Секреты (fb2)

- Секреты (пер. Ирина Еремина) (и.с. Книжный Клуб Семейного Досуга) 1.97 Мб, 539с. (скачать fb2) - Лесли Пирс

Настройки текста:



Лесли Пирс Секреты

Посвящается моему отцу, Джеффри Артуру Сардженту, который умер в 1980 году, — слишком рано, чтобы увидеть, что я стала публикующимся писателем.

Я выбрала Рай местом действия романа, потому что это был его родной город и он любил его.

Также посвящается моему дяде, Берту Сардженту, который оставался жить в Рае до самой своей смерти в 2002 году. Некоторые из моих лучших детских воспоминаний — это каникулы, которые я проводила там с ним, с моей тетей Дороти и двоюродными братьями и сестрами.

Во время исследований я прочла слишком много книг, чтобы привести их все, но самыми примечательными из них были: «Летчики-истребители» Фрэнка Бишопа; «Блиц в Лондоне: рассказ пожарного» Сирила Демарн, кавалера ордена Британской Империи IV степени; и «Лондон во время войны» Филипа Циглера. И особенная благодарность Джеффри Веллуму, кавалеру ордена «За безупречную службу», за его вдохновляющую книгу «Первый свет», в которой он рассказывает о том времени, когда он, будучи военным летчиком, участвовал в Битве за Англию. Большое спасибо Уильяму Третьему за то, что раскопал информацию о Гастингсе и Винчелси. Ты всегда был дорогим другом, а теперь я считаю тебя также исследователем.

Часть первая

Глава первая

Январь 1931

У Адель кололо в боку от бега, когда она добралась до Юстон-роуд. Она опаздывала, а ей нужно было забрать Памелу, свою восьмилетнюю сестру, с урока игры на фортепиано из дома по ту сторону оживленной главной улицы. Не говоря уж о темноте и о привычном для этого времени — было шесть часов вечера — напряженном дорожном движении, переходить дорогу было еще более опасно из-за кусков почерневшего льда в выбоинах, оставшихся после прошедшего несколько дней назад снегопада.

Адель Талбот было двенадцать лет. Маленькая, худая, с бледным лицом, в поношенном твидовом пальто, которое было велико ей на несколько размеров, в шерстяных носках, съехавших до лодыжек, и вязаной островерхой шапке, надвинутой на растрепанные темные волосы, она была похожа на беспризорного ребенка. В ее огромных каре-зеленых глазах застыло взрослое выражение беспокойства. Она перепрыгивала с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, когда можно будет перебежать дорогу. Отец должен был забрать Памелу по дороге с работы домой, но он забыл, и Адель боялась, что ее маленькая сестричка устанет ждать и отправится домой одна.

Застыв на секунду на тротуаре, тяжело дыша от бега, она вдруг заметила Памелу на той стороне за машинами. Она не могла ошибиться — уличные фонари бросали свет на длинные светлые волосы и ярко-красное пальто ее сестры. К ужасу Адель, она не просто стояла и ждала, а переминалась с ноги на ногу на тротуаре, будто намеревалась сама перейти улицу.

— Стой там! — закричала Адель, отчаянно размахивая руками. — Подожди меня!

Один за другим по дороге прошло несколько автобусов, заслонивших от нее сестру, и вдруг раздался зловещий скрежет тормозов.

В смятении Адель ринулась между автобусом и грузовиком. Добежав до середины дороги, она увидела, что случилось худшее: смятое тело ее младшей сестры лежало на земле между машиной и такси.

Адель закричала. Все движение резко остановилось, и от красивых машин пошел пар, больше похожий на дым. Пешеходы застыли: все смотрели на маленький холмик на дороге.

— Памела! — Адель, охваченная ужасом, подбежала к сестре, отказываясь верить в случившееся.

Водитель такси, крупный мужчина с большим животом, вышел из машины и смотрел вниз, на землю, где между передними колесами лежал ребенок.

— Она неожиданно выскочила! — оправдывался он, озираясь вокруг, будто искал помощи. — Я ничего не мог поделать.

Вокруг уже собирались люди, и Адель с трудом пробралась через толпу.

— Не трогай ее, малышка, — сказал кто-то предупредительно, когда она опустилась на корточки рядом с погибшей.

