загрузка...
Перескочить к меню

De Secreto / О Секрете (fb2)

файл не оценён - De Secreto / О Секрете 3847K, 1104с. (скачать fb2) - Юрий Васильевич Емельянов - Андрей Ильич Фурсов - Дмитрий Юрьевич Перетолчин - Константин Анатольевич Черемных - Кирилл Андреевич Фурсов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



De Secreto / О Секрете кн. III Сборник научных трудов (сост. А. И. Фурсов)

Предисловие

Перед читателем новый, третий, сборник из «чёрной» серии — «De Secreto / О Секрете». Как и предыдущие — «De Conspiratione / О Заговоре» (М., 2013) и «De Aenigmate / О Тайне» (М., 2015) — он посвящён тенденциям, событиям и механизмам реальной власти. Реальная власть — тайная власть, т. е. то, чем профессорско-профанная наука не занимается в принципе. В сборнике — семь работ. Они следуют в хронологическом порядке, стартуя Большой Игрой XIX в. и заканчиваясь чернобыльской катастрофой — тоже элементом Большой Игры против исторической России как бы она ни называлась.

Работа К.А. Фурсова «Большая Игра: взгляд из Британии» посвящена истории противостояния Российской и Британской империй в Центральной Азии в XIX — начале XX в. В «нулевые» годы XX в. в эту борьбу попытались вклиниться Второй рейх и США. К.А. Фурсов представил британский взгляд на Большую Игру, дав обзор шести книг весьма интересного автора — Питера Хопкирка (1930–2014), которые высоко оценивались разными людьми, как учёными, так и профессиональными разведчиками (например, генерал-лейтенантом КГБ Л.В. Шебаршиным).

Необходимо сказать несколько слов о самом Хопкирке — человеке интересной и насыщенной судьбы. Не будучи кабинетным учёным, он объехал те страны и регионы, о которых пишет в своей саге о Большой Игре: Центральную Азию и Кавказ, Китай и Пакистан, Индию, Иран, Турцию. До того как заняться исследовательской работой, Хопкирк поработал репортёром на британском «International News Television», нью-йоркским корреспондентом «Daily Telegraph» и почти 20 лет в «The Times» (5 лет в качестве главного репортёра, 15 лет в качестве специалиста-аналитика по Среднему и Дальнему Востоку). А ещё раньше, в 1950-е гг., он был редактором западноафриканского журнала «Drum».

Многие герои книг Хопкирка прожили жизнь, полную приключений. Но и автор этих книг повидал в жизни немало. В свой дожурналистский период он служил младшим чином в батальоне Королевских африканских стрелков — там же, где уланский капрал Иди Амин, будущий диктатор Уганды; Хопкирка арестовывали и бросали в тюрьму спецслужбы на Кубе и Среднем Востоке; однажды его похитили арабские террористы. Иными словами, о Большой Игре написал человек, чья жизнь сама похожа на полную приключений игру. В 1999 г. Королевским азиатским обществом Великобритании и Ирландии Хопкирк был награждён Мемориальной медалью сэра Перси Сайкса за труды и путешествия.

Из шести книг П. Хопкирка только одна («Большая Игра: О разведке в высокогорной Азии») переведена на русский язык; теперь читатель может ознакомиться с содержанием всей «батареи» полностью.

Работа Д.Ю. Перетолчина «New Farben Order. История синтеза нового мирового порядка» посвящена немецкому концерну ИГ Фарбен Индустри. У нас больше известны англо-американские корпорации — главным образом те, что принадлежат Ротшильдам и Рокфеллерам; впрочем, постепенно начали писать и о не менее интересном, например, о «Vanguard», о Ларри Финке. Значительно меньше работ на Западе и тем более в России о немецком гиганте «ИГ Фарбен». А ведь он сыграл огромную роль не только в немецкой, но и в европейской и мировой истории как минимум первой половины XX в. Во-первых, «ИГ Фарбен» во многом стал организационной моделью корпоративных структур во всём мире. Во-вторых, он внёс весомый вклад в приход Гитлера к власти, в возникновение Третьего рейха. В-третьих, схемы «ИГ Фарбен» во многом определили развитие концепции Нового Мирового Порядка.

Исследование историка Ю.В. Емельянова «Тайны берлинского Первомая 1945 года» посвящено главным образом секретам закулисной борьбы нацистской верхушки в последние месяцы, недели и дни существования Третьего рейха. Картина, которую рисует Ю.В. Емельянов, существенно отличается от принятой.

Завершает немецкий «триптих» сборника статья А.И. Фурсова «Серые волки и коричневые рейхи». По сути это обзор нескольких работ, посвящённых, во-первых, Четвёртому рейху — структуре, которую с 1943 г. начал создавать Мартин Борман, в 1945 г. к нему присоединились Мюллер («Гестапо-Мюллер») и Каммлер; во-вторых, версии о бегстве Гитлера из Берлина и его жизни в послевоенном мире. Изложение конкретного материала предварено рассуждениями автора о том, что Т. Кун назвал «нормальной наукой» (А.И. Фурсов называет это профессорско-профанной наукой), с одной стороны, и об аналитике как особой области когнитивной деятельности, с другой.

Великолепную работу специально для данного сборника подготовил замечательный, первоклассный российский историк А.В. Островский. Это — одна из последних его работ: Александр Владимирович безвременно скончался в феврале 2015 г. Исследования А.В. Островского отличаются широтой интересов (тематика, хронологический охват) и глубиной анализа. С одной стороны, он автор дотошных исследований о зерновом хозяйстве, скотоводстве деревни России XIX в., о русском самодержавии и революции; с другой — блестящих аналитических работ, посвящённых Сталину, Горбачёву, событиям 1993 г.

В 2004 г. четырёхтысячным тиражом вышла блестящая работа (более 700 страниц текста) А.В. Островского «Солженицын. Прощание с мифом». По сути это историческое расследование, выявившее многие секреты, неприятные как для самого Солженицына, так и для КГБ. Книга подозрительно быстро исчезла — значительно быстрее, чем раскупается даже бестселлер.

Девять лет спустя я попросил Александра Владимировича сделать сокращённую версию большой книги, сосредоточившись на политике (в издании 2004 г. — значительный литературный сегмент), на тайных играх спецслужб. Автор добавил тему разрушения СССР и роли в этом КГБ. Результат — публикуемая в сборнике работа «Солженицын, КГБ, крушение СССР».

Исследование политического аналитика К.А. Черемных (психолога и психиатра по профессии) называется «Психопатологические шифры эпохи. Опыт расплетения узлов идеологии, клиники и конъюнктуры». Я затрудняюсь определить жанр данной работы, по сути — книги. Это и историко-научное исследование, и политический детектив, и конспирологический трактат, и аналитическая история. В ней автор развязывает завязанные в один узел секреты Фрейда, нацистов, КПСС.

Завершает сборник большая статья физика Н.В. Кравчука «О загадках 1986 года». Одна из главных загадок, если не главная — Чернобыльская катастрофа, зловещий предвестник разрушения СССР силами внутренних интересантов и их западных союзников. Автор восстанавливает картину аварии, а заканчивает работу разделом с интригующим названием «Заметки о ещё одной катастрофе 1986 года (и о “запланированных диверсиях”)». Речь, в частности, идёт о столкновении сухогруза «Пётр Васев» с круизным лайнером «Адмирал Нахимов».

Материалы сборника показывают: всё тайное когда-то становится явным. Или почти всё. Нужно работать над тем, чтобы в тайно-явном явного становилось всё больше, а секретов оставалось всё меньше. Именно этим и занимается группа авторов сборника — «бригада следователей по особо важным историческим делам».

А.И. Фурсов

Фурсов К. А БОЛЬШАЯ ИГРА: ВЗГЛЯД ИЗ БРИТАНИИ Обзор работ Питера Хопкирка

Фурсов Кирилл Андреевич — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института стран Азии и Африки МГУ имени М.В. Ломоносова

В настоящее время Центральная Азия[1]' является ареной интенсивного геополитического и экономического противостояния различных сил — мировых и региональных держав, транснациональных корпораций, спецслужб, преступных группировок. За этим противостоянием прочно устоялось наименование «новая Большая Игра» по аналогии с Большой Игрой (Great Game) — под таким названием вошла в историю борьба за этот регион Российской и Британской империй XIX — начала XX в. После Октябрьской революции в России эта борьба возобновилась и продолжалась до начала Второй мировой войны, когда, как и в первый раз, участники свернули её перед лицом того же общего врага.

Предлагаемое в настоящем обзоре краткое содержание работ крупнейшего западного специалиста XX в. по Большой Игре, британского исследователя Питера Хопкирка (1930–2014) хронологически охватывает всю «имперскую» фазу этой борьбы (до 1907 г.) и начальный (наиболее драматичный) этап её англо-советской фазы, а географически — по сути всю территорию региона от Каспия до Тибета и от Алтая до Гималаев.

1. Появление у России и Британии интереса к Центральной Азии

Заинтересованность России в регионе возникала по мере продвижения её границ всё дальше на юг и восток (начало перехода в подданство России казахских жузов относится к 1730-м гг.). Что касается британцев, они соприкоснулись с данным регионом, когда к началу XIX в. более или менее консолидировали власть Ост-Индской Компании в Индии.

Неудачное имперское начинание России в Центральной Азии относится к 1716 г., когда Пётр I отправил военную экспедицию под командованием князя Александра Бековича-Черкасского установить контроль над Хивинским ханством. Долгосрочной целью было попытаться переориентировать через Россию поток товаров из Индии в Европу. Четырёхтысячный отряд дошёл в 1717 г. до Хивы, разметав сопротивление, но хан взял хитростью: объяснил, что хивинцы не смогут принять столько людей в столице, поэтому русские должны разделить войско на несколько отрядов. Бекович разделил, хивинцы тут же напали на разрозненные силы и всех перебили.

Пётр больше не возвращался к идее открыть сухопутный путь в Индию. Правда, после его смерти в 1725 г. в Европе стали ходить слухи о его завещании, в котором царь якобы велел своим наследникам выполнить историческое предназначение России — достичь мирового господства, ключом к которому было обладание Индией и Стамбулом. Большинство историков считают, что такого документа в помине не было, но страх перед Петром заставлял многих верить в его существование.

Одним из первых британцев, кто почувствовал угрозу Индии от растущего присутствия России на Ближнем Востоке и Кавказе, был председатель Контрольного совета по делам Ост-Индской Компании Генри Дандас. Правда, тогда эту угрозу затмила другая, связанная с экспедицией генерала Н. Бонапарта в Египет. Он рассматривал её как первый шаг к тому, чтобы отрезать британцев от Индии — источника их могущества и богатства. В мае 1798 г. французский флот с 40 тыс. солдат на борту тайно отплыл из Тулона и Марселя[2].

В Лондоне и Калькутте сильно встревожились, поскольку позиции британцев в Индии ещё не были прочными. Впрочем, генерал-губернатор Ост-Индской Компании в Калькутте лорд Уэлсли сомневался в осуществимости похода на Индию, зато воспользовался возможностью сокрушить тех индийских правителей, которые демонстрировали дружбу с Францией. А 1 августа 1798 г. адмирал Г. Нельсон разбил французскую эскадру в Абукирском заливе, отрезав Бонапарта от Франции.

После того как Бонапарт стал первым консулом, царь Павел в 1801 г. решил возродить отвергнутый Екатериной план. Он предложил Бонапарту совместное нападение на Индию России и Франции. Согласно плану, 35 тыс. казаков должны были двигаться через Туркестан, привлекая на свою сторону воинственные туркменские племена обещаниями грабежей, если те помогут выдворить британцев из Индии. Равная по численности французская армия должна была спуститься по Дунаю, пересечь Чёрное море на русских судах и по Дону, Волге и Каспийскому морю прибыть в Астарабад в Северо-Восточном Иране. Тут две армии должны были соединиться и следовать через Иран и Афганистан к Инду. Не встретив поддержки Бонапарта, Павел решил действовать в одиночку[3]'.

24 января 1801 г. царь велел атаману донских казаков собрать в Оренбурге большое войско. Удалось собрать лишь 22 тыс. человек с пушками. Они должны были идти через Хиву и Бухару, причём освободить в русских, попавших там в рабство. Индию предполагалось поставить под контроль Петербурга — вместе с её внешней торговлей.

Плохо подготовленная военная экспедиция выступила на Хиву в разгар зимы. Она продвинулась уже на 400 миль, когда её нагнал гонец, сообщивший, что Павла убили заговорщики, а его преемник Александр приказал вернуть казаков (он не собирался воевать с Британией)[4]'. Вернув войско, Александр спас его от гибели, так как впереди ждали многочисленные трудности с продовольствием, болезни, стычки с враждебными туркменами, не говоря об армиях Хивы и Бухары.

Даже не зная о плане Павла, британцы в Индии всё острее сознавали уязвимость страны для нападения извне[5]'. Ходили слухи о французских агентах в Иране. Другим потенциальным агрессором был соседний Афганистан. Поэтому в 1800 г. в Тегеран прибыла дипломатическая миссия Компании с богатыми дарами, которую возглавлял капитан Джон Малколм. Ему удалось заключить с шахом два договора — политический и торговый. Однако вскоре британская разведка узнала о возрождении плана похода на Индию.

В 1808 г. генерал-губернатор Компании лорд Минто вновь отправил Малколма в Иран, но дальше Бушира персы его не пустили. После этого прибыл эмиссар из Лондона сэр Харфорд Джоунз. Шах узнал о тайной сделке Наполеона с Александром и понял, что французы тоже не помогут ему против русских. Он вновь склонился к Британии, а французскую миссию выслал. Джоунз заключил с шахом новый договор, согласно которому тот обязался не пускать через Иран войска любой державы, идущие на Индию, и не участвовать в предприятиях, вредящих британским интересам. Британия обязалась оказать шаху военную помощь в случае нападения извне, а если это невозможно, поставить ему достаточное количество оружия и советников — если сама находится с агрессором в мире. Данный пункт явно имел в виду Россию: шах не собирался делать одну ошибку дважды. Кроме того британцы обещали шаху ежегодную субсидию в 120 тыс. ф. ст. и военных советников для модернизации армии[6]. Эту миссию вновь возглавил Малколм.

Одновременно британские разведчики были отправлены из Индии в дикие земли Белуджистана и Афганистана. Весной 1810 г. капитан Чарлз Кристи и лейтенант Генри Поттинджер из 5-го бомбейского полка туземной пехоты отправились в эти места под видом мусульман. К счастью для них никто из жителей этого отдалённого региона никогда не видел европейцев. Кристи взял курс на Герат, маскируясь под торговца лошадьми, но вскоре сменил легенду на благочестивого хаджи, возвращающегося из Мекки (так было безопаснее ехать по кишевшей разбойниками территории). Однако новая легенда создавала свои проблемы. Так, в одной деревне местный мулла-шиит вступил с британцем в богословский спор и ему удалось избежать разоблачения, прикинувшись суннитом. Из Герата Кристи проследовал в Восточный Иран, где мог чувствовать себя в безопасности.

Двадцатилетний лейтенант Поттинджер между тем проделал 900-мильное путешествие южнее, через Белуджистан. Он выбрал маршрут, по которому в следующие сто лет не рискнул проехать ни один европеец. Путь занял три месяца и лежал через две опасные пустыни. Поттинджер вёл подробный дневник, отмечая наличие колодцев, рек, характер растительности, осадков и климата, лучшие оборонительные позиции, союзы между местными ханами. Он составил первую военную карту западных подступов к Индии. Для этого лейтенант пользовался компасом, и однажды его спутники-белуджи заметили это. Он находчиво объяснил, что это прибор, указывающий ему направление на Мекку, чтобы знать, в какую сторону молиться.

Если ответственным за превращение России в пугало можно назвать одного конкретного человека, то это британский генерал сэр Роберт Уилсон. Во время вторжения Наполеона он был официальным британским наблюдателем при русской армии. По возвращении в Лондон Уилсон начал единоличную кампанию против русских, твердя о жестокости русского солдата и некомпетентности генералов. В 1817 г. генерал опубликовал книгу «Описание военной и политической мощи России». Автор утверждал, что русские, воодушевлённые своей победой над французами, планируют выполнить завещание Петра I и завоевать весь мир. Первой мишенью будет Стамбул, затем придёт черёд Индии. Уилсон снабдил книгу картой, на которой прошлые границы России были показаны зелёным цветом, а нынешние — красным, чтобы продемонстрировать скорость расширения империи и исходящую от неё угрозу.

После унизительного для Ирана Гулистанского мирного договора с Россией 1813 г. некоторые члены военной миссии Малколма в Иране уже беспокоились относительно растущей мощи России на Востоке. Одним из них был капитан индийской армии Джон Макдоналд Киннейр, который собрал воедино данные географической разведки, собранные Кристи, Поттинджером и другими разведчиками. Его книга «Географический мемуар Персидской империи» (1813 г.) много лет оставалась главным источником сведений в этой области. Киннейр немало поездил по региону сам и в приложении ко второй работе, посвящённой его собственным путешествиям на Востоке, изложил свои взгляды на потенциальную русскую угрозу британским интересам в Азии. Если Кристи и Поттинджер были первыми игроками Большой Игры, а Уилсон — её первым полемистом, то Киннейра можно назвать её первым серьёзным аналитиком.

Киннейр указал, что морской агрессор Британской Индии больше не страшен, а вот с суши она уязвима. Захватчик мог воспользоваться двумя путями — непосредственно на восток через Ближний Восток или на юго-восток через Среднюю Азию (первый путь избрал бы захватчик из Европы, второй — Россия). Киннейр подробно разобрал географические, политические, логистические и прочие препятствия на пути возможной армии вторжения.

Первым русским участником Большой Игры стал 24-летний капитан Николай Муравьёв, которого в 1819 г. наместник на Кавказе генерал Ермолов отправил из Тифлиса в Хиву. Его целью было выяснить судьбу большого количества русских рабов. Казахи близ Оренбурга захватывали солдат и поселенцев, туркмены на побережье Каспийского моря захватывали рыбаков и их семьи; пленных продавали в рабство на рынки Средней Азии. Правда, Ермолов предупредил Муравьёва, что в случае его заточения или казни хивинцами русское правительство от него откажется, так как вызволить его будет невозможно, а царь не может позволить себе потерять лицо перед среднеазиатским князьком.

По прибытии к Хиве Муравьёва отвезли в небольшую крепость и велели ждать приёма у хана. Хан был не в восторге от приезда посланца могущественной державы и проклинал его туркменских спутников за то, что те не ограбили и не убили его далеко в пустыне, чтобы хану не пришлось иметь с ним дела. Если бы была возможность разделаться с Муравьёвым так, чтобы русские наверняка не узнали, кто виноват, хан не колебался бы — но вероятность того, что русские узнают, существовала. Поэтому спустя семь недель хан всё же дал Муравьёву аудиенцию и даже отправил с ним в обратный путь к Ермолову в Дербент своих посланцев.

Вернувшись на Кавказ, Муравьёв написал подробный отчёт о поездке, упомянув численность ханской армии, описав лучшие маршруты для вторжения, хозяйство, систему управления и методы казни. Капитан высказался за скорейшее завоевание Хивы, так как это освободило бы русских рабов и положило бы конец ханской тирании. К тому же, по его мысли, это позволило России покончить с монополией Британии на торговлю с Индией: всю азиатскую торговлю предполагалось переориентировать к Каспию по Волге в Россию, так как это был бы более короткий и дешёвый путь, чем вокруг мыса Доброй Надежды. Побочным результатом мыслился конец британской власти в Индии.

Грандиозному плану Муравьёва ходу не дали. Ермолов уже становился опальным, а у Александра было немало внутренних проблем. Тем не менее, собранные Муравьёвым сведения послужили России предлогом для последующей экспансии в Средней Азии.

Одним из тех, кто понимал это, был заведующий конными заводами Ост-Индской компании Уильям Муркрофт, который провёл несколько лет в поездках по крайнему северу Индии. Он предостерегал своё начальство в Калькутте, что русские намерены захватить весь Туркестан и Афганистан, поэтому надо вести себя активнее.

И в Британии и в Индии русофобы ещё находились в меньшинстве и не пользовались поддержкой властей. Однако в 1820 г. Муркрофт настоял на поездке в Бухару, где рассчитывал найти легендарных туркменских скакунов, а также открыть рынки Средней Азии для британских товаров, опередив русских. Достигнув Бухары, он неприятно удивился, обнаружив на рынках много русских товаров, а коней не нашёл. На обратном пути через Афганистан Муркрофт в 1825 г. умер. Географы оценили его вклад в изучение региона, а многие считают его основоположником изучения Гималаев.

Между тем шах Ирана вынашивал планы вернуть утраченные в пользу России территории, и в 1826-28 гг. произошла очередная русско-иранская война. Однако она была для Ирана неудачной и завершилась Туркманчайским договором. Несмотря на убийство посланника А.С. Грибоедова, Иран фактически стал протекторатом своего северного соседа, который получил право учреждать консульства по всей стране и купцы которого пользовались особыми привилегиями[7]'.

2. Начало Большой Игры

В этих условиях одним из тех, кто был убеждён в реальности завещания Петра I, был британский полковник Джордж де Ласи Эванс. В 1828 г. он издал книгу «О замыслах России», в которой утверждал, будто Петербург планирует вскоре напасть на Индию. Сразу после русской победы над Османами в 1829 г. он выпустил другую книгу — «Об осуществимости вторжения в Британскую Индию». Эта книга была своевременна и хорошо встречена, особенно в правящих кругах. Цитируя (часто весьма избирательно) Поттинджера, Киннейра, Муравьёва, Муркрофта, Эванс пытался доказать вероятность русского натиска на Индию и сумел представить вторжение в Индию весьма лёгким предприятием, особенно для тех, кто не знал местных условий. Несмотря на недостатки, книга Эванса оказала глубокое влияние на политиков в Лондоне и Калькутте.

Одним из заметных участников Большой Игры был Артур Конолли, 23-летний лейтенант 6-го бенгальского туземного полка лёгкой кавалерии. Именно он впервые употребил термин «Большая Игра». Конолли верил в цивилизаторскую миссию христианства, причём даже русское правление (при условии, что оно будет далеко от границ Индии) предпочитал власти тиранов-мусульман, а стремление Петербурга освободить рабов в ханствах искренне поддерживал. Вместе с тем Конолли был разведчиком, и склонность к приключениям заставила его совершить дерзкое путешествие. Осенью 1829 г. он, возвращаясь по суше в Индию из отпуска, выехал из Москвы на Кавказ. Несмотря на ухудшающиеся отношения двух держав, русские офицеры в Тифлисе тепло встретили британца и даже снабдили казачьим эскортом до иранской границы. Конолли восхищался выносливостью русских солдат, которые спали на снегу без палаток, и был потрясён подвигом драгунского полка, который захватил вражескую крепость, галопом въехав в её ворота прежде, чем защитники успели их захлопнуть.

Конолли намеревался достичь Хивы через пустыню Каракум. Совершить путешествие в 4 тыс. миль от Москвы до Индии и остаться в живых уже было немалым достижением. Кроме того, пройдя по возможным маршрутам враждебной русской армии, Конолли смог ответить на многие вопросы, мучившие тех, кто отвечал за оборону Индии. Его наиболее важные военные и политические наблюдения предназначались только для начальства. Однако Конолли написал и книгу для широкого читателя, вышедшую в 1834 г. В приложении автор проанализировал возможности русского вторжения в Индию, выделив два потенциальных маршрута. Один проходил через Хиву, Балх, Кабул и Хайберский проход; этот путь был богаче водными источниками, но длиннее и предполагал предварительно захват Хивы. Второй маршрут — через Герат, Кандагар, Кветту и Боланский проход; он предполагал предварительный захват русскими Герата.

В 1831 г. на судне вверх по Инду был отправлен 25-летний лейтенант Александр Бёрнс с дипломатической миссией к сикхскому правителю Панджаба Ранджит Сингху в Лахор. Он вёз правителю ответный подарок от британского короля Вильгельма IV — четырёх гигантских кобыл, жеребца и роскошную карету. Умный, находчивый, обаятельный, Бёрнс бегло говорил на фарси, хиндустани и по-арабски. Плавание по Инду заняло 5 месяцев, в течение которых Бёрнс картографировал реку (включая замеры глубин). Выяснилось, что Инд судоходен на 700 миль от устья, хотя лишь для плоскодонных судов. По результатам экспедиции было решено открыть Инд для британского судоходства. Генерал-губернатор лорд Бентинк отправил к амирам Синда (уже полковника) Генри Поттинджера заключить соответствующий договор.

Затем Бёрнс вызвался отправиться с более амбициозной миссией — в Кабул и Бухару, чтобы завязать связи с амиром Афганистана Дост Мухаммадом и эмиром Бухары[8]'. В 1832 г. Дост Мухаммад хорошо принял Бёрнса, засыпал его вопросами о праве, сборе налогов, наборе армий в европейских странах, о намерениях британцев относительно Афганистана. Бёрнс пришёл к выводу, что в интересах Британии — поддерживать амира Кабула. Проследовав в Бухару, он был принят куш-беги — здешним первым министром.

После отчёта Бентинку Бёрнс отправился в Лондон, где познакомил с ситуацией в Центральной Азии кабинет и короля. Он стал героем, получил золотую медаль Королевского географического общества и издал трёхтомное «Путешествие в Бухару». Описание его поездки впервые познакомило читателя с романтикой и тайнами Центральной Азии, став бестселлером. Для начальства Бёрнс составил четыре тайных отчёта — военный, политический, топографический и торговый. В военном отчёте он утверждал, что Кабул в руках русских представлял бы такую же опасность, как Герат, поскольку перевалы Гиндукуша для современной армии не помеха. В ноябре 1836 г. Бёрнса вновь отправили в Кабул.

В это время на Северном Кавказе британские агенты начали орудовать среди племён, снабжая их оружием и воодушевляя на сопротивление «неверным». Двумя главными очагами сопротивления были Адыгея и Дагестан. Лидеры повстанцев использовали к своей выгоде ландшафт и неожиданно нашли союзника в лице Дэйвида Уркварта, который в 1827 г. уехал в Грецию помочь ей избавиться от турок, но проникся к последним симпатией. В 1830-е гг. он стал главным русофобом в Британии. Контакты с адыгами Уркварт установил в 1834 г., живя в Стамбуле. Он нанёс тайный визит в их горные твердыни, помогая повстанцам советами, даже написал для них декларацию независимости.

В 1836 г. Уркварт приехал в Стамбул в качестве первого секретаря британского посольства и по собственной инициативе устроил провокацию со шхуной «Vixen». Он убедил британскую судоходную компанию отправить судно из Стамбула с грузом соли в порт Суджук-Кале на черноморском побережье Кавказа. Уркварт считал, что не проиграет в любом случае: если русские перехватят шхуну, это взбудоражит британскую общественность и заставит правительство прислать в Чёрное море военный флот; если русские не перехватят шхуну, значит, можно успешно давить на них и начать поставлять адыгам оружие. Русский бриг арестовал «Vixen», но даже известный своими антироссийскими настроениями министр иностранных дел Пальмерстон не решился раздувать из этого скандал. К ярости русофобов он рассудил, что Суджук-Кале — российская территория, отозвал Уркварта в Лондон и уволил со службы. Тот развернул против министра кампанию в прессе, утверждая, что он отрабатывает русское золото, а вскоре Уркварту удалось-таки организовать адыгам контрабанду оружия. Он сделался членом парламента и немало сделал для разжигания русофобии в Британии. Благодаря Уркварту и его единомышленникам Кавказ стал одним из театров Большой Игры.

В правящих кругах Британии были и такие люди, как посол в Петербурге лорд Дарэм[9]', который был убеждён, что Николай не в силах предпринимать экспансионистские действия. Однако послы в Стамбуле и Тегеране лорд Понсонби и сэр Джон Макнилл разделяли опасения Уркварта. Макнилл до этого служил в Иране под началом Киннейра; в России его не без оснований подозревали в натравливании толпы на посольство Грибоедова в 1829 г. Макнилл тоже издал книгу — «Продвижение и настоящее положение России на Востоке» (1836 г.), в которой описал её территориальные приобретения со времени Петра Великого, приложив складную карту и таблицу. Они демонстрировали тревожные темпы русской экспансии за последние полтора века: со времени вступления на престол Петра численность царских подданных выросла с 15 млн. до 58 млн. человек; границы России приблизились к Стамбулу на 500 миль, а к Тегерану — на 1 000[10]. Макнилл предостерёг, что следующими мишенями России будут Османская и Персидская империи, которые не в силах противостоять ей.

В 1834 г. Ранджит Сингх отвоевал у афганского амира Дост Мухаммада богатую провинцию с центром в Пешаваре. Амир обратился за помощью к британцам, но, не найдя поддержки, обратился к русским. Николай I отправил в Кабул лейтенанта Яна Виткевича, задачей которого было выяснить, что может предложить Дост. В январе 1838 г. генерал-губернатор Ост-Индской Компании лорд Окленд лично написал Дост Мухаммаду, окончательно разрушив его надежды на британскую помощь в возвращении Пешавара и посоветовав помириться с сикхами. Кроме того Окленд предупредил Доста — не иметь никаких дел с русскими, иначе Британия не будет считать себя обязанной сдерживать экспансионизм Ранджит Сингха.

Письмо Окленда вызвало в Кабуле ярость. В апреле 1838 г. амир тепло принял Виткевича в столичной крепости Бала Хисар, а британскому агенту Бёрнсу пришлось покинуть Кабул, выразив амиру личное сожаление относительно политики своего правительства.

Между тем в 1837 г. войска иранского шаха осадили Герат, а за походом стоял русский посол граф Симонич. Шах лично руководил осадой, но город не сдавался. В Герате в это время оказался британский разведчик — лейтенант Элдред Поттинджер (племянник полковника Генри Поттинджера), который прибыл под видом мусульманского святого человека. Формально в Герате правил Камран-шах, в молодости он был великим воином, но со временем пристрастился к вину, и реальная власть перешла к его визирю Яр Мухаммаду. Угроза над Гератом нависла серьёзная: говорили, что на службе шаха — русский генерал и часть, укомплектованная из бежавших в Иран русских дезертиров. Поттинджер явился к Яр Мухаммаду, назвался и стал советовать, как лучше вести оборону.

«Встревоженное триумфом Виткевича в Кабуле и опасаясь такой же победы русских в Герате, британское правительство наконец решило действовать. Отправку подкрепления через Афганистан к осаждённому городу исключили как слишком опасную и медленную. Вместо этого решили отправить военные силы в Персидский залив. Заставить шаха ослабить хватку на Герате рассчитывали угрозой противоположному концу его владений в то время, когда его руки были полностью связаны на востоке. В то же время Пальмерстон оказал давление на русского министра иностранных дел Нессельроде, чтобы тот прекратил деятельность Симонича, никак не соответствующую его статусу. Оба шага принесли быстрые и удовлетворительные результаты»[11]. Британский десант высадился на острове Харг у иранского побережья, а Макнилл предупредил шаха о серьёзных последствиях в случае продолжения осады. Шах уступил и ушёл из-под города. Пальмерстон также потребовал отозвать Симонича и Виткевича. Николай предпочёл уступить. Симонича сделали козлом отпущения, обвинив в превышении полномочий. Виткевич весной 1839 г. тоже вернулся в Петербург, но что там произошло, остаётся загадкой. По версии русских источников, Нессельроде тепло принял его и поздравил с успехом. По версии британской разведки, министр, напротив, отказался принять его. Однако две версии сходятся в одном: вернувшись от министра в гостиницу, Виткевич сжёг свои бумаги и застрелился.

Одержав такую победу, британцам самое время было остановиться. Однако с того момента, как Дост Мухаммад отверг ультиматум Окленда, в Лондоне и Калькутте его считали союзником России. Вопреки мнению Бёрнса и Макнилла было решено согнать его с трона и заменить кем-то посговорчивее. Британию и Индию охватила антирусская истерия. Газета «The Times» в 1838 г. писала: «От границ Венгрии до сердца Бирмы и Непала… русский дьявол преследует весь людской род и причиняет ему горе, усердно осуществляя свои злобные планы… к досаде этой трудолюбивой и по сути мирной империи (Британской. — К.Ф.)»[12].

«Армия Инда», как она официально называлась, насчитывала 15 тыс. британских и индийских солдат под командованием генерала сэра Джона Кина. За ней следовали 30 тыс. обозников — носильщики, конюхи, прачки, повара. Армию сопровождало небольшое войско самого Шаха Шуджи, правда, большинство его воинов были не афганцами, а индийцами.

Начало вторжения прошло гладко, и в апреле 1839 г. Шуджа без единого выстрела въехал в Кандагар. Вскоре британцы штурмом взяли мощную крепость города Газни на пути к Кабулу, что деморализовало войско Дост Мухаммада. В июле 1839 г. Кин подошёл к Кабулу и узнал, что амир бежал. Столица сдалась, и Шах Шуджа вступил в неё на белом коне. Основная часть британской армии вернулась в Индию, но в Кабуле, Газни, Кандагаре, Джалалабаде и Кветте остались англо-индийские гарнизоны. Британцы устраивались в Афганистане надолго: были организованы скачки, к некоторым офицерам из Индии приехали семьи.

Посланник Ост-Индской Компании при Шахе Шудже Уильям Макнатен ликовал, но уже в августе 1839 г. пришли две плохие новости: бухарский эмир арестовал отправленного к нему полковника Чарлза Стоддарта и бросил в яму, а из Оренбурга на Хиву идёт крупный русский отряд.

Поскольку Британия так агрессивно вела себя в Афганистане, Россия едва ли нашла бы лучший момент для собственного первого броска в Центральную Азию — тем более что благовидный предлог имелся. Официальной целью экспедиции военного губернатора Оренбурга графа В.А. Перовского было освободить русских и прочих рабов в Хивинском ханстве, наказать туркменских работорговцев и разбойников, грабивших караваны с русскими товарами, и заменить хана более сговорчивым кандидатом (как раз этим занимались в Афганистане британцы). К попытке захватить Хиву Россию подтолкнули ложные сведения, будто в ханство с предложением военной помощи уже прибыла британская миссия из 25 человек.

Перовский собрал более 5 тыс. пехотинцев и кавалеристов с артиллерией и в ноябре 1839 г. выступил. Однако зима выдалась самая морозная на памяти местных степняков, и к концу января умерли более 200 человек. 1 февраля 1840 г. Перовский повернул обратно. В Оренбург экспедиция вернулась в мае, потеряв более тысячи людей и более 9 тыс. из 10 тыс. верблюдов[13].

В Бухару вызволять Стоддарта прибыл капитан Конолли. Его мечтой было объединить под британским покровительством три постоянно ссорившихся туркестанских ханства — Хиву, Бухару и Коканд, что, по его мнению, создало бы для Индии щит от России. Сначала Конолли побывал в Хиве, но здешний хан не хотел союзов ни с Бухарой, ни с Кокандом. В последнем случилось то же. Наконец Конолли приехал в Бухару. Однако эмир Насрулла был всё более и более недоволен отсутствием письма на дружественное послание, которое он за несколько месяцев до этого отправил королеве Виктории. Он расценил это либо как намеренное унижение, либо как свидетельство того, что Стоддарт и Конолли — самозванцы, а значит, шпионы. Судьбу двух офицеров решили вести из Кабула о катастрофе, постигшей британцев в Афганистане.

Причин растущего антагонизма по отношению к британцам и Шаху Шудже было много. Присутствие большого числа войск ударило по карману простых афганцев: из-за возросшего спроса на пищевые продукты и другие товары на базарах взлетели цены. Шуджа повысил налоги. Британцы, несмотря на прежние заверения, не демонстрировали намерения уйти. Иные офицеры уводили у афганцев жён.

Вечером 1 ноября 1841 г. помощник Бёрнса кашмирец Мохан Лал предупредил его, что ночью будет совершено покушение на его жизнь. Бёрнс и несколько офицеров жили не в англо-индийском кантонменте (военном лагере) за городом, а в особняке в сердце старого города. Бёрнс не внял предостережениям, тем более что гарнизон находился менее чем в 2 милях. У дома собралась толпа, которая напала на особняк и перебила всех, кто там находился. Англо-сипайский лагерь под Кабулом оказался в осаде.

Афганцы перебили небольшие британские отряды вне Кабула. Зима началась рано, и стало не хватать пищи, воды и лекарств. Однажды британцы сделали вылазку, чтобы захватить близлежащую деревню, занятую афганцами, но англо-индийские солдаты в красных мундирах были лёгкими мишенями для афганцев с их длинноствольными джазаилями (британские ружья уступали им в дальнобойности). Британцы в беспорядке бежали обратно в кантонмент, потеряв 300 человек.

Во главе повстанцев встал сын Дост Мухаммада Акбар-хан, а силы афганцев, осаждающих лагерь, выросли до 30 тыс. человек[14]. Макнатен начал переговоры с Акбаром о сделке: гарнизон уходит в Индию, а оттуда отпускают Дост Мухаммада. Однако его сгубило собственное интриганство. Макнатен решил перехитрить афганских вождей, играя на страхе некоторых из них перед Дост Мухаммадом. В декабре 1841 г. Акбар предложил Макнатену новые условия: Шах Шуджа остаётся на троне, сам он становится его визирем, британцы остаются в Афганистане до весны и уходят будто по собственному желанию; человек, ответственный за убийство Бёрнса, выдаётся британцам; Акбар получает 300 тыс. ф.ст. и ежегодную субсидию в 40 тыс. плюс британскую военную помощь против некоторых племенных вождей — своих врагов. На самом деле со стороны Акбара то была провокация. Узнав о двуличии Макнатена, он хотел показать другим вождям готовность британца заключить тайную сделку за их спинами. 23 декабря Макнатен выехал на встречу с Акбаром. Тот спросил Макнатена, принимает ли он предложенные условия. «Почему бы нет?» — отвечал тот. По приказу Акбара его убили.

Даже после этого у британцев были силы разгромить афганцев. Политический офицер Э. Поттинджер пытался убедить нерешительного командующего гарнизоном генерала У. Элфинстона ударить по Акбару и его союзникам, которые далеко не были единой армией. Однако старшие офицеры окончательно потеряли волю к победе и хотели быстрее вернуться домой. Элфинстон принял все условия Акбар-хана. 1 января 1842 г. с последним было подписано соглашение: Акбар гарантировал безопасность уходящих из Кабула британцев, обещал им вооружённый эскорт для защиты от враждебных племён; британцы оставляли почти все пушки. Утром 6 января Армия Инда, бросив Шаха Шуджу в Бала Хисаре на произвол судьбы, выступила из Кабула на восток в Джалалабад, где стоял ближайший британский гарнизон. Колонна насчитывала 16 тыс. человек[15].

Через неделю часовой на стенах крепости в Джалалабаде заметил на равнине раненого всадника, цеплявшегося за шею коня. Эта сцена изображена на одной из самых известных картин викторианской эпохи — «Остатки армии» леди Батлер. Всадником был доктор Уильям Брайдон, который рассказал, что на всём пути из Кабула афганцы обстреливали колонну с гор. Колонна потеряла строгий порядок, военные и гражданские перемешались. Немало индийцев, не привыкших к холодам и не имевших тёплой одежды, замёрзли до смерти. Даже если бы Акбар хотел защитить отступающих, он не смог бы этого сделать, так как не контролировал племена, через земли которых шла колонна.

Правда, позднее оказалось, что Брайдон спасся не один. Британцы вскоре выпустили Дост Мухаммада обратно в Афганистан, после чего в Индию вернулись взятые Акбаром заложники-британцы. В течение следующих месяцев на родину вернулось какое-то количество сипаев и других индийцев, которым удалось спрятаться в пещерах.

Весть об уничтожении кабульского гарнизона состарила лорда Окленда на 10 лет: лишь за несколько недель до этого Макнатен в письме заверял его, что всё под контролем. Вскоре его сменил лорд Элленборо, который принял энергичные меры. В марте 1842 г. генерал-майор Дж. Поллок захватил Хайберский проход. Генерал сэр Уильям Нотт разбил афганцев, угрожавших гарнизону в Кандагаре. Между тем в Кабуле Шаха Шуджу выманили из Бала Хисара на переговоры и застрелили. Однако в сентябре 1842 г. Поллок ворвался в Кабул и в знак мести взорвал знаменитый крытый базар, где за 9 месяцев до этого висел расчленённый труп Макнатена. Англо-индийские войска разграбили и пожгли город, после чего покинули Афганистан.

«Честь Британии номинально была спасена, поэтому она была готова оставить афганскую политику афганцам — по крайней мере, пока. Первая афганская война, как называют её современные историки, наконец закончилась. Британцы получили жестокую взбучку, несмотря на все претензии лорда Элленборо, будто она завершилась триумфом, — включая эффектное празднование победы. Никакое количество розданных медалей, триумфальных арок, полковых балов и других мероприятий не могло скрыть финальной иронии»[16].

Между тем бухарский эмир Насрулла, больше не опасавшийся возмездия, велел бросить британских офицеров Стоддарта и Конолли обратно в тюрьму, а через несколько дней их обезглавили. Британский кабинет предпочёл не реагировать, чтобы не терять лицо.

В англо-русских отношениях последовало десятилетие разрядки напряжённости. В 1844 г. Николай посетил Британию. Стороны согласились сохранять Османскую империю, так как её распад был невыгоден. Разрядка длилась недолго — в 1853 г. вспыхнула Крымская война, проигранная Россией.

После войны британцы надеялись преградить экспансию России не только на Ближний Восток, но и в Среднюю Азию. Однако эффект оказался противоположным. В 1858 г. Александр II отправил графа Николая Игнатьева с миссией в Среднюю Азию. Игнатьев должен был выяснить степень политического и торгового проникновения в этот регион Британии, установить регулярные торговые связи с Хивой и Бухарой и собрать максимум сведений об обороноспособности ханств и судоходности Амударьи. Хивинский хан принял подарки, но категорически отказался пропускать русские суда по Амударье в Бухару. Проехав туда по суше, Игнатьев добился большего, так как Насрулла воевал со своим восточным соседом ханом Коканда.

Назначенный в награду директором Азиатского департамента МИД, Игнатьев стал одним из «ястребов» в правящих кругах России. Другими были военный министр граф Дмитрий Милютин, генерал-губернатор Восточной Сибири граф Николай Муравьёв и наместник Кавказа князь Александр Барятинский. Им противостояли «голуби», стоявшие против курса продвижения в Средней Азии: министр финансов Михаил Рейтерн и министр иностранных дел князь Александр Горчаков. «Ястребы» победили.

В 1864 г. русские заняли несколько небольших городов на севере Коканда. Хан отправил посланца в Индию просить военной помощи. Однако после краха в Кабуле и казни Стоддарта и Конолли британцы стали руководствоваться в Центральной Азии доктриной, вошедшей в историю как «искусное бездействие». Пограничная деятельность, включая картографирование и строительство стратегических дорог, ограничивалась сопредельными с Индией районами — в надежде, что русские проявят такую же сдержанность.

Однако в 1865 г. генерал-майор Михаил Черняев без приказа из Петербурга, но зная, что победителей не судят, отбил у Кокандского ханства Ташкент. После победы он постарался заручиться поддержкой населения: заверил, что позволит старейшинам управлять городскими делами как прежде и не станет вмешиваться в религиозную жизнь; зная недовольство населения высокими налогами в пользу хана, провёл популярную меру — на год освободил население от налогов. Великодушие Черняева привлекло к русским многих из тех, кто прежде смотрел на них враждебно. Как он и ожидал, в Петербурге простили неповиновение и щедро наградили победителей. Лондон, конечно, протестовал, но всерьёз не ожидал, что Россия покинет Ташкент. Было образовано Туркестанское генерал-губернаторство. Первым генерал-губернатором был назначен ветеран Кавказской войны генерал Константин Кауфман — блестящий военный, получивший от Александра чрезвычайные полномочия. Он стал главным архитектором Российской империи в Средней Азии.

К смятению «ястребов» в Лондоне и Калькутте реакция британского правительства, прессы и общества на всё это была удивительно сдержанной. Русофобы так часто кричали «Волки, волки!», что не могли больше ждать поддержки. В 1865 г. ветеран Большой Игры, член парламента от консерваторов сэр Генри Роулинсон в статье в журнале «Quarterly Review» проанализировал положение Британии и России в Азии, указав, что со времён Уилсона и Макнилла оно кардинально изменилось. Причины британской апатии он объяснял памятью об афганской катастрофе и распространённым убеждением, что помешать аннексии Россией среднеазиатских ханств всё равно невозможно.

Роулинсону и другим «ястребам» противостоял кабинет вигов во главе с лордом Расселлом, которого поддерживал вице-король Индии сэр Джон Лоуренс. Последний считал, что Афганистана на пути возможной русской армии достаточно: она потерпит там такое же поражение от племён, как британцы в 1842 г. Между тем с приездом в Туркестан Кауфмана дни независимых ханств были сочтены.

Несмотря на заверения Горчакова, их включение в Российскую империю было главной целью генерал-губернатора. В России опасались, что британцы монополизируют торговлю региона. Русские купцы и фабриканты давно положили глаз на рынки и ресурсы Средней Азии. Был и вопрос имперской гордости: блокированная в Европе и на Ближнем Востоке, Россия была намерена продемонстрировать воинскую доблесть завоеваниями в Азии (почти повсеместно тем же занимались другие европейские державы). Наконец свою роль играл и стратегический фактор: как Балтика в случае конфликта с Британией была Ахиллесовой пятой России, так Индия была Ахиллесовой пятой Британии. Базы в Средней Азии резко усиливали сделочную позицию России.

Недосягаемым за своими пустынями оставался лишь хан Хивы. Чтобы включить Хиву в новую империю России в Средней Азии, сначала требовалось улучшить пути сообщения в регионе. Начало этому положили в 1869 г., когда небольшой русский отряд высадился на восточном берегу Каспия и основал крепость в Красноводске. До этого времени Лондон ограничивался протестами в отношении поступательного движения России в Средней Азии. «Экспансионистская школа» {Forward school), главным оратором которой был Роулинсон, требовала от правительства отказаться от политики «искусного бездействия». Роулинсон даже предложил сделать Афганистан квазипротекторатом, чтобы не пускать туда Россию. Вскоре начались переговоры министров иностранных дел лорда Кларендона и князя Горчакова о разграничении сфер вдияния в Азии. Однако они сильно затянулись из-за разногласий по вопросу о точной северной границе Афганистана. К этому времени британцы принялись запускать в Центральную Азию с целью картографирования разведчиков-индийцев — пандитов.

3. Деятельность пандитов

«Идея использовать для тайного картографирования неподвластных никому районов за границами Индии туземных исследователей возникла в результате строгого запрета вице-королём ездить туда британским офицерам. Из-за этого Топографическая служба Индии… оказалась в весьма затруднительном положении, когда пришло время составлять карты Северного Афганистана, Туркестана и Тибета. Тогда работавший в этой службе молодой офицер, капитан Томас Монтгомери из службы королевских инженеров выдвинул блестящее предложение. Почему бы, спросил он своё начальство, не отправлять в эти запретные районы исследователей-туземцев, обученных тайным приёмам картографирования? Разоблачить их было намного труднее, чем европейца, как бы хорошо тот ни маскировался. Если бы всё же они были достаточно неудачливы и подверглись разоблачению, для властей это представляло бы менее серьёзную политическую проблему, чем если бы за руку схватили британского офицера, составляющего карты в этих весьма секретных и опасных местах»[17]. Смелый план Монтгомери был одобрен, и в учреждении Топографической службы Индии в Дехрадуне в предгорьях Гималаев он стал обучать индийских разведчиков.

Первым агентом Монтгомери стал Мухаммад-и-Хамид, молодой писарь-мусульманин, уже обученный простым методам картографирования. Летом 1863 г. он отправился из Ладакха через перевалы Каракорума в Яркенд. Специально для него были изготовлены тригонометрические инструменты минимального размера. Мухаммад благополучно достиг Яркенда и прожил там полгода, тайно составляя карты и собирая информацию о возможной деятельности русских в регионе. Предупреждённый другом, что им заинтересовались цинские чиновники, он спешно отправился в обратный путь, но умер на перевалах, не вынеся трудностей пути. Однако записи Мухаммада были доставлены Монтгомери.

Эксперимент оказался успешен, и было решено заслать агентов в Тибет. С помощью майора Этуалла Смита были завербованы два говоривших по-тибетски горца 30-летний Наин Сингх и его двоюродный брат Мани Сингх. Их доставили в Дехрадун, где два года обучали приёмам картографирования и разведки. Тайные агенты-индийцы стали называться пандитами, как называют в Индии учёных брахманов. Действовали они под кодовыми именами. Наин Сингх именовался «Номер 1», или «Главный пандит», Мани — «Пандит номер 2», или «GM».

Монтгомери и его начальник полковник Джеймс Уокер отправили их в Лхасу с заданием установить её местоположение и высоту, караванный путь из Лхасы к Гартоку и траекторию р. Цангпо, а также собрать информацию политического рода. Два пандита отправились в путь в январе 1865 г. Проникнуть в Тибет сходу им не удалось, но в марте Наин Сингху посчастливилось перейти границу из Непала, выдавая себя за ладакхца. Демонстрируя решительность, находчивость и коммуникабельность, он был желанным гостем любого каравана, к которому присоединялся. Сначала Наин Сингх шёл с непальским караваном, но когда тот отвернул на запад, горец, прикинувшись больным, отстал и пристал к другому, — шедшему из Ладакха в Лхасу. В какой-то момент купцы погрузили товары на лодки и отправились по Цангпо, но Наин Сингх для выполнения задания до Шигацзе продолжал путь пешком. Через год после отправки из Дехрадуна Наин Сингх добрался до Лхасы, посчитав каждый шаг пути и осуществив бесчисленное количество замеров с помощью компаса и т. д. В святом буддийском городе он прожил три месяца, подрабатывая тем, что обучал торговцев-непальцев индуистским методам ведения счетов. Для установления местоположения и высоты тибетской столицы Наин произвёл около 20 солнечных и звёздных наблюдений, придя к выводу, что Лхаса расположена на 29 градусах и 39 минутах северной широты (ошибся менее чем на 2 минуты). Установленная Наином высота равнялась 3566 м над уровнем моря (сегодня её дают как 3650 м)[18]'. Наин Сингх собрал немало сведений о городе и его окрестностях, климате, хозяйстве, водоснабжении, управлении, религиозных обычаях.

В апреле 1866 г. Наин Сингх отправился с тем же ладакхским караваном в обратный путь. Путь занял более двух месяцев и проходил по торговой дороге Дзонг-лам. (Передвигаться в одиночку по кишащим разбойниками районам было опасно.) В июне Наин повернул на юг и, путешествуя теперь в одиночку, был захвачен бандитами, но сумел бежать. За своё путешествие он прошёл 1200 миль и посчитал с помощью чёток 2,5 млн. шагов[19]. Наблюдения Наин Сингха показали, что существующие карты Тибета в корне ошибочны. Одна из таких карт была создана в 1717 г. и опубликована в Париже в знаменитом атласе д’Анвилля (1735 г.).

В 1867 г. Монтгомери отправил сразу трёх пандитов — Наин Сингха, Мани Сингха и Калиана — с тайной миссией изучить легендарные тибетские золотые прииски в Тхок Дзалунге. Продвинувшись вглубь Тибета, пандитам пришлось оставить Мани Сингха заложником в лагере кочевников, вождь которых усомнился в их легенде торговцев. Наин Сингх отправил Калиана исследовать верховья Инда, а сам взял курс на Тхок Дзалунг. Прииск оказался богатым, Наин Сингх видел самородок массой не менее 0,9 кг[20]'. Вернулись пандиты в Индию тоже порознь, чтобы изучить как можно больше местности. Всего они прошли 850 миль, что позволило Монтгомери и его картографам заполнить многие белые пятна на картах.

Успех тайных исследований заставил Монтгомери начать вербовать и обучать других пандитов из числа грамотных горцев. Однако в 1868 г. Уокер отправил подробный отчёт о первом путешествии Наин Сингха в Королевское географическое общество для публикации. В следующем выпуске журнала тайна пандитов, включая их молитвенные колёса, чётки и т. д., была раскрыта всем. Учитывая изобретательность и терпение, проявленные в связи с подготовкой экспедиций, понять это трудно. Нелогичный поступок можно объяснить рядом причин. Имена пандитов не раскрывались, их было почти невозможно разоблачить среди сотен, если не тысяч паломников и торговцев, которые каждый месяц проходили через гималайские перевалы. «Журнал Королевского географического общества» не продавался публично, а рассылался только членам общества. Правда, членство было международным и журнал жадно читали русские военные и географы. Однако не в их интересах было предупреждать тибетцев или китайцев о тайных действиях британцев, поскольку проникнуть в Тибет пытались и русские. Китайцы, похоже, о деятельности пандитов так и не узнали.

В 1870-е гг. количество пандитов выросло почти до дюжины. Монтгомери в 1878 г. умер, успев обеспечить Наин Сингху золотую медаль Королевского географического общества. В том же году в Тибет отправился пандит Кишен Сингх. Его целью был неизвестный северо-восточный угол Тибета вокруг озера Кукунор. Кишен был вынужден целый год пробыть в Лхасе в ожидании каравана в ту сторону; в пути караван подвергся нападению разбойников, пандит потерял вьючных животных и большинство купленных в Лхасе товаров. Дважды ему пришлось наниматься пастухом. Добраться он смог до оазиса Дуньхуан, где китайские власти заподозрили его и его слугу в шпионаже, но знакомый тибетский лама вызволил их. Вернулись путешественники через Восточный Тибет. Кишен Сингх достиг Дарджилинга, потратив на путешествие 4,5 года и проделав 2800 миль, т. е. сосчитав с помощью чёток 5,5 млн. шагов[21].

По верности долгу ничто не может затмить историю пандита Кинтупа, которого послал в Тибет капитан Дж. Хармэн из Топографической службы Индии выяснить, являются ли Цангпо и Брахмапутра одной рекой. Задачей пандита было бросить в реку меченые брёвна. Однако в спутники пандиту Хармэн неосмотрительно выбрал некоего китайского ламу, который в какой-то момент продал его в рабство и скрылся. Кинтуп работал на нового хозяина несколько месяцев, бежал, был настигнут преследователями и просил заступничества у настоятеля монастыря. Тот выкупил его, за что Кинтуп отработал в монастыре. Затем пандит выполнил поручение с брёвнами, хотя его записка с предупреждением не достигла Топографической службы, и 500 брёвен уплыли в Индийский океан незамеченными. Тем не менее загадка Цангпо была к этому времени уже решена.

«Что стало бы с этими выдающимися героями, если бы они были не простыми индийскими горцами, а англичанами? Этот вопрос поставил и ответ на него дал ещё в 1891 г. замечательный американский учёный и путешественник. Уильям Рокхилл, которому самому предстояло совершить два наполненных приключениями нелегальных путешествия по Тибету, в своей книге «Страна лам» писал: «Если бы любой британский исследователь совершил треть того, чего достигли Наин Сингх… или Кишен Сингх [он перечисляет других], на него посыпались бы медали и награды, доходные должности и продвижение по службе, возможность жить в любом городе и всяческое возвеличивание. Что касается тех туземных исследователей, всё чего они могли ожидать, — это небольшое денежное вознаграждение и безвестность…».

Что же тогда заставляло таких людей как Наин Сингх, Кишен Сингх и Кинтуп, совершать столь замечательные подвиги и так серьёзно рисковать ради своих британских хозяев? Было ли это просто воодушевляющее лидерство таких офицеров, как Монтгомери и Уокер? Может, это было чувство принадлежности к некой элите, которое порождало esprit de corps[22]' в этих горцах, каждый из которых знал, что он тщательно отобран? Едва ли мы когда-нибудь узнаем истину, так как все, связанные с пандитами, давно умерли»[23].

Тибет был не единственной страной, куда британцы отправляли пандитов. Те совершали путешествия на Каракорум, Памир, в Афганистан, Среднюю Азию, а также в Кашгарию (Мухаммад-и-Хамид, Мирза), где мусульманское население в 1860-е гг. восстало против Цинской империи и власть захватил авантюрист Якуб-бег. Скоро его княжество простёрлось далеко на восток, включив Урумчи, Турфан и Хами. Якуб-бег стал заигрывать и с Россией, и с Британией, рассчитывая укрепить своё положение по отношению к Китаю. Однако в 1877 г. он умер, и Цины вернули Кашгарию.

4. Обострение Большой Игры в 1870-80-е годы

В январе 1873 г. русские неожиданно уступили британцам, признав, что горные районы Бадахшан и Вахан в верховьях Амударьи входят во владения афганского амира, а сам Афганистан лежит в британской сфере влияния. Эта уступка была ширмой для дальнейшей экспансии в Средней Азии. Через месяц Государственный совет России принял решение отправить масштабную экспедицию против Хивы.

В отличие от 1717 и 1839 гг. русские подготовились основательно, отправив отряды через пустыню одновременно из Ташкента, Оренбурга и Красноводска. В мае 1873 г. хан бежал из столицы, Кауфман вступил в неё, и чуть позднее хан подписал договор о протекторате. Русские получили контроль над судоходством в низовьях Амударьи и полное преобладание на восточном берегу Каспия. С занятием Хивы войска Кауфмана оказались в 500 милях от Герата — стратегических ворот Индии. Мрачные предсказания Уилсона, Муркрофта, Эванса и Киннейра начали сбываться. Британцы чувствовали себя вновь обманутыми, тогда как русские в который раз настаивали, что действовать их принудили военная необходимость и изменившиеся обстоятельства. В 1875 г. в Кокандском ханстве вспыхнуло восстание против русских и зависимого от них хана. Войска Кауфмана разбили повстанцев, заняли Андижан и Ош, а ханство было ликвидировано, став Ферганской областью.

Для тех, кто отвечал за оборону Индии, всё это было тревожным симптомом. С аннексией Коканда войска Кауфмана оказались в 200 милях от Кашгара. Захват Кашгара и Яркенда принёс бы России контроль над перевалами в Ладакх и Кашмир. Тогда русское кольцо вокруг северных границ Индии сжалось бы окончательно, и русские могли бы ударить на юг почти из любой точки. Путь им пока преграждали только Памир и Каракорум.

В 1874 г. к власти в Британии вернулись тори во главе с Бенджамином Дизраэли. Он верил в имперское предназначение Британии и стоял за энергичную внешнюю политику. Вице-королём Индии новый премьер-министр назначил лорда Литтона. Тот активизировал пограничную политику и заставил хана Келата в Белуджистане сдать британцам в постоянную аренду Боланский проход и Кветту.

Обеспокоенность амбициями России выросла благодаря изданию книги Роулинсона «Англия и Россия на Востоке» (1875 г.). Автор мало добавил к тому, что уже сказали другие авторы, но эта книга (как и прежде с литературой Большой Игры) вышла вовремя и оказала влияние на правительство. В следующем году в Калькутте вышел английский перевод русского классика Большой Игры полковника М.А. Терентьева «Россия и Англия в борьбе за рынки». Автор обвинял британцев в тайном распределении ружей среди туркменских племён и утверждал, что индийское восстание 1857-59 гг. провалилось лишь потому, что у повстанцев не было плана и помощи извне — но теперь они ждут «хирурга с севера». В случае новой англо-русской войны Терентьев призывал воспользоваться близостью Индии к Средней Азии.

Между тем в отношениях Британии и России вновь наступило ухудшение. В 1875 г. на Балканах вспыхнуло восстание против османского владычества, турки вырезали 12 тыс. болгар, русская армия вновь перевалила через Балканы. Королева Виктория призвала Дизраэли действовать, и тот прислал в Дарданеллы эскадру.

Предусмотрев возможность войны, генерал-губернатор Туркестана Кауфман собрал 30-тысячную армию — крупнейшую, которую когда-либо собирала Россия в Средней Азии. Одновременно он отправил генерал-майора Николая Столетова с миссией в Кабул — в случае войны заручиться сотрудничеством афганцев.

Вице-король Литтон был взбешён появлением в Кабуле русской миссии и направил в Афганистан свою миссию, но афганцы не пустили её в Хайберский проход. В Лондоне решили предъявить Шер Али-хану ультиматум: если он до заката 20 ноября не извинится, начнутся военные действия. Когда ответа не последовало, в Афганистан вошли три колонны британских войск (письмо амира не успело дойти, хотя в нём он согласился принять британскую миссию). Литтон был полон решимости преподать Афганистану урок и показать Петербургу, что Британия не потерпит в этой стране конкурентов.

Шер Али обратился к Кауфману за военной помощью, но тот отговорился зимними условиями и советовал помириться с британцами. Амир в отчаянии решил ехать в Петербург просить самого царя и другие европейские державы, но в Русский Туркестан его не пустили. Сломленный духом и с подорванным здоровьем, Шер Али в феврале 1879 г. умер в Балхе. Его сын Якуб-хан предпочёл договориться с захватчиками. В мае он к неудовольствию большинства подданных подписал с британцами Гандамакский договор. По этому договору в Кабуле учреждалась постоянная британская миссия — первая со времени убийства Бёрнса и Макнатена в 1841 г. Её возглавлял сэр Луи Каваньяри. Афганистан позволял Британии контролировать свою внешнюю политику и уступил ей ряд сопредельных с Индией территорий, включая Хайберский проход. За это амир получил гарантию защиты от России и Ирана, а также ежегодную субсидию в 60 тыс. ф. ст.[24] В Лондоне и Калькутте многие поздравляли себя. Однако не все смотрели на сделку с амиром оптимистично, помня опыт 40-летней давности.

Британская миссия в составе Каваньяри, секретаря и военного хирурга в сопровождении охраны прибыла в афганскую столицу в июле 1879 г. Её разместили в крепости Бала Хисар недалеко от дворца амира. Несколько недель всё шло хорошо, хотя Каваньяри сообщил в Индию, что из Герата в Кабул прибыло большое количество афганских войск. 2 сентября он прислал телеграмму, которая заканчивалась словами: «Всё в порядке». Больше от миссии ничего не слышали.

Произошло то, о чём предостерегал Лоуренс. Вернувшимся в Кабул полкам амира задолжали жалованье за 4 месяца. Якуб-хан выдал им деньги всего за месяц, а остальное они решили получить от Каваньяри: было известно, что в резиденции британского посланника имеются средства. Получив отказ, солдаты пытались проникнуть в резиденцию, но их встретили выстрелами. Афганцы атаковали здание, которое не было приспособлено к обороне. В ходе многочасового боя все защитники резиденции были перебиты.

В Афганистан вновь вступил генерал Фредерик Робертс, который в 1878 г. командовал одной из трёх колонн. Якуб-хан пытался заверить его, что наведёт порядок, но Робертс настоял, что его долг — помочь его высочеству наказать виновников. Он вошёл в Кабул и провёл массовые казни, Якуб-хан был свергнут. К Кабулу с трёх сторон начали стягиваться отряды племён. Казалось, повторяется мрачная для британцев ситуация конца 1841 г.

Однако в отличие от некомпетентного генерала Элфинстона Робертс был блестящим командующим, у него было больше войска (6,5 тыс. человек) и современное вооружение — заряжающиеся с казённой части винтовки, 2 пулемёта Гатлинга, 12 полевых и 8 горных пушек. Утром 23 декабря 1879 г. афганцы совершили массированное нападение, но благодаря шпиону Робертс точно знал час и место атаки. Афганцы были наголову разбиты, потеряв не менее 3 тыс. человек (британцы — всего 5)[25]. Однако в стране по-прежнему не было правителя, а британская оккупация продолжала вызывать раздражение.

Между тем Кауфман выпустил из Самарканда племянника Шер Али-хана — Абд-ур-Рахмана, который за 12 лет до этого бежал в Туркестан и жил на русскую пенсию. Целью Кауфмана было противопоставить британцам афганского лидера, который организует сопротивление им, а после победы станет зависимым от России правителем. Однако британцы переиграли Кауфмана. Понимая, что Абд-ур-Рахман не столько прорусский или антибританский, сколько проафганский лидер, они договорились с ним, предложив ему трон сами. Было заключено соглашение: британцы уходят из Кабула, оставляя своим единственным представителем здесь агента-мусульманина; Абд-ур-Рахман обязался не поддерживать сношений с внешними державами, кроме Британии, а она — не вмешиваться в его внутренние дела. В июле 1880 г. новый амир въехал в столицу и оказался способным правителем и надёжным союзником британцев.

Между тем русские воспользовались занятостью британцев в Афганистане, чтобы присоединить туркменские земли. В декабре 1880 г. выдающийся генерал Михаил Скобелев, отличившийся в недавней войне с турками, подступил к главному оплоту враждебных России туркмен крепости Геок-Тепе и осадил её. Русские сапёры подвели подкоп под стену, и войска Скобелева взяли крепость. Туркмены, которые два столетия грабили русские караваны, нападали на аванпосты и угоняли в рабство царских подданных, больше проблем не создавали. В 1884 г. в состав России добровольно вошёл Мерв.

Неудивительно, что в 1885 г. Британия и Россия оказались на грани войны из-за Центральной Азии. Горячей точкой стал отдалённый оазис Пандждех на полпути между Мервом и Гератом. Британцы и афганцы считали его принадлежащим Афганистану, но русские считали иначе и придвинули войска. Афганцы укрепили гарнизон Пандждеха. Русский командующий генерал Комаров обратился к члену Афганской пограничной комиссии генералу сэру Питеру Ламсдену, чтобы тот посоветовал афганцам покинуть оазис. Не встретив понимания, Комаров предъявил афганцам ультиматум и по истечении срока велел войскам наступать на Пандждех, но не стрелять первыми. По версии губернатора Мерва Алиханова, огонь открыли афганцы, ранив казачью лошадь. После этого русские выбили афганцев из оазиса.

Многие в Лондоне считали, что война между двумя державами неизбежна. Новый премьер-министр У.Ю. Гладстон добился выделения парламентом военного кредита в 11 млн. ф. ст. — крупнейшая сумма со времени Крымской войны. Форин-офис подготовил официальное объявление о начале военных действий. Королевский флот был приведён в боевую готовность; рассматривалась возможность ударов по Владивостоку и Кавказу (последнее предпочтительно с турецкой помощью). Вице-король Индии собрался выдвинуть 25 тыс. солдат в Кветту[26]. В газете «New York Times» вышла статья, начинавшаяся словами: «Это война».

И всё же войны удалось избежать — во многом благодаря здравомыслию афганского амира Абд-ур-Рахмана. Он в то время находился с визитом в Индии. Если бы амир в соответствии с англо-афганским соглашением потребовал от британцев помощи, избежать войны было бы трудно. Однако Абд-ур-Рахман не хотел, чтобы его страна ещё раз стала театром военных действий[27]'. К тому же за сам Пандждех Британия и Россия воевать не хотели; Герат — дело другое. На этот раз русские увидели, что если они двинутся дальше, британцы непременно готовы воевать, даже с либеральным правительством у власти. Было решено, что русский гарнизон выйдет из оазиса и судьбу Пандждеха решит совместная Афганская пограничная комиссия. Её работа продолжалась до лета 1887 г. Россия удержала Пандждех за собой, обменяв его у Абд-ур-Рахмана на стратегический перевал западнее этого оазиса.

Однако дальше к востоку, на Памире, границу ещё предстояло прочертить. Именно в этот пустынный район на следующие 10 лет переместился центр Большой Игры. Памир уже картографировали русские военные путешественники, заезжая далеко на юг от Амударьи. В 1885 г. туда была направлена группа британских военных топографов.

Падение правительства либералов в Лондоне привело к снятию запрета на отправку за пределы Индии британских разведчиков. Особенно вице-король лорд Дафферин беспокоился о Синьцзяне. После Петербургского договора, по которому Россия в 1881 г. вернула Китаю Илийский край, тот согласился на открытие российского консульства в Кашгаре. Консулом стал военный-англофоб Николай Петровский. Обладая сильным характером, он сделался фактическим правителем Кашгара, запугивая китайских чиновников[28]'.

Между тем ещё в 1880 г. по приказу генерала Скобелева началось строительство железной дороги из Красноводска на восток. В 1888 г. её дотянули до Бухары и Самарканда. Генерал Робертс требовал от вице-короля Индии аналогичных действий строительства дорог, включая железные; правда, не все члены Совета по делам Индии в Лондоне были убеждены в необходимости столь крупных расходов. Обеспокоенный освоением Россией Средней Азии, в 1888 г. поездку по региону совершил Джордж Кёрзон — амбициозный член парламента от партии консерваторов и будущий вице-король Индии. Вернувшись на родину, Кёрзон издал книгу «Россия в Средней Азии и англо-русский вопрос» (1889 г.). Он был вынужден признать, что русское правление принесло мусульманским народам Средней Азии значительные блага, а новая железная дорога способствует экономическому развитию региона. Вместе с тем Закаспийская железная дорога резко изменила стратегический баланс в регионе не в пользу Британии.

Одной из выдающихся британских фигур в истории Большой Игры конца XIX — начала XX в. был Фрэнсис Янгхазбенд, который начинал лейтенантом 1-го драгунского гвардейского полка. В 1887 г. он пересёк Китай с востока на запад по маршруту, которым до него не следовал ни один европеец. Янгхазбенд поставил себе целью выяснить, смогут ли маньчжурские правители страны отразить вторжение России. Начав путешествие в Пекине, лейтенант завершил его в Индии, попав туда через неисследованный перевал Музтаг на Каракоруме.

К этому времени царские генералы тоже начали проявлять интерес к высокогорной ничейной территории, где сходились Гиндукуш, Памир, Каракорум и Гималаи. Русские военные топографы и путешественники, подобные полковнику Николаю Пржевальскому, забирались всё дальше в неизученные верховья Амударьи и даже на Северный Тибет. В 1888 г. один русский добрался до отдалённого горного княжества Хунза, которое британцы считали лежащим в их сфере влияния. В следующем году исследователь польского происхождения капитан Громбчевский въехал в Хунзу с эскортом из 6 казаков и был тепло принят правителем.

