать нашей широкой публике теперь, когда дневник о кругосветном плавании уже прочтен. Если бы я должен был написать об этом грандиозном событии, венчающем карьеру моего предка, то осмелился бы я сказать о нем всю правду? Думаю, нет. И я ощущаю облегчение от того, что моя неоконченная рукопись книги все еще покоится в ящике стола. Главной целью моего исследования было выяснение истинной натуры моего царственного родича - Дракона. Но я, видимо, копнул слишком глубоко и познакомился с ним ближе, чем следовало.

Дэн Симмонс Песни Гипериона: Сироты Спирали Orphans of the Helix (перевод М.Левина)

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

ПЕСНИ ГИПЕРИОНА

Четыре книги «Гипериона» охватывают более тринадцати столетий, десятки тысяч световых лет, свыше трех тысяч страниц, расцвет и упадок двух великих межзвездных цивилизаций и больше мыслей, чем можно натрясти с саженца познания. Иными словами, это — космическая опера.

Как сказал обозреватель газеты «Нью-Йорк таймс», «Да, „Восход Эндимиона“, как и три предыдущие книги, — полнокровный роман действия, насыщенный стычками и космическими баталиями по всем стандартам „космической оперы“, но отличающийся тем, что на карту поставлено ни больше ни меньше, чем спасение человеческой души».

Спасение человеческой души — в том смысле, что нужно найти самую суть того, что делает нас людьми. Эта тема вплетена во все мотивы космических баталий, темных веков, новых сообществ и прихода нового мессии.

* * *

В «Гиперионе» мы встречаемся с семью паломниками на пути сквозь миры Великой Сети к Долине Гробниц Времени на планете Гиперион. Воистину по Чосеру, шестеро паломников (седьмой долго не протянул) рассказывают друг другу поучительные истории, поясняя причины, побудившие их отправиться в паломничество. Они идут через Травяное море, преодолевая препятствия, к Шрайку — полумифическому смертоносному существу из Гробниц Времени, частично машине, частично — божеству, ангелу мщения: сплошь колючки и шипы, когти и зубы. Интрига в том, что лишь один из паломников получит от Шрайка то, о чем попросит, остальные погибнут. Из их историй мы узнаем о Техно-Центре, об Искусственном Интеллекте, вышедшем из-под контроля людей с разрушенной (или похищенной) Старой Земли; о войне между Гегемонией и адаптировавшимися к космосу Бродягами, некогда бывшими людьми, об открытии — и отвержении — отцом иезуитом гибрида-симбионта, называемого крестоформом, симбионта, способного производить воскрешения. Книга завершается прибытием паломников в Долину Гробниц Времени.

«Падение Гипериона» начинается там, где закончился «Гиперион», но техника повествования и структура текста уже иные: они следуют Джону Китсу в его темах личностей — и видов, — которые не хотят уступать свое место в ходе вещей, когда эволюция говорит им, что пора уходить; Паломники из первой книги выясняют, что судьбы их не так просты, как им думалось: Гробницы Времени открылись, таинственные послания и посланцы из будущего показывают им, что битва за душу человека продолжается много столетий; Шрайк сеет опустошение, но никого не убивает и не выполняет ничьей просьбы; сложное межзвездное сообщество Гегемонии с Великой Сетью рассыпается под ударами межзвездной войны, как муравьиная куча, — хотя так и неясно, идет эта война между Гегемонией и Бродягами или Человечеством и Техно-Центром. Одна из паломниц, Ламия Брон, беременна от своего любовника — кибрида Джона Китса, сотворенного Техно-Центром, и ходят слухи, что родить она должна Ту-Кто-Учит, грядущую мессию. Другой паломник, воин Федман Кассад, уходит в будущее, чтобы в битве со Шрайком встретить свою судьбу. Третий, Сол Вайнтрауб, спас свою дочь, но должен теперь идти с ней сквозь Гробницы Времени к их общей судьбе, вплетенной в мозаику будущего. Четвертый паломник, Консул Гегемонии, улетает на своем корабле, в ИскИне которого живет сущность Джона Китса, чтобы исследовать развалины Гегемонии. Пятый, священник, умирает, и вместо него крестоформ воскрешает погибшего отца-иезуита, который становится папой обновленной католической церкви. Последний выживший паломник, семисотлетний поэт Мартин Силен, рассказавший всю эту историю, нисколько не изменился — он все так же похабен и язвителен.

Действие «Эндимиона» начинается через 274 года после падения Порталов. Все пошло к чертям, как это обычно и бывает в так называемых Темных Веках между эпохами империй, но Империя Пасема — империя так называемой возрожденной католической церкви — простирает свое господство почти на все миры бывшей Гегемонии. Церковь — и Империя — управляют гражданами, сохраняя за собой монополию на воскрешение. Мало кто знает, что Церковь вступила в Фаустову сделку с глубоко скрывшимся ныне Техно-Центром, чтобы с помощью симбионтов-крестоформов возвращать своих чад к жизни и послушанию. И тут на сцене появляется мессия одиннадцати лет от роду — девочка Энея, дочь Ламии Брон, сбежавшая на три столетия вперед сквозь Гробницы Времен. Теперь вся Священная Империя Пасема охотится за ней, а Церкви и Техно-Центру абсолютно необходимо ее уничтожить. Все еще живой — и столь же похабный и язвительный — поэт Мартин Силен поручает Раулю Эндимиону — бывшему солдату, приговоренному к казни, — спасти девочку и доставить ее туда, куда она пожелает, на корабле Консула. Почти весь «Эндимион» — сплошная погоня сквозь человеческую вселенную. Пасем преследует беглецов, Рауль, Энея и синекожий андроид А. Беттик спасают свою жизнь, а заодно и будущее человечества. Их преследует созданная Техно-Центром, выпущенная на волю Церковью чудовищная женщина Радаманта Немез, рядом с которой Шрайк смотрится учителем воскресной школы. В финале «Эндимиона» Рауль, Энея и раненый А. Беттик добираются до Старой Земли — не погибшей, как выяснилось, а похищенной, перемещенной в Малое Магелланово Облако теми, кого знают лишь под именами Львы, Тигры и Медведи. Итак, все трое — Энея, Рауль и А. Беттик — остались в Таллиесин-Уэсте у Фрэнка Ллойда Райта — старого архитектора, и юная Энея сделалась его ученицей.