— Это моя младшая сестра, — всхлипнула Адель, и по ее обветренным щекам побежали слезы. — Она должна была ждать, чтобы ее забрали. С ней все будет в порядке?

Но когда Адель задала этот вопрос, она уже знала, что сестра мертва. Голубые глаза Памелы были широко открыты, на лице застыл испуг, но не было ни движения, ни звука, ни гримасы боли.

Адель услышала, как кто-то сказал, что вызвали «скорую помощь», и какой-то мужчина подошел ближе, пощупал у Памелы пульс и снял с нее пальто, чтобы укрыть им. Но при этом он покачал головой. Этот жест и испуганные лица собравшихся вокруг подтвердили ее страхи.

Девочке хотелось закричать, наброситься с кулаками на водителя такси, который был виноват. И при этом она не могла поверить, что жизнь Памелы оборвалась. Ее все любили, она была такой сообразительной, забавной и слишком маленькой, чтобы умереть.

Наклонившись над сестрой, Адель убрала волосы с лица Памелы и зарыдала от шока и горя.

Какая-то женщина в меховой шапке обняла ее за талию и отвела в сторону.

— Где ты живешь, дорогая? — спросила она, обняв ее и крепко прижав к себе, пытаясь успокоить. — Твои мама и папа дома?

Адель не помнила, что ответила, в тот момент все, что она ощутила, — это трение пальто женщины о ее щеку, и девочке показалось, что ее сейчас стошнит.

Но она, вероятно, ответила на вопросы, прежде чем вырваться из рук женщины, и ее действительно стошнило на тротуар, потому что позже, когда приехала полиция и «скорая помощь», она услышала, как та же самая женщина сообщила им, что сестру сбитой девочки зовут Адель Талбот и она живет в доме номер 47 по Чарлтон-стрит.

Пока не приехала полиция и «скорая помощь», Адель не видела лиц столпившихся людей, не слышала, что они ей говорили, и не обращала внимания на колючий холодный ветер. Она чувствовала только собственную боль, видела только золотистый отблеск от уличных фонарей на волосах Памелы, развевавшихся от ветра по черной, мокрой дороге, и слышала только нетерпеливые гудки машин.

Юстон принадлежал ей и Памеле. Возможно, для других он был грязным и опасным местом Лондона, по которому люди были вынуждены проходить или проезжать, чтобы попасть в более спокойные и более привлекательные районы города, но Адель всегда чувствовала себя здесь в безопасности, как в городском парке, Чарлтон-стрит находилась как раз между Юстоном и Сен-Панкрасом, и вокзалы в представлении Адель были ее личными театрами, а пассажиры — участниками представления. Она всегда водила сюда Памелу, особенно когда было холодно или мокро, и, чтобы развлечь сестру, выдумывала истории о людях, которых они здесь видели. Женщину в шубе, семенившую за носильщиком, несшим ее огромные чемоданы, она превращала в графиню. Молодая пара, страстно целовавшаяся, в ее рассказах была несчастными влюбленными, сбежавшими из дома. Иногда они видели детей, путешествовавших без родителей, на их пальто были нацеплены ярлыки, и Адель обычно выдумывала фантастические истории с приключениями, в которых фигурировали злые мачехи, замки в Шотландии и сундуки, полные денег.

Дома атмосфера всегда была гнетущей. Мать часами сидела и мрачно молчала, почти не обращая внимания на присутствие детей и мужа. Она всегда была такой, поэтому Адель уже смирилась с этим; она научилась распознавать признаки опасности, которые предшествовали взрывам дикой ярости, и как можно быстрее уходила, забирая с собой Памелу. Ярость матери могла быть ужасной, она обычно швырялась всем, что попадало под руку, выкрикивала ругательства и часто поколачивала Адель.

Адель пыталась убедить себя, что мать всегда обрушивала свой гнев именно на нее, а не на Памелу, потому что она была старшей. Но в глубине души она знала, что это было потому, что мать по какой-то причине ненавидела ее.

Памела тоже ощущала это и всегда пыталась сгладить ситуацию. Если она получала от матери какие-то деньги, то обязательно делилась с Адель. Когда ей подарили новое красивое пальто на Рождество, она была смущена, потому что Адель не подарили пальто. Там, где могла, она делала все, чтобы поправить положение. Благодаря солнечной улыбке Памелы, ее щедрости и чувству юмора жизнь Адель была более терпимой.