В 1890 г. Янгхазбенд вместе с коллегой из политического департамента Джорджем Макартни вновь отправился на Памир, а затем в Кашгар. К тому времени англо-китайские отношения улучшились, и британцам позволили перезимовать в этом городе. Петровский принял их радушно, хотя пытался убедить, что у Британии в Центральной Азии ничего не выйдет. Заданием Янгхазбенда было убедить китайцев выдвинуть претензии на Памир и послать туда войска, чтобы он не достался русским; если бы те попытались прорваться в Индию, им пришлось бы пересечь китайский Памир, что было бы уже актом прямой агрессии. Петровский узнал о тайной агитации Янгхазбенда, и Россия действовала быстро.

В августе 1891 г., когда Янгхазбенд возвращался через Памир в Индию, к его лагерю подъехали 20 казаков с 6 офицерами и российским флагом. Командовавший ими полковник Ионов дружески приветствовал Янгхазбенда, пригласил на обед, но настоял, чтобы тот покинул Памир, так как это российская территория. В Лондоне произошёл взрыв негодования, и Россия неохотно вывела отряды с Памира. Впрочем, Лондон и Петербург смогли урегулировать границу между русской Средней Азией и Восточным Афганистаном. «Более того, так долго тревожившая британских стратегов памирская дыра наконец была заделана. С одобрения Абд-ур-Рахмана узкий коридор земли, который прежде никому не принадлежал и тянулся на восток до китайской границы, стал афганской суверенной территорией. Хотя местами его ширина не превышала 10 миль — самое меньшее расстояние, на какое подошли друг к другу Британия и Россия в Центральной Азии, — этот коридор гарантировал, что их границы нигде не соприкоснутся. Конечно, большая часть Памира осталась в постоянном владении русских. Однако британцы понимали, что если Санкт-Петербург решил занять этот район, помешать ему они практически бессильны»[29].

Однако и с урегулированием на Памире Большая Игра не завершилась, а вновь сместилась на восток — на сей раз в Тибет, который долго был закрыт для иностранцев и защищён высочайшими горами в мире.

На рубеже XIX–XX вв. британцы забеспокоились о крепнущих связях между теократическим правителем Тибета далай-ламой XIII и Николаем II: между Петербургом и Лхасой ездили бурятские ламы, в том числе советник далай-ламы Агван Доржиев. Многие в Калькутте и Лондоне были готовы верить о русских почти всему. Большинство современных историков считают, что страхи британцев были по большей части безосновательны.

К лету 1902 г. страхи вице-короля Индии лорда Кёрзона относительно русских намерений в Тибете и в конечном счёте в Индии стали патологией. Он был убеждён, что между Петербургом и Пекином существует какой-то тайный договор по поводу Тибета. Основанием во многом служило письмо от 7 августа 1902 г. китайского сановника Кан Ювэя, который был вынужден бежать из Китая и поселился в Дарджилинге.

Кёрзон склонился к идее, что единственным эффективным шагом будет отправка в Лхасу миссии (если надо, с использованием силы), чтобы выяснить правду относительно деятельности там русских и отбить у далай-ламы охоту иметь с ними дела. После унизительной войны с бурами британское правительство смотрело на возможность новых авантюр без энтузиазма, но в 1903 г. Кёрзон добился его одобрения на отправку к границе с Тибетом небольшой дипломатической миссии для переговоров о нормализации отношений, так как тибетцы не признавали англо-китайских соглашений о протекторате Индии над Сиккимом и пограничном товарообороте.

Возглавил миссию старый друг Кёрзона полковник Янгхазбенд, который уже к 28 годам был ветераном Большой Игры, завершив несколько тайных миссий в горных районах, где сходились Британская, Российская и Цинская империи. Тибетцы отказались вести переговоры, и тогда вице-король убедил Лондон отправить вторую миссию во главе с тем же Янгхазбендом. Она уже включала тысячный военный отряд гуркхов и сикхов под началом бригадного генерала Дж. Макдоналда, 2 пулемёта «Максим» и 4 пушки[30] и должна была продвинуться вглубь страны, до Гьянцзе, чтобы получить от тибетцев «удовлетворение». По сути то была карательная экспедиция.

Пограничный с Тибетом перевал Джелап англо-индийская экспедиция пересекла в декабре 1903 г. Это был последний экспансионистский шаг в Большой Игре. Россия (а также, естественно, Китай) протестовала против экспедиции Янгхазбенда. Однако начавшаяся в феврале 1904 г. русско-японская война избавила Британию от опасений ответных шагов с русской стороны.

Сначала тибетское население относилось к отряду по-дружески, но из Лхасы прибыли монахи, которые велели деревенским жителям не общаться с британцами, не продавать им пищи и не сдавать в аренду животных. Температура упала ниже -46°, стали замерзать ружейные замки и рабочие части пулемётов, поэтому их брали с собой на ночь в спальные мешки. Один из сопровождавших экспедицию журналистов, корреспондент Daily Mail Эдмунд Кендлер писал, что идея русского наступления на Лхасу абсурдна, учитывая, с какими трудностями столкнулась англо-индийская армия на пути всего в 150 миль от индийской железнодорожной станции Силигури — при том, что ближайший русский пост находится в более тысячи миль, а Северный Тибет по природным условиям ещё более негостеприимен, чем Южный. Однако Кёрзон и Янгхазбенд верили в призрак царизма.

Оборонительную стену, которую тибетцы выстроили поперёк пути отряда, и крепость в Хари, которая находилась на высоте 15 тыс. футов над уровнем моря и считалась самой высокогорной в мире, британцы взяли без единого выстрела. Первый бой произошёл в деревне Гуру, где дорогу экспедиции преградили 1500 оборванных тибетских воинов с фитильными мушкетами и лоскутами бумаги с личной печатью далай-ламы; ламы убеждали их, что эти талисманы дают неуязвимость от пуль. Сипаи попытались разоружить тибетцев, и те атаковали их, но благодаря значительному превосходству британцев в вооружении были отбиты с большим уроном. За 4 минуты было выкошено около 700 тибетцев. По свидетельству Кендлера, повернувшие назад тибетцы вели себя странно. Они не убегали, а медленно уходили с поля боя. «Они были сбиты с толку. Случилось невозможное. Молитвы, заклинания, мантры и святейший из их святых людей не помогли им… Они уходили, повесив голову, как если бы разочаровались в своих богах»[31].

После нескольких стычек Янгхазбенд дошёл до Гьянцзе, где обнаружил, что вести переговоры никто не собирается. Тогда он счёл необходимым для успеха миссии двинуться прямо на Лхасу. Далай-лама с Доржиевым бежали в Ургу — второй священный город ламаизма, а 1 августа 1904 г. британцы завидели позолоченную крышу дворца Потала с его тысячей комнат. Однако если они «надеялись найти компрометирующие свидетельства царских махинаций в Лхасе, они были разочарованы. Здесь не оказалось ни арсеналов русского оружия, о которых доносил Кавагути, ни советников из Петербурга, ни следов какого-либо тайного договора… Вот вам и донесения разведки о царских интригах за спиной Британии. Вот вам и русское пугало»[32]. Петербург не метал громов и молний. Ему нечего было прятать в Тибете, а Лондон должен был выглядеть глупо.

Неожиданный побег далай-ламы поставил Янгхазбенда в тупик: с кем вести переговоры? Он подумывал броситься в погоню, но никто не открыл бы ему пути, которым спасся правитель. Правда, далай-лама оставил свою печать пожилому регенту, но не оставил инструкций, как разрешить кризис, и не делегировал никому своих полномочий. Однако тут вмешались китайцы и официально лишили далай-ламу светской власти за то, что бросил свой народ в час нужды. Что касается британцев, то население Лхасы приняло их неплохо и интересовалось пришельцами. В частности, тибетцы интересовались назначением телеграфа, который британцы протянули по маршруту своего пути; им отвечали, что после завершения переговоров этот шнур поможет экспедиции найти путь назад в Индию (это говорилось, чтобы тибетцы не пытались перерезать кабель).

Янгхазбенд навязал тибетскому регенту и Национальному собранию Англо-тибетскую конвенцию, по которой тибетцы признали границу с Сиккимом, согласились открыть два новых рынка, срыть укрепления между Гьянцзе и индийской границей, выплатить в течение 75 лет контрибуцию в 75 лакхов рупий и не иметь сношения с иностранными державами (кроме Китая) без согласия Британии. Последний пункт был направлен главным образом против России. В сентябре 1904 г. военная экспедиция покинула Лхасу. Вторжение стоило жизни около 2700 тибетцев[33]. Правда, позднее британское правительство, опасаясь портить отношения с Россией, смягчило многие пункты конвенции.

Частично из-за поражения России в войне с Японией страх перед Россией в Британии в это время слабел перед лицом новой угрозы — экспансионистской Германии. 31 августа 1907 г. министры иностранных дел сэр Эдуард Грэй (через посла в Петербурге сэра Артура Николсона) и граф Александр Извольский заключили тайную конвенцию об Иране, Афганистане и Тибете. Две державы договорились воздерживаться от вмешательства во внутренние дела Тибета, не искать там концессий на строительство железных дорог, разработку недр или прокладывание телеграфа, не держать там представителей, а сноситься с Лхасой только через Китай, в зависимости от которого она находилась. Афганистан русские признали лежащим в британской сфере влияния, обязавшись не отправлять туда агентов и осуществлять все политические сношения с Кабулом через Лондон, хотя имели право торговать там; британцы обязались не давать Кабулу проявлять враждебность в отношении русского правления в Средней Азии. Относительно Ирана две державы обязались уважать его независимость и позволять другим странам свободно торговать там, но поделили его на сферы влияния, обозначив между ними нейтральную зону. Россия получила север и центр с Тегераном, Тебризом и Исфаханом, а Британия — юг, включая вход в Персидский залив. Грэй уверял, что Британия от сделки выиграла, хотя «ястребы» в обеих странах осуждали конвенцию как крупную уступку противнику.

«Однако что бы ни думали о ней критики, англо-русская конвенция 1907 г. наконец привела Большую Игру к завершению. Две противоборствующие империи наконец достигли пределов своей экспансии. Тем не менее в Индии и дома (в Британии. — К.Ф.) ещё сохранялись подозрения относительно намерений России, особенно в Персии, которую Санкт-Петербург продолжал сжимать жёсткой хваткой. Однако этих опасений было недостаточно, чтобы власти Индии почувствовали серьёзную угрозу. Русское пугало наконец положили отдыхать. Большая Игра заняла большую часть столетия и стоила жизней многим смельчакам с обеих сторон, но в конце концов была разрешена посредством дипломатии»[34].

Разрешена ли? Так казалось в августе 1914 г., когда британцы и русские оказались союзниками в Азии и Европе. Однако время Николая II кончалось. Октябрьская революция привела к краху всего Восточного фронта от Балтики до Кавказа, большевики разорвали договоры своих предшественников, сделав пустой бумажкой и англо-русскую конвенцию 1907 г. Когда Ленин поставил целью зажечь Восток с помощью марксизма, Большая Игра возобновилась в новом облике и с новой энергией.

5. Гонка за древности Синьцзяна

Параллельно с геополитической Большой Игрой держав в Центральной Азии со второй половины XIX в. набирала обороты ещё одна «игра» — соревнование европейских учёных за доступ к материальным (и духовным) остаткам древних цивилизаций, прежде существовавших в этом регионе. Особое место в этой научной гонке заняла территория современного Синьцзян-Уйгурского автономного района.

В глубине Центральной Азии, где «Китай теперь испытывает своё ядерное оружие, раскинулся океан песка, в котором некогда бесследно исчезали целые караваны. Более тысячи лет пустыня Такла-Макан пользовалась среди путешественников недоброй репутацией. С трёх сторон её окружает ряд высочайших горных систем мира (с севера Тянь-Шань, с запада Памир, с юга Каракорум и Кунь-Лунь), а с четвёртой — пустыня Гоби, поэтому даже приблизиться к Такла-Макану — дело опасное. Исследователь Свен Гедин называл Такла-Макан худшей и опаснейшей пустыней в мире, а сэр Аурэл Стайн считал пустыни Аравии по сравнению с ней «ручными». Ещё великий китайский путешественник VII в. Сюань Цзан упоминал о страшных песчаных бурях этой пустыни. По красочному описанию британского генерального консула в Кашгаре в 1920-е гг. сэра Клэрмонта Скрайна, дюны Такла-Макана подобны уходящим за горизонт гигантским волнам окаменевшего океана.

Этот малоизвестный регион Китая обозначался на картах по-разному: Китайская Татария, Высокая Татария, Китайский Туркестан, Восточный Туркестан, Китайская Центральная Азия, Кашгария, Сериндия и Синьцзян. Китайцы эпохи Хань знали Такла-Макан как Лю-ша, «Движущиеся пески». На карте современного Китая Такла-Макан (по-уйгурски «пойдёшь — не вернёшься») выглядит яйцевидным пятном в центре Синьцзяна.

Во II в. до н. э. путешествие с тайным заданием достичь таинственных тогда западных стран совершил китайский чиновник Чжан Цянь. Он был послан ханьским императором У-ди заключить союз с жившим за Такла-Маканом народом юэчжи против общего врага — кочевой державы Хунну. По пути Чжан попал в плен к хунну, 10 лет прожил среди них, бежал и всё же добрался до юэчжи. Правда, выяснилось, что после поражения от хунну они перешли к оседлой жизни и потеряли интерес отомстить. Чжан прожил среди них год и спустя 13 лет после отъезда из Китая вернулся в ханьскую столицу Чанъань (современный Сиань), где его давно считали мёртвым. Привезённые им сведения военного, политического, экономического и географического характера вызвали при дворе сенсацию. Император узнал о богатых и дотоле неизвестных царствах Ферганы, Самарканда, Бухары и Балха, о существовании Ирана и далёкой страны Ли-гань — Рима. Весьма заинтересовало их открытие Чжаном в Фергане новой породы боевых коней. У-ди снарядил в Фергану несколько экспедиций за этими лошадьми, и их привезли в Китай. Именно Чжан Цянь (получивший от У-ди титул Великий Путешественник) может считаться основателем Шёлкового пути, связавшего две империи — Хань и Рим.

Термин «Шёлковый путь», впервые употреблённый немецким учёным бароном Фердинандом фон Рихтхофеном в XIX в., немного неточен: караванный путь из Китая через Центральную Азию и Ближний Восток состоял из нескольких маршрутов, а везли по нему разные товары. Китайцы постепенно двигали свои границы на запад, размещая на торговом пути гарнизоны и смотровые башни. Шёлковый путь начинался от Чанъани и шёл на северо-запад через коридор Ганьсу к оазису Дунь-хуан в Гоби. Проходя через Нефритовые ворота, он разделялся на две дороги, огибая Такла-Макан с обеих сторон. Северная дорога шла через Хами и цепь оазисов по северной кромке пустыни — Турфан, Карашахр, Куча, Аксу, Тумчук и Кашгар. Южная дорога вилась между Тибетом и южной кромкой пустыни по оазисам Миран, Эндере, Ния, Керия, Хотан и Яркенд. Две дороги воссоединялись в Кашгаре, откуда начиналось опасное восхождение на Памир. Оттуда Шёлковый путь спускался в Коканд и проходил через Самарканд, Бухару, Мерв, Иран и Ирак к берегам Средиземного моря, откуда корабли увозили товары в Александрию и Рим.

Другой путь ответвлялся от южной дороги на западном краю Такла-Макана и проходил через Балх, воссоединяясь с Шёлковым путём в Мерве. Ещё один путь отходил от Яркенда через опасные перевалы Каракорума в города Лex и Шринагар, откуда дорога спускалась в Индию. «Существование и выживание Шёлкового пути всецело зависели от расположенной по периметру Такла-Макана цепи стратегических оазисов, каждый из которых находился не более чем в нескольких днях пути от следующего. Оазисы, в свою очередь, полностью зависели от питаемых ледниками рек, стекавших с длинных горных хребтов, которые обрамляют великую пустыню с трёх сторон как подкова. Когда движение по Шёлковому пути активизировалось, эти оазисы превратились в важные торговые центры сами по себе, а не просто места стоянки и отдыха проходящих через них караванов»[35].

Китай и кочевники Центральной Азии боролись за контроль над Шёлковым путём. Этот контроль периодически переходил к какому-нибудь племени или независимому правителю, который облагал оазисы данью или просто грабил караваны, пока китайцам не удавалось восстановить власть с помощью оружия или договора. Однако и в последнем случае караваны редко двигались без охраны, так как всегда был риск нападения разбойников (особенно тибетцев с Кунь-Луня). Это делало путешествие дорогостоящим, повышая цену товаров и в конце концов приведя к развитию морских сообщений. И всё же Шёлковый путь продолжал процветать.

Уходившие из Рима в Китай караваны были гружены не только драгоценными металлами, но и сукном и льняными товарами, слоновой костью, кораллами, стеклом, которое в Китае стали производить лишь в V в. Из Китая кроме шёлка везли меха, керамику, железо, лакированные изделия, бронзу. Не все эти товары проделывали весь путь: многие выменивались или продавались в оазисах или городах по дороге, заменяясь другими, такими как нефрит. Едва ли один и тот же караван проходил весь Шёлковый путь длиной 9 тыс. миль туда и обратно. В Риме никогда не видели китайских купцов, а в Чанъани — римских.

Великая трансазиатская дорога была путём распространения ещё одного «товара», которому предстояло революционизировать искусство и мысль на всём Дальнем Востоке, — буддизма. Проникновение этой религии в Китай помимо прочего дало миру совершенно новый стиль искусства. Попавшее в Китай буддийское искусство само было гибридом: то было греко-буддийское искусство гандхарской школы с северо-запада Индии. Оно двигалось по Шёлковому пути на восток вслед за миссионерами и купцами, постепенно впитывая внешние влияния. Это привело к бурному распространению в оазисах вокруг Такла-Макана монастырей, гротов и ступ. Они пользовались покровительством местных династий и богатых купцов. Некоторые паломники оставили описание жизни в оазисах Такла-Макана. Одним из них был китаец Фа Сянь, который в 399 г. побывал в Хотане и насчитал там 14 крупных монастырей с пагодами. Кроме буддизма в Китай по Шёлковому пути со своими искусством и литературой пришли ещё две иностранные религии — христианство несторианского толка и манихейство.

Искусство и цивилизация Шёлкового пути достигли зенита в период правления китайской династии Тан (618–907), который считается «золотым веком» Китая. Когда империя склонилась к упадку, то же произошло с цивилизацией Шёлкового пути. Вместе с монастырями, храмами и произведениями искусства исчезли многие некогда процветавшие города. Следы славной эпохи испарились, и лишь в XIX в. её открыли заново. Главных причин исчезновения цивилизации было две: постепенное высыхание питаемых ледниками рек и внезапное появление воинствующих приверженцев ислама. При династии Мин (1368–1644), когда Китай закрылся от контактов с Западом, Шёлковый путь был окончательно заброшен, что привело к дальнейшей изоляции и упадку региона. Выжили лишь крупнейшие оазисы, наиболее обеспеченные водой, а религия у них уже была другая. Неудивительно, что среди жителей Такла-Макана от дедов к внукам передавались легенды о погребённых под песками древних городах с сокровищами.

Эти легенды повторяли мусульманские историки, а в XIX в. о заброшенных городах узнали европейские учёные. Первые надёжные сведения представил в 1865 г. Мухаммад-и-Хамид, пандит, которого Монтгомери послал с тайной миссией в Яркенд.

Первым европейским исследователем, которому удалось добраться из Индии до Такла-Макана, был топограф Уильям Джонсон, который посетил засыпанный песком город близ Хотана. Среди тех, кто был зачарован обрывками сведений о том, что могут таить пески Такла-Макана, был чиновник гражданской службы в Панджабе сэр Даглас Форсайт. Вернувшись из миссии к правителю Кашгарии Якуб-бегу 1873 г., он отправил в Королевское географическое общество в Лондоне текст «О городах, похороненных в движущихся песках великой пустыни Гоби».

(О Такла-Макане тогда слышали немногие, и названием «Гоби» обозначали обе пустыни.) Форсайт поведал о статуэтках Будды и индуистского бога-обезьяны Ханумана, золотых кольцах и железных монетах времён Греко-Бактрийского царства I в. до н. э. Через год-два о заброшенных городах на окраинах Такла-Макана начали сообщать русские путешественники.

Первое открытие сделала в 1889 г. группа местных охотников за сокровищами, которые прорыли проход в загадочную куполообразную башню (буддийскую ступу) близ оазиса Куча. Внутри эти люди нашли кипы старых бумаг, мумифицированные трупы животных и загадочные надписи на стене. Бумаги они отнесли местному кази, у которого их купил хаджи Гулам Кадир. У него, в свою очередь, одну из рукописей (в составе 51 берестяного листа) купил британский разведчик Хэмилтон Боуэр, отправив Азиатскому обществу Бенгалии в Калькутту. Там письмена расшифровал англо-немецкий востоковед доктор Аугустус Хернл. Манускрипт был написан на санскрите письменностью брахми и повествовал о медицине и волшебстве. Он был составлен около V в. и оказался одним из старейших дошедших до нас письменных сочинений (что стало возможно благодаря исключительно сухому климату Такла-Макана). Позднее сам Хернл приобрёл у Гулам Кадира другие манускрипты. Остальные рукописи из ступы близ Кучи скупил русский консул в Кашгаре Петровский, который постоянно снабжал учёных в Петербурге предметами древности (некоторые из них выставлены в Эрмитаже). Хернл просил правительство Индии оказать содействие в приобретении антикварных вещей, и в 1893 г. политическим агентам в Шринагаре, Гилгите, Читрале, Лехе, Хорасане, Мешхеде и Кашгаре было предписано искать такие артефакты и пересылать их Хернлу в Калькутту.

Первой чисто археологической экспедицией в Китайскую Центральную Азию была поездка в Турфан русского учёного Дмитрия Клеменца в 1898 г. под эгидой Академии наук. Клеменц подтвердил существование руин вокруг оазиса, сфотографировал некоторые и привёз буддийские рукописи и фрагменты фресок.

Однако человеком, которому было суждено приоткрыть давние тайны Шёлкового пути, стал швед Свен Гедин — один из величайших путешественников в мировой истории. Несмотря на низкий рост и проблемы со зрением, он был решителен, силён и амбициозен. Наградами за заслуги его осыпали многие правительства. В Британии он получил рыцарское звание, степень почётного доктора Оксфорда и Кембриджа, две золотые медали Королевского географического общества. У него было около 50 опубликованных работ, переведённых на 30 языков, а среди его личных друзей были царь, кайзер, король Швеции, Гинденбург, Китченер и Кёрзон. Правда, когда в 1952 г. он умер, о нём почти забыли. Это связано с тем, что во время обеих мировых войн Гедин занял бескомпромиссную пронемецкую позицию.

Первая экспедиция Гедина по Китайской Центральной Азии началась в феврале 1895 г., причём путешественник не обогнул пустыню, а углубился в неё, что было чрезвычайно опасно. Уже первая поездка в Такла-Макан едва не стала для Гедина последней, когда у его экспедиции кончилась вода и два спутника умерли.

В декабре 1895 г. Гедин начал вторую экспедицию, вновь выехав из Кашгара на восток. В Борасане близ Хотана он нашёл или приобрёл у местных охотников за сокровищами около 500 предметов древностей (терракотовые фигурки Будды, людей и верблюдов, рукописи, монеты). Близ реки Керия экспедиция набрела на развалины с фресками, изображавшими Будду и буддийских божеств. Гедин понял, что наткнулся на утерянную буддийскую цивилизацию, описанную Фа Сянем. Не будучи профессиональным искусствоведом, он, тем не менее, сумел отличить в иконографии индийское, гандхарское, персидское и греческое влияние. У самой реки Гедин обнаружил ещё один занесённый песком город, который местные жители называли Карадонг, «Чёрный холм». Вернувшись в Хотан, Гедин отправился в Тибет, откуда через Пекин и по Транссибирской магистрали вернулся в Швецию, где обнаружил, что уже знаменит.

Величайшее археологическое достижение ждало Гедина во время его третьей экспедиции в сентябре 1899 г. — открытие древнего китайского гарнизонного города Лоулань. Экспедицию финансировали король Швеции Оскар и миллионер Э. Нобель. На этот раз Гедин отправился на лодке по реке Тарим, чтобы найти блуждавшее по пустыне солёное озеро Лобнор. Однако в начале декабря река замёрзла, и двигаться пришлось пешком. Температура по ночам иногда падала до -22°, и постоянно шёл снег. Заехав в Тибет и потеряв там одного человека, 10 лошадей и 3 верблюда, Гедин вернулся к обнаруженным в пустыне Лоб деревянным руинам. Вскоре его люди наткнулись на куски дерева и обрывки древней бумаги с индийским письмом и китайскими иероглифами. Всего было найдено 120 деревянных документов и фрагмент древнего ковра со свастикой. Учёные прочитали найденные Гедином носители информации и восстановили повседневную жизнь древнего города, получив массу сведений от бытовавших там наказаний неплательщиков налогов до школьной таблицы умножения.

Тем временем на другом конце Такла-Макана первую из своих трёх археологических экспедиций по Шёлковому пути начал другой знаменитый путешественник — Марк Аурел Стайн. За время его экспедиций, продолжавшихся 16 лет, из Китайского Туркестана было привезено произведений искусства и рукописей на целый музей. Это принесло Стайну ненависть китайцев, которые до сего дня считают его главным среди тех «чужеземных чертей», которые лишили их памятников родной истории. Стайн проехал по Китайскому Туркестану 25 тыс. миль. С Гедином у него было много общего, но имелось и существенное различие. Стайн был блестящим востоковедом, который хотел проверить на практике определённые выводы. Гедин был квалифицированным картографом и просто археологом, что сближает его с великим русским путешественником Пржевальским.

Стайн родился в 1862 г. в Будапеште в еврейской семье, но был крещён. Со школьных лет он был очарован кампаниями Александра Великого; возможно, как венгерских востоковедов Ксому де Кёрёша и Арминиуса Вамбери, Центральная Азия подсознательно манила его преданием, согласно которому венгры происходят от гуннов. Изучив восточные языки в университетах Вены и Лейпцига и защитив диссертацию в Тюбингене, Стайн три года провёл в Оксфорде и Британском музее.

В мае 1900 г. Стайн с четырьмя азиатскими спутниками выехал из Шринагара в Кашгар. В местечке Дандан-уйлык он обнаружил разграбленный буддийский храм с фресками, а в нём несколько потхи — индийских рукописей, в которых страницы скреплялись с помощью бечёвки. Всё это были санскритские тексты буддийского канона, иные из которых датировались V–VI вв. Там же Стайн нашёл китайскую монету VIII в. и свитки на китайском.

В январе 1901 г. Стайн проследовал к р. Керия, а затем к развалинам города Ния, где обнаружил сотни деревянных табличек с надписями чёрными чернилами на одном из индийских пракритов письменностью кхароштхи. На иных были глиняные печати, где археолог с изумлением узнал Афину Палладу и других греческих божеств. В Раваке к северу от Хотана он обнаружил полузасыпанную песком большую ступу, вокруг которой лежали отбитые головы статуй Будды и боддхисаттв.

«Между тем в антикварных кругах Европы открытия первой экспедиции Стайна вызвали сенсацию. Это были свидетельства прежде неизвестной буддийской цивилизации, прозябающей на задворках мира, но обладающей собственными замечательными искусством и литературой. До тех пор археологи интересовались почти исключительно классическими, древнеегипетскими и библейскими местами раскопок. Центрально-азиатская археология была чем-то новым»[36]. В 1901 г. на 13-м международном съезде востоковедов в Гамбурге была принята специальная резолюция с поздравлением Стайна с его открытиями. Она помогла ему добиться у правительства Индии средств на вторую экспедицию и привлекла внимание к региону востоковедов Парижа, Берлина и Петербурга.

Экспедиции Стайна положили начало международной гонке за древние буддийские сокровища Такла-Макана и Гоби. Она продолжалась четверть века, и в ней участвовали археологи семи наций. Путешественники вывезли из Китайского Туркестана древности, которые разошлись более чем по 30 музеям и институтам в Европе, Америке, России и на Дальнем Востоке. В целом конкуренция велась по-джентльменски, и лишь иногда случались ссоры по поводу того, кто имеет право на раскопки в определённом месте.

Первые серьёзные конкуренты Стайна обнаружились в Этнологическом музее Берлина, и в Азию отправилась экспедиция профессора Альберта Грюнведеля. Немцы избрали целью район Турфана — плодородный оазис в низменности, которая считается самой глубокой в мире и отличается огромной амплитудой температур: зимой исключительно холодно, а летом стоит зной до +54 °C. Находки Грюнведеля заполнили 46 ящиков: буддийские фрески, рукописи, скульптуры. Результаты экспедиции были обнадёживающими, и был учреждён комитет для выполнения более амбициозной программы; средства пожертвовали Крупп и кайзер. Вторую экспедицию возглавил Альберт фон Ле Кок, родившийся в Берлине в 1860 г. в семье богатого виноторговца-гугенота. По стопам отца он не пошёл, а выучил восточные языки и работал в индийской секции Этнологического музея.

Приступив к раскопкам развалин города Караходжа к востоку от Турфана, немцы обнаружили много ценного, включая остатки фресок, изображавших Мани: в VIII в. в городе существовала многочисленная манихейская община. Другие артефакты (рукописи, фрески, картины на ткани) демонстрировали сильное персидское влияние. Нашёл фон Ле Кок в Караходже и буддийский монастырь, а также небольшую несторианскую церковь за чертой старого города. Бартус нашёл псалтырь V в., отрывки Евангелия от Матфея и другие христианские тексты. Из Караходжи немцы переехали в Безеклык, где находился комплекс буддийских пещер.

В Хами немцы узнали от купца-туркмена об открытии за пять лет до этого крупной библиотеки древних книг и рукописей в оазисе Дуньхуан в 200 милях к югу через Гоби. Правда, им пришлось отказаться от поездки туда, так как у них была назначена встреча в Кашгаре с ехавшим из Германии Грюнведелем. Втроём немцы в декабре 1905 г. направились к комплексу скальных храмов в Кызыле в горах Тянь-Шаня, где обнаружили фресковое изображение легенды о Будде. В конце концов фон Лe Кок заболел дизентерией и в 1907 г. с приключениями вернулся через Ладакх и Индию в Европу. Добыча третьей немецкой экспедиции составила 128 ящиков артефактов[37].

Между тем в Китайский Туркестан вновь выехал Стайн, а также французский археолог Поль Пелльо. Стайн на этот раз приехал из Индии через «Памирский узел» — место, где смыкаются Памир, Каракорум и Гиндукуш в Восточном Афганистане. Его поездку финансировали Британский музей и правительство Индии. Стайн опасался, что Пелльо первым достигнет его главной цели — Лоуланя, поэтому спешил. Лоулань, где имелась разрушенная ступа, был самым отдалённым из всех мест развалин в пустыне. Среди находок Стайна по соседству, в Миране, были великолепные буддийские фрески, включая крылатых ангелов, и ему почудилось, что он находится не в сердце Внутренней Азии, а где-нибудь в Сирии или другой восточной провинции Римской империи. В феврале 1907 г. Стайн направился на северо-восток по замёрзшей пустыне Лоб в Дуньхуан.

Пещеры тысячи будд в Дуньхуане — одно из наименее известных чудес Китая. Это 469 древних храмов, вырубленных в скале рядами подобно сотам и содержащих великолепные фрески и скульптуры. Место веками славилось по всему буддийскому миру как религиозный центр. Сам городок Дуньхуан служил воротами Китая на Запад, последней стоянкой отправлявшихся по Шёлковому пути караванов, местом, где сходились его северная и южная ветви. Скальные храмы Дуньхуана берут начало в 366 г., когда по легенде монаху Лоцзуню явилась тысяча будд в облаке. Он убедил богатого паломника дать средства на роспись небольшой пещеры фресками. Его примеру последовали другие. Дуньхуан называют одним из богатейших музеев в мире, великой галереей искусства в пустыне. В 1879 г. его посетил Пржевальский, а позднее (случайно) венгерская геологическая экспедиция.

Стайн приехал в Дуньхуан в марте 1907 г., не предполагая, что он станет местом его величайшего открытия. Тут он услышал от торговца из Урумчи, что несколько лет назад даосский жрец Ван Юаньли, назначивший себя смотрителем пещер, наткнулся на замурованный в одной из них огромный склад древних рукописей. Стайн встретился с Ваном, и началось то, что в Европе приветствовали как его величайший триумф, а китайцы осуждали как позорный обман, если не сказать грабёж. Сыграв на гордости Вана за подопечный ему музей и на почитании им Сюань Цзана, Стайн заявил, что тоже прошёл более 10 тыс. ли[38]' по горам и пустыням в поисках буддийских руин. Благочестивый монах показал археологу небольшую комнату, заваленную свитками рукописей общим объёмом около 500 кубических футов. Их открытие европейцем стоит в одном ряду с открытием гробницы Тутанхамона и развалин шумерского города Ура. С позволения Вана и в обмен на богатое пожертвование храму (130 ф. ст.) Стайн увёз из Дуньхуана несколько сот пачек рукописей. Ван понимал, что в Дуньхуане древние буддийские литература и искусство рано или поздно погибнут от безразличия властей.

Вернувшись из второй экспедиции, Стайн снискал немало почестей в европейских странах и написал двухтомный отчёт «Развалины пустынного Катая». Самое знаменитое произведение, вывезенное Стайном из комнаты со свитками, — Алмазная сутра, наиболее ранняя из известных печатных книг, датируется 11 мая 868 г. Подавляющее большинство рукописей из тайника Вана были на китайском — 7 тыс. полных манускриптов и 6 тыс. отрывков. Их каталог составили лишь через полвека. Совершивший этот подвиг доктор Лайонел Джайлз подсчитал, что ему пришлось проделать путь в 10–20 миль убористого текста[39].

На пятки Стайну наступал француз Пелльо. Он приехал в Китайский Туркестан в августе 1906 г., когда британцы, шведы, немцы и японцы (не говоря о русских) уже побывали здесь хотя бы по разу. Опоздание французов, возможно, объясняет открытие ими незадолго до этого некогда богатой цивилизации в джунглях Индокитая, включая величественные руины Ангкора, которая и занимала их востоковедов. Теперь был учреждён комитет во главе с востоковедом Эмилем Сенаром, который решил отправить в Китайский Туркестан экспедицию из трёх человек под началом блестящего молодого китаиста Поля Пелльо. Он отличался великолепной памятью, знал 13 языков и был кавалером ордена Почётного легиона.

Французы проехали через Москву и Ташкент в Кашгар. Первым местом, представлявшим для них интерес, был Тумчук — город вокруг буддийского монастыря, который процветал по меньшей мере до 800 г. Французы вели раскопки в Куче, затем посетили Пещеры тысячи будд в Дуньхуане и даже убедили Вана показать библиотеку. Пелльо три недели перебирал пыльные свитки и тайно купил у Вана две пачки рукописей (примерно за 90 ф. ст.).

В Париж Пелльо в 1909 г., где его встретили как героя, хотя коллеги-недоброжелатели утверждали, будто всё ценное уже выбрал Стайн, поэтому привезённые Пелльо рукописи — поддельные. Доставленные экспедицией картины, скульптуры, ткани были выставлены в Лувре. Во время Первой мировой войны Пелльо работал французским военным атташе в Пекине и положил глаз на ещё несколько древних развалин. Однако когда у него появились деньги на раскопки, было уже поздно — китайцы захлопнули дверь перед западными археологами.

Осенью 1908 г. британская разведка заинтересовалась передвижениями по Шёлковому пути двух молодых японских археологов. То были учёные монахи из монастыря графа Кодзуи Отани в Киото, искавшие в Китайской Центральной Азии её буддийское прошлое.

Соперничество великих держав за сокровища Шёлкового пути становилось напряжённее. Первым русским, который поведал о засыпанных песком развалинах в пустынях Китая, был полковник Николай Пржевальский. Однако в первую очередь он был зоологом и не пытался вести раскопки в виденном им в 1876 г. «очень большом городе» в пустыне Лоб. В 1879 г. ботаник Альберт Регель в ходе разведывательной миссии в Восточном Тянь-Шане открыл близ Турфана опоясанную стеной древнюю уйгурскую столицу Караходжа, но ему помешали китайцы. Следующим был Дмитрий Клеменц, который вместе с женой-ботаником в 1898 г. был отправлен Академией наук и Императорским географическим обществом выяснить слухи об обилии древних развалин в Турфане. Он изучил несколько мест вокруг Турфана, насчитал 130 пещерных храмов, во многих из которых хорошо сохранились фрески. Однако лишь в 1905 г., когда братья Березовские отправились в Кучу и правительство учредило Комитет изучения Центральной и Восточной Азии, Россия стала навёрстывать упущенное в изучении Центральной Азии. В 1908 г. протеже Пржевальского полковник Пётр Козлов открыл во Внутренней Монголии развалины большого города Харахото, «Чёрного города». Козлов и его люди нашли немало рукописей, книг, монет и предметов буддийского культа, которыми заполнили 10 ящиков.

Между тем Стайн в Шринагаре и фон Ле Кок в Берлине собирались в новые экспедиции. Стайн беспокоился, что немцы раньше него доберутся до Мирана и вывезут оттуда обнаруженные им в 1907 г. фрески. В 1914 г. немецкая экспедиция была прервана из-за начала Первой мировой войны и Стайн остался хозяином Шёлкового пути. Правда, когда он достиг Мирана, то нашёл там лишь гипсовые осколки. В Дуньхуане он приобрёл ещё 5 ящиков рукописей.

Наконец осенью 1923 г. по Шёлковому пути проехали два американских востоковеда — Лэнгдон Уорнер из Художественного музея Фогга в Гарварде и Хорас Джейн из Пенсильванского музея. За 8 лет до этого ни один археолог не вывез из Китайского Туркестана ничего — из-за мировой войны и политического кризиса в Китае, где нарастало раздражение претив всех иностранцев, а власть на местах захватили воевавшие друг с другом милитаристы. Правда, целью экспедиции Уорнера и Джейна не был массовый вывоз произведений искусства; они хотели только разведать обстановку и решить ряд искусствоведческих головоломок.

Уорнер уже побывал в 1903 г. в Русском Туркестане в составе геологической и археологической экспедиции, посещал Японию и Китай. В ноябре 1923 г. американцы добрались на верблюдах до Харахото, после чего отправились через замёрзшую Гоби в Дуньхуан. Там они с огорчением увидели, что некоторые фрески испорчены солдатами Белой армии, которые процарапали номера своих полков. Уорнер собрал несколько фресок, чему смотритель не препятствовал. Через 9 месяцев Уорнер вернулся в Пекин с сокровищами для своего музея.

«Хотя американцы поняли это не сразу, археологический открытый доступ в Центральную Азию почти закончился. За 30 лет с первого смелого путешествия Свена Гедина в пустыню Такла-Макан доступ в затерянные города и разрушенные монастыри Шёлкового пути был практически неограниченным. Шедевры буддийского искусства приобретались почти за бесценок… Однако время для иностранных археологов быстро подходило к концу»[40].

30 мая 1925 г. британский полицейский офицер в Шанхае велел открыть огонь по недовольным китайским студентам. 11 человек было убито, и Китай захлестнула волна негодования против «чужеземных чертей». Уорнер как раз прибыл в Пекин во главе более крупной экспедиции и намеревался вывезти из Дуньхуана ещё фресок. Местные власти и население стали чинить экспедиции препятствия, и американцам пришлось свернуть её. Правда, через два года немецкой геологической экспедиции удалось вывезти ряд артефактов из отдалённых и неохраняемых Равака и Дандан-уйлыка.

Уорнеру пришла мысль обратиться к обладавшему большим авторитетом сэру Марку Аурелу Стайну, который уже ушёл на покой, отправиться в Китай от имени музея Фогга. Стайн согласился и добился в Нанкине разрешения на раскопки в Туркестане. Однако в среде китайской интеллигенции и в прессе началась энергичная кампания против его экспедиции. Стайн уже проехал из Кашгара по оазисам Такла-Макана 2 тыс. миль, собирая для своих американских спонсоров скудный археологический материал, как его противники взяли верх и ему пришлось прервать экспедицию. К тому же его заставили показать властям всё, что он собирался вывезти из страны. Рукописи III в. из Нии пришлось оставить в Кашгаре.

Гедин в 1926 г. вернулся в Китай по приглашению правительства, чтобы изучить маршрут для воздушного сообщения Берлин — Урумчи — Пекин, но собирался заняться и научными изысканиями, включая археологию и палеонтологию. Однако в Пекине он и его люди попали под огонь враждебной критики: китайцы, мол, не нуждаются в иностранной помощи для изучения собственной страны. Гедину навязали 10 китайских спутников-учёных и условие, что все археологические находки останутся собственностью китайского правительства.

Находки Стайна, Пелльо, фон Лe Кока и других археологов сегодня поделены между музеями и институтами десятка стран. Масштаб коллекций варьируется от очень крупных (Британский музей, Музей индийского искусства в Берлине, Национальный музей в Дели, Токийский национальный музей, Эрмитаж) до небольших (музей Чернуски в Париже, галерея Нельсона в Канзасе). Правда, и их мало кто знает. Немногие крупные музеи в недосягаемости большинства, а многие находки с Шёлкового пути хранятся в запасниках. Немало фресок, привезённых фон Ле Коком (Турфанская коллекция Этнологического музея в Берлине), погибло в годы Второй мировой войны. Что касается вывезенных Стайном рукописей и книг, то они поделены между Британской библиотекой и Библиотекой министерства по делам Индии в Лондоне. В целом тысячи рукописей из Китайского Туркестана находятся сейчас по меньшей мере в 8 странах, и многие ещё предстоит перевести. Расшифровка неизвестной письменности или перевод целой коллекции манускриптов может стать для учёного делом всей жизни.

6. Гонка за Лхасу

Ещё одним состязанием в Центральной Азии, которое шло параллельно и англо-русской Большой Игре, и соревнованию географов и археологов девяти стран в Синьцзяне, была гонка путешественников за Лхасу, за честь первым достичь столицы загадочного Тибета. Закрытие границ этой страны её властями лишь подстёгивало интерес путешественников.

В Европе о таинственной стране за Гималаями слышали ещё Геродот и Птолемей, но её первое описание достигло Европы в XIV в., когда на неё наткнулся, по его собственному утверждению, путешественник-францисканец Одорик. Сначала тибетцы не препятствовали европейским путешественникам пересекать их границы и даже посещать Лхасу; правда, это оказалось под силу лишь горстке путешественников, в основном иезуитов и францисканцев. Однако когда к плохо охраняемым границам Тибета стали приближаться Британская и Российская империи, тибетцы испугались за свои образ жизни и религию, не говоря о золотых приисках. С этого времени горная страна стала запретной — для всех, кроме китайцев, поскольку Цинская империя рассматривала Тибет как часть своих владений. В Лхасе размещался китайский амбань (наместник), хотя по мере упадка маньчжурской династии его влияние сокращалось.

Огромная природная крепость, какой является Тибет, получила у путешественников викторианской эпохи прозвание «Крыша мира», а столь далёкая и загадочная столица этой страны — «Запретный город». Находясь на средней высоте 3650 м над уровнем моря, Лхаса была самой высокогорной столицей в мире. Поездки по Тибету сопряжены с немалыми трудностями. Вода там кипит при более низкой температуре, чем обычно, зато, если опустить руку в кипяток, будет терпимо. Тибетское нагорье образовалось около 60 млн. лет назад при столкновении огромного острова, ставшего Индийским субконтинентом, с остальной частью Азии (это подтверждают находки в Тибете морских окаменелостей)[41]. С трёх сторон Тибет отрезан от Азии высочайшими горами мира: с севера его защищают Кунь-Лунь и Нань-Шань, с запада — Каракорум и Ладакх, с юга — Гималаи.

Тибетов существует два. Ведущий знаток этой страны в межвоенный период сэр Чарлз Белл различал «политический» Тибет, где правили далай-ламы или их регенты, и намного более обширный «этнографический» Тибет, который включал все районы с преобладанием тибетского населения (части китайских провинций Цинхай, Ганьсу, Сычуань и Юньнань, а также Ладакх). До X в. воинственные тибетцы были одной из имперских держав Азии, ходили походами до Самарканда, Кашгара, Турфана и в Западный Китай.

За тысячелетия в Тибете сложился особый образ жизни. Страна была полностью изолирована от внешнего влияния. Людям приходилось выживать в одном из самых суровых климатов на Земле (в Тибете можно получить одновременно обморожение и солнечный удар). Приспособление к жизни на высокогорье привело к тому, что, попадая на равнины Индии или Китая, тибетцы чувствуют себя плохо (горная болезнь наоборот). Неудивительно, что у тибетцев более высокий порог боли, чем у других людей.

Возможно, больше всего в Тибете западных путешественников привлекало то, что время там как бы остановилось. До прихода китайцев у них не было электричества, радио, часов, швейных машин и даже колёсного транспорта. Даже в 1930-е гг. оценка численности населения Тибета была весьма приблизительной, варьируясь от 1 до 4 млн. человек, тем более что до половины населения — кочевники. В конце XX в. численность оценивали в 1,8 млн. человек, что означало плотность населения менее 4 человек на кв. милю[42]. Это объясняется исключительно неблагоприятными условиями ландшафта, высокой детской смертностью, полиандрией, болезнями и распространённым целибатом в обществе, где 1 мужчина из 6 жил в монастыре.

Особенно суровыми условиями отличается пустынное плато Чангтанг на севере страны, где температура порой падает до -44° С. К этому добавляются яростные ветра, которые могут сбить всадника с лошади. Вместе с тем воздух настолько чист, что можно увидеть человека за 10 миль. Эти районы так неблагоприятны даже для кочевников, что один западный путешественник проехал 81 день, не встретив ни души.

Большинство населения Тибета сосредоточено в четырёх крупнейших городах: Лхаса, Шигацзе, Гьянцзе и Чамдо. В Тибете берут начало несколько великих рек Азии: Хуанхэ, Янцзы, Меконг, Салуин, Брахмапутра и Инд. Истоки трёх из них отстоят друг от друга всего на 50 миль, а их ущелья местами столь глубоки, что солнце заглядывает туда всего на час.

Название «Тибет» Запад заимствовал у арабских географов, которые называли страну Туббат, или у китайцев, которые в древности знали её как Ту-бат. Возможно, это искажение китайского слова то «высокий» и тибетского слова Бод — самоназвание страны. Последнее, вероятно, происходит от названия бон — шаманистской религии тибетцев до прихода буддизма. Сами тибетцы ещё употребляют название Гангдзонг «Страна снегов», а китайцы — Сицзан.

Буддизм достиг Тибета в середине VII в. и способствовал ослаблению воинственности народа. Правда, религия бон так и не была полностью искоренена, а тибетский буддизм многое заимствовал из её пантеона и из других религий, включая христианство несторианского толка. Тибетский буддизм (иногда называемый ламаизмом) едва ли был бы узнан своим основателем. По преданию, первый монастырь построен около 775 г., а общее количество монастырей достигло примерно 2700[43]. Один ранний путешественник назвал Тибет «огромным монастырём, населённым народом монахов». Каждая тибетская семья должна была отдать одного ребёнка церкви. До XV в. страной правила династия царей при поддержке направления монахов-красношапочников. В XV в. их при поддержке монголов вытеснили монахи-желтошапочники, которых возглавил далай-лама I. К середине XVII в. переход власти от царей к далай-ламам завершился, и Тибетом правил далай-лама V, построивший всемирно известный дворец Поталу. Он же создал институт панчен-ламы (таши-ламы), резиденция которого находится в монастыре Ташилхунпо близ Шигацзе. Далай- и панчен-ламы считаются реинкарнациями разных аспектов Будды; панчен занимался духовными делами, а далай ещё и был правителем страны.

Когда умирал далай-лама, искали его преемника-перевоплощение. Мальчик должен был обладать особыми мистическими качествами (например, способностью узнать вещи своего предшественника), иметь большие уши и т. д. Успешного кандидата в возрасте 2–3 лет увозили в Лхасу для духовного обучения будущей роли. Так же искали панчен-лам. Перевоплощения неизменно обнаруживали в домах простолюдинов — чтобы ни одна знатная семья не могла сделать титул наследственным. До 18 лет светские обязанности далай-ламы выполнял регент. Некоторые регенты не собирались передавать власть, и подозрительно большое число далай-лам умерли до достижения 18-летнего возраста. Не все далай-ламы своим образом жизни являли образец святости.

В уникальной теократии Тибета религиозные верования неразрывно переплетались с повседневной жизнью. В каждом жилище было место для предметов культа, а кроме монастырей страна была усеяна тысячами чортенов — буддийских ступ (почти все уничтожены в ходе «культурной революции»). Использовались молитвенные флаги, каждое колыхание которых, по поверьям, отправляло написанную на нём молитву к небесам. Другое изобретение тибетцев — молитвенное колесо, состоящее из металлического цилиндра с длинным свитком, на котором бесчисленное количество раз написана молитвенная формула Ом мани падме хум! «О, сокровище в лотосе!»; каждый поворот цилиндра считается прочтением всех молитв в нём.

Верующие порой доводили себя до крайности самоистязания, замуровываясь в пещерах. Другим суровым ритуалом было совершение паломничества с постоянным падением ниц. Иные для подвижничества носили с собой тяжёлые камни. В Тибете распространены рассказы о сверхъестественных способностях святых, которые могли воскрешать мёртвых и совершать другие чудеса. Как почти всё остальное в этой стране, суровыми были и наказания.

«Однако, несмотря на суровость и жестокость жизни в Тибете, где угрожали не только демоны и деспотические ламы, но и землетрясения, оспа, волки и разбойники, путешественники во все периоды истории всегда находили тибетцев исключительно привлекательным народом. Отличающиеся грубоватым юмором, они демонстрировали свои гостеприимство и надёжность. Вообще говоря, они были удивительно сдержанны в отношении незваных гостей. Однако если они чувствовали угрозу и подвергались воздействию зажигательных речей лам, тибетцы могли быть свирепыми и безжалостными, даже если их оружие и тактика были средневековыми. Также они могли быть исключительно храбры»[44].

«Ничто не останавливало тех предприимчивых путешественников, которые, во многом воодушевлённые успехом пандитов (см. выше. — К.Ф.), поставили себе целью проникнуть в Тибет и, если это в человеческих силах, достичь Лхасы. Более того, чем больше трудностей возникало на их пути, тем более притягательной казалась задача. Среди британских пограничных офицеров желанию посетить эту таинственную, но запретную страну в близком соседстве предстояло стать “профессиональной болезнью”, как выразился один историк этого периода… Они происходили из девяти разных стран и пробирались в Тибет почти со всех сторон света. Все кроме одного — японца — были белыми, и все были людьми исключительной решительности и мужества. Три из самых отважных были женщинами. Никто ни на миг не сомневался в своём праве стать в Тибете незваным гостем — и менее всего первый участник гонки, полковник императорской русской армии Николай Пржевальский»[45].

В 1878 г. Пржевальский проник в Тибет с севера через плато Чангтанг. Лхасы стали достигать слухи, что русская экспедиция — авангард царской армии, цель которой — похитить далай-ламу. В 150 милях от столицы Пржевальского остановили два тибетских чиновника. На тибетцев не произвёл впечатления добытый царём для Пржевальского китайский пропуск. После препирательств Пржевальский уступил, так как даже с семью казаками и современными ружьями не смог бы пробиться в Лхасу силой. Через четыре года он вновь выехал к заветной цели, но близ озера Иссык-Куль умер.

В 1888 г. в Тибет с востока отправился американец Уильям Рокхилл. Убеждённый, что пришелец с Запада может достичь тибетской столицы лишь тайком, он надел китайское платье и надеялся, что его неазиатские черты лица объяснят принадлежностью к одному из национальных меньшинств Китая. Со слугой-китайцем Рокхилл добрался до территории между собственно Китаем и Тибетом и пожил в монастыре Кумбум, выдавая себя за паломника и собирая сведения о тибетцах и их религии. Однако достичь Лхасы ему не удалось: из-за огромных расстояний не хватило денег на дорогу. Менее чем через два года он совершил вторую попытку и этот раз подобрался к Лхасе на 110 миль, но тибетцы отправили его назад. Позднее Рокхилл стал послом США в Пекине, Петербурге и Стамбуле.

Зимой 1888–1889 гг. в Ладакх прибыл английский священник Генри Лэнсделл, который вёз письмо «великого ламы Запада» (архиепископа Кентерберийского) «великому ламе Востока». Однако ему не удалось отправить это письмо, а когда он перебрался в Пекин, британский посол отговорил его от идеи поездки, так как это ухудшило бы непростые англо-тибетские отношения (только что произошла стычка на границе).

Француз Габриэль Бонвало проник в Тибет с севера в компании принца Генриха Орлеанского и бельгийского миссионера Дедекена. В условиях высокогорья и зимы путь был весьма трудным. На расстоянии всего 95 миль от Лхасы экспедицию остановил отряд тибетцев, и французам пришлось покинуть страну.

В 1891 г. из Ладакха в Тибет тайно проникли два офицера индийской армии X. Боуэр и У. Торолд. Цель поездки была разведывательной. Какое-то время им удавалось скрывать свою национальность, но затем их остановили и пришлось вернуться, хотя британцы настояли на возвращении не прежним путём, а через восточную границу. В отчёте о путешествии Боуэр описал, как управляется Тибет, как выбирают далай-лам, разобрал обороноспособность страны.

Следующей (1892 г.) была англичанка Энни Тэйлор, которая исповедовала пресвитерианство и мечтала проповедовать Евангелие в языческой столице. Проводника она выбрала на редкость неудачного — китайца, который по пути стал вымогать у неё деньги, угрожая разоблачить, а потом так и сделал. Всего в трёх днях от Лхасы её и её последователя-тибетца остановили, и после шести дней споров с чиновником ей предоставили сопровождение, лошадей, палатку и пищу для обратного пути до Янцзы.

В 1893 г. из Китайского Туркестана в Тибет проник французский исследователь Жюль Дютрей де Рене вместе с востоковедом Фернаном Гренаром. В шести днях пути от Лхасы их тоже остановили, и путники отправились к границе с Китаем, но в одной деревне (по-видимому, из-за высокомерного обращения с жителями) на французов напали, и де Рене погиб.

Происшедшее лишь усилило притягательность Лхасы для путешественников: не прошло и года, как туда отправился английский землевладелец Сент-Джордж Литлдэйл с женой и племянником. В Тибет экспедиция проникла с севера в апреле 1895 г. Экспедиция двигалась только ночью, высылая лазутчиков. Расчётом Литлдэйла было двигаться так быстро, чтобы у тибетцев не осталось времени собрать ополчение, чтобы преградить им путь. Отряды тибетцев перекрыли путь всего в дне пути от столицы, но заболела жена Литлдэйла и пришлось повернуть.

Если верить рассказу колоритного путешественника Генри Сэвиджа Лэндора, то рядом с ним приключения остальных блекнут. В 1897 г. он пересёк границу Тибета и с двумя слугами двигался вдоль Цангпо к Лхасе. Их схватили тибетцы (возможно, тоже сыграла роль надменность Лэндора) и подвергли изощрённым пыткам, но затем отпустили. Правда, профессиональные альпинисты и картографы в Британии усомнились в достоверности его рассказа.

Самым юным путешественником в Тибете был Чарлз Рейнхарт, которому, когда его родители-миссионеры весной 1898 г. отправились в Лхасу, было всего 11 месяцев. Петрус Рейнхарт и его жена-канадка Сьюзи собирались в Тибете проповедовать. В пути лёгкие маленького Чарлза не выдержали разреженного воздуха высокогорья, и он умер. Позднее бандиты увели почти всех пони, а Петруса убили.

В 1901 г. в Лхасу прибыл настоятель японского буддийского монастыря Кавагути Экаи. Ему удалось прожить там инкогнито 14 месяцев: его преимуществом было то, что он был азиат и буддист. Одновременно с ним в Лхасе побывал японский разведчик Нарита Ясутеру: Японию начинала беспокоить активизация России в Азии. Кавагути тоже выполнял функции разведчика и передавал сведения британскому агенту Сарат Чандре Дасу. В неверно названной книге «Три года в Тибете» Кавагути подробно описал жизнь в этой стране от монастырского быта до погребальных обрядов.

«Однако, будучи вооружены лишь фитильными ружьями и саблями, тибетцы не могли надеяться не пускать в Лхасу любопытных жителей Запада неопределённое время. Следующий незваный гость — победитель в этой необычной гонке — проложил себе путь туда пулями во главе армии»[46]. Речь идёт об экспедиции Янгхазбенда, о которой рассказано выше.

7. Вступление Германии в Большую Игру

Классический период англо-русской Большой Игры пришёл к концу в 1907 г., который ознаменовался конвенцией по Ирану, Афганистану и Тибету. Две державы сблизились для противодействия общему врагу — Германии. Последняя, когда началась Первая мировая война, включилась в Большую Игру в качестве нового участника.

Летом 1914 г., когда кайзер Вильгельм II понял, что крупно ошибся, рассчитывая на нейтралитет Британии, он решил развязать против неё священную войну мусульман. По замыслу кайзера, следовало объединить народы Османской империи, Кавказа, Ирана и Афганистана против британцев, а это позволило бы вырвать из их рук Индию. По сути, как заметил немецкий историк Ф. Фишер, это было всего лишь «продолжение иными средствами» агрессивной восточной политики, какую Вильгельм вёл ещё с 1890-х гг. Замысленная в Берлине, но развязанная из Стамбула, эта священная война была новой, более зловещей версией Большой Игры.

Ключевым был союз с османским султаном[47]', который в своей ипостаси халифа всего исламского мира имел авторитет издать приказ о начале священной войны. Наиболее уязвимыми в таком случае действительно оказывались британцы, поскольку под их властью находилось численно больше мусульман, чем где-либо ещё в мире. Никогда прежде в Новое время священная война не объявлялась против европейской державы, и никто не знал, чего ожидать. Если бы мусульмане задались вопросом: «Что делает христианский государь, разжигая и обеспечивая средствами священную войну против своих единоверцев?», у советников Вильгельма ответ был готов. В мечетях и на базарах Востока пустили слух, будто кайзер тайно принял ислам и инкогнито совершил паломничество в Мекку («хаджи Вильгельм Мухаммад»).

Ещё в 1835 г. военным советником османского султана был назначен прусский капитан Хельмут фон Мольтке. Его задачей было помочь туркам модернизировать армию по прусскому образцу, хотя из этого мало что вышло. Вернувшись в 1839 г. в Берлин, Мольтке просил начальство присмотреться к Османской империи, так как она созрела для проникновения туда немцев. Её можно было связать с Берлином и в экономическом и в военном плане с помощью железной дороги через Балканы, что позволило бы обойти контролируемые британцами морские пути. Кроме того, Мольтке назвал Палестину и междуречье Тигра и Евфрата идеальными странами для колонизации энергичными немцами.

В 1846 г. политэконом Фридрих Лист писал, что западные берега Чёрного моря и северная половина Турции представляют собой удобный объект для немецких колонистов. Ему вторил профессор Лейпцигского университета Вильгельм Рошер, который считал, что после распада Османской империи азиатская Турция должна по праву принадлежать немецкому народу.

В то время эти идеи были только мечтами, поскольку немецкий народ был политически разобщён в самой Европе. Однако после объединения Германии в 1871 г. ситуация изменилась. Более того, немцы настаивали, что нуждаются в Lebensraum[48] острее, чем другие европейские державы, так как те уже обзавелись заморскими территориями. Германия подоспела к «драке за Африку» 1880-1890-х гг., всего за год прихватив Камерун, Юго-Западную и часть Восточную Африки (позднее к ним добавились часть Новой Гвинеи и Самоа в Тихом океане). Однако мало кто из немцев был готов эмигрировать в тропики. Всего в колонии переселилось не более 20 тыс. поселенцев; большинство эмигрантов из Германии уезжали в США[49]. Всё больше немцев попадали под влияние Пангерманской лиги и других патриотических организаций, твердивших, что экономическое будущее лежит на богатых и редкозаселённых османских территориях.

Канцлер Бисмарк не поощрял экспансионистов, избегая конфликтов с европейскими державами, но дела пангерманистов пошли в гору, когда на престол в 1888 г. вступил ярый экспансионист Вильгельм П. Германия начала активно осваивать Османскую империю экономически. Параллельно её осваивали немецкие путешественники, которые проникали в отдалённые районы под маской археологов и антропологов. Одним из наиболее энергичных был востоковед Макс фон Оппенхайм. Кайзер воспользовался непопулярностью Абд-ул-Хамида в Европе из-за резни армян в 1894 и 1896 гг. и на фоне его изоляции протянул ему руку дружбы, а в 1898 г. посетил Османскую империю с государственным визитом. Главной целью визита было обеспечить Германии концессию на строительство Багдадской железной дороги. Султан увидел в этой дороге свою выгоду — средство сохранять владычество над отдалёнными территориями империи.

В Европе отношения Британии и Германии становились всё напряжённее. Главной причиной была тревога британцев по поводу военно-морского флота кайзера. Беспокоились и русские. Они с тревогой наблюдали за растущим влиянием Берлина в Стамбуле, подозревали кайзера в притязаниях на богатый минералами Кавказ. Однако англо-русская конвенция 1907 г. лишь «облегчила Drang nach Osten. Ведь обнаружив унизительный факт, что их “поделили” между Британией и Россией, даже не посоветовавшись, острую враждебность к этим двум державам стали испытывать персы. Естественно, немцы не преминули в полной мере этим воспользоваться. Такое же недовольство ощущали в Афганистане, с которым тоже не посоветовались. Это немцы тоже в своё время попытаются обратить к своей выгоде»[50].

За несколько лет до войны работавший в Каире фон Оппенхайм подал своему начальству в министерстве иностранных дел тайный меморандум, в котором показал, как в случае войны можно использовать воинствующий ислам к выгоде Германии. Когда началась война, его вызвали в Берлин и дали задание подготовить конкретный план. Другим сторонником развязывания священной войны был начальник генерального штаба генерал Хельмут фон Мольтке, племянник того Мольтке, который впервые привлёк внимание к возможностям для Германии на Востоке. Он стоял за разжигание восстаний в Индии и на Кавказе. В выполнимости плана не сомневался Свен Гедин, который с началом войны предоставил в распоряжение Вильгельма свои глубокие знания о Востоке. В немецком истеблишменте идея получила поддержку, в частности, от «стального короля» Августа Тиссена, который хотел вырвать из рук британцев Индию с её сырьём.

На Вильгельмштрассе (в министерстве иностранных дел Германии) подготовкой плана ведал заместитель министра Артур Циммерманн, поэтому проект стал известен как План Циммерманна. Базой, из которой началось осуществление этого проекта, стало немецкое посольство в Стамбуле. За два дня до начала войны между Британией и Германией немецкий посол Вангенхайм подписал тайное военное соглашение с прогерманской группой в Стамбуле во главе с Энвер-пашой. Энверу для вступления в войну требовалось 3–4 месяца, в течение которых он собирался мобилизовать силы и подготовить народ к непопулярной войне. Османскую империю Британия во многом оттолкнула тем, что первый лорд адмиралтейства У. Черчилль неожиданно реквизировал два османских военных корабля, которые строились на верфях Британии.

Через три недели после присоединения Османской империи к воюющим странам султан объявил Британии и её союзникам священную войну. Сам он был марионеткой младотурецких лидеров. Для Энвера это было начало реализации мечты о пантюркской империи от Стамбула до китайской границы. Целью священной войны было разжечь на исламских территориях под британским и русским правлением крупные восстания и убедить мусульманские части британской и русской армий не сражаться против Османов и немцев. Тысячи листовок на арабском печатались в Стамбуле для транспортировки контрабандой в Индию, Египет, на Кавказ, в Среднюю Азию.

Значение этого инструмента войны немцы всё же переоценивали. Так, Вангенхайм считал, что одна угроза восстания мусульман Британской империи заставит Британию бросить Бельгию и Францию на произвол судьбы. Хотя план священной войны принадлежал кайзеру, Энвер быстро оценил его и предложил Берлину отправить в Иран и Афганистан совместную немецко-османскую миссию. Осенью 1914 г. немцы стали набирать такую группу. В неё вошли дипломат Вильгельм Вассмусс, имевший несколько лет опыта работы на Востоке (был немецким консулом в Бушире, бегло говорил на фарси и по-арабски, поездил среди племён Южного Ирана), капитан Оскар фон Нидермайер, который тоже с разведывательными целями посещал Иран, Белуджистан и Индию. По словам современника, благодаря своей жёсткости, безжалостности и находчивости Нидермайер относился к тому типу людей, которые делали германскую армию почти непобедимой. Вассмуссу и Нидермайеру предстояло стать немецкими Лоуренсами[51]'. Отобранные сопровождать их офицеры и сержанты обладали специальными навыками или опытом жизни в тропиках. Точная численность миссии неясна, но британская разведка идентифицировала 84 имени.

В это же время в Индию из США отправились суда с сикхскими революционерами из организации Гхадр, созданной эмигрантом Хар Даялом. Сикхи собирались раствориться в Индии до нужного момента, а затем по сигналу начать восстание, пустив в ход контрабандное немецкое оружие. К декабрю 1914 г. в Индию въехали около тысячи эмигрантов-сикхов из США, Канады, Шанхая, Гонконга. Однако сохранять конспирацию было трудно, и британские власти приняли меры (400 человек задержали, 2500 ограничили передвижение). Большое количество оружия и боеприпасов было найдено на борту немецкого судна, которое отправлялось на Восток из Италии, но было интернировано властями.

В феврале 1915 г. революционеры на тайном собрании в Лахоре выработали план восстания. Предполагалось привлечь недовольные части индийской армии. Агитаторы Гхадра распространяли в казармах слухи о том, что Германия непобедима, британцы заставят сикхов обрезать свои традиционно длинные волосы, а индийские части на Западном фронте пускают в бой впереди британских. Были заготовлены декларация независимости — и трёхцветные флаги будущей республиканской Индии. Однако британцы благодаря агенту в рядах заговорщиков узнали о подготовке выступления и провели массовые аресты, подавив его в зародыше. Перед трибуналами предстали 175 революционеров, из них 18 были повешены[52].

Между тем дела Четверного союза на войне шли неважно. Франция вопреки ожиданиям кайзера и его генералов не пала, и немцы застряли на статичном фронте. За два первых месяца войны они недосчитались Самоа и Новой Гвинеи, которые были заняты австралийцами и новозеландцами. Затем Япония отняла у Германии китайский порт Циндао, а британцы и французы — африканские колонии. Османов постигла крупная неудача на Кавказе. Энвер лично возглавил наступавшую на Кавказ 90-тысячную армию, но она испытала трудности с подвозом продовольствия и боеприпасов, была плохо экипирована для зимней кампании. Наступление турок на городок Сарыкамыш сопровождалось крупными потерями от обморожений. Османская армия отступила; выжили всего 15 тыс. человек[53].

В это же время второй член младотурецкого триумвирата Джемаль-паша потерпел неудачу в нападении на британский Египет. По сути он собирался выкроить для себя империю на Ближнем Востоке с центром в Египте так же, как Энвер — в Центральной Азии. Первой целью Джемаля был Суэцкий канал. В феврале 1915 г. Джемаль совершил нападение, но вопреки его ожиданиям египетское население (пусть в значительной мере и настроенное антибритански) не желало возвращения жёсткой власти Османов. Не удалось Джемалю и застать британцев врасплох. Он отступил, потеряв 2 тыс. человек.

По прибытии немецкой миссии в Стамбул Вассмусс рассорился с её другими членами и поехал отдельно. Он собирался поднять вождей племён Южного Ирана на борьбу с британцами, после чего соединиться с миссией в Афганистане. В эту страну он так и не попал, но британским интересам в Иране навредил изрядно.

Турки потеряли к экспедиции интерес, и немцы под началом Нидермайера отправились самостоятельно. В Берлине в феврале 1915 г. министерство иностранных дел создало Индийский революционный комитет, придав ему полный посольский статус и устроив ему закупки вооружений (30 тыс. американских ружей и пистолетов). Немцы решили подкрепить миссию Нидермайера присутствием в ней видного индийца, который обратился бы к своим соотечественникам и просил бы афганского амира Хабибуллу помочь избавить Индию от британцев. Для этой цели был выбран живший в Швейцарии раджа Махендра Пратап. А поскольку Нидермайер лишился в лице Вассмусса авторитетного дипломата, на смену ему из Берлина прислали Вернера Отто фон Хентига, который имел опыт путешествий по Азии. В миссию включили и видного революционера-мусульманина Мухаммада Баракатуллу. Экспедиция везла Хабибулле подарки (золотые часы и ручки, бинокли, фотоаппараты и т. д.), призванные демонстрировать превосходство немецкой инженерии. Также миссия везла личные письма Хабибулле от кайзера и османского султана и 27 писем немецкого канцлера махарадже Непала и индийским князьям.

Что касается Вассмусса, то он весной 1915 г. достиг побережья Персидского залива и приступил к действиям. Одетый в персидскую одежду, бегло говоря на фарси и выставляя себя новообращённым мусульманином, он начал поднимать племена на борьбу с британцами, чтобы заставить тех либо уйти из Залива, либо отвлечь сюда войска. Племена нападали на посты британской армии в Южном Иране. Убеждать их почти не пришлось, так как оккупировавшие юг страны британцы положили конец прибыльной контрабанде оружия из Персидского залива на северо-западную границу Индии. Вассмусс убеждал простодушных иранцев, что кайзер принял ислам, а сам он регулярно контактирует с ним по радио. Для этого он ставил представления: надевал наушники, выдвигал какую-то антенну и с помощью магнита вызывал искры в темноте, утверждая, что получает «личные послания» от кайзера к конкретным вождям племён. Однажды британцам удалось завлечь Вассмусса в ловушку, но тому удалось бежать. Однако ему пришлось бросить свои вещи, включая книжку с кодами шифров, которыми пользовались немецкие дипломаты. Она достигла Лондона и стала для британцев настоящей находкой, возможно, повлияв на исход войны (см. ниже).