События «Восхода Эндимиона» начинаются четыре года спустя. Энея которой исполнилось шестнадцать, знает, что должна вернуться в Империю Пасема и стать там Той-Кто-Учит. Рауль, ее друг и защитник, этого не хочет. Идея мученической гибели — особенно для его любимой Энеи — абсолютно его не привлекает. Энея посылает Рауля первым через Портал, но за время его путешествия, занявшего для Рауля чуть больше месяца, Энея стала старше на пять лет — следствие эффекта сокращения времени для Рауля, проделавшего часть пути на старом корабле Консула. Когда Рауль вновь встречает Энею, она уже взрослая женщина, которая вполне свыклась с ролью Той-Кто-Учит. За ней по-прежнему охотится Империя Пасема. По-прежнему ищет ее смерти Церковь. Кроме страшной Радаманты Немез, еще три столь же неимоверно могущественных и чудовищных создания рвутся убить ее. А Рауль и Энея, встретившись на планете Тянь-Шань, становятся любовниками. Но Раулю, повествователю последних двух книг, это не приносит безмятежного счастья: его преследует мысль о том, что Энея, его возлюбленная, как и было предсказано, должна стать мессией. Рауль — не самый умный персонаж в этом повествовании, но он непоколебимо верен и постоянен в любви, и ему хватает ума понять, какова бывает судьба мессий.

«Восход Эндимиона» завершается трагедией, пыткой, смертью и разлукой, за которыми — не чудом, но неизбежно — наступает великое просветление и воссоединение Рауля с Энеей. Империя Пасема убила ее — но невольно вызвала собственное падение в Момент Сопричастности Энеи, когда все люди на всех планетах увидели проблеск истинной сущности Священной Империи, Церкви, крестоформа и паразитического Техно-Центра; но за «пять пропавших лет», пока Рауль странствовал, Энея с помощью Шрайка ушла во времени вперед и провела год одиннадцать месяцев неделю и шесть часов на Старой Земле с Раулем. Земля была эвакуирована, вычищена, обновлена и возвращена на свое законное место в Солнечной системе Львами, Тиграми и Медведями.

Мартин Силен, поэт и постоянный персонаж всех книг, умирает через несколько часов после венчания Рауля и Энеи. Последние слова поэта обращены к кораблю Консула, который тоже прошел через тысячу лет и четыре толстые книги:

«До встречи в аду, Корабль».

В финале «Восхода Эндимиона» все тот же загадочный Шрайк стоит на страже над могилой Мартина Силена на Старой Земле. Благодаря самопожертвованию Энеи люди освободились, чтобы «постичь язык мертвых», и обрели способность странствовать, то есть телепортироваться самостоятельно куда угодно. Рауль с Энеей улетают на древнем ковре-самолете — улетают, чтобы провести свой медовый месяц на пустой и девственной Старой Земле — «нашей древней планете…, нашей новой планете…, нашей первой и будущей и чудеснейшей из планет». 

Дэн Симмонс

* * *

Огромный спин-корабль транслировался из пространства Хоукинга в море переливов красно-белого сияния двойной звезды. 684 300 человек из Спектральной Спирали Амуа находились в криогенной фуге, пять ИскИнов, командующих кораблем, держали совет. Они столкнулись с необычным явлением, четверо из пяти решили, что необходимо вывести огромный спин-корабль из пространства Хоукинга, и теперь оживленные дебаты — занявшие несколько микросекунд — шли о том, что делать дальше.

Спин-корабль был изумительно красив в дальнем свете двух звезд, окрасивших в красные и белые цвета километровый корпус. На трех тысячах модулей глубокого сна, собранных по тридцать на сотне осей, сливавшихся во вращении, словно лопасти гигантского вентилятора, играли яркие блики, и все три тысячи модулей казались огромным драгоценным камнем, сверкающим красными и белыми блестками. Энейцы сконструировали корабль так, что оси колес были слегка наклонены вдоль длинного центрального корпуса корабля: первые тридцать осей назад, а вторая группа осей выносила тридцатимодульные плечи вперед, так что модули глубокого сна миновали друг друга с микросекундным зазором, сливаясь в сплошные круги, и корабль на полном вращении был похож именно на то, о чем говорило его название, — на борту. Наблюдатель, удаленный на сотни километров, увидел бы что-то похожее на вращающуюся двойную спираль ДНК сверкающую в свете двойного солнца.

Все пятеро ИскИнов решили, что лучше всего обратиться к модулям. Сначала сменили ориентацию ступицы огромных колес, и постепенно сверкающая спираль превратилась в три тысячи замедляющихся углерод-углеродных связей, на конце каждой из которых постепенно показывался модуль. Потом плечи модулей остановились, притянулись к длинному кораблю, и каждый лег в свое гнездо, как яйцо в контейнер для перевозки.

«Спираль», похожая уже не на свое имя, а на длинную тонкую стрелу с выступающим треугольным наконечником центра управления и хвостовым оперением двигателей Хоукинга и термоядерных реакторов, накрыла вошедшие модули восемью слоями защиты. Все ИскИны согласились, что надо продвигаться к белой звезде G8, замедляясь на четырехстах g и выставив защитное поле класса двадцать. Видимой угрозы в системах двойной звезды обнаружено не было, но красный гигант, расположенный поблизости, испускал, как и полагалось гиганту, большое количество пыли. Тот из ИскИнов, который более других гордился своими навигационными навыками и осторожностью, предупредил, что траектория подхода к звезде G8 не должна касаться лепестка L Роша из-за наличия там массивных ударных волн гелиосферы, и все пятеро стали рассчитывать кривую торможения, обходящую основные возмущения гелиосферы. С ударными волнами излучения вполне справились бы даже защитные поля класса три, но имея на борту 684 300 человеческих душ, никто из ИскИнов не хотел идти даже на малейший риск.

Следующее решение было единодушным и неизбежным: учитывая причину отклонения от курса и приближения к системе G8, придется будить людей. Сайге — ИскИн, занимавшийся штатным расписанием, списками дежурств, психологическими профилями и в силу этого хорошо знавший всех 684300 мужчин, женщин и детей, — несколько секунд проглядывал списки, выбирая девятерых.

* * *

Дем Лиа проснулась без унылой одури, как обычно бывало в старых криогенных устройствах. Чувствуя себя отдохнувшей и посвежевшей, она села в колыбели глубокого сна, и манипулятор протянул ел традиционный стакан апельсинового сока.