И теперь, стоя и беспомощно плача, Адель хотела, чтобы кто-нибудь из взрослых обнял ее и успокоил, сказав, что Памела просто потеряла сознание, а не умерла, и при этом осознавала, что если с ее сестрой действительно все было кончено, то она и сама могла умереть.


Крепкий молодой полицейский взял Адель за руку, когда Памелу поднимали в машину «скорой помощи». Ребенка положили на носилки и полностью накрыли одеялом — негласное подтверждение того, что она действительно мертва.

— Мне очень жаль, — мягко сказал полицейский и наклонился к ней так, что его лицо очутилось вровень с ее лицом. — Я капитан Митчелл, — продолжал он. — Мы с сержантом сейчас отвезем тебя домой, нам нужно сообщить твоим маме и папе о несчастном случае, и ты должна нам точно рассказать, что произошло.

И только теперь Адель испугалась за себя. С той минуты, когда она услышала скрежет тормозов машин, ее мысли были полностью сконцентрированы на Памеле. Все ее мысли и эмоции были направлены на одно: маленькое тело сестры на земле и то, чем они были друг для друга. Но при упоминании о родителях Адель вдруг пришла в ужас.

— Я н-н-н-е могу идти домой! — выпалила она, в страхе схватившись за руку полицейского. — Они скажут, что это я виновата.

— Разумеется, они такого не скажут, — недоверчиво сказал капитан Митчелл. — Такой несчастный случай мог произойти с каждым, ты ведь сама еще ребенок.

— Если бы я чуть быстрее бежала, — всхлипывала она. Его большое, доброе лицо, на котором было написано сочувствие, было лишь напоминанием того, как мало беспокоились о ней родители. — Я бежала не останавливаясь, но она была уже у дороги, когда я добралась сюда.

— Мама с папой поймут, — сказал он и потрепал ее по плечу.

Тут «скорая помощь» отъехала, и толпа начала расходиться. Только водитель такси остался разговаривать с двумя полицейскими. Все снова вернулось в прежнее русло, и машины ехали по тому месту, где лишь несколько минут назад лежала Памела, зеваки расходились по пабам, садились в автобус, покупали вечерние газеты. Для них это был всего лишь несчастный случай, пусть печальный, но они забудут о нем еще до того, как доберутся до дома.

Даже когда Адель была совсем маленькой, она понимала, что Юстон — район огромных контрастов. Вокзалы, эти огромные и величественные здания, высились над соседними домами как соборы, и в них работали сотни людей. Люди, достаточно богатые, чтобы путешествовать, использовали труд бедных, делавших их поездки комфортабельными и приятными.

Железнодорожные рабочие жили на жалких, грязных улицах вокруг вокзала. Носильщик знал время прибытия каждого поезда, каждую остановку и станцию от Лондона до Эдинборо и каждый день напрягал спину и руки, нося тяжелый багаж. Но при этом он никогда не был ни в одном из этих мест, названия которых так легко слетали с его языка. Если ему удавалось повезти жену и детей на день к морю, он считал себя счастливым человеком. И точно так же у горничной, менявшей постели в дорогих гостиницах, где останавливались путешественники, зачастую не было собственных простыней на постели, не говоря уж о туалете в доме или о настоящей ванной.

Адель часто наблюдала здесь, как богатые сталкиваются с бедными. Элегантная леди в лисьей шубе, покупавшая цветы у оборванного одноногого старого солдата. Джентльмен в блестящей машине, нетерпеливо сигналивший карлику, продававшему газеты, чтобы тот принес ему одну. Адель знала, что карлик живет в туннеле под вокзалом. Она видела, как старый солдат машет шляпой и улыбается своим покупателям, несмотря на то что он до костей промерз от холода и ковылял на костылях. Когда бизнесмены покидали свои бюро и возвращались домой в зеленый пригород, на улицу выходили бедные и убирали за ними.

И все же Адель всегда клялась Памеле, что их ждет что-то лучшее. Она придумывала истории о том, как они обе будут жить в шикарном районе Лондона и однажды смогут посетить все эти места, названия которых видели на вокзальном табло. Но сейчас, когда она должна была вернуться домой одна, без сестры, с этими мечтами и стремлениями было покончено навсегда.