Главными союзниками Вассмусса стали воинственные тангистанцы — племя, контролировавшее побережье вокруг Бушира. Вассмусс сыграл на соперничестве тангистанцев с их северными соседями бахтиарами: последние получали от британцев субсидию за то, что не мешали перевозкам нефти с месторождений Англоперсидской компании. Главным противником Вассмусса был генерал-майор сэр Перси Кокс — британский резидент и главный политический офицер экспедиционных сил в Басре.

Для военных в Индии перспектива присоединения Афганистана к священной войне была кошмаром. Войска Ирана они не воспринимали всерьёз; войска Афганистана — дело другое. Если бы Афганистан объединился с Германией и Османской империей, это могло повлиять на исход войны. В мирное время индийская армия справилась бы с угрозой, но существовали другие театры военных действий и в Индии не хватало войск.

Вице-король Индии лорд Хардинг в телеграмме британскому консулу в Мешхеде заявил, что исключительно важно не пропустить какую-либо немецкую миссию в Афганистан. Так возник Восточно-персидский кордон — линия патрулирования казаками и кавалерийскими частями индийской армии границы Ирана с Афганистаном и Белуджистаном (секторы двух держав соприкасались в Бирджанде). Правда, кордон не гарантировал 100 %-ного успеха. Британский сектор границы растянулся на 500 миль по пустыням и горам. Закупорить его полностью не было возможности: для этого потребовались бы тысячи солдат. Кроме военного кордона британцы создали сеть платных местных информаторов, которые должны были следить за иностранцами.

Нидермайер и его группа выехали из Исфахана на восток в июле 1915 г. На тысячу миль перед ними лежала одна из наиболее неблагоприятных зон в мире — пустыня Дешт-е-Кавир. Миссия состояла из сотни всадников: дюжина немецких офицеров и сержантов и эскорт персидских наёмников. Несколько немцев были посланы вперёд, чтобы разведывать дорогу и покупать у племенных вождей безопасный проезд. Ситуацию осложняло соперничество Нидермайера и Хентига: первый был военным руководителем экспедиции, а второй дипломатическим, но каждый считал себя выше. К трудностям пути добавлялось то, что местность кишела змеями, и приходилось отправлять вперёд людей с плетьми, чтобы расчистить дорогу. Иногда лагерь осаждали гигантские скорпионы, которые, спасаясь от жары, заползали в одежду. К этому добавлялись полчища насекомых. Иногда по утрам температура в тени превышала +40 °C.

Между тем в Османской империи росли подозрения относительно истинных намерений Германии на Востоке. Задавали вопрос: не войдёт ли Турция после победы в новую Германскую империю от Берлина до Бирмы с султаном-императором Вильгельмом во главе? Почти во всех своих неудачах турки вскоре стали винить немцев.

В октябре 1915 г. немецким послом в Стамбуле стал главный архитектор священной войны Макс фон Оппенхайм, и она активизировалась: из Берлина везли большие количества оружия, золота и пропагандистской литературы, которые распространяли в Иране. Правда, не все немецкие советники в османских вооружённых силах были убеждены в целесообразности священной войны. Многие (например, доктор X. Штурмер) считали её пустой тратой людских и денежных средств, да ещё чреватой отрикошетить по немцам.

Однако для британцев опасность, какую представляла священная война, становилась достаточно реальной. На значительной части территории Ирана немцы расширяли контроль день за днём. К осени 1915 г. их количество в стране выросло до 300. На их содержании находились около тысячи персидских наёмников и некоторое число дезертиров из индийской армии. В их руки попали 7 из 17 филиалов Имперского банка Персии[54]. Во многих местах немцы захватывали телеграф. Пронемецкая жандармерия Ирана не мешала им. Лишь на подконтрольном России севере Ирана немецким агентам не давали развернуться казаки.

В 50 милях от Бирджанда группа лейтенанта Вагнера ночью была атакована казачьим патрулём. Надежда Нидермайера была в том, чтобы найти щель в кордоне и проскользнуть между патрулями. Отправив небольшую группу на юго-восток от Бирджанда и пустив слух, будто основная часть экспедиции следует за ней, Нидермайер повернул на север, выбрав для пересечения границы особенно суровую пустынную местность.

2 октября 1915 г. миссия Нидермайера достигла Кабула. Узнав, что немцы проскользнули-таки в Афганистан, в Уайтхолле решили действовать. Хотя сообщение между британским правительством и амиром Афганистана обычно шло через вице-короля Индии, на этот раз ему написал сам король Георг V. Он поблагодарил амира за дружбу и заверил, что победа союзников не за горами. Вице-король в сопутствующем письме сообщил амиру, что британцы увеличивают его ежегодную субсидию на 25 тыс. ф. ст. Британцы пытались нейтрализовать возможное влияние немцев.

Внешне Хабибулла принял немецкую миссию весьма тепло, но не выдавал своих настоящих настроений и не торопился соглашаться. Вскоре он призвал официального агента правительства Индии (мусульманина) и заверил его в лояльности британцам, но предупредил, что не может демонстрировать её открыто, опасаясь обвинений в предательстве веры. Недели шли, и немцы начали понимать, что амир не собирается вступать в войну, а намерен в последний момент присоединиться к победившей стороне. Так же считали некоторые чиновники вице-короля.

В Ширазе Вассмусс организовал арест персидской жандармерией штата британского консульства. В Тегеране шло перетягивание каната. 11 ноября 1915 г. британский и русский послы заверили шаха, что русские войска в Иране лишь защищают посольства Антанты от пронемецких элементов. Они предостерегли, что вступление Ирана в войну на стороне Германии повлечёт катастрофические последствия для страны и шаха. 15 ноября немецкий посол принц Генрих Прусский и штат посольства пошли ва-банк: покинули Тегеран, уверенные, что шах последует за ними. Однако когда шах уже велел седлать коня, один уважаемый родственник убедил его, что оккупация русскими Тегерана будет означать конец династии. В Тегеране Германия проиграла. Однако в Куме возник пронемецкий Комитет национальной обороны, который забросал страну официального вида телеграммами, объявив, что в столице революция и британский и русский послы бежали. Жандармерия захватила Хамадан.

Между тем в Сингапуре ещё в июне 1915 г. был арестован прибывший туда под маскировкой немецкий офицер Винсент Крафт. У него нашли карту Бенгалии с какими-то пометками на берегу. На допросе он рассказал о немецких планах. Если бы не его арест, Рождество 1915 г. ознаменовалось бы резнёй британской общины в Калькутте. В июле перевозившая индийским повстанцам оружие шхуна «Генри С» странным образом потерпела кораблекрушение и была вынуждена зайти в порт на Сулавеси, где голландцы обыскали её и нашли оружие. Второе судно загадочным образом пропало в море. Ко всему этому приложили руку британцы благодаря информации Крафта. Вскоре власти Сиама схватили несколько сот индийских и бирманских боевиков, сорвав планы Берлина поднять восстание в Бирме. 15 декабря полиция арестовала более 300 заговорщиков в Калькутте и Бирме.

Хабибулла по-прежнему медлил. Когда немцы в третий раз пригрозили уехать, он заявил, что рассматривает их предложение заключить договор о дружбе с Германией. Последовало обсуждение условий этого договора, что опять заняло много времени — возможно, как и планировал амир. В середине января 1916 г. черновик договора был готов. Германия признавала полную независимость Афганистана и обязывалась позаботиться о том, чтобы Афганистан был представлен на послевоенной конференции. Немцы обещали безвозмездно снабдить амира 100 тыс. современных ружей, 300 пушками и другими военными материалами, а также передать ему 10 млн. ф. ст.[55] Однако для вступления договора в силу его должны были подписать не только амир, но и министр иностранных дел кайзера, так как у Хентига не было на то полномочий.

Через несколько недель амир начал разворот на 180 градусов. Отправленные им в Иран эмиссары для переговоров с немцами были отозваны, а при дворе была проведена чистка от пронемецких чиновников. Наконец он сообщил немцам, что вступит в священную войну, только если к нему на помощь подойдёт турецко-немецкий корпус численностью не менее 20 тыс. солдат. На письмо Георга V Хабибулла ответил, повторяя заверения в лояльности.

Для миссии Хентига то был окончательный удар. Причиной перемены поведения Хабибуллы могли быть вести о победах Антанты в Азии. В феврале 1916 г. русские войска очистили Северо-Западный Иран от турок, немцев и их персидских сторонников и углубились в Восточную Турцию. Для Османской империи это была катастрофа. Ну а британцы могли вздохнуть спокойно: потеря турками Эрзерума устранила непосредственную угрозу Египту.

В апреле 1916 г. немецкая подрывная деятельность в Иране прекратилась. Вскоре британцы восстановили контроль над Ширазом и Керманом. На свободе оставался лишь Вассмусс, который продолжал удерживать заложниками членов британского консульства. Правда, 29 апреля 1916 г. более 9 тыс. англо-индийских солдат генерала Ч. Тауншенда сдались в Куте, что Энвер-паша объявил великой победой в священной войне.

Единственной заботой миссии Нидермайера и Хентига теперь было вернуться в Европу. Кабул они покинули 21 мая 1916 г., вновь разделившись на две группы. Нидермайер поехал на запад к иранской границе, а Хентиг — на восток через Памир в Китайский Туркестан. Нидермайеру удалось добраться до Тегерана, а оттуда в Берлин, где его лично наградил кайзер. Когда через несколько месяцев домой вернулся и Хентиг, он был очень недоволен, что вся слава досталась Нидермайеру. Хентиг умер в 1984 г. на 97-м году жизни, а Нидермайер — за 40 лет до него в советском ГУЛаге.

Вассмусс оставался в Иране до конца войны, ещё пытаясь поднимать племена. Наконец его схватили власти и выдали британцам. Кёрзон и другие хотели судить его за военные преступления, но ему позволили вернуться в Германию. Через несколько лет, узнав, что он нарушил данные во время войны обещания тангистанцам, Вассмусс вернулся в Южный Иран, чтобы научить их современным методам ведения хозяйства. Однако затея провалилась и Вассмусс вернулся на родину, где вскоре умер в бедности.

В июне 1916 г. шариф Мекки Хусейн высунул ружьё из окна своего дворца и произвёл единственный выстрел по находившимся напротив османским казармам. То был сигнал к арабскому восстанию против султана. Это восстание исходно было назначено на август, но его перенесли на два месяца раньше, поскольку к Мекке двигалась мощная османская колонна в сопровождении внушительной немецкой миссии. Британцы опасались, что эти силы создадут угрозу их угольной станции в Адене и установят стратегические связи с немецкими войсками в Восточной Африке. Когда Томас Лоуренс и его товарищи начали подстрекать арабов на восстание, чиновники в Лондоне и Дели смотрели на это скептически. Они опасались, что турки сделают ответный шаг — будут поднимать недовольных британской властью мусульман и индуистов в Индии. Правда, вскоре Британия и Франция тайно договорились разделить арабские территории после войны, а министр иностранных дел А. Бальфур обещал британскому сионисту лорду Ротшильду создать в Палестине еврейский национальный очаг.

Через два месяца после отъезда миссии Нидермайера — Хентига из Кабула серия восстаний вспыхнула в русской Средней Азии. Если бы немцы знали, что назревает на севере, они попытались бы управлять событиями, так как, возможно, то была та самая искра, высечь которую им так и не удалось в Афганистане. Непосредственной причиной восстания стала трудовая мобилизация. 4 июля 1916 г. толпа забросала камнями полицейский участок в городе восточнее Самарканда[56]'; её отогнали, перебив или ранив 30 человек. Власти Туркестанского края объявили военное положение, и казаки подавили разрозненные выступления плохо вооружённых повстанцев. Вместе с тем русская администрация согласилась отсрочить мобилизацию трудовых ресурсов до уборки урожая хлопка.

После капитуляции в Куте в апреле 1916 г. британцы готовили в Междуречье реванш. В декабре вверх по Тигру на Багдад вновь пошла армия. Она была значительно больше (150 тыс. человек), а командовал ею опытный генерал сэр Стэнли Мод. В марте 1917 г. он занял Багдад. Взятие этого города было важным стратегическим приобретением, так как позволяло британцам надёжно закупорить пути через Иран в Афганистан, Индию и Среднюю Азию. Вести о захвате конечного терминала Багдадской железной дороги были крахом надежд кайзера[57]'.

8. Британцы на обломках Российской империи

Русская революция февраля 1917 г., безусловно, спасла османские армии от уничтожения на востоке. Если бы (как планировалось исходно) 70-тысячная русская армия на Кавказе объединилась со 150-тысячной армией генерала Мода к северу от Багдада, турки были бы сокрушены. Революция дала им возможность перегруппироваться, отсрочив крах Османской империи на 18 месяцев.

В Тифлисе было сформировано многонациональное революционное правительство — Закавказский комиссариат в составе меньшевиков, эсеров и членов других партий. Однако в Баку большевикам под руководством харизматического лидера, «кавказского Ленина» Степана Шаумяна удалось взять верх. Правда, азербайджанцы склонялись на сторону Османской империи. Наступление турок угрожало не только большевистской власти в Баку, но и армянским беженцам. «Однако причина для тревоги была не только у них. Если бы турки, не говоря о немцах, вошли на Кавказ, а оттуда в Среднюю Азию, они создали бы весьма серьёзную угрозу Индии. Даже просачивание горстки турецких или немецких офицеров, проповедующей опьяняющее евангелие пантюркизма или священной войны, могло бы достичь того, чего не сумели Нидермайер, Хентиг и Вассмусс: больше не было русских войск, которые могли бы придавить такую попытку. Зажжённый на Кавказе или Средней Азии, этот огонь мог перекинуться южнее — через Персию и Афганистан в Индию»[58].

Скорость событий на Востоке вслед за большевистским переворотом застала военный кабинет в Лондоне врасплох. С разложением русской армии в Восточной Турции в обороне Индии образовалась большая дыра. Перспектива прорыва турецко-немецкой армии через Кавказ была кошмаром. Кроме того в рассеянных по Средней Азии лагерях размещались 40 тыс. немецких и австро-венгерских военнопленных, которые теперь были свободны. В Лондоне и Дели на них смотрели как на потенциальную армию вторжения в Индию. К тому же Германия отчаянно нуждалась в нефти, а если бы ей удалось дотянуться до нефтяных промыслов в Баку, это поправило бы её положение. В довершение всего в Туркестане были накоплены запасы в 200 тыс. тонн хлопка-сырца, который использовали при изготовлении мундиров и взрывчатки. Когда выяснилось, что для транспортировки этого хлопка в Индию понадобится 750 тыс. вьючных животных, британцы потеряли на него надежду — но опасались, как бы эти стратегические запасы не попали в руки немцев[59].

Лишних войск, чтобы заткнуть дыру, у британского командования не было. Военный кабинет видел только одно средство: убедить кавказское население сформировать ополчение. В Тифлис был направлен 40-летний майор Эниас Макдонелл, 7 лет служивший вице-консулом в Баку. Его задачей было выяснить, какая из многочисленных этнических и религиозных групп Кавказа может оказать серьёзное сопротивление захватчику. Очевидным кандидатом были армяне, которым он тайно выплатил миллион рублей. Правда, армяне разболтали об этом, что вызвало гнев грузин и азербайджанцев. Макдонеллу пришлось распределить деньги и среди командиров-грузин, в то время как азербайджанцы отвергли британское предложение и увели свои части с фронта, не желая сражаться с близкими по этносу и вере турками.

Баку между тем погрузился в кровавый хаос: на город напали части Дикой дивизии, которые отбили у большевиков порт Ленкорань и вместе с горожанами-азербайджанцами пытались свергнуть бакинский совет. В бои на стороне большевиков вмешались армяне во главе с дашнаками, и азербайджанцы были разбиты. По данным азербайджанцев, мусульман погибло 12 тыс. человек (включая стариков, женщин и детей); по данным Шаумяна — не более 3 тыс.[60]

К концу мая 1918 r. Грузия, Армения и Азербайджан объявили о независимости друг от друга и от Москвы. Грузины, опасаясь «освобождения» своей страны Османами, пригласили с Украины немецкие войска. Армяне продолжали сопротивляться наступающим туркам. Азербайджанцы, напротив, ждали их прихода с нетерпением. Между тем немцы и турки не поделили нефтяные промыслы Баку: в нефти нуждались обе державы — как и Ленин, который стремился восстановить разрушенную войной экономику России. Энвер, опасаясь, что немцы прибудут в Баку первыми, стал перебрасывать на Кавказ части с фронта в Палестине. В этих условиях весной 1918 г. Макдонелл отправился в Баку. Его задачей было убедить Шаумяна пока не поздно принять британскую военную помощь — отряд генерала Л. Данстервилла, находившийся в Хамадане.

Шаумян принял Макдонелла хорошо, хотя сначала заверил, что большевики организуют оборону от турок сами. Однако позже комиссар подумывал принять предложение, но настаивал на полномочиях увольнять и судить британских офицеров и солдат. Когда Лондон потерял терпение в игре с Шаумяном, Макдонелл оказался втянут в заговор с целью свергнуть его. Не похоже, что он был главным организатором, но посетил тайную встречу заговорщиков (бывших царских офицеров и эсеров) и выделил денег на его осуществление. Кроме того, он был причастен к планам уничтожить нефтяные скважины Баку, чтобы те не достались туркам. Однако большевики узнали о заговоре и провели аресты, включая Макдонелла. Правда, его отпустили и дали возможность покинуть Баку, не желая обострять отношения с Британией.

Между тем в июле 1918 г. в Баку под видом персидско-армянского торговца прибыл британский капитан Реджиналд Тиг-Джоунз. Он сообщил Макдонеллу, что Британия и Франция теперь поддерживают антибольшевистские силы. Тиг-Джоунз был классическим разведчиком, имел способности к языкам, учился в Петербурге, с 1910 г. вёл разведдеятельность на северо-западной границе Индии, а во время Первой мировой войны — в Персидском заливе. Находясь в Баку, он сорвал отправку туда из Красноводска партии хлопка, чтобы она не досталась ни немцам, ни большевикам.

Вскоре бакинский совет проголосовал за обращение за помощью к британцам. Шаумян и его сторонники возмущённо вышли из совета и отплыли в Астрахань. Контроль над Баку перешёл в руки эсеров — Центрально-каспийской диктатуры в составе пяти человек. Этот орган обратился к Данстервиллу за помощью против надвигающихся турок. За Шаумяном и его комиссарами послали погоню, вернули их и посадили в тюрьму.

Данстервилл высадился в Баку 17 августа 1918 г. Защищать город от турок было бы трудно, так как с трёх сторон его окружали холмы. В Баку находились 3 тыс. русских и 7 тыс. армянских добровольцев с ружьями, но без военной подготовки. На город наступали 14 тыс. закалённых в боях турок. В Баку были разочарованы размерами британской помощи: Dunsterforce насчитывала не более тысячи солдат и офицеров. Её задача состояла не в том, чтобы защищать Баку самой, а в том, чтобы выковать из русских и армянских добровольцев отряд, способный сдержать натиск турок до подхода подкреплений.

26 августа 1918 г. тысячный турецкий отряд совершил первое нападение на слабейший сектор обороны Баку. Из-за ненадёжности бакинских добровольцев ключевые позиции почти день обороняла рота Северостаффордширского полка. После второго нападения Данстервилл, видя, что помощи от бакинцев никакой, тайно от Центрально-каспийской диктатуры эвакуировал войска из Баку. Всё, чего добились британцы, — это немного оттянули падение города ценой 180 убитых, раненых и пропавших без вести[61].

Советские историки обвиняли британцев в том, что те сознательно бросили защитников Баку на произвол судьбы. Они, мол, знали, что война продлится ещё недолго и спокойно дали туркам наложить руку на бакинскую нефть. На деле британцы ещё не видели конца войны. В Лондоне и Дели по поводу эвакуации из Баку сыпались обвинения: британцы потеряли в регионе лицо. Козлом отпущения сделали Данстервилла и отозвали его из Энзели. Британцы были не единственными, кому удалось покинуть Баку перед захватом турками. Более 8 тыс. солдат и гражданских лиц уплыли на небольших судах в Астрахань или Красноводск. Среди тех, кого вывезли, находились 26 освобождённых из тюрьмы бакинских комиссаров[62]'.

Их последние дни всегда будут окутаны тайной. Так, мы никогда не узнаем, почему перевозившее их судно «Туркмен» изменило курс. Советские историки утверждали, что это британские агенты заставили судно плыть вместо Астрахани в Красноводск, зная, что ждёт там комиссаров. Историки не принимали во внимание, что отвезти комиссаров в Астрахань велел сам Данстервилл — от греха подальше. Зато они ухватились за информацию о том, что на борту «Туркмена» находились майор и сержант из числа его людей. По собственным словам Данстервилла, их просто забыли и они пробрались на судно в последнюю минуту, чтобы спастись (в конце концов они попали в Астрахань к большевикам). Если бы Данстервилл действительно собирался покончить с комиссарами, для этого были более лёгкие пути — например, позаботиться, чтобы они остались в Баку, где с ними расправились бы турки и азербайджанцы.

В Красноводске большевики за недолгий период правления снискали нехорошую репутацию. Неудивительно, что по прибытии комиссаров казачий офицер Кун арестовал их и дал знать в Ашхабад. Подозревали, что эти опытные революционеры могут совершить в городе контрпереворот. Незадолго до падения Баку Мэллесон подписал с Ашхабадским комитетом соглашение, обещав военную помощь против наступающих из Ташкента большевиков; за это новая власть позволила отправить небольшой британский отряд в Красноводск, чтобы защищать начало Закаспийской железной дороги от возможного турецкого десанта. Между тем в сентябре 1918 г. англо-индийские войска вступили в бой с большевиками у Каахки. 500 солдат 16-го панджабского полка под командованием полковника Д. Ноллиса вместе с русскими, армянами и туркменскими всадниками встали на пути наступающего противника. Когда большевики внезапно напали, туркмены бежали, а за ними последовали другие части. Атаку Красной армии отбили панджабцы. Это был первый случай военного столкновения британских и русских войск за всю историю соперничества двух держав в Азии.

Турки, узнав о выводе британских отрядов из Баку, не стали входить в город первыми, а позволили сделать это своим азербайджанским союзникам, чтобы те отомстили за резню бакинских мусульман. 15–16 сентября азербайджанцы резали армян, буквально завалив улицы трупами. По армянским сведениям, жертв насчитывалось около 9 тыс., тогда как согласно газете «Известия» и немецкому разведчику В. Литтену, — 23–30 тыс.[63]

Ашхабадский комитет был не в восторге от того, что в его руки попали известные революционные деятели. У него была альтернатива: либо убедить Мэллесона отправить комиссаров под охраной в Индию, либо расстрелять их. Поскольку существовала возможность восстановления большевистской власти, палачи комиссаров могли поплатиться, поэтому было предпочтительнее сбыть их британцам. Мэллесон, похоже, согласился принять комиссаров. Он сделал это тем охотнее, что в Ташкенте пропал разведчик Ф. Бэйли (см. ниже); если его удерживали местные большевики, Шаумяна и его товарищей можно было сделать заложниками и обменять.

Относительно дальнейших событий есть две версии. Согласно одной (высказанной в отчёте Мэллесона и его подчинённого полковника Ч.Х. Эллиса), посланник Ашхабадского комитета, договорившись с Мэллесоном в Мешхеде о передаче комиссаров, прибавил: «Если ещё не поздно», пояснив, что Ашхабад мог уже решить расстрелять заключённых. Согласно другой версии, высказанной в 1956 г. в газете The Observer служившим под началом Мэллесона полковником У. Нэшом, он сам отнёс Мэллесону телеграмму из Ашхабада, где содержалась просьба посоветовать, что делать с комиссарами. Мэллесон якобы отвечал, что это внутреннее дело русских. Данную версию частично подтверждает посмертно изданный дневник Тиг-Джоунза.

На заседании Ашхабадского комитета его председатель Фунтиков объявил, что Мэллесон отказался принять заключённых и просил разобраться с ними на месте. Присутствовавшего при этом Тиг-Джоунза позднее обвиняли в том, что он не всё сделал для спасения комиссаров. Однако, похоже, ему просто не достало смелости спорить с закаспийским правительством по вопросу, который его по сути не касался, тем более что к Шаумяну и его товарищам он симпатии не питал.

Хладнокровное убийство бакинских комиссаров породило одну из революционных легенд, известных каждому советскому школьнику. Узнав о расстреле, Мэллесон по приказу своего правительства телеграфировал Ашхабадскому комитету протест. В Лондоне были недовольны, что потеряли потенциальных заложников. Впрочем, в переписке с властями Индии Мэллесон цинично отметил, что расстрел комиссаров[64]' политически выгоден Британии, так как означает, что власти Ашхабада «сожгли мосты» в отношении большевиков.

В середине октября большевики неожиданно сами оставили Душак и следующий городок по железной дороге — Теджен, а затем и Мерв, отходя к Бухаре. Возможной причиной были распускаемые британцами слухи о готовящемся наступлении на Ташкент. 1 ноября англо-индийские и закаспийские войска заняли Мервский оазис без единого выстрела. Это обеспечило базары Ашхабада большим количеством мяса, зерна и другого продовольствия и позволило Фунтикову продержаться у власти ещё несколько месяцев.

Генерал Мэллесон был готов наступать вслед за большевиками до самого Ташкента. Однако, к его разочарованию, из Индии поступил приказ дальше Мерва не двигаться. Между тем на Западном фронте немцы отступали к линии Гинденбурга, в Палестине Алленби при поддержке арабской конницы шёл к Дамаску. Вскоре из Османской империи бежали младотурецкие триумвиры. В феврале 1919 r. Мэллесон получил приказ вернуться из Туркестана в Мешхед: война с Германией и Османами была окончена. Однако с целью оттянуть поражение союзников Британии — антибольшевистских сил в Закаспийской области — агенты Мэллесона распространили слух, будто намерение британцев уйти есть лишь маскировка настоящей цели, которая состоит во внезапном броске к позициям большевиков. До большевистских агентов довели соответствующие «документы». Иные из них были столь убедительны, что осели в архивах и использовались советскими историками. Большевики спешно готовились отступать.

Некоторые члены британского военного кабинета опасались, что до конца войны Британия не успеет оккупировать важные для неё районы Ближнего Востока, включая нефтяные месторождения близ Мосула. Поэтому командующий в Месопотамии генерал Маршалл получил приказ «занять столько нефтеносной территории, сколько возможно». 30 октября Османская империя подписала перемирие на борту военного корабля «Агамемнон». Это была безоговорочная капитуляция, позволившая Антанте оккупировать ключевые районы страны, включая Стамбул. 11 ноября капитулировала Германия.

Кайзер Вильгельм II нашёл убежище в Нидерландах и до смерти в 1941 г. жил на доходы с обширных имений в Германии, написал два тома мемуаров. Талаат осел в Берлине, где жил на скромную пенсию, пока весной 1921 г. не был застрелен на улице армянином, вся семья которого погибла в армянской резне. Джемаля убили два армянина в Тифлисе. Что касается Энвера, то он бежал в Берлин, а оттуда в Москву, где вступил в сделку со большевиками и отбыл в Среднюю Азию. Однако, прибыв туда, он перехитрил большевиков.

В первой половине 1920-х гг. в Средней Азии полыхало восстание басмачей. На пике движения под ружьём находилось до 20 тыс. человек, хотя многие были повстанцами не всё время: днём трудились как крестьяне, а ночью выступали партизанами[65]. У движения не было единства и харизматического лидера. Как и у моджахедов Афганистана в 1980-е гг., между группами и лидерами басмачей существовало соперничество и недоверие; они происходили из разных племён и не имели политической программы. После ударов Фрунзе басмачи, вытесненные из городов и деревень Ферганской долины, сохранили опорные пункты в горах. Справиться с ними не удавалось, в связи с чем Ленин и привлёк к решению задачи бывшего правителя Османской империи Энвер-пашу, чтобы тот своим авторитетом перетянул мусульманское население от басмачей на сторону советской власти. Однако сделка была масштабнее. «Предложение Энвера Ленину… было гениально простым. Благодаря своей доблести одновременно солдата и революционера он собирался добыть для большевиков Британскую Индию в обмен на помощь в восстановлении его у власти в Турции, которая находилась теперь под контролем одного из его бывших полковников — Мустафа-паши, более известного сегодня как Кемаль Ата-тюрк. Энвер намеревался сперва захватить Китайский Туркестан и, выгнав оттуда китайцев, создать там мусульманскую республику в качестве базы. Оттуда (а не из Афганистана, как предлагал Рой) должна была быть развязана полномасштабная священная война против Британской Индии»[66].

Энвер рассматривал большевиков как временных союзников, а своей целью ставил пантюркскую империю от Стамбула до Китайского Туркестана. Хотя Ата-тюрк демонстрировал к своим советским соседям дружественное отношение и в марте 1921 г. Москва заключила с ним договор, в случае изменения турецкого курса амбициозный Энвер мог оказаться для большевиков козырем в рукаве. Однако последний обманул Ленина: прибыв в ноябре 1921 г. в Бухару, Энвер вскоре примкнул к басмачам. Он сделался авторитетным лидером и начал одерживать военные победы. Так, в феврале 1922 г. во главе 200 плохо вооружённых партизан он захватил Душанбе, затем дерзко напал на Бухару.

К весне 1922 г. под знаменем Энвера стояли 7 тыс. человек, контролируя значительную часть территории бывшего Бухарского эмирата[67]. Структура командования строилась по немецкому образцу, а в штабе Энвера находились несколько опытных турецких офицеров. Большевики встревожились и пытались вести с Энвером переговоры. Он опрометчиво не пошёл на них, и тогда большевики взялись за него всерьёз. В июне 1922 г. он потерпел крупное поражение, последователи стали расходиться по деревням или переходить в другие басмаческие отряды. Энвер понимал, что дело проиграно, но не собирался бежать в Афганистан и 4 августа 1922 г. предпочёл погибнуть в бою. Басмачи из своих горных убежищ тревожили большевиков ещё несколько лет.

О судьбе бакинских комиссаров большевики узнали лишь после ухода британцев из Закаспия (до этого полагали, что их держат где-то в заключении). В Москве быстро решили, что виноваты британцы, а комиссаров объявили революционными мучениками. В бакинской газете вышла статья эсера Вадима Чайкина, в которой говорилось, будто Тиг-Джоунз сам требовал расстрела заключённых, а позднее выразил удовлетворение содеянным. Похоже, Чайкин, будучи эсером, пытался таким образом добиться расположения большевиков, в то же время обеляя своих товарищей по партии.

Неудивительно, что у британского разведчика были основания опасаться убийства или похищения, за которым последует показательный суд в Баку или Москве. Весной 1922 г. он, женившись на русской, предпочёл исчезнуть из поля зрения публики и сменил имя на Роналд Синклэр. Однако Форин-офис не собирался оставлять это дело, и по его заданию Тиг-Джоунз написал подробное опровержение обвинений Чайкина. 20 декабря 1922 г. британское правительство в письме заместителю наркома иностранных дел Максиму Литвинову сообщило, что провело тщательное расследование, но не обнаружило оснований для обвинений Чайкина. Советскую сторону это не удовлетворило.

Чем занимался Тиг-Джоунз в течение следующих лет 30, точно неизвестно. Он умер в 1988 г. в возрасте 99 лет, а в следующем году опубликовали его дневник под названием «Исчезнувший шпион: дневник тайной миссии в русскую Центральную Азию в 1918 г.». Похоже, причиной исчезновения Тиг-Джоунза были не только опасения мести большевиков. Его издатель обнаружил пустую папку, озаглавленную «Майор Синклэр, МИ-5». Вероятнее всего в 1920-30-е гг. Тиг-Джоунз работал в Разведывательном бюро в Дели. Некоторые документы наводят на мысль, что в этом качестве Тиг-Джоунз совершил ряд тайных поездок на Ближний и Дальний Восток. Так, в 1926 г. майор проехал на автомобиле по Ирану якобы с торговой миссией, а на деле изучая степень советского проникновения в эту страну (неслучайно он бегло говорил на фарси и по-русски). В 1941 г. Тиг-Джоунз был назначен вице-консулом Британии в Нью-Йорке, по сути оставаясь разведчиком. После войны он со второй женой ушёл на покой во Флориде, затем они переехали в Испанию, а позднее вернулись в Британию.

9. Возрождение Большой Игры: большевики против британцев

Когда большевики взяли в России власть, главное препятствие на пути мировой революции Ленин видел в Великобритании как имперской державе. В 1920 г. он заявил: «Англия — наш главный враг. Именно в Индии мы должны нанести ей самый сильный удар». По мысли Ленина, если бы удалось вырвать Индию из лап Британии, последняя больше не смогла бы покупать лояльность собственных рабочих посредством тяжкого труда и дешёвого сырья Востока. Результатом стали бы экономический крах и революция. Если бы удалось разжечь восстания по всему колониальному миру, то революция захлестнула бы всю Европу. «Восток, — говорил Ленин, — поможет нам завоевать Запад».

Британцы, несмотря на истощённость Первой мировой войной, не собирались уступать, а их разведка была самой мощной в мире. Важной ареной противостояния большевиков и британской разведки стало обширное пространство от Ирана до Тибета, где царил политический вакуум.

Одним из главных участников этой схватки был британский подполковник Фредерик Бэйли из политического и тайного департамента Индии. Летом 1918 г. он во главе небольшой группы был послан из Кашгара в Ташкент с задачей выяснить, что происходит в бывших владениях Российской империи в Туркестане. Даже Ленин имел об этом смутное представление, а тем, кто отвечал за оборону Индии, знать это было необходимо.

Идея отправить офицеров в Среднюю Азию принадлежала члену парламента от либералов Джозайе Уэджвуду, который сам успел отличиться в бурской и Первой мировой войне. Уэджвуд по-прежнему видел главную угрозу не в большевиках, а в немцах, и целью миссии Бэйли было противодействовать возможным проискам Германии в Средней Азии. К этому времени та малая информация, которая доходила до британцев о Средней Азии после Октябрьской революции, поступала из Кашгара (консулом там 28 лет служил сэр Джордж Макартни) или Мешхеда (где агентурную сеть возглавлял подполковник Эрнест Редл). В Британии опасались, что выход России из войны откроет путь немецко-османским войскам через Центральную Азию в Индию. Задачей Редла в случае их вторжения было пробраться в Туркестан и уничтожить стратегически важную Закаспийскую железную дорогу. Британцы опасались даже не столько регулярных немецких или османских войск в Центральной Азии, сколько подъёма всеобщего джихада против них в случае появления пусть одной-единственной такой военной части[68]. С 1915 г. британцы и русские совместно патрулировали границу Ирана с Афганистаном, чтобы не дать вражеским агентам пробраться в Афганистан. Крушение России застигло британцев врасплох, но русский сектор этого кордона был занят британскими военными под командованием генерал-майора сэра Уилфрида Мэллесона.

Опасения совместного немецко-османского нападения на Индию усугублялись присутствием в Русском Туркестане 40 тысяч бывших военнопленных, которых отправили туда после пленения на Восточном фронте (3 тыс. были немцами, остальные австрийцами и венграми). Формально они были теперь свободны, но по-прежнему жили в своих лагерях, надеясь на репатриацию; некоторые обрели жильё и даже работу по соседству. До Дели доходили сведения, что среди пленных активно действуют немецкие агенты, пытаясь организовать их в отряды для диверсионных операций в Северной Индии.

Вместе с тем дальновидные стратеги уже начинали размышлять о ситуации после окончания войны, о том, каковы будут долгосрочные намерения большевиков в отношении Азии. 7 декабря 1917 г. Ленин издал «Обращение ко всем трудящимся мусульманам России и Востока». На следующий день британский посол в Петрограде сэр Джордж Бьюкенен собрал пресс-конференцию и осудил призыв большевиков к восстанию индийцев. Однако через 18 дней Совнарком выделил 2 млн. золотых рублей на разжигание революции «во всех странах, независимо от того, воюют ли они с Россией, находятся ли с ней в союзе или нейтральны».

Группа, в составе которой был Бэйли, въехала на территорию Туркестана в июле 1918 г. 14 августа 1918 г. Бэйли и его спутник Блэкер сошли с поезда в Ташкенте и стали добиваться пресечения деятельности немецкого лейтенанта Циммермана среди бывших военнопленных. Бэйли обзавёлся в Ташкенте агентурой. 15 октября его арестовала и стала допрашивать ЧК. Он предупредил, что когда вести о его аресте достигнут британского парламента, он не позавидует людям, давшим на это санкцию. Бэйли сыграл на невежестве чекистов: те вообразили, будто палата общин — это какой-то революционный орган, одобрения которого им следует добиваться. Британца вскоре отпустили, но 20 октября он получил записку с предупреждением о новом аресте и возможном расстреле. В тот же день Бэйли обманул следивших за ним чекистов, войдя в один из домов и так и не выйдя из него — он вышел из другого дома в форме австро-венгерского военнопленного.

Обведя вокруг пальца чекистских агентов, Бэйли провёл 14 месяцев в бегах, что позднее описал в книге «Миссия в Ташкент». После его исчезновения большевики устроили в городе облаву. Бэйли намеренно пустил слух, будто движется к границе, надеясь перебраться в Кашгар. Не поймав его, ЧК успокоилась, сделав вывод, что либо Бэйли скрылся, либо его устранили немцы. Свидетельство в пользу второго предположения видели в том, что он исчез без своей зубной щётки. По мнению большевиков, англичане так не поступают (на деле у Бэйли была запасная).

Всё это время Бэйли оставался в Ташкенте, под боком у преследователей. Его приютила семья Лебедевых, пряча в подполе. Ташкент он покинул за 6 дней до перемирия 1918 г., управляя телегой с соломой и по-прежнему одетый в серую австро-венгерскую форму. Целью Бэйли было выяснить, какую помощь может получить Мэллесон от антибольшевистских сил в Средней Азии (он не знал, что британские части уже вернулись в Иран). Бэйли был убеждён, что большевики вскоре станут угрожать Индии, но понимал, что их власть в Средней Азии пока весьма хрупкая и этим надо воспользоваться[69]. Правда, не имея сообщения с Дели или Лондоном, Бэйли мог лишь догадываться о политике своего правительства в отношении большевиков. Чёткой политики тогда по сути не было. Победа Мэллесона под Ашхабадом и высадка британских войск в Архангельске, казалось, подтверждали интервенционистские намерения Британии.

Выбравшись из Ташкента, Бэйли укрылся на пасеке в Ферганской долине. Поэтому вопреки утверждениям советских историков, будто он сыграл ключевую роль в антибольшевистском восстании комиссара Осипова в Ташкенте января 1919 г., на момент восстания его в городе не было. Вместе с тем установлено, что Бэйли снабжал деньгами участника этого восстания, геолога и этнографа Павла Назарова. В архиве министерства по делам Индии сохранилась записка Бэйли с просьбой британскому консулу в Кашгаре полковнику П. Этертону передать агенту Назарова 200 тыс. рупий (15 тыс. ф. ст.)[70]. Однако после подавления восстания Бэйли сумел пробраться в Ташкент и, найдя возможность передавать информацию с помощью тайных курьеров, стал отправлять подробные отчёты о происходящем в Средней Азии (написанные невидимыми чернилами и с помощью шифра) Этертону в Кашгар и Мэллесону в Мешхед. Правда, большевики этих курьеров обычно ловили.

Что касается Мэллесона, то и в Мешхеде он не сидел сложа руки, а следил за перемещениями тайных эмиссаров между Кабулом и Ташкентом. «Не слишком приятный человек, Мэллесон был бесспорным мастером грязной стороны разведывательной деятельности и знатоком пограничной политики»[71]. Он немало поработал над тем, чтобы расстроить намечавшийся союз большевиков и афганцев. В речи перед Королевским центрально-азиатским обществом в 1922 г. он рассказал: «Благодаря многочисленным агентам в обоих лагерях, имея весьма точное представление о происходящем и о том, как эти две заинтересованные стороны стремятся получше обмануть друг друга, мы занялись тем, что неофициально информировали каждую сторону о предательстве другой. Примерно в это время афганцы, услышав о серьёзном и перспективном антибольшевистском восстании в Фергане, были достаточно неосторожны, чтобы отправить лидерам повстанцев специальных посланцев с письмами и подарками. Мы посчитали своим долгом довести информацию об этом до большевиков»[72]. В немалой степени благодаря усилиям агентуры Мэллесона большевики прекратили обещанные афганскому амиру Аманулле поставки денег и оружия, подозревая, что тот разжигает в Средней Азии масштабное панисламское восстание против них (основания для подозрений имелись).

Выбираясь из Средней Азии, Бэйли проявил почти невероятную смелость. От работавшего в ЧК серба Мандича он узнал, что большевики напуганы слухами, будто войска бухарского эмира обучают британские офицеры и в Бухаре даже стоит индийский полк. Большевики отправили в Бухару одного за другим 15 шпионов, но всех их задушила тайная полиция эмира. Бэйли вызвался стать 16-м, и Мандич убедил начальника разведки Дункова, что в Бухару готов отправиться один его албанский друг (за которого выдал себя Бэйли). Последнему вместе с Мандичем, его женой и ещё группой лиц удалось добраться до Бухары, а затем после стычки с красноармейским патрулём пересечь иранскую границу.

Проведя 17 месяцев на советской территории, Бэйли вернулся к своим героем и стал в советской Средней Азии легендой. Не случайно большевики предпочли объявить, что в той стычке на границе он был убит. На самом деле Бэйли, которого называют последним игроком Большой Игры, служил правительству Индии ещё 18 лет — политическим офицером в Сиккиме, резидентом в Шринагаре и, наконец, послом при непальском дворе. В 1938 г. Бэйли подал в отставку и уехал с женой на родину. Он умер в 1967 г. в Норфолке в возрасте 85 лет.

В то же время, когда Бэйли покидал Ташкент, из Кашгара за действиями большевиков наблюдал майор (позднее полковник) Перси Этертон. За свои 4 года пребывания в должности британского генерального консула в этом городе он вёл против большевиков безжалостную войну. Свив паутину агентуры, он регулярно посылал в Дели через перевалы Каракорума бегунов с сообщениями. К январю 1918 г. в Кашгаре установили радио, чтобы перехватывать радиосообщения большевиков между Ташкентом, Москвой и другими местами. Деятельность Этертона варьировалась от слежки за численностью большевистских гарнизонов по ту сторону границы до вброса в Ташкент из Индии пачек подрывной литературы.

Между тем советская власть совершала своё триумфальное шествие по России, а революционная агитация затронула даже британскую армию. Летом 1920 г. в Москве собрался II конгресс Коминтерна. Среди азиатских делегатов был заметен высокий индийский революционер с горящими глазами Манабендра Натх Рой. Он начал революционную карьеру подростком в антибританском террористическом обществе в Бенгалии, чуть не попался при контрабандном ввозе в Калькутту оружия и уехал в США, откуда перебрался в Мексику. Там его заметил агент Коминтерна Михаил Бородин, и они основали первую коммунистическую партию за пределами России — мексиканскую. На конгрессе Коминтерна Рой выступил против тезисов Ленина о необходимости для коммунистов вступить в союз с немарксистскими освободительными движениями в колониях, считая это буржуазным соглашательством. Однако именно тезисы Ленина стали официальной доктриной Коминтерна.

Дела большевиков шли в гору: интервенция провалилась, в гражданской войне победа осталась за ними, в феврале 1920 г. Фрунзе захватил Хиву, а в сентябре Бухару. В этих обстоятельствах Рой предложил сформировать в Средней Азии армию и захватить часть Индии. Добровольцев он предложил набрать из недовольных индийских мусульман, воспользовавшись халифатистским движением. Помимо этого Рой предложил вооружить пуштунов северо-западной границы, сыграв на их реваншистских настроениях после неудачной для них англо-афганской войны 1919 г. Рой надеялся на цепную реакцию — разжечь череду восстаний в Индии. Осенью 1920 г. конвой с оружием и инструкторами был готов к отправке из Москвы в Ташкент, который уже служил очагом распространения антибританской пропаганды. Рой основал в Ташкенте тайную военную школу.

Не дремали и британцы в Индии. В январе 1920 г. они учредили специальную разведслужбу для борьбы с большевизмом и слежки за агентами Коминтерна. Сотрудники новой спецслужбы читали письма подозреваемых, перехватывали и расшифровывали радиосообщения большевиков и внедряли агентов в индийские националистические группы, которых подозревали в связях с Москвой. Очень эффективной мерой оказался запрет циркуляции в Индии рублей: это затрудняло агентам Роя задачу действовать подкупом.

Большевики между тем стали распространять слухи, будто в Индию пробираются 400 индийцев-агитаторов с оружием и советским золотом, будто в Самарканде пропагандистская школа уже выпустила 3 тыс. агитаторов, причём четверть из них — индийцы. «Такие слухи явно распускались Москвой, чтобы породить в Индии тревогу. Важно, что они совпали с изменениями во внешней политике Ленина и могли иметь целью давление на британское правительство, побуждая его вступить в переговоры с Москвой о торговых отношениях. После провала революционного крестового похода в Европе Ленин остро нуждался в жизненно важных поставках промышленного оборудования для восстановления пошатнувшейся экономики России. Оборудование можно было приобрести лишь на Западе, а значит, во враждебной Британии. Ленин, похоже, собирался усидеть на двух стульях. Усиливая давление на Индию, он надеялся вырвать у Британии уступки — старая игра царизма, — не отказываясь от мечтаний о советской Индии»[73].

В начале 1920-х гг. поджечь Азию мечтал не один Ленин. Были и другие мессии, хотя и мельче масштабом. Об одном — Энвер-паше — рассказано выше. Другим был барон Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг — русский буддист, считавший себя перевоплощением Чингис-хана. Это был человек с маленькой головой и измождённым лицом, с большим лбом над пронзительно смотрящими глазами, которые пожирали собеседника как глаза пещерного зверя. Он происходил из рода балтийских баронов и называл себя потомком Аттилы. Когда в 1911 г. между Монголией и Китаем вспыхнули военные действия, Унгерн командовал отрядом монгольской конницы. Он проникся любовью к монголам и их степям и даже принял буддизм ламаистского толка. В годы Первой мировой войны Унгерн воевал против немцев, показав себя храбрым воином. После разгрома белых армий Унгерн оказался в Сибири, кишевшей бандами казаков. У него родился план организовать из них и монголов армию, выгнать китайцев из монгольской столицы Урги и возродить империю Чингис-хана, после чего избавить Россию от большевизма.

Барону помогли японцы, весьма подозрительно смотревшие на намерения Москвы в Азии. Они предоставили ему оружие, средства и несколько десятков военных советников. Выдвинутая Унгерном идея Великой Монголии отвечала их идее паназиатизма; его будущую империю они видели своим протекторатом. Барон уже «прославился» жестокостью, и при приближении его армии (по разным оценкам, от 1200 до 6000 человек) население Урги впало в панику. По пути к барону присоединялись остатки разбитых белых армий, так как не видели другого выхода. В октябре 1920 г. Унгерн напал на Ургу, но китайцы хорошо подготовились и отбили четыре приступа. Командующий китайским гарнизоном не стал его преследовать, что было ошибкой.

Когда в январе 1921 г. барон вернулся к Урге с более внушительными силами, обитатели неожиданно взглянули на него как на освободителя, поскольку жизнь в городе становилась всё тяжелее, китайцы ужесточали контроль. Унгерн пошёл на хитрость: ночью велел разжечь на холмах вокруг Урги большие костры. Это создало впечатление, будто Урга окружена со всех сторон почти сотней тысяч русских, тогда как у барона была всего 1700 человек, а китайский гарнизон Урги доходил до 12 тыс.[74] Если бы люди Унгерна не взяли города, мало кто из них пережил бы зиму, и это придавало им силы. К середине следующего дня они взяли верх и разграбили город, насилуя и убивая. Унгерн был убеждён в собственном военном гении и хвастал, что построит от Монголии до Москвы дорогу из виселиц.

Между тем стратегия Ленина по вырыванию уступок у Британии путём давления на Индию стала приносить плоды. В марте 1921 г. Лондон и Москва заключили сделку, которая позволила большевикам закупать оборудование. Это англо-советское торговое соглашение по сути принесло Советской России частичное признание со стороны крупнейшей империалистической державы (военный министр Черчилль и министр иностранных дел Кёрзон были против соглашения). Взамен премьер-министр Ллойд Джордж потребовал гарантий, что Москва прекратит всякую тайную деятельность против Индии.

В связи с этим Ленин был вынужден отменить грандиозный план Роя по вторжению в Индию и закрыть военную школу в Ташкенте. Впрочем, это не означало отказа Коминтерна от притязаний на Британскую Индию. Как писал Рой в мемуарах, начатая в Ташкенте работа должна была продолжаться в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ). В режиме глубокой тайны Ташкент продолжал функционировать как центр по разжиганию восстаний.

В Монголии в мае 1921 г. Унгерн повёл войска на север, на советскую территорию. Первые бои с Красной армией окончились неудачей, но Унгерн повторил вторжение, одержав две победы. Однако большевики к тому времени взяли Ургу. С остатками войск Унгерн направился к Китайскому Туркестану. Его люди разуверились в нём, на него совершили покушение. Наконец в пути барон соскользнул с седла и упал на землю без чувств, а его людям удалось уйти за китайскую границу. Унгерна нашёл красноармейский патруль, его судили в Новосибирске и 15 сентября 1921 г. расстреляли.

В Индии революционный призыв Роя к массам не достиг цели и даже, возможно, заставил Индийский национальный конгресс отказаться от радикализации действий, чтобы не быть обвинённым в связях с большевиками. В результате, по данным «The Times» от 1 января 1923 г., среди членов Политбюро ВКП(б) был распространён тайный меморандум за подписью Сталина. Хотя Роя в это время чествовали на IV конгрессе Коминтерна, тон меморандума был пессимистичен: «Теперь ясно, что на нынешнем этапе развития коммунизм полностью неприемлем для индийцев и предварительное условие — независимость. Наши пропагандисты не отдавали себе в этом отчёта и не сообщали об этом, а продолжали работать в совершенно ошибочном направлении»[75].

8 мая 1923 г. лорд Кёрзон прислал в Москву ультиматум: если в течение 10 дней она не отзовёт всех агентов, работающих против британцев за рубежом, двусторонние торговые отношения будут разорваны. В британской ноте были перечислены случаи нарушения большевиками торгового соглашения, включая просачивание агитаторов в Индию. Большевистские лидеры не поняли значения недавней смены правительства в Британии и были ошеломлены нотой Кёрзона. В своём официальном ответе они отрицали причастность к антибританским интригам на Востоке и указали на деятельность британских агентов на границах Средней Азии (включая помощь басмачам). Впрочем, тон советского ответа был примирительным. В конце концов Советская Россия уступила.

Вскоре британцы увидели угрозу Индии с другой стороны — из Китая, где военные советники из Советской России во главе с Михаилом Бородиным серьёзно укрепили Гоминьдан, куда просачивались китайские коммунисты. В подготовленном политическим департаментом министерства по делам Индии отчёте говорилось о «постепенном окружении Индии на суше большевизированными политическими организмами (entities)», причём указывалось на особую угрозу со стороны Синьцзяна. Во время консульства в Кашгаре Этертона (1918-22) британцы сдерживали влияние большевиков, но после его отъезда китайцы ослабили противодействие и позволили открыть советские консульства в Урумчи, Кашгаре и других городах Синьцзяна. Британская разведка выяснила, что согласно тайной сделке Гоминьдана с Москвой китайские провинции Синьцзян и Ганьсу с помощью советских денег образуют то, что политический департамент Индии считал «более или менее красной республикой». Находясь под «покровительством» милитариста Фэн Юйсяна, эта новая центрально-азиатская республика вытянулась бы в сторону Индии как ятаган[76]. Аналитики опасались, что последует просачивание в Северную Индию советских агентов с пропагандистскими материалами, средствами и небольшими партиями оружия для подрывной деятельности.

К весне 1927 г. отношения Москвы и Лондона серьёзно ухудшились, и в Кремле опасались, что капиталистические державы собираются напасть на СССР. В это же время большевики потерпели крупную неудачу в Китае. В 1925 г. умер Сунь Ятсен, завещавший соратникам продолжать сотрудничать с Москвой. В борьбе за власть победил начальник штаба Гоминьдана генерал Чан Кайши. Он опасался роста влияния китайской коммунистов в своей партии и, получив обещания щедрых займов от шанхайских банкиров, перешёл в её правое крыло. Сначала Чан Кайши ещё нуждался в помощи коммунистов во время Северного похода на Пекин. Именно благодаря советским военным инструкторам под началом Бородина армия Гоминьдана одерживала победу за победой. Однако в 1927 г. Чан Кайши перестал нуждаться в коммунистах и устроил их резню, которая началась в Шанхае. Бородину и другим советским специалистам пришлось спасаться бегством.

В Москве Бородина и Роя сделали козлами отпущения за события, которые выходили за рамки их контроля. Бородин признал приписываемые ему ошибки перед следственной комиссией, и его оставили в покое (в 1951 г. он умер в ГУЛаге). Роя исключили из Коминтерна, и он быстро покинул СССР.

В январе 1928 г. с юга Туркестана во время охоты бежали в Иран два советских чиновника, одним из которых был Борис Бажанов; он не только служил личным секретарём Сталина, но и одно время исполнял обязанности секретаря Политбюро. Британская разведка в Иране быстро узнала о бегстве двоих русских и взяла их под покровительство. Их доставили в Шимлу, где их допросил глава индийской разведки Фредерик Айсмангер. Бажанов рассказал, что в СССР смотрят на войну с Британской империей как на неизбежность, но в ближайшем будущем стратегия заключается в её ослаблении изнутри. По иронии, через 18 месяцев к британцам перебежал человек, которому было поручено ликвидировать Бажанова, — глава советских подпольных операций в Иране Георгий Агабеков. По его словам, одной из его задач было подготовить племена курдов и бахтиаров к грядущей войне с Британией.

Британские власти Индии восприняли угрозу серьёзно, и были проведены аресты коммунистов. Результатом стал судебный процесс в Мератхе, целью которого было показать миру зловещие намерения Москвы в отношении Индии. Процесс растянулся на четыре с половиной года. В ходе процесса в Бомбее в Индии арестовали Роя, который приехал туда, чтобы попытаться поднять революцию. Его признали виновным и приговорили к 6 годам заключения. Позднее он разочаровался в борьбе и посвятил остаток жизни философскому течению, которое назвал «радикальным гуманизмом». Рой умер в 1954 г. в Дехрадуне.

Зато в Синьцзяне удача Москве улыбнулась. В 1930 г. против китайской власти восстало исламское население края — дунгане (китайцы-мусульмане) и уйгуры. Во главе восстания встал молодой дунганин полусолдат-полубандит Ма Чжунин. Он видел себя центральноазиатским махди, призванным освободить единоверцев от китайских угнетателей. Синьцзян погрузился в пучину священной войны, которая велась с большой жестокостью. В 1933 г. в Урумчи произошёл переворот и к власти пришёл способный военный Шэн Шицай.

В следующем году Ма Чжунин в третий раз подступил под Урумчи. Однако в это время интерес к Синьцзяну проявил Сталин. Во-первых, была опасность того, что мусульманское восстание перекинется на Среднюю Азию (там только что с трудом победили басмачей). Во-вторых, Ма поддерживал связи с Японией; в его штабе кроме турецкого полковника находились два японских советника. После захвата Японией Маньчжурии в 1931 г. Сталина тревожили её амбиции в Азии. Как отмечала одна ташкентская газета, если бы Ма победил и пригласил в Синьцзян своих японских друзей, нефтяные месторождения Баку оказались бы в радиусе полётов японских бомбардировщиков. К тому же очутились бы под угрозой новые промышленные центры СССР в Западной Сибири, не говоря о Монголии.

Губернатор Шэн принял предложение Сталина о помощи с благодарностью. Первые части Красной Армии перешли китайскую границу в декабре 1933 г. Всего в Синьцзян вступили не более 2 тыс. советских солдат[77]. Вместе с войсками Шэна они разбили и преследовали дунган. Ма неожиданно передал командование сводному брату и уехал на территорию СССР, причина чего осталась загадкой. После подавления восстания Шэн Шицай стал ориентироваться на Советский Союз и активно развивал с ним экономическое и военное сотрудничество. «Используя свою марионетку Шэна, рука Москвы теперь протянулась от Хами на востоке до Кашгара и Яркенда на западе. А Яркенд, как знал каждый стратег-любитель, контролировал жизненно важные проходы в Северную Индию»[78]'. Как отмечено в справочнике разведки правительства Индии 1935 г., впервые в истории русская граница соприкоснулась с индийской.

Наблюдатели давали разные прогнозы. Британский писатель и путешественник Питер Флеминг, приехавший в Синьцзян по заданию The Times, скептически смотрел на перспективу советизации Синьцзяна. Немало поездивший по стране полковник Реджиналд Шомберг, напротив, заявил в отчёте, что в Индии и Британии советскую угрозу из Центральной Азии недооценивают. История показала, что прав был скорее Флеминг. В 1930-е гг. в СССР всё большую угрозу на Востоке видели не в британцах, а в японцах. Отсюда призыв Сталина к коммунистам, социалистам и националистам всего мира бороться с мировым фашизмом.

В октябре 1942 г., в тяжёлое время для Советского Союза, Шэн Шицай выдвинул ему ультиматум: в течение трёх месяцев отозвать своих советников. Оппортунист Шэн не собирался оказаться с проигравшими. СССР протестовал и подчинился, запечатав 25 нефтяных скважин и вывезя оборудование. Сталин вновь потерпел поражение в Азии после обнадёживающего начала. Шэн устроил в Синьцзяне антикоммунистическую «охоту на ведьм» с применением варварских пыток. Ориентироваться он стал на Чан Кайши. Однако когда в Европе Советская Армия стала теснить войска Гитлера, Шэн понял; что крупно просчитался. В апреле 1944 г. он объявил, что раскрыл заговор Чана с целью свергнуть его, обрушил репрессии на чиновников Гоминьдана в Синьцзяне и пригласил советских специалистов обратно, соблазняя СССР идеей полного присоединения края к советской Средней Азии. Сталин даже не ответил.

Чан Кайши, намереваясь избавиться от Шэна, предложил ему министерский пост-синекуру в центральном правительстве, и тот в сентябре 1944 г. согласился. Вскоре он со своим неправдами нажитым богатством переехал на Тайвань, где и умер. После победы в Китае коммунистов в 1949 г. советские специалисты вернулись в Синьцзян и немало сделали для развития региона, пока идеологическое расхождение между двумя соседями не привело к новому отъезду русских домой. Однако на этот раз Синьцзян всё время прочно оставался под контролем Пекина.

К этому времени Британия потеряла интерес не только к Синьцзяну, но даже к Индии. Что касается призрака Коминтерна, он её больше не тревожил. «Великая мечта Ленина об империи в Азии, как и мечты Штернберга, Энвера и Ма, кончилась крахом. В течение тридцати лет Восток упорно отказывался поджигаться от большевистского факела. Где-то когда-то всё пошло не так. Теневые операции Коминтерна в Азии, как и в Европе, были в основном пустой тратой денег и сил. Единственным прочным приобретением Москвы стала Монголия»[79]'.

10. Западные путешественники в Тибете в первой половине XX в.

После возвращения военной экспедиции Янгхазбенда в Тибет 1904 г. в Европе стали выходить книги, в которых наконец раскрывались тайны святого города буддизма. Всего через четыре месяца после отъезда оттуда участника экспедиции Персивала Лэндона вышел его двухтомник «Лхаса» с фотографиями. За ним последовали «Разоблачение Лхасы» Э. Кендлера, «Лхаса и её тайны» подполковника Л. Уодделла и «Наконец в Лхасу» некоего Пауэлла Миллингтона, настоящее имя которого так и не было раскрыто. В следующем году вышла работа капитана У. Оттли «С конной пехотой в Тибет». Наконец через четыре года был опубликован скромный отчёт самого Янгхазбенда — «Индия и Тибет».

«После столь мощного разоблачения Лхаса уже не могла претендовать на то, чтобы быть самым таинственным городом в мире. Для исследователей и путешественников гонка за тибетскую столицу завершилась. Теперь там, казалось, побывал каждый рядовой индийской армии. Однако если Лхаса уступила любопытному миру последние из своих секретов, в этой загадочной земле площадью около половины Европы ещё существовали обширные полосы территории, которые предстояло изучать и картографировать. Там не только были исполинские горы, которые следовать покорить (включая высочайшие пики мира), но и новые растения и, возможно, неизвестные животные, которых предстояло открыть. Для тех, кто интересовался оккультизмом или паранормальными явлениями, Тибет с его рассказами о людях, способных летать и совершать другие удивительные подвиги, обещал немало находок. А если было недостаточно и этого, всегда существовало и его золото»[80].

Однако те, кто думал, что теперь попасть в Тибет будет легче, должны были разочароваться. Британское правительство решило, что страна должна остаться запретной. Премьер-министр сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман больше не хотел проблем с Тибетом. Одним из первых, кто почувствовал запрет на себе, оказался Свен Гедин. Индийское правительство не пустило исследователя в Тибет, но он обманул власти, поехав для отвода глаз на север якобы в Китайский Туркестан, а на деле внезапно совершив бросок на восток в Тибет, где два года путешествовал, нанося на карты реки, горы и священные озёра. Британское правительство оценило его научный вклад, наградив рыцарским званием.

Критики британской политики в отношении Тибета имелись и в рядах администрации Индии. Появившийся в Гьянцзе торговый агент капитан Ф. О’Коннор убеждал своё начальство в условиях продолжающегося отсутствия далай-ламы начать под держивать панчен-ламу и снабдить его современными ружьями. На это власти не пошли, но в 1907 г. прислали панчен-ламе первый в Тибете автомобиль («Клемент»).

Видя, как британцы один за другим сдают пункты конвенции, ради заключения которой они пошли на такие тяготы, китайцы, должно быть, были сбиты с толку не меньше тибетцев. Однако они видели, что Британия намеревается умыть руки, и собирались заполнить образовавшийся вакуум. В апреле 1906 г. Британия подписала с Китаем договор, по которому по сути признала его верховную власть над Тибетом. А в 1907 г., как сказано выше, была заключена тайная англо-русская конвенция, имевшая отношение и к Тибету.

За этим последовало вторжение в Тибет китайцев, и едва вернувшийся в Лхасу далай-лама XIII с министрами вновь бежал, на этот раз в Сикким. Когда в 1911 г. в Китае разразилась Синьхайская революция и маньчжурская династия была сметена, в Лхасе началась окопная война. В ходе этой войны значительная часть города была разрушена. Китайцам стало не хватать провизии, и в обмен на беспрепятственное возвращение домой они сложили оружие. В 1913 г. далай-лама вторично вернулся в столицу и объявил Китаю о намерении взять полный контроль над Тибетом в свои руки. Пекин оспорил это решение только через 37 лет.

Будучи в Сиккиме, далай-лама сдружился с британским резидентом Чарлзом Беллом. В 1913 г. по инициативе последнего в английскую школу Рагби отправили четырёх тибетских мальчиков. Эксперимент удался лишь частично: мальчики почти забыли родной язык, а главное, слишком многие в ламской иерархии не приняли самой идеи отправки детей в Англию. Правда, один из выпускников Рагби содействовал электрификации части Лхасы. В ходе Первой мировой войны далай-лама молился за победу Британии и предложил ей тысячу воинов. Также благодаря влиянию Белла британские альпинисты после войны получили преимущество над соперниками в гонке за покорение Эвереста.

Высоту этой горы Топографическая служба Индии вычислила ещё в 1852 г. с помощью измерений, сделанных на равнинах Индии. Гору назвали в честь основателя этой службы сэра Джорджа Эвереста. Впервые идею экспедиции к Эвересту высказал в 1893 г. известный путешественник по Гималаям лейтенант Чарлз Брюс. Второе предложение было сделано через 13 лет, и британское правительство тоже отвергло его — из-за переговоров об англо-русской конвенции 1907 г. В апреле 1913 г. в Тибет из Сиккима проник капитан Джон Ноэл, нарядившись местным жителем и без разрешения своего правительства и Лхасы. Наняв трёх местных жителей, он подобрался почти к самому Эвересту, но на расстоянии 40 миль от него был вынужден отправиться назад после вооружённой стычки с тибетцами. Однако собранные им сведения о маршруте пригодились первой официальной экспедиции, которая состоялась благодаря влиянию Белла на далай-ламу.

Едва ли экспедиции альпинистов имели бы место, если бы далай-лама не пригласил своего друга Белла в Лхасу — он стал первым приглашённым туда европейцем. Альтернативным путём был Непал, а эта страна была ещё закрыта для европейских путешественников. Главной причиной дружественного жеста далай-ламы XIII были стычки его войск на восточной границе с отрядами нового республиканского правительства Китая. Теократический правитель надеялся, что Белл (хотя и в отставке) убедит своё правительство снабдить Тибет современным оружием и военными специалистами. Тот прибыл в Лхасу в 1920 г. В мае 1921 г. небольшая группа альпинистов была отправлена к Эвересту Королевским географическим обществом и Альпийским клубом. В её состав входил лучший альпинист своего времени Джордж Лей-Мэллори. Четырёхсотмильный путь к стоявшему у Эвереста монастырю Ронгбук занял месяц. Это был самый высокогорный монастырь в мире. Здесь британцы впервые услышали о йети, которые иногда уносили женщин или прокусывали шею якам и пили кровь. Началось восхождение, альпинистам пришлось пользоваться принесённым с собой кислородом, так как никто до этого не забирался выше отметки 7500 м. При восхождении обрушилась лавина, и 8 сопровождавших экспедицию шерпов погибли. Позднее карабкавшиеся к вершине Мэллори и Ирвин исчезли. Их гибель в Тибете, как гибель Скотта и его спутников на Южном полюсе — одна из эпопей в истории географических исследований. Это заставило экспедицию повернуть назад, но стало ясно, что Эверест можно покорить.

В 1933 г. член лондонского аэроклуба Морис Уилсон вознамерился покорить гору с помощью самолёта: долететь до середины Эвереста, а затем карабкаться к вершине. Тренировка Уилсона состояла из голодания: он был убеждён, что если желудку требуется всё меньше и меньше пищи, можно пустить высвободившиеся силы организма на дыхание, увеличив приток кислорода. К этому он добавлял мистическое измерение. По его мнению, если человек обходится без пищи около трёх недель, он может достичь полусознательного состояния на грани жизни и смерти, из которого вышел бы очищенным от всех телесных и духовных недугов. Когда выяснилось, что Уилсон собирается нарушить правила воздушного сообщения пролётом через Непал, власти Индии конфисковали его частный самолёт. Тогда Уилсон нанял в Дарджилинге трёх шерпов, и те провели его через границу. Не обладая навыками альпиниста и не имея верёвок, Уилсон всё же смог достичь высоты 6400 м, где первая экспедиция разбила свой третий лагерь. Оставив там шерпов, англичанин полез выше, но не дошёл. В следующем году альпинист Эрик Шиптон нашёл его тело в уже разорванной к тому времени бурями палатке: альпинист-любитель умер от истощения.

«Хотя Лхаса во многом потеряла свою притягательность, нелегально переходить тибетскую границу начала целая череда нарушителей, включая мистиков охотников за растениями, исследователей и просто искателей приключений. В то время как их страна ещё официально была закрыта для всех иностранцев (за исключением тех немногих, кого приглашал сам далай-лама), тибетцы значительно снизили бдительность на перевалах, ведущих в Британскую Индию, которую считали дружественной. При условии, что путешественник по достаточно широкой дуге обходил Лхасу, явиться незваным гостем в Тибет в 1920-е годы было гораздо менее трудным или опасным, чем в любое время с того момента, когда страна в XVIII в. повернулась к миру спиной. Как показывают документы этих нарушителей, некоторые из них сперва добивались разрешения. Однако если им отказывали, они шли всё равно»[81].

Одним из таких нарушителей была исследовательница тибетского буддизма француженка Александра Дэйвид-Нил. Это была первая белая женщина, побывавшая в Лхасе. В Тибет она проникла в 1923 г. в возрасте 54 лет, уже поездив по Азии. Дэйвид-Нил вместе с молодым сиккимским монахом Йонгденом (позднее её приёмным сыном) побывала в Бирме, Китае, Корее, Японии. Почти три года они прожили в монастыре Кумбум на северо-восточной границе Тибета, изучая тантрический буддизм и переводя священные тексты. Спрятав карты и путевые заметки в обуви, Александра и Йонгден проникли в Тибет и странствовали под видом тибетцев-нищих, совершающих паломничество к святому городу. Однажды после преодоления особенно высокого перевала они остановились раскинуть палатку и обнаружили, что у них промокли кремень и огниво. До восхода было несколько часов, и если бы они легли спать в мокрой одежде и без огня, то замёрзли бы насмерть. Александра совершила ритуал тхумо рескянг, которому её научили в Тибете. Это способ произвольно повысить температуру тела, чтобы выжить на морозе. Француженка прижала кремень и огниво к телу под рубищем и сконцентрировалась. По её словам, вскоре она увидела окружившие её языки пламени и заснула. Проснувшись, она обнаружила, что её тело согрелось, и они смогли добыть огонь из кремня. Это паранормальное явление неоднократно наблюдали европейские путешественники. Если самосогревание ещё находится в рамках научной достоверности, едва ли то же можно сказать об искусстве летать — лунгдом, которое Александра, по её словам, наблюдала в предыдущее посещение Тибета в 1914 г. Однажды она увидела на горизонте человека, который передвигался на большой скорости с помощью удивительных прыжков; он не бежал, а, казалось, отталкивался от земли подобно упругому мячу. Полстолетия назад читающая публика была более падкой на такие сенсации, и в таинственном Тибете возможно было всё. Книги Александры Дэйвид-Нил появились в то время, когда интерес к восточной мистике и оккультизму находился в зените, а зародился он с работ серьёзных учёных XIX в., таких как Макс Мюллер, а также с более сомнительных сочинений Елены Блаватской.