— Что-то срочное? — спросила она, и голос ее был так же свеж, как после обычного утреннего пробуждения.

— Ничего, что угрожало бы кораблю или нашей цели, — ответил Сайге, ИскИн. — Некоторая любопытная аномалия. Старая радиопередача из системы, которая может послужить источником пополнения запасов. Системы навигации и жизнеобеспечения функционируют нормально. Все люди в хорошем состоянии. Опасности для корабля нет.

— Как далеко мы переместились от последней изученной системы? — спросила Дем Лиа, допивая сок и натягивая костюм с изумрудной полосой на рукаве, а за ним тюрбан. Традиционно ее народ носил халаты жителей пустыни, и каждый халат был того из цветов Спирали Амуа, который выбирала себе семья, но халат — неудобная одежда для спин-корабля, где невесомость — частое явление.

— Шесть тысяч триста световых лет. Дем Лиа моргнула.

— Сколько лет с последнего пробуждения? — тихо спросила она. — Сколько лет полного времени полета корабля? Сколько лет реального времени?

— Девять лет корабельного и сто два года реального времени с момента последнего пробуждения, — ответил Сайге. — Полного времени полета — тридцать шесть лет. Полное реальное время полета по отношению к пространству людей — четыреста один год три месяца неделя и пять дней.

Дем Лиа поскребла себе шею.

— Скольких из нас вы пробуждаете?

— Девятерых.

Она кивнула, завершая разговор, бросила беглый взгляд на две сотни саркофагов, где спали ее друзья и родственники, и направилась по центральному движущемуся тротуару на центральный пост, куда должны были подойти остальные восемь.

* * *

Энеане выполнили заказ народа Спектральной Спирали Амуа и сконструировали центральный пост в виде мостика древнего морского корабля Старой Земли эпохи до Хиджры. Дем Лиа с удовольствием отметила, что защитное поле постоянно держится на уровне одного g. Сам мостик двадцати пяти метров в ширину был уставлен различными пультами управления, а в середине стоял стол — разумеется, круглый, — где и собирались пробужденные, попивая кофе и обмениваясь привычными шутками по поводу сновидений глубокого сна. По всему периметру мостика открывались в космос большие иллюминаторы. Дем Лиа постояла немного, разглядывая незнакомые узоры созвездий. Просветы между бесконечными завитками «Спирали» чернели фильтрами, озаренными плазменным факелом термоядерного двигателя и, конечно, самой двойной звездой — отчетливо различимыми белым карликом и красным гигантом. Окна, конечно, были ненастоящие — всего лишь голографические изображения, которые можно менять — увеличивать, уменьшать, затемнять, — но сейчас иллюзия была полной.

Дем Лиа повернулась к восьмерым собравшимся. Она познакомилась со всеми за два года обучения у энейцев, но близко не знала никого. Все они входили в группу из тысячи человек, избранную для возможного пробуждения в момент перехода. Сидевшие за столом представились, и Дем Лиа поглядела на цветные ленты у каждого.

Четверо мужчин, пять женщин. У одной из женщин тоже изумрудная ленточка — а значит, неизвестно, кто будет командовать: Лиа или она. Конечно, так или иначе это определит голосование, но поскольку изумрудная лента — лента поэзии — означает для людей Спектральной Спирали созвучие с природой, способность командовать, контакт с техникой и сохранение вымирающих видов (а все 684 300 беженцев Амуа в такой дали от человеческой вселенной могли считаться вымирающим видом), предполагалось, что при экстренном пробуждении командующего выбирают из зеленых.

Кроме еще одной изумрудно-зеленой — рыжеволосой женщины по имени Рес Сандре, — присутствовали: мужчина с красной лентой, Патек Георг Дем Мио; молодая женщина с белой лентой по имени Ден Соа, которую Дем Лиа помнила по дипломатическим имитационным тренировкам; мужчина с угольно-черной лентой Джон Микайл Дем Алем, женщина постарше с желтой лентой Оам Раи, выдающийся оператор систем корабля, седоволосый мужчина с синей лентой по имени Петер Делен Дем Тае, специалист по психологии, приятная женщина с фиолетовой лентой — кажется, астроном — по имени Кем Лои, и мужчина с оранжевой лентой — врач, с которым Дем Лиа случалось несколько раз говорить. Его звали Самел Риа Кем Али, и все называли его доктор Сэм.

После представлений наступила пауза. Люди залюбовались видом из окон, где белый карлик G8 почти пропадал в сиянии величественного плазменного хвоста «Спирали».

Наконец Патек — красный — произнес:

— Хорошо. Корабль, объяснение. Из вездесущих динамиков послышался спокойный голос Сайге:

— Приближалось время начала поиска планет земного типа, когда датчики и астрономическая система заинтересовались этой двойной звездой.

— Двойной звездой? — переспросила фиолетовая. — Разумеется, не системой красного гиганта?

Пассажиры «Спектральной Спирали Амуа» очень четко задали параметры мира, который корабль должен был отыскать для них: солнце класса G2, планета земного типа, не менее девяти баллов по старой шкале Сольмева, синие океаны, приятный климат — словом, рай. Поиск был рассчитан на тысячи лет и десятки тысяч парсеков. И люди были уверены, что найдут.

— В системе красного гиганта нет планет, — достаточно охотно согласился ИскИн. — Мы считаем, что прежде в качестве центральной звезды у системы был желто-белый карлик класса G2.

— Солнце, — тихо заметил Петер Делен, синий, сидящий справа от Дем Лиа.

— Да, — согласился Сайге. — Очень похоже на Солнце Старой Земли. По нашей оценке, оно стало нестабильным по основной реакции горения водорода где-то около трех с половиной миллионов стандартных лет назад, расширилось до красного гиганта и поглотило все планеты в системе.

— Каков диаметр красного гиганта? — спросила Рес Сандре, вторая женщина с зеленой лентой.

— Примерно одна и три десятых астрономической единицы, — ответил ИскИн.

— А внешних планет нет? — задала вопрос Кем Лои. В ведении фиолетовых на «Спирали» были сложные системы, шахматы, самые запутанные аспекты человеческих взаимоотношений и астрономия. — Теоретически, должны быть какие-то газовые гиганты или каменные планеты, если звезда расширилась лишь ненамного дальше орбиты Старой Земли или Гипериона.