Водитель такси сел в свой кэб и на мгновение посмотрел на Адель, будто хотел ей что-то сказать. Но, возможно, он сам был слишком потрясен, чтобы говорить, и отъехал, как только двое полицейских вернулись к ней.

— Пора идти, — сказал капитан Митчелл. Потом он крепко взял ее за руку и повел к полицейской машине.

Адель никогда раньше не садилась в машину, но это было лишь еще одним мучительным напоминанием о Памеле. Ее любимой игрой было составлять два стула друг за другом и представлять, что это машина, в которой она всегда была за рулем, а Адель была пассажиром и решала, куда ехать.

У Талботов были три маленькие комнаты на верхнем этаже дома с террасой на Чарлтон-стрит. Под ними жили Мэннинги с четырьмя детьми, а на первом этаже — Паттерсоны с тремя детьми.

Как и в большинстве домов в этом районе, входная дверь открывалась сразу на мостовую, но в отличие от остальных в доме проживали только три семьи, и у них была такая роскошь, как общая ванная комната и туалет в доме.

Входная дверь была заперта, и Адель просунула руку в ящик для писем и достала ключ. Прежде чем воспользоваться ключом, она обернулась на полицейских. Тот, который был моложе, представившийся капитаном Митчеллом и сказавший, что отвезет ее домой, дул на пальцы, чтобы согреть их. Старший, которого Митчелл назвал сержантом, стоял чуть вдали от дома и смотрел наверх. Им явно было не по себе, и от этого Адель была еще больше напугана.

Когда они поднимались по ступенькам на верхний этаж, Адель посмотрела на здание глазами полицейских, и ей стало стыдно. Оно было таким грязным и вонючим, лестницы были из необработанного дерева, а штукатурка на стенах — такой старой, что вся краска уже выцвела. Как всегда, стоял сильный шум, ребенок Мэннингов орал во все горло, а остальные дети пытались его перекричать.

Дверь в квартиру на верхнем этаже распахнулась еще до того, как они дошли до нее, вероятно, потому что ее родители услышали шум мужских шагов на лестнице. Мать Адель, Роуз, посмотрела на них сверху, и, когда она увидела мужчин в форме рядом с Адель, ее лицо перекосилось.

— Где Пэмми? — выкрикнула она. — Не говори мне, что с ней что-то случилось.

Адель всегда считала мать красивой, даже когда та была несчастной и злобной. И все-таки в этот момент, когда свет лампы в гостиной освещал ее со спины, она увидела ее такой, какой та была на самом деле — не золотоволосой красавицей с осиной талией, а уставшей, измученной тридцатилетней женщиной с обвисшей кожей, грязным цветом лица и растрепанными волосами. Передник поверх ее юбки и свитер были в пятнах и порваны, а через дырки в тапочках в коричневую клетку выглядывали пальцы.

— Мы можем зайти, миссис Талбот? — спросил ее сержант. — Видите ли, произошел несчастный случай.

Роуз издала ужасный вопль, захвативший Адель врасплох. У нее просто раскрылся рот, и оттуда раздался крик, словно шум убегающего поезда.

Тотчас в дверном проеме появился отец и спросил, что случилось. Адель и полицейские все это время стояли на лестнице, а на нижних этажах люди открывали двери, чтобы посмотреть, что происходит.

— Она умерла, правда? — закричала мать, и ее глаза сузились до маленьких щелочек. — Кто это сделал? Как это случилось?

Полицейские чуть ли не силой вошли в квартиру, и капитан Митчелл подталкивал перед собой Адель. Комната служила одновременно кухней и гостиной. В ней стоял запах жареного и белья, сушившегося вокруг огня, а стол был накрыт к чаю. Сержант усадил Роуз в кресло и мягко начал объяснять ей, что произошло.

— Но где была Адель? Она должна была забрать ее, — прервала Роуз, меча молнии на старшую дочь. — Почему она позволила Пэмми перебежать дорогу?

Адель знала, что ее будут обвинять, — она всегда была крайней, что бы ни случалось. И все же где-то в глубине души она надеялась, что сейчас, когда произошло нечто ужасное, мать будет вести себя не по стандартной схеме.