Добравшись до Лхасы, Александра и Йонгден два месяца свободно бродили по этому «ламаистскому Риму». Некоторые тибетцы всерьёз уверяли её, будто Белл приехал в Лхасу получить приказы далай-ламы для британского короля. Путешественникам пришлось спешно покинуть город, когда выяснилось, что они должны давать свидетельские показания в суде (что могло разоблачить их). Во Франции Дэйвид-Нил получила золотую медаль Географического общества и орден Почётного легиона. Она умерла в 1969 г. в возрасте ста лет.

За год до француженки в Тибет из Индии, переодевшись в носильщика при караване, проник доктор Уильям Макговерн из Школы восточных исследований в Лондоне. Однако в Лхасе он заболел дизентерией и, похоже, воспалением лёгких, и ему пришлось открыться властям. У дома собралась большая толпа, которая кричала «Смерть иностранцу!» и в окна швыряла палки и камни. Правда, никто не знал, как Макговерн выглядит, поэтому ему удалось скрыться через боковую дверь. Более того, как рассказал он в своей книге «Переодетым в Лхасу», он даже присоединился к толпе, кричал и даже швырнул небольшой камень в собственное окно. Почти месяц англичанин оставался в городе под домашним арестом, а затем после аудиенции у далай-ламы был отправлен в Индию под вооружённым эскортом.

«Престиж побывать в Лхасе, будь то легально или нелегально, начинал потихоньку уменьшаться. Кроме сэра Чарлза Белла там побывали по приглашению два других британских чиновника — сам Макдоналд и политический офицер в Сиккиме полковник Эрик Бэйли. Не только тайны Лхасы были открыты внешнему миру чередой посетителей — приглашённых или незваных, — но и сама она практически перестала быть запретным городом»[82].

В документах правительства Индии того времени, относящихся к «несанкционированному проникновению» в Тибет, фигурирует мисс Гертруда Бенхэм. Вскоре после возвращения Дэйвид-Нил она проникла в страну и добралась до Гьянцзе. Через четыре года, в 1929 г., она опять попыталась пробраться в страну. Полковник Бэйли написал: «Она принадлежит к плохому типу британского путешественника, поэтому позволять ей проникнуть в Тибет не следует»; объяснения не содержится. В 1937 г. 25-летняя шведка мисс Айна Седерблом въехала в Сикким, но не подписала обычную декларацию, по которой приезжающие обязывались не пытаться въехать в Тибет. Она проникла в страну, переодевшись тибеткой (чиновники Раджа быстро узнали об этом от пограничной сети разведки). Прикреплённый к британской торговой миссии в Ятунге врач капитан У.С. Морган получил инструкцию поймать и выдворить мисс Седерблом, что и сделал.

В межвоенный период среди альпинистов ходили слухи о существовании на восточной границе Тибета ещё более высокого пика, чем Эверест; местные знали его под названием Амнэ-Мачин. Первым западным путешественником, который увидел эту гору (хотя и за много миль), был британский военный атташе в Пекине генерал Джордж Перейра в 1922 г. В 1925 г. к этому пику во главе небольшой, но хорошо вооружённой экспедиции отправился американский ботаник Джозеф Рок, который провёл много лет в поисках неизвестных науке растений на китайско-тибетской границе. В течение нескольких месяцев экспедиция не могла попасть в место назначения из-за отличавшейся зверствами войны между мусульманами и тибетскими племенами. Население было настолько известно своими жестокостями, что китайские войска в этот район не совались. Рок и его группа наконец добрались до верховьев Хуанхэ, где наткнулись на монаха, который «печатал» священные образы Будды на воде с помощью медной формы на деревянной доске: по его мнению, этим он приобретал религиозные заслуги. Подойдя к нужному хребту, Рок насчитал 9 пиков, но, не имея с собой теодолита (странно, что в такую экспедицию прибор не взяли), он не мог измерить высоту крупнейшего из них с научной точностью. Однако он заявил, что высота горы не менее 8500 м. Легенда укоренилась, и целое поколение альпинистов и исследователей верило в существование такой горы. Прошло более 20 лет, пока не установили истинную высоту Амнэ-Мачин — всего 6282 м.

Некоторые собиравшие растения британские чиновники во время и после Второй мировой войны имели возможность работать в богатом ещё не открытыми видами районе Лхасы. В это время в столице Тибета существовала небольшая британская миссия, юридический статус которой был нечётким; специального письменного соглашения не было. По договору Янгхазбенда британские чиновники могли въезжать в Тибет не дальше Гьянцзе, но если далай-лама хотел, он мог приглашать отдельных чиновников в Лхасу. Так посетил её в 1920 г. сэр Чарлз Белл. В 1924 г. за ним последовал полковник Бэйли, а в 1930 г. — его преемник на посту политического офицера в Сиккиме полковник Лесли Уэйр с женой. Через два года Уэйр вторично посетил Лхасу, так как далай-лама искал британской помощи против китайцев. Преемник Уэйра Гарри Уильямсон тоже посетил Лхасу дважды и там и умер: когда он заболел, в Калькутте хотели послать за ним самолёт, но тибетские власти воспротивились, опасаясь разгневать этим духов (в Лхасе прежде не садился ни один самолёт). В 1937 г. Лхасу по приглашению тибетцев посетил политический офицер в Сиккиме Гоулд.

После смерти далай-ламы XIII у тибетцев опять возникли проблемы с китайцами и они искали совета британцев. Китай под видом миссии соболезнования основал в Лхасе небольшое представительство и не собирался его закрывать. Гоулд, уезжая, оставил в Лхасе чиновника Хью Ричардсона, который сделался выдающимся знатоком Тибета. Китайцы протестовали, но тибетцы заверили их, что как только те выведут собственную миссию и прекратят радиовещание, о том же попросят британцев. Пекин не собирался отказываться от присутствия в Лхасе, поэтому маленькая британская миссия стала более или менее постоянной, хотя и без дипломатического статуса.

В годы Второй мировой войны эту миссию возглавлял сначала известный собиратель растений Фрэнк Ладлоу, а затем его спутник-ботаник капитан Джордж Шеррифф с женой. Шерриффы познакомили тибетцев с настольным теннисом и крикетом, причём ламы научились обманывать партнёра, используя свои длинные одеяния для скрытного перемещения крикетного мяча. У миссии был кинопроектор, и тибетцы без устали смотрели Чарли Чаплина.

Однажды ночью в ноябре 1943 г. грузовой самолёт ВВС США попал в тропическую бурю над горами Северной Бирмы. Экипаж в составе пяти человек, включая командира — лейтенанта Роберта Крозье — возвращался из Куньмина на юго-западе Китая (американцы снабжали Чан Кайши в войне с японцами) на базу Джорхат в Северной Индии. До этого снабжение шло наземным путём через Бирму, но быстрое наступление японцев сделало его невозможным. Несмотря на давление Британии и угрозы со стороны Китая, тибетцы отказались пустить снабжение по своей территории, желая соблюсти нейтралитет.

О приключении лейтенанта Крозье и его команды поведал он сам после войны, и была издана книга «Прыжок на Землю бога». Попав в бурю, экипаж самолёта понял, что заблудился; радио вышло из строя, кончалось горючее. Теряя высоту, команда с изумлением увидела огни города, но без аэродрома — это была Лхаса. Пилоты катапультировались, а самолёт врезался в подножие горы и взорвался. Американцы очутились близ горной деревни Цетанг и стали объектом недоверчивого, но дружественного любопытства. Из Лхасы прибыл чиновник с приказом препроводить американцев в столицу. Население снабдило их меховой одеждой, обувью и одеялами. По прибытии в Лхасу китайские представители приветствовали американцев как союзников. В китайской миссии в городе был дан обед, но вдруг у миссии собралась толпа разгневанных тибетцев. Как с удивлением узнали американцы, те были возмущены их святотатством: пролетев над Лхасой, американцы как бы взглянули на далай-ламу сверху, что недопустимо. В дом полетели камни. Однако китайцы, сев верхом, направили лошадей на толпу и стали разгонять её плетьми, поддержанные группой тибетских полицейских. Американцы укрылись в здании британской миссии у Шерриффов, а в декабре 1943 г. в сопровождении солдат уехали из Лхасы к индийской границе.

История австрийских альпинистов Генриха Харрера и Петера Ауфшнайтера, которые бежали, будучи интернированными в Британской Индии, и в январе 1946 г. достигли Лхасы, слишком известна. Харрер стал наставником и другом юного далай-ламы XIV, познакомив его с современной наукой и историей[83]'. Менее известна другая история побега в Тибет во время Второй мировой войны; она изложена в книге поляка Славомира Равича «Долгий путь». Автор с семью товарищами бежал из сибирского ГУЛага и через Тибет добрался до Индии. Одни считают его книгу шедевром литературы о путешествиях, но другие, знакомые с регионом лучше, поставили достоверность рассказа под сомнение. Немало ездивший по Центральной Азии до войны Питер Флеминг выразил удивление, как Равич мог пересечь главную военную дорогу между Ланьчжоу и Урумчи и не помнить её. Как мог он достичь Тибетского нагорья и не заметить горного бастиона, который ему пришлось бы преодолеть в первую очередь? Когда через 14 лет вышла книга, ни три выживших спутника Равича, ни сотрудники больницы в Калькутте, где он поправлял здоровье, ни директор военной разведки Индии ничего об этом эпизоде не рассказали. Равич, поселившийся под Ноттингемом, объяснил, что они были не исследователи, а голодные беглецы, и не помнить пересечённых дорог или гор для них естественно, тем более что карт у них не было.

Ещё одним бестселлером о Тибете стала книга «Третий глаз», написанная якобы ламой по имени Лобсанг Рампа. Автор познакомил читателей с тайнами тибетского монастыря, где, по его словам, его в возрасте 7 лет выбрали для операции с целью открыть его «третий глаз». По его утверждению, ему в лоб вживили деревянную щепку, стимулируя железу ясновидения. Автор красочно описал, как имел мистический опыт «живой смерти» в вулканических пещерах под Поталой. Публика жадно ловила каждое слово этого бестселлера — даже после того, как вскрылась истина. Автором оказался водопроводчик из Корнуолла Сирил Хоскинс с тягой к оккультизму. В Тибете он никогда не бывал, а после разоблачения объяснил репортёрам, что в тибетском монастыре жил… в предыдущей реинкарнации. История с Хоскинсом показала, что интерес публики к Тибету в середине XX в. оставался столь же ненасытным, как и в XIX.

В 1950 г. Тибет заняла армия коммунистического Китая. Далай-лама XIV взывал о помощи к другим странам, к ООН, но безуспешно. Сначала китайцы вели себя в отношении местного населения сдержанно, но видя, что тибетцы не в восторге от их присутствия, развернули антирелигиозную кампанию. Началось вооружённое партизанское сопротивление, а в 1959 г. в Лхасе вспыхнуло антикитайское восстание. Одни видят в этом опасения тибетцев за свою религию и образ жизни, другие — руку ЦРУ. Как бы то ни было, восстание было подавлено, далай-лама бежал в Индию, и за ним эмигрировали около 80 тыс. тибетцев[84]. Подавление восстания навредило образу КНР в «третьем мире». Китайские власти стали искоренять влияние монастырей и крупное землевладение. В годы «культурной революции» хунвэйбины уничтожили ещё уцелевшие святыни.

После смерти Мао власти КНР признали, что имели место перегибы, и ослабили хватку («правило 31»): прекратили религиозные гонения, восстановили традиционные тибетские методы хозяйствования. Даже далай-лама теперь не утверждает, будто для обычных тибетцев китайцы не сделали ничего. Тем не менее власти разгоняют антикитайские выступления и переселяют в Тибет ханьцев. Сегодня страна подверглась и новому вторжению — западных туристов. Возможно, тибетцы уже смирились с потоком незваных гостей. «Даже если это и так, трудно не чувствовать некоторую симпатию к этому мягкому, весёлому и немало вытерпевшему народу, который всегда просил внешний мир лишь об одном — оставить его в покое»[85].

11. По следам Кима

В завершение — о романе Редьярда Киплинга «Ким» о мальчике-шпионе, который с детства был любимой книгой Хопкирка. Эта книга и пробудила в нём интерес к Большой Игре.

В детстве Хопкирк мечтал вступить в англо-индийскую армию, но родился слишком поздно для этого: в августе 1947 г. (когда ему ещё не было и 17 лет) британцы ушли из Индии. Однако послужить в колониальных войсках будущий исследователь успел — в Сомали в рядах Крролевских африканских стрелков. В советскую Среднюю Азию он впервые попал в 1968 г., посетил также Кашгар, Кабул, Монголию, Северный Пакистан и Гималаи — все места, связанные с Большой Игрой. Работая корреспондентом газеты The Times по Ближнему и Дальнему Востоку, Хопкирк всё же находил время для написания книг об имперском соперничестве в Центральной Азии. К 1994 г. он вернулся к началу своей деятельности и решил отыскать прототипов персонажей «Кима» и проехать по маршруту путешествий главного героя[86].

Идея персонажа Кима пришла Киплингу в голову летом 1892 г. Оригинальная рукопись романа хранится в Британской библиотеке, подаренная автором в 1925 г. Роман был впервые опубликован в декабре 1900 — октябре 1901 г. в нью-йоркском ежемесячнике «McClure’s Magazine». Первое издание книги появилось 1 октября 1901 г. в издательстве «Macmillan»; иллюстрации рисовал отец Киплинга, одарённый художник.

В начале романа сироте-ирландцу Киму было 13 лет; киплинговеды выяснили, что мальчик должен был родиться 1 мая 1865 г. В том же году родился сам Киплинг, который отчасти писал роман как автобиографию. Маленький Редьярд провёл значительную часть детства, общаясь с индийскими слугами; неудивительно, что на хиндустани он изъяснялся свободнее, чем по-английски. Вместе с тем написанием «Кима» Киплинг во многом обязан глубоким познаниям об Индии своего отца. Именно Локвуд Киплинг — основатель Лахорского музея — послужил прототипом белобородого куратора «Дома удивительных вещей» в романе.

Кроме самого автора имелись у Кима и другие прототипы, например, загадочный молодой человек по имени Дьюри, сын британского солдата и индианки, который в 1812 г. появился в бунгало политического офицера М. Элфинстона после путешествия через Афганистан под видом мусульманина. Другим прототипом Кима послужил сын ирландского сержанта и тибетки Тим Дулан[87]. Существует отдалённое, но узнаваемое сходство Кима с Маугли.

Поскольку Ким предположительно родился одновременно с Киплингом, 13 лет (когда открывается повествование) ему должно быть в 1878 г., когда Большая Игра как раз находилась в зените. Газета, с которой позднее сотрудничал Киплинг, — Pioneer — была весьма русофобской. Русофобские мотивы в его рассказах и поэмах присутствуют. Примеры — рассказ «Человек, который был» (1890 г.) о визите казачьего офицера в британский полк в Пешаваре и стихотворение «Перемирие с медведем» (1898 г.) о вероломном медведе, который покалечил пощадившего его человека.

Свой путь по стопам Кима Хопкирк начал с Лахора. Он выяснил, что прототипом монастыря, откуда пришёл тибетский лама, послужил монастырь Лунг-Кар. Побывав в Лахоре у музея, Хопкирк увидел пушку Замзама и нескольких пакистанских мальчиков на ней: за последние сто лет здесь изменилось очень мало. Лахорский музей был построен для Панджабской выставки 1864 г., а в 1890 г. началось строительство нового здания музея, который сейчас известен своими буддийскими и исламскими коллекциями, принимая в год 600 тыс. посетителей[88]. Старое здание «Дома удивительных вещей» ещё существует, превращённое в крытый рынок. Сам Киплинг знал индийские кварталы старого Лахора лучше любого другого англичанина.

Другой персонаж романа, торговец лошадьми и агент британской разведки Махбуб Али списан с реального афганца, которого Киплинг знал, будучи молодым журналистом. Приезжая в Лахор, тот заходил к «Каппилин-сахибу», снабжая его сведениями о событиях за Хайберским проходом. Хопкирк побывал на месте лошадиного рынка Султан-серай и обнаружил, хотя и плохо сохранившиеся, деревянные ворота того времени.

Следуя по пути Кима с ламой, Хопкирк проехал по железной дороге из Лахора до пограничного с Индией местечка Вагах, вернулся в Лахор, затем въехал в Индию на такси и добрался до Амбалы. В описанную в романе эпоху это был значительный гарнизонный город на стратегической Великой колёсной дороге от Калькутты до Хайберского прохода. В Амбале автор искал дом, который напоминал бы таковой полковника Крейтона из романа, и нашёл бунгало, которое было старше и больше прочих. В саду была прибита табличка с именем современного владельца — какого-то полковника.

Прототипом полковника Крейтона скорее всего послужил начальник индийской разведки капитан (позднее полковник) Томас Монтгомери. Киплинг, несомненно, знал о деятельности пандитов. Не случайно идея кодовых имён шпионов в романе (С25, R17 и Е23) заимствована у Монтгомери.

Хотя в описанное в «Киме» время в Индии не было всевидящей спецслужбы, которую столь живо изобразил Киплинг, продвижение России по Средней Азии в южном направлении беспокоило британских военных в Шимле. В 1879 г. они создали Отдел разведки в составе пяти офицеров и двух клерков-индийцев. Его задачей было собирать информацию о расположении русских войск и русских военных картах региона, а также переводить на английский военную литературу. Однако разведка невоенного характера, особенно вопросы, связанные с благонадёжностью махараджей и племенных вождей, была епархией Иностранного и политического департамента Британской Индии. Тем не менее Киплинг продемонстрировал предвидение: в 1904 г. британцы учредили спецслужбу, которая напоминала охватывавшую всю Индию шпионскую сеть Крейтона. Это было реакцией на брожение в стране, вылившееся в волну терроризма против британских чиновников.

Школы св. Ксавьера, куда в романе отправили Кима, в Лакхнау не существовало. Однако мало кто из киплинговедов сомневается, что школа смоделирована по одной из самых известных в Британской Индии публичных школ — колледжу La Martiniere в том же Лакхнау. Основателем колледжа был французский авантюрист Клод Мартэн, который дослужился до генерал-майора в армии Ост-Индской Компании и стал миллионером. Перед смертью в 1800 г. он завещал крупную сумму на содержание названной его именем школы для мальчиков[89].

Город Шимла, куда перенеслось действие романа из Лакхнау, во времена Кима был летней столицей Британской Индии. Прототипом Лурган-сахиба, который обучал Кима в Шимле шпионскому искусству, стал некий А.М. Джекоб. Этот загадочный человек выдавал себя за турка, но некоторые считали его армянином или польским евреем, родившимся в Турции. Десяти лет Джекоба продали в рабство к богатому паше, и он глубоко познал восточную жизнь, языки и искусство. Служил секретарём у придворного в Хайдарабаде, перебрался в Дели, где стал торговать драгоценностями, а в 1870-е гг. объявился в Шимле, где был окутан тайнами благодаря своим предполагаемым магическим способностям. Дела Джекоба стали ухудшаться, когда он не получил возмещения за проданный низаму Хайдарабада бриллиант «Виктория». Джекоб стал банкротом, был вынужден продать имущество и перебрался в Бомбей, где умер в 1921 г. По-видимому, Киплинг знал, что Джекоб тайно работает на правительство Британской Индии, поэтому и сделал его в романе правой рукой Крейтона.

Прототипом бенгальца Хари Чандера Мукерджи (или Baбy/R17) выступил пандит Сарат Чандра Дас, который совершил два путешествия в Тибет. По возвращении он жил в Дарджилинге, собирая сведения о Тибете для индийского правительства и посвятив себя изучению страны.

Ким борется в романе с двумя иностранными шпионами — русским и французом. Французская угроза Индии существовала в начале XIX в., а в 1898 г. Британия и Франция едва не вступили в войну после Фашодского инцидента. Прототипом француза, вероятно, послужил французский исследователь Габриэль Бонвало, который в 1887 г. переполошил британцев своим появлением на Памире и в Читрале (его приняли за русского). Прототипом русского шпиона почти наверняка стал капитан Громбчевский, посетивший в 1889 г. княжество Хунза.

Наконец Хопкирк проделал путь на запад, побывал в Дехрадуне на месте штаб-квартиры Тригонометрической службы Индии, где Монтгомери обучал своих пандитов. Автор посетил здание 1823 г., которое сейчас превращено в частный музей с бронзовыми статуями отцов-основателей.

Как сказал в романе Лурган-сахиб: «Большая Игра не прекращается ни днём, ни ночью». Борьба за политическое влияние в Центральной Азии и за обширные экономические ресурсы этого огромного региона идёт и сегодня, обостряясь буквально с каждым годом.

Перетолчин Д. Ю NEW FARBEN ORDER. ИСТОРИЯ СИНТЕЗА НОВОГО МИРОВОГО ПОРЯДКА

Перетолчин Дмитрий Юрьевич — аналитик

1. Пятый элемент

«Новая эпоха требует не только нового рационального (хотя и постнаучного) знания о мире и человеке, знания, формирующегося вокруг и по поводу иных объектов, чем “рынок”, “гражданское общество” и т. п., но и некой идейной (хотя и постидеологической) системы, которая придаёт социальный смысл новому рациональному знанию о мире».

А.И. Фурсов «“Биг Чарли”, или о Марксе и марксизме: эпоха, идеология, теория»

Удивительно, но о немецком концерне «IG Farbenindustrie», оказавшем на историю XX века и нашу современность такое огромное влияние, почти ничего не известно широкому кругу. Как удалось остаться в тени истории корпорации, разбор участия которой в преступлениях, совершённых во время Второй мировой войны, судьям Нюрнбергского процесса пришлось выделить в отдельное судопроизводство? Ответ на этот вопрос мог бы претендовать на отдельную книгу или целое исследование, ставящее ряд неожиданных вопросов. К примеру, часто ли встречается объяснение исторических событий с точки зрения центров сил, являющихся мировыми финансовыми центрами? Классическая история, не обладая инструментами финансового анализа, просто выпускает их из внимания, события же зачастую объясняются стечением обстоятельств или личными ошибками её субъектов. Как, к примеру, приход Гитлера к власти объясняется недальновидным выбором немецкого народа, желающего твёрдой руки. А ведь понятия «фюрер» и «фюрерство» родились в осевой компании концерна — «Bayer», которой принадлежало 42 % акций. В политику оно попало уже как производное от управления в промышленной сфере.

Сегодня история капитализма осталась неописанной, потому что без анализа мировых финансовых центров невозможно осмысление такой истории. Кто является её субъектом? К сожалению, по-прежнему нет даже понятийного аппарата, с помощью которого можно было бы провести такой анализ. Карл Маркс это делал инструментами начала XIX века, но в начале XX в. мир был уже совершенно другим. Карл фон Клаузевиц первым определил, что «война есть продолжение политики иными средствами»; в свете описываемых событий важно, что он был прусским генералом, описавшим войну с точки зрения ресурсного противостояния. Однако не является ли политика, в свою очередь, инструментом экономики, а война — лишь неконкурентным методом раздела рынков, где субъектами и выступают корпорации? А так как экономика капитализма из-за необходимости расширения рынка может быть только экспансивной, то её крайним средством и является война, продолжающая логический ряд элементов, начатый политикой и экономикой. Попечители иностранной собственности не зря определили «IG Farben» как «коммерческое оружие» (commercial warfare), и история концерна является примером сказанному. Поэтому участники Нюрнбергского процесса призывали сделать историю картеля общим достоянием, дабы она не могла повториться.

Однако когда в 1978 г. «Bayer» открывала своё представительство в СССР, во главе её стоял бывший командир танкового полка Бруно Каль, кавалер одной из высших наград Третьего Рейха — Рыцарского Креста и Дубовых Листьев к нему. Не стоит ли считать именно эту дату датой начала падения СССР? Ведь именно «Bayer» проводила в лагерях Третьего Рейха эксперименты на людях, одним из направлений которых в «IG» был контроль над рождаемостью. Сегодня «Bayer CropScience» входит в тройку держателей 90 % патентов генно-модифицированных растений. При этом ежегодно 26 сентября «Bayer» проводит Всемирный день контрацепции, но СМИ стараются не ворошить прошлое и настоящее одного из основных рекламодателей. Историческая наука, переведённая на гранты, мало чем отличается от СМИ, власть денег корпораций позволяет им не давать изучать себя как субъектов капитализма. Свою историю Второй мировой войны сразу после её окончания заказал наиболее весомый зарубежный партнёр Третьего Рейха — Standard Oil. Параллельно Нюрнбергскому процессу в США шли заседания Американской исторической ассоциации. Одно из них, посвященное «Проблемам написания истории крупных предпринимательских объединений», в 1947 г. возглавлял Чарльз Мур, председатель правления филиала шведской фирмы SKF, основного поставщика подшипников для Третьего Рейха. Ранее, кстати, компанию возглавлял родственник Геринга — Гуго фон Розен. Поэтому целенаправленных исследований об участии корпораций в создании Третьего Рейха почти не существует.

Однако история корпораций как исторических субъектов по-прежнему актуальна; изучают ли с этой точки зрения другого «ценного» рекламодателя — Google? «IG Farben» можно в полной мере считать его прообразом с поправкой на технологические уклады. Интернет-поисковик между прочим, особо не афишируя, приобрёл восемь ведущих компаний-производителей робототехники, включая Boston Dynamics, чей робот военного назначения «BigDog» завоевал популярность на видеохостинге «YouTube», который также принадлежит Google. Поглощениями компаний в Google заведует основатель стартапа Android — Энди Рубин, в прошлом инженер немецкой компании Carl Zeiss. Его коллега, эксперт в области искусственного интеллекта Питер Норвиг занимается тестированием искусственных нейронных сетей, которыми, вероятно, снабдят военных роботов из Boston Dynamics. Google не только обслуживает закрытые интранет-сети для ЦРУ и является владельцем data-центров по всему миру, но и дополнительно запатентовал систему «распределения заданий множеству робототехнических устройств». Один из сооснователей компании Сергей Брин считает её миссией «нести свободную информацию людям в странах с авторитарными режимами», но, обладая такими возможностями, ограничится ли интернет-поисковик донесением информации?

В одном из последних интервью Жорес Алфёров напомнил, что «создание транзистора знаменовало наступление постиндустриального времени, времени информационного общества. Оно привело к изменению социальной структуры населения планеты». Ещё один из проектов Google — развитие использования автомобилей без водителей. Процесс роботизации начинался с роста простой механизации производства, который в течение XIX века увеличил производительность труда на порядок, сделав невостребованными большую часть рабочих вместе с их семьями. Реакция господствующего класса была разной, далеко не всегда такой, как её описывает классическая марксистская теория. Укладывая весь ход исторического процесса в противостояние классов, реальной картины мира не построить. Парадокс, но то, что в сознании широкого круга принято называть «социализмом», внедрено немецкими промышленниками в XIX веке: от медицинского страхования до пенсионного обеспечения. Участие в прибыли предприятия — частая практика для рабочих конца XIX — начала XX века. За разделение дополнительной прибыли между всеми участниками предприятия выступал Вальтер Ратенау, убитый, как водится, террористами. Такая же судьба постигла подхватившего лозунг «Разделим наше богатство» Хьюи Лонга в США.

Только в СССР была реализована социально ориентированная концепция устройства общества в условиях роста производительности. Фашизм же, с его сегрегацией и жёсткой регламентацией потребления при требовании максимальной отдачи от низшей касты, стал другим ответом на вызов со стороны лишних для рыночной экономики людей. Придатками к машинам, существующим в промышленном подземном аду, рисовал рабочее сословие в фильме «Метрополис» режиссер Фриц Ланге, которому Геббельс предлагал возглавить всю киноиндустрию Третьего Рейха. Создателям последнего казалось очевиднее выстроить систему концентрационных лагерей и контролировать рождаемость. Поэтому советский проект не был пустой идеолого-идеалистической концепцией, как его пытаются зачастую выставить. Американский социолог Баррингтон Мур писал: «Революции рождаются не столько из победного крика восходящих классов, как считал Маркс, сколько из предсмертного рёва тех слоёв, над которыми вот-вот сомкнётся волна прогресса». Кому адресован тот рёв? Следует процитировать еще одного нобелевского лауреата. Норберт Винер предупреждал: «Вспомним, что автоматическая машина… представляет собой точный эквивалент рабского труда. Любой труд, конкурирующий с рабским трудом, должен принять экономические условия рабского труда». «Мы также знаем, что промышленников трудно чем-либо сдержать, когда дело доходит до извлечения из промышленности всех прибылей, которые только можно оттуда извлечь, чтобы затем предоставить обществу довольствоваться крохами» — писал основатель науки, из которой появился тот же Google.

Владелец концентрационных лагерей «IG» — прямой участник социальной инженерии Третьего Рейха. Как позднее вспоминал А. Шпеер, «Гиммлер хотел превратить лагеря в огромные фабрики», услугами которых пользовались BMW, Nestle, Kodak, Volkswagen и, конечно, Farben. Суть процесса в общем выражена словами Муссолини о том, что «фашизм отрицает в демократии абсурдную общепринятую ложь о политическом равенстве». Ещё точнее высказался Гитлер: «Будущее не принадлежит коммунистическому идеалу равенства». По словам американского конгрессмена Гомера Боума, «Farben — означало Гитлер и Гитлер — означало Farben». Концерн больше других корпораций вкладывался в партию фюрера; получается, концерн вкладывался в ликвидацию равенства? Странно, но аналогичные взгляды высказывали нобелевские лауреаты по экономике Фридрих фон Хайек, считавший, что «эволюция не может быть справедливой», и Милтон Фридман, который «не сторонник справедливости». По отношению к массам платформы либеральных экономистов и фашистов сходятся: мир не для всех. Так может ли быть, что и заказчик у них один?

В. Ньюбольд определяет государство как «организованных собственников». Такие контролирующие персоналии есть у каждого предприятия; могут ли быть субъектами истории они или семейные кланы? Pater familia, те самые оплоты частной собственности в контексте римского права — будут ли они когда-либо рассмотрены классической наукой как субъекты истории, будут ли рассмотрены их цели и мотивация, степень влияния на события? То, без чего невозможно построить реальной картины мира. Можем ли мы считать мировые войны между государствами противостоянием именно таких организованных собственников? Или, в контексте СССР, — их противостояние концепции советского государства, отрицающего собственность для pater familia. Факт отсутствия частной собственности адвокаты Третьего Рейха считали оправдательным в ответ на обвинения в грабеже оккупированных территорий, критерием права и преступления для них была только такая собственность — собственность pater familia.

Может ли в основе утилизирующей лишнее население мировой войне быть осевым четвёртый элемент — социальный? Но тогда победа СССР была шансом для человечества, победой социального проекта против антисоциального, политики равенства против программ эвтаназии и сегрегации «ненужных» масс по расовому признаку. Ещё одним направлением инвестиционного интереса Google стало радикальное продление жизни в рамках проекта «Calico». С учётом того, что современная геномика добралась до изучения конкретных белков, отвечающих за старение, эта задача для компании Брина может оказаться по силам, тем более что в её активах уже есть хранитель ДНК-данных компания Google Genomics. В целом это не может не породить новый процесс социальной инженерии, связанной с отбором искусственных долгожителей.

Не стоит забывать, что одним из первых «научных» сторонников сокращения населения был Томас Мальтус, преподаватель закрытого университета первой транснациональной компании — Ост-Индской. У «IG Farben» также были свои исследовательские центры в виде системы институтов кайзера Вильгельма. Google объединяет с этими компаниями способность трансформировать технологическое превосходство в военное и экономическое и наоборот. «Чем сегодня занимается фундаментальная наука, завтра может стать предметом прикладных разработок, а послезавтра основой для новых типов оружия» — так описывали ситуацию на «круглом столе» в октябре 2015 г. «Цивилизационное развитие и вооружённые конфликты будущего».

Именно технологии являются ключевым фактором истории капитализма, а точнее, политики его экспансионизма. Поэтому неслучайно в Советской России в 1917–1919 гг. открылось 33 новых вуза. Контроль над знаниями обеспечивает контроль над развитием в целом. Американский исследователь «чёрных дыр» Митио Каку считает, что уже совсем скоро образование будет базироваться на устройствах типа Google Glass, которые будут рисовать вашу картину мира в прямом и переносном смысле. Кроме того, в настоящее время Google совместно с NASA основали в США Singularity University. Но заинтересован ли Google в том, чтобы потенциальные конкуренты обладали реальной картиной мира, тем более если в качестве конкурентов воспринимаются целые социальные слои, требующие своей доли общественного блага? Недаром в США Союз обеспокоенных учёных (Union of Concerned Scientists) уже стал беспокоить Закон о свободе информации, позволяющий проводить общественные расследования на основании запросов конкретной информации.

Почти каждая известная сегодня компания появлялась на основе оригинального технологического решения или изобретения. По сути корпорации и есть экономическое воплощение научных решений или целых прорывов, что характеризует важность доступа к знаниям. В Венеции смертная казнь грозила всякому, кто раскроет секрет технологии производства венецианских зеркал. О том, что всё меньше информации дают нам «артиллерийские журналы последнего десятилетия», сетовал английский автор В. Ньюбольд в начале прошлого века: «несмотря на тесное переплетение военно-промышленных фирм и общность интересов капиталистов-промышленников, официальные секреты» не спешат раскрываться. Технологическое превосходство является инструментом экспансии, неважно, экономической или военной, потому что по сути это экспансия контроля над вашим развитием, распространяющаяся на территории или социальные слои. То, что наука становилась основным орудием после Первой мировой войны, отмечал анализировавший её английский офицер Виктор Лефебр: «Тенденция современной войны в перемещении инициативы в сферу тыла. Штаб не может не принимать в расчёт разработки техников или научных лабораторий, внезапное введение которых в кампанию может иметь большее влияние на результат, чем массив миллиона человек с их вооружением и снаряжением для внезапного нападения. В этом плане использование новых военных технологий может всколыхнуть противостоящие формирования больше чем изощренно устроенная атака». Успехом будущих войн полковник английских химических войск считал новые неожиданные решения промышленных предприятий. Именно ноу-хау создают экологические ниши для корпораций и их собственников, в которых как грибы начинают расти капиталы, мицелий которых зачастую разрастается далеко за пределы государства. Демографические циклы в концепции С. Нефедова обеспечены ёмкостью воспроизводства в рамках экологической ниши «carrying capacity». Теперь жизнь обеспечивается не биологическими, а экономическими нишами, которые дают технологии и создаваемые ими рынки. Битва за технологическое превосходство и есть битва за жизнь в условиях так называемой рыночной экономики, в которую предложено вписываться всем: государствам, социальным слоям. И здесь знания о мире и его законах становятся ключевым элементом истории.

Доступ к знаниям и информации — основной критерий стратификации общества. Идея обеспечения гегемонии социальной верхушки за счёт знаний последовательно развивается Бертраном Расселом в книге «Научное мировоззрение» («Научные правители будут давать одно образование обычным мужчинам и женщинам, и другое тем, кто должен унаследовать научную власть») и более поздней книге «Влияние науки на общество» («доступ к ней [науке] будут иметь представители исключительно правящего класса»). Показательно, что, согласно докладу Американской академии науки и искусства госинвестиции в сфере высшего образования в США в последние десять лет резко сократились, из 15 обследованных штатов 11 стали больше тратить на содержание тюрем, чем на образование; тенденция понятна.

Отличительной особенностью знания как движущего элемента истории в том, что оно не может устанавливаться участниками социального процесса с помощью договорённостей, как определяются правила экономики или социальных конструкций. Научное понимание природы окружающего мира, механизмов его функционирования, способное быть трансформированным в технологию, и есть осевой, определяющий остальные пятый элемент, движущий историю капитализма. Для создания реальной картины мира должна появиться история капитализма не только как история войн «организованных собственников», их политического и экономического противостояния, но и как история социальных преобразований, а самое главное, как история технологической мысли, порождающей остальное лишь как инструмент того, что мы называем капитализмом. Данное исследование является попыткой показать историю капитализма XX века через историю консорциума химических корпораций Германии, определивших не только её историческую судьбу, но и оказавших столь значительное влияние на нашу современность.

Ранее всенародно осмеянная забава эксцентричных алхимиков-чудаков и любителей стала важным средством в двигателе всех изменений: война, политический переворот и новые идеи в экономике, философии, науке и технологии — всё, что трансформировало общество с тех пор, как началась научно-техническая революция.

Д. Джеффрейс «Синдикат дьявола. “IG Farben ” и создание гитлеровской военной машины»

2. Новые Ост-Индские компании

Историю о том, как химия и война, переплетаясь, создавали узор исторической картины прошлого века, лучше было бы начинать с предыстории, с описания отравленных стрел архаичных племён, с «греческого огня», применение которого описано Плинием Старшим, или с использования дыма горящей серы в Пелопоннесской войне. Однако предметом данной работы является не описание примеров изобретательности человеческого ума, а то, как его обладатели сформировались в научно-финансовое сообщество, в котором химия стала не только решать военные задачи, но и формировать их, а вскоре и вовсе определять историю XX века целиком.

Примечательно, что центры, производящие главный «нерв войны» — деньги, накладываются на центры, связанные с производством самого известного военного химического продукта — пороха, представляющего собой смесь угля, селитры и серы. Вплоть до XIX века сера в основном добывалась в вулканических районах Сицилии, и логично предположить, что к её поставкам имели отношение знаменитые банковские дома Венеции. В перенесённом «венецианцами» в Голландию финансовом центре была основана Ост-Индская Компания, по подобию которой в Англии развилась такая же корпорация — будущий правитель Индии. Доколониальные власти страны в лице шаха Аурангзеба пытались запретить продажу селитры христианам. До конца XVIII века индийская селитра питала большинство европейских войн, а Ост-Индская компания была основным мировым поставщиком этой «души» пороха, разместив склады на Коромандельском побережье; sel petrae[90]' была одним из основных товаров Ост-Индской компании [2]. Ещё одним был опиум; окончательный контроль над наиболее прибыльными районами производства опиума в Бенаресе, Бенгалии и Бихаре был установлен в 1765 г. [21].

Когда управление Индией сконцентрировалось в Лондоне, о британской столице заговорили как о новом мировом финансовом центре, а добыча селитры стала уделом низшей касты колонизированных индийцев, сделавших свою Родину «кровавым алмазом» британской короны, источником того, без чего не могла произойти ни одна война. Если в 1660-х гг. ежегодный экспорт селитры из Индии составлял 600 тонн, во время войны за испанское наследство он вырос до 2 тыс. тонн [2].

В России при Петре I производство пороха некоторое время принадлежало английскому коммерсанту А. Стелсу на монопольной основе; согласно указу, прочим царь «делать порох не велит» [343]. В период наполеоновских войн мировой экспорт селитры составлял уже 20 тыс. тонн [2], за период 1811–1813 гг. из Англии в Россию поступило 1100 тонн пороха, по завышенной, кстати, цене, что составило до 40 % всего использовавшегося в войне пороха [58]. Именно поэтому

«Англия существует до тех пор, пока она владеет Индией. Не найдется ни одного англичанина, который станет оспаривать, что Индию стоит охранять не только от действительного нападения, но даже от одной мысли о нём» [59].

лорд Джордж Керзон, 1889 г.

До середины XIX века источником селитры становилась земля в местах, где она пропитывалась человеческими и животными отбросами, так чтобы «пощипывать язык, подобно хорошим специям». Из этой земли селитру выпаривали по рецептам, не менявшимся с ранних трактатов средневековья до Гражданской войны в США, когда ограниченность поставок заставила южан оборудовать в отхожих местах специальные «селитряницы» [2].

Ни одна война не могла продолжаться без пороха, а рынок химически связанного азота контролировался Англией, основным поставщиком которого со временем стала чилийская селитра [27]. Как указывает Стивен Боун, «единственный коммерчески значимый природный источник органических нитратов, способный удовлетворить растущий во всём мире спрос на взрывчатку и азотные удобрения, находился в Южной Америке, то есть практически на противоположной стороне земного шара от основных рынков потребления в Европе».

В начале XIX Александр Гумбольдт, путешествуя по Южной Америке, выяснил, что перуанский климат, один из самых засушливых в мире, позволил скопиться на береговой линии огромным, толщиной до 50 метров залежам птичьего помёта, который местное население называло «уано», а англичане читали как «guano». Инки использовали его для удобрения полей и во избежание конфликтов места добычи разделили между провинциями [2], так что стратегическое значение гуано было известно давно.

В 1822 г. по рекомендации Гумбольдта английское горное общество направило студента Парижского горного института Жана Батиста Буссенго в армию генерала Симона Боливара, у которого он дослужился до полковника, изучая в своей походной лаборатории чилийскую селитру и гуано. Буссенго выявил связь количества азота в Урожае кукурузы с количеством азота, внесённого в почву [302; 303], определив азот как главный источник плодородности и подтвердив его стратегическую значимость.

Поэтому тот факт, что рождение современного Перу после того, как Антонио Сукре, начальник штаба Боливара, вторгся на территорию испанской колонии в 1824 г. [28; 29], практически совпадает с началом промышленной торговли перуанским гуано вновь появившейся «свободной страны», весьма примечателен. Особенно с учётом того, что лицензию на торговлю дали лишь «небольшому числу доверенных фирм», а к середине XIX века это право сосредоточилось в руках британской компании Энтони Гиббса. Англичане всё ещё оставались главными контролёрами пороха, а значит, и мировых войн.

Отсюда и исследовательский пыл французов и американцев, бороздивших Тихий океан в поисках островов с залежами гуано. Одними из них стали острова Чинна, где добыча азотосодержащего продукта была уделом пойманных дезертиров, осуждённых, чернокожих рабов и обманом заманённых китайских кули, которых французские, испанские и британские суда вывезли на острова более 100 тыс. человек. Любой попавший на остров становился невольником и не имел права покидать его в течение пяти лет, но двадцатичасовой рабочий день мало кто выдерживал в течение такого срока на производстве, где дышать из-за аммиачной пыли было почти невозможно. «Они ходят почти голые, не имея ни куска ткани, чтобы прикрыть наготу, живут хуже псов» — такую картину увидел американский журналист Джорж Вашингтон Пек. Он и другие пассажиры торговых кораблей наблюдали харкающих кровью, прикованных к тачкам, покрытых ядовитой едкой пылью невольников, многие из которых предпочитали отравиться опиумом или кинуться со скал, поэтому потребность в новых рабочих никогда не убывала. В 1862 г. несколько перуанских судов вывезли на острова Чинча всё мужское население острова Пасхи. Благодаря усилиям французского священника вернулись лишь несколько выживших, тут же заразив подхваченными болезнями оставшихся на острове женщин и детей, после чего население острова практически вымерло.

После того как в 1846 г. английский химик Хиллс запатентовал способ превращения нитрата натрия в нитрат калия, производство нитратов переместилось в районы залежей хлористого калия в Германии, ставшей источником селитры во время Крымской войны. Однако необходимый в процессе, но сложный в изготовлении йод был слишком дорогим компонентом. В 1857 г. Ламонт Дюпон, глава компании «Dupon», открыл способ приготовления пороха из «каличе», горной породы, известной в Индии как «канкар» [2; 30].

Теперь внимание военных подрядчиков по иронии судьбы снова переместилось в богатую каличе Южную Америку, а добытая там чилийская селитра позволила американцам устроить у себя гражданскую войну. Историками было замечено, что «прибыли, полученные ранее за счёт торговли гуано, теперь вкладывались в удобрение-конкурента, каличе». В результате уже Уильям Гиббс, глава «Antony Gibbs & Sons» возвёл себе в Лондоне особняк, названный «чудом возрождения готики». Попытка перуанского правительства в 1875 г. национализировать предприятия по добыче каличе привела к тому, что продукт вдруг резко подешевел на бирже, так и не принеся правительству существенного дохода. А буквально через четыре года в ответ на увеличение налога на предприятие Гиббса Боливией войска Чили сначала оккупировали порт Антофагасту, развязав войну с Боливией и Перу, в результате забрав права почти на все месторождения каличе. Это сделало Чили, а фактически британский капитал мировым монополистом селитры на пике мирового спроса.

В 1830 г. французский учёный Теофиль Пелуз, экспериментируя с азотной кислотой, обнаружил у неё взрывчатые свойства, а его итальянский ученик Асканио Собреро экспериментировал с раствором серной и азотной кислоты с добавлением селитры, который был известен ещё древним алхимикам как aqua fortis, в результате выделив нитроглицерин и сделав азот самым важным военно-стратегическим ресурсом [2]. В 1846 г. химики Христиан Шёнбейн и Рудольф Бёттгер выработали способ получения нитроцеллюлозы, горение которой было бездымным; скорость его была в 500 раз быстрее, с выделением втрое большего количества газообразных, чем чёрный порох. Это сразу оценили военные и промышленники [312].

В 1867 г. шведы Ольсен (Ohlssen) и Норбин (Norrbin) запатентовали смесь аммиачной селитры и угля, права на которую первым оценил человек с известной фамилией Нобель, приобретя их. В 1879 г. Нобель запатентовал введение селитры в нитроглицериновые взрывчатые вещества, так называемый экстрадинамит, мощность которого в течение половины следующего столетия не была превзойдена никаким другим взрывчатым веществом [277].

Историк К. Манро писал: «Можно с уверенностью утверждать, что без открытия и разработки нитратов в Чили производство взрывчатых веществ, каким мы его сейчас знаем, было бы невозможно, а прогресс в горнодобывающих и транспортных отраслях, достигнутый в XIX веке, не состоялся бы» [2]. По-прежнему со времён Ост-Индской компании контроль над нитратами, от снабжения которыми зависел исход войны, оставался за Лондоном. Где-то в этот период на историческую сцену поднимутся немецкие химики и обозначится конфликт между держателями сырья из Англии и держателями технологий из Германии. Дело в том, что в середине XIX века шерсть окрашивали мурексидом — солью пурпуровой кислоты, сырьём для которой было как раз гуано, поставляемое из Перу [347].

То, что современная химия появилась из средневековой алхимии, ни для кого не секрет, но вот то, что общественное мнение, объявив «эксцентричных алхимиков-чудаков» таковыми, их явно недооценило, — тоже факт. К примеру, доктор Вальтер Герлах в 1924 г. в одной из франкфуртских газет открыто писал о научной алхимии, призывая финансировать изучение подобных явлений [3]. При этом нельзя недооценивать Герлаха как учёного: профессор Франкфуртского университета (1921–1925 гг.), лауреат Нобелевской премии по физике, специализировавшийся на магнитном спине, резонансе и гравитации, он являлся одним из руководителей германского атомного проекта «Uranverein» («Урановый клуб») и другого, также «определяющего исход войны» (Kriegsendscheideidend), под кодовым названием «Колокол» [3; 4]. В своё время Герлах являлся руководителем лаборатории физики «Farbenfabriken Elberfeld», относящейся к концерну «Bayer-Werke AG», о котором далее и пойдёт речь.

Другой известный химик, почётный член АН СССР с 1932 г. Фриц Хабер (Fritz Haber) хотя и не употреблял термин «алхимия», в те же годы целых пять лет занимался секретным проектом по добыче золота из морской воды [5]. Тогда у него не вышло, а вот в 2007 г. у современной компании «Swiss Ecole Polytechnique» вышло: доработанная парижской «Magpie Polymers» технология использования пластиковой смолы позволяет получать от 50 до 100 граммов драгоценного металла из 9 кубометров воды [6]. Преподавателем Хабера, кстати, был Август Вильгельм Гофманн (August Wilhelm von Hofmann), президент Лондонского химического общества и основатель Германского [7], президентом которого он избирался 14 раз подряд с 1868 по 1892 г. [8]. Все эти люди будут иметь непосредственное отношение к сообществу, которое Г.Д. Препарата в книге «Гитлер, Inc.», говоря об «IG Farben», опишет так: «Объединение стояло как индустриальный колосс… возвышавшийся над всей мировой химической промышленностью… Немного нашлось бы университетов, которые могли бы поспорить с этим гигантом по числу лауреатов Нобелевской премии».

Еще одним учеником Гофманна был Уильям Генри Перкин (William Henri Perkin) [1], прадед которого по преданию был как раз алхимиком. В преддверии пасхальных каникул 1856 г. восемнадцатилетний юноша выслушал задачу от Гофманна: «Вот если бы синтезировать хинин. Попробуйте добиться этого окислением анилина или толуидина; их можно выделить из каменноугольной смолы». Задача была на тот момент крайне актуальна, потому что хинин — наиболее эффективное средство от малярии, жизненно необходимое для колонизации Африки и Азии. Монопольным поставщиком хинина на тот момент являлась Перу. Альтернатива её плантациям появится в Индонезии и Индии только в конце XIX века [286]. На нашу территорию, кстати, семена всё ещё тщательно охраняемого хинного дерева доставит из Перу академик Н.И. Вавилов лишь в 30-х годах прошлого столетия [287].

Это не единственный пример запоздалой реакции на научные события или вовсе её отсутствия в России. Достаточно отметить, что первый патент, или, как его тогда называли, «привилегия» на красители был выдан у нас неким Суханову и Беляеву ещё в конце 1749 г. [286]. При этом русскоязычный термин «краситель» как соответствующий «духу русской научной и технической терминологии» появился лишь перед Первой мировой войной усилиями будущего основателя научной школы красителей в СССР Александра Порай-Кошица [352].

Вопрос красителей зачастую являлся настолько стратегическим, что в XIV веке между Италией и Швейцарией разразилась «шафранная война», причиной которой стали всего лишь 800 фунтов шафрана. Однако то, что в Европе вызывало войны и вызовет потрясения всего XX века, в России оставалось без внимания: в 1840 г. в Петербурге будущий академик Юлий Федорович Фрицше перегонкой природного индиго с едким натром получил маслянистую жидкость, которую назвал анилином. Через два года казанский профессор, академик Николай Николаевич Зинин, впоследствии первый президент Русского химического общества, получил тот же анилин восстановлением нитробензола. Гофманн отзывался о его работе так: «Если бы Зинин не сделал ничего больше, кроме превращения нитробензола в анилин, то его имя и тогда осталось бы записанным золотыми буквами в истории химии». Но в то время для «золотых букв» Академия наук использовала исключительно иностранные языки и работы Зинина перевели и издали только в военном 1943 г. Как знать, стал бы этот год военным, если бы наука в России была более востребованной и для перевода работ Зинина не потребовалось сто лет, за которые на анилиновых красителях появилась и развилась немецкая химическая промышленность, превратившаяся в агрессивную экономическую и политическую силу [286].

«… за последние 300 лет в России возникло огромное множество удивительных технических и научных идей, из которых эти люди не смогли извлечь практически никакой экономической выгоды»[340].

Лорен Грэхэм, историк науки Массачусетского технологического института

Трудно сказать, как вообще развивалась бы мировая история, если бы к научным открытиям Зинина, как, впрочем, и ко всем русским научным открытиям «эти люди» отнеслись бы с должным вниманием. В 1853 г. Зинин провел исследование нитроглицерина как взрывчатого вещества для нужд Крымской войны [312] и нашёл метод безопасной транспортировки нитроглицерина, поделившись идеей с соседом по даче Альфредом Нобелем [306], что дало для последнего возможность заниматься развитием промышленного производства нитроглицерина [2].

В этот судьбоносный для истории химии 1856 год, когда Гофманн объяснял задание своему ученику, в России варшавский профессор Якуб Натансон химически выделил красный краситель фуксин. Однако опять же по нерасторопности его изобретение так и осталось незамеченным и легло под сукно [286]. В 1858 г. его начал производить французский химик И. Верген (Emmanuel Verguin), продавая в Россию по астрономической для того времени цене 700 рублей за килограмм [291; 307]. Совсем по-другому сложилась судьба у аналогичного изобретения в прижимистой Англии.

Всё время каникул Перкин по заданию своего учителя проводил эксперименты в комнате на верхнем этаже своего дома в восточном Лондоне, пока однажды не обратил внимание, что продукты окисления анилина, превращенного во влажную смесь со спиртом, окрашивают тряпку, которой он вытирал стол, в ярко-фиолетовый цвет. Результат настолько понравился Перкину, что он продолжил создавать образцы вместе со своим другом Артуром Курчем и братом Томасом. Их эксперименты показали, что новое вещество красит шёлк так, что цвет сохраняется даже после стирки и воздействия солнечных лучей.

Увлечение живописью и фотографией подтолкнуло Перкина послать небольшую партию красителя владельцу красильной фабрики в шотландском городе Перт Роберту Пуллару. Ответ был крайне оптимистичным: «Если использование Вашего открытия не очень удорожит товар, то оно — одно из ценнейших изобретений последнего времени. Этот цвет требуется для самых разнообразных товаров. До сих пор получение такого тона на хлопчатобумажных тканях обходилось чрезвычайно дорого, а на шелковых вообще не удавалось».

В тот же год предприимчивый юноша понял, что мог бы расширить производство фиолетовой субстанции и начать продавать её как краску. Он попрощался с Королевским колледжем и Гофманном и подал заявку на патент. Через год после увольнения из колледжа, в июне 1857 г., в Гринфорд-Грин в Хэрроу на северо-западе Лондона при участии его отца, имевшего опыт в строительстве, появилась небольшая фабрика по производству красителя [1; 286]. Поначалу товар не находил сбыта, так как предприниматели просто бойкотировали новый продукт из-за боязни испортить ткани и нежелания рисковать, до тех пор пока «анилиновый пурпурный» не появился во Франции, где краситель на языке этой законодательницы мировой моды по названию цветка мальвы стал модным «мовеином», наконец по полной загрузившим фабрику Перкина. «Рано или поздно — писал Гофманн об изобретении своего ученика во время открытия Международной лондонской выставки в 1862 г., — каменный уголь станет исходным материалом для производства красителей и полностью вытеснит все дорогостоящие источники естественных красителей, которые использовались до настоящего времени. Эта химическая революция не заставит себя ждать» [286]. Действительно, в 1877 г. общий объём производимых красок составил 750 тонн, изготовленных преимущественно в Германии [307], где самые крупные в Европе запасы угля дадут шанс использовать все 300 различных ароматических продуктов каменноугольной смолы, являющихся сырьём для получения красителей [308].

Франция обеспечила Перкину успех, но пострадала сама. В июне 1869 г. молодой основатель красильной промышленности запросил патент на краситель красного цвета — ализарин. Одновременно с его заявкой в Лондон пришел запрос от учеников Адольфа фон Байера (Adolf von Baeyer), немецких химиков из BASF Карла Гребе (С. Graebe) и Карла Либерманна (С. Liebermann). Английское Патентное управление выдало патенты обоим заявителям, и они поделили рынок сбыта, что будет ещё не раз происходить в истории химических красильных концернов.

Красное красящее вещество ранее добывали из корня марены на юге Франции, который теперь из-за отсутствия заказов оказался под угрозой разорения. Наполеон III, пытаясь оказать поддержку французским производителям, повторил декрет Луи Филиппа о введении во всей французской армии красных штанов, но синтетическая химия одержала первую рыночную победу, вытеснив производство марены, а красную краску для штанов французской армии теперь вплоть до войны 1914 г. поставляли германские заводы синтетических красителей, вовсю набиравшие обороты. В компании BASF даже действовал отдел военного текстиля, разработавший краску для шерсти «ализарин красный-S» [286; 307]. Вероятно, яркие цвета мундиров имели особое значение для ближнего боя.

«Теперь химики почти всех европейских стран кинулись исследовать каменноугольную смолу, извлекая из неё всё новые и новые интересные вещества. Фирмы росли как грибы, в химию красителей вкладывались миллионные капиталы. Англия поставляла во все страны подскочившую в цене каменноугольную смолу. Стали появляться новые синтетические красители разных цветов. Первые из них были получены из анилина. Поэтому вообще все синтетические красители стали называть анилиновыми красками, а вновь возникшая отрасль производства получила название анилинокрасочной промышленности».

В. Парини, З. Казакова «Палитра химии»

Всю вторую половину XIX века химики совершали открытия новых красильных составов. Создание А.М. Бутлеровым теории строения органических соединении дало возможность приступить к выяснению закономерностей процесса их образования на научной основе, а не методом угадывания нужных пропорций, как происходило изначально. Период с 1856 до 1876 г. характеризуется открытием трифенилметановых красителей, с 1876 по 1893 г. — азокрасителей, после 1902 г. — сернистых красителей [347].

Новое направление химии породило целый промышленный сектор экономики и науки. Вместе с Августом Гофманном химию в Англии изучал его коллега Карл Мартиус (Carl Martius), который разработал жёлтый краситель «martius yellow». В 1867 г. благодаря финансированию сына автора известного свадебного марша Поля Мендельсона-Бартольди (Paul Mendelssohn-Bartholdy) под Берлином заработала фабрика «AGFA» (Artiengesellschaft fur Anilinfabrikation), которая не остановилась на выпуске красок и в 1898 г. запустила в производство рентгеновские пластины для использования в новых областях медицины [1], а также сконцентрировалась на производстве фотоплёнки и фотооборудования [153]. В 1903–1905 гг. появились новые красители на основе цианинов, делающих фотопластины чувствительными к красным, оранжевым, зелёным и инфракрасным участкам спектра [347].

В Германии в 1863 г. открылись еще две красильные фабрики — «Hoechst» и «Bayer». «Bayer» заработал усилиями Фридриха Байера (Friedrich Bayer) и его тезки Вескотта (Johann Friedrich Weskott), добавив в историю города Вупперталя ещё двоих, после Энгельса, знаменитых Фридрихов [9]. В 1881 г., когда штат сотрудников увеличился до 300 человек, «Bayer» была преобразована в акционерную компанию «Farbenfabriken vorm. Friedr. Bayer & Co.». Через пятнадцать лет после основания у Фридрихов Байера и Вескотта открылось первое зарубежное представительство — Московская фабрика анилиновых красителей «Фридрих Байер и Ко.», через двадцать «Farbenfabriken vorm. Friedr. Bayer & Со.» добралась до Америки [10], вскоре расширив ассортиментную линейку красителем красного цвета, приобретённым у компании «Dr. Carl Leverkus & Sons» [14].

Самый известный завод «Bayer» в Леверкузене был запланирован только в 1890 г. [307]. Своим названием фирма обязана географическому району возле Нюрнберга, как и «Hoechst», появившаяся в городке Хёхст на реке Майне стараниями двух родственников — Ойгена Луциуса и гамбургского коммерсанта Карла Майстера, женатых на дочерях художника Якоба Беккера из Франкфурта-на-Майне. «Hoechster Farbwerke» производила красители из каменноугольной смолы [10], разработав уникальный способ получения индиго [312]. Концерн изменил название с «Theerfarbenfabrik Meister Lucius & Со.» (с 1863 г.) на «Farbwerke Meister Lucius & Briining» (с 1865 г.), став через пятнадцать лет акционерным обществом «Farbwerke vorm. Meister Lucius & Briining AG», и изначально имел логотипом льва в качестве геральдического символа прусской провинции Гессен-Нассау. Лишь с 1923 г. он начал использовать в символике компании название «Hoechst» [139], и компания стала развиваться более стремительными темпами, чем «Bayer»: началась она с пяти рабочих в 1863 г., в 1880 г. работало уже 1 900 рабочих, к 1912 г. их численность увеличилась до 7 700, исправно принося 27 % годовой прибыли [12; 61]. В 1912 г. на службе «Hoechst» состояло 307 подготовленных химиков и 74 инженера [375].

К этому времени уже вовсю работала компания бывшего ювелирного подмастерья, еще одного Фридриха — Энгельгорна (Friedrich Engelhom), сына виноторговца, после окончания школы и длительного путешествия по промышленным центрам Европы открывшего мастерскую в Манхейме (Mannheim), а позже фирму «Engelhom & Cie.» по продаже бутилированного газа для городского освещения. В 1851 г. появилась осветительная компания «Badische Gesellschaft fur Gasbeleuchtung».

Деньги от продажи бизнеса партнеру Фридриху Зоннтагу (Friedrich Sonntag) пошли на открытие нового предприятия «BASF», появившегося 6 апреля 1865 г. в юго-западном немецком городе Людвигсхафене как акционерное общество «Badische Anilin & Soda-Fabrik» (BASF), изначально занимавшееся также газовым освещением [11; 61; 307]. Учредительное собрание 25 марта 1865 г. провёл владелец банка «W.H. Ladenburg & Sons» Зелигманн Ладенбург (Seligmann Ladenburg), преуспевший в финансовом обслуживании железных дорог; его предприятие станет известным банком «Suddeutsche Disconto-Gesellschaft AG». Среди акционеров компании присутствовали его сыновья Карл и Фердинанд, а также и племянник Мориц Ладенбург. Акционерами также стали фирма «Weinsteinsaurefabrik Benckiser» и Кристоф Бёрингер (Christoph Bohringer), родственник Энгельгорна и совладелец фабрики по производству хинина «F.C. Bohringer & Sohne». Техническим директором стал опытный в химическом производстве глава «Verein Chemischer Fabriken» Юлиус Гайзе (Julius Geise). Хотя завод располагался в Людвигсхафене, до 1919 г. компания была зарегистрирована в более престижном Мангейме [307].

Итак, любой компании, работавшей с коксованием угля, красителями заниматься приходилось по необходимости. Дело в том, что в 1792 г. благодаря Уильяму Мердоку стали применять для освещения горючий газ, получаемый перегонкой — коксованием каменного угля [286]. В технологическом процессе получения газа неизбежным продуктом была смола, собирающаяся в таких количествах, что выливанием в ямы освободиться от неё уже не удавалось, она стала заражать местность вокруг заводов и вопрос её использования стал насущной необходимостью.

В 1816 г. в Англии метод «варки» позволил получить заменитель скипидара. В 1822 г. первый смолоперегонный завод начал снабжать фабрики Макинтоша, изготовлявшие изделия, пропитывая натуральный каучук; через десять лет смолу стали использовать ещё и как топливо [291; 362]. В 1825 г. Майкл Фарадей выделил из каменноугольной смолы бензол. Из бензола получали нитробензол, а из нитробензола анилин [286], давший название фабрике «BASF». В качестве главного химика на фабрику был приглашён Генрих Каро (Heinrich Саго), стоявший у истоков технологии создания искусственных красителей [63].

Необходимостью утилизировать каменноугольную смолу и найти «свой» краситель, специализируясь на котором удалось бы завоевать своё место на рынке красителей, объясняется размер инвестиции, с которой фабрика стартовала на новом для себя поприще. В 1875 г. капитал компании «BASF» составлял 16,5 млн. марок; тем не менее 18 млн. марок было вложено в разработку синтеза красителя цвета индиго [11; 61], которой с 1865 г. занимался Адольф Байер [286]. Вне сомнения, возможности финансовых вложений способствовал тот факт, что Энгельгорн заседал в наблюдательном совете «Creditbank» и имел отношение к «Hypothekenbank» [307].

Через пятнадцать лет наконец удалось установить строение индиго и получить краситель синтетическим путём. Угроза конкуренции инициировала панику на Калькуттской бирже, после которой были отменены пошлины на вывоз индиго из Индии. Опасения были вызваны перспективой разорения плантаций естественного индиго в Индии. В то время индиго интенсивно производили в Индии, которая была английской колонией, на Яве, в Центральной Америке и Египте. Однако чтобы довести стоимость красителя до конкурентной, немецкой компании пришлось потратить на технологию красителя ещё 17 лет, и лишь в 1897 г. на рынке появился синтетический краситель под маркой «индиго чистое Баденской анилиновой и содовой фабрики». В 1899 г. фабрика официально обратилась в Форин-офис за поддержкой своей продукции, так как в Англии многие считали синтетический индиго «реальной опасностью» для собственников тысяч акров плантаций.

Конкуренты запустили проект «чёрного пиара», в рамках которого группа «авторитетных» химиков объявила, что «представленное вещество является не чем иным, как одной из очищенных форм природного индиго, и не имеет с искусственным индиго абсолютно ничего общего». Стало понятно, что рынок красителей англичане так просто не сдадут — за него придётся драться, что в буквальном смысле на дуэлях делали специально сформированные и оплачиваемые «BASF» группы из двух человек, вызывавшие на поединок всех, кто публично порочил новый продукт [286; 307].

Придёт время, и немецкие химические концерны начнут вызывать на дуэль целые государства. Но тогда и такая игра стоила свеч, так как с момента выхода на рынок до 1904 г. «BASF» заработал на индиго баснословные 74 млн. марок, окупив огромные инвестиции. Начав с дуэлянтов, в будущем картель химиков будет нанимать для своего продвижения целые армии. Пока же о том, что рынок удалось отстоять, свидетельствовали возрастающие объёмы производства: в 1866 г. Энгельгорн заложил новый газовый завод и комплекс из 10 дополнительных строений для фабрики [61]. К 1900 г. их количество дойдёт до 421 здания в одном Людвигсхафене [307]. Росла и численность работающих: если изначально штат компании составил 30 человек, в 1875 г. их было около тысячи, в 1900 г. уже 6 700 (6 300, по данным Кембриджа), а в 1911 г. «BASF» стал нанимателем для 11 тыс. сотрудников [61; 307]. Согласно ведомости, в 1899 г. заработную плату получали 150 химиков, 62 техника и 120 менеджеров по продажам [307].

В начале столетия компания перерабатывала 132 млн. кг сырья в год. Потребление угля компанией выросло с 27 800 тонн в 1873 г. до 302 600 тонн в 1900 г., газа с 0,4 млн. до 18,9 млн. м3 (из них 12,6 млн для освещения и отопления). В тот же период с 1887 г. в «BASF» переходят на электрическое освещение, потребление которого в 1889 г. составляло 60 кВт/ч, а в 1900 г., в связи с использованием реакций электролиза, достигло 1 млн. кВт/ч. При этом площадь каждой фабрики увеличилась с 2 га в 1866 г. до 32 в 1900 г., покрывая в общей сложности 206 гектар, по которым проходило 42,6 км железнодорожных путей компании. Оборот «BASF» к 1872 г. составил 6 млн. марок, а доход — 2,9 млн., из которых 52 % Энгельгорн определил направлять на развитие. Однако нужно отметить и обратные процессы: в 1884 г. «содовая фабрика» «BASF» свернула производство соды, которое вытеснил с рынка новый процесс её получения, придуманный бельгийским химиком Эрнестом Солвеем (Ernest Solvay).

Тем не менее, в общем палитра производимой продукции постоянно росла. Прайс-лист 1873–1874 гг. включал в себя 21 категорию красок, включающих 81 наименование составов. Уже в это время глава компании столкнулся с фактами промышленного шпионажа из Лондона, но наём наиболее «продвинутых» учёных, таких как «сердце и душа эксперимента» Генрих Каро, принесший компании первый патент на получение бензола из газа, обеспечивал «BASF» постоянное научное преимущество. Каро возглавлял также Патентную лабораторию, куда вошёл профессор Генрих Бернтсен (Heinrich Bemthsen) из Гейдельберга, ставший основным ассистентом в главной лаборатории.

В 1889 г. Каро вошел в наблюдательный совет компании, в котором состоял до своей смерти в 1910 г. В исследовательской лаборатории ему ассистировал химик из «Haen» Карл Глазер (Carl Glaser), который усовершенствовал метод производства столь доходного ализарина, сделав продукцию более конкурентной, что увеличило обороты. Именно Каро пригласил в компанию Адольфа Байера для синтеза индиго. В 1901 г. ещё один ведущий химик компании, Рене Бон (Rene Bohn), положил начало производства нового класса красителей, создав синий «индантрен» [307; 312]. В этом же году ассистент химика Либерманна из России М.А. Ильинский открыл возможность создавать красители на основе производных антрахинона, которые из-за высокого качества вышли на второе место по объёмам производства [347; 348]. Второй областью применения антрахинона стала фармакология, где его использовали в качестве слабительного [349].

Закончилась эра природного индиго, начатая древними египтянами за 1500 лет до нашей эры [347]. В 1900 г. глава «BASF» Генрих Бранк (Heinrich Brank) выдвинул идею, согласно которой в связи с подавляющим распространением химического аналога все индийские производители индиго должны переквалифицироваться на производство продуктов питания [1]. Компания заместила годовой оборот натурального индиго, оцениваемый в 5–6 млн. кг стоимостью 60–80 млн. марок. Глава совета директоров «Vorstand» и наиболее влиятельная фигура в компании Бранк попробовал добиться аналогичного успеха, создав фармацевтическое направление, однако оно не принесло существенного успеха, оставаясь позади «Hoechst» и «Bayer» [307].

Еще в 1873 г. «BASF» объединил двух соучредителей: красильную компанию тайного коммерческого советника и депутата рейхстага Густава Зигле (Gustav Siegle) — «G. Siegle & Co. GmbH», доставшуюся ему от отца, и расположенное там же, в Штутгарте, химическое предприятие «Farbenfabrik Knosp» Рудольфа Кноспа (Rudolf Knosp) [62; 64; 65]. Фирма «R.E. Knosp, Chemical-Technical Article, Indigo, and Crimson Dyes» появилась в 1859 г. и являлась эксклюзивным агентом Перкина по продаже мовеина на территории Германии, Австрии, Пруссии, Голландии, Бельгии, Франции и Швейцарии и для Энгельгорна представляла интерес своими ноу-хау. К участию подключился директор «Wiirttembergische Vereinsbank» д-р Килиан Штайнер (Dr. Kilian Steiner), сооснователь близких Энгельгорну «Creditbank» и «Hypothekenbank», ставший вице-президентом наблюдательного совета. В целом Зигле, Кносп и Штейнер получили 42 % «BASF», Кносп стал председателем совета директоров, а усилиями Зигле у «BASF» появилась своя международная сеть по сбыту, возглавляемая его партнёром Августом Хансером (August Hanser) с 1889 по 1895 г.

Ещё одним присоединившимся стала компания «Dahl & Со.», с которой были оговорены условия разделения рынков по производимым продуктам. Таким образом, практически с момента основания была принята стратегия кооперации с потенциальными конкурентами. Как отмечают американские исследователи: «Слияние трёх таких неравноценных партнёров не было очевиднъш. Естественно, лидирующий “BASF” предполагал обойти конкурентов, но более важным направлением компании… было выстроить прямые контакты со всеми внутренними и зарубежными потребителями… И поэтому компания собиралась обеспечить и удержать настолько большую часть рынка, насколько это было возможно», чему и способствовала кооперация с конкурентами. Благодаря Кноспу к участию подключился издатель Эдуард фон Халбергер (Eduard von Hallberger), а благодаря Штайнеру Густав Мюллер (Gustav Muller) из торгующей красками компании «J.G. Muller & Cie» и Герман Ротшильд (Hermann Rothschild) [307], чья фамилия не нуждается в представлении.