— Возможно, имелись только малые планетоиды, и их унесло постоянным потоком излучаемых тяжелых частиц, — предположил Патек Георг, прагматик с красной лентой.

— Здесь, наверное, не образовывались планеты, — печально возразила Ден Соа, дипломат с белой лентой. — Зато при расширении солнца не погибла никакая жизнь.

— Сайге, — спросила Дем Лиа, — почему мы приближаемся к белой звезде? Покажи нам ее параметры, будь добр.

Над столом повисли картинки, диаграммы, траектории и столбцы данных.

— Что это? — удивилась Оам Раи, пожилая женщина с желтой лентой.

— Орбитальный лес Бродяг, — ответил ей Джон Микайл Дем Алем. — Столько времени… Такой долгий путь… И нас опередил какой-то древний корабль-сеятель Бродяг времен их Хиджры.

— Опередил нас — в чем? — уточнила Рес Сандра, вторая зеленая. — Сайге, в этой системе нет планет?

— Нет, мэм, — ответил ИскИн.

— Вы собираетесь пополнить запасы в их орбитальном лесу? — поинтересовалась Дем Лиа. Согласно плану, они должны были избегать любые планеты или поселения энейцев, Священной Империи или Бродяг, обнаруженные на долгом пути от пределов человеческой вселенной.

— Этот орбитальный лес исключительно богат, — сообщил ИскИн Сайге, — но истинной причиной, заставившей экипаж разбудить вас и приступить к торможению, было то, что кто-то, живущий в этом орбитальном лесу или вблизи него, передал сигнал бедствия на полосе частот ранней Гегемонии. Сигнал очень слаб, но мы засекли его за двести двадцать восемь световых лет.

Все смолкли. «Спираль» отправилась в странствие через восемьдесят лет после Момента Сопричастности Энеи — поворотного события в человеческой истории, обозначившего для многих и многих начало новой эры. До Момента Сопричастности почти три столетия человеческой вселенной правила Священная Империя Пасема. Власть принадлежала Церкви. Гегемония, триста лет Империи, четыреста лет реального времени полета… Если эти Бродяги были участниками первой Хиджры со Старой Земли, они уже не менее полутора тысяч лет не имели контакта с человечеством.

— Интересно, — протянул Петер Делен Дем Тае. Синий цвет его ленты означал глубокие знания в области психологии и антропологии. — Сайге, воспроизведи, пожалуйста, сигнал бедствия.

Послышалась серия щелчков, свистов и бульканий и среди них, кажется, два отфильтрованных электроникой слова. Древний акцент — английский язык Великой Сети времен ранней Гегемонии.

— Что он сказал? — спросила Дем Лиа. — Я не смогла разобрать.

— На помощь, — пояснил Сайге. Голос ИскИна с легким азиатским акцентом всегда звучал приятно-весело, но сейчас он был серьезен.

Девять собравшихся в молчании переглянулись. Их цель была оставить позади человеческую вселенную, вселенную энейцев, ради того, чтобы культура Спектральной Спирали Амуа нашла свой путь развития, свою судьбу, свободную от вмешательства последователей Энеи. Но Бродяги — другая ветвь рода человеческого, решившая направить свою эволюцию по пути адаптации к космосу, с Бродягами путешествовали их союзники тамплиеры, которые, зная тайны генетики, могли выращивать орбитальные кольца лесов и даже сферические деревья, полностью окружавшие солнца.

— Сколько, по твоей оценке. Бродяг проживает в этом орбитальном лесу? — спросила Ден Соа, которой с ее навыками белой ленты наверняка в случае контакта придется быть дипломатом.

— Семьсот миллионов на дуге тридцать градусов, как показывает наше разрешение, на этой стороне солнца. Если они расселились по всей или почти всей окружности, то оценка численности — несколько миллиардов.

— Какие-нибудь следы акерателов или зелпенов? — спросил Георг Натек. Все главные орбитальные леса или древесные сферы пытались сотрудничать с этими двумя расами, которые объединились с Бродягами и тамплиерами в период Падения Гегемонии.

— Никаких, — сообщил Сайге. — Но обратите внимание на лес в центральном иллюминаторе, вид издали. Мы на расстоянии шестидесяти трех астрономических единиц…, увеличение в десять тысяч раз.

Все повернулись к центральному иллюминатору. Казалось, орбитальный лес находится всего в нескольких тысячах километров от корабля. Зеленые листья, коричневые ветви, извивающийся главный ствол — все это играло красками в свете звезды G8 и плавно уходило в темноту.

— Здесь что-то не так, — сказала Дем Лиа.

— Аномалия, которая вместе с сигналом бедствия заставила нас вывести вас из глубокого сна, — пояснил Сайге. Его голос снова звучал спокойно. — Орбитальное лесное кольцо не является биоконструктором Бродяг или тамплиеров.

Доктор Самел Риа Кем Али тихо присвистнул:

— Орбитальный лес, созданный инопланетянами. А живут в нем Бродяги — потомки людей.

— И еще кое-что. Мы обнаружили это после входа в систему, — сказал Сайге. Левый иллюминатор внезапно заполнило изображение корабля — космического судна, такого огромного, что даже представить себе невозможно. Внизу экрана возникло для масштаба изображение «Спирали». Длина «Спирали» составляла один километр. Корпус большого корабля был по меньшей мере в тысячу раз длиннее. Чудовище — широкое, массивное, разлапистое и уродливое, угольно-черное, похожее на насекомое — соединило в себе худшие черты эволюции и промышленного производства. В середине открывалась пасть со стальными зубами — щель, обрамленная бесконечными радами челюстей, клинков и бритвенно-острых роторов.

— Как бритва Господня, — сказал Патек Георг Дем Мио, пытаясь холодной иронией скрыть дрожь в голосе.

— Ни хрена себе бритва Господня, — тихо ответил Джон Микайл Дем Алем. Одной из его специализаций как черного было жизнеобеспечение, и он вырос, работая на огромных фермах на Витус-Грей-Балиане Б. — Это же утилизатор отходов из преисподней!

— Где он? — начала было Дем Лиа, но Сайге уже высветил над столом график, показывающий траекторию их движения к лесному кольцу. Отвратительный корабль-машина заходил выше эклиптики, примерно в двадцати восьми астрономических единицах от «Спирали», и направлялся прямо к орбитальному лесу, хотя не так резко, как «Спираль». Из графика было ясно — при данной скорости движения машина выйдет к кольцу через девять стандартных дней.