— Я бежала всю дорогу, но она уже пыталась перейти Юстон-роуд, когда я добралась до места, — сказала Адель отчаянно, и по ее щекам побежали слезы. — Я крикнула Памеле, чтобы она остановилась, но думаю, она меня не увидела и не услышала.

— И ее сбила машина? — спросила Роуз, обращаясь к сержанту и умоляя взглядом, чтобы он сказал ей, что это не так. — И ее убили? Моя красавица Пэмми мертва?

Сержант кивнул, глядя на Джима Талбота и ища у него помощи. Но тот тяжело опустился в кресло, закрыв лицо руками.

— Мистер Талбот, — сержант тронул его за плечо, — мы очень сожалеем. «Скорая помощь» приехала через несколько минут, но было уже слишком поздно.

Адель смотрела, как отец отнял руки от лица. Он смотрел на нее, и на какое-то мгновение ей показалось, что он подзовет ее к себе и утешит. Но вместо этого его лицо исказилось в злую гримасу.

— Слишком поздно, — прорычал он и ткнул в нее пальцем. — Ты опоздала забрать Пэмми, и она мертва, потому что ты слишком медленно перебирала ногами, черт тебя побери!

— Перестаньте! — сказал сержант с упреком. — Адель не виновата, она не могла знать, что Памела попытается перейти дорогу одна. Это был несчастный случай. Не вините ее, Адель сама еще ребенок, и она в шоке.

Адель осталась стоять у двери, слишком пораженная и ошеломленная, чтобы пройти в комнату и сесть. Она чувствовала, что ей здесь нет места, словно соседка, которая пришла занять немного сахару и не хотела уходить.

Это ощущение усиливалось по мере того, как полицейские старались утешить ее родителей, называя их Роуз и Джим, будто они были давно знакомы. Капитан Митчелл заварил чаю и разлил его по чашкам; сержант взял фотографию Памелы с каминной полки и заметил, что она была красивой девочкой. Отец прижал мать к себе, и оба полицейских сочувственно поддакивали, когда им рассказывали, какой умной девочкой была Памела.

Но никто не повернулся к Адель даже после того, как сержант дал ей чашку чая. Она как будто стала для всех невидимой.

Она, вероятно, стояла там пять или десять минут, но это казалось вечностью. Адель словно смотрела спектакль и была спрятана от актеров за рампой. Она могла видеть, слышать и чувствовать их шок и горе, но они совершенно не обращали внимания на ее боль.

Ей так сильно хотелось, чтобы кто-нибудь обнял ее, сказал, что это не ее вина и что Памеле десятки раз говорили, что она не должна сама переходить Юстон-роуд.

Через какое-то время Адель села на маленький табурет у двери и положила голову на колени. Все взрослые находились к ней спиной, и хотя она понимала, что это было просто потому, что так стояли стулья, у нее было ощущение, что они сделали это нарочно. Адель всем сердцем соглашалась со всем, что говорили о ее сестре: как ее все любили, что она была лучшей в классе, какой она была жизнерадостной маленькой девочкой с особенным характером, — все же ей казалось, что родители указывали на то, что старшая сестра была полной противоположностью и было несправедливо, что в живых осталась она.

А разговоры и слезы не прекращались. Роуз впадала в истерику, потом успокаивалась и приводила очередной пример того, какой особенной была Памела, потом вмешивался Джим и высказывал свое мнение. Среди голосов ее родителей был слышен спокойный, размеренный тон полицейских. Хотя Адель была ребенком, она понимала, что они умело справлялись с чужим горем, проявляя достаточный интерес, заботу и сочувствие, при этом постепенно стараясь подвести отца и мать к факту, что их дочь мертва.

Адель была тронута их состраданием, но все же ей хотелось осмелиться рассказать, что любимым обращением Джима Талбота к обеим дочерям было: «Может, ты заткнешься?» Что именно он должен был забрать Памелу, но забыл об этом. Ей также было интересно, проявляли бы оба полицейских ту же симпатию к Роуз, если бы знали, что она была в основном в слишком мрачном настроении, чтобы подниматься с постели по утрам. Именно Адель всегда кормила Памелу завтраком и отводила в школу.

— Хотите, мы отвезем вас посмотреть на Памелу? — спросил сержант через некоторое время. Роуз все еще беспомощно плакала, но не так истерично, как раньше. — Ее нужно официально опознать, и это может помочь вам понять, что она умерла мгновенно и не мучилась.