Густав Зигле и его приятель Эдуард Пфайффер (Eduard Pfeiffer) в 1900 г. заложили основу рабочих ассоциаций Штутгарта, систему безопасности труда, социальных отчислений, включающих оплачиваемые отпуска и медицинские страхования. Меценатство Зигле также распространялось на больницу в Фейербахе и фонд для малоимущих детей [66]. Это одни узнаваемые черты того, что по-немецки звучит как Neuordnung (новый мировой порядок); другими будут эффективное использование труда заключённых и система образования, построенная на вовлечённости корпораций в образование. На тот момент такой шаг мог показаться прогрессивным. В конце 1800-х гг. группа чикагских бизнесменов убедилась, что образование в Германии и Австрии опережает американское. «В отличие от американских школ немецкие классы направляли детей двумя путями: одни из них становились менеджерами, а судьба других была становиться их служащими», — писала Элизабет Грин в «U.S. News and World Report» [288].

Примечательно, что несмотря на щедрую благотворительность, Зигле оставил семье состояние в 30 млн. марок, сопоставимое с капиталом Вильгельма II, оцениваемого на тот момент в 36 млн. марок [64]. Одна из его дочерей вышла замуж за известного немецкого врача, пионера в области применения гипноза и парапсихологии барона Альберта фон Шренк-Нотцига (Albert Freiherr von Schrenck-Notzing) [67]. Основанная в 1889 г. компания Зигле «Offene Gesellschaft G. Siegle u. Со.» помимо изготовления красок занималась продажами «BASF» [64], которые в 1880-х гг. составили во Франции 6–7 %, в России 8-10 %, в Австро-Венгрии 6 %, в Азии 4 %, в США уже 16,5-18 %, а вот Англия, где красильная промышленность и зародилась, уступила «BASF» самую большую долю: на её территорию приходилось 19–27 % продаж компании [63; 307].

В 1873 г. Густав Зигле отправился в Нью-Йорк для организации филиала совместно с «Pickhardt & Kuttroff»; предприятие стало вторым филиалом после Милана [307]. Также он с деловыми целями посещал Москву: растущие продажи, с одной стороны, и высокие российские пошлины на ввоз готовых красителей, с другой, побудили руководство основать в российской столице собственное производство из немецких полуфабрикатов, для чего в 1877 г. для фабрики было приобретено здание бывшей мыловарни в Бутырках, ставшее площадкой для предприятия, развивать которое были приглашены немецкие инженеры А. Гербст и В. Маслих [63]. Запускал производство Карл Глазер, прибывший «набитый деньгами», которые «были необходимы для удовлетворения частных желаний всех представителей официальных служб». Однако вскоре выяснилась его незаменимость на заводе в Людвигсхафене, где он работал в отделе производства ализарина, и он вернулся [307]. Обратной стороной деятельности немецких производителей в России было то, что они добились от правительства снижения пошлин на ввоз красителей и повышения пошлин на ввоз сырья, после чего крупнейший отечественный Щёлковский завод красителей стал нерентабельным и был закрыт [286]. Чтобы подозрения относительно деятельности представителей немецкого концерна в Москве не были голословными, приведу цитату из отчёта Попечителей иностранной собственности, составленного по итогам рассмотрения деятельности концерна «IG» в США в 1919 г.: «Разъедание коррупцией было первоочередным методом крупных немецких хозяйств по обеспечению их бизнеса в стране. Взятки красильщиков платились постоянно, повсеместно и в больших масштабах… Эта коррупция была так всеобъемлюща, что мне лишь единожды попался американский потребитель, избежавший такого нездорового эффекта» [375].

Наступление немецких производителей красителей было повсеместным. К началу века немцы производили 80 % красок [291], и, наращивая темп, в 1914 г. довели уровень контроля рынка красителей до 90 % (88 %, согласно исследованию Кембриджа). Считается, что 90 % продукции немецких компаний шло на экспорт; в частности, для «Hoechst AG» экспорт перед Первой мировой войной составлял 88 % продукции [139; 286; 307]. С 1873 по 1900 г. концерн «BASF» заработал 119 млн. марок, из которых 88 млн. было выплачено в виде дивидендов. В 1900 г. его оборот составил 34 млн. марок, компания контролировала 28 % внутреннего и 24 % мирового рынка красителей, изготавливаемых с помощью угля [307]. Даже в промышленно развитой Англии на долю немецких предприятий приходилось 80 % красок [305] и 20 % всех немецких продаж [307].

Среди причин, по которым английская химическая промышленность теряла место на рынке, британские авторы П. Гордон и П. Грегори отмечают: «Лидерство Англии скоро кончилось, и к 1875 году Германия стала производить большую часть красителей. Некоторые ведущие немецкие химики, в частности Гофманн и Каро, вернулись из Англии в Германию, обогащённые ценным опытом. Они объединили свои усилия вместе с хорошо подготовленными специалистами, работавшими в германских научных учреждениях, чтобы создать солидный фундамент этой отрасли. В Англии, напротив, учебные заведения мало делали для подготовки химиков-органиков, и поэтому британская промышленность испытывала острый недостаток в самом необходимом — в хороших специалистах» [305]. Насколько немецкий научный потенциал превосходил английский, можно судить по тому, что в 1900 г. на шести крупнейших немецких химических предприятиях насчитывалось более 650 квалифицированных химиков и инженеров (только в «BASF» их было 146 человек), а во всей английской промышленности по переработке каменноугольной смолы работало не более 40 химиков [12].

Согласно Б. Линдси, «индекс грузовых тарифов на трансатлантические перевозки в 1840–1910 гг. в реальном исчислении упал на 70%», в ответ в «1880-е-1890-е гг. ставки таможенных пошлин выросли… в Швеции, Италии и Испании. В США импортные пошлины… дополнительно выросли в 1890 г. с принятием закона Маккинли». Но принятые меры не защитили национальные производства; «никогда прежде потенциал международной специализации в деле создания богатства не был столь высок, причём благодаря непрерывному потоку технологических достижений он с каждым днём увеличивался. Однако в это же время страны начали закрывать свои границы» [92]. Это не сыграло существенной роли, как отмечают ряд американских историков работе «Немецкая индустрия и глобальная деятельность BASF. История компании»: «Действительно “война тарифов" между Немецким рейхом и Россией или Испанией временно снижала заработок из этих стран, но не отклоняла направление бизнеса от генеральной линии» [307]. Так или иначе, немецкие корпорации упорно добивались захвата рынка.

К примеру, начиная с 1903 г. они продавали салициловую кислоту в США на 25 % дешевле, чем в самой Германии. Это относилось и к брому, щавелевой кислоте, анилину и другим продуктам [12]. В исследовании Лефебра представлено другое мнение, согласно которому немцы манипуляцией цен добивались монополии и за десять лет такой политики закрыли три из пяти американских фабрик, производящих салициловую кислоту, а одна из оставшихся оказалась филиалом немецкой компании [375].

«Проявлением борьбы между американскими и германскими монополиями был демпинг немецких химикатов на американском рынке, осуществлявшийся германскими капиталистами с целью нанести удар по химической промышленности США. Немецкие экспортеры продавали в США салициловую кислоту на 25 % ниже её цены на германском рынке; в результате закрылась значительная часть американских предприятий по производству салициловой кислоты. По демпинговым ценам сбывались в США и немецкие красители, что сильно тормозило развитие американской лакокрасочной промышленности»

М. Восленский «Тайные связи США и Германии»

Осознавая неспособность догнать Германию, в 1907 г. министр труда Великобритании Ллойд-Джордж выступил с требованием ограничить патентное право и обязать связанные с новыми патентами производства открывать своё технологическое содержание для работников предприятий. Если же технология не была запатентована на территории Англии, то и лицензия на производство аннулировалась [1].

Выигрышное положение немецкой промышленности отмечает Е. Панина: «Германская промышленность вытеснила с лидирующих позиций англичан. Германские товары начали заполнять и английский рынок, что вызывало сильное беспокойство как предпринимателей, так и правительственных кругов» [60]. Здесь необходимо пояснить, почему столь «сильное беспокойство» у английских правительственных кругов стали вызывать германские товары.

«Химия взрывчатых веществ для военных целей имела огромное влияние на развитие минеральных и других основных богатств современной промышленности. Вполне достоверно, что превосходство Германии в области химических красок связано с непрестанными стараниями её учёных найти наилучшие составы и смеси для военных взрывчатых веществ».

В. Ньюбольд «Как Европа вооружалась к войне (1871–1914)»

Дело в том, что красильная отрасль, видимо, всё время шла рука об руку с другой отраслью — военной. Впервые красящая способность синтетического состава была установлена в 1771 г. у пикриновой кислоты (тринитрофенол) [347], когда её получили воздействием азотной кислоты на краситель индиго. Хотя взрывчатые свойства пикриновой кислоты были установлены уже в 1799 г., до тех пор пока в 1886 г. французские инженеры не изготовили на её основе боеприпас под названием «мелинит», тринитрофенол продолжали использовать лишь как жёлтый краситель для шерсти и шёлка [350].

Российские испытания состава, который в Англии назвали «лиддит», окончились трагически и были остановлены, но он активно использовался против России в ходе её войны 1904–1905 гг. с Японией, где снаряды на его основе назвали «шимозе» по имени японского инженера Симозе Масасика. От использования этого «красителя» отказались только в пользу более безопасного тринитротолуола [351].

У тринитротолуола своя история, также связанная с историей красителей. После того как в 1828 г. берлинский профессор Фридрих Велер получил из неорганической соли мочевину, стало ясно, что органические вещества можно получать искусственным путём [286]. Теперь в практику взрывчатых веществ вошёл органический пироксилин — нитроклетчатка. После того как нитроглицерин и пироксилин были уже не в состоянии удовлетворять требованиям военной техники к взрывчатым веществам, стали искать более дешёвые варианты, в том числе использовать продукты из каменноугольного дёгтя, важнейшими из которых явились пикриновая кислота и тринитротолуол, открытый ещё в 1863 г. опять же немецкий химиком Йозефом Вильбрандом. Эксперименты с продуктами, полученными из каменноугольной смолы, в свою очередь, открыли взрывчатые свойства большой силы некоторых химических соединений, входящих в её состав, что сделало уголь стратегическим ресурсом, а красильные и газовые фабрики наделило особым статусом составных частей военно-промышленного комплекса. В 1902 г. тринитротолуол стали применять как взрывчатое вещество, получая его обработкой толуола азотной кислотой, что по технике очень близко к изготовлению красителей [291].

Возникает вопрос: что было основным, а что побочным производством растущих как грибы красильных фабрик Германии? Малоубедительной выглядит версия, согласно которой каменноугольную смолу перерабатывали в газ для освещения ночных улиц, а из побочного продукта научились делать красители и взрывчатые вещества. Скорее, запустили процесс производства взрывчатых веществ, в мирное время использовавшийся для производства красок, а побочным газом освещали улицы. Однако классические истории концернов производство взрывчатых веществ почти не упоминают.

С анализом причин Первой мировой написано множество книг, но мне не встречалось рассмотрение в качестве таковой не просто геополитического передела, но передела рынков, в том числе не только красильного, но и взрывчатых веществ. В. Лефебр вполне точно подмечает «удивительное совпадение между началом Великой войны и успешным завершением разработок определённых жизненно важных химикатов в Германии. До конца 1912 года Германия всё ещё зависела от других стран, в основном от Англии и её фенола, основного материала для пикриновой кислоты, также необходимого для красок. Далее же разработка завода “Bayer” обеспечила ей независимость в этом продукте, позволив экспортировать излишки» [375]. Многое говорит в пользу того, что причины войны кроются именно в технологическом развитии Германии, контролировать которое методами свободной конкуренции было уже невозможно. Возникает также вопрос о направленности этого технологического развития: действительно ли основным занятием растущих красильных фабрик было производство красителей или они изначально были ориентированы на производство взрывчатых веществ?

Возможно, что опасность для конкурентов заключалась не в потере рынка красителей, хотя это и был весьма капиталоёмкий рынок, связанный с транснациональной коммерцией, охватывающей все части известной ойкумены. Так, Центральная и Южная Америка поставляла кармин [307], которым окрашивали английские военные мундиры [309], Северная Америка — жёлтый флавин, добываемый из дуба, Индия — индиго, из Центральной и Южной Африки везли красный краситель из рокцеллы [307]. Немцы вольно или невольно замахнулись не только на передел доходного рынка красителей, но и, что более важно, на передел рынка взрывчатых веществ, обеспечивающих военные успехи, в том числе в колониальных войнах, а это могло означать приговор английскому могуществу не только в войнах за колонии, но и в более масштабном смысле влияния на геополитические процессы.

Кроме того, эксперименты с каменноугольной смолой могли бросить Англии вызов на не менее существенном для неё рынке наркотиков, как ни странно, также имевших в первую очередь военное назначение. Конечно, это произошло не сразу, сначала на основе всё тех же красильных концернов появилась целая фармакологическая индустрия. Как отмечает Лефебр: «Важный компонент при синтезе лекарств производится из каменноугольной смолы, сырьё производилось в Соединённом Королевстве и экспортировалось в Германию, таким образом вкладываясь в их монополию. С другой стороны, британские производители удерживали за собой определённый ряд лекарств, таких как алкалоиды, газообразные анестетики и некоторые неорганические соли висмута и ртути» [375].

«В 1910 г. Бэкелэнд в Нью-Йорке начал изготовлять из карболовой кислоты (фенола) пластические массы, получившие затем самое широкое распространение. Параллельно с развитием промышленности красителей развивалась промышленность искусственных лекарственных и ароматических веществ. Сахарин и салициловая кислота, слабительные вещества и жасминное масло, ванилин и аспирин, салол и многие другие стали искусственно изготовлять из продуктов перегонки каменного угля».

Д. Зыков «Уголь и химия»

В 1891 г., исследуя метиленовый синий краситель, Пауль Эрлих (Paul Ehrlich) обнаружил снимающий боль эффект, после чего «Hoechst» продвинул его на рынок как лекарство [307]. В 1893 г. компания, основываясь на работах Гофманна, исследовала возможность применения в медицине производных от угольной смолы и вышли на аналог хинина. После ряда неудачных экспериментов «Hoechst» выпустил жаропонижающее средство «анальгин» (антипирин). Несмотря на неприятный побочный эффект, ведущий к обострению гастрита, препарат ворвался на рынок, провозгласив эру синтетических имитаций натуральных препаратов. Он по сей день составляет около 50 % от производства всех жаропонижающих и анальгетических средств [1; 10]. Через год «Hoechst» разработал противодифтерийную сыворотку, ставшую основой для введения массовой вакцинации в Германии [10].

В 1898 г. «AGFA» запустила производство рентгеновских пластин для новой области медицины, «Hoechst» финансировала работы лаборатории Эрлиха, что даст ему звание нобелевского лауреата, a «Hoechst» получила права на средство от сифилиса «Salvarsan», иногда относимое к первым антибиотикам [1; 5]. Инвестор, видимо, не остался в убытке, установив на него максимальную цену [61]. В Первую мировую как проявляющее вещество для фотопластин, которыми пользовались при ведении фоторазведки, применялся глицин; позднее он стал успокоительным средством [375; 385].

В это время компания «Kalle & Со.» начала реализацию жаропонижающего препарата «ацетанилид». К сожалению для компании, этот препарат нельзя было запатентовать, потому что он был известен и его уже использовали многие конкурирующие предприятия в производственных процессах как промежуточное соединение. Основным и к тому же ядовитым компонентом состава является анилин. Выдача общего патента на всех привела бы к снижению прибыли, и тогда «Kalle & Со.» запатентовала название «антифебрин» как бренд и защищаемую патентным правом торговую марку. Это был прецедент, который положил начало мультипликации названий в фармакологии, продолжающейся по сей день.

В 1881 г., когда основатели компании «Bayer» уже умерли, зять одного из них, Карл Румпфф (Carl Rumpff), в течение года спонсировал трёх химиков из Страсбургского университета, ожидая от них новых цветовых комбинаций красителей. Это дало результаты, и бывшие студенты присоединились к компании как работники. Одним из них был Карл Дуйсберг, работник лаборатории «Elberfeld», который хотя и подключился к разработке синтетического эквивалента индиго, поначалу сопротивлялся своему назначению.

Позднее Румпфф, за племянницей которого ухаживал Дуйсберг, поручил молодому химику разработать аналог красителя «Congo red», что тому и удалось сделать в достаточно короткие сроки. Этот успех сделал его перспективным молодым человеком, который в 1884 г., будучи 23 лет от роду, зарабатывал 2 100 тыс. марок в год (в «BASF» столько же получал производственный мастер). Теперь уже он сам нанял группу студентов для экспериментальных работ, один из которых, Оскар Хинсберг (Oscar Hinsberg), станет известен открытием в 1887 г. «фенацетина», в России более известного как «цитрамон». «Bayer» так торопился превратить в заработок очередную эпидемию гриппа, что первая партия нового препарата была продана в использованных пивных бутылках, собранных в помещениях завода.

После очередного успеха на следующий год в компании начал работать отдел фармацевтики, и Карл Дуйсберг в качестве его руководителя отдал письменное распоряжение Артуру Айхенгрюну (Arthur Eichengriin) о приоритете новых разработок: «Используя мировой опыт в философии, химии, медицине и фармакологии искать новые пути, чтобы заново вывести на рынок уже использовавшиеся препараты, применяя технологические возможности производства красок так, чтобы, используя их включиться в мировой рынок производства фармацевтических препаратов». Этот успех, построенный на вторичном использовании продуктов переработки каменного угля, констатировала Национальная комиссия по здравоохранению Англии: «В изготовлении средств — производных каменноугольной смолы преобладание было за Германией, и причина этого не в недостаточности умения или изобретательности части британских химиков, а в достижении высокой организованности немецкой химической индустрии, которая сделала возможным преобразовывать побочные продукты анилиновых фабрик в медикаменты высокого целебного уровня и коммерческой ценности».

В результате поручения Дуйсберга Феликс Гофманн разыскал опыты Чарльза Герхарда, который ещё в 1854 г. попытался выделить ответственный за раздражающий эффект водород из салициловой группы, переместив его в ацетиловую и открыв таким образом ацетилсалициловую кислоту. Результат получился нестабильным и не совсем химически чистым, и Герхард отложил дальнейшие опыты, а Гофманн экспериментировал вплоть до 1897 г., когда в его лаборатории на свет появился всем известный аспирин. Впоследствии, уже в Третьем Рейхе, чтобы из-за еврейского происхождения Айхенгрюна скрыть его участие в разработках, будет придумана история о том, как Гоффманн, стараясь облегчить ревматические боли отца и при этом снизить побочный эффект силицина, стал соединять его с ацетиловой группой, повторив открытие Герхарда [1; 10; 307; 375; 384].

Однако аспирин не был сразу выведен на рынок; помимо прочих нежелательных осложнений считалось, что он изнашивает сердечную мышцу. Поэтому, несмотря на ярость предвкушавшего близкий успех Айхенгрюна, глава фармакологии «Bayer» Генрих Дрезер (Heinrich Dreser) переключил внимание на препарат, в котором, как ему казалось, был заложен больший экономический потенциал. Дрезер попробовал новый оздоровительный тоник на основе опиума, которому дали высокую оценку все испытуемые. Из-за особенного, героического состояния, в которое они приходили от его употребления, диацетилморфин стал всем известным героином [1]. К синтетическим наркотикам в компании «Bayer» обратились на пятнадцать лет позже, чем в «Hoechst AG», лишь в 1898 г. Именно тогда директор исследовательских программ Дрезер сообщил руководству компании о новом прорыве.

Героин был изобретён ещё в 1874 г. британским химиком Алдером Райтом из отходов производства морфина как новое химическое вещество — диацетилморфин. Тот собирался лечить им привыкание к морфию, применение которого в условиях боевых действий стало послевоенной государственной проблемой. Почти через четверть века после открытия Райта Феликс Гоффманн открыл средство повторно, при этом облагородив морфий уксусной кислотой. По мнению исследователей компании, препарат снимал боль лучше морфина и был безопаснее [22; 23; 139].

Так же, как и в США после Гражданской войны, осталось 400 тыс. зависимых от «армейской болезни» [24], которой называли наркотическую зависимость. Наркотики в войне применялись повсеместно, и иногда доходило до анекдотических ситуаций. Так, в 1917 г. британцы при оккупации Палестины сбрасывали турецким войскам опиум и гашиш с самолётов для понижения боевого духа [26]. Чаще происходило наоборот; дело в том, что изобретение шприца для инъекций, сделанное в 1853 г. Чарльз-Габриэлем Правазом, открыло следующий этап в истории наркотиков. Действие веществ, попадавших прямо в кровь, усиливалось в несколько раз. Для длительных и быстрых переходов солдатам делали инъекции от усталости. Военные использовали морфий вновь и вновь, а госпитали и больницы в считанные месяцы оказались под завязку набиты морфинистами, страдающими от «солдатской болезни», что стало неприятным последствием после победы Пруссии над Францией [23; 25].

С 1898 по 1910 г. героин заполнил аптеки, им лечили сердечные боли, проблемы с желудком, его прописывали при обширном склерозе и детям от кашля при гриппе. Любые предостережения о том, что в печени героин конвертируется в морфин, объявлялись клеветой и угрозой научному прогрессу. Основным покупателем среди 22 стран были США. За пятнадцать лет была произведена 1 тонна чистого героина, выведшая «Bayer» как раз к началу Первой мировой в тройку крупнейших немецких химических компаний с более 10 тыс. сотрудников по всему миру. Таким успехом «Bayer» не мог не нажить себе недоброжелателей, ведь в замкнутой экономической системе если у кого-то прибавляется прибыль, то у другого она прямо или опосредованно убывает [22; 23], а к началу Первой мировой компания владела уже 8 000 патентов на краски, лекарства и химикаты [35]. Как пишет Д. Джеффрейс: «На стыке веков не было компании богаче “Bayer”».

Итак, вокруг немецкой научной школы сформировался субъект, способный бросить вызов «Old World Order» в лице англосаксонской и в частности британской монополии. Бросить в прямом смысле слова, ведь, как мы видим, история немецкой красильной промышленности — это в первую очередь история контроля над промышленностью взрывчатых веществ, история немецких медицинских предприятий — это тоже в первую очередь военная медицина, а также наркотики как средство осуществления блицкрига. И похоже, что на другом конце глобального мира не стали дожидаться, пока немецкая наука продолжит откусывать куски чужого пирога, тем более что в 1913 г. немцы покончили с британским контролем над селитрой.

«Новый толчок продвижению вперед проблемы связанного азота дала первая мировая война. Расчёты германских империалистов на молниеносный исход её не оправдались. Запасы связанного азота в страде катастрофически истощались, а от чилийской селитры центральные державы были отрезаны блокадой английского флота. Но остаться без связанного азота означало оставить армию не только без хлеба, но и без взрывчатых веществ. Усилия немецких химиков, мобилизованных ещё накануне войны для преодоления этой угрозы, увенчались разработкой нового метода промышленного синтеза азотистых соединений не через окись азота, а через аммиак».

Ю. Ходаков «Рассказы об азоте и фосфоре»

В результате блокады эта война для Германии могла закончиться на два года раньше [33], а по мнению самих химиков «IG Farben» — на три года [61], если бы в 1900 г. немецкий химик из Риги Вильгельм Оствальд (Wilhelm Ostwald) не заключил с «BASF» контракт на разработку синтеза аммиака, а со стороны концерна в проекте не принял бы участия выпускник Технического университета в Шарлоттенбурге и его будущий глава Карл Бош [27]. Было замечено, что при сжигании угля азот освобождается и уходит в атмосферу, при отсутствии же воздуха, в процессе коксования при изготовлении чугуна или при получении каменноугольного газа, использовавшегося при освещении городов, что было как раз стартовым бизнесом «BASF», около 15 % азота выделяется в виде аммиака. За описание этого процесса Оствальд в 1909 г. получил Нобелевскую премию [2], но не удавалось получить аммиак в значительных количествах. При высоких температурах выход аммиака становился ничтожно малым, при низких становилась ничтожно малой скорость реакции и, соответственно, темпы производства [302].

Карлу Бошу, применив знания в металлургии, удалось найти ошибку в системе Оствальда и приблизиться к техническому решению фиксации азота из воздуха.

Следующий контракт со стороны «BASF» был инициирован членом совета директоров концерна Карлом Энглером, автором гипотезы органического происхождения нефти. Для контрактов на разработку процесса получения азотной кислоты путём окисления азота в электрической дуге и на синтез аммиака из азота и водорода он выбрал того самого алхимика Фрица Хабера [27].

Хотя Хабер родился в 1868 г. в Бреслау в семье еврейского оптового торговца лаками и красками, в 1892 г. он принял крещение [5]. Обучаясь в лучших университетах Европы (Гейдельберг, Вена, Цюрих и Технологический университет Карлсруэ), Хабер обрёл самые разносторонние знания и жизненный опыт. После студенческой жизни на его лысом черепе остался шрам от дуэли как наглядное свидетельство прусской гордости и упрямства. В 1908 г. он был приглашён в качестве директора института кайзера Вильгельма под Берлином, где на соответствующих должностях будут трудиться такие светила, как Макс Планк и Альберт Эйнштейн [1].

Помимо работы по контрактам с «BASF» в период с 1900 по 1905 г. Хабером было опубликовано более пятидесяти научных статей [2]. В 1902 г. он посетил США, изучая процесс синтеза аммиака на химических концернах в Ниагара-Фоллз; электродуговой способ был крайне дорогим, малопроизводительным и неэффективным. Хабер покинул США с осознанием того, что «американская химическая промышленность и система технического образования выглядит примитивно по сравнению с немецкой» [2]. Теперь ему представился случай доказать, что он не голословен.

Из работ Хабера следовало, что под давлением в 200–250 атмосфер и температуре 500–600 градусов в присутствии осмия или урана азото-водородная 10 %-ная смесь соединяется в аммиак NH3, после чего, смешав газы, процесс можно повторить, получив новую порцию. Ход реакции было возможно регулировать давлением, но также требовался катализатор. Заинтересовавшись в 1908 г. исследованиями Хабера, в следующие два года «BASF» не жалела средств на финансирование превращения экспериментов в понятный технологический процесс [16; 302].

Хаберовские эксперименты и ранее проводились на гранты «BASF», но в новый проект глава компании Генрих Бранк включил уже зарекомендовавшего себя Боша, и теперь задача химиков состояла в том, чтобы наладить производство жидкого аммония в промышленных масштабах [27]. Под руководством Хабера собрали установку, в которой водород и азот накачивались под высоким давлением и нагревались никелевой спиралью, а возле клапана находился катализатор, осуществлявший реакцию. Хабер с помощниками месяцы подбирал варианты соотношения температуры, давления и катализатор, наиболее эффективным из которых оказался уран [2].

Однако демонстрационная установка «каталитической машины» в июне 1908 г. не заработала [27]. Сложности с ней продолжались до 1 июля 1909 г., дня, когда загорелся участок с аппаратурой сжатия, после чего сутки ушли на ремонт. Бош покинул лабораторию разочарованным, а эксперт «BASF» по химическим реакциям Альвин Митташ (Alwin Mittasch) остался и к обеду следующего дня был вознаграждён: аппарат Боша наконец смог выделять аммоний в течение целой минуты. Далее разработка требовала серьезных инвестиций и отладки, но после неожиданной кончины Бранка в 1912 г. Бошу пришлось отстаивать возможность продолжать эксперименты [1], в результате которых он впоследствии выявит, что к взрывам первых экспериментальных линий будет приводить образование метана, и найдёт решение и этой проблемы. Среди прочих технических сложностей агрегата технологию очистки водорода успешно решит молодой инженер Карл Краух [27], сыгравший не последнюю роль в будущем объединении «IG Farben». Окончательный вариант патента, полученного Хабером, звучал так: «Процесс синтетического производства аммиака из его элементов, при котором соответствующая смесь азота и водорода подвергается воздействию нагретого катализатора, а готовый аммиак удаляется при постоянном давлении и передаче тепла от содержащих аммиак реагирующих газов к поступающей газовой смеси» [2].

Однако проблемы возникали не только на технологическом уровне. В 1912 г. адвокаты конкурирующего «Hoechst» исками об авторском праве остановили строительство промышленной установки по синтезу аммиака, сославшись на теоретические дискуссии с Вальтером Нернстом на заседании Бунзеновского общества. Последний родился в Пруссии, окончил гимназию, специализирующуюся на медицине, но продолжил обучение по линии физики и математики под влиянием того самого члена Петербургской Академии наук Оствальда, чьё самолюбие успел задеть своей разборчивостью Бош. В момент назначения на должность главы Физико-химического института в Берлине в 1905 г. Нернст получил почётное звание «тайный советник» (Geheimer Regierungsrat) и всеобщее признание, открыв третий закон термодинамики прямо во время чтения вступительной лекции в Берлинском университете. Спор успел внесудебно погасить Хабер, сделав Нернста сотрудником «BASF» с годовым окладом в 10 000 марок [31]. Это стало ещё одним объединением учёных, уже на основе экономических интересов.

Наконец, в 1913 г. на заводе Оппау в трёх километрах от Людвигсхафена было пущено первое производство синтетического аммиака мощностью порядка 7 000 тонн в год. К 1914 г. промышленные комплексы «BASF» занимали площадь в 200 га, давая работу 11 000 человек. Наконец, введённую в эксплуатацию установку «BASF» не зря сравнивают с «Манхэттенским проектом» [12; 27]: изготовление азота из воздуха в промышленных масштабах бросало серьёзный вызов монополистам чилийской селитры из Лондона, вероятно, даже больший, чем очистка морфия, придуманная «Bayer». Опасения лорда Керзона воплотились в жизнь. Немецкие химики покусились не на Индию, но на то, чем была Индия: они смогли получать стратегически важный ресурс, при том буквально из воздуха.

Чтобы понять, насколько в этот раз серьёзным оказался удар по поставщикам селитры, нужно представлять, что перед войной Германия была главным её импортёром, потребляя почти 40 % добычи, что составляло в 1912 г. 911 962 тонны, в семь раз больше, чем Великобритания [2]. Открытие синтеза азота привело к тому, что если в 1903 г. Чили поставляла 65,7 % всех нитратов, потребляемых в мире, то к 1937 г. её доля сократилась до 7,8 %, а синтетический аммиак занял долю, равную 58,8 %, что в натуральном исчислении составило 559 тонн [291].

«Государства боролись не только за рынки сбыта и пригодные для колонизации области, но и за источники сырья, существенно необходимого для вероятного развития промышленности на много лет вперед. Великая война была вызнана не столько всемирным характером, который приняла торговля, сколько изменениями, происшедшими за последнее поколение в способах производства. Соперничающие промышленные объединения, естественно, старались монополизировать лучшие источники сырья и отрезать сбоим конкурентам доступ к богатствам, необходимым для успешного производства».

В. Ньюбольд «Как Европа вооружалась к войне (1871–1914)»

3. Союз двух, трёх, четырёх…

«В годы перед Первой мировой войной “эффективность” стала дежурным словечком, а Германия — с её сильной армией и всеобщей воинской повинностью, контролируемой государством системой образования, научным и технологическим динамизмом, с высокой долей государственного сектора в экономике, защищенной таможенными пошлинами и объединённой в картели частной промышленностью, с её государственной системой социального страхования — представлялась источником угрозы и вдохновляющих идей».

Бринк Линдси «Промышленная контрреволюция».

Однако и немцам было у кого учиться «вдохновляющим идеям». В 1903 г. Дуйсберг отправился в США: во-первых, осмотреть площадку, которую «Bayer» застолбила себе под новое предприятие «Hudson River Aniline and Color Works», потребовавшее 200 000 долларов инвестиций, которые должны были дать старт бизнеса в США; во-вторых, почитать лекции по организации безопасности в химических лабораториях. Во время этой поездки Дуйсберг был восхищён индустриальным трестом, представленным Джоном Рокфеллером, — «Standard Oil», его масштабами, способами управления и регулирования конкурентной среды путём координации ценообразования [1].

Ещё в 1893 г. Дуйсберг посетил «BASF» и был поражён уровнем технологичности и организацией функционирования предприятия. Во-первых, в 1905 г. в «BASF» произошло разделение управления на производственный департамент Abteilungen F и отдел непроизводственной сферы (продаж и бухгалтерии) Abteilungen V. Во-вторых, «BASF» первым телефонизировал производство на заводе в Людвигсхафене в 1882 г.; в 1885 г. появилась телефонная связь уже между заводами. Тогда Дуйсберг впервые попытался объединиться с «Hoechst» и «BASF» на основе производства ализарина. Появился «синдикат в области красного красителя ализарина», на предмет которого «BASF» и «Hoechst» и так имели договорённость с 1881 г. [307].

Теперь же у Дуйсберга вновь родился грандиозный план. По прибытии домой он отправил 58-страничный меморандум на имя главы «Hoechst» Густава фон Брюнинга (Gustav von Briining), «BASF» Генриха Бранка и «AGFA» Франца Оппенгейма (Franz Oppenheim), представлявший собой проект создания индустриальной коалиции. Дуйсберг был обрадован, когда означенные руководители согласились обсудить предложение на закрытой встрече в гостинице «Кайзерхоф» в феврале 1904 г. Однако план поддержали только Оппенгейм и Бранк, а фон Брюнинг наотрез отказался от какого-либо дальнейшего рассмотрения вариантов союза. Ответ на несговорчивость Брюнинга Дуйсберг нашёл в свежей утренней газете, рассказывающей о уже сформировавшемся союзе между «Hoechst» и «Leopold Cassella and Со.» — «Dual Alliance», формировавший взаимную стратегию с поставщиками. Союз не имел юридического оформления, но фирмы договорились о консультировании друг друга в сфере бизнеса на всех уровнях. Они назвали свою ассоциацию «Сообществом интересов» (Interessen Gemeinschaft), при котором директора предприятий, формально оставаясь независимыми, не принимали каких-либо решений без предварительного согласования друг с другом. О желании присоединиться к этому союзу заявили ещё две фирмы — «Kalle & Со.» и «Griesheim Elektron» [1; 80; 307].

К слову сказать, те или иные союзы и ранее возникали между отдельными компаниями. Зачастую они были секретными, как договор между «Merck & Со.» и «BASF» по использованию анестетика и антисептика, существовавшего на рынке под названиями «blavin» и «goldin». Зачастую такие соглашения были вызваны объективными причинами. Вход на английский рынок был настолько сложным, что судебная тяжба «BASF» с английской «Ivan Levinstein» дошла до палаты лордов как высшей судебной инстанции. Окончательно ситуация решилась только в 1899 г. соглашением о желтом красителе цитронине, действие которого распространялось не только на Великобританию, но и на США.

В 1876 г. вокруг «BASF» возник союз «Duisburger Kupferhutte», который в 1881 г. оформился как объединение уже девяти производителей, включая одного английского партнёра. В следующем, 1877, году «BASF» заключил договор с английским предприятием «Burt, Boulton & Haywood» по использованию патента Уильяма Перкина, к которому подключились «Bayer» и «Hoechst» для совместной стратегии на английском рынке. В 1880 г. появилась регулирующая цены и количество выпускаемой продукции конвенция между «BASF» и «Hoechst» об использовании индиго. Судебный процесс между «Bayer» и «BASF» о праве на технологию получения ализарина на территории США продолжался девять лет с 1875 по 1884 г. и окончился победой «BASF» в четырёх судах. В итоге «BASF», «Bayer» и «Hoechst» под руководством Ф. Энгельгорна стали в составе нового союза контролировать 60 % в равных долях и регулировали цены, в том числе и на американском рынке. В 1885 г. «Bayer AG» вошел с «BASF» в договоренность по производству олеума, по которому у «BASF» уже существовала договорённость с английским производителем «Brooke, Simpson & Spilleer» [307]. В этом же году судебные решения принудили компанию использовать патент на красный краситель совместно с «AGFA» [153]. В 1900 г. «BASF» заключил трёхгодичное соглашение с «Griesheim Elektron» по производству и продаже гидрата сернистой кислоты [307]. Постепенно кооперация всё усиливалась.

В 1903 г. именно красильный бизнес послужил основной площадкой для объединения химических фабрик, заключивших трестовое соглашение Interessen Gemeinschaft der Deutschen Teerfarbenindustrie (Сообщество интересов немецких производителей красителей), который ограничивался исключительно соглашениями касательно распространения красильных составов [5]. В 1904 г. был образовано очередное соглашение «Indigo-Konvention» по красителю индиго между «BASF» и «Hoechst»[80], Также были образованы ещё два союза с капиталом 40–50 млн. марок каждый: возникший в 1904 г. «Dreibund-04», или Тройственная ассоциация, которая объединила «Bayer», «BASF» и «AGFA», и возникший в 1906 г. «Dreibund-Об» как союз «Hoechst», «Cassella» и «Kalle» [1; 5; 61], в других источниках называемый «Dreiverband». В 1905 г. появился ещё один союз — «малый IG» между «Bayer» и «AGFA», этот союз был инициирован Дуйсбергом [307].

Возникновение таких альянсов — яркий пример, того что основатель теории игр нобелевский лауреат Джон Нэш (John Nash) описывал как поведение монополий на олигополистических рынках, при котором игроки предпочитают договариваться, а не изничтожать друг друга конкурентными войнами.

Примкнувшая к союзу «Kalle & Co. AG» была еще одной небольшой фирмой, стартовавшей всего с трёх работников, ютившихся на съёмной квартире в августе 1863 г. как «Chemische Fabrik Kalle & Со.». С 1885 г. фирма освоила производство лекарственных препаратов, в 1904 г. стала акционерной компанией, а в 1907 г. присоединилась к «Dreibund» уже как «Kalle AG»[84].

Фирма «Cassella Farbwerke Mainkur Aktiengesellschaft» брала своё начало во франкфуртском гетто, где её основал фон Леопольд Касселла (von Leopold Cassella) в 1798 г. Когда в 1828 г. к нему присоединился Людвиг Аарон Ганс (Ludwig Ahron Gans), фирма получила название «Leopold Cassella & Со.». В 1870 г. к работе подключились Бернхард Вайнберг (Bernhard Weinberg) и химик Август Леонхардт (August Leonhardt), основав совместно с Гансом «Frankfurter Anilinfarbenfabrik von Gans und Leonhardt», впоследствии «Leo Gans & Co.». Через девять лет они вышли на сотрудничество с мадридским филиалом компании Ротшильдов, получив финансовое подкрепление для своих проектов.

Под руководством Артура и Карла Вайнбергов, которые были племянниками Ганса, Леонхардта сменил химик Мейнхард Гоффманн (Meinhard Hoffmann), и в 1900 г. появился фармацевтический отдел, в работе которого принял участие лауреат Нобелевской премии «за работу по теории иммунитета» Пауль Эрлих [81; 142]. Известный иммунолог и бактериолог был, как и основатели компании, выходцем из еврейской семьи и помимо разработки на основе мышьяка лекарства от сифилиса «Salvarsan» известен систематизацией знаний о токсинах и антитоксинах, которые были стандартизированы в 1889 г. в виде Института разработки и контроля сывороток во Франкфурте-на-Майне [82].

Систематизацию процесса научного труда в Германии иллюстрирует последовательная институализация научных заведений. В 1876 г. был создан Императорский центр здоровья (Kaiserliches Gesundheitsamt), теперешнее Федеральное ведомство здравоохранения (Bundesgesundheitsamt), в 1905 г. — Научно-исследовательский институт лесного и сельского хозяйства (Biologische Anstalt fur Land- und Forstwirtschaft), в настоящее время ставший Федеральным биологическим исследовательским центром (Biologische Bundesanstalt), и решающий более серьёзные задачи Институт физической химии и электрохимии Общества им. кайзера Вильгельма (Kaiser-Wilhelm-Institute), ныне Институт Макса Планка, который возглавит всё тот же Фриц Хабер, в 1912 г. получивший чин тайного советника [99; 387]. Согласно исследованию офицера британской химической службы Лефебра, Хабер приступил к разработке химического оружия в рамках института ещё до войны, ежедневно работая до самой ночи. Неудачный эксперимент привёл к гибели его ассистента профессора Закура (Sachur) [375].

«Немцы надеялись на два основных и наиболее значительных центра исследований — уже обозначенный институт кайзера Вильгельма под руководством профессора Хабера и колоссальнейшие исследовательские центры “IG”… Говорят, и есть все основания этому верить, что “IG” был полностью укомплектован офицерами ещё до войны…. Получается, что возможно отдельная часть берлинских исследований проходила за пределами институтов, весь объём подготовительной работы по новым соединениям и разработка производственных процессов заранее оговорённых веществ происходила в лабораториях “IG”».

В. Лефебр «Загадка Рейна. Химическая стратегия во время мира и войны»

Автор отмечает, что влиятельность красильной индустрии в сфере производства химического оружия была настолько велика, что даже если новый компонент поступал на рассмотрение военного ведомства независимо от красильных лабораторий, его исследованиями всё равно занимались там: «Мы можем сказать, что германцы обладали не просто “внутренней линией” химической войны, но исключительно эффективной системой в форме всеобъемлющего “IG”» [375]. Так что возможно, что в войну химики «IG Farben» вступили ещё до войны и объединения в сообщество по интересам. К окончательному объединению концерны подтолкнула Первая мировая война. Дуйсберг в мемуарах отмечал: «Большой “ИГ Фарбениидустри” удалось выковать лишь в 1916 г. в результате войны» [61]. Процесс объединения научных школ и технологических активов, начавшийся с целью общей маркетинговой стратегии в результате Первой мировой, продолжился в первую очередь с целью согласованного использования ресурсов. Прусский военный министр генерал фон Фалькенгаузен, выступая в рейхстаге еще в феврале 1896 г., заметил: «Во всём, что касается взрывчатых веществ, Военный совет всецело зависит от частной промышленности» [36].

Обычный красочный завод T.N.T в Леверкузене, производящий 250 тонн химикатов в месяц, был перепрофилирован на взрывную продукцию в течение всего шести недель [375]. Уже через несколько месяцев после объявления войны все заводы «Bayer» были переведены на «военные рельсы» и начали производство мощной взрывчатки — тринитротолуола [35]. В мае 1915 г. «BASF» стал получать азотную кислоту, а из неё взаимодействием с содой стали производить синтетическую селитру [33]. Частная промышленность, в свою очередь, зависела от поставок. Как отмечает Стивен Боун: «Когда разразилась Первая мировая война, её участники в первую очередь постарались закрепить контроль над нитратами и преградить доступ к ним противнику». Захват 20 тыс. тонн нитратов, хранившийся в бельгийском порту Антверпена, не решил проблему для Германии, особенно с учётом того, что интенсивность сражений сильно возросла: за первые 35 минут сражения у Нев-Шапель было выпущено больше снарядов, чем за всю англо-бурскую войну. Все британские заводы производили меньше 20 тонн тротила в неделю, а немцы взорвали за эти полчаса около 2,5 тыс. тонн [2], то есть вся британская промышленность за неделю работы могла обеспечить боеприпасами лишь четыре с половиной часа ведения боя. Кроме всего прочего из-за потребностей войны цена на нитраты к 1917 г. подскочила в четыре раза [2].

«В период Первой мировой войны коалиция держав, возглавляемая Британской империей, смогла одержать победу благодаря блокаде старого типа: нефть и каучук имеют большое значение для войны, Германия же не имела внутренних источников снабжения этими натуральными продуктами, а от внешних источников снабжения её отрезали, установив морскую блокаду».

Р. Сэсули «ИГ Фарбениндустри»

По свидетельству историка Барбары Такман, «Германия, не строившая расчётов на длительную компанию, имела в начале войны запас нитратов для производства пушечного пороха всего на шесть месяцев, и лишь открытый тогда способ получения азота из воздуха позволил ей продолжить войну» [44]. На первый план вышло обеспечение военной промышленности ресурсами. Из-за трудностей с получаемой из хлопка нитроклетчаткой Германия разработала процесс получения её из древесины, что легло в основу современного производства бездымных порохов [275]. Закончившийся глицерин немцы отчасти пытались производить, ферментируя пивные дрожжи с сахарозой, нитратами и фосфатами, что давало дополнительно 1 000 тонн глицерина в месяц [37], но и это не решало проблему. В связи с нехваткой глицерина для производства динамита было начато производство использовавшегося для алкидных смол этиленгликоля в промышленном масштабе [278].

Все эти сложности из-за блокады заставили немцев постоянно прибегать к различным ухищрениям, примером чему мог служить «фенольный заговор». Производство аспирина требовало фенола, но фенол применялся также в производстве взрывчатки, его доставка в США стала затруднительна из-за эмбарго Великобритании. Оказавшись на грани закрытия завода, «Bayer» пошёл на уловку, позднее известную как «Большой фенольный заговор». Фенол поставлялся известному изобретателю Томасу Эдисону, использовавшему его для производства грампластинок. После этого торговый агент «Bayer» Уго Швайцер (Hugo Schweitzer) использовал различных известных светских персон для сделок по закупке фенола у Эдисона и перепродаже его «Bayer» [5]. Для взаимодействия с подрядчиками Швайцер организовал «Chemical Exchange Association», которая заработала на его сделках около миллиона долларов, половина из которых досталась самому организатору. При этом Швайцер действовал совместно с финансовым советником в США д-ром Альбертом (Dr. Albert), связанным с немецкими спецслужбами. За время войны они совместно потратили 1,5 млн. долларов на пропаганду и шпионаж в пользу Германии. Кроме того, их усилиями тайно скупался бром как необходимый компонент химического оружия. Д-р Альберт в своём письме Швайцеру выражал надежду, что им удастся скупить весь производимый США бром [375].

Другим примером ухищрений стало появление у компании «Hoechst AG» первой коммерческой подводной лодки, поставлявшей в США сальварсан [139]. В конце концов на блокаду со стороны стран Антанты Германия ответила прекращением поставок анестезирующих средств, на которые у неё была монополия [12], после чего длительное время хирурги в США проводили, по их определению, «болгарские операции», то есть оперировали без анестезии, что отбросило американскую хирургию на полвека назад [375].

Всё-таки главным экспортным грузом подводных лодок по-прежнему оставались красители. Когда английский флот отрезал Германию от заокеанских рынков, председатель Американского объединения красильных фабрик заявил в Конгрессе: «Теперь американцам придётся ходить в белых костюмах!». Отставание в изготовлении красителей было столь очевидным, что когда правительство Англии заказало одной из фирм США изготовление 100 тыс. флагов для армии, то условием было использование красок исключительно немецкого производства. Из-за блокады американская компания применила отечественные, но качество было столь разительным, что подлог был моментально вскрыт [286]. Английские исследователи П. Гордон и П. Грегори отмечают: «Ситуация стала критической, когда выяснилось, что Англия не имеет достаточного количества красителей для крашения военной одежды, которые она была вынуждена закупать у Германии!». До последнего времени внимание британского правительства концентрировалось преимущественно на текстильной промышленности, и только теперь ситуация подтолкнула его к созданию крупных предприятий, которые англичане стали выстраивать по примеру передовых немецких концернов «Bayer» и «BASF». В числе правительственных мер, приведших к 40 %-ному росту производства красителей за 1913-14 гг., стало слияние нескольких мелких компаний под управление «British Dyestuffs Corporation», впоследствии ставшей основой для компании «Imperial Chemical Industries» [305].

Но немцы в части укрупнения промышленности продумывали уже следующий шаг. В это время из-за эмбарго будущий министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау пробил идею тотального учёта стратегических сырьевых материалов с переходом немецкой экономики к «долгой» войне и стратегическому планированию в масштабах страны. В министерстве был создан соответствующий отдел военных ресурсов с ним же во главе [5].

«На деле, самой крупной фигурой германской военной промышленности является д-р Вальтер Ратенау из “A.E.G. " — человек, которому в начале войны была поручена мобилизация германской военной промышленности. Так как он в качестве банкира, электрического короля, производителя станков, сталезаводчика и химического фабриканта уже находился в самом сердце всемогущего национального и международного осьминога, то эта задача не представила для него особых трудностей».

В. Ньюбольд «Как Европа вооружалась к войне (1871–1914)».

Ратенау как нельзя лучше подходил к этой должности, так как был родом из семьи банкиров, в то же время являясь учёным. Его отец, воспользовавшись купленным у того же Эдисона патентом, основал немецкий аналог «General Electric» — «Allgemeine Elektricitats-Gesellschaft», дававшую свет всей Германии, а за счёт инвестиций зарубежных банков — и таким городам, как Мадрид, Лиссабон, Генуя, Неаполь, Мехико, Рио-де-Жанейро, Иркутск и Москва. В 1889 г. он получил степень доктора, представив работу о поглощении света металлами, а в 1893 г., используя собственное открытие, основал электрохимические заводы в Биттерфельде и Рейнфельде. В 1899 г. Ратенау стал членом правления отцовской «AEG», а к началу войны входил в наблюдательные советы уже 80 германских и иностранных компаний. Кроме того он являлся доверенным советником кайзера Вильгельма II, который даже заходил к Ратенау в гости [38; 39].

Если Наполеону победу обеспечила созданная им система Генерального штаба, под руководством Ратенау во время Первой мировой вводили систему планирования более высокого порядка, распространяющуюся не только на боевые действия, но и на их обеспечение. Согласно схеме комитета по учёту стратегических материалов, поочерёдно в каждой отрасли был создан всеохватывающий картель, куда крупные предприятия входили сами, а аутсайдеров направляли принудительно [12].

Изучая конфликты, произошедшие за последние 200 лет, Айвен Аррегин-Тофт выяснил, что в 71 % побеждала сильная сторона и лишь в 29 % — более слабая с точки зрения наличия ресурсов, но при использовании слабой стороной нетрадиционных методов её успешность возрастала с 29 до 64 % [131]. Именно поиском таких методов с применением химии стало заниматься «бюро Хабера», которое Фрицу Хаберу предложил учредить Ратенау для взаимодействия между научной и индустриальной средой химиков и военным ведомством в рамках планового института. От научных кругов требовали нетривиальных решений способов ведения войны, позволяющих одержать победу так называемой слабой стороной в условиях ограниченных ресурсов.

Со стороны военных организацию бесперебойного снабжения боеприпасами в ходе затяжного характера боевых действий курировал бывший военный министр, а теперь начальник штаба Эрих фон Фалькенхайн. Его советником по связям с германским военно-промышленным комплексом был майор Макс Бауэр, по выражению журналиста Би-Би-Си Д. Джеффрейса, «влиятельная, но теневая фигура» [5]. Им к работе в «комитете Хабера» был привлечён бывший конкурент главы комитета Вальтер Нернст, который описал это так: «Бауэр, будучи майором Оперативного отдела Верховного командования армии, услышал о моём присутствии. Он нашёл меня, и мы подробно обсудили конкретные военно-технические вопросы. Непосредственным результатом этого явилось то, что… я уехал на своём автомобиле в Кёльн, чтобы провести испытания на полигоне Ван, расположенном около больших химических заводов Леверкузена. Я едва преувеличиваю, если скажу, что дальнейшее внедрение предложений, сформулированных вместе с Бауэром, приведёт к полному изменению ведения войны».

Так Бауэру стало известно, что красильная промышленность — источник ядовитых химических веществ, и химики взялись нетривиальными решениями нивелировать нехватку взрывчатых веществ [41; 42]. Как писал глава «бюро Хабера»: «Армейскому служаке, который привык лишь командовать, не хватает воображения, чтобы внести изменения в тактику, которых требуют технические новшества» [2]. Однако новшеств было не так уж и много. Лефебр в своём исследовании о двойном применении компонентов химического оружия отмечает: «Задействованные в них основные этапы действительны и для процессов, применяемых для производства некоторых красок, фармакологических препаратов или других химических продуктов, также совпадают технологические разработки, при которых разнообразные существующие заводы уже покрывают потребности задачи… всё химическое оружие вполне попадает под эти две категории». В частности, хлорин является промежуточным компонентом производства индиго и красителя «sulphur black», созданного на основе соединения серы с активированным углём, фосген — для ярко-красного красителя «brilliant acid» [375].

«Первая мировая война стала зваться “войной химиков”, так как провозгласила начало новой эры использования химического оружия. Однако большинство ключевых химических агентов, использованных во время войны, были исследованы в XVIII–XIX веках, включая хлорин (1774), синильную кислоту (1782), хлорциан (1802), фосген (1812), компоненты иприта (1822) и хлорпикрин (1848)» [378].

Дж. Романо, Б. Люкей, Г. Салем «Компоненты химического оружия. Химия, фармакология, токсикология и терапия»

Удушающие свойства хлора были обнаружены в 1774 г. шведским химиком Карлом Шееле [378]. В 1811 г. Дж. Дэви, экспериментируя с хлорином, получил фосген [375]. Впервые применённый в июле 1916 г. французами хлорциан [386] был приготовлен в 1802 г. Клодом Бертолле [378]. Все эти вещества были побочными продуктами различных химических реакций, производимых на фабриках.

Уже в 1864 г. у «BASF» возникли первые проблемы с экологией после сброса высокотоксичной мышьяковой кислоты, и уже тогда остро встала проблема утилизации вредных отходов производства красок. В частности, в 1868 г. от использования мышьяка пришлось отказаться совсем [307]. Ветошь с мышьяком будут пробовать использовать японцы для преодоления русских окопных укреплений во время войны 1905 г. [378]. Но ядовитые соединения продолжали появляться в лабораторных колбах химических фабрик; в 1885 г. был получен дифенилхлорарсин, ставший в войну новым средством «синий крест» [373]. То есть, занимаясь проблемами экологии, в немецких химических концернах не могли не осознавать, что область исследований воздействия химических препаратов на организмы огромна и в будущем может стать элементом явной или скрытой военной стратегии препаратов двойного назначения. Исследуя тенденцию, В. Лефебр рассуждает о появлении «смертельных бактерий» или «радиоактивных бомб» ещё в 20-х годах прошлого столетия.

Пахнущий горчицей дихлорэтил сульфид был получен ещё в 1822 г. [378]. Другой компонент, получаемый обработкой алкидных смол из этиленгликоля, был выделен немецким химиком Виктором Мейером (Victor Meyer) в 1860 г. и описан им в 1884 г. как антифризное средство. Переработанное вещество первым привлекло внимание военного министерства Германии; так будет изготовлен иприт [61; 375]. Технология его получения как химического элемента, хотя и в не совсем чистом виде, появилась одновременно [373] с внедрением «BASF» получения хлора с помощью электролиза и технологию его сжижения в 1890 г. [307]. «Союзникам» же производство жидкого хлора пришлось спешно создавать в 1915 г. Во время производства иприта основным добавочным к переработанному этилену компонентом является сульфид натрия, уже в огромных количествах производимый «IG», а два технологических процесса идентичны процессам при производстве индиго [375]. Кроме того технологический процесс производства горчичного газа пересекается с процессом производства новокаина. Иприт, впервые применённый в июле 1917 г. в Германии, прозвали «LoSt» в честь разработчиков Ломмеля (Lommel) и Штайнкопфа (Steinkopf) [372]. В 80 % применения химического оружия использовали именно «LoSt»; это вещество нанесло в восемь раз больше потерь в живой силе, чем другие средства [375; 378]. В. Лефебр также указывает: «Горчичный газ демонстрирует яркий пример органичного пути, по которому химическое оружие появилось из красильной индустрии, соединёнными усилиями тех самых производств, которые представляли собой крупные предприятия “IG ” для производства индиго. То, что монополия на индиго потенциально подразумевает обладание горчичным газом, стало сюрпризом начала войны» [375].

Были у немцев и другие сюрпризы. COCl2, или фосген, известный как компонент предшественников полиуретана, начал свою жизнь в качестве компонента искусственных красителей [68], открытого в 1883 г. сотрудником «BASF» Альфредом Керном (Alfred Kern), в то время инженером оборудования швейцарской компании «Bindschedler & Busch» (в будущем «Ciba») [307]. Когда Первая мировая война потребовала решения не только стратегических, но и тактических вопросов, таких как преодоление проволочных заграждений, то фосген стал химическим оружием, решавшее и те и другие [373]. Генерал Дебне (Debeney), глава Французского военного колледжа, признал, что «оборона от газа выглядит более сложной, чем от аэропланов» [375]. В целом же применение ядовитых компонентов красителей зачастую решало и вопрос их утилизации.

А. Де-Лазари пишет, что атаки разными видами химического оружия назывались «разноцветными атаками» в силу маркировки снарядов и полевых карт разными цветами [373]. Однако более соответствующим действительности представляется рассказ В. Лефебра о том, что немцы добавляли красильные составы в газовые снаряды, отчего места попаданий окрашивались пятнами разрывов, раскрашивая местность [375], в том числе доказывая направление ветра. В любом случае это было прямой демонстрацией связи красильной промышленности и химического оружия.

При военном министерстве была образована особая, курируемая Хабером, химическая инспекция А-10 [387]. В 1915 г. в Леверкузен, где располагалась штаб-квартира «Bayer», была переведена из Берлина Военная химическая школа, в лаборатории которой работало 300 химиков; 1,5 тыс. технического и командного персонала [373] готовили войсковых химиков [61], на заводах «BASF» прошло секретную подготовку войсковое подразделение «Pionierkommando 36» — прообраз будущих войск химической защиты [1]. Огромное количество химических составов боевого назначения было подготовлено на фабрике «Hoechst». 300 химиков были наняты до войны и после её наступления их штат был расширен, ими для принятия решения в Берлине были подготовлены более 100 химических составов [375]. Своевременная подготовка таких войск позволила немцам иметь наименьший удельный вес потерь от применения химического оружия — 1,88 %, против 5,97 % у французской армии и 8,79 % у английской.

Хотя европейские государства считались с Гаагской декларацией 1899 и 1907 гг., запрещающей применение ядовитых химических веществ, Нернст предложил уловку, позволяющую юридически обойти Декларацию, представив отравляющие вещества составной частью взрывчатки. Применённый в октябре 1914 г. под Нев-Шапель слезоточивый газ рассеивался зачастую так быстро, что англичане даже не узнавали, что подверглись атаке [378]. Результаты были невысоко оценены командованием, и тогда Хабер предложил применить газ в виде газового облака [373]. Первый эксперимент не имел успеха: начальник генерального штаба Эрих фон фалькенхайн сумел на спор выиграть шампанское за то, что продержался без видимого дискомфорта в течение пяти минут в облаке хлорсульфоната дианизидина, или «чихательного» порошка, как называли снаряды «Niespulver». Жертвой следующего эксперимента стал Карл Дуйсберг, в 1915 г. глотнувший фосгена. Эксперимент приковал смелого главу компании «Bayer» к постели на восемь дней, что оставило испытуемого быть как нельзя более довольным результатом [41; 42], и эксперименты продолжились.

После нескольких месяцев упорной работы профессор Хабер наконец нашёл правильный способ выпускания газа из баллонов: «Новое оружие… страшно самой своей новизной. Мы привыкли к разрывам снарядов, и артиллерия не вредит боевому духу, но газ напугает кого угодно» [2]. Новый отравляющий газ на основе хлора, выпущенный «Bayer», носил секретное название «Т-Stoff» [1]. Это был первый вариант слезоточивого газа на основе брома [375; 383]. Варианты этого состава, ксилилбромида [373], в котором основа заменялась карбонильной группой, далее именовались уже «В. Stuff» или «Вп. Staff», с добавлением хлористых соединений «К. Stuff» [375]. Под маркой «А-Stoff» применяли хлорацетон. Командой Хабера было проведено бесчисленное количество экспериментов на животных. Появился «закон Хабера», определявший математическое соотношение концентрации яда и времени его воздействия [378]. Наконец химическое оружие было применено против русской армии [1; 46] — на тактическом варшавском направлении. Выгода технического характера заключалась в почти полном отсутствии лесов в расположении русских войск, что и позволило сделать газ достаточно дальнобойным. Атака произошла 30 января 1915 г. на реке Равка, но вследствие замерзания газа на холоде не принесла видимых результатов [47].

Следующую атаку со смертельно опасным хлором немцы предприняли 22 апреля 1915 г., проведя операцию с весьма говорящим кодовым названием «дезинфекция». Её готовил Хабер, он же лично руководил и газовой атакой, прибыв на линию фронта с Бельгией в районе реки Ипр, наряженный в мешковатую военную униформу и пожёвывающий сигару. Его сопровождала команда молодых химиков, среди которых были будущие Нобелевские лауреаты Джеймс Фрэнк, Густав Герц и Отто Ган. Последний, сотрудник Эмиля Фишера, выходец из Франкфурта-на-Майне, в будущем открытием расщепления тяжёлых ядер повлиял на ход военной истории гораздо больше своего начальника. Химический удар 168 тонн смертельного газообразного хлора, смеси, впоследствии получившей название «иприт», оказался сильным. Хотя союзники были своевременно предупреждены о возможности использования подобного оружия, они не приняли никаких мер предосторожности — два дивизиона французов после газовой атаки бежали в панике. Английским солдатам было роздано 90 тыс. противогазов, которые, как выяснилось, не защищали от вредного действия отравляющего вещества [1; 2; 47; 310], выпущенного из 6 000 стальных баллонов в течение пяти минут.

Хлор поражает дыхательные органы и все слизистые ткани, причиняя спазмы гортани и ощущение ожога. Во время этой атаки больше всего пострадали те, кто попытался бежать с поля боя, как это сделали алжирские войска. Отступившие пострадали больше, так как каждое движение усиливало действие газа, кроме того зачастую они бежали вместе с облаком, что увеличивало длительность воздействия [373].

Союзники потеряли 5 000 убитыми, и ещё 10 000 (15 000, согласно А. Де-Лазари) получили тяжёлые отравления. Немецкая «Kolnische Zeitung» писала об этом как о «не только допустимом международным правом, но и необычайно мягком методе войны». Пресса противоборствующей стороны писала о бесчеловечности такого метода [372], цинично забыв, что впервые в мире применение химического оружия разрешил английский парламент, 7 августа 1855 г. одобрив проект инженера Д’Эндональда, который предлагал взять Севастополь, отравив его гарнизон сернистым газом. Также в прессе умолчали и то, что в марте французы уже применяли свои химические 26-миллиметровые ружейные гранаты, правда, не достигнув заметных результатов.

Новая атака на русском направлении была предпринята ночью 31 мая 1915 г. Из-за неподготовленности солдаты приняли облако газа за маскировку атаки и проявили к его появлению больше удивления и любопытства, чем тревоги. Вскоре лабиринты окоп оказались заполненными примерно 9 000 погибших или умирающих людей, хотя атака была отбита. Англичане также в мае потеряли ещё 7 000 человек в результате четырёх химических атак, предпринятых немцами в том числе в районе Лоос, где ответная атака англичан в сентябре привела к потере от действия собственного химического оружия 2 911 человек, четверть которых генштаб списал на немецкие атаки. В июне десятитысячные потери понесли итальянцы от химической атаки австро-венгерских войск [373]. В августе 1915 г. немецкие военные приказом фон Фалькенхайна признали отравляющие газы методом ведения военных действий [375].

«Машина и наука произвели в войне гораздо более быструю революцию, чем в мирных производствах, и вот почему: война — это дело организации и не терпит отлагательств. Государство… может позволять десяткам тысяч своих детей умирать в вонючих городских трущобах, но оно требует немедленного изобретения средств для борьбы с ядовитыми газами и для возвращения их тем, кто их выпустил».

В. Ньюбольд «Как Европа вооружалась к войне (1871–1914)»

Химическая война набрала обороты с обеих сторон. С апреля 1915 г. усилиями политика и главы крупнейшей английской химической компании лорда Милтона в Англии появился отряд инструкторов по химической обороне, в мае в министерстве снабжения образован департамент траншейной войны (Trench Warfare Department), военные и гражданские химики которого составили совещательные научный и промышленный комитеты [373]. В Королевском обществе был организован химический подкомитет, в состав которого вошли лауреат Нобелевской премии по химии Уильям Рамзай и один из изобретателей радио физик Оливер Лодж, предвидевший военное использование атомной энергии [375]. В конце 1916 г. англичане применили новое химическое оружие — «газометы», использование которых получило особое развитие лишь в 1917 г.

Ответным решением германцев стало смещение основного акцента химического оружия с газобаллонного на артиллерийские химические снаряды, начиная с 1917 г. Через год 50 % всех выпущенных немцами снарядов были химическими [373]. Людендорф писал в мемуарах: «Производство газа шло в ногу с увеличением выхода снарядов. Выпуск газа из цилиндров уменьшался и уменьшался, но соответственно возрастало использование газов в снарядах» [375]. Применение ипритных снарядов в ночь на 13 июля 1917 г. под Ипром привело к потере 2 143 застигнутых врасплох англичан. С этого дня и до 4 августа в силу непрекращающихся обстрелов англичане потеряли ещё 14 726 человек. 1 августа немцы обстреляли снарядами с «жёлтым крестом» французские войска под Верденом, что сами французы оценили как одну из самых мощных химических атак. Кроме того, эффект распыления газа немцы стали использовать как инструмент оборонительной тактики, используя газовое облако как сдерживающий фактор.

В том же месяце под руководством А. Фрайса была создана включающая семь различных отделов Военно-химическая служба с Ганлонским опытным полигоном и лабораторией в Пюто около Парижа. Согласно утверждению В. Лефебра, учреждение было основано американцами, нуждающимися в прифронтовой лаборатории. Французы стали налаживать у себя производство фосгена, дополнительно выменивая у Англии недостающий хлор в обмен на фосфор. 18 июня 1918 г. на реке Марне Франция впервые использовала снаряды с ипритом. К этому времени её собственное производство этого вида химического оружия было поставлено в таком масштабе, что она могла снабжать им всех своих союзников [373; 375].

Производство отравляющих веществ было опасным, ослепших при работах французский министр наградил орденом Почётного легиона. Поэтому к производству были привлечены немецкие военнопленные. С ноября 1917 г. по ноябрь 1918 г. производство хлорина и прочих отравляющих веществ составило 50 000 тонн, примерно ещё столько же производили в Англии. Однако сказывалось отставание в логистике: там, где немцы задерживали подвоз химических боеприпасов на неделю, «союзники» — на месяц [375]. В 1917 г. появился международный комитет по распределению всех запасов химических веществ. В мае прошла англо-французская химическая конференция, в сентябре аналогичная встреча собрала представителей Италии, Бельгии и США, где в апреле 1917 г. по предложению, сделанному Военно-научному комитету Национального совета главой Горного бюро В.Х. Маннингом, появилась экспериментальная станция, преобразованная затем в отдел исследований Американской химической службы. В октябре 1917 г. был создан Отдел химической службы, делившийся на 9 подотделов, охватывавших все вопросы химической борьбы и защиты от действия газов. В следующем году фабрики химического оружия, выросшие вокруг завода в Гэнпаудер-Нэке, были объединены в Эджвудский арсенал [373].

Одним увлечением Хабера была химия, другим — театр и драматургия, и первое добавило настоящего драматизма в его реальную жизнь. После описанных событий Хабер готовился провести атаку снова. Он ненадолго заехал домой и устроил вечеринку в честь своих успехов на военном поприще. Возможно, что именно это послужило толчком к семейной трагедии. Жена Хабера Клара Иммервар (Clara Immerwahr) покончила жизнь самоубийством выстрелом в сердце из табельного пистолета Хабера в знак протеста против использования знаний химии в военных целях (по крайней мере, такова официальная версия). Однако смерть первой женщины, получившей степень доктора химии в университетах Германии, не остановила Хабера. Он даже не задержался на её похороны и уже на следующий день отправился на Восточный фронт [37]. Их сын Герман также совершит самоубийство из-за «подвигов» отца, но, как говорил сам Хабер: «Во время мирного времени учёный принадлежит миру, но во время войны он принадлежит своей стране» [310].

Еврейское происхождение не позволяло подняться в немецкой армии в звании выше унтер-офицера, но Хабера лично Вильгельм II сделал капитаном [387], после чего тот продолжил разрабатывать всё новые отравляющие газы и методы их распыления [2]. Всего в течение Первой мировой войны было разработано около 22 химических соединений [44], маркируемых различными цветами: слезоточивый газ — белым, фосген — зелёным (более точные данные приводит подполковник генштаба Российской империи А. Де-Лазари: смесь дисфосгена с хлорпикрином), а горчичный газ иприт (дихлордиэтилсульфид) — жёлтым [372; 373].

Фосген был впервые применён в декабре 1915 г. и оказался в 18 раз токсичнее хлорина. После того как войска Антанты разработали защитные маски против хлорина и фосгена, немецкие учёные создали более летальные составы [372]. Таким был газ на основе мышьяка и фосгена, одна из разновидностей которого была разработана Хабером и произведена на заводе «BASF», представитель которого доктор Буеб (Bueb) являлся одним из трёх советников Имперской комиссии Военного департамента со стороны промышленности. Также были разработаны газы комбинированного действия, «синий крест» (дифенилхлорарсин), первый технологический этап производства которого также идентичен производству азотосодержащих красителей [375] был открыт во второй половине XIX века и обладал способностью проникать через угольный фильтр [377]. Слезоточивое вещество, вызывая сильное чихание и рвоту, вынуждало противника сбросить противогаз и подвергнуться действию других отравляющих веществ. Арсины впервые применили англичане в ночь с 10 на 11 июля 1917 г. близ Ньюпорта во Фландрии [44]. Ещё одним изобретением химиков стали впервые примёненные в 1915 г. огнемёты — Flammenwerfer. Огнемётные войска состояли из групп по 36 человек, перемещающихся на транспортном средстве. Началась работа по подбору наиболее эффективных зажигательных смесей [375].