— Вот это и могло быть причиной сигнала бедствия, — заметила Рес Сандре, вторая из зеленых.

— Если бы оно надвигалось на меня и мою планету, я бы орала так, что меня бы услышали за двести двадцать восемь световых лет, — заметила Ден Соа, молодая с белой лентой.

— Если мы начали принимать этот слабый сигнал где-то за двести двадцать восемь световых лет отсюда, — рассудил Патек Георг, — значит, либо эта штука входит в систему очень медленно, либо…

— Либо она была здесь раньше, — закончила Дем Лиа. Она велела ИскИну задраить иллюминаторы. — Вы свободны, — сказала она Сайге и повернулась к собравшимся:

— Так что — будем распределять роли, обязанности и приоритеты и принимать первые решения?

Восемь человек за круглым столом молча кивнули в ответ.

* * *

Человеку, чуждому культуре Спектральной Спирали, было бы трудно понять смысл следующих пяти минут. Полный консенсус был достигнут за первые две, но лишь малая часть дискуссии проходила вербально. Сочетание языка рук, поз, кратких фраз и безмолвных кивков, развитое за четыре столетия, отлично помогало принимать совместные решения. Отцы и деды этих людей знали необходимость приказов и подчинения — полмиллиона человек погибли в короткой, но кровавой войне с силами Священной Империи на Витус-Грей-Балиане Б, и еще сто тысяч погибли, когда убегающие имперские мародеры пролетели через их систему тридцать лет спустя. Тем не менее люди Спектральной Спирали предпочитали совместно выбирать того, кто отдает приказы, и только так принимали решения.

В первые две минуты были согласованы назначения и выработаны детали распределения обязанностей.

Командовать доверили Дем Лиа. При необходимости ее единственный голос мог отменять общие решения. Вторая из зеленых. Рес Сандре, предпочитала управлять навигацией и инженерной частью, работая с молчаливым ИскИном по имени Басе. Она должна была использовать время выхода из пространства Хоукинга для пополнения запасов.

Мужчина с красной лентой, Патек Георг, принял обязанности начальника службы безопасности — и это никого не удивило. В его ведение входили управление корабельными системами защиты и организация безопасности при любых контактах с бродягами. Решения Патека о применении оружия корабля могла отменять только Дем Лиа.

Молодая женщина с белой лентой, Ден Соа, взяла на себя дипломатию и связь, но попросила, чтобы эти обязанности разделил с ней Петер Делен Дем Тае: его образование включало теоретическую экзобиопсихологию.

Доктор Сэм должен был следить за здоровьем всех и каждого на борту и в случае контакта изучать эволюционную биологию Бродяг и тамплиеров.

Мужчина с черной лентой, Джон Микайл Дем Алем, принял на себя командование жизнеобеспечением — наблюдение и управление системами «Спирали» вместе с назначенными на это ИскИнами. Кроме того, в его обязанности входило создание соответствующей среды в том случае, если встреча с Бродягами состоится на борту корабля.

Оам Раи, самая старшая, мастер шахмат, согласилась координировать главные системы корабля и быть советником Дем Лиа.

Кем Лои, астроном, взяла на себя обязанности дальней разведки, но явно рвалась в свободное время изучить систему двойной звезды.

— Кто-нибудь обратил внимание, какого старого друга напоминает эта белая звезда? — спросила она.

— Тау Кита, — без раздумий ответила Рес Сандре. Кем Лои кивнула:

— И еще мы заметили аномалию в размещении лесного кольца.

Аномалию заметили все. Бродяги предпочитали звезды класса G2, где можно выращивать орбитальные леса на расстоянии около одной астрономической единицы от солнца. Здесь же кольцо отстояло от солнца не далее чем на 0,36 АЕ.

— Почти то же расстояние от солнца, что и у ТКЦ, — заметил Патек Георг. ТКЦ — Тау Кита Центр — имя, под которым эта планета была известна уже более тысячи лет, — был некогда центром и столицей Гегемонии. Под властью Пасема он утратил былое величие и превратился в ничем не примечательную захолустную планетку. Так было до тех пор, пока местный кардинал не попытался выступить против Папы в последние дни Империи. Тогда почти все вновь отстроенные города сровняли с землей. Восемьдесят лет спустя, когда «Спираль» покинула человеческую вселенную, энеане приступили к восстановлению древней столицы, отстраивая классические здания в обширных имениях и превращая развалины в Аркадию. Для энеан.

Распределив и приняв обязанности, люди Спектральной Спирали приступили к обсуждению следующего вопроса — возможности пробуждения своих близких из криогенного сна. Поскольку семьи Спектральной Спирали строились на основе триады — мужчина и две женщины или наоборот — и почти у всех были на борту дети, вопрос оказался сложным. Джон Микайл говорил о ресурсах жизнеобеспечения — которые были на минимуме. В итоге все сошлись на том, что разбудить следует только мужа и жену Ден Соа — молодая дипломатка с белой лентой признала, что ей будет неспокойно без двух ее возлюбленных, и группа согласилась сделать для нее исключение. Разумеется, предполагалось, что партнеры Ден Соа не будут показываться на мостике без крайней необходимости. Ден Соа приняла эти условия. Позвали Сайге и велели ему немедленно разбудить брачных партнеров Ден Соа. Детей у них не было.

Теперь оставался самый главный вопрос.

— Мы действительно хотим приблизиться к этому кольцу и ввязаться в неприятности Бродяг? — спросил Патек Георг. — Разумеется, если их сигнал бедствия еще не потерял смысл.

— Они по-прежнему передают на старых частотах, — сказала Ден Соа, копаясь в системах связи корабля. Она посмотрела на что-то, видимое ей виртуальным зрением. — И эта чудовищная машина по-прежнему следует своим курсом.

— Однако мы не должны забывать, — произнес мужчина с красной лентой, — что наша цель — избегать контакта с потенциально враждебными форпостами человечества на пути из исследованного космоса.

Рес Сандре, зеленая, отвечающая теперь за инженерную часть, улыбнулась:

— Полагаю, ставя себе эту цель, мы не рассчитывали встретить людей — или бывших людей — за восемь тысяч световых лет от известной границы человеческой вселенной.