Адель все это время молча сидела на табурете, уйдя в свое горе, но когда она услышала этот вопрос, то тут же пришла в себя.

— Можно мне тоже поехать? — спросила она порывисто.

Четверо взрослых повернулись к ней. Оба полицейских были просто удивлены, они явно забыли, что она все еще находится в комнате. Но родители выглядели глубоко оскорбленными просьбой Адель.

— Почему ты, маленькая мерзавка? — взорвалась мать, поднимаясь, будто собираясь ее ударить. — Это тебе не цирковое зрелище. Наша девочка умерла из-за тебя.

— Тихо, тихо, Роуз, — сказал сержант, вставая между матерью и дочерью. — Адель совсем так не считает. Она тоже расстроена.


Сержант Майк Коттон предпочел бы быть в любом другом месте, только не на Чарлтон-стрит, 47. За двадцать с лишним лет службы в полиции его вызывали сотни раз, направляя сообщить о смерти близкого человека родственникам, и это всегда была мучительная обязанность. Но сообщение о смерти ребенка превращалось в кошмарную задачу, потому что не существовало слов, которые способны были облегчить боль, ничего, что могло бы оправдать, почему здорового ребенка вдруг унесла смерть. Но это был один из худших случаев на его памяти, потому что в тот момент, когда Роуз Талбот открыла дверь и Адель не бросилась в ее объятия, он понял, что в этой семье что-то категорически не так.

Все время, пока он объяснял, как произошел несчастный случай, он ни на секунду не упускал из виду, что Адель все еще стоит у двери. Ему так хотелось подозвать ее, посадить к себе на колени и утешить, но это должен был сделать отец. И именно отец должен был забрать свою маленькую дочь темным холодным январским вечером. Юстон-роуд — не то место, куда можно отпускать маленькую девочку одну. Там было полно отбросов всех сортов — нищие, проститутки и их сутенеры, мужчины в поисках женщин, воры, поджидающие свою жертву.

Майку пришлось признать, что Талботы были на голову выше большинства их соседей на этой улице. Он знал семьи из восьми или десяти человек, теснящихся в одной комнате, выживание которых зависело от того, была ли мать достаточно хитрой и сильной, чтобы вырвать хоть какие-то деньги из рук мужа, прежде чем он пропьет свою зарплату в баре. Он знал семьи, которые жили в грязи, как животные, и такие, где мать по ночам выставляла детей на улицу, зарабатывая в постели деньги, чтобы накормить их.

Возможно, квартира Талботов была обшарпанной, но она была чистой и теплой, и ужин был готов. Джим Талбот все еще работал, несмотря на финансовую депрессию, которая медленно душила страну.

Майк подумал, что Роуз Талбот наверняка принадлежала к среднему слою: она разговаривала на правильном английском языке, хотя он и был приправлен лондонским сленгом, и обладала довольно изысканными манерами. Он заметил, что, несмотря на шокирующую новость, она быстро сняла передник и пробежала пальцами по неопрятным волосам, будто устыдилась, что ее застали врасплох нежданные гости. Ее юбка и джемпер были явно куплены на базарном лотке, и все же приглушенный голубой оттенок подчеркивал ее прелестные глаза и придавал ей удивительно элегантный вид.

Джим, в отличие от нее, происходил из низших слоев общества. Хотя он был высоким и стройным, его выдавали сутулость и неуклюжесть, которые, вероятно, всегда являлись признаком детей лондонских трущоб. Лондонский акцент Талбота был окрашен гнусавостью, и, если принять во внимание его плохие зубы, редеющие соломенные волосы и выцветшие голубые глаза, становилось ясно, что на нем уже начал сказываться возраст, несмотря на то что ему было всего тридцать два года. Он к тому же не блистал умом, потому что когда Майк спросил его, насколько надежным было его место работы, он, похоже, не понял вопроса. Почему такая привлекательная и воспитанная женщина, как Роуз, вышла замуж за такого мужчину, как Джим?

И если родители были просто плохой парой, еще бОльшее неравенство проявлялось в отношении их обоих к детям. На буфете стояло несколько фотографий Памелы, и один из ее рисунков был прикреплен