Награды и почётные звания сыпались на Хабера дождём, его посвятили в рыцари, избрали своим почётным членом Мюнхенская, Прусская и Геттингенская академии, а авторские отчисления от «BASF» сделали богачом [2], но, как пишет Д. Джеффрейс, «Фриц Хабер был так же амбициозен в бизнесе, как кайзеровский генералитет успешен на полях сражений. Через это они нашли друг друга в вопросах того, как национальные усилия в военной области направить на поиск прибыли и её роста». Далее он описывает процесс, как «фирмы по производству красок… оказались вовлечены в массивную систему, которая в конце концов была завязана в схему германских политиков и военного истеблишмента и всё возрастающую финансовую зависимость от государственных кредитов и контрактов» [1], и главными участниками этих схем оказались члены «комитета Хабера». Скажем так: концерны воспринимали себя несомненными патриотами по отношению к Германии, но, видимо, по отношению к прибыли они воспринимали себя еще большими патриотами.

Новый трест стал уже не просто союзом промышленников; он включился в процесс непосредственного влияния на власть, что стало знаковым событием. 9 сентября 1916 г. Карл Дуйсберг и Густав Крупп были приглашены на частную встречу с новым главнокомандующим полевым маршалом Паулем фон Гинденбургом и генералом Эрихом фон Людендорфом. Организованная Максом Бауэром встреча проходила в вагоне поезда на немецко-бельгийской границе под звуки канонады. Гинденбург объяснял Дуйсбергу и Круппу, как он намеревается достичь преимущества над вражескими силами для ведения войны, принявшей слишком затяжной характер [1].

Как говорилось в предшествующей встрече записке майора Бауэра: «Мы находимся в состоянии бесперспективной обороны, а тем самым — в величайшей опасности… Спасти нас может, вероятно, только человек сильной воли, который благодаря доверию, которым он пользуется, воодушевит народ на крайние жертвы». Было решено, что военные действия должны перейти наконец в горячую фазу, а для этого должность начальника генерального штаба должна перейти к Паулю Гинденбургу, который уже через два дня принял выгодное для немецких производителей решение «поднять производство снарядов и минометов вдвое, орудий, пулемётов и самолётов втрое», обеспечивая производителей новыми заказами [38], что предусматривало расширение производства военной техники и снаряжения, в том числе и химического оружия. Предполагалось увеличить расходы на вооружение, а Дуйсберг с Круппом как лидеры индустрии могли рассчитывать на серьезное участие в доходах [1].

«Обе знаковые программы — развитие химического оружия и синтетических нитратов — поставили немецкую промышленность во взаимозависимое положение по отношению к государству. Фирмы по производству красок, предыдущее поколение которых одинаково гордилось своей научной проницательностью, активностью в бизнесе и финансовой независимостью, теперь оказались вовлечены в систему, ведущую своё начало от сцепки германских политиков, военного истеблишмента и всё возрастающей финансовой зависимости от государственных кредитов и контрактов».

Д. Джеффрейс «Синдикат дьявола. “IG Farben ” и создание гитлеровской военной машины»

Участие это стало таковым, что 70 % продаж «Hoechst AG» во время войны составляли взрывчатые вещества [139]. К 1917-18 гг. 78 % продаж «BASF» составляли военное оборудование и стратегические материалы [1]. На государственные субсидии был отстроен очередной завод «BASF», способный выпускать до 7 500 тонн нитратов в месяц. Завод строился под руководством Карла Крауха (Carl Krauch), и уже в апреле 1917 г. из его ворот выехал первый состав с селитрой, один из вагонов которого украшала надпись: «Смерть французам» [33].

«В конце 1916 года как результат пересмотра ситуации с производимой продукцией они [германцы] пришли к так называемой “программе Гинденбурга”. Она включала увеличение выпуска начинки для газовых снарядов, и её реализация в результате приобрела инерцию, продлившуюся до 1918 года. Стремительная экспансия в производстве необходимых по программе Гинденбурга химикатов была понятным указанием на прогресс, сделанный германцами в исследованиях производства новых эффективных химических средств», — пишет В. Лефебр. По его оценке, в конце войны сообщество «IG» производило от 2 до 3 млн. химических снарядов в неделю [375]. Альянс военных с химическими корпорациями, вне сомнения, был выгоден обеим сторонам.

Кроме того, он разрастался, пополняясь новыми членами. В августе 1916 г. «Dreibund» в составе «Bayer», «BASF» и «AGFA» и Трёхстороннее объединение «Dreierverband» в составе «Hoechst», «Cassella» и «Kalle» создали трест красителей «Teerfarbenfabriken» [40], к которой присоединилась фирма «Weiler-ter-Meer», один из отцов-основателей которой Эдмунд тер Меер (Edmund ter Meer) занимался текстилем с XVI века. Их семейное предприятие разработало способ окраски шёлка, а в 1887 г. фирма «Dr. Е. ter Meer & Cie» совместно с поставщиками «J.W. Weiler & Cie» организовала фармацевтическое направление [83]. «Организацией совместной капитализации прибыли через перекрёстное владение акциями компаний другу друга, а также другими привычными средствами были снижены риски, связанные с глобальной экспансией бизнеса и увеличивающимся ростом экспортных сделок…. Содружество было абсолютно закрытым. Прибыль компаний соединялась и делилась совместно на основании согласованного процентного участия. Управление фабриками осуществлялось независимыми администрациями, информирующими друг друга о ходе работ и опытов. Соглашение также включало совместное обхождение экспортных тарифов для материалов, сделанных вне Германии, а также прочие согласованные действия по затратам на что-либо когда-либо…» [375]. Из описания В. Лефебра видно, что основой соглашения были всё-таки не патриотические, а коммерческие интересы «IG».

Помимо данной тенденции, при которой монополии и бизнес-структуры начинают управлять государственной политикой, что станет характерным для всего XX века, руководители «IG» обозначили ряд других черт, которые станут узнаваемы в ближайшем будущем. Так, Дуйсберг оценивая промышленный план, указал на нехватку рабочей силы, и в ноябре 1916 г. кайзеровские войска депортировали около 60 000 бельгийцев на заводы Второго Рейха [1].

Католический прелат Бельгии описывал процесс так: немецкие солдаты врывались в дома, силой грузили людей в машины и отправляли для пересадки на поезд. Геббельс ещё не занимал свой пост, а немецкая газета «Kolner Volkszeitung» уже тогда описала процесс депортации как проявление «истинного гуманизма, защищающего тысячи трудоспособных рабочих от безработицы». К середине ноября в немецких шахтах уже трудилось 40 000 бельгийцев. Представители немецкой оккупационной администрации прочёсывали рынки, театры, прочие общественные места, доведя число депортированных до 66 000 человек [46]. Банковской секцией оккупационной администрации в Бельгии заведовал будущий финансовый директор «IG Farben» Ялмар Шахт [37].

«Германские власти, не довольствуясь военнопленными, насильственно увозили бельгийцев и трудящихся других оккупированных территорий на принудительные работы в Германию. В 1918 г. в Германии находилось около 150 тыс. одних бельгийцев. Голодом, угрозами и насилием немцы старались заставить бельгийцев подписывать контракт о “добровольной ” работе в Германии. Положение бельгийцев в германских лагерях было настолько тяжёлым, что они тысячами умирали там от голода».

Е.Варга «Истощение экономических ресурсов фашистской Германии»

Трудовая повинность, была предусмотрена 52-й статьёй 4-й Гаагской конвенции о сухопутной войне от 18 октября 1907 г. [48], но условия содержания, согласно описанию Д. Джеффрейса, вряд ли соответствовали международному праву: «В конце 1916 года, к примеру, сотни русских военнопленных были использованы для работ на заводах “BASF” в Опау, Людвигсхафене и Лойне, на новых фабриках компании на реке Заале и ещё тысячи были привлечены в процессе войны. Менеджеры Людвигсхафена были настолько рассержены яростными протестами против бедственного содержания и несъедобного питания, что для возвращения дисциплины перевели военнопленных на “строгий режим”. Остаётся только догадываться, что это означало для несчастных русских» [1]. В одном из своих писем 1915 г. немецкий физик Вильгельм Рёнтген, чья фамилии стала нарицательной, констатировал: «В концентрационных лагерях русские должны как мухи умирать от сыпного тифа, ужасно!» [49], однако в цивилизованной Европе это, как часто будет и впоследствии, тогда никого не беспокоило. Жизнь самих немцев также была не такой уж и сладкой — в прямом смысле слова. 1916 год стал самым сложным для Германии, зиму 1916–1917 гг. назвали брюквенной, так как все основные продукты питания (молоко, масло, жиры животные и растительные, хлеб и др.) были заменены брюквой. Германия по самоопределению превращалась в страну «гениально организованного голода» [48].

В этом контексте важно, что к основанному союзу в 1917 г. присоседилась фирма «Chemische Fabrik Griesheim-Elektron», дополнив новое корпоративное объединение «Kleine IG» [40]. Несмотря на внедрение ацетиленовой и дуговой сварки, производство алюминия с помощью электролиза и получение поливинилхлорида, получившего столь широкое распространение в современности, красильные фабрики в Оффенбахе в начале века оставались самым прибыльным направлением для «Griesheim-Elektron» [86]. Компания специализировалась на проведении реакций, связанных с электролизом, который стал занимать существенное место в технологии изготовления красителей, и развивалась за счёт поглощений «Oehler Werke» и «Chemikalien Werke Grieshrim», став крупнейшей красильной лабораторией [375]. «Griesheim-Elektron» была основана Людвигом Байстом (Ludwig Baist), чья династия гессенских фармацевтов упоминается ещё в XV веке. Основным направлением «Chemische Fabrik Louis Baist & Co.», открытой в середине XIX века при поддержке основателя будущего партнёра «IG Farben» компании «Degussa» Гектора Ресслера (Hektor Rossler), стало производство сельскохозяйственных удобрений [85; 87].

Актуальность такого направления, возможно, была ничуть не меньшей, чем у взрывчатых веществ. В 1895 г. ещё один ученик Августа Гофманна, английский исследователь Уильям Крукс (William Crookes), впервые в публичном выступлении описал приближающуюся продовольственную катастрофу из-за истощения залежей чилийской селитры [302; 304].

В этот период ввозимые Англией удобрения стали предметов государственного интереса. Ещё выдающийся немецкий химик Юстус фон Либих (Justus von Liebig) писал про Англию: «Она выгребает плодородность других стран… Она вспахала поля Лейпцига и Ватерлоо и Крыма и уже добралась до захоронений в итальянских катакомбах…она вывозит с чужих берегов навозный эквивалент трёх с половиной миллионов мужчин, как вампир, присосавшийся к шее Европы». Крукс продолжил апокалипсические прогнозы, выступая в 1898 г. перед Британской ассоциацией развития науки [1]. Он призывал ликвидировать угрозу «азотного голода», научившись превращать атмосферный азот в искусственные азотные удобрения: «Очень возможно, что этот скромный опыт приведёт когда-либо к большой промышленности, предназначенной решить великую проблему пищи» [302]. В начале XX столетия профессора химии говорили студентам: «Главным сырьевым источником для получения азотной кислоты является селитра, и именно чилийская, запасов которой при самом экономном расходовании её может хватить лет на тридцать. Что дальше будем делать, мы пока не знаем» [16]. Таким образом открытие процесса синтеза азота Фрицем Хабером помимо обеспечения селитрой отодвинуло проблему быстро истощающихся чилийских нитратов [2] для удобрений.

Действительно, сегодня с помощью процесса Хабера — Боша производится более 100 млн. тонн азотных удобрений. От трети до половины атомов азота в наших телах получены с помощью этого процесса [5]. Правда у него есть и обратная сторона: окисленный азот, в течение 50 лет поступающий в почву, нарушил её естественный баланс, что привело к тому, что сегодня наш организм получает продукты с его повышенным содержанием, что может вызвать отравление [73].

Научный подход подтолкнул исследователей из «Hoechst» освоить выпуск препарата нитрагина, содержащего культуру способных связывать неорганический атмосферный азот бактерий Rhizobium, которую фермеры подсаживали в свои земли. Разработка стала следствием открытия Германом Гельригелем азотфиксирующих бактерий [27]. Так на коммерческой основе зарождалась микробиология. В тех же краях, на франко-германской границе в районе Страсбурга русский учёный Сергей Виноградский, открыв хемосинтез, по сути заложил основы микробной экологии и биогеохимии. По возвращении на родину он стал директором Санкт-Петербургского института экспериментальной медицины, где ему помогал Д. Заболотный, основатель отечественной эпидемиологии [132].

Несмотря на продемонстрированную способность преодолевать нехватку ресурсов силой научной мысли, немцы войну всё-таки проиграли. Тем не менее, стало очевидно, что в германских руках находится универсальная военная машина, в которой сосредоточены лучшая в мире научная школа и технологическое производство — кое-кто увидел в этом универсальный инструмент, используя который можно проложить себе дорогу к мировому доминированию. Даже после окончания войны центростремительные силы немецкого химического производства усиливались. Так, в августе 1919 г. появился «Азотный синдикат» в рамках «Stickstoff Syndicat GmbH» с преобладающей долей «BASF» [375].

«В лице “ИГ” мы имеем организацию, зловещие предвоенные разветвления которой господствовали над всем миром — путём гегемонии над снабжением органическими химикалиями, необходимыми и для мирных и для военных целей. Эта организация была своего рода кровеносной системой германской агрессивной военной машины. Из немецких источников нельзя узнать многого о военной деятельности и будущем значении ИГ. Над всем этим делом как бы опущена завеса тайны, но те, кто опустил эту завесу, хорошо понимают значение “ИГ” как козыря в будущей игре» [12].

В. Лефебр «Загадка Рейна»

4. Рождение «IG Farben»

«После Первой мировой войны позиции германских монополий усилились в результате полученных во время войны огромных прибылей, разорения и ликвидации множества менее мощных предприятий, а также за счёт крупных займов, предоставленных главным образом США. Прошла новая волна концентрации производства и капитала, образовался ряд крупнейших монополистических объединений. В 1925 г. возник химический трест “ИнтерессенГемейншафт Фарбениндустри”. Он сосредоточил в своих руках все основные химические производства, почти всё производство красителей, значительную часть производства синтетического азота, бензина, каучука и других заменителей».

Германский империализм и милитаризм.
Сборник статей. М.: Наука, 1965.

Свои активы немецкие химики начали терять непосредственно с началом Первой мировой, которая и остановила экономическую экспансию, построенную на их технической мысли. Воюющие стороны изымали активы по законам военного времени. В частности, российский «BASF» попал под особое правительственное управление под председательством представителя Министерства торговли и промышленности Н.А. Курова, с 1915 г. производя взрывчатые вещества уже для российской армии [63].

В тот же год британское правительство заявило, что аспирин больше не является эксклюзивным продуктом «Bayer», и вскоре в австралийском Мельбурне химик Джордж Николас выпустил новый бренд «Aspro», вскоре ставший лишь одной из множества вариаций препарата, который «Bayer» считал своим. Когда же дело дошло до оккупации вражескими войсками, то интерес к патентам у стран Антанты проявился ещё более откровенно. Британские и американские специалисты также обыскивали кабинеты и допрашивали специалистов [1].

«Анализ показывает великолепную структуру вязкой сети, в которую Германия запутала и в которой удерживала индустрию органической химии других стран. Хотя в начале войны союзники медленно осознавали военное значение красильной индустрии, они всё же быстро разрушили продолжение её мирного существования, не представляя для себя столь унизительного положения».

В. Лефебр «Загадка Рейна»

Пожалуй, это высказывание было бы ещё более верным, если бы анализ офицера английской химической службы продемонстрировал, что своё угрожающее технологическое отставание в потенциально военной сфере стало союзникам понятно ещё до начала войны, ими же с указанной целью и развязанной. В США после объявления войны Германии 6 апреля 1917 г. Конгресс провёл Акт о коммерческой деятельности с представителями врага, по которому был составлен список активов Германии, подлежащих изъятию. Офис Попечителей иностранной собственности возглавил конгрессмен из Пенсильвании А. Митчелл Палмер (A. Mitchell Palmer). Он и помощник министра юстиции Фрэнсис Гарван (Francis Garvan) с энтузиазмом принялись выявлять немецкую собственность, оцениваемую в 950 млн. долларов, укрытых в различных холдингах и трестах.

4 ноября 1918 г. наблюдатель совета директоров завода в Людвигхгафене заговорил об оккупации «BASF» вражескими войсками. Несколько тонн химических компонентов и готовой продукции были отправлены вглубь Германии. Технические приборы и разработки были разрушены или спрятаны, но производство селитры осталось целым и немецкое «ноу-хау» превратилось в трофей. Бош изыскивал разные отговорки не запускать завод, но французские и американские специалисты и без этого активно изучали технологические процессы [1].

Желание добраться до немецких секретов было велико. Примером тому непростая история открытия первого антибактериального лекарства под названием стрептоцон. В 1909 г. доктор Генрих Герлейн оформил патент на терракотовый краситель. Впоследствии работая для Interessen Gemeinschaft, он продолжил проверять каждое новое сульфонамидное соединение не только в качестве красителя, но и в качестве медикамента, чему особым стимулом послужило сообщение другого немецкого учёного, Эйзенберга, в 1913 г. о том, что коричневый краситель хризодин, связанный с сульфаниламидом, уничтожает некоторые бактерии. После Первой мировой войны, в 1919 г., два специалиста Рокфеллеровского института в США, д-р Гейдельбергер и д-р Джекобс, самостоятельно добились некоторых успехов в изучении сульфо-препаратов, но им не хватало опыта, наработанного исследователями в Германии. Заставить немецкий концерн поделиться секретами было бы не так просто, если бы не условия, на которых закончилась для Германии Первая мировая [1; 12; 37; 52].

В рапорте 1919 г. попечители иностранной собственности предлагали оценивать активы «IG» с учётом инвестиций в масштабе почти 400 млн. марок: «Не может быть сомнений, что огромная мощь этого коммерческого оружия была создана специально для предполагаемой войны, после войны предназначается для проведения в больших масштабах и с большим эффектом тех различных методов, которыми Германия обеспечивала конкурентные противостояния» [375]. 172-я статья Версальского договора гласила: «В течение трёх месяцев с момента вступления в силу настоящего договора правительство Германии раскроет правительствам стран Альянса состав и методы изготовления всех взрывчатых, отравляющих и прочих веществ, использованных в ходе войны или предназначенных для использования» [2]. То есть договор обязывал Германию раскрыть технологию всех военных секретов, несмотря на то, что в своё время именно стремление защитить технологические секреты послужило причиной создания в «BASF» собственного строительного подразделения, занимавшегося возведением и монтажом технологических линий новых предприятий [307].

Чтобы представить важность владения технологиями, достаточно вспомнить, что после окончания войны «Bayer» через медицинские круги предложил англичанам вернуть обратно африканские колонии в обмен на германин (Bayer-205). «Germanin» был получен в 1916 г. Рихардом Котэ, Оскаром Дресселем и Бернхардом Хейманом как лекарство от чумы крупного рогатого скота и сонной болезни, необходимое для освоения колоний. Его очень сложный состав хранился в тайне, и неизвестно, как закончились бы переговоры, если бы французский химик Фурно вовремя не разработал аналог немецкого препарата [12; 312].

Союзники пытались схватить и автора синтеза азота Фрица Хабера, но тот скрылся в Швейцарии. Пресса утверждала, что к нему присоединился глава «Bayer»: «“New York Times” писала, что и “основная связка между “бизнесом” и генералом Людендорфом… самый активный пан-германист” Карл Дуйсберг скрылся в Швейцарии», — описывает ситуацию Д. Джеффрейс: «Это было неправдой, в начале декабря Карл Дуйсберг, как и большинство топ-менеджеров его предприятия, встретили новозеландские оккупационные войска в Леверкузене. Всё, что можно было конфисковать в счёт будущих репараций, бралось на заметку, по пятам войск шла дюжина французских военных специалистов по химии, рыскающих в поисках информации о технологиях производства взрывчатых веществ, газов, красок, нитратов и т. д.» [1].

Хабер «всплыл» на поверхность в составе немецкой делегации на Парижской мирной конференции, куда прибыл вместе с Бошем. Вместе они стали свидетелями всё возрастающих требований и откровенного шантажа со стороны победителей, которые выторговали себе право до 1 января 1925 г. выкупить четверть Interessen Gemeinschaft по цене ниже рыночной при условии, что ни один патент или актив не будет возвращён прежним владельцам в счёт компенсации военных издержек, а права немецких торговых марок будут аннулированы. Несогласный с решениями Версаля Мендельсон-Бартольди писал своё видение причин войны, где её зачинщиком выставил Россию, но ещё одним требованием победителей стало сравнять с землёй сами немецкие предприятия, что вместе с предыдущим означало хоть и завуалированное, но обычное воровство технологии [1; 33].

Не дожидаясь окончательного решения, Карл Бош под покровом ночи спустился по карнизу, перелез через колючую проволоку, за которой содержалась немецкая делегация, и покинул отель-тюрьму для встречи с Жозефом Фроссаром (Joseph Frossard), служащим немецкого химического предприятия во Франции, конфискованного с началом военных действий. Через него Бош предложил передать союзникам технологию процесса Хабера — Боша лишь за 10 % её номинальной стоимости в обмен на отмену решения о разрушении заводов в Леверкузене, Опау, Людвигсхафене, Лойне и Хёхсте и небольшое вознаграждение с каждой произведённой тонны продукции. Двумя днями позже Бош покинул территорию немецкой делегации уже через главные ворота для переговоров с французскими министрами. Он объяснял стратегическое значение химических предприятий в производстве удобрений и заявлял, что их закрытие вызовет в Германии голод. Французская сторона запросила строительство аналогичных предприятий на французской территории с обучением персонала. Бош просил вернуть 50 % долю конфискованных предприятий [1].

Стратегия Боша основывалась на понимании, что недостаточно просто украсть патенты. Для немецкой научной школы это были годы исследований. Позже он высокомерно заявит о своих новых партнёрах: «Французы могут обжигать кирпичи, но не изготавливать красители» [46]. Высокомерие Боша было оправдано. Хотя после войны красители помимо Германии стали производиться в Швейцарии, США, Японии и Великобритании, но их разработки в основном касались лишь усовершенствования уже открытых соединений. Одним из исключений можно назвать аквамариновые красители, разработанные химиками фирмы «Scottish Dyes», быстро поглощенной «Imperial Chemical Industries» (ICI) [305]. Вторым исключением был скачок химического производства Японии, в которой валовая продукция этой отрасли которой в 1914 г. составила 40 млн. долларов, а в 1933 г. — 250 млн.; но это происходило как раз под руководством немецких химиков [373].

Однако даже изготовление прототипов и аналогов лишало немецких производителей прежней доли прибыли. В 1920 г. рост промышленности Германии составил лишь 47 % от 1913 г. [331]. Если экспорт немецких красителей в 1913 г. составлял 109 тыс. тонн, то в 1932 г. только 25 тыс. тонн, в то время как в Англии производство возросло с 4 тыс. тонн в 1913 г. до 27 тыс. в 1936 г. [291].

Перед войной, в 1912 г., в Россию было ввезено 2 228 тонн красителей и ещё 8 400 тонн было произведено на немецких заводах на территории страны. Во время войны производство было остановлено и попытки создать отечественную красочную промышленность успеха не имели. К 1925 г. удалось наладить выпуск 4 304 тонн красителей. Дореволюционный уровень в размере 12 824 тонн был достигнут в 1932 г., после чего производство красителей полностью перешло на отечественное сырье [347].

В целом относительно 1913 г. рост промышленности США в 1920 г. составлял 11 %, а в 1929 г. уже 73 % [331]. Если в 1914 г. в США работало лишь 7 небольших химических фабрик, к 1932 г. их количество выросло до 87, увеличив оборот в 13,8 раз [291]. Если в 1918 г. месячная мощность химических предприятий составляла 0,6 тонн, то в середине 30-х годов — 35 тонн. Для сравнения: в этот же период Германия увеличила свою производительность с 1,5 до 20 тонн [373]. В США для использования немецких патентов тем же Фрэнсисом Гарваном, который, будучи помощником министра юстиции, изымал немецкие активы, теперь уже в должности попечителя иностранным имуществом был создан «Chemical Foundation», распределивший патенты по американским компаниям.

Однако заметим, что внесшие в фонд 125 тыс. долларов Дюпоны, получив ряд технологий [12], так и не смогли самостоятельно их освоить. Не дожидаясь, когда Бош отпустит какую-нибудь злую шутку и в их адрес, в компании «DuPont» прибегли к уловке. В Европу был послан один из директоров «DuPont» д-р Кунце (Kunze) с секретной миссией переманивания немецких технических специалистов, способных запустить производство. В октябре 1920 г. четырём специалистам «Bayer» по красящим составам Максу Енгельманну (Max Engelmann), Йозефу Флахслендеру (Josef Flachslaender), Генриху Ёрдану (Heinrich Jordan) и Отто Рунге (Otto Runge) был предложен невероятный по тем временам пятилетний контракт стоимостью $ 25 000 в год, что превышало их тогдашний заработок десятикратно. Прежде чем они покинули страну, немецкая пресса раздула громкий скандал о промышленном шпионаже, газеты запестрели заголовками: «Четверо предателей», «Американский заговор против немецкой промышленности красителей». Германия выписала ордер на арест химиков, но, «прибегая к помощи американской армии», все четыре химика были вывезены в США и приступили к работе в лаборатории «DuPont» [1; 46; 50]. В результате у Дюпонов появились две фирмы, выпускающие красильные составы, — «Allied Chemical and Dye» и «American Cyanamyde». Чтобы избежать эксцессов вновь, о получении технологии аммиачного процесса Хабера — Боша Дюпоны предпочли уже договариваться, отправив в 1919 г. в Швейцарию представителей [12]. Вскоре появилась ещё одна договорённость между «DuPont», немецкой компанией «Rohm und Haas» и «IG Farben» об использовании акриловой кислоты [54]. В 1924 г. у «Bayer» появилось очередное совместное с американцами предприятие «Grasselli Dyestuffs Со.», на 65 % принадлежащее концерну и, как следует из названия, занимавшееся также красильными составами [12]. Экспансия «AGFA» выразилась в приобретении в 1928 г. нью-йоркской компании «Ansco Photo Products, Inc.», основанной ещё в 1842 г. [318].

Американский рынок был необходим немецким производителям, поэтому партнёрство было выгодно обеим сторонам. Бывшие противники могли понуждать немцев к научно-техническому сотрудничеству. Со своей стороны, немецкие компании в ситуации, когда их иностранные активы, товарные марки и патенты были экспроприированы, искали способ вернуться к деятельности [51].

Показателен пример того, как немцев отодвинули и от рынка оборота наркотиков. Если в 1915 г. фирма «Bayer AG» поставляла героин в 22 страны, то после Версаля, к 1922 г., наряду с Германией производство героина освоили в Италии, Франции, Нидерландах, Швейцарии, Японии, Советской России и Турции [294]. Первая мировая переделила рынок наркотиков, что указывает на реальные причины её начала. Стоит обратить внимание на то, что передел европейских территорий происходил так, что империи, как правило, разукрупнялись. Тем не менее, на Парижской конференции, проходившей как раз не в интересах Германии, был реализован и обратный процесс: появилось объединённое Королевство сербов, хорватов и словенцев. Когда журналист «Киевской мысли» Лев Троцкий писал: «Сербию тщательно готовили для очень специальной роли» [32], он, конечно, вряд ли предполагал (хотя специальность роли предвидел правильно), что объединённое королевство станет основным европейским поставщиком опиума.

Медицински обоснованное количество потребляемого героина в то время не должно было бы превосходить 10 тонн, однако между 1925 и 1930 г. его мировое производство достигло 34 тонн, выбрасываемые на рынок 23 компаниями, несмотря даже на то, что уже с 1924 г. федеральный закон США сделал любое использование героина незаконным [22; 23]. Попробую предположить, что с этого момента его цена выросла.

По совпадению в этом же году французская «Comptoir Central des Alcaloides» (Центральная компания по торговле алкалоидами), руководимая бельгийцем Полем Мошером, стала приобретать в Сербии земли под посевы мака. Его урожай в том году дал компании 38 400 килограммов продукта, а в 1925 г. почти удвоился. Себестоимость его из-за сокращения транспортных издержек была, естественно, ниже азиатского, и, кроме того, содержание морфина составляло не 9, а 13 %. Неудивительно, что Югославии позволили не подписывать Ограничительную конвенцию 1931 г., по которой производство любых, в том числе и синтетических опиатов или кодеина согласовывалось четырьмя правительственными экспертами по оценке потребности для медицинских и научных целей [34]. Таким образом, послевоенное устройство мира, устроившее на Балканах аналог современного Афганистана, и Ограничительная конвенция скорее устраняли для «Comptoir Central des Alcaloides» конкурентов, а не решали вопросы регулирования оборота опиумных препаратов.

Так была устранена конкуренция со стороны «Bayer». Не лучше шли дела и у других немецких химических производителей. 21 сентября 1921 г. на одном из предприятий «BASF» в пригороде Людвигсхафена Оппау сдетонировали 8 тонн некондиционных отходов нитратов и сульфатов аммония, что привело к гибели 560 человек и разрушило сам городок [33; 12]. Восстановление завода легло на плечи потомственного химика Карла Крауха, с 1912 г. являвшегося по сути правой рукой Боша и сумевшего защитить 60 патентов [33]. Краух проявил недюжинные организаторские способности, запустив завод менее чем через четыре месяца, но в октябре следующего года в результате крупнейшего пожара сгорели склады у фирмы «Kalle AG» [84].

После Рождества 1922 года немецкая сторона дважды просрочила выплаты по репарациям, нарушив график поставки телеграфных столбов и угля во Францию и Бельгию. В январе французские и бельгийские войска в составе 17 000 солдат пересекли границу в районе Рура — формально для того, чтобы забрать недополученные по репарациям товары, на самом же деле для установления полного контроля над немецкой промышленной зоной с целью не дать немецкой стороне умышленно обесценивать платежи по репарациям с помощью задержек или иным способом, и установления полного экономического контроля, который они намеревались получить по Версальскому договору. Отрезав регион от остальной Германии при слабом сопротивлении немецких жителей, Франция захватила и депортировала около 4 тыс. гражданских служащих, железнодорожных рабочих и полицейских в качестве заложников. Французские войска отгружали найденные готовые химикаты: повторялась ситуация декабря 1918 г. [1].

Развернувшееся революционное движение не решало экономических проблем Германии. На пике инфляции рабочий «Hoechst» успевал зарабатывать 10 млрд. марок в час при стоимости обеда в столовой 4,5 млрд. марок. Летом 1920 г. и осенью 1921 г. на заводе прошли демонстрации, вылившиеся в беспорядки [139]. Финансовая катастрофа привела к тому, что в 1923 г. «BASF» начал выпускать свою валюту — «анилиновый доллар»; реальный к тому времени стоил уже 4,2 триллиона марок. Это были отголоски общей финансовой катастрофы того времени. Вводились жесткие нормы труда, весной 1921 г. попытка сделать фотографию рабочего привела к столкновениям, потребовавшим применения артиллерии; в результате погибли 30 рабочих и 1 полицейский [33; 12].

В 1920 г. предприимчивый заместитель начальника отдела контроля над конфискованными немецкими предприятиями в «Управлении по охране секвестрованной иностранной собственности» Эрл Маклайнток совершил поездку в Баден-Баден, где познакомился с Карлом Бошем и Германом Шмицем, будущим архитектором финансово-юридической схемы «IG Farben».

Его давний друг, способный химик, в прошлом владелец аптеки Уильям Уэйсс (William Weiss) в декабре 1918 г. приобрёл на подставные фирмы на аукционах, к которым Маклайнток имел отношение, завод в Ренсселере. Собственность «Bayer» стала собственностью «Sterling Products, Inc.», а Маклайнток стал в новой компании младшим партнёром. В работе нового предприятия первооткрыватель обезболивающего «neuralgine» Уэйсс столкнулся с проблемой управления немецкоговорящим персоналом и с тем, что ключевые менеджеры предприятия были депортированы из США как иностранные агенты. Если производство красок было им быстро перепродано, то необходимость разбираться с фармакологическим производством привела его в 1919 г. в небольшой отель в Баден-Бадене, где он встретился с Дуйсбергом, начав сложные переговоры о сотрудничестве.

9 апреля 1923 г. они наконец договорились о разделе рынков сбыта. Фирма «Sterling», в качестве филиала получившая название «Winthrop Chemical Со.», имела право производить продукцию «Bayer» в Северной Америке, обладая эксклюзивными правами на продажу фармпрепаратов на территории США, Канады, Великобритании, Австралии и Южной Африки с условием, что половина прибыли возвращается в Леверкузен. Прибыль от продаж в Южной Америке делилась плавающей ставкой от 25 до 75 % [1; 12; 37; 52].

«В 20-е годы Уэйсс заключил с “ИГ Фарбен” соглашение сроком на 50 лет, по которому мир “по-братски” оказался поделён вплоть до Новой Зеландии и Южной Африки на два рынка сбыта. Ими была совместно создана компания “Альба фармацевтикал Ко”, 50 процентов акций которой принадлежали “ИГ Фарбен ”. В течение последующих 30 лет “Альба”, “Стерлинг” и “ИГ Фарбен” обменивались между собой членами советов директоров и изощрялись во всяческих хитроумных махинациях».

Чарльз Хайэм «Торговля с врагом»

«Winthrop Chemical Со.» получила право на распространение того самого стрептоцона, который не смогли самостоятельно освоить исследователи Рокфеллеровского института и который в то же время являлся красителем на основе сульфаниламида. Новый патент в 1932 г. оформили сотрудники «IG» доктора Митч и Кларер. Через год доктор Ферстер в Дюссельдорфе спас с помощью стрептоцона, или, как его ещё стали называть, пронтозила, ребёнка от заражения крови, дав препарату дорогу к широкому применению. С этого момента препаратами этого направления в «IG» занимался доктор Герхард Домагк, но состав их по-прежнему тщательно скрывался [12]. Деловая переписка «IG» и «Winthrop» в 1934 г. содержит такие строки: «Война цен выгодна только потребителю, а поддержание определённого уровня цен было бы выгодно для всех конкурирующих фирм» [54]. Конкретно для этих компаний разделение труда сложилось следующим образом: немецкие химики работали непосредственно над технологиями, т. е. в этом симбиозе «Bayer» решал вопросы технического департамента, а компания «Winthrop» сконцентрировалась на фармакологическом бизнесе «Farbenfabriken Bayer» и приложила все усилия для создания лояльности потребителя к марке и продвижения продукции всех 63 филиалов [53]. Лишь к 1936 г. французский бактериолог Левадиди наконец установил, что стрептоцон являлся лишь тем самым сульфаниламидом, который Герлейн запатентовал ещё в 1909 г. и к открытию которого вплотную подошли специалисты Рокфеллеровского института ещё 17 лет назад [12]. После этого его формула наконец стала доступна миру.

В 1920 г. не только Эрл Маклайнток пошёл навстречу немецким химикам. 1 июня этого года можно считать началом их более широкой реабилитации: Фриц Хабер получил в этот день в Стокгольме Нобелевскую премию, которую из-за печальной связи его имени с химическим оружием в целях политкорректности не вручал монарх Швеции. Мировая общественность тоже осудила выбор Нобелевского комитета, остановившего его на Хабере, зато его оправдывал сын Хабера Людвиг в мемуарах: «Он действовал в интересах своей страны…. Верхи действуют беспринципно, прикрываясь национальными интересами, а подданные помогают правителям, оправдываясь, в свою очередь. Сожаление и раскаяние могут смягчить осуждение истории, но Хабер был слишком уверен в своей правоте, чтобы встать на этот путь» [2]. Опасений относительно новых сомнительных «научных подвигов» Хабера не должно было возникать. Германии 171-я статья договора запрещала использование, производство или импорт химических составляющих, включая «удушающие, отравляющие или иные газы и все аналогичные вариации» [372]. Кроме того, в мае 1920 г. в Совете Лиги Наций появилась постоянная консультационная комиссия военных экспертов, переводившая производство «военных» газов под международный контроль путём разработки санкций к нарушителям запрета их использования [114], также наложенных на биологическое оружие. Аналогичный запрет приняли на себя все страны-участники Вашингтонского соглашения, заключённого во время конференции по ограничению вооружений, проходившей с ноября 1921 г. по февраль 1922 г. [372].

Тем не менее, после того как Хабер занял также должность директора Института кайзера Вильгельма [2], он в начале 20-х годов открыл новую страницу истории отравляющих веществ, разработав инсектицид «Циклон А» [69]. В 1922 г., управляя группой учёных в составе Вальтера Хёрдта (Walter Heerdt), Герхарда Петерса (Gerhard Peters) и Бруно Теша (Bruno Tesch) [374], он совместно с Карлом Вурстером разработал более знаменитый «Циклон-Б» [37; 61]. В этом-то и была особенность нового оружия — оно обладало двойным назначением и всегда могло развиваться в виде гражданского варианта. Лефебр описывал свои опасения относительно химического оружия: «Никакая инспекция или “секретный агент”, находясь за соседним лабораторным столом, никогда не определит подлинную цель исследования новой краски».

«Что касается отказа от употребления ядовитых газов, то следует вспомнить, что ни одно могущественное боевое средство никогда не оставлялось без применения, раз была доказана его сила, и оно продолжало существовать вплоть до открытия иного, более сильного. Ядовитый газ показал себя в мировой войне одним из самых сильных видов оружия. Только по одной этой причине он никогда не будет упразднён. Употребление его нельзя приостановить каким-либо соглашением, потому что если путём соглашения можно приостановить употребление какого-либо могущественного оружия войны, то и всю войну можно было бы предотвратить соглашением» [373].

А. Фрайс, К. Вест «Химическая война»

В британской лаборатории Портон Даун также проходили исследования на животных, о чём в 1922 г. доложил парламенту заместитель военного министра Уолтер Гиннесс (Walter Guinness). Эти эксперименты продолжились и впоследствии; к примеру, в 1924 г. таковых было произведено уже более тысячи. Женевский протокол 1925 г. несколько уменьшил их интенсивность, но с 1921 по 1937 г. всего было проведено 7 777 опытов на животных, не считая того, что с 1929 по 1930 г. участниками экспериментов химического оружия стали 520 добровольцев королевских ВВС и флота [372]. Иприт был применён Францией и Испанией в Рифской войне против берберских племён [389]. В 1918 г. в США произвели отравляющее вещество люизит, ранее исследовавшееся немецкими учёными; его отгрузили в американском порту, но война успела закончиться. Однако Япония будет использовать люизит в войне с Китаем с 1937 по 1944 г. [378]. Таким образом, применение химического оружия и военная наука в направлении его разработок не остановились.

Поэтому, если размышлять о реабилитации Хабера, несмотря на его действительные заслуги, признанные не только в мире, но и в СССР, где он в 1932 г. был избран почётным членом Академии наук [387], его возвращение к науке в сфере «двойного назначения» заставляет задуматься; не была ли реабилитация инспирированным извне «подкупом» учёного с намеренным возвратом к военным разработкам?

Примеры внешнего влияния на политику «IG» были. Так, исследование сульфаниламида проходило под знаком секретности именно потому, что его запрещало картельное соглашение со швейцарской красильной фирмой «Chemische Fabrik vormals Sandoz», принадлежащей банковскому семейству Варбургов. Тогда, в 1920 г., у швейцарцев слиянием «Sandoz», «Ciba» и «Geigy» появился свой красильный концерн [12; 288; 311], который, как видно из примера, мог направлять работу немецких коллег, несмотря на их превосходящие активы. К 1924 г. в немецкий химический конгломерат входили уже 37 промышленных предприятий и 91 сбытовой филиал, где трудилось около 100 тыс. рабочих и служащих [61], и он стоял на пороге нового слияния.

25 декабря 1925 г. «Bayer», «BASF», «AGFA», «Hoechst», «Griesheim Elektron» и «Weiler-ter-Meer» подписали соглашение о полной кооперации. «Kalle & Cassella», формально оставшись независимой, примкнула по отельному соглашению [1] к «Interessen Gemeinschaft Farbenwerke der Deutschen Teerfarbenindustrie» или, по самому известному названию, «IG Farben», в котором 42,5 % акций всё же принадлежало главенствующей компании «Bayer» [57]. После слияния к 1926 г. уставный капитал составил около 1,1 млрд. рейхсмарок [80; 61]. Несмотря на инфляцию, обороты через три года увеличились лишь до отметки 1,4 млрд. [61]. При этом уже через год активы «IG» утроились [46], что, вероятно, объясняется тем, что в сейфы «IG Farben» хлынул многомиллионный поток иностранных займов [61] и новой стратегией развития концерна стало поглощение и взятие под контроль химических производств по всему миру.

«В день поглощения “IG Farben ” стоила 646 млн. рейхсмарок, а уже через год 1,2 млрд. Немецкие акционеры, банки, интернациональные финансовые институты наполнили международного колосса инвестициями. В течение следующих нескольких лет гигант сделал ставку на поглощение компаний в области химии, стали угля и топлива, таких как “Dynamit AG”, “Rheinische Stahlwerke AG”, “Koln-Rottweil AG”, “Westfalishe-AnhaltischeSprengstoff AG" и Deutsche Gasolin Group”».

Д. Джеффрейс «Синдикат дьявола. IG Farben и создание гитлеровской военной машины»

Следует обратить внимание, что все три предприятия — присоединённые в 1926 г. «Dynamit AG», «Rheinische-Westfaelische Sprengstoff AG» [12] и «Koln-Rottweil AG», — с которых стартовала стратегия поглощения вновь образованного химического треста, являлись крупнейшими немецкими лидерами в области производства именно взрывчатых веществ. Все они сразу же были включены в новую вертикально-ориентированную структуру подчинения [46], как это было в предыдущей версии «IG», куда малые предприятия сгоняли силой. Теперь шёл тот же процесс, но уже масштабнее. То есть если немцы готовили себя к войне мировой, то теперь кто-то шёл к войне сверхмировой, собирая под свой контроль всё новых и новых производителей военно-стратегического назначения.

Тот, кто вливал свои капиталы в «IG Farben», помогал открывать концерну двери, которые раньше для него были закрыты. Изначально попытка приникнуть на рынок взрывчатых веществ США в 1925 г. натолкнулась с угрозу всесторонней войны на всех иностранных рынках со стороны «DuPont» и его «Hercules Powder Со.» [12]. Теперь же «DuPont» вошла в коалицию с «Dynamit-Nobel», а к 1929 г. посредством филиалов мегаконцерна — американского «Winthrop Chemical», английского «Imperial Chemical» и японского «Mitsui» — существенные пакеты акций в «DuPont» и «Eastman Kodak» также перешли к «IG Farben». По договоренности холдинг приступил к изготовлению целлофана по лицензии «DuPont», а последняя стал собственником половины акций американской «Bayer Semesan Со.» и 6 % обыкновенных акций «IG Farben» [70]. Появились картельные соглашения с швейцарской «Ciba» и французским гигантом «Kuhlmann» [1], приобретение которого было для сотрудников «IG Farben» чем-то вроде реванша за Версальский мир. Всё лето они скупали акции «Kuhlmann», за семь недель взвинтив их стоимость с 450 до 1000 франков. В ответ французы пошли на хитрость: при поддержке военного министра палатой депутатов в спешном порядке был принят закон, который разрешал выпуск восстанавливающих баланс дополнительных 100 000 акций; владеть ими имели право только французские граждане. В результате в 1927 г. между «IG» и «Kuhlmann» было подписано картельное соглашение, предусматривающее общие агентства продаж, обмен технической информацией и совместное ценообразование на продукцию.

Параллельно захвату французской химической промышленности «IG Farben» поглотила итальянскую «Montecatini» [37], а в Лондоне после признания, что конкурировать дальше ресурсов нет, в 1932 г. был окончательно присоединен английский концерн «Imperial Chemical Industries» (ICI) [12; 46]. Сегодня он известен как крупнейший мировой концерн «AstraZeneca»; частью его является другая известная компания — «Syngenta».

Головной офис этого английского аналога «IG» был расположен в известном здании «Millbank» [320], куда поступали раненые с химическими отравлениями во время Первой мировой [375]. Он был создан по образцу немецких химических концернов примерно в то же время, в 1926 г. [12], соединив английские предприятия «Brunner Mond, Nobel Explosives», «United Alkali Со.» и «British Dyestuffs Corporation» [320]. Хотя среди держателей акций числился даже Невилль Чемберлен [319], у основания компании стоял один из лидеров британского сионистского движения Альфред Монд (лорд Мелчетт) [322]. Совместный контроль немецкого и английского химических гигантов по итогам 1927 г. распространялся на 80 % мирового производства красителей, посредством чего они поделили весь мир за исключением СССР и США [54]. Кроме того, присоединив ICI, немецкий концерн приобрёл контроль над 95 % всей английской химической продукции, 100 % производства азота, 50 % — красителей, существенной частью производства пороха и стрелкового оружия. Кроме того через «Imperial Chemical» у немецкого спрута появились связи с «De Beers» и «International Nickel Co. of Canada» [323].

В результате образовавшегося союза «IG Farben» в 1935 г. выступала консультантом по строительству крупнейшего химического завода на северо-востоке Англии для ICI [37]. В это время, в период с 1929 по 1938 г., «Imperial Chemical Industries» получила 73 млн. фунтов стерлингов прибыли [321]. Во время Второй мировой войны у «Imperial Chemical» появилось своё фармацевтическое производство, стартовавшее с внедрения в 1940 г. антималярийного препарата палудрин [320]. В этот период валовая прибыль концерна увеличились вдвое, с 9 млн. фунтов стерлингов в 1938 г. до 18,2 млн. в 1944 г. [321].

«Поставки нефти гитлеровскому вермахту были весьма выгодны и английским нефтяным концернам. С одним из них — крупнейшим английским химическим трестом “Импириэл кемикл индастриз ” (“ИКИ”) “ИГ Фарбен ” поддерживал тесные картельные связи ещё с 1932 г. Заправилы “ИКИ” без малейших угрызений совести положили в свой карман огромные прибыли, полученные в результате поставок нефти нацистской Германии в период войны».

Ф.Я. Румянцев «Концерн смерти»

Высокая доходность была обеспечена не только новой сферой, но и совместным с немцами ценообразованием, которое продолжалось даже несмотря на войну, во время которой британский химический концерн повысил цены, заставив правительства союзных стран заплатить ему немало лишних миллионов фунтов стерлингов. Скрытая связь английского и немецкого концернов никогда не прекращалась благодаря контакту через швейцарские банки [285].

«Через Базель связи “IG Farben" распространялись по всему земному шару, расширяя сферу его химического бизнеса и устанавливая полностью скрытые акционерные интересы в компаниях Бельгии, Англии, Франции, Греции, Голландии, Венгрии, Норвегии, Польши, Румынии, различных нациях Южной Америки, в Швеции и Соединенных Штатах» [37].

Лесли Воллер «Швейцарские банковские связи»

Швейцарские банки — это ключевое звено спрута, в мировых масштабах контролирующего производство взрывчатых веществ и прочих стратегических ресурсов. Щупальца его раскинулись по всему миру, а сердце, качавшее финансовые потоки, действительно находилось в Швейцарии, где появилась компания «IG Chemie», совет которой состоял из Карла Боша, главы «Standard Oil» Уолтера Тигла (Walter Teagle), президента «National City Bank» Чарлза Митчелла (Charles Mitchell), банкира Варбурга и финансового директора «IG Farben» Германа Шмица [61].

Финансовый «гений» «IG», раздававший и получавший международные кредиты, Герман Шмиц родился в бедной семье в Гессене в 1880 г. В 1906 г. он поступил на работу клерком в фирму «Metallurgische Gesellschaft Aktiengesellschaft», открытую тремя партнёрами — Вильгельмом Мертоном (Wilhelm Merton), Лео Эллингером (Leo Ellinger) и Захари Хохшильдом (Zachary Hochschild) в начале века в том же Франкфурте, где потом расположится головной офис «IG Farben». Фирма «Metallgesellshaft» как следует из названия, занималась оборотом меди, свинца, цинка, никеля и алюминия. Навыкам международного финансового менеджмента Шмиц обучался в концерне, по сути являвшемся прообразом будущего международного химического спрута, так как его отделения работали в Базеле, Амстердаме, Брюсселе, Стокгольме, Петербурге, Москве, Вене, Париже, Нью-Йорке, Мехико и в партнёрстве с компанией «Degussa» в Австралии [74]. М. Восленский пишет: «"Металл-гезелльшафт" и тесно с ними связанные крупнейшие немецкие компании “Веер, Зонд-Хаймер унд К°" и “Aron Hirsch & Sohn”… “Америкен метал компани"… были связаны между собой посредством владения акциями и прочим имуществом, обмена директорами и т. п. Интересы этого гигантского концерна, главную роль в котором играли американо-германские монополии, выходили за пределы металлургии и распространялись на производство красителей, электротехнического оборудования и вооружений в США, Германии и Англии» [123]. То есть специфика производства Шмицу была в общем-то понятна.

Упомянутый совладелец Арон Гирш (Aron Hirsch), также собственник занимающейся цветными металлами фирмы «Hirsch Kupfer- und Messingwerke AG», входил в руководство Берлинской фондовой биржи и «Deutsche Bank» [126]. В течение пяти лет Шмиц был ответственен за иностранные операции «Metallgesellshaft» у Вильгельма Мертона, а во время Первой мировой помогал и его сыну Рихарду. Так как все дедушки и бабушки Рихарда Мертона были евреями, то это, наверное, уникальный случай смешения ролей, когда в сталелитейной компании, принадлежащей евреям, финансовым облуживанием занимался немец. В конце концов за бесконечные биржевые игры с ценами на приобретаемые для военных нужд материалы Рихард Мертон был изгнан из военного министерства, и Карл Бош пригласил Шмица на должность финансового директора «BASF». С окончанием войны Шмиц войдёт в совет директоров и «BASF», и концерна «Metallgesellshaft» [1], ценные бумаги которого Шмиц положит в основу финансирования военной программы Третьего Рейха.

К моменту его возникновения и внедрения расовых доктрин в 1933 г. будет вынужден эмигрировать представитель семейства Альфред Мертон, а Ричард будет Удерживать свой пост до конца, пока в период между 1935 и 1938 г. оставшиеся 8 из 11 членов правления не будут вынуждены в силу происхождения оставить свои посты. В 1939 г. Рихард станет англичанином, но примечательно, что два реальных англичанина Оливер Литтелтон (Oliver Lyttelton) и Уолтер Гарднер (Walter Gardner) продолжат заседать в правлении «Metallgesellschaft AG» (MG) [74] даже после того, как Вторая мировая война разделит Англию и Третий Рейх как противников.

Когда в 1916 г. по программе Ратенау создавался прообраз будущего «IG», председателем стал Карл Дуйсберг, а одним из его помощников — Герман Шмиц [12]. Приятельские отношения с руководством «IG» сложились, когда Шмиц помог Бошу пролоббировать в правительстве строительство завода в Лойне, после того как от первой бомбардировки пострадали заводы в Опау и Людвигсхафене. Их общение продолжилось во время Версальской конференции [1], где Шмиц познакомился с будущим главным финансистом Третьего Рейха Ялмаром Шахтом, заразившим «его идеей мирового финансового сообщества, не подвластного ни империям, ни войнам» [37]. Сам Шахт эту заразную идею, возможно, подхватил от своих родственников в США: два его брата и три дяди были банкирами [89].

Чтобы оправдать высокое доверие, будущий кавалер двух Железных крестов Герман Шмиц совместно с Бошем, Краухом и Дуйсбергом [46] сразу принял на себя управление огромным сегментом экономики, включающим «BASF», «Ammoniakwerke Merseburg GmbH», «AG fur Stickstoffdunger», «Deutsche Celluloid Fabrik AG», «Dynamit AG», «Rheinische Stahlwerke AG» [95]. Схема, которой руководствовался Шмиц, выстраивая финансовые отношения в концерне, сохранилась в одном из внутренних документов «IG Farben»: «После Первой мировой войны мы все больше приходили к решению “раздавать’’ наши иностранные компании… так, чтобы участие “IG" в этих фирмах не фигурировало. Со временем такая система станет более совершенной… особое значение имеет то…. что главы агентских фирм должны быть достаточно квалифицированы и для отвода внимания являться гражданами стран, где они проживают… Маскировка в прошлом не только давала большую выгоду в коммерческом и налоговом отношении, выражавшуюся во многих миллионах, но в результате минувшей войны маскировка дала нам также возможность в значительной мере сохранить нашу организацию, наши капиталовложения и возможность предъявления многочисленных претензий» [37].

Для реализации этой схемы и появился швейцарский филиал. Коллегой Шмица по металлургическому концерну был Эдуард Грёйтерт (Eduard Greutert), частному банку «Greutert & Cie» которого принадлежала «IG Chemie» — швейцарское подразделение «IG Farben» [37], основанное в 1928 г. с условием иметь возможность быть в любой момент поглощённым «IG Farben». В правление обоих компаний входил Шмиц, швейцарская компания имела право выплачивать дивиденды «IG Farben», но формально их связи подверглись маскировке, при которой согласно внутренним директивам осуществлялось «создание компаний в качестве фирм, учреждённых по закону соответствующей страны, и распределение акций этих фирм таким путём, чтобы не было видно участие в них "IG”» [12].

Грёйтерт и Шмиц организовали финансовую структуру из 12 корпораций и 65 счетов, каждый из которых был открыт на новое имя и передавался по бесконечному кругу между сотрудниками «Greutert & Cie» и «IG Farben». «IG Chemie» также фигурировала под названиями «Internationale Gesellschaft fur Chemische Untemehmungen AG» и «Interhandel» [37]. Как описывает ситуацию исследователь Дж. Маррс: «Имена различных компаний и корпораций могли меняться и перемениваться, создавая путаницу с определением собственника. К примеру, “IG Chemie” становилась “Societe Internationale pour Participations Industrielles et Commerciales SA ”. В то же время в Швейцарии эта же организация была известна как International Industrie und Handelsbeteiligungen AG, или Interhandel» [288].

«"IG Chemie" контролировалась через привилегированные акции, представляющие лишь небольшую часть капитала, но консолидирующую право голоса. Привилегированные акции были размещены в сети компаний, представляющих собой лишь почтовые адреса, контролируемые доверенными людьми из “IG Farben” и швейцарским сооснователем Эдуардом Грёйтертом. Между “IG Farben” и швейцарскими холдингами была трёхуровневая взаимосвязь: договор о сотрудничестве 1929 года, доверенные представители владельцев, контролирующих привилегированные акции, и взаимные бизнес-интересы» [91].

Mario Konig «Interhandel»

После смерти Грёйтерта контроль над «IG Chemie» перешёл к банку «Sturzenegger & Cie». При этом пять членов совета директоров «IG Chemie» являлись сотрудниками банка «Н. & Cie Sturzenegger» [37]. Ещё «IG Farben» контролировал и «Deutsche Laenderbank», 60 % которого принадлежала «IG Chemie», а возглавлял его всё тот же Герман Шмиц. Первой схемой, реализованной Шмицем, стала регистрация связанных с головным офисом швейцарской и французской компаний с целью ухода от налогов под прикрытие швейцарской компании «Societe Suisse», под крыло которой были спрятаны и американские активы концерна. Интересы «Societe Suisse», как и «IG Chemie», представлял юрист Джон Фостер Даллес, родственник государственного секретаря США Роберта Лансинга [37; 95; 288].

Также Шмиц в течение семи лет до войны входил в руководство «Chase Manhattan Bank», а с 1929 г. обладал правом голоса в совете директоров «National City Bank of New York» [288]. Примечательно, что формально управлявшаяся родственником Шмица фирма «IG Chemie» на 91,5 % принадлежала именно этим двум американским банкам [88]. Однако, имея американское руководство, юридически они принадлежали швейцарской нейтральной стороне. Вырученные от продажи американским владельцам средства по очередной хитрой модели Шмица были возвращены в «IG Farben» в виде займов [12].

Банки эти традиционно относят к группе банков Рокфеллера, у руля которых с момента основания в начале 30-х годов находился младший брат матери Дэвида Рокфеллера Уинтроп Олдрич, о котором тот упомянул в мемуарах «На протяжении 20 лет его нахождения у руля “Чейз” процветал. Уинтроп, однако, не имел подготовки банкира и редко занимался вопросами повседневной операционной деятельности банка» [93]. Видимо, банковское дело в «Chase Bank» процветало вопреки знаниям и руководящим способностям дяди знаменитого семейства. «National City Bank» официально был возглавлен троюродным братом Дэвида Рокфеллера Джеймсом Рокфеллером только в начале 50-х годов [94]. «Вопросами повседневной операционной деятельности» в банке, видимо, занимался другой человек по фамилии Чарльз Митчелл (С. Mitchell), который являлся одновременно директором «Federal Reserve Bank of New York», «Warburg’s National City Bank» и американского подразделения немецкого химического монстра «American IG» [288]. В целом это был дублёр Шмица с американской стороны. При этом компании «American IG» и «Standard Oil» финансировали проекты друг друга [280]. Об этом альянсе Чарльз Хайэм писал: «Американский концерн [“American IG”] и немецкий химический гигант — опора нацистской экономики “И. Г. Фарбениндустри ” — поделили между собой мир, как рождественский пирог, на рынки сбыта своей продукции» [88].

«В период с 1927 г., всего через два года после создания картеля, и началом войны в 1939 г. размеры “И.Г. Фарбен "увеличились более чем вдвое. Финансисты с Уолл-стрита, которые давали займы Герману Шмитцу на создание картеля, на самом деле создали монстра… и этот монстр не проявлял готовности к сотрудничеству и уступкам, как они того желали».

Дж. Фаррелл «Нацистский интернационал»

Американская линия «IG» — это по сути пуповина нового спрута, питающаяся от ФРС с Полом Варбургом во главе. Согласно американскому исследователю Энтони Саттону: «Три дома с Уолл-Стрит — Dillon, Read; Harris, Forbes; и National City Bank — устроили три четверти всех репарационных кредитов, используемых для создания немецкой картельной системы, включавшей преобладание “IG Farben” и “Vereinigte Stahlwerke”, которые вместе производили 95 % взрывчатых веществ для нацистов во время Второй мировой войны» [288]. Благодаря кредитам даже в разгар кризиса в 1933 г. «IG Farben» смог вложить 142 млн. марок в расширение производства [39]. По поводу этих займов Людвиг фон Мизес напишет: «Этот бум для Германии был “синтетическим он строился на постоянном притоке иностранного капитала. Стоило этому потоку остановиться и, более того, повернуть вспять, кумулятивный эффект действия бегства капиталов, репараций и выплат по кредитам бросал Германию за грань выживания» [138]. Результатом было придание немецким предприятиям стратегического значения: нефтепереработка и производство синтетического горючего, а также прочие химические отрасли, воплощённые в «IG Farben», автомобилестроительной, авиационной, электротехнической и радиоприборостроительной промышленности, значительная часть машиностроения перешла под контроль международных финансовых групп [14].

Э. Саттон описал план и систему американских бондов как «инструмент оккупации Германии американским капиталом и передачи в залог Соединенным Штатам гигантских реальных активов Германии». Так как «немецкие фирмы с американским участием исключались из плана при помощи такого инструмента, как временное иностранное владение», нехитрые махинации позволяли точечно управлять процессом обложения данью (например, AEG был «продан франко-бельгийскому холдингу и перестал соответствовать условиям плана Юнга») [3]. Необходимо отметить, что необходимость контроля над сырьевыми монополиями американцы уяснили себе ещё во время работы комиссии Попечителей иностранной собственности [375].

«По официальным данным министерства торговли США, с октября 1924 года до конца 1929 года германская промышленность получила через банки США свыше одного миллиарда долларов — внушительная сумма в те времена. Львиная доля этих денег досталась крупнейшим монополистическим объединениям — таким, как сложившийся в 1925 году концерн в области химической индустрии “И.Г. Фарбениндустри”».

Ч. Хайэм «Торговля с врагом»

В стальном тресте «Vereinigte Stahlwerke» в 1938 г. трудилось 200 тыс. человек, производивших около 40 % выплавки чугуна и 30 % выплавки стали, также их руками добывалось 15 % добычи каменного угля [332]. О тесной связи с «IG Farben» будет писать советский разведчик Эрнст Генри: «В настоящее время германский химический трест и германский угольный и стальной трест, Тиссен и Дуйсберг, руководитель “И.Г. Фарбениндустри ” теснейшим образом связаны между собой. Это — единое целое. Правая рука Дуйсберга, финансовый директор “И.Г. Фарбениндустри ”, Шмиц входит в состав директората тиссеновского Стального треста, а химический трест владеет многими миллионами акций Стального треста», однако он же отмечает: «“И.Г. Фарбениндустри” с его миллиардами капитала, его армией в 130 тыс. рабочих… его разными видами участия в предприятиях других отраслей промышленности, его влиянием на банки, его сетью филиалов во всем мире уже сейчас опережает германский Стальной трест. Он уже сейчас, несомненно, гораздо сильней и влиятельней, чем британский химический трест Империал кемикл индастриз, — а в техническом отношении сильнее, чем гигантские предприятия американского химтреста Дюпон де Немур» [218].

Стоит также привести еще одну важную цитату Дж. Фаррелла:

«Другими словами, во время Второй мировой войны производство синтетического бензина и взрывчатых веществ (двух основных элементов современной войны) в Германии было сосредоточено в руках двух немецких синдикатов, созданных на займы, полученные от Уолл-стрита согласно плану Дауэса… гигантский стальной картель “Ферайнигте Штальверке” получил гарантированный заем в размере 70 миллионов 225 тысяч долларов от “Диллон, Рид энд компани” с Уолл-стрита, а американское подразделение “И.Г. Фарбен” под названием “Америкэн И.Г. кемикл ” было посредником в получении займа в сумме 30 миллионов долларов “Нэшнл сити компани ”. С точки зрения немецкого бизнеса это означало, что к середине 1920-х гг. два из этих трёх гигантских картелей — “И.Г. Фарбен” и “Ферайнигте Штальверке" — могли практически контролировать промышленность, связанную с военным потенциалом Германии».

Дж. Фаррелл «Нацистский интернационал»

План «Дауэса» был настолько «хорош», что самому Чарльзу Дауэсу в 1925 г. выписали премию… Нобелевскую [376]. Германию накачивали как европейского полицейского и одновременно как инструмент агрессии, о выгодоприобретателях которой заговорил ещё Ричард Сэсули, разбирая в 1945 г. оставшиеся во Франкфурте документы «IG Farben»: «В США во время обеих мировых войн возникали крупные состояния неизвестно откуда. Некоторые ранее созданные состояния чрезвычайно увеличились». В 1931 г. президент США, немец по происхождению Герберт Гувер встретился с финансовым директором «IG» Шмицем в Белом доме [37]. Отсюда же и появление во власти представителей новой немецкой элиты с американскими корнями. Это не только глава Рейхсбанка Ялмар Шахт, но и глава МИД Иоахим фон Риббентроп, который до Первой мировой работал журналистом в США [266]. Связи эти в первую очередь обеспечивались американскими деньгами. Шмиц в лучших традициях «IG Farben» камуфлировал финансовую активность своего предприятия. Если в 1928 г. валовая прибыль «IG» составляла 257,14 млн. марок, а чистая — 122,8 млн., то в 1932 г. валовая прибыль выросла до 476,05 млн., а чистая упала до 49,5 млн. марок [28], то есть большая часть прибыли пошла в гашение кредитных обязательств в обход репарационных платежей.

К концу 1933 г. концерн «IG» уже расплатился с частью кредитов, увеличил численность сотрудников на 15 % и заработал прибыль в 65 млн. марок, что превысило прошлогоднюю выручку на 32 % [1]. Несмотря на это, общая тенденция сохранилась: доход концерна в 1935 г. составил 113,2 млн. рейхсмарок, при чистой прибыли 51,4 млн. До начала 1939 г. он последовательно возрастал, достигнув отметки в 227,3 млн., а чистая прибыль практически не выросла, поднявшись до 56,1 млн. Как отмечает А. Галкин,«львиная доля доходов концернов с самого начала маскировалась под видом амортизационных отчислений», которые по статистическим данным выросли с 61,8 млн. в 1935 г. до 171,2 млн. рейхсмарок в 1939 г.

Это ещё не всё. В 1935 г. от налогового обложения были освобождены определённые виды инвестиций [220]. В январе 1937 г. германское законодательство претерпело одно существенное изменение: держателям акций было запрещено проверять балансы, что дало возможность управляющему совету директоров скрывать детали сделок с инвесторами, так как «национальные интересы требовали держать это в секрете» [1]. Даже в 1940 г., когда трагедия Второй мировой уже разворачивалась вовсю, 300 американских компаний продолжали сотрудничать с Германией.

Этот процесс не был остановлен даже после того, как Германия объявила войну США. Если в 1941 г. 171 американская корпорация инвестировала в немецкую промышленность более 420 млн. долларов, то в 1942 г. уже «IG Farbenindustrie» будет кредитовать «General Motors» на 170 млн. рейхсмарок [72; 288]. Итак, в целом выгодоприобретателем «военного потенциала Германии» стал Уолл-стрит, но для полноты картины необходимо расшифровать схему участия различных представителей финансовых кругов в рамках картеля.

5. «Сообщество интересов» Варбургов, Рокфеллеров и Шрёдеров

«“И.Г. Фарбен ” была частью более широкой международной кооперации между нацистской Германией и западными державами, особенно Соединенными Штатами».

Дж. Фаррелл «Нацистский интернационал»

Итак, по составу участников, задействованных в управлении Банка международных расчётов (Bank of International Settlements), можно предположить, какие силы установили контроль над Германией, распространяющийся на «IG Farben», которому позволялось и даже поощрялось столь активное поглощение военно-стратегических активов по всему миру. Позади картеля, который формально оставался немецким, стоял Уолл-стрит, который и обеспечивал тому политическую протекцию и финансовое обеспечение экспансии.

В связи с этим важно, что работоспособный Шмиц, помимо всего прочего, ещё в разное время занимал должность главы Рейхсбанка и Банка международных расчётов [95]. Последний был создан в рамках «плана Юнга», разработанного директором американского филиала компании Вальтера Ратенау «AEG» и компании «General Electric» Оуэном Юнгом (Owen Young) для обслуживания немецких репараций [37]. Текст договора, кстати, был составлен в юридической конторе «Sullivan & Cromwell» [324], представленной братьями Даллесами.

В состав комитета, разработавшего план, входили Дж. П. Морган, Герберт Гувер, Дж. Ф. Даллес, Аверелл Гарриман и куратор Шмица — Ялмар Шахт, который продолжал встречи в Базеле с американскими партнёрами и во время, и после окончания Второй мировой. Примечательно, что одним из первых председателей Банка международных расчётов стал отставной банкир из Федеральной резервной системы Гейтс МакГарра (Gates W. McGarrah) из рокфеллеровского «Chase National Bank»; на этом посту его сменил Томас Маккиттрик (Thomas McKittrick), будущий президент этого банка. Помимо председателя правления концерна «IG Farben» Шмица в состав правления самого Банка международных расчётов входили: будущий президент Рейхсбанка Вальтер Функ (Walther Funk), его заместитель Эмиль Пуль (Emil Puhl), имевший «солидные связи в США», в частности, как раз в «Chase National Bank», будущий генерал СС Эрнст Кальтенбруннер (Ernst Kaltenbrunner), глава кёльнского банка «J.H. Stein» Курт фон Шредер (Schroder), член Финансового комитета Лиги Наций, контролёр казначейства и директор Банка Англии сэр Отто Нимейер (Otto Niemeyer) и управляющий Банка Англии сэр Монтегю Норман (Montagu Norman) [37; 221]. Именно эти люди занимались репарациями Германии после войны.

Необходимо отметить тесное сотрудничество между главой Банка Англии Норманом и главным управляющим Федерального резервного банка Нью-Йорка Бенджамином Стронгом, который посредством начавшейся в 1916 г. частной переписки с представителями центральных банков европейских стран предложил создать совещание глав этих банков. С 1920 г. Норман регулярно посещал Нью-Йорк, а Стронг начал наносить визиты в Европу, всегда маскируемые как «отпуск», «посещение наших друзей» или «протокольный визит вежливости». При этом в Банке Англии, Франции и германском Рейхсбанке Стронгу предоставили рабочее место и секретаря. Французский экономист, представлявший Банк Франции на ряде важных конференций глав центральных банков, Шарль Рист отмечал: «Идея сотрудничества между центральными банками разных стран, целью которого была выработка общей денежной политики, родилась сразу по окончании войны. До войны такое сотрудничество было спорадическим и осуществлялось лишь в исключительных случаях» [339]. Банк международных расчётов и по сей день выполняет функцию координатора центральных банков различных стран. Для описываемых событий важно, что ветви правления банка условно пересекались с внутренними центрами силы внутри правления «IG Farben». Это показывает, что финансовые и промышленные сферы послевоенной Германии контролировались одними и теми же персонами.

Необходимо также обратить внимание на предшествовавший «плану Юнга» «план Дауэса», названный по имени генерала, занимавшегося во время Первой мировой военными поставками в Европу [330]. План предусматривал управление центральным банком Германии Генеральным советом, состоящим из «признанных экспертов мира финансов» из Великобритании, Франции, Италии, США, Бельгии, Голландии и Швейцарии [329]. По этому плану между 1924 и 1929 г. международные банки ссудили Германии 10–15 млрд. долларов [37]; из них 4 млрд. принадлежали банку «Dillon, Read & Со.» [324].

Официально расследовавший деятельность «IG» Ричард Сэсули так описывает новое здание головного офиса разрастающегося «IG Farben», расположенное на Кельбергерштрассе: «Главное правление "ИГ" во Франкфурте находилось в новом здании, достаточно большом, чтобы разместить целое министерство. "ИГ Фарбениндустри" был почти самостоятельной державой». В словах о «самостоятельной державе» важной оговоркой является «почти», о чем говорит тот факт, что новый офис «IG Farben» был отстроен на деньги банковской группы «Dillon, Read & Со.», принадлежащей Варбургам.