— Тем не менее это все равно может навлечь беду на всех, — не уступал Патек Георг.

Истинный смысл слов шефа СБ поняли все. Специализацией красных в Спектральной Спирали была храбрость, политические дискуссии и искусство, но их обучали еще и сочувствию к другим живым существам. А значит, говоря о беде для всех, он имел в виду не только 684 291 спящего в корабле, но и самих Бродяг и тамплиеров. Сироты Старой Земли — ветвь человечества, вступившая на путь автономного развития, — уже более тысячи лет были вне истории человечества. Контакт — даже самый мимолетный — мог губительно сказаться на культуре Бродяг.

— Мы хотим приблизиться и посмотреть…, и заодно пополнить запасы, если получится, — сказала Дем Лиа. Ее интонация была дружеской, но не допускающей возражений. — Сайге, при самой крутой траектории, которую допускают защитные поля, сколько у нас времени до рандеву за пять тысяч километров от лесного кольца?

— Тридцать семь часов.

— Что дает нам чуть больше семи суток преимущества перед этой чудовищной машиной.

— Дьявол! — выругался доктор Сэм. — Эту машину могли построить сами Бродяги, чтобы защитить себя при переходе через ударные поля гелиосферы по пути в систему красного гиганта. Этакий кошмарненький троллейбус.

— Вряд ли, — возразила юная Ден Соа, не уловив в его голосе иронии.

— Так… Бродяги нас уже заметили, — сказал Патек Георг, подключаясь к датчикам своего пульта. — Сайге, пожалуйста, еще раз те же окна. С тем же увеличением.

Внезапно зал озарился сиянием звезд и солнца, по стенам побежали блики от кольцевого дерева, напоминавшего бобовый стебель из сказки про Джека и великанов. Оно уходило из виду, загибаясь вокруг яркой белой звезды. Но теперь к картинке добавилось еще кое-что.

— Это в реальном времени? — прошептала Дем Лиа.

— Да, — ответил Сайге. — Бродяги заметили наш термоядерный выхлоп, когда мы вошли в систему. Теперь они идут навстречу.

Тысячи, десятки тысяч дрожащих световых полосок отделились от дерева и искорками двинулись прочь от сплетения огромных листьев, ветвей, ствола, удерживающего атмосферу. И шли они в сторону «Спирали».

— Нельзя ли чуть-чуть увеличение? — попросила Дем Лиа. Она обращалась к Сайге, но отреагировала Кем Лои, которая уже подключилась к оптической сети корабля.

Световые бабочки. Крылья длиной сто, двести, пятьсот километров ловят солнечный ветер. Мчатся по магнитным силовым линиям, уходя от маленькой яркой звезды. Их — этих ангелов или демонов света — не десятки, но сотни тысяч. По самой минимальной оценке — сотни тысяч.

— Будем надеяться, они настроены дружелюбно, — сказал Патек Георг.

— Будем надеяться, нам удастся вступить с ними в контакт, — прошептала молодая Ден Соа. — То есть…, за эти полторы тысячи лет эволюция могла их завести куда угодно.

Дем Лиа стукнула рукой по столу — негромко, но решительно.

— Сейчас предлагаю оставить дискуссии и приготовиться к встрече через…

— Через двадцать семь часов шесть минут, если Бродяги выходят из системы нам навстречу, — закончил Сайге.

— Рес Сандре, — мягко проговорила Дем Лиа, — почему бы тебе и твоим навигационным ИскИнам не приступить к подготовке последнего отрезка тормозного пути — просчитать все так, чтобы не сжечь ненароком пару десятков тысяч Бродяг? Для дипломатического контакта это было бы не слишком удачным началом.

— Но если они вышли к нам с враждебными намерениями, — возразил Патек Георг, — термоядерный выхлоп послужит, возможно, самым лучшим оружием против…

Дем Лиа не позволила ему договорить. В ее голосе звучала спокойная решимость.

— Вопрос о войне против этой цивилизации Бродяг не ставится до тех пор, пока не прояснятся их намерения. Патек, можешь осмотреть все защитные системы корабля, но дальнейшие совместные обсуждения наступательных действий отменяются, пока мы с тобой не поговорим наедине.

Патек Георг склонил голову.

— Вопросы или замечания есть? — спросила Дем Лиа. Ни вопросов, ни замечаний не было. Девять человек встали из-за стола и разошлись по своим делам.

* * *

Чуть более чем двадцать четыре часа спустя Дем Лиа, которой практически не удалось поспать, стояла одна в сиянии белой звезды G8, висевшей в нескольких ярдах от ее плеча.

Переплетение ветвей было так близко, что можно было почти коснуться дерева, охватить своей непомерно гигантской рукой; на уровне груди Дем Лиа трепетали крыльями сотни тысяч световых бабочек, слетающихся к «Спирали», уже убравшей тормозной термоядерный выхлоп. Дем Лиа стояла в черной пустоте, и кольцевое дерево висело у нее вокруг пояса, а огромная сфера созвездий и туманных галактик уходила вверх, вдаль, в стороны.

Неожиданно рядом с ней возник Сайге. Древний монах сидел в своей обычной виртуальной позе: скрестив ноги, он парил над эклиптикой в нескольких ярдах от Дем Лиа. Он был бос, без рубашки, и круглый живот еще более усиливал добродушную жизнерадостность, исходящую от круглого лица, раскосых глаз и румяных щек.

— Как красиво они летят в солнечном свете, — тихо сказала Дем Лиа. Сайге кивнул:

— Обратите внимание, что они и в самом деле балансируют на ударных волнах, идущих вдоль магнитных силовых линий. Вот почему у них такие скачки скорости.

— Я слышала об этом, но еще ни разу не видела, — произнесла Дем Лиа. — Ты не мог бы…

Солнечная система мгновенно превратилась в лабиринт силовых линий магнитного поля, исходящих от звезды G8, сначала закругляясь, потом выпрямляясь и расходясь, как лучи лазерной защиты. Сложный узор магнитных полей высветился красным. Синие линии обозначили неисчислимые пути космических лучей, заливающих систему и всю галактику, пересекающих линии магнитного поля и закручивающихся вдоль них штопором, как лососи, пробивающиеся против течения, чтобы отложить икру в брюхе звезды. Дем Лиа заметила, что силовые линии, исходящие из северного и южного полюса звезды, переплетаются друг с другом и запутываются, отклоняя космические лучи, которые иначе легко прошли бы к гладким околополярным полям. На. — ум ей пришла другая метафора — сперматозоиды, рвущиеся к пылающей яйцеклетке, отбрасываемые злобным солнечным ветром и прибоем магнитных волн, отшвыриваемые ударными волнами, пробегающими по силовым линиям, будто кто-то встряхивает провод или щелкает бичом.

— Штормит, — заметила Дем Лиа, видя, как очень многие Бродяги скользят, взлетают и вращаются вдоль фронтов ионных ударных волн, магнитных силовых линий и космических лучей, а солнечный ветер бьется взад-вперед, сталкиваясь с фронтами более быстрых волн, когда создаются мгновенные цунами, устремляющиеся от солнца и вновь возвращающиеся обратно, подобно гигантскому прибою, набегающему на огненный пляж звезды G8.

Бродяги с легкостью улавливали все столкновения и пересечения красных линий магнитного поля, желтых ионных потоков, синих шнуров космических лучей и кружащего многоцветья сталкивающихся фронтов ударных волн. Дем Лиа поглядела туда, где взбухающая гелиосфера красного гиганта встречалась с кипящей гелиосферой яркого белого карлика: буря цвета и света была словно сияющий красочный океан, и волны разбивались на тысячи брызг об утесы столь же яркого, полыхающего континента огненной энергии. Величественно.

— Вернемся к обычному изображению, — сказала Дем Лиа, и тут же вновь возникли звезды, кольцевое дерево, порхающие, словно бабочки, Бродяги и замедляющая движение «Спираль». Изображения Бродяг были даны в другом масштабе, чтобы их можно было разглядеть. — Сайге, — попросила Дем Лиа, — пригласи, пожалуйста, всех остальных ИскИнов.

Улыбчивый монах поднял брови.

— Всех сразу?

— Да.

Они появились быстро, но не мгновенно — сначала одна виртуальная фигура, потом вторая…

Первой возникла благородная Мурасаки — маленькая, ниже даже миниатюрной Дем Лиа, и при виде ее древнего одеяния — халата-кимоно — у командующей захватило дыхание. «И такую красоту на Старой Земле воспринимали как должное», — подумала Дем Лиа. Мурасаки вежливо поклонилась, не вынимая миниатюрные ручки из рукавов халата. Личико ее было выкрашено почти в белый цвет, глаза и губы густо подведены, а длинные черные волосы убраны так затейливо, что Дем Лиа, предпочитавшая короткую стрижку, даже представить себе не могла, сколько труда надо затратить на расчесывание и укладку такой массы волос.

Секунду спустя на свободное место по другую сторону виртуальной «Спирали» уверенно шагнул Иккю. Этот ИскИн выбрал себе личность постарше: давно умерший поэт дзэн выглядел на семьдесят, ростом был повыше других японцев, совершенно лысый, с глубокими морщинами заботы на лбу и морщинками смеха вокруг живых глаз. Еще до полета Дем Лиа в базе данных по истории прочитала об этом монахе, поэте, музыканте и каллиграфе пятнадцатого столетия: кажется, когда историческому Иккю исполнилось семьдесят, он влюбился в слепую певицу на сорок лет его моложе и привел в ужас молодых монахов, когда перевез возлюбленную к себе в храм. Дем Лиа он нравился.

Следующим был Басе. Великий поэт хайку являлся в виде долговязого японского крестьянина семнадцатого столетия, одетого в коническую шляпу и сандалии своего сословия. Под ногтями у него всегда была земля.

Изящно вошел в круг Рекан. Этот был одет в красивые одежды небесного цвета с золотой оторочкой. Длинные волосы забраны в хвост.

— Я попросила вас собраться здесь из-за сложностей предстоящей встречи с Бродягами, — решительно начала Дем Лиа. — В судовом журнале я прочла, что один из вас возражал против выхода из пространства Хоукинга в ответ на сигнал бедствия.

— Это был я, — ответил Басе. Он говорил на современном английском языке Священной Империи, но голос его звучал низко и рокочуще, как у древнего самурая.

— Почему? — спросила Лиа. Басе махнул рукой.

— В согласованных приоритетах такое событие предусмотрено не было. Я считал, что оно создает слишком большую потенциальную опасность и слишком малую потенциальную выгоду для нашей реальной цели: поиска планеты для колонизации.

Дем Лиа указала на рой Бродяг, приближающихся к кораблю. До них было всего несколько тысяч километров. На всех старых радиочастотах Бродяги почти все стандартные сутки декларировали свои мирные намерения.

— Ты по-прежнему считаешь, что это слишком рискованно? — спросила она высокого ИскИна.

— Да.

Дем Лиа кивнула, слегка поморщившись. Если ИскИны в важном вопросе не могли достигнуть согласия, это всегда внушало тревогу, но именно поэтому энеане оставили их автономными после распада Техно-Центра. И вот почему для голосования ИскИнов должно было быть пять.

— Все остальные считают, что риск приемлем? Мурасаки ответила низким грудным голосом, очень тихо, почти шепотом:

— Мы нашли отличную возможность пополнить запасы пищи и воды, а о прочих последствиях более надлежит беспокоиться вам, нежели нам. Выходя из пространства Хоукинга, мы не видели большого корабля в пределах системы. В противном случае мы могли бы принять иное решение.

— Это человеческая культура Бродяг с заметной долей присутствия тамплиеров. Вряд ли они имели контакт с остальным человечеством со времен эпохи ранней Гегемонии, — с энтузиазмом произнес Иккю. — Не исключено, что это самый дальний форпост древней Хиджры. Всего человечества. Изумительная возможность с научной точки зрения.

Дем Лиа нетерпеливо кивнула:

— Через несколько часов состоится встреча. Радиоконтакт уже был. Вы слышали — они говорят, что хотят приветствовать нас и говорить с нами. Мы в ответ тоже были вежливы. Диалекты у нас не настолько разошлись, чтобы кристаллы трансляторов не справились с переводом. Но как нам знать, на самом ли деле они идут с миром?

Рекан откашлялся.

— Необходимо помнить, что более тысячи лет все войны с Бродягами провоцировались — сначала Гегемонией, потом Священной Империей. Самые первые колонии Бродяг в глубоком космосе были весьма мирные, а эта — дальняя колония — вряд ли была втянута в какой-либо конфликт.