Финансовым обслуживанием «IG Farben» занимался «Deutsche Bank», почётным председателем которого был также Варбург [37; 61], и, наконец, в правление «IG» вошли Пол и Макс Варбурги [18; 288]; последний занял своё кресло в руководстве в 1929 г. [55]. Также к руководству «IG Farben» присоединился X. Мец (Н. Metz), директор «Warburg Bank of Manhattan», позднее влившегося в «Chase Manhattan Bank» [288]. Итак, можно с определённой долей вероятности утверждать, что Варбурги являлись основными держателями контрольного пакета нового «IG Farben», также как и прочей промышленности, слитой в концерны и монополии. Американский конгрессмен Луи Макфедден возмущался: «После Первой мировой войны Германию захватили немецкие международные банкиры. Они довели её до бедственного состояния, они владеют ей, кормят, поят и доят её. Они скупили её промышленность, владеют закладными на землю, контролируют производство и все коммунальные службы» [90].

Участие в этой истории банкирского семейства Варбургов, приехавшего в Германию из Италии в средние века, столь велико, что требует отдельного внимания. Чтобы понять, что эта фамилия окажет на историю XX века самое значительное влияние, повторю: Пол Варбург стал первым главой ФРС США [37] и кредитовал Германию в Первую мировую, возглавляя «Kuhn, Loeb & Со.» [77]. В это же время партнёр гамбургского банка «М.М. Warburg & Со.» Феликс Варбург в канун Первой мировой, в 1910 г., организовал кредит для модернизации военно-промышленного комплекса Великобритании [283]. Согласно письменным показаниям немецкого торгового представителя в США Карла Хайнена, Германия во время Первой мировой кредитовалась у Макса Варбурга в Гамбурге, в немецком филиале фирмы «Kuhn, Loeb & Со.» [77].

На проходившей под председательством Дж. Моргана Версальской конференции [78] Пол Варбург присутствовал со стороны США, а со стороны Германии на ней заседал Макс Варбург [26], который помимо банковской деятельности во время мировой войны трудился в МИД Германии. От имени помощника госсекретаря по иностранным делам А. Циммермана он регулярно наведывался по дипломатической линии в Швецию, убеждая вступить в войну против России министра иностранных дел Кнута Валленберга, представителя другого банкирского семейства, который до назначения на государственную должность возглавлял Стокгольмский частный банк (Enskilda Bank). Маркус Валленберг (Marcus Wallenberg) станет наставником председателя правления Банка международных расчётов Томаса Маккиттрика (Thomas McKittrick) [37].

В той секретной «миссии Варбурга» в Швеции принимал участие и Макс Баденский [79]. Он сначала отказался подписывать мирный договор на приемлемых для Германии условиях, на которых настаивали кайзер и начальник штаба Людендорф, а потом объявил об отречении кайзера и назначил Маттиаса Эрцбергера для подписания Компьеньского перемирия [37]. Условия этого перемирия привели к столь разгромным для Германии последствиям, побудившим немецких химиков идти на любые уступки ради выживания и в конечном итоге к переходу в руки Варбургов всего концерна «IG Farben». Таким образом, если это была комбинация Варбургов по получению контроля над передовой немецкой химической промышленностью, то проведена она была блестяще. Видимо, другого способа сломать Германию не было. Недаром сотрудник политической разведки Великобритании писатель-фантаст Герберт Уэллс особо отметил в своей аналитической «Памятной записке»: «Переворот в Германии является для союзников одной из главных целей войны» [100].

Теперь трудно сказать с полной уверенностью, чьим продуктом стал «IG Farben». Соединиться химиков заставила необходимость контролировать рынки, а банкиров, — видимо, желание контролировать химиков, чтобы те не поделили рынки без их участия. Тем более рынки, имеющие отношение к военному производству. В любом случае новое «IG» обязано своим рождением признанию технологического гения немецких химиков со стороны американских банкиров и конкретно Варбургов, потому что именно это семейство отметилось на поприще науки ничуть не меньше, чем в финансовой сфере. Интерес к знаниям в семействе показателен: старший сын главы банка Морица Варбурга, Аби, продал брату первородство и наследование банкирского дома в обмен на обещание снабжать его книгами до конца жизни, собрание которых стало названным его именем институтом в Лондоне, имеющим 300 тыс. томов различного содержания [316].

Нобелевским лауреатом по медицине станет биохимик Отто Варбург [17], связанный родственными узами с английской веткой банковского семейства [288]. При Институте кайзера Вильгельма Фонд Рокфеллера (Rockefeller Foundation) отстроил для Отто Институт клеточной физиологии, в котором тот работал настолько увлечённо, что даже не знал, что Германия вышла из Лиги Наций. Его самого и его институт не трогали пришедшие к власти нацисты согласно указанию Гитлера. Фюрер опасался ракового заболевания после операции на связках в 1935 г., а Отто Варбург в 1930 г. получил Нобелевскую премию за открытие «эффекта Варбурга», как раз описывающего процесс, как нормальные клетки, испытывая недостаток кислорода для производства клеточной энергии, приходят в зависимость от ферментации сахара, и, разрастаясь без кислорода, становятся злокачественными. Геринг составил для Варбурга необходимую родословную, чтобы учёный продолжил работу. Отто также показал канцерогенность пищевых добавок и сигаретного дыма. Результаты исследований привели его к тому, что он питался приготовленным своими руками хлебом и овощами с собственного огорода, что, видимо, подстегнуло интерес к проблеме у Гиммлера [313; 382].

Отто Варбург, так же, как и открывший расщепление тяжёлых ядер «отец ядерной химии» Отто Ган, был учеником директора Химического института Берлинского университета Эмиля Фишера, исследовавшего основы белковой жизни — протеины и создавшего первое простейшее искусственное соединение аминокислот [314] и первое снотворное — веронал [312]. Карьера Фишера сложилась под влиянием Адольфа фон Байера [17], протежировавшего изобретателя аспирина Феликса Гоффманна для работ в швейцарской «Farbenfabriken vorm. Friedr. Bayer & Со.» и давшего в своей лаборатории возможность раскрыть свой исследовательский талант первооткрывателю новокаина Альфреду Айнхорну (Alfred Einhom). Последний вместе со своим сначала учеником, а впоследствии руководителем, будущим Нобелевским лауреатом Рихардом Мартином Вильштеттером трудился для компании «Hoechst» [10; 13]. Позднее Вильштеттер присоединился к работе в Институте кайзера Вильгельма, где начал изучать энзимы — катализаторы биохимических реакций в организме человека [15], а его коллегой по институту стал Фишер. Так что немецкие учёные тесно сотрудничали между собой, даже когда их химические фабрики ещё не были объединены в концерн.

Отец Отто Варбурга, кстати, был президентом Немецкого физического общества, и доказал правильность теории излучения Планка и фотохимического закона эквивалентности Эйнштейна [315]. В немецком доме банковского семейства частными гостями были не только физики-теоретики Планк и Эйнштейн, но и Фишер с Нернстом [19], которые позже вместе с Вильштеттером войдут в состав «бюро Хабера» [20], которое пыталось для оплаты репараций после войны извлекать золото из воды. А вот Варбургам золото из воды извлекать нужды не было, потому что Пол Варбург возглавлял ФРС США.

Также Варбурги контролировали «Deutsche Bank» [325], который являлся расчётным банком «IG Farben» [12]. В руководство обоих предприятий входили Шмиц [96] и сотрудник «Hoechst» Оскар Шлиттер [161]. Банк работал как центр распространения долговых обязательств, о чём в ходе Нюрнбергского процесса рассказывал Шмиц: «Банковские переводы осуществлял “Deutsche Bank ”, в основном собирающий деньги с клиентов, направлявшиеся синдикатом банков, когда шла капитализация и становилась необходима эмиссия долговых обязательств. В принципе я старался никогда не прибегать к банковским кредитам» [72].

Из архивов «Deutsche Bank» было изъято письмо начальника отдела внешнего шпионажа Абвера полковника Ганса Пикенброка на имя главы банка с 1938 г. Германа Абса, датированное 15 марта 1943 г.: «Моим долгом является поблагодарить Вас за Ваше любезное и весьма ценное сотрудничество с нашим управлением». 22 марта Абс отвечал: «Благодарю Вас за Ваше дружеское письмо от 15 марта. Примите мои поздравления по случаю Вашего нового назначения. Я охотно и в любой момент готов оказывать свои услуги также и Вашему преемнику, подполковнику Хансену, которому я прошу Вас рекомендовать меня. Примите мои сердечные поздравления. Хайль Гитлер! Преданный Вам Герман Абс» [95].

Герман Абс (Hermann Josef Abs), как и Шмиц, входил в правление «Deutsche Bank», на который возлагалось финансовое обслуживание «IG Farben» [37]. При этом он появился на политической арене до возникновения абвера или прихода Гитлера и намного пережил «тысячелетний» рейх — «классический пример непотопляемости высокопоставленного банкира», согласно Дж. Маррсу. Всё время, оставаясь видной политической фигурой, он продолжал работать членом правления более 40 банков и промышленных компаний, в том числе «Daimler-Benz», «Siemens» и «Continental Oil Со.», принадлежащей «IG» через «BASF». Кроме того Абс входил в Комитет немецкой экономики по России (RuSlandausschuB der Deutschen Wirtschaft) в период оккупации. Весь его трудовой путь проходил в полном взаимодействии с главой «Абвер-1» Пикенброком, хотя карьерному трамплину он обязан скорее браку с Инес Шницлер (Inez Schnitzler) [165; 166; 288]. Абс через руководство банком «Morgan Guaranty Trust of New York» был связан с лордом Хартли Шоукроссом (Hartly Shawcross), лидером одного из финансовых центров в лондонском Сити и будущим прокурором Нюрнбергского трибунала со стороны Англии [288].

Семья Шницлеров была неразрывно связана с банковским делом как минимум с середины XIX века, когда Карл Шницлер (Karl Schnitzler) женился на дочери основателя банка «J.H. Stein» Иоганна Штейна (Johann Stein), став его партнёром. Сын от этого брака Эдуард Шницлер продолжил банковскую династию, обучаясь в голландском «Bunge & Со.» и английском «Suse & Sibeth», а его брат вошёл в состав прусского правительства [167; 168].

В состав руководства «IG Farben» входили Пауль и Рихард фон Шницлеры как члены Наблюдательного совета [80], а также сын Пауля Георг в качестве заместителя главы правления, начальника отдела продаж красильных составов [171]; также он являлся директором филиала «IG» — «Gewerkschaft Auguste-Victoria». Ещё он входил в совет директоров «Vorstand» вместе с Густавом Штайном (Gustav Stein) из давшего старт династии банка «J.H. Stein» [80], в котором и начинал карьеру, уже в 1912 г. перейдя в «Hoechst» [171]. В свободное от работы время Георг проживал в своих различных домах, коллекционируя дорогие вина и предметы искусства [1].

Рихард Шницлер был женат на Оттилии фон Шварценштайн, чей предок создал парфюмерную промышленность, придумав «одеколон», а их дочь вышла замуж за барона Курта фон Шрёдера (Kurt von Schroder) [169; 170], представителя гамбургской династии банкиров из Гамбурга [172]. История компании «J. Henry Schroder & Со.» началась в 1804 г. с её основания Йоханном Генрихом Шрёдером [327]. Курт фон Шрёдер приходился внуком самому кайзеру Вильгельму, перед Первой мировой войной эмигрировал в США, где далеко продвинулся в финансовой сфере, став не только владельцем крупнейшего частного банка «J.H. Stein», но и совладельцем крупнейшей юридической конторы на Уолл-стрит «Sullivan & Cromwell», где состояли братья Даллесы [37]. В 1905 г. Бруно фон Шрёдер и его банк вошли в «тот узкий круг лондонских финансовых домов, пользовавшихся признанным (пусть и неофициальным) влиянием… в правлении Английского банка» [39].

Согласно Ю. Маллинзу, лишь 17 банков лондонского Сити утверждены Банком Англии в качестве торговых операторов и представители этих же банков преобладают в руководстве Банка Англии. «Schroder Bank» занимает в этом рейтинге вторую позицию, при том что «N.M. Rothschild» — лишь девятую. После того как в 1900 г. появился лондонский филиал «J. Henry Schroder & Со.», в коалицию с ним вступил Фрэнк Тайаркс (Frank Tiarks), член общества «Anglo-German Fellowship» и директор «Bank of England» с 1912 по 1945 г., то есть в течение всего периода «большого мирового передела». Президент «J. Henry Schroder Banking Corporation» лорд Арли (Lord Airlie) был женат на внучке Джона Райана (John Ryan), который, в свою очередь, выбрал в супруги дочь Отто Кана (Otto Kahn), партнёра банкиров Варбурга и Шиффа по «Kuhn, Loeb & Со.» [172; 288].

Именно с Куртом фон Шрёдером должен был решать проблемы отношений между США и Германией в случае начала войны глава Банка международных расчётов Маккиттрик, находясь с визитом в Берлине в начале 40-х годов [338]. Дж. Уилер, отвечавший после Второй мировой войны за создание профсоюзов в составе американской военной администрации, пишет: «Барон Курт фон Шредер принадлежит ко всемирно известной банкирской семье. Филиалы банка Шредера были в Англии (лондонская фирма “Дж. Генри Шредер энд компани”) и в Америке (нью-йоркская “Дж. Генри Шредер бэнкинг корпорейшн”). Вместе с “Диллон, Рид энд компани ” американский филиал Шредера разместил после первой мировой войны большинство немецких частных займов. Связанные с этими займами юридические дела вела адвокатская фирма “Саливэн энд Кромвелл ”, возглавляемая Джоном Фостером Даллесом. К директорату “Дж. Генри Шрёдер бэнкинг корпорейшн ” принадлежал и Аллен У. Даллес, который во время войны руководил операциями американской разведывательной службы в Германии» [173]. Полученным в США кредитом «Schroder Bank» занимался Джон Фостер Даллес, также занимаясь юридическим обеспечением работы «Schroder, Rockefeller, Inc.», а его знаменитый брат являлся официальным уполномоченным «Schroder Bank» [288]. Аллен Даллес также возглавил компании «Schroder Trust Co.», «J. Henry Schroder Banking Corporation» [37] и «J. Henry Schroder & Co.» [326].

«Связи “ИГ Фарбениндустри ” с компаниями США возникли давно. В 20-х годах концерн проявил лихорадочную активность, восстанавливая и расширяя свои американские владения, конфискованные во время первой мировой войны как “вражеское имущество”. Ему оказывали содействие, явное и тайное, крупнейшие финансовые группы США — “Диллон Рид энд К°”, “Кун Леб энд К°”, “Дж. Генри Шредер бэнкинг корпорейшн”».

Ф.Я. Румянцев «Концерн смерти».

Исполнитель того самого «фенольного заговора», когда во время Первой мировой немцы импортировали фенол через подставных лиц [355], сотрудник «Bayer» Уго Швайцер ещё в 1916 г. писал немецкому послу в США фон Берншторфу о назревшей потребности выборов президента, представления и партийная политика которого находились бы в гармонии с интересами компании. И, возможно, на эту роль подошёл бы 31-й президент США, немец по происхождению Герберт Гувер, который до мировой войны занимался золотоносными, лесными, рудными и прочими концессиями в России, Китае и Австралии [37; 328].

Прентисе Грей (Prentiss Gray), партнёр по банку фон Шрёдера в США во время Первой мировой войны, был уполномоченным советником Гувера и заведовал морскими коммуникациями, как и другой партнёр, Джулиус Барнс (Julius Barnes), который помимо консультирования будущего президента был главой зерновой госкорпорации «Grain Corporation of the U.S. Food Administration». Оба занимались поставками в Германию через Бельгию.

Гувер хотя и родился на территории США, покинул родину сразу после окончания Стэнфорда. Не имея какого-либо адреса проживания на территории Америки, он был зарегистрирован по тому же адресу, что и его консультант Барнс. Ещё один партнёр «J. Henry Schroder Banking Corporation» Джордж Забриски (George Zabriskie) стал главой сахарного комитета «U.S. Sugar Equalization Board». Большая часть сахарной промышленности Кубы принадлежала банку фон Шрёдера, а Рудольф фон Шрёдер руководил крупнейшим бразильским поставщиком кофе «Sao Paulo Coffee» [172; 288].

В 1926 г. республиканец Гувер на правах министра торговли создал консультативную комиссию по вопросам химического производства. Давний друг Герберта Гувера, в прошлом владелец аптеки, а теперь близкий партнёр «IG Farben» в США, владелец «Sterling Drug» Уильям Вейсс (William Weiss) младшим партнёром имел Эрла Маклайнтока, того самого высокопоставленного сотрудника в «Управлении по охране секвестрованной иностранной собственности», и ещё в 1920 г. установил контакт с Бошем и Шмицем. Последний в 1931 г. нанёс визит 31-му президенту США Гуверу в Белый дом. В мае 1938 г. Маклайнток совершил поездку в Базель, на заседание Банка международных расчётов, где встретился уже с Шмицем и Куртом фон Шрёдером. В этом же году Гувер встречался с Герингом и Гитлером и по возвращении в США объявил, что «почётная миссия Германии — на Востоке» [37]. По словам Ю. Маллинза: «Не ограничивая себя знакомствами в Белом Доме, вскоре J. Henry Schroder Corporation ” приступила к дальнейшему продвижению не много ни мало развязывания Второй мировой войны. Добились этого финансированием в ключевой момент захвата Гитлером власти в Германии» [172; 288].

Дж. Маррс отмечает, что в «Schroder Bank» был открыт персональный счёт Гитлера [288]. Согласно исследованию Отто Лемана-Руссбельдта, «4 января 1933 года Гитлер был приглашён на встречу в “Schroder Bank”, проходившую в Берлине». В свою очередь, Виктор Перло в «Империи больших денег» («The Empire of High Finance») утверждает: «Гитлеровское правительство сделало “London Schroder Bank ” своим финансовым агентом в Британии и Америке. Персональный счёт Гитлера был открыт в “J.M. Stein Bankhaus ” — немецком филиале “Schroder Bank”». С особого счёта Шрёдера в банке «J.H. Stein» получал в личное распоряжение 100 тыс. рейхсмарок ежегодно и Гиммлер [173]. Ю. Маллинз считает, что именно Шрёдеры стояли за полётом Рудольфа Гесса для организации общего фронта против Советов [172; 288].

Кроме того, фон Шрёдер — ближайший друг промышленника Тиссена [288], финансировавшего приход Гитлера к власти. Банкир фон Шрёдер будет регулировать отношения Гитлера не только с «IG Farben», но и — через владение заводами фотоплёнки «Odin-Werke» — с экономическим советником фюрера Вильгельмом Кепплером (Wilhelm Keppler) [37], связанным с фирмой «Eastman Kodak» [89], доля в которой принадлежала «IG». Следующая череда встреч проходила в рамках «кружка Кепплера», который фон Шрёдер показательно назвал «вторым правительством Германии» и где Гитлеру «не дали покушаться на Швейцарию» [222] и Банк международных расчётов. На встрече в Далеме, также в присутствии Кепплера и Гиммлера, представили Иоахима фон Риббентропа, до Первой мировой работавшего клерком банка в Монреале и журналистом в Бостоне [37; 223; 224]. Согласно Ф. Румянцеву, ещё один представитель династии «барон Бруно Шрёдер был тем, кто впервые ввёл Гитлера в круг рурских промышленников» [61]. Фюрер был удобен, не вмешивался в экономические вопросы, видя в экономике «лишь служанку, необходимую в жизни volkskorper (термин, введённый нацистами для обозначения национально-расового образования)» [337].

Неудивительно, что к 1940 г. Курт фон Шрёдер вошёл в руководство «Deutsche Reichsbahn», совет директоров Рейха по экономическим вопросам, Группу высокопоставленных лидеров СС и, что самое важное, в Управление почты Рейха и совет директоров телефонной компании «1Т&Т» [172]. В последней акционером и членом совета директоров являлся не кто иной, как Вальтер Шелленберг, начальник VI управления (Служба разведки за рубежом) Главного управления имперской безопасности РСХА. Кроме того, дочерние фирмы «1Т&Т» в 1944 г. переводили деньги Гиммлеру [37]. С конца 30-х годов тесные контакты с Шелленбергом завязал Шмиц [88]. В совете директоров немецкой «1Т&Т» также состоял генерал немецких войск связи Фриц Тиле, а возглавлял компанию Герхард Вестрик (Gerhardt Westrick), состоявший в тесной связи с Джоном Фостером Даллесом. «1Т&Т» поставляла США предохранители вплоть до 1944 г. [288].

Помимо этого Курт фон Шрёдер и Шмиц представляли Германию в созданном для обслуживания репараций Банке международных расчётов. С 1936 г. у него завязалось тесное сотрудничество с Рокфеллерами в виде фирмы на Уоллстрит «Schroder, Rockefeller, Inc.»; со стороны Шрёдеров в ней участвовал Карлтон Фуллер (Carlton Fuller), а пост вице-президента занял Авери Рокфеллер (Avery Rockefeller), основатель «Bechtel Corporation» [172; 288] и владелец 42 % в компании Шрёдера, где в совете директоров заседал Аллен Даллес, а адвокатом была его с Джоном Даллесом компания «Sullivan & Cromwell».

«Успешная политическая деятельность требовала большого количества денег. Вне сомнений, восхождение Гитлера значительно покрывалось поддержкой основных немецких банков — кёльнской банковской фирмой Шрёдера, “Deutsche Bank’; “Deutsche Kredit Gesellschaft” и страховой компании “Allianz” — все были связаны с международными иностранными банками и кампаниями, особенно выделялись банки США… в 1936 году “J. Henry Schroeder Bank of New York ” вошёл в сотрудничество с Рокфеллерами. Названная “Schroeder, Rockefeller & Со, Investment Bankers” фирма являлась, по мнению журнала “Time ”, локомотивом оси Берлин — Рим».

J. Marrs «The Rise of the Fourth Reich»

Близкими друзьями Шрёдера, состоявшими в «кружке Гиммлера», были Карл Линдеманн (Karl Lindemann) и Эмиль Хелфриш (Emil Helfferich) — руководители «Standard Oil» Рокфеллера [288]. В начале века, в 1902 г., Хабер, а через год Дуйсберг посетили США. Ранее говорилось о скептичном отношении Хабера к американскому технологичному уровню; Дуйсберг же нашёл, что в США достойно восхищения — монопольные структуры Рокфеллера [1].

В консультативную комиссию по вопросам химического производства Герберта Гувера вошли Ламот Дюпон, Уолтер Тигл из «Standard Oil» и Фрэнк Блэйр из «Sterling Drug» [37]. Регистратором этой дочерней для «IG Farben» компании, как и «General Analin and Film», стал «Chase Manhattan Bank». Когда «First National City Bank» Рокфеллера выпустил акции этого предприятия на сумму 13 млн. долларов, они были распроданы за одно утро. Само предприятие «American IG» было поглощено одним из собственных филиалов «General Analine Works», связи которого с «IG Farben» во время Второй мировой будут тщательно скрыты [1].

«Уже к 1926 г. “ИГ Фарбен” снова имел обширные связи в разных отраслях химической промышленности США. Для координирования этих связей концерн через свой швейцарский филиал “ИГХеми” создал в Соединенных Штатах подставную фирму — “Америкэн ИГ кемикл корпорейшн ”, позднее переименованную в целях большей конспирации в “Дженерал энилайн энд филм корпорейшн”».

Ф.Я. Румянцев «Концерн смерти».

Приобретением «IG» стало то, что, согласно Ю. Маллинзу, связи концерна с Рокфеллерами помогали устранять с американского рынка лекарства, составлявшие конкуренцию «Farbenindustrie», даже несмотря на их эффективность. «Абсолютно каждый знает, что Рокфеллеры контролируют нефть, но большинство не знает масштаб рокфеллеровского могущества и влиятельности над современной медициной и лекарствами» [288]. Генеральное соглашение, подписанное в 1929 г. сроком на 18 лет, делало стратегическими партнёрами «IG Farben» и «Standard Oil», директор которого Фрэнк Хауэрд писал своему коллеге: «Можно сказать, что ИГ” является нашим генеральным партнёром по делам, которые будут вестись «период с 1929 по 1947 г.» [61].

«В 1928 г. Шмитц объединил американские холдинговые компании концерна — “Америкэн байер”, “General Analine Works", “Agfa-Ansco” и “Winthrop Chemical Company ” — в дочерний швейцарский холдинг “IG Chemie ”, а в 1929 г. все эти фирмы были преобразованы в “American IG Chemical Corporation ”, впоследствии переименованную в “General Analin and Film ”».

Дж. Фаррелл «Нацистский интернационал»

Действительно, в 1929 г. слиянием «General Anilin Works», «Agfa-Ansco», «Winthrop Chemical Co.», «Magnesium Development Co.», а также «Sterling Drug» вместе с концерном Дюпонов появилась «American IG», будущая «General Analin and Film» (GAF) [37], в совет директоров которой входил сын Генри Форда Эдсел. 91,5 % акций принадлежали свойственнику Шмицу [288], который вместе с Уолтером Титлом из «Standard Oil», Эдселом Фордом и Чарльзом Митчелом из «National City Bank» стояли в основании самой компании. Помимо основателей в совет директоров вошел председатель Федеральной резервной системы Пол Варбург (Paul Warburg) [1] и Митчелл, также руководящий «National Sity Bank» Варбургов и «Federal Reserve of New York» [288]. Тогда же пост вице-президента «Sterling Drug» уже упомянутый Уильям Вейсс предложил секретарю президента Куллиджа, а потом и Гувера — Эдварду Кларку [37].

«“И.Г. Фарбен”: она проникла, в частности, в “Федерал резерв банк оф Нью-Йорк ” (Чарльз Ф. Митчелл и Пол Варбург), в “Форд мотор компани ” (Гёнри, а впоследствии Эдсель Форд), в “Банк Манхэттен ” (Пол Варбург) и в “Стандард ойл оф Нью-Джерси”».

Дж. Фаррелл «Нацистский интернационал»

С 1929 г. через «American IG Chemical Corporation» банк «J.P. Morgan» давал займы «IG Farben» [71]. Доля «J.P. Morgan Chase» при этом принадлежала опять же Варбургам [37]. Покровительствующая немецким химикам американская банковская структура была настолько сильна, что к началу Второй мировой войны прямо или косвенно контролировала 9 из 10 крупнейших банков США [76].

В свою очередь, главный финансист «IG» Герман Шмиц на Нюрнбергском процессе вспоминал о кредите в размере «что-то около» 170 млн. рейхсмарок, выданном в 1942 г. «General Electric» [72], входящей в финансовую группу «J.P. Morgan». Чтобы понять причины финансовой взаимовыручки немецко-американских корпораций, необходимо в качестве отступления рассмотреть историю ещё одного открытия немецких химиков, а также описать историю ещё одних бенефициаров картеля «IG Farben».

«В конце 1938 года при поддержке официальных лиц нацистского руководства мастер камуфлировать корпоративные отношения Герман Шмиц придумал сложную схему маскировки реальных владельцев в заграничных подразделениях “IG ”, временно меняя их между несвязанными между собой филиалами и партнёрами. Шмиц знал, что его план будет работать, только если “IG ” подберёт себе сговорчивых нейтральных партнёров и бизнесменов в потенциально враждебных странах, кто временно вошёл бы в схему, а позднее вернул бы активы».

Д. Джеффрейс «Синдикат дьявола. “IG Farben ” и создание гитлеровской военной машины».

Другими американскими «концами», которые Шмиц прятал в мутной воде финансовых махинаций, стали родственные связи с братом Дитрихом Шмицем, американским гражданином, через которого контролировалась «General Dyestuff Corporation» — один из американских филиалов «IG Farben» [54; 88]. Также американским гражданином, связанным родственными узами с руководством «IG», стал Уолтер Дуйсберг (Walter Duisberg), старший сын главы корпорации «Bayer» Карла Дуйсберга. В июле 1939 г. глава «Standard Oil» Уолтер Тигл объяснил молодому человеку, что по договоренности акции «IG» могут быть проданы только ангажированным компаниям, таким как «Standard», или же частным лицам, таким как Уолтер [1].

В хитросплетениях родственных и деловых связей пыталась разобраться комиссия по контролю над операциями с ценными бумагами, инициировав в 1938 г. расследование в отношении «General Analin and Film» (GAF), ранее являвшейся фирмой «American IG», поглощённой «General Analine Works», бывшей в то же время филиалом поглощаемой компании.

«Его [Германа Шмица] управление было создано с помощью узкого круга близких родственников, стародавних сотрудников и личных друзей, которых он расставлял на стратегические позиции в “IG ” и в его бизнес-окружении. Эти проверенные кадры, а также верные сторонники сыграли решающую роль в реализации генерального плана Шмица [Schmitz] для защиты зарубежных холдингов компании».

J. Borkin «The Crime and Punishment ofl.G. Farben»

Во время дачи показаний наставник Уолтера Дуйсберга, его тёзка, возглавлявший «Standard Oil», отрёкся от владения пакетом в полмиллиона акций, по которому голосовали на заседаниях «IG Chemie» [88] в Швейцарии. Лишь телефонограмма от 27 мая 1930 г., направленная вице-президентом «Standard Oil» Фрэнком Хауэрдом указывала, что имя Тигла было использовано для размещения акций и сокрытия финансового интереса настоящих инвесторов в «GAF». Также было установлено, что в 1932 г. Тигл получил письмо от управляющего директора «IG Farben» Вильфреда Грайфа, где было заявлено: «“IG Chemie”, как Вы знаете, филиалIG Farben ”»[96]. После скандальных слушаний Тигл оставил правление концерна, а его место заняли партнёр банка «Dillon, Read and Со.», на деньги которого и будет построен головной офис «IG Farben», — Джеймс Форрестол, будущий военно-морской министр США, а также бывший министр юстиции США и адвокат «American IG» — Гомер Каммингс [54].

Кроме того, экс-главу «Standard Oil» вместе с Уильямом Фэришем (William Farish) и Фрэнком Хауэрдом (Frank Howard) вызвали в сенатскую комиссию, пристыдили за плохую память и оштрафовали каждого на 5 000 долларов [1]. Это не изменило ситуацию с пониманием реальных владельцев «IG Farben». В июне 1941 г. комиссия призналась Конгрессу, что «попытки установить собственность долей бенефициария в контрольном пакете акций оказались неудачными… американские инвесторы… находятся в специфическом положении тех кредиторов, которые не знают, кому принадлежит корпорация» [12; 96]. Итогом стал собственный доклад «IG Farben», где концерн подытожил ситуацию: «Около 1937 года… мы постарались улучшить наши мероприятия по маскировке, в особенности в наиболее подверженных опасности странах… Как вытекает из накопленного нами до сего времени опыта, наши мероприятия по маскировке оказывались во время войны весьма целесообразными, а в ряде случаев даже превзошли наши ожидания» [12].

Уолтер Тигл всё же передал бразды правления компанией автору статей в журнале «American Magazine» Уильяму Фэришу. Тот собирался формально уступить «American IG» Состенесу Бену из «IТТ», но министр финансов США Генри Моргентау не позволил в очередной раз спрятать концы концерна. Тогда Фэриш поставил несколько танкеров своей корпорации под панамский флаг, а в Гаагу через Лондон вылетел вице-президент «Standard Oil» и член совета директоров «Chase National Bank» Фрэнк Хауэрд, который провёл встречу с Фрицем Рингером из «IG Farben». От последнего согласно «Гаагскому меморандуму», предполагавшему продолжение сотрудничества между концернами независимо от участия стран в войне, Хауэрд получил ряд немецких патентов, которые оформлялись на «Standard Oil» так, чтобы конфисковать их в военное время не представлялось возможным. Этому предшествовала телеграмма, посланная нефтяной компанией немецкому партнёру 1 сентября 1939 г., с предложением выкупить доли: «Единственное, чем мы руководствуемся при этом, — желание застраховать пусть небольшой интерес “ИГ Фарбениндустри” от неприятных последствий, которые может повлечь вступление США в войну против Германии, ибо очевидно, что в этом случае, если не принять предложенных нами мер, 20-процентная доля немецкого участия в нашем филиале перейдёт целиком под опеку Управления по охране иностранной секвестрованной собственности в США и окажется таким образом вне нашего контроля».

Это был своевременный шаг, потому что 17 июля 1941 г. комиссия в составе Дина Ачесона, Моргентау, министра юстиции США Фрэнсиса Биддла и министра торговли Джесси Джонса приступила к составлению «чёрного списка» компаний, связанных со странами «оси», сделки с которыми объявлялись вне закона [280]. При этом даже Биддл в сентябре 1941 г. на страницах «Нью-Йорк тайме» самолично «покрывал» участие химического гиганта: «Что касается доходов от сбыта аспирина компанией “Байер ”, то иностранные вкладчики их не получали вовсе. Точно так же отечественная американская продукция и разработка “Байер ” новейших препаратов не имеют никакого отношения к связям с “IG Farben ”» [96]. На совещании 22 июля 1941 г. замещающий Моргентау Эдвард Фолей объяснил, что теперь, согласно президентскому распоряжению № 8389, заключать даже непрямые сделки со странами «оси» возможно только по личному распоряжению министра финансов.

До вступления США в войну было ещё пять месяцев, но внутри американской элиты она уже началась, и часть её старалась не дать другой объединиться с промышленным потенциалом Германии. 5 января 1942 г. на столе и.о. директора управления экономической войны Мило Перкинса появился «чёрный список» в первом чтении, из которого Рокфеллер «узнал» о незаконных поставках «Standard Oil». В ответ решением Рузвельта при совете экономической войны появился специальный комитет по экспорту нефти и нефтепродуктов, который возглавил Макс Торнбург, правая рука Фэриша; последний и сам вошёл в состав комитета.

Тогда в феврале 1942 г. глава Управления по вопросам антитрестовского законодательства Министерства юстиции США Тэрмен Арнольд в сопровождении военного министра Генри Стимсона и военно-морского министра Франклина Нокса явился в штаб-квартиру «Standard Oil», находившуюся в доме № 30 на Рокфеллер-плаза, и потребовал направить в Управление по охране секвестрованной иностранной собственности все патенты, полученные по «Гаагскому меморандуму» между «Standard Oil» и «IG Farben», а также выплатить 1,5 млн. долл. штрафа. В ответ Фэриш согласился на выплату различными компаниями штрафа в 50 тыс. долл., в результате чего суд штата Нью-Джерси снял обвинения, предъявленные концерну, и на этом дело заглохло.

В марте компания «Standard Oil» была атакована новой комиссией под руководством уже будущего президента США Гарри Трумэна, на которой Арнольд представил документы о поставках синтетического каучука и о том, что Фэриш отказал Канаде в ознакомлении с патентами, важными для военной промышленности. Глава «Standard Oil» парировал тем, что сотрудничество с «IG Farben» было взаимовыгодным и принесло пользу США. Также последовало решение о том, что на время войны действие антитрестовского законодательства приостановлено, что выводило Арнольда из игры.

Тогда в мае на «Standard Oil» набросилась сенатская патентная комиссия во главе с сенатором Гомером Боуном, обвинившая нефтяной концерн в саботировании производства уксусной кислоты для военной промышленности США с одобрения партнёров из «IG Farben». Представитель министерства юстиции Джон Джэкобс утверждал, что «Standard Oil», также по просьбе немецкой стороны, саботировала производство взрывчатых веществ и синтетического аммиака и кроме того по вине компании Рокфеллера в США было ограничено производство смазочных материалов, необходимых авиации при полётах на больших высотах. На следующем выступлении в августе Джэкобс рассказал, что «Standard Oil» по ещё одной договорённости с «IG Farben» преднамеренно сократил производство метанола.

Ещё одной линией обвинения в августе стал рассказ техасского инженера нефтеперерабатывающего завода Р. Старнса о противодействии со стороны «Standard Oil» производству синтетического каучука, что не могло не заинтересовать председателя созданной Рузвельтом комиссии по вопросам производства синтетического каучука Бернарда Баруха.

Деятельность сенатской комиссии Боуна нанесла настолько непоправимый ущерб престижу «Standard Oil» и лично Тиглу и Фэришу, что откреститься от них поспешил сам Джон Рокфеллер, сославшись на то, что он был не в курсе деятельности своих топ-менеджеров. Первым психологический прессинг в прямом смысле не выдержал Фэриш: 29 ноября он скончался. Новым председателем правления стал Ральф Галлахер.

Смена руководства не изменила ситуацию. Поставки нефтепродуктов Третьему Рейху продолжались через Аргентину, Испанию и Швейцарию, власти которой не возражали при условии, что «Standard Oil» держал в секрете название компаний, которым собирается поставлять продукцию [280]. Вся эта мутная история стала таковой потому, что и сам картель больше не представлял собой союза непосредственно немецких химических промышленников. Теперь, после реорганизации, он представлял собой инструмент военного решения нерешённых Первой мировой войной противоречий. Стоит добавить, что «IG» стала не просто военным картелем Третьего Рейха — Третий Рейх являлся всего лишь внешним оформлением «IG Farben», за которым стоял союз Рокфеллеров, Варбургов и связанных с лондонским Сити Шрёдеров, которые и подвели Германию под новую войну.

«"Интеримпериалистские” или “улътраимпериалистские” союзы в капиталистической действительностив какой бы форме эти союзы ни заключались, в форме ли одной империалистской коалиции против другой империалистской коалиции или в форме всеобщего союза всех империалистских держав — являются неизбежно лишь “передышками”между войнами. Мирные союзы подготовляют войны и в свою очередь вырастают из войн, обусловливая друг друга, рождая перемену форм мирной и немирной борьбы из одной и той же почвы империалистских связей и взаимоотношений всемирного хозяйства и всемирной политики» [345].

В. Ульянов (Ленин) «Империализм, как высшая стадия капитализма»

В первую очередь это был конфликт, вызванный борьбой за основную мировую эмиссионную валюту; основными претендентами являлись лондонский Сити и ФРС США. Этот породивший мировой финансовый кризис конфликт раскручивал колесо новой мировой войны, готовясь к которой, все стороны и участники старались заранее распространить свой контроль над стратегическими ресурсами или промышленными отраслями так, чтобы закончить войну с наиболее благоприятным для себя результатом. И в этом плане необходимо рассмотреть ещё один аспект противостояния, поясняющий битву вокруг «Standard Oil» и «IG Farben» в американском Конгрессе, тем более что некоторые политики того времени придавали ему значение большее, чем золоту.

«I.G. по праву можно назвать “государством в государстве”… Без капитала Уоллстрит “IG Farben ” вообще не существовало бы, как не было бы и Адольфа Гитлера и Второй мировой войны».

Николас Хаггер, «Синдикат»

6. «Чёрное золото» алхимиков из «IG Farben»

«Захватить нефть — захватить власть. Государству, захватившему власть над нефтью, обеспечена власть над морем с помощью тяжёлых масел, власть над небом с помощью бензина и газолина, наконец, власть над всем миром благодаря финансовому могуществу, которое даёт обладание этим продуктом, более ценным, более привлекательным, более могущественным, чем само золото».

Жорж Клемансо, премьер-министр Франции

Китайцы использовали уголь для выплавки меди ещё за тысячу лет до н. э. [291] и долгое время имели немалую долю в мировом ВВП. Собственным богатейшим запасам угля во многом обусловлен экономический рост Германии [247], по сути и обусловленный угольной химической индустрией. Однако на 1937 год наибольшие мировые запасы угля были не у Германии, занимавшей лишь четвёртое место с показателем 345 млрд. тонн, а у США, где угля было целых 2 880 млрд. тонн. Второе место по запасам занимали Великобритания с Канадой и Ирландией, владевшие 1838 млрд. тонн, а третье — СССР, где залегало 1654 млрд. тонн. Заметим, что именно эти страны станут основными участниками Второй мировой войны, в немалой степени коснувшейся и Китая, занимавшего пятую по запасам позицию, составляющую 265 млрд. тонн [291].

«1900-й год, огромная Британская империя — однополярный мир, почему Британия правит всем… почему над её колониями никогда не заходит солнце, потому что она владеет главным энергоносителем эпохи… это уголь…. Но технологический прогресс, и появляется другой энергоноситель, появляется нефть, появляется электричество, и поэтому появляются новые хищники, это Германия, это США и отчасти Россия» [236].

Г.Г. Малинецкий «Проектирование будущего и реальность XXI века»

Однако уголь — не только главный энергоноситель. Коксохимическое производство ещё во время Первой мировой войны было единственным источником толуола, а в дальнейшем его стали получать разгонкой некоторых сортов нефти и путем её химической переработки действием высоких температур. Помимо толуола из угля и нефти получают большие количества других химических соединений, из которых также можно получить взрывчатые вещества [275]. Людвиг Хаген — «самый влиятельный из директоров Динамитного Треста Нобеля» — по определению английского автора В. Ньюбольда — с рядом партнёров «забрали в свои руки всё бромное множество предприятий, в которых нуждался кайзеризм для снабжения снарядами». Пороховой завод в Германии появился у Нобелей ещё в 1872 г. Даже на территории недружественной Японии у Нобелей функционировало «Японское акционерное общество взрывчатых веществ» [36]. При этом промышленной основой Нобелей было именно нефтяное производство. Потому как нефть — это не только «война моторов»; это «война» в самом широком смысле. Как и уголь, она — это прежде всего взрывчатые вещества.

Во время Первой мировой войны благодаря изобретению Хабера — Боша ресурсы взрывчатки в первые четыре месяца исчерпала не Германия, как это, видимо, ожидалось, а Великобритания, несмотря на заверения Адмиралтейства, что «секретные» заводы произведут достаточное количество толуола. Тогда в течение ночи на 30 января 1915 г. нефтяной завод в Роттердаме был демонтирован и вывезен кораблём секретной службы в Лондон, откуда переправлен в Сомерсет, став поставщиком нефтяного концерна «Shell», ежемесячно производившим 450 тонн готового тринитротолуола [274].

Нефть являлась ещё одним важным стратегическим ресурсом, и России с ним сильно повезло. В описываемый Г.Г. Малинецким 1900 год Россия добыла 631,1 пуд нефти, что составило 51,6 % всей мировой добычи, а вместе с США эта доля составляла уже 90 % [241]. Дальнейший рассказ покажет, что попытка проведения расследования в отношении американских активов «IG Farben», как и участие американского капитала в концерне, — не случайные события, а цепь драматического противостояния в борьбе за стратегический нефтяной ресурс, развернувшегося во время и после Первой мировой войны, что ещё раз возвращает нас к вопросу о её истинных причинах. И снова основной фронт этой борьбы не географически, но с позиции контроля пройдёт между США и Англией. Территориально самая ожесточённая битва развернётся вокруг нефтяных месторождений Ближнего Востока и Каспия.

В 1901 г. шах Персии уступил британской группе «Бирманская нефть» «право на исследование и эксплуатацию в течение 60 лет всей персидской нефти, за исключением прикаспийских провинций». Позднее это право перешло к «Anglo-Persian Oil Со.» [257]. Черчилль инициировал выделение 2,2 млн. фунтов на приобретение 51 % (по данным А. Костона, 56 %) пакета компании «Anglo-Persian Oil Со.», будущей «British Petroleum», после того как в 1910 г. в Персии официально обнаружили нефть [237], контроль над которой Англия не собиралась упускать.

Ещё за сто лет до того, как Ф. Фукуяма провозгласил Конец Истории, Берлинская конференция 1885 г., разделившая Африку, по сути провозгласила конец географии. Варианта открыть новые земли, которые могли бы стать источником ресурсов, для извлечения прибыли путём заселения их освобождающимися из-за механизации трудовыми резервами уже не было. Можно было только переделить уже открытые области, что как нельзя более прямо скажется на судьбе Российской империи, ставшей полем конкурентного противостояния Нобелей, Ротшильдов и Рокфеллеров, владевших «Standard Oil», директор которой Тигл забудет о своём участии в «IG Chemie» во время разбирательства в Конгрессе.

«“Стандард ойл” вдруг резко снизила цены. Рокфеллер контролировал более 90 % американского рынка и мог позволить себе снижения цен, разорительные для других фирм, — уловка, к которой он в случае необходимости будет прибегать ещё не раз. “Стандард ойл” главенствовала на нефтяном рынке по всему миру — кроме России».

Б. Осбринк «Империя Нобелей. История о знаменитых шведах, бакинской нефти и революции в России»

В конце XIX века владевшие «Standard Oil» Рокфеллеры периодически позволяли себе снижение цен, что дало им возможность захватить нефтяной рынок США. Частично это можно объяснить и обстоятельством, описанным в письме Людвига Нобеля: «В американской системе капиталовложения в перевозку, хранение и сбыт продукции делаются из общественных средств» [116], — то есть конкурентоспособность «Standard Oil» достигалась посредством лоббирования за государственный счёт, но при этом «нефтяная прибыль, похоже, находит возможность по каким-то невидимым трубопроводам стекать прямо в частные карманы» — обратил внимание на парадокс, сделавший из нефтяных компаний «государства в государстве», Ллойд-Джордж [274].

Мировая экспансия «Standard Oil» «упёрлась» в нефтяной рынок России [106], куда поставки керосина к 1890 г. сошли на нет. Более того, по разным оценкам, Россия сама поставляла на мировой рынок 45 % нефти и 25 % керосина [107]. Морской фрахт и тара составляли 50 % стоимости керосина; переложить и эти расходы на плечи налогоплательщиков возможности у Рокфеллеров не было. Кроме того, М. Лазарев, прочитавший в феврале 1889 г. доклад Обществу содействия русской промышленности и торговли, отмечал: «Крайняя простота заводского дела, а что самое главное — лёгкость добычи нефти при неглубоком бурении в 20–25 сажень, всё это настолько было доступно местным, туземным силам, что и стар, и млад, и русский, и армянин, и татарин, все, имевшее лишнюю копейку, бросилось тогда в нефтяное дело» [380]. Мировую монополию Рокфеллерам помешал осуществить именно встречный демпинг российских нефтепродуктов. Бакинские нефтяные пласты залегали намного ближе к поверхности земли, чем самые известные в ту пору пенсильванские месторождения в США, и это значительно удешевляло и облегчало процесс бурения [112]. Как пишет шведская исследовательница Брита Осбринк, «американцы стали прибегать к саботажу, распространению слухов и подкупу» [116]. Дело в том, что в России они столкнулись с союзом Нобелей и Ротшильдов. Союзом изначально непрочным: объявляя о начале торговли нефтью в 1886 г., Ротшильды подчёркивали, что их «Caspian and Black Sea Petroleum Co.», известная ещё как «Bnito», будет использовать ценовой демпинг против Нобелей и независимых российских производителей [274], которые стали первыми жертвами крупных «акул» бизнеса. Ведь, согласно Лазареву, «с развитием деятельности Товарищества братьев Нобель промышленники в Баку, как крупные, так и мелкие, находились в течение слишком шести лет в непрерывной взаимной борьбе» [380].

«Характерной особенностью российского, в частности, бакинского, нефтяного производства, являлось то, что в основе его высокой концентрации и дальнейшей монополизации было неравное соотношение сил, при котором крупнейшие фирмы (Нобеля и Ротшильда), владевшие всеми отраслями нефтепроизводства, противостояли мелким и средним фирмам с их примитивным способом добычи нефти и производства нефтепродуктов. Монополистические тенденции крупных фирм выявлялись уже с начала 80-х годов прошлого столетия в виде различных соглашений или картельных объединений, целью которых была монополизация производства» [259].

М. Ф. Мир-Бабаев «Бакинская нефть и Ротшильды»

Российская нефтедобыча увеличивалась весь XIX век, поднявшись с 750 тыс. галлонов в 1832 г. до 3,5 млн. в 1870 г. [264]. В преддверии 1890 г. 78,9 % вывоза российского керосина контролировали Ротшильды, кредиты которых поощряли бакинских нефтепроизводителей расширять производство, что вызвало падение цен на керосин с 30 коп. за пуд в 1888 г. до 7 коп. в 1892 г. [108].

В 1880 г. Альфонс Ротшильд получил право льготного владения бакинскими нефтепромыслами, где создал нефтяную компанию «Русский стандарт» [381]. В 1886 г. младший представитель семейства приобрёл у промышленника Палашковского, испытывавшего трудности с оборотным капиталом, «Каспийско-Черноморское нефтепромышленное и торговое общество» (Societe commerciale et industrielle de naphte Caspienne de Bacou) с уставным капиталом в 25 млн. франков. Далее, в период финансового кризиса, кредитуя нефтепромышленников, банкиры продолжили скупку их активов. Важные для общества вопросы решались в Париже, петербургское управление под руководством представителя Ротшильдов князя Эристова в промысловые дела фирмы не вмешивалось. Также управление обществом осуществляли председатель Совета съезда бакинских нефтепромышленников австрийский подданный Арнольд Фейгель [108; 380], зять А. Ротшильда Морис Ефрауси и князь А. Грузинский [113].

Газета «Киевское слово» в 1899 г. писала, что реальное положение российской нефтедобывающей промышленности не было процветающим. И причины такого «печального… положения» связаны с тем, что «ни бакинцы, ни батумцы никогда не были действительными экспортёрами», не имея ни собственных судов, ни складов. «В Лондоне образовались многочисленные синдикаты и акционерные компании, имеющие в России своих представителей из русских подданных… на имя которых и происходят продажи, в обход запрета на прямую продажу горнодобывающих предприятий иностранцам» [264]. Главным инженером нефтепромыслового хозяйства Ротшильдов в Баку трудился Давид Ландау, отец будущего лауреата Нобелевской премии по физике Льва Ландау [113], а контролировали рынок российской нефти Ротшильды совместно с основателем этой всемирно популярной научной премии — самим Нобелем через «Союз бакинских керосинозаводчиков». Торговым агентом союза мог стать лишь обладатель готовой сбытовой сети на заграничных рынках, поэтому большинством паёв в нём — 9 610 и 5 870 — держали сами Нобели и Ротшильды [108], по сути управляя местными производителями.

Характеризуя контракты Ротшильдов с местными производителями, М. Лазарев сравнил их с «кабалой, нисколько не отличающейся от той, которая установлена кагалом для имений юго-западного края», потому что под видом комиссионных отношений по сути скрывалась обычная передача прав [380]. Ситуация, кстати, характерная для мировой нефтяной индустрии в целом, что видно, если ещё раз обратиться к письму Людвига Нобеля: «Говорят, что в американскую нефтяную промышленность вложено 400 миллионов долларов. Говорят, что компания “Стандард ойл” располагает 80 миллионами долларов и, тем не менее, в основном рассчитывает на спекулянтов».

В 1897 г. управляющий Нобелей Ханс Ольсен наладил контакт с Жюлем Ароном, главой коммерческого отдела банковского клана Ротшильдов [116]. С 1900 г. для контроля над экспортом керосина возникло картельное соглашение между «Товариществом бр. Нобель» и ротшильдовским объединением «Мазут» [113]. Союз был сплочён задачей противостоять мировой экспансии «Standard Oil». Главный управляющий «Товарищества бр. Нобель» Густав Тернуддк делился планами в своём письме: «В настоящее время положение таково, что рынок Российской империи целиком зависит от нас, и мы всерьёз подумываем о вытеснении американцев не только из Европы, но и из Азии. Теперь взгляды наши устремлены в одну точку — на Батум» [116].

Об этом же пишет в своем исследовании В. Сеидов: «Конкурентом Нобеля оставался рокфеллеровский Standard Oil Co., и поэтому Нобель рассматривал “Союз…” как начальный этап раздела мировых рынков» [108]. Б. Осбринк добавляет: «французские банкиры Ротшильды… увидели для себя шанс вывести дешёвую бакинскую нефть на расширяющийся мировой рынок и конкурировать там с компанией “Стандард ойл”» [116]. Таким образом, образовавшийся картель стал картелем «против».

Такое видение подтолкнуло Нобелей к участию и в Европейском нефтяном союзе, организованном в 1906 г. «Deutsche Bank» для противостояния экспансии «Standard Oil». Нобелям в нём принадлежало 20 %, Ротшильдам 24 %, a «Deutsche Bank» 50 % [105; 116]. Структура союза была опубликована в германском финансовом журнале «BankArchiv» в июне 1910 г., и, согласно публикации, он состоял из восьми компаний, из которых только одна — «Deutsche Osterreichische Naphta Import Gesellschafit» принадлежала напрямую Нобелю, ещё две были совместными с Ротшильдами. Три другие — «Deutsche Petroleum Handel Maatschappij», «Danisch Deutsche Petroleum» и «Schweizerische Petroleum» — напрямую контролировались «Deutsche Bank».

«Anglo-Persian Oil Со.» контролировалась совместно Ротшильдами через «Consolidated Petroleum Со.» и «Deutsche Bank» — через «General Petroleum Co.», a «Deutsche Petroleum-Verkaufs-Gesellschaft (DPVG)» принадлежала смешанному составу участников, в числе которых значился Венский банковский союз [105], возглавляемый Морицем Бауэром [110]. С учётом того, что, согласно проф. В. Катасонову, «Deutsche Bank» «де-факто… находится под контролем Ротшильдов» [109], а доля банка составляла 50,4 % Европейского нефтяного союза [111], легко предположить, что и весь союз напрямую или аффилированно находился под контролем известного банковского семейства.

Определённые позиции в союзе играла и компания «Shell», отвечая за сбыт бензина [116], в то время воспринимаемого как побочный продукт перегонки нефти без значительного спроса [241]. Это важное обстоятельство, иллюстрирующее, что в первую очередь спросом пользовались фракции, пригодные для изготовления взрывчатых веществ, так как в качестве топлива нефть ещё не имела широкого применения.

Примечательна та же нерасторопность, которая проявилась при изобретении красителей. Процесс крекинга, позволяющий превращать в бензин до 70 % неочищенной нефти вместо 10–20 %, которые позволяют извлекать стандартный дисцилляционный метод, запатентовал гениальный русский инженер-архитектор В. Шухов в 1891 г., однако первые отечественные установки крекинга появились в СССР только в 1934 г. [289; 290].

«Отстоять себе Румынию и объединить её с Россией против Рокфеллера» — прокомментировал создание Европейского нефтяного союза В. Ленин [108]. После начала Первой мировой «Standard Oil» собирался выкупить этот союз, но такое предложение, естественно, было отклонено [116]. Не пускали Рокфеллеров и в Россию. Как пишет В. Косторниченко: «Нельзя не обратить внимание и на то, что российское правительство одновременно стремилось не допустить к бакинским промыслам крупнейшую в мире компанию “Стандард Ойл "», и в результате участие американских инвестиций в российской нефтепромышленности составило всего 0,5 % [112]. Российское правительство — это Витте, лоббировавший намерение построить «Сибирскую железнодорожную магистраль, благодаря которой нефтепродукты братьев Нобель можно было перевозить до самого Владивостока» [116].

Несмотря на видимое совместное выступление Ротшильдов и Нобелей, Альфред Нобель вступил в переговоры с представлявшим «Standard Oil» Уильямом Либби из соображения «лучше оба кармана наполнить. Нежели оба опустошить в безнадёжном соперничестве» [116]. В результате стабильность союза Нобеля и Ротшильдов была окончательно поставлена под сомнение в 1895 г., когда Э. Нобель «от имени нефтяной промышленности России» и представитель Дж. Рокфеллера Либби «от имени нефтяной промышленности США» заключили предварительное соглашение о разделе рынков, где американской стороне предоставлялось 75 % всего мирового сбыта, российской — 25 %. Хотя оно не вступило в силу [108; 115], так как «Standard Oil» не могла гарантировать полную монополию на ценообразование, доверия между партнёрами не было с момента, когда Ротшильды в самом начале отношений потребовали себе контрольный пакет акций в «Товариществе бр. Нобель». После этого, по словам Густава Тернуддка, «с невероятной беззастенчивостью» была «в определённых кругах развёрнута систематическая планомерная кампания по оговору нашего предприятия» [116], теперь уже со стороны Ротшильдов. Думаю, Нобели прекрасно отдавали себе отчёт в том, что они станут следующими после российских производителей, кто будет лишён коммерческой самостоятельности. Вопрос был только в том, под чей контроль попадут их производства и как этот контроль будет выглядеть.

В рамках нарастающей конкуренции к делу подключилась финансовая группа Дрейфусов, скупив паи товарищества «Нефть» на сумму примерно в 1 млн. рублей. Это позволяло им принять активное участие в образовании русского нефтяного треста в Лондоне, которое в 1917 г. контролировало 22 фирмы и 9 % российской добычи [108]. Ранее, в 1914 г., заручившись поддержкой большинства, компания попыталась захватить в свои руки «Товарищество бр. Нобель» [116]. Разгадав манёвр, Нобели сами стали скупать поглощающие его компании, но, как пишет В. Сеидов, «события октября 1917 года остановили эту лихорадочную гонку» [108]. Однако Дрейфусами дело не ограничилось.

«Помимо Рокфеллера, Ротшильдов и Нобелей в последнее десятилетие XIX века в нефтяную войну включился ещё один клан. Родоначальником этого клана, благодаря которому появилась на свет компания «Шелл», стал бизнесмен англо-еврейского происхождения Маркус Сэмюэл. Приложив немалый труд, Маркус Сэмюэл наладил тесные связи с шотландскими торговыми домами в Калькутте, Сингапуре, Бангкоке, Маниле, Гонконге и других городах Индостана и Дальнего Востока».

Б. Осбринк «Империя Нобелей. История о знаменитых шведах, бакинской нефти и революции в России»

Итак, на стороне Ротшильдов играло ещё одно семейство, отвечавшее за восточную сбытовую сеть. Маркус Сэмюэл-младший и Сэмюэл Сэмюэл в 1869 г. подключились к отцовскому банку «Samuel» Маркуса, ставшего в 1925 г. лордом Бирстедом, чьи предки прибыли в Лондон в 1750 г. из Голландии и Баварии. Начало карьеры Сэмюэла положила торговля мидиями, но новый виток в ней наступил после создания с помощью Ротшильдов компании «Shell Transport & Trading Со.» и открытия Суэцкого канала [116; 257; 258], принадлежность которого к Великобритании стала возможна благодаря кредиту в 4 млн. фунтов, предоставленному бароном Лайонелом Ротшильдом из «NM Rothschild & Sons» при содействии Дизраэли [230] и открытие которого случилось именно в 1869 г. В 1882 г. Англия оккупировала Египет, закрепив контроль над каналом [272].

В 1897 г. братья Сэмюэлы основали «Shell Transport», или «British Dutch» [116]. В этот же год в компании обратили внимание на то, что «Standard Oil» потихоньку скупает ценные бумаги общества [274], и у этого, видимо, были свои причины. Не факт, что известны все условия кредита, выданного на приобретение канала, так как «Standard Oil» неожиданно отказали в разрешении проводить танкеры через Суэц, и вся нефть, впоследствии шедшая на Восток этим путём, стала монопольно принадлежать компании Маркуса Сэмюэла-младшего совместно с домом Ротшильдов [116]. Всего из 69 нефтяных грузов, прошедших через Суэцкий канал к концу 1895 г., лишь четыре принадлежали конкурентам Маркуса [274]. С 1891 г. контора «Russell & Amholz» через парламент и прямое обращение к министру иностранных дел лорду Солсбери лоббировала выдачу разрешения на проход через Суэц для других неназванных клиентов, которыми, по общему мнению, являлись Рокфеллеры, но им опять отказали. В 1901 г. Рокфеллеры предложили уже лично Маркусу Сэмюэлу 13 млн. долларов и директорский пост в «Standard Oil», а также покупку у него флотилии за 40 млн. долларов, но снова получили ожидаемый отказ [116; 274] в доступе к «ключу» от восточных ворот.

Восточная Азия окончательно стала вотчиной братьев Сэмюэлов. Сэм десять лет прожил в Японии, являясь организатором поставок оружия обеим сторонам в китайско-японской войне 1894–1895 гг. и послевоенного правительственного займа Японии со стороны лондонского Сити размером 4,5 млн. фунтов. Заём предусматривал создание железнодорожной инфраструктуры в префектурах Иокогама и Осака, что в целом ложилось в общую экспансионистскую политику Ротшильдов, инвестировавших в железнодорожные коммуникации по всему миру.

«Во всём, что относится к искусству механики, англичане долго играли руководящую роль. Они были главными поставщиками угля и развили огромную железную и стальную промышленность. Они были первыми в признании необходимости строить железные дороги, они доставили значительную долю капиталов для прокладки рельсовых путей по всему материку Америки, в Азии, Африке и других странах. В качестве морской державы они, естественно, стремились монополизировать морские перевозки и постройку торговых судов для всяких целей и для всех хозяев. По всему миру английские товары перевозились на английских грузовых судах и английскими товарными поездами, распространяя английское влияние и собирая для англичан барыши далеко за пределами досягаемости пушек вездесущего английского военного флота».

В. Ньюбольд «Как Европа вооружалась к войне (1871–1914)»

На Востоке фирма «Samuel Samuel & Со.» поначалу являлась дистрибьюторами рокфеллеровского керосина марки «Devoes». Он продавался в синих канистрах, которые местные жители использовали как черепицу. Однако племянники братьев Марк и Джо Абрахамс создали дистрибьюторскую сеть с собственными резервуарами, распространяя керосин «Shell» в новых, красных, канистрах. О том, как менялась доля рынка, можно было судить по меняющемуся цвету крыш домов, которые, как и азиатский керосиновый рынок, становились в прямом смысле «Rothschild», чему как раз способствовало закрытие Суэца и финансовый контроль над строительством Транссибирской магистрали. Ответ не замедлил себя ждать: в 1899 г. началось восстание ихэтуаней, которые под националистические лозунги разгромили резервуары «Shell», расположенные в Кантоне, Ханчжоу, Тяньцзине и Шанхае [274].

Но на азиатском театре у Сэмюэлов были не только враги. Маркус Сэмюэл дружил с Джином Кесслером [274], главой голландской компании «Koninklijke Nederlandsche Maatschappij tot Exploitatie van Petroleumbronnen in Nederlandsch-Indie» («Королевское общество по эксплуатации нефтяных месторождений в Нидерландской Индии»), впоследствии ставшего «Royal Dutch» [257]. В конце 1890-х гг. компания вела обширную исследовательскую деятельность по поиску нефти на Суматре, но в декабре 1900 г. Кесслер умер от сердечного приступа и в течение суток его заменил [274] Хендрик Огаст Вильгельм, вошедший в историю бизнеса как Генри Детерлинг и с юных лет работавший в «Dutch Twentsche Bank» в Амстердаме [257].

В 1903 г. в Шанхае по предложению Детердинга была реализована идея его предшественника на посту главы «Royal Dutch» и компания объединилась с «Shell» в качестве совместного предприятия с Ротшильдами, названного «Asiatic Petroleum Со.» [233; 274]. Окончательно союз был оформлен в январе 1907 г. В альянсе «Royal Dutch Shell» одна голова находилась в Лондоне, другая в Гааге: 40 % принадлежало «Shell Trading & Transport» [274], а 60 % — «Royal Dutch Petroleum» [116; 232]. Несмотря на то, что Маркус Сэмюэл занимал должность председателя, а Детердинг — исполнительного директора, основные решения принимал именно последний, лоббируя интересы парижского Ротшильда. Примечательно, что секретарём компании станет служащий по имени Дж. Кеннеди [274].

О политике Детердинга А. Костон писал: «Связав свою судьбу с судьбой Сити, успешно сопротивляется яростным атакам своего американского конкурента» [257]. Описывая политику «Royal Dutch Shell», исследователи Я. Кумминс и Дж. Бизант отмечают: «Маркетинговая стратегия заключалась в том, чтобы максимально приблизить производство к клиентам и создать бизнес в Европе, Южной Америке, Вест-Индии и Южной Африке». В Европе Маркус Сэмюэл вложил 90 тыс. фунтов в приобретение у «Deutsche Bank» немецкой компании «Gehlig-Wachenheim», поставщика российского керосина. В будущем она станет компанией «PPAG», которая совладела компанией «Steaua Romana» и приобретёнными Детердингом новыми нефтяными месторождениями в Румынии, что, вне сомнения, угрожало позициям «Standard Oil» [274], которых постепенно выталкивали еще и из Европы.

Несмотря на предложение, «Royal Dutch Shell» не просто отказалась от слияния со «Standard Oil», но и бросила вызов её монополии в самих США, приступив к бурению скважин в Калифорнии [116]. Компания «Shell of California» после пяти лет поисков, на которые ушло 3 млн. долл., наконец открыла месторождение в Аламитосе. На пике добычи «Shell» имела не менее 270 скважин ставшего самым производительным в мире месторождения на Сигнал-хилле, откуда ежедневно извлекали 6 тыс. баррелей сырья высочайшего качества [274]. Теперь 43 % своей продукции «Royal Dutch Shell» извлекает из почвы США, спонсируя в противовес «Standard Oil» Демократическую партию и настраивая Конгресс и общественное мнение в прессе против треста Рокфеллера [257].

В 1909 г., после череды восстаний и революций, во главе Венесуэлы на четверть века оказался Хуан Висенте Гомес, ставший благодаря «Shell» самым богатым человеком не только своей страны, но и всей Южной Америки. При этом «забота» о населении у приведённого к власти диктатора выразилась в отказе от обычной на тот момент системы образования, потому что «необразованные люди, несомненно, более счастливы». В 1913 г. компания «Shell» вышла на рынок Южной Америки, благодаря геологу Ральфу Арнольду получив богатейшие месторождения Венесуэлы [274]. Чтобы проникнуть на рынок, компании нужно было взломать систему. Важно признание, сделанное командующим корпусом морской пехоты США генерал-майором Смедли Батлером: «В 1914 году я помогалобезопасить” Мексику, и особенно Тампико, для американских нефтяных компаний. Я помогал превратить Гаити и Кубу в “подходящее местодля накопления прибылей банком “Нэйшнл сити бэнк ”. Я помогал грабить полдюжины республик Центральной Америки для Уолл-стрита… В Китае в 1927 году я помогал присматривать за тем, чтобы “Стандард ойл” могла беспрепятственно делать свое дело» [379]. В 1921 г. делегация Рокфеллера снова столкнулась с Джеймсом Ротшильдом прямо в приёмной диктатора [346].

В Мексике Детердинг выкупил общество «Мексиканский орёл» с огромными нефтяными концессиями и своим флотом, лишив Рокфеллеров рынка сбыта. Противостояние в Центральной Америке дало старт целой череде новых революций и переворотов, за которыми стоял передел нефтяных концессий. Вновь «Shell» появилась в Мексике уже позже, открыв компанию «La Corona» [257; 274], а революции продолжили сопровождать противостояние компаний уже на Востоке.

В 1903 г. Нобели провели переговоры с представителями конкурирующего «Standard Oil» в Берлине, а сразу вслед за этим — с Эдмоном Ротшильдом в Париже. По возвращении, готовясь к слиянию со «Standard Oil», они провели ревизию собственных нефтяных активов для расчёта курса акций, установив, что акции недооценены на 8-10 %. Хотя новую цену представитель «Standard Oil» в Лондоне Джеймс Макдональд назвал слишком высокой, слияние Нобелей и Рокфеллеров не состоялась и по другой причине.

По странному стечению обстоятельств в Баку началась стачка, в результате которой у Нобелей сожгли 36 буровых вышек и разорили контору. Масло в огонь подлило противостояние на национальной почве, при котором погрому подверглись армянские предприятия [116]. Вне сомнения, у забастовок были серьёзные предпосылки. По свидетельству английского инженера Артура Биби-Томпсона, работавшего в бакинской нефтяной промышленности, смертность среди нефтяников была сравнима лишь со смертностью на золотых приисках в Африке [264]. Однако восстание произошло именно на предприятиях Нобелей.

Управляющий Вильгельм Хагелин был удивлён требованиями рабочих, потому как по сравнению с другими компаниями рабочий день у них был короче и кроме того они получали ежегодный процент от прибыли. Тем не менее, в Балаханах, где горело 300 нефтяных вышек, и Баби-Эйбате по всему городу виднелись сожжённые дома и окровавленные трупы. Волнения начались и в Батуми, организованные местными социалистами, среди которых был Иосиф Сталин. С 1901 г. он состоял в Тифлисском комитете РСДРП, в 1907 г. принимал участие в съезде социал-демократической партии в Лондоне, а по возвращении был избран членом бакинского большевистского комитета. На менеджмент «Товарищества бр. Нобель» постоянно совершались покушения, а в 1906 г. в беспорядках погиб батумский управляющий Хагер [116]. В 1927 г. В. Маяковский напишет:

«Если держим наготове помпы на случай фабричных поджогов и пожаров и если целит револьверы и бомбы в нас половина земного шара — это в секреты, в дела и в бумаги носище суёт английский агент, контрразведчик ему титул, его деньгой англичанка мутит» [248].

Насколько справедливыми эти строки могли бы быть и для предреволюционного времени? Дело в том, что инициатором стачки был заместитель директора Биби-Эйбатской ТЭС в Баку Л. Красин, под руководством которого печаталась и распространялась через сбытовую сеть «Товарищества бр. Нобель» газета «Искра»; он же руководил подготовкой террористических актов, а впоследствии — боевой террористической группой при ЦК [116; 234; 235]. После революционных событий Красин станет представителем СССР в Лондоне, а во время этих событий, в 1919 г., управляющий делами Нобелей Артур Лесснер будет задаваться вопросом: «Отношения с рабочими портились — прежде всего благодаря странной тактике англичан, всегда выступавших против работодателей. Они что, хотели так привлечь рабочих на свою сторону?»[116].

Корни «странной тактики англичан» было бы правильнее исследовать с момента подавления луддитского движения. За прошедшие после него сто лет английский истеблишмент, вероятно, осмыслил не только как подавлять рабочие движения, но и как управлять ими, эксплуатируя протестные настроения общества [117], чем и занимался в Баку и Батуми в начале XX века:

«Существует банда “сестёр”, возглавляемая двумя гигантами, “Shell” и “Exxon” (бывшая “Standard Оil”)… История их конкурентной борьбы в масштабе всего мира долгое время была неразрывно связана с историей всего общества, финансируя целые нации, разжигая и поддерживая войны… Нередко они были похожи на частные правительства, в пользу которых некоторые западные страны преднамеренно отказались от своих дипломатических функций и международных интересов… они представляли намного больше, чем только самих себя; они были центральной частью целой экономической системы Запада» (цит. по: [274]).