Сайге, удобно усевшийся в пустоте, хмыкнул:

— Не надо забывать, что во время настоящих войн с Империей Пасема эти миролюбивые, адаптировавшиеся к космосу люди научились для собственной защиты использовать военные корабли с модифицированными двигателями Хоукинга, плазменное оружие и даже кое-какое трофейное оружие эскадры «Гидеон». — Он взмахнул рукой. — Этих приближающихся Бродяг мы просканировали, и оружия у них нет — даже деревянного копья.

Дем Лиа кивнула:

— Кем Лои показала мне свидетельства, что их корабли-сеятели оторвались от кольца уже давно — может быть, всего через несколько лет или месяцев после прибытия. В этой системе нет астероидов, а облако Оорта рассеяно намного дальше, чем они могут долететь. Вполне возможно, что у них нет ни металла, ни промышленности.

— Мэм, — с озабоченным видом сказал Басе, — откуда нам знать? Бродяги настолько изменили свои тела, что научились генерировать из силовых полей крылья размахом в сотни километров. Если они подойдут к кораблю на достаточно близкое расстояние, то — теоретически — смогут использовать комбинированное воздействие плазмы этих крыльев для разрушения защитного поля и нападения на корабль.

— Забиты насмерть ангельскими крыльями, — тихо сказала Дем Лиа себе под нос. — Веселенькая смерть. ИскИны промолчали.

— Кто непосредственно работает с Патеком Георгом над оборонительной стратегией? — спросила Дем Лиа в наступившей тишине.

— Я, — ответил Рекан.

Дем Лиа это знала, но все равно подумала: «Слава Богу, что не Басе!» Патек Георг и без того параноик.

— Каковы будут рекомендации Патека относительно нашей встречи, которая произойдет через несколько минут? — спросила она, не выдавая своих мыслей.

ИскИн колебался едва заметную долю секунды. ИскИнам свойственно чувство преданности к тому, с кем они работают, но, кроме того, они вполне осознают приоритет избранного командира корабля.

— Патек Георг собирается рекомендовать стокилометровую буферную зону с внешним ограничивающим полем класса двадцать, — тихо сказал Рекан. — Все лучевое оружие приведено в боевую готовность и нацелено на триста девять тысяч двести пять приближающихся Бродяг.

Дем Лиа чуть приподняла брови.

— И сколько времени займет у наших систем атака на триста с чем-то тысяч целей?

— Две целых шесть десятых секунды. Дем Лиа покачала головой.

— Рекан, будь добр, скажи Патеку Георгу, что мы с тобой переговорили и что я хочу выставить защитное поле не на сто километров от корабля, а ровно на один. Один километр от корабля. Пусть это будет поле класса двадцать — Бродяги увидят его силу, и это будет хорошо. Но лучевое оружие не должно быть наведено на Бродяг. Я полагаю, они так же хорошо видят наши сканирующие прицелы. Вы, Рекан, вместе с Патеком Георгом можете гонять столько учебных боевых имитаций, сколько сочтете нужным, но не подавайте энергии на оружие и не наводите прицел, пока я не дам команду.

Рекан поклонился. Басе переступил с ноги на ногу, но ничего не сказал.

Высокородная дама Мурасаки шевельнула перед собой веером.

— Ты доверяешь, — тихо сказала она. Дем Лиа не улыбнулась.

— Не до конца. До конца я никогда не доверяю. Рекан, я прошу вас с Патеком Георгом настроить систему защитных полей так, что, если хоть один Бродяга попытается взломать поле фокусированной плазмой своих крыльев, оно немедленно должно перейти в аварийное состояние класса тридцать пять и расшириться на пятьсот километров.

Рекан кивнул. Иккю слегка улыбнулся:

— Очень уж быстрый будет полет для огромной массы Бродяг, мэм. Вряд ли их личные энергетические системы смогут поддержать жизнеобеспечение при таком ударе, и они точно не смогут затормозить еще половину АЕ, если не больше.

Дем Лиа кивнула:

— Это их трудности. Надеюсь, до этого не дойдет. Спасибо всем, что уделили мне внимание.

Шесть человеческих фигур мгновенно исчезли.

* * *

Встреча была мирной и полезной.

Первый вопрос, который задали Бродяги двадцать часов назад, был таков:

— Вы — Пасем?

Сначала этот вопрос удивил Дем Лиа и всех остальных — они считали, что Бродяги лишились контакта с человеческой вселенной задолго до возникновения Священной Империи. Но потом Джон Микайл Дем Алем, мужчина с черной лентой, догадался:

— Момент Сопричастности. Конечно, все дело — в Моменте Сопричастности.

Девять человек переглянулись в молчании. Все понимали, что Момент Сопричастности Энеи во время ее мучений и смерти в руках Священной Империи и Техно-Центра дошел до каждого в человеческой вселенной. Все просто. Гештальтный резонанс Связующей Бездны, передавшей мысли и воспоминания умирающей Энеи, все ее знания по нитям квантовой ткани вселенной, той ткани, что резонирует в ответ на эмоции, объединяя на миг всех, чьи предки некогда жили на Старой Земле. Да, но здесь? Так далеко? За тысячи световых лет?

Внезапно Дем Лиа поняла, насколько это глупая мысль. Момент Сопричастности Энеи, случившийся почти пятьсот лет назад, должен был разойтись по всей вселенной вдоль квантовой ткани Связующей Бездны, касаясь чужих рас и культур настолько далеких, что до них не достанет никакая человеческая техника передвижения и связи, добавляя первый сознательно прозвучавший человеческий голос к эмпатической беседе мыслящих и чувствующих, ведущейся уже двенадцать миллиардов лет. Почти все эти виды вымерли или развились во что-то совсем иное, как говорили Дем Лиа энеане, но их эмпатическая память по-прежнему звучит в Связующей Бездне.

Ну конечно же, все так — пятьсот лет назад эти Бродяги пережили Момент Сопричастности.

— Нет, мы не Пасем, — радировала обратно «Спираль». — Империя Пасема почти полностью разрушена четыреста стандартных лет назад.

— Есть у вас на борту последователи Энеи? — был следующий вопрос Бродяг.

Девять человек на капитанском мостике тяжко вздохнули. Наверное, Бродяги отчаянно ждали апостола энеан, пророка,