A. Sampson «The Seven Sisters»

Женевский Центр исследований предпринимательства и общества в 1995 г. писал: «После пика 1901 года добыча нефти в Баку начинает падать… Революционное движение начала века, одним из главных очагов которого был Бакинский район и Батуми, где начинал свою деятельность Сталин, было одной из причин сокращения добычи нефти» [117]. В сложившейся ситуации вопрос объединения в «Standard Oil» отложили до 1920 г. Конец братству Нобель предрекали и ранее, ещё после смерти в 1896 г. двоих представителей семьи — Роберта и Альфреда, но революционные волнения и падение конъюнктуры, приведшие к снижению доли России в мировой добыче в период с 1904 по 1913 г. с 31 до 9 %, нанесли «Товариществу бр. Нобель» такой ущерб, что потребовалось девять лет работы, чтобы снова достичь уровня 1904 г. [116]. Конкурентное противостояние вышло на уровень, недоступный Нобелям. За два месяца до начала Первой мировой войны Уинстон Черчилль писал: «Посмотрите, сколько в мире областей, богатых нефтью! И всего две гигантские корпорации — по одной в каждом полушарии — контролируют это пространство» [274]. Они-то и станут основными участниками передела.

В то же время благодаря сделке Ротшильдов «Shell» стала самым крупным иностранным игроком, владеющим пятой частью всей нефти на российском рынке [274]. В 1912 г. банкиры переуступили «Royal Dutch Shell» участие в трёх основных нефтяных компаниях, оценённое в 35 млн. рублей, в обмен на 20 % долю в компании, возглавляемой Г. Детердингом [108; 112]. Получив также банковские активы «Shell» в Париже, они сконцентрировались на привычном банковском бизнесе [ИЗ]. В источниках количественный показатель инвестиций Детердинга в бакинские промыслы приводится в размере 20 млн. долл., вложенных до 1917 г. [246]. Видимо, речь идёт о средствах, вложенных помимо покупки, стоимость которой В. Осбринк оценивает в сумму, равную 27,5 млн. руб., отмечая, что «так банкирский дом Ротшильдов избежал потерь, связанных с войной и русской революцией» [116]. Новая форма союза была более устойчива, чем картельное соглашение с Нобелями, которым, по выражению Виктора Ротшильда, теперь пришлось вести «распродажу погорелого после большевистской революции добра» [107]. Представитель Нобелей в 1919 г. безрезультатно провёл переговоры с Детердингом о слиянии, после чего переключил внимание на сделку со «Standard Oil of New Jersey» [116].

Возможно, неудача переговоров с «Shell» кроется в том, что секретная англофранцузская конвенция, подписанная 23 декабря 1917 г. в Париже, поделила Россию на «зоны действия», по которой Кавказ и так становился такой зоной для англичан [239]. Но и американская сторона не спала. В 1917 г. репортёр «The New World» Лев Троцкий для проживания в Байонне и Нью-Джерси использовал предоставленную ему недвижимость «Standard Oil». «Вскоре, — писал о Троцком его коллега Уильям Стилл (William Still) — «он поймёт, как могущественны банкиры Уолл-стрит, желающие финансировать революцию в России» [288]. Упомянутый Ландау, кстати, станет стипендиатом Рокфеллеровского фонда и в конце 20-х годов будет открыто декларировать приверженность идеям Троцкого [333]. Революция в России не дала ей возможность участвовать в послевоенном переделе мира, а на этом фронте баталии только разворачивались.

В аналитической записке, составленной для главы политической разведки Стюарта Кэмпбелла её сотрудником Гербертом Уэллсом, последний вообще не включил Россию начала XX века в число субъектов мирового передела, старт которому дала Первая мировая: «Только пять или шесть великих держав обладают экономическими ресурсами, необходимыми при современных условиях ведения войны, — это Соединенные Штаты Америки, Англия, Франция, Германия, Япония и, быть может, Австро-Венгрия». При этом зоной ответственности писателя-фантаста была именно Германия, о судьбах которой он писал: «Относительно будущего немецких колоний я имею твёрдый взгляд, а именно, что эти колонии никогда больше не должны подпасть под контроль Германии в военных и военно-морских целях». Далее Уэллс предлагал: «Допущение Германии в Союз само по себе уже исключало бы враждебную монополизацию сырьевых продуктов. Наши условия мира могли бы поэтому выставляться как условия, на которых Германия может быть приглашена участвовать в “Союзе наций”» [100]. Кстати, по условиям Лиги Наций любому принятому в это мировое сообщество государству предоставлялось равенство в эксплуатации недр Ближнего Востока [260].

Азербайджан, согласно договору от 27 апреля 1918 г., вошёл поначалу в сферу влияния Второго Рейха [118]. Германия нуждалась в нефтяных промыслах Баку, и очень кстати не так далеко — в лагерях Средней Азии — находились 40 тыс. немецких и австро-венгерских военнопленных [253], которые теперь могли быть использованы. Ровно через четыре месяца появилось приложение к Брест-Литовскому мирному соглашению со ст. 14: «Россия по мере сил будет содействовать добыче нефти и нефтяных продуктов в Бакинской области и предоставит Германии четвёртую часть добытого количества, однако ежемесячно не менее определённого числа тонн» [239].

Хотя Второму Рейху уже оставалось существовать недолго. По соглашению с Лениным в обмен на нефть Германия установила протекторат над территорией бакинских месторождений, чтобы обезопасить их от турецкого вторжения [116]. Скорость этих событий, последовавших за большевистским переворотом, застала военный кабинет в Лондоне врасплох [253], однако, как и положено, уже в мае 1918 г. Азербайджан, Армения и Грузия провозгласили себя «независимыми государствами» [116]. Как оказалось, в 1918 г. Черчилль и глава «Shell» Детердинг предусмотрительно скупили во Франции все дореволюционные концессии в районе Баку [103]. Это не составляло сложности, потому что в то время годовой бюджет «Shell» уже превышал бюджеты некоторых европейских государств [274].

Лорд Керзон заявил, что англичане несут моральную ответственность за поддержку молодых государств Армении, Азербайджана и Грузии как антибольшевистских стран, на территории которых, как пишет эксперт по советской нефти Генрих Хассманн (Heinrich Hassmann), англичане тут же отменили «экспроприацию нефтяной промышленности и восстановили прежних собственников», а их инженеры приступили к ремонту насосных станций и железной дороги Баку — Батуми.

Лорд Бальфур был более прагматичен, чем Керзон, считая: «Мы будем защищать Батум, Баку, железную дорогу между ними и трубопровод», вместо того, чтобы «тратить деньги и людей на приведение нескольких человек к цивилизации вопреки их воле» [101]. Контролируя транспорт, англичане формировали ценовую политику и вывозили нефть нарастающими темпами. Если в 1918 г. из Баку вывезли 13,3 тонны, то в 1920 г. только за первые полгода— 153,22 тонны [124]. В 1919 г. представитель Нобелей Лесснер открыл источники вывозимого сырья: «Не могу сказать, чтобы “английский ” период пошёл на пользу Баку или нефтяной промышленности… наложить лапу на запасы продукции — это пожалуйста» [116]. В декабре 1918 г. представитель «Bibi-Eibat Oil Со.» на ежегодном собрании кавказских нефтяных компаний в Лондоне (sic!) заявил: «Русская нефтяная промышленность, широко финансируемая и правильно организованная под британским началом, была бы ценнейшим приобретением истории» [240].

В это время английская политика маневрировала между национальными интересами горцев, которым давали понять, что поддерживают их в стремлении к независимости, и Добровольческой армии генерала Деникина, выступавшей под великодержавным лозунгом «Единая и неделимая» [240]. А. Красильников «одним из основных покровителей русских белогвардейских эмигрантских кругов» называет Детердинга [246]. В 1919 г. в штаб Вооружённых сил Юга России Деникина советником прибыл член «Круглого стола» и «отец геополитики» X. Маккиндер [238].

Между тем в январе того же года «Standard Oil of New Jersey» перечислила правительству независимого Азербайджана 330 тыс. долл. за концессию на 11 нефтяных участков [116]. В марте в составе секретной международной миссии с Лениным встречался заместитель государственного секретаря Уильям Кристиан Буллит, при участии которого в 1935 г. появится первое торговое соглашение между СССР и США [254; 255]. Для нас интерес представляет то, что Буллит через своего брата, крупного американского банкира в Филадельфии, был тесно связан с «IG Farben» [280].

Параллельно компания «Standard Oil» провела инспекционную проверку оставшихся предприятий Нобеля, о покупке которых 12 апреля 1920 г. стороны подписали предварительный контракт [116]. Уже через две недели, 28 апреля 1920 г., части Красной Армии Тухачевского, в составе которой находились комиссар С. Киров и А. Микоян, разбив остатки войск Деникина, вошли в Баку, после чего была создана Азербайджанская Советская Социалистическая Республика [116; 239] и поставлена точка в английских притязаниях на Кавказ. Возможно, что и результаты Февральской и Октябрьской революций необходимо рассматривать через их призму (первый «парад суверенитетов» с признанием Кавказа зоной английских интересов и появлением Азербайджана в целом аналогичен происходившему на Ближнем Востоке), а появление Красной Армии, прикрывшей сделку Нобелей и Рокфеллеров, — подытожить ленинским признанием, сделанным в 1918 г.: «Да, революция наша буржуазная… этой необходимой ступени исторического процесса не перепрыгнуть» [271].

Компромиссный синдикат «Front uni», созданный в 1922 г. «Standard Oil» и «Royal Dutch Shell», не функционировал [116], хотя компании договорились даже о финансовой блокаде Советской России [252]. Борьба за русский нефтяной рынок между транснациональными корпорациями вылилась в газетную полемику, в которой «Manchester Union» заявляла, что «никаких переговоров с Советами быть не может, пока не будет выплачена компенсация», а президент «Vacuum Oil» Уэйли парировал: «Понятно, что мы заинтересованы в компенсации…но вопрос компенсации будет обсуждаться, когда для этого будет подходящее время» [251].

Интрига «покровительства» теневого истеблишмента США стране Советов кроется в том, что в начале 20-х годов в Лондоне произошла встреча Л. Красина и Г. Синклера из «Sinclair Oil Corporation», в руководство которой входили Теодор Рузвельт-младший, сын бывшего президента, его брат Арчибальд Рузвельт и директор «Chase Manhattan Bank» Уильям Бойс Томпсон. Вскоре А. Рузвельт подписал в Москве соглашение о предоставлений концессии на разработку месторождений в Баку и на Сахалине. Учреждались компании с равными долями, объёмом инвестиций не менее 115 млн. долл. и участием в прибыли 50/50 [103]. Реализоваться достигнутой сделке помешала крайне странная и скоропостижная смерть американского президента Уоррена Гардинга от отравления в 1923 г. [237].

Ещё более острый характер противостояние приняло на Ближнем Востоке. Научно-технический прогресс перевёл морской транспорт на нефть, сделав её самым значимым ресурсом с точки зрения транспортных перевозок, а значит и торговой логистики. Кроме того, по меткому замечанию лорда Керзона об итогах Первой мировой, «союзники приплыли к победе на волне нефти» [101]. В частности, нефть как транспортный ресурс был важен при контроле над удалёнными колониями. Идея пересадить королевский флот на нефтяное топливо, организовав себе рынок сбыта, принадлежало Маркусу Сэмюэлу. Им же было организовано первое показательное испытание для экспертов Адмиралтейства в 1902 г., но контракт на его обслуживание передали «Burmah Oil», a «Shell» сделали основным поставщиком авиационного бензина для королевских ВВС [274].

После удачного «плавания», которым для «союзников» стала Первая мировая, они, как и предусматривал меморандум Уэллса, посредством агентства «Public Trustee» лишили Германию активов нефтяной компании «Burmah Oil» [102], основанной Дэвидом Каргиллом, передавшего собственность Кемпбеллу Финлэю [276]. Конфискованные по законам военного времени 520 складов, 535 железнодорожных вагонов-цистерн, четыре баржи и 1 102 транспортных средства легли в основу известной ныне «British Petroleum» [102], в то время называвшейся ещё «Anglo-Persian Oil Со.». Последняя установила контроль над сбытовой сетью Европейского нефтяного союза [116] и намеревалась осваивать нефтяные ближневосточные концессии, которые ранее Османская империя предоставляла «Deutsche Bank» и «Turkish Petroleum Gesellschaft». Теперь же в качестве версальского приза 75 % всех ближневосточных концессий осваивали «Anglo-Persian Oil Со.» и «Royal Dutch Shell».

Приз этот для лондонского Сити был вполне заслуженным. По поводу нефтяного противостояния на Ближнем Востоке А. Костон пишет, что «германо-турецкие и англо-арабские войска начали оспаривать друг у друга эту часть мира с таким ожесточением, какого не может объяснить близость святых мест» [257], и это действительно так. С начала XX века Англия стала использовать натянутые отношения между арабами и турками, используя для подрывной работы договорённости с шейхом Кувейта и проспонсировав восстание имама Яхьи против турок в 1904–1905 гг. Перед самой войной, в 1913 г., в Париже состоялся арабский конгресс, по сути являвшийся организационным собранием, продолжившим подготовку арабских племен к восстанию.

С первых месяцев Первой мировой англичане приступили к фактической оккупации Ближнего Востока, 22 ноября 1914 г. они заняли вилайет Басра, через три года в их руках оказался Багдад. В 1918 г. английские военные губернаторы управляли уже Палестиной и Сирией, опубликовав англо-французскую декларацию, сообщавшую, что «целью войны Франции и Великобритании против Германии является полное и окончательное освобождение народов Востока от ига Турции и учреждение национальных государств, построенных на инициативе и свободном выборе туземного населения» [260].

По поводу событий, произошедших после победы, Уильям Энгдаль пишет: «Не успели высохнуть чернила под Версальским договором, как влиятельные американские нефтяные магнаты из компаний Рокфеллера “Стандард Ойл” сообразили, что британские союзники ловко лишили их военной добычи» [103]. После Первой мировой министр иностранных дел Великобритании лорд Бальфур препятствовал самостоятельному выступлению персидской делегации перед Советом министров иностранных дел Версальской конференции, и вскоре стало ясно, почему. 9 августа 1919 г. лорд Керзон объявил о завершении переговоров с Персией, которая обратилась к Великобритании с просьбой о ссуде в 2 млн. фунтов стерлингов под 7 % и выражением готовности содержать английских советников и экспертов, а потенциальный кредитор соглашался пересмотреть грузовые тарифы и благоприятствовать строительству железной дороги. Все до одной персидские газеты выступили против. Публичный скандал вскрыл, что за перечисленные условия договора Форин-офис через «Imperial Bank of Persia» передал 200 000 туманов премьер-министру Восук-од-Доуле и 100 000 туманов принцу Фирузу [101].

С лета 1919 г. госдепартамент США инструктировал советников и дипломатов «уделять особое внимание содействию американским интересам в приобретении нефтяных владений за рубежом» [101]. Компания «Standard Oil» последовательно работала в этом направлении, Рокфеллеры открыли в Англии «Anglo-American Petroleum Со.», а в Германии — «Deutsch-Amerikanische Petroleum AG» [106], 24-миллионные активы которой на 95 % принадлежали «Standard Oil» и через которую не только прибрали к рукам половину немецкого рынка [12], но и успешно препятствовали созданию керосиновой монополии «Deutsche Bank», которой банк пытался достичь с 1911 г. [123].

Однако в Англии ещё в 1918 г. советник по нефтяному обеспечению Адмиралтейства адмирал Эдмунд Слэйд (Edmund Slade), следуя установке британского адмирала Джона Фишера «кто владеет нефтью, тот правит миром», опубликовал специальный меморандум. В нём установление контроля над месторождениями нефти в Иране и Месопотамии объявлялось главной задачей и для Великобритании, поэтому Слэйд разработал схему блокировки политики «открытых дверей» в отношении США [101; 231].

Раздел богатых арабских месторождений обеспечил «Anglo-Persian Oil Со.» добычу в 4 млн. тонн — больше, чем мог потребить британский флот. Поэтому компания в союзе с «Royal Dutch Shell» склонила французское правительство порвать со «Standard Oil», завоевавшей во время войны французский рынок, в обмен на долю в эксплуатации нефти в Месопотамии. В 1920 г. на встрече в Сан-Ремо было подписано соглашение о совместной «франко-английской нефтяной политике в Румынии, Малой Азии, на территориях бывшей Российской империи, в Галиции, французских и британских коронных колониях» [257]. Так было вскрыто старое противоречие, нараставшее ещё с довоенных времён, когда влияние «Standard Oil» на европейский рынок было существенным [105]. На эту встречу американских представителей французский премьер Александр Мильеран и Ллойд-Джордж даже не пригласили [103].

Это стало возможным, так как англичане действовали якобы по «волеизъявлению самого населения» Месопотамии, представительство которого в международных делах они обеспечили себе через «референдум», история которого не была предана широкой огласке. Суть его такова: на протяжении зимы 1918–1919 гг. англичане работали с местным населением, высылая выявленных противников протектората за пределы Месопотамии, лишив возможности голосовать часть населения под предлогом его отсталости, а также подкупом и обещаниями высоких постов привлекая на свою сторону влиятельных лиц во главе с Мухаммадом Али.

Полный текст мандата о протекторате до населения не доводили, он появился в лондонской прессе только через десять месяцев и гласил, что Англия в течение трёх лет имеет право держать свои и организовывать туземные войска «для защиты страны», не допуская отчуждения какой-либо её части. Местному населению гарантировалось свобода вероисповедания и обучения на родном языке. Контроль над внешними сношениями Месопотамии, согласно мандату, также передавался Англии [260], по причине чего она и представляла «молодые демократии» на конференции в Сан-Ремо, решения которой были опротестованы США.

Реагируя на протест, лорд Керзон откровенно сообщил, что американским компаниям на Ближнем Востоке концессий не полагается [103]. Английская монополия на Ближнем Востоке не состоялась благодаря поддержке со стороны «Standard Oil» персидских националистов, не допустивших ратификации соглашения с Британией и предоставивших «Standard Oil» концессии в северных провинциях [101]. Вспыхнули восстания. Чтобы удержаться у власти, Англия держала на Востоке, не считая авиации, армию в 200 000 человек, расходуя на них 32,5 млн. фунтов стерлингов в год. Лорд Асквит при обсуждении сметы в июле 1920 г. указал, что такие расходы совершенно не интересах Англии, но через год Черчилль высказал противоположную точку зрения: «Мы не можем… эвакуировав наши армии, оставить население на произвол судьбы… оставить евреев, чтобы их притесняли арабы, и не можем допустить, чтобы бедуины разграбили Багдад». Действительно, с начала 1920 г. англичане силой 8 воздушных эскадрилий или другими способами расправились с 8,5 тыс. арабов, принимавших участие в восстаниях против английской оккупации. К примеру, город Кербела был принуждён к сдаче, будучи отрезанным от доступа к воде. Беспощадное истребление арабских селений происходило под прикрытием Государственного совета, состоявшего из лояльных англичанам представителей арабской элиты, где к каждому министру был приставлен английский советник, без согласия которого министр не имел права действовать. «Наведение демократии» происходило под руководством прибывшего 1 октября 1920 г. сэра Перси Кокса, который начал организацию «выборов» короля с того, что в апреле 1921 г. выслал из страны оппозиционного Саида Талиба, выступавшего за республику. Далее отстранение кандидатов происходило один за другим, пока не был избран сын эмира Мекки Фейсал, которого короновали на королевский престол Ирака в августе [103; 260]. Всю его администрацию контролировала «Anglo-Persian Oil Со.» вместе с «Royal Dutch-Shell», перераспределившей в свою пользу 75 % всех концессий, приобретённых в виде версальской добычи [103]. Выбор пал на Фейсала не сразу; поначалу тот дважды безрезультатно просил выполнить обещанное Ллойд-Джорджем и Керзоном на мирной конференции в Париже, натыкаясь на циничные и сухие отказы [260]. Вопрос, видимо, решился после того, как Фейсал в 1919 г. подписал протокол о согласии арабов на создание еврейского государства на всей территории Палестины [262]. Об этом с ним договаривался ещё знаменитый Лоуренс Аравийский в обмен на признание независимости [263].

В 1921 г. «Таймс» прокомментировала происходящее на Ближнем Востоке так: «Мы сомневаемся, сможет ли эмир Фейсал долго удержаться в Багдаде без помощи английских штыков». Это было уместное замечание, потому что после водворения на трон Фейсала восстало мусульманское духовенство — муджтахиды, которых также пришлось выселять из страны [260].

«Нефтяные сверхдоходы приносили выгоду лишь нескольким индивидуумам, которые получали её, не затрачивая особых усилий. Очевидно, безграничная поставка наличных денег обеспечивала нефтяных магнатов возможностью подкупать одних и шантажировать других представителей власти, что вызывало особое беспокойство».

Кумминс Я., Бизант Дж. «Shell шокирует мир. Секреты и спекуляции нефтяного гиганта»

Надо заметить, что основу британской политики составляли не только штыки, но и «ослы, груженные золотом». На содержании Англии с июня 1916 г. находился Хусейн ибн Али, король провозгласившего независимость Хиджаза. Фактическим управлением Кувейта занимался английский советник, выдававший содержание султану Ахмаду ибн Джабар ас-Сабаху. При дворе султана Омана с 1921 г. для этих Функций находился майор Т.П. Рэ. 180 тыс. фунтов стерлингов и английский военный аэродром получила «независимая» Трансиордания. Палестиной с июля 1920 г. управлял сэр Герберт Сэмюэл [260], сын главы финансовой структуры «Samuel and Montegu» и родственник Ротшильдов [261].

Будущего султана Омана Саида бин Тэймура британцы начали «опекать» ещё с учёбы в индийском колледже. В 1924 г. стартовала британская нефтеразведка, в 1932 г. англичане «выбросили за борт» отца Саида и молодой султан в возрасте 22 лет стал правителем Маската.

В 1937 г. «Iraq Petroleum Со.» (IPC) подписала соглашение о проведении геолого-разведочных работ, но первое месторождение Ибри было открыто только в 1948 г. Добычей англичанам всё же пришлось поделиться в 1954 г., когда появилось «Petroleum Development (Oman)» — совместное предприятие «Shell», «Standard of New York», «Mobil», «Compagnie fransaise des petroles» и «British Petroleum», в чьих руках была сосредоточена эксплуатация месторождения.

В этот период формально Оман управлялся министрами, но за единственным исключением все они были британцами, редко появляющимися на своих рабочих местах, где трудились их секретари и помощники, поэтому совершить очередной переворот не составляло труда. В 1970 г. британские должностные лица, используя министра обороны и главу разведывательной службы султана, вывезли Саида бин Тэймура в Лондон и «заточили» в отеле, а его место занял сын, выпускник Королевской военной академии Кабус бин Саид. Переворот официально приветствовали в «Shell», а новый правитель Омана стал активным и долгосрочным заемщиком у иностранных кредиторов. Я. Кумминс и Дж. Бизант в своей работе о «Shell» констатировали: «История султаната — наиболее яркое подтверждение реальной власти, которую обрели нефтяные корпорации: одно лишь подозрение на присутствие нефти может преобразовать страну, сбрасывая с трона её правителя и заменяя его на политически более гибкого сына. Султаны могут править Оманом, сидя в своих великолепных дворцах… но реальная власть, управляющая войной и миром, определяющая повестку дня для правительства и в значительной степени диктующая характер и темпы развития страны, сосредоточена в руках Shell» [274].

Н. Хаггер отмечает, что Саудовская Аравия как осколок Османской империи также «по-прежнему оставалась в руках англичан, которые действовали через короля ибн Сауда… Ибн Сауд передал первую концессию на арабскую нефть британской инвестиционной компании Eastern and General Syndicate еще в 1923 году» [104; 121; 245]. Сэр Перси Кокс с 1914 г. выплачивал королю ибн Сауду содержание в 60 тыс. фунтов в год в обмен на отказ вступать в отношения с кем-либо кроме Англии [260].

Главным советником ибн Сауда был английский агент Джон Филби, он же, по мнению современного исследователя Клаудио Мутти, сделал ваххабизм официальной идеологией Саудовской Аравии. Не менее важным было то, что на ибн Сауда Великобритания возложила защиту стратегически важного для поставок нефти Суэцкого канала и уже в 1928 г. британцы составили соглашение, ограничивающее действия иностранных нефтяных компаний, а «Рокфеллеры обнаружили, что британцы через “Royal Dutch & Shell” блокируют их действия» [104; 121; 245].

Тогда в борьбу за нефтяную монополию подключился частый гость частной резиденции Рокфеллеров «Pocantico Hills» в штате Нью-Йорк министр внутренних дел у Рузвельта Гарольд Икес, впоследствии занявший пост координатора по энергоносителям в Агентстве национальной безопасности. «Получить исключительные права на разработку нефтяных запасов в Саудовской Аравии, закрыв доступ к ним британским конкурентам» — так была сформулирована Рокфеллерами и Икесом задача для «Arabian American Oil Со.» (ARAMCO). США решили выделить многомиллионную помощь Саудовскому королевству, что не осталось не замеченным в Великобритании [128].

«Рокфеллеры… получили контроль над германскими химическими и фармацевтическими компаниями, а в 1926 году смогли объединить их в компанию I. G. Farbenindustrie AG. Черчилль был в ярости. Он блокировал действия Рокфеллеров в Саудовской Аравии. Британия отказалась дать сотрудникам Standard Oil визы и впустить в страну корабли, осуществлявшие необходимые поставки. Британская империя продолжала угрожать турецким, аравийским и иранским нефтепромыслам, контроль над которыми хотели получить Рокфеллеры».

Н. Хаггер «Синдикат»

В Европе в 1926 г. компании «Standard Oil» и «Vacuum Oil Со.», сотрудником которой служил небезызвестный Адольф Эйхман, в обмен на 75-миллионный кредит получили право на продажу российской нефти через «Chase Manhattan Bank». Через год в СССР появился первый нефтеперерабатывающий завод «Standard Oil» [37; 122; 335]. В этом году СССР превысил уровень экспорта 1913 г., чему способствовала работа зарубежного представительства «Naphtha Syndicate», организация сбыта в Германии через «Немецко-российскую нефтяную компанию» («Deutsche-Russische Naphta Kompanie» — «Дерунафт»), в Англии через «Russian Oil Products» (ROP) при содействии компании «Arcos». Успешная ценовая конкуренция с Детердингом кончилась политическим скандалом и полицейскими обысками в офисах «Arcos» с целью обнаружения шпионской деятельности [252].

Возможно, что выйти на международные рынки СССР помогли новые партнёры. Председатель банковского комитета Палаты представителей США Луис МакФадден выступил перед членами Конгресса в 1932 г.: «Откройте книги Военторга, торговой организации советского правительства в Нью-Йорке, Госторга, главного органа торговой организации Советского Союза, и Государственного банка СССР, и вы будете удивлены тому, сколько денег американцев пошло из казны Соединенных Штатов в Россию. Проверьте, какие сделки осуществлялись между Государственным банком СССР и “Standard Oil" Нью-Йорка» [335].

Конфликт с советскими нефтяными представительствами продолжался несколько лет, пока 28 февраля 1929 г. «New York Times» не сообщила: «В четверг Детердинг и британские нефтяные фирмы заключили мир… который… прекращает войну цен между британцами и Советами (РОП) на британском рынке… Главное достижение Советов заключается в том, что в договоре нет пункта о компенсации… Детердингу за национализированную собственность» [252]. В тот же год было заключено Соглашение Акнакарри, послужившее основой нового мирового нефтяного картеля. В этом картеле «Standard Oil» и «Vacuum Oil Со.» наконец получили пакет акций «Turkish Petroleum Со.», теперь ставшей «Iraq Petroleum Со.» (IPC). Как пишет в книге о монопольных корпорациях В. Жарков: «Прекратились "войны цен”между “Сокони” и “Шелл" в Индии, затихла “война” в Мексике. Произошел чёткий раздел сфер влияния между американскими и английскими монополиями» [334]. Нобели же в результате торгов и переуступок из нефтяных активов оставили себе только приобретённую в 1928 г. долю в «Gulf Oil» [116], практически уйдя с мировой арены борьбы за новый энергоноситель. Новый нефтяной картель являл собой хрупкое перемирие, которое можно проиллюстрировать словами лорда Мелчетта, основателя «Imperial Chemical Industries»: «Картель, или объединение, существующее только ограниченное число лет, в действительности есть не что иное, как перемирие в промышленной войне, и люди не собираются передавать оружие и методы ведения войны тем, кто через несколько лет, возможно, снова будут с ними сражаться» [54].

О том, что дело должно было кончиться новой войной, «говорят многие специалисты (прежде всего, западные), занимающиеся глобальной историей и политикой, — главной причиной двух мировых войн было не что иное, как изъятие у Ротшильдов и консолидация Рокфеллерами евразийских нефтяных активов. Именно для этого Германию дважды натравливали на Британию (Гитлера, как и кайзера, Рокфеллеры исправно финансировали всю войну)» — отмечает В. Павленко [228]. Рокфеллеры, а правильнее всё-таки будет упомянуть всё окружение ФРС, не случайно содействовали появлению «IG Farben». На его заводах ещё до начала Первой мировой войны проводились эксперименты по созданию синтетических заменителей каучука и нефти [61], которые становились ключевыми для морской и сухопутной транспортной логистики. Нефть, кроме того, оставалась источником толуола, посредством которого мировой истеблишмент взрывал старые государства, а из обломков создавал новые зоны влияния. Тот, кто покушался на нефтяную монополию, покушался не только на контроль над логистикой грузов, но и на способность к переделу зон контроля.

Овладение секретом изготовления таких ресурсов становилось принципиальным для конкурирующих сторон. Стремящимся к монополии Ротшильдам мешали не только концессии каспийской нефти, отданные «Standard Oil», но и новые патенты «IG Farben». Речь идёт о синтетической нефти, процесс получения которой был открыт в 1923 г. Фридрихом Бергиусом (Friedrich Bergius) — в 1907 г. докторским стипендиатом в университете в Бреслау, ассистировавшим Нернсту и Хаберу. При высокой температуре и давлении уголь способен обогащаться водородом, присоединяя его и превращаясь в жидкость, сходную с нефтяными продуктами [120; 247; 291]. В 20-х годах они разработали альтернативный вариант, при котором молекулы угля под действием пара разлагались на водород и моноксид углерода, которые, в свою очередь, вступали в реакцию друг с другом, в результате чего также синтезировалась нефть. Однако процесс Бергиуса был хорош тем, что с его помощью можно было получить и авиационное топливо [247]. Химик расстался со своим патентом в пользу «BASF» в 1925 г. [120] посредством сделки, которую оформлял Шмиц [182]. Второй находкой Бергиуса стал способ получения этилового спирта, завод по производству которого был открыт им в Рейнау в 1935 г. [353].

Кроме того, «BASF» стал правообладателем способа синтезации из угля метанола, который также можно использовать как транспортное топливо. Один из специалистов Боша в Опау Матиас Пьер (Matthias Pier), положил в его основу оборудование высокого давления, аналогичное тому, что «BASF» использовал для синтезации нитратов [1].

Существует и ещё одна причина, по которой американская элита и Рокфеллеры прежде всего были крайне заинтересованы в союзе с немецкими химиками, обладающими столь ценными умениями. Когда лорд Керзон воспевал «волны нефти», на которых союзники приплыли к победе, он не упомянул, что 80 % (по данным А. Раевского, 85 %) этих волн составили поставки из США, и хотя Рокфеллеры по-прежнему контролировали 84 % американского бензинового рынка [125], запасов, по мнению экспертов, теперь оставалось на одно-два десятилетия [101; 124].

Компания «Standard Oil» находилась в поисках альтернативных нефтяных источников. В 1921 г. были приобретены 22 тыс. акров земли в штате Колорадо в надежде найти удачный с коммерческой точки зрения способ получения нефти из сланцевой глины. Однако на получение одного барреля сланцевого топлива уходила тонна породы. Промышленная интенсификация нефтедобычи путём кислотной обработки, запатентованная в 1885 г. химиком «Standard Oil» Германом Фрешем, началось только в 30-х годах [242]; гидроразрыв, по мнению историка науки Л. Грэхэма, был разработан русскими учеными в 1950-х гг. Однако «никто так и не воспользовался этой блестящей идеей… теперь в Россию прибыли американские компании — Chevron, Exxon, BP, — которые учат русских, как работать с технологиями гидроразрыва» [340].

Так как «сланцевую революцию» пришлось отложить по техническим причинам, синтетическая нефть немецких химиков с учётом угольных запасов США обещала стать надёжным источником топлива и взрывчатых веществ. Поэтому ещё в 1925 г. Бош заключил соглашение с «Standard Oil of New Jersey», или «Esso», по которому группа под руководством производственного директора завода в Опау Вильгельма Гауса (Wilhelm Gaus) посетила очистительный завод «Standard Oil» с целью использования его производных для применения патента Бергиуса [1; 5].

В 1926 г. «Standard Oil» стала активно изучать немецкие наработки. Начальник исследовательского отдела компании Фрэнк Хауэрд посетил завод в Лойне, где ему продемонстрировали пробное устройство производства топлива из угля. Увиденное произвело на него сильное впечатление. Этим же вечером Хауэрд отправил президенту компании Уолтеру Тиглу телеграмму: «Это самый важный вопрос, стоящий перед компанией… [IG] способен производить высокооктановое топливо из бурого и других низкокачественных сортов угля с выходом половины используемого сырья. Это означает абсолютную независимость Европы в обеспечении себя нефтепродуктами. Все, что остаётся, — это ценовая конкуренция».

Через несколько дней Тигл прибыл лично убедиться в правдивости полученной информации. После этого руководство «Standard Oil» провело там же, в Германии, совещание, на котором Хауэрд заявил: «Гидрогенизированный уголь, возможно, никогда не составит конкуренцию сырой нефти, тем не менее “националистический фактор” может привести к тому, что во многих странах, которые согласятся платить за это, может быть создано автономное производство топлива на базе гидрогенизации» [247]. Правда, ещё не менее года немецким химикам потребовалось, чтобы подобрать катализатор и довести оборудование до промышленной стадии.

В процессе Бергиуса, как и при синтезе азота, большую роль играют именно правильно подобранные катализаторы.

В апреле 1927 г. появилось первое топливо, произведённое заводом в Лойне. В конце следующего года выпуск превысил 67 000 тонн. Тем не менее, производство искусственного топлива было столь затратным, что заставило «IG» в 1929 г. понести 85 млн. рейхсмарок убытков, сохраняя стоимость продажи своего топлива на уровне рыночной. Тогда в ноябре 1929 г. Гауе, Шмиц, Август фон Книрим (August von Knieriem) и Бош прибыли в США, чтобы сделать предложение, от которого «Standard Oil» не смог отказаться: они решили продать Рокфеллерам права на производство синтетического топлива на внешних рынках в обмен на 2 %, или 546 000 акций, компании «Standard Oil» на общую сумму 35 млн. долл.

Новое совместное предприятие «Standard IG», в котором 80 % владела американская сторона, а 20 % — немецкая, должно было совместно эксплуатировать производство синтетического топлива. Консенсус был резюмирован представителем «Standard Oil»: «IG не будет вмешиваться в нефтяной бизнес, а мы не будем вмешиваться в химический». Именно тогда родственник главы «Standard Oil» Хауэрд Тигл занял пост в новой дочерней компании «IG» — «American IG Chemical Co.». Также с «IG Farben» было заключено первоначальное соглашение о строительстве завода по гидрогенизации в Луизиане [1; 247].

Под контролем новых партнёров «IG Farben» вообще стало многое позволяться. В конце 20-х годов «Standard Oil» и «General Motors» разработали топливную присадку для авиационного бензина, производимую совместным предприятием «Ethyl Gasoline Corporation». Вопреки протестам правления этой корпорации «Standard Oil» содействовала созданию совместного с «IG Farben» предприятия «IG Ethyl GmbH», производящего в Германии тетраэтил в рамках соглашения «Benzinvertrag» [37].

Итак, открытие процесса синтезации нефти позволили «IG Farben» новым соглашением 1929 г. зайти в мировой нефтяной картель. Суть так называемого «International Hydro-Patents Со.» (IHP), заключённого между «IG», «Standard Oil» и «Royal Dutch Shell» [125], содержалась в программном заявлении: «I.Н.Р. не должна пытаться создавать заинтересованность там, где её нет, [но]… Если бы гидрогенизация угля, смолы и т. п. была целесообразна с экономической точки зрения или же если бы она поощрялась из националистических соображений или в силу каких-либо специфических местных условий, то лучше будет для нас, нефтяных компаний, иметь долю в этом деле, получать от него возможную прибыль и обеспечить сбыт этих продуктов через нашу коммерческую сеть» [12]. Таким образом, нефтяных монополистов устраивало наличие конкурента при условии контроля над сбытом стратегически важного ресурса. К чему идёт дело, можно было догадаться по предусмотрительности сотрудника американской стороны соглашения Фрэнка Хауэрда: «Мы постарались по возможности разработать такое временное соглашение, которое действовало бы в условиях войны независимо от того, вступят ли в неё США или нет» [127].

Дело в том, что одним из политических последствий союза по мировому контролю над нефтью, а значит, над логистикой и основным компонентом взрывчатых веществ стало знакомство и впоследствии дружба Генри Детердинга с родственником Рокфеллера и главой «Standard Oil» Уолтером Тиглом [280], обозначив союз с Рокфеллерами. Детердинг оказывал финансовую поддержку Муссолини, предоставлял крупные кредиты Франко [274]. Его устраивали любые диктаторы, если свои диктаторские полномочия те распространяли и на вопросы концессий. В 1926–1927 гг. Детердинг организовал в Лондоне две конференции, на которых обсуждались планы военного удара по СССР и на которые были приглашены генерал Макс Гофманн и Арнольд Рехберг [249], крупный акционер «Wintershall AG» — компании концерна «IG Farben». Рехберг стоял за «планом Гофманна» [229] и ещё во время Первой мировой был движим такой идеей: «Необходимо захватить по крайней мере всю русскую территорию по Урал включительно, где залегают огромные рудные богатства… Из всего этого вытекает следующее соображение:…попытаться создать общий фронт европейских великих держав против большевистской России» [237].

Американский посол в Берлине Уильям Додд начал бить тревогу: «Зачем компания “Стандард Ойл”, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке, перевела сюда в декабре 1933 года один миллион долларов, чтобы помочь немцам производить бензин из битуминозного угля для использования в случае войны?» [39]. «Через два года Германия сможет производить достаточное количество топлива из угля для ведения продолжительной войны» — писал он в январе 1933 г. в госдепартамент США [129].

Теперь, после раздела рынка, перегонкой нефти в Германии занимались и «Royal Dutch Shell», и «Anglo-Persian Oil Со.» (будущая «British Petroleum»), и «Standard Oil», в августе 1934 г. купившая у «North European Oil Corporation» 730 тыс. акров под крупные нефтеперерабатывающие заводы [37]. В этом же году Тигл застолбил буровые вышки в Венгрии. Фэриш в 1941 г. хлопотал о легальной продаже их «IG Farben», но сделке воспрепятствовал министр финансов Моргентау. Зато в Гамбурге Тигл выстроил завод по производству авиационного бензина, дававший Третьему Рейху 15 тыс. тонн бензина в день [280]. Отец печально известного американского президента Джозеф Кеннеди брался оформить для вице-президента «Standard Oil» Фрэнка Хауэрда документы на строительство нефтеперерабатывающих предприятий «IG Farben» во Франции и Великобритании [88].

Кроме того, под руководством Уильяма Фэриша «Standard Oil of California» отстроила нефтеперерабатывающий завод на Канарах. Как и Тигл, Фэриш был частым гостем у Шмица. Во время Второй мировой нефть для дальнейшей перегонки в Германию на этот завод завозили танкеры, укомплектованные немецкими экипажами. Вопрос заинтересовал военную разведку США, после чего Фэриш сменил регистрацию танкеров на панамскую. Но в 1941 г. на стол помощника госсекретаря Сэмнера Уэллеса всё-таки легло расследование о том, что «Standard Oil of California» и «Standard Oil of New Jersey» заправляют немецкие и итальянские торговые суда [280].

Американские компании «Romano-Americana» и «Astra Romana» занимались разработкой румынской нефти, о которой будет вспоминать Кейтель: «Источник жизненной силы наших вооружённых сил приходил из нефтяных залежей в Румынии» [127], а прикрывали это немецкие партнёры из «IG Farben». «Для этой Цели “И.Г. Фарбен” профинансировал создание генералом Яном Антонеску румынской “Железной стражи ” для надзора за нефтедобычей», — пишет немецкий экономист Уильям Энгдаль. Поставками румынской нефти занималась компания «Continental Oil», совет директоров которой состоял из Германа Абса из «Deutsche Bank», Карла Крауха из «IG Farben», министра экономики Вальтера Функа и присоединившегося благодаря протекции Геринга Карла Блессинга [128].

В 1935 г. Детердинг переехал в своё немецкое поместье, развёлся с дочерью российского генерала Лидией Кондауровой, женился на немке-секретарше и вошёл в тесный контакт с немецким политическим руководством, ведя переговоры о поставках нефти для Германии в кредит [249]. О его истинных целях писал репортёр «Los Angeles Times» Маркус Чайлд: «Сэр Генри Детердинг… поддержал его огромной суммой… чтобы заполучить Гитлера для нападения на Россию с целью установить контроль над нефтяными месторождениями Баку» [250]. Начиная с 1928 г. СССР стал закрывать скважины и отказывать в предоставлении концессий иностранным компаниям.

Показательно, что в этом же году была выкуплена советская сбытовая сеть, а ещё через год СССР прекратил поставки нефти в Германию по причине неплатежей [247]. Конфликт, скажем так, был обозначен. Смерть Детердинга в 1939 г. чуть было не передала активы «Royal Dutch Shell» по наследству в немецкие руки, но англичане «неожиданно» обнаружили, что «привилегированные акции» могут принадлежать только директорам [249]. Ситуация приобретала особый смысл в силу очевидной подготовки стран к новой войне.

К производству бензина, представляющего интерес для Luftwaffe, приступил крупнейший в Европе завод для получения синтетического топлива в Лойне [37; 128]. Однако оставалось существенным одно «но»:

«Нацисты критиковали фирму за разработку слишком дорогого проекта, связанного с получением из угля жидкого топлива, именуемого синтетическим топливом, а также за то, что она получила под свой проект налоговые льготы от правительства. “ИГ Фарбен ” вложила в разработку синтетического топлива очень крупные средства, но к 1932 году стало ясно, что проект не принесёт прибыли без государственной поддержки».

Д. Ергин «Добыча: всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть»

Действительно, целесообразность 300 млн. инвестиций в завод, производивший 2 000 баррелей топлива в сутки, поставило под вопрос то, что себестоимость так называемого лойна-бензина составляла 45 пфеннигов за литр против 7 за добытый литр ближневосточной нефти. Д. Ергин, оценивая её стоимость в долларах, называет 25 центов за баррель при продажной цене, равной на конец 1940-х гг. 2,5 долл. за баррель. Сравнивая эту же себестоимость с мексиканской нефтью, он приводит разницу между затратами и ценой в 30 раз [1; 247]. Тем не менее, за новую технологию в 1931 г. Бергиуса и главу правления «IG Farben» Боша наградили Нобелевской премией [247], а выпуск синтетического топлива постоянно рос, к 1935 г. достигнув 280 тыс. тонн [291]. Это было бы невозможно без государственной политической поддержки, образец которой глава «Bayer» видел воплощённым в США.

«В подходе к важным экономическим вопросам должно наступить изменение. Как это сделать, можно видеть на примере того, что происходит в Америке. Там всю политику делает коллегия хозяйственников. Когда нужно решить вопрос большого значения, они собираются, обсуждают этот вопрос, вырабатывают директивы, затем действуют в соответствии с ними».

Карл Дуйсберг, статья в «Der Deutsche» от 4 декабря 1928 г.

В 1931 г. произошел первый контакт между «IG Farben» и Гитлером [46]. Немецкий концерн подписал ходатайство «Союза германских офицеров» генерала Рюдигера фон дер Гольца Гинденбургу с требованием установления диктатуры. На следующий год глава пресс-центра «КЗ» Генрих Гаттинау (Heinrich Gattineau) представил одному из своих коллег Генриху Бутефишу (Heinrich Butefish) Адольфа Гитлера. Последний пообещал после передачи ему правительственных полномочий всячески содействовать проектам концерна, в частности производству синтетического бензина [119], и гарантировать необходимые для его производства минимальные цены. Через год появился государственный контракт, по которому «IG Farben» стал поставщиком топлива для вермахта [130].

Список использованной литературы и web-url (веб-адресов)

1. Jeffreys D. Hell’s Cartel: “IG Farben” and the Making of Hitler’s War Machine. N.Y., 2008.

2. Боун С. Дьявольское изобретение. Динамит, нитраты и создание современного мира. М., 2008.

3. Фаррелл Дж. Нацистский интернационал. М., 2011.

4. http://www.physchem.chimfak.rsu.ru/Source/History/

Persones/Gerlach.html

5. http://www.igfarben.ru/index/ig_farben_part3/0-9

6. http://rt-russian.livejoumal.com/504056.html

7. Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. М., 2000.

8. http://www.healtheconomics.ru/index.php?option=com_ content&view=article&id=3715:—roche&catid=1:latest-news&Itemid= 107#addcomments

9. https://ru.wikipedia.org/wiki/Bayer

10. Столяренко П. «История новокаина»

http://www.critical.ru/actual/stolyarenko/novokain_1.htm

11. http://www.brandpedia.ru/index.php?name=Encyclopedia&op=content&tid= 1103

12. Сэсюли Р. ИГ Фарбениндустри. М., 1948.

13. http://www.bayer.ru/content/?idp=code_l65

14. http://www.bayer.ru/scripts/pages/ru/about/history/1881-1914/index.php

15. http://www.isramir.eom/content/view/684/l87/

16. Инж. Д. Либов. Трагедия профессора Габера // Техника-молодёжи. М., 1942. № 1–2.

17. http://www.physchem.chimfak.rsu.ru/Source/History/ Persones/Fischer.html

18. http://www.km.ru/front-projects/krestovyi-pokhod-zapada-protiv-rossii/evreiskie-sponsory-istrebitelya-evreev

19. http://www.nobeliat.ru/laureat.php?id=252

20. http://cyclop.com.Ua/content/view/324/l/l/82/

21. Коулман Дж. Иерархия заговорщиков. Комитет 300. М., 2011.

22. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B5%D1%80%D0%BE%D0%B8%D0%BD

23. Азиз Р. Пуля-дура, а наркотик… молодец? http://www.1news.az/48/20080618111414150.html

24. http://ru.wikipedia.org/wiki/%CC%EE%F0%F4%E8%ED

25. Д/ф «Наркотики Третьего Рейха»

26. http://centrvlasti.ru/mir/kolco-vlasti/vtoraya-mirovaya-vojna/

27. http://moikompas.ru/compas/karl_bosh_-_nobelevskiy_laureat_

28. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D1%83%D0%BA%D1%80%D0%B5,_%D0%90%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D0%BE_%D0%A5%D0%BE%D1%81%D0%B5

29. http://ru.wikipedia.org/wiki/%CF%E5%F0%F3

30. http://ru.wikipedia.org/wiki/%CA%E0%EB%E8%F7%E5_(%E3%E5%EE%EB%EE%E3%E8%FF)

31. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%D0%B5%D1%80%D0%BD%D1%81%D1%82,_%D0%92%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D1%82%D0%B5%D1%80_%D0%93%D0%B5%D1%80%D0%BC%D0%B0%D0%BD

32. Фурсов А.И. Психоисторическая война http://www.dynacon.ru/content/articles/2439/

33. http://moikompas.ru/compas/

karl_bosh_2_nobelevskiy_laureat_

34. Дейвенпорт-Хайнс Р. В поисках забвения. Всемирная история наркотиков. М., 2004.

35. Болдырев Ф. Немецкий феникс. Уникальная стратегия “Байер” гарантирует концерну непотопляемость http://brandpro.ru/to-client/info/bauer

36. Ньюбольд В. Как Европа вооружалась к войне (1871–1914). М., 1923.

37. Перетолчин Д. Мировые войны и мировые элиты. Серия «Игры мировых элит». М., 2014.

38. Садовая Г.М. Германия: от кайзеровской империи к демократической республике (1914–1922). Самара, 2008.

39. Препарата Г.Д. Гитлер, Inc. http://www.e-reading.by/book.php?book=1003110

40. http://de.academic.ru/dic.nsf/dewiki/659204

41. http://moikompas.ru/compas/

valter__nernst_nobelevskaya_prem

42. http://moikompas.ru/compas/

valter_nernst_nobelevskaya_prem-

43. http://www.sammleraktien-online.de/html/de/details-artid-6962.html

44. Белаш Е.Ю. Мифы Первой мировой. М., 2012.

45. Варга Е. Истощение экономических ресурсов фашистской Германии. М., 1943.

46. Borkin J. The Crime and Punishment of I.G. Farben. N.Y., 1978.

47. http://statehistory.ru/1259/Zashchita-kreposti-Osovets-Ataka-mertvetsov/

48. Портер К. Невиновные в Нюрнберге

http://eknigi.org/istorija/135224-nevinovnye-v-nyurnberge-slovo-v-zashhitu.html

49. Гернек Ф. Пионеры атомного века

http://litrus.net/book/read/13166

50. http://www.igfarben.ru/index/ig_farben_2/0-4

51. http://de.academic.ru/dic.nsf/dewiki/659204

52. http://www.jonesgenealogy.net/getperson.php?personID= I1409&tree=Jones

53. http://cavemanchemistry.com/cavebook/chaspirin.html

54. Эдвардс К.Д. Международные картели в экономике и политике. М., 1947.

55. http://www.km.ru/front-projects/krestovyi-pokhod-zapada-protiv-rossii/evreiskie-sponsory-istrebitelya-evreev

56. Николаи В. Тайные силы: Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время:

http://royallib.com/book/nikolai_valter/taynie_sili_

internatsionalniy_shpionag_i_borba_s_nim_vo_vremya_mirovoy_

voyni_i_v_nastoyashchee_vremya.html

http://e-libra.ru/read/207042-tajnye-sily-internacionalnyj-shpionazh-i-borba-s-nim-vo-vremya-mirovoj-vojny-i-v-nastoyashhee-vremya.html

57. https://ru.wikipedia.org/wiki/Bayer

58. http://ttolk.ru/?p=20969

59. http://www.warandpeace.ru/ru/exclusive/view/63526/

60. Панина Е.В. Взлеты и падения. Избранные главы экономической истории. М., 2011.

61. Румянцев Ф.Я. Концерн смерти. М., 1969.

62. http://www.chaika.ru/cities/28/obj_descr/18/292/

63. http://toptigki.livejoumal.com/47295.html

64. http://de.wikipedia.org/wiki/Gustav_Siegle

65. http://de.wikipedia.Org/wiki/G._Siegle_%26_Co

66. http://www.stuttgart.de/item/show/201235/1

67. http://de.wikipedia.org/wiki/Albert_von_Schrenck-Notzing

68. http://gearmix.ru/archives/6039

69. http://sergeytsvetkov.livejoumal.com/345049.html

70. http://www. 1917.com/History/1-11/1057929010.html

71. http://isrtm.ru/post/140

72. Manning P. Martin Bormann — Nazi in Exile. Toronto, 1981.

73. http://doctorpiter.ru/articles/4443/

74. http://www.encyclopedia.com/topic/Metallgesellschaft_ AG.aspx

75. http://www4ru.dr-rath-foundation.org/The_Hague/ complaint/complaint00.htm

76. Васильев H. Америка с черного хода. М., 1955.

77. Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. М., 1998.

78. http://stories-of-success.ru/biografiya_dzhona_morgana

79. Новикова И.Н. Швеция во внешней политике Германии в годы Первой мировой войны // Вопросы истории. М., 2013. № 9.

80. http://de.wikipedia.org/wiki/LG._Farben

81. http://de.wikipedia.Org/wiki/Cassella_Farbwerke_ Mainkur#Geschichte

82. http://n-t.ru/nl/mf/ehrlich.htm

83. http://fakten-uber.de/dr._e._ter_meer_%26_cie

84. http://fakten-uber.de/chemische_fabrik_kalle

85. http://de.wikipedia.org/wiki/Ludwig_Baist

86. http://fakten-uber.de/chemische_fabrik_griesheim-elektron

87. http://fakten-uber.de/i.g._farben#Zweiter_Weltkrieg_und _der_Weg_nach_Auschwitz

88. Хайэм Ч. Торговля с врагом. М., 1985.

89. http://zavtra.ru/content/view/kto-privyol-gitlera-k-vlasti

90. http://krizis.co.ua/main_presidents.php

91. http://www.chronos-verlag!ch/php/book_latest-new.php?book=978-3-0340-0602-

6&type=Summary

92. Линдси Б. От мировой экономики к мировой войне http://economy-world.narod.rn/Biblio/ world.htm

93. http://economy-world.narod.ru/Biblio/JPMorgan-Chase.htm

94. https://rn.wikipedia.org/wiki/Citibank

95. Рудаков А.Б. Секретные генетические, финансовые и разведывательные программы Третьего Рейха. М., 2008.

96. Гриффин Дж. Э. Мир без рака — история витамина В17 http://www.goodreads.com/book/ show/248783. World_Without_Cancer

97. Данстен С., Уильямс Д. Серый волк. Бегство Адольфа Гитлера. М., 2012.

98. http://economy-world.narod.ru/Biblio/IndustryContra.htm

99. http://de.wikipedia.org/wiki/Chemische_Industrie

100. Стюарт К. Тайны Дома Крю. Английская пропаганда в мировую войну 1914–1918. М., 1928.

101. Ewalt D. The Fight for Oil: Britain in Persia, 1919 http://www.historytoday.com/donald- ewalt/fight-oil-britain-persia-1919

102. http://www.bp.com/en/global/corporate/about-bp/our-history/history-of-bp/early-history.html

103. Энгдаль У.Ф. Столетие войны. Англо-американская нефтяная политика и Новый Мировой Порядок. М., 2014.

104. Хаггер Н. Синдикат. М., 2007.

105. Дьяконова И. Европейский нефтяной союз и Россия (по германским архивным документам) http://www.hist.msu.ru/Labs/Ecohist/OB 10/STAT/Dyakonova.html

106. http://rbvekpros.livejoumal.com/72714.html

107. http://moskva.bezformata.ru/lisrnews/chemorabochij-revolyutcii-protiv-neftyanih/15461131/

108. Сеидов В.Н. Архивы бакинских нефтяных фирм (XIX — начало XX века). М., 2009.

109. http://communitarian.ru/publikacii/finansy/ bankovskie_skandaly_kak_zerkalo_borby_za_ mirovuyu_vlast_kartel_cds_i_vozniknovenie_novoy_tretey_sily_l 6082013/

110. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%BE%D 1 %80%D 1 %82%D 1 %80%D0%B5 % D1%82_%D0%90%D0%B4%D0%B5%D0%BB%D0%B8_%D0%91%D0%BB%D0%BE %D 1 %85-%D0%91 %D0%B0%D 1 %83%D 1 %8D%D 1 %80_I

111. http://de.wikipedia.org/wiki/Europ%C3%A4ische_ Petroleum-Union

112. Косторниченко В. Иностранный капитал в нефтяной промышленности дореволюционной России: к разработке периодизации процесса http://www.hist.msu.ru/Labs/Ecohist/ OB 10/STAT/Kostomichenko.html

113. http://www.oil-industry.ru/Hist_Joum/index.php?ELEMENT_ID= 179422

114. Хормач И. А. Возвращение в мировое сообщество: борьба и сотрудничество Советского государства с Лигой Наций в 1919–1934 гг. М., 2011.

115. http://sra4.ru/%D0%BD%D0%B5%D1%84%D1%82%D1%8C-%D0%BD%D0%BE%D0%B 1 %D0%B5%D0%BB%D0%B8-%D0%BF%D 1 %80%D0%BE%D1%8 2%D0%B8%D0%B2-%D1%80%D0%BE%D 1 %82%D1%88%D0%B8%D0%BB%- D1 %8C%D0%B4%D0%BE%D0%B2

116. Осбринк Б. Империя Нобелей. История о знаменитых шведах, бакинской нефти и революции в России. М., 2003.

117. http://moskva.bezformata.ru/listnews/chemorabochij-revolyutcii-protiv- neftyanih/15461131/

118. Пипия Г. Германский империализм в Закавказье в 1910–1918 гг. http://www.genocide. ru/lib/pipia/4-2.htm

119. Руге В. Как Гитлер пришел к власти. М., 1985.

120. http://www.peoples.ru/science/chemistry/bergius/

121. Гилберт М. Черчилль. и евреи. М., 2010.

122. http://www.rospisatel.ru/repjova-apostoly.htme

123. Восленский М. Тайные связи США и Германии. Блок империалистов против Октября (1917–1919) http://militera.lib.ru/research/voslensky/index.html

124. Раевский А. Английская интервенция и мусаватское правительство. Баку, 1927.

125. Энгдаль У.Ф. Семена разрушения. М., 2009.

126. http://de.wikipedia.org/wiki/Aron_Hirsch

127. Полторак А., Зайцев Е. Рурские господа и вашингтонские судьи. Л., 1968.

128. Энгдаль У. Боги денег. Уолл-стрит и смерть Американского века

129. http://www.warandpeace.ru/ru/analysis/view/4116/

130. http://de.wikipedia.org/wiki/Leunawerke

131. http://www.dynacon.ru/content/articles/4224/

132. https://rn.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0 % B8%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%B4%D 1 %81 %D0%B A%D0%B8%D0%B9,_%D0%A 1 %D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%B9_%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B- B%D0%B0%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D 1 %87

133. http://polit.ru/article/2011/05/17/microbes/

134. http://de.wikipedia.org/wiki/Wemer_Daitz

135. Бестужев И. Немецкие планы объединения Европы 1939-45 гг. http://www.zlev. ru/75_35.htm

136. http://www4.dr-rath-foundation.org/bmssels_eu/roots/27_daitz_lebensraum.html

137. http://maxpark.com/community/4375/content/1820817

http://mamlas.livejournal.com/2949906.html

138. Галин В. Тупик либерализма. Как начинаются войны. М., 2011.

139. http://de.wikipedia.org/wiki/Hoechst

140. http://de.wikipedia.org/wiki/Adolf_Haeuser

141. Радаев В.В. Экономическая социология. М., 2004.

142. http://de.wikipedia.org/wiki/Leo_Gans

143. http://de.wikipedia.org/wiki/Walther_vom_Rath

144. http://de.wikipedia.org/wiki/DELAG

145. http://de.wikipedia.org/wiki/Clemens_Lammers

146. http://de.wikipedia.org/wiki/Wilhelm_von_Meister

147. http://de.wikipedia.org/wiki/Walther_Leisler_Kiep

148. http://de.wikipedia.org/wiki/Edmund_ter_Meer

149. http://de.wikipedia.org/wiki/Arthur_von_Weinberg

150. http://de.wikipedia.org/wiki/Cassella_Farbwerke_Mainkur

151. http://de.wikipedia.org/wiki/Physikalischer_Verein

152. http://de.wikipedia.org/wiki/Carl_von_Weinberg

153. http://de.wikipedia.org/wiki/Agfa

154. http://de.wikipedia.org/wiki/Franz_Oppenheim

155. http://de.wikipedia.org/wiki/Paul_Mendelssohn_Bartholdy_

der_J%C3%BCngere

156. http://de.wikipedia.org/wiki/Otto_von_Mendelssohn_

Bartholdy

157. http://de.wikipedia.org/wiki/Emst_von_Simson

158. http://de.wikipedia.org/wiki/Alfred_Merton

159. http://de.wikipedia.org/wiki/Otto_von_Steinmeister

160. http://de.wikipedia.org/wiki/Mitteldeutsche_Creditbank

161. http://de.wikipedia.org/wiki/Oscar_Schlitter

162. http://de.wikipedia.org/wiki/Golddiskontbank

163. http://de.wikipedia.org/wiki/HauckJ%26_Aufh%C3%A4user

164. http://de.wikipedia.org/wiki/Otto_Schniewind

165. http://de.wikipedia.org/wiki/Eduard_Mosler

166. http://de.wikipedia.org/wiki/Hermann_Josef_Abs

167. http://de.wikipedia.org/wiki/Karl_Eduard_Schnitzler

168. http://de.wikipedia.org/wiki/Eduard_Schnitzler

169. http://de.wikipedia.org/wiki/Farina_(Familie)

170. http://de.wikipedia.org/wiki/Richard_von_Schnitzler

171. http://de.wikipedia.org/wiki/Georg_von_Schnitzler

172. Mullins Е. Secrets of the Federal Reserve http://www.whale.to/b/mullins5.html

173. Уилер Дж. Американская политика в Германии. М., 1960.

174. http://de.wikipedia.org/wiki/Hermann_Hummel

175. http://de.wikipedia.org/wiki/Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft_zur_F%C3%B6rdemng_der_ Wissenschaften

176. http://de.wikipedia.org/wiki/Julius_Hallervorden

177. http://de.wikipedia.org/wiki/Richard_Kuhn

178. http://istinclub.ru/teufel-im-barackenmeer

179. http://imperialcommiss.livejoumal.com/395397.html

180. Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. М., 2003.

181. http://khuka.by/vyipuski/1 — vyipusk/myishlenie/genetika-cheloveka-i-massovyie-ubijstva

182. http://de.wikipedia.org/wiki/Hermann_Schmitz_(Industrieller)

183. http://de.wikipedia.org/wiki/August_von_Knieriem

184. http://de.wikipedia.org/wiki/Fritz_Gajewski

185. http://de.wikipedia.org/wiki/Christian_Schneider_ (I.G._Farben)

186. http://de.wikipedia.org/wiki/Heinrich_B%C3%BCtefisch

187. http://de.wikipedia.org/wiki/Otto_Ambros_(Chemiker)

188. http://de.wikipedia.org/wiki/Heinrich_H%C3%B6rlein

189. http://de.wikipedia.org/wiki/Carl_Hagemann

190. http://de.wikipedia.org/wiki/Hans_K%C3%BChne

191. http://de.wikipedia.org/wiki/Friedrich_J%C3%A4hne

192. http://de.wikipedia.org/wiki/Wilhelm_Rudolf_Mann

193. http://de.wikipedia.org/wiki/Carl_Lautenschl%C3 % A4ger_(Mediziner)

194. http://de.wikipedia.org/wiki/Ludwig_Hermann

195. http://de.wikipedia.org/wiki/Paul_H%C3%A4fliger

196. http://de.wikipedia.org/wiki/Emst_B%C3%BCrgin

197. http://de.wikipedia.org/wiki/Emst_B%C3%BCrgin

198. http://de.wikipedia.org/wiki/Fritz_ter_Meer

199. http://de.wikipedia.org/wiki/Heinrich_Oster

200. http://de.wikipedia.org/wiki/Max_Ilgner

201. http://de.wikipedia.org/wiki/Erwin_Selck

202. http://de.wikipedia.org/wiki/Mitteleurop%C3 % A4ischer_Wirtschaftstag

203. http://de.wikipedia.org/wiki/F-Kreis

204. https://rn.wikipedia.org/wiki/%C1%EE%E9%ED%FF_%E2_%CB%E0%E4%EB%EE%F3

205. http://de.wikipedia.org/wiki/Ivy_Lee

206. http://de.wikipedia.org/wiki/Max_Hahn

207. http://de.wikipedia.org/wiki/Carl_Krauch

208. http://de.wikipedia.org/wiki/Mineral%C3%B61sichemngsplan

209. http://de.wikipedia.org/wiki/Edmund_Geilenberg

210. http://de.wikipedia.org/wiki/

Deutsche_Akademie_der_Naturforscher_Leopoldina

211. http://de.wikipedia.org/wiki/Chemiepark_Marl

212. Грачева Т. Невидимая Хазария. М., 2009.

213. Вильмаре П. де. Досье Сарагоса. Мартин Борман и Гестапо Мюллер после 1945 года http://lander.odessa.ua/lib.php

214. Ибрагимова З.Х. Индия в планах Германии и Японии в годы второй мировой войны. М., 2003.

215. http://de.wikipedia.org/wiki/Walther_Leisler_Kiep

216. Айххольц Д. Цели Германии в войне против СССР http://scepsis.net/library/id_704.html

217. http://prosvetlenie.net/show_content.php?id=43

218. Генри Э. Гитлер над Европой? Гитлер против СССР. М., 2004.

219. http://mikhailosherov.livejoumal.com/725295.html

220. Галкин А. Германский фашизм http://scepsis.net/library/id_2735.html

221. http://www.warandpeace.ru/ru/exclusive/vprint/58928/

222. http://www.km.ru/front-projects/krestovyi-pokhod-zapada-protiv-rossii/mutnye-soyuzniki

223. http://www.diary.ni/~Samuray-08/p 165726812.htm?oam

224. Емельянов Ю. Смертельная схватка нацистских вождей. За кулисами Третьего Рейха. Серия «Игры мировых элит». М., 2014.

225. Голдберг Дж. Либеральный фашизм. История левых сил от Муссолини до Обамы. М., 2012.

226. Леверкюн П. Служба разведки и контрразведки http://militera.lib.ru/h/ergos/13.html

227. Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Преступник № 1. Нацистский режим и его фюрер. М., 1991.

228. http://www.mssiapost.su/archives/4010

229. Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки. Документы и материалы. T.I Подготовка и развёртывание нацистской агрессии в Европе 1933–1941 гг. М., 1973.

230. Мортон Ф. Ротшильды. История династии могущественных финансистов. М., 2010.

231. http://universe-tss.su/index.php?newsid=8364

232. http://www.fundinguniverse.com/cornpany-histories/royal-dutch-petroleum-company-the-shell-transport-and-trading-company-p-1-c-history/

233. http://en.wikipedia.org/wiki/Asiatic_Petroleum_Company

234. http://www.hrono.ru/biograf/bio_k/krasin_lb.php

235. http://www.krassin.ru/legends_bom/leonid_krasin/

236. Малинецкий Г.Г. Проектирование будущего и реальность XXI века http://www.youtube. com/watch?v=Kt6AuIENg5Q

237. Перетолчин Д. Мировые элиты и Британский рейх во Второй мировой войне. Серия «Игры мировых элит». М., 2015.

238. http://www.people.su/69251

239. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91 %D0%B8%D 1 %82%D0%B2%D0%B0_%D0%B7 %D0%B0_%D0%91 %DO%BO%DO%BA%D 1 %83_(1918)

240. http://www.moidagestan.ru/blogs/31791/14386

241. http://vseonefti.ru/nefit/10-faktov.html

242. http://vseonefti.ru/upstream/ffac.html

243. Малинецкий Г.Г. Мировая наука и будущее России, ч. 1 http://www.youtube.com/ watch?v=s7pxLEJeOGE

244. https://rn.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0 % B8%D0%BD%D0%B3%D0%B5%D1%80, _%D0%90%D0%B9%D0%B7%D0%B5%D0%BA

245. http://www.geopolitica.rU/article/islamizm-protiv-islama#.VOxEBv6GЛU

246. Красильников А.Н. Политика Англии в отношении СССР. 1929–1932 гг. М., 1959.

247. Ергин Д. Добыча: всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть http://polbu.ru/ ergin_petroleum/ch 19_all.html

248. http://feb-web.ru/feb/mayakovsky/texts/ms0/ms8/ms8-200-.htm?cmd=2

249. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B5%D1 %82%D0%B5%D1%80%D0%B4 % D0%B8%D0%BD%D0%B3,_%D0%93%D0%B5%D0%BD%D 1 %80%D0%B8

250. http://royaldutchshellplc.com/2009/08/07/evidence-of-how-royal-dutch-shell-saved-hitler-and-the-nazi-party/

251. http://ljwanderer.livejoumal.com/242418.html

252. http://ljwanderer.livejoumal.com/243578.html

253. http://www.odnako.org/magazine/material/politicheskaya-istoriya-knizhnie-anonsi-ot-andreya-fursova-18/

254. http://www.hrono.ru/biograf7bio_b/bullit_w.php

255. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D1%83 % D0%BB%D0%BB%D0%B8%D1%82_%D0%A3%D0%B8%D0%BB%D 1 %8C%D 1 %8F%D0%BC

256. http://www.warandpeace.ni/ru/commentaries/view/63279/

257. Костон А. Финансисты, которые управляют миром. М., 2007.

258. http://www.peoples.ru/undertake/founder/marcus_samuel/

259. http://www.oil-industry.ru/Hist_Joum/index.php?print= yes&ELEMENT_ID= 179422

260. Шубин И. (Самарин) Арабы и Аравия в наши дни // Аравия и европейские державы. Сборник под общей ред. Ф. Ротштейна. М., 1924.

261. https://ru.wikipedia.org/wiki/%DO%A 1 %D 1 %8D%D0%BC%D 1 %8E%D 1 %8D%D0%BB,_%D0%93%D0%B5%D 1 %80%D0%B 1 %D0%B5%D 1 %80%D 1 %82_%D0%9B%D 1 %83 %D0%B8%D 1 %81

262. Брин Б. И вечный бой… http://www.liveintemet.ru/users/3717443/mbric/2416814/

263. Гилберт М. Черчилль и евреи. М., 2010.

264. Мошенский С.З. Рынок ценных бумаг Российской империи. М., 2014.

265. Хембергер X. Экономика и промышленность фашистской Германии накануне и в ходе Второй мировой войны http://www.e-reading.by/chapter.php/1015782/15/Petrovskiy_-_ Pochemu_Gitler_proigral_voynu7_Nemeckiy_vzglyad.html

266. http://www.diary.ru/~Samuray-08/p 165726812.htm?oam

267. Сталин И.В. Об угрозе войны // Сталин И.В. Сочинения. Т. 9. М., 1948.

268. http://nnm.me/blogs/teufel65/pvo_germanii_ protiv_vvs_ssha_sudba_zavoda/

269. http://e-kin.livejoumal.com/46356.html

270. https://m.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B5 % D1%80%D0%BB%D0%B0%D1%85,_D0%92%D0%B0%D0 % BB%D 1 %8C%D 1 %82%D0%B5%D 1 %80?previous=yes

271. Ленин В.И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // Ленин В.И. Полное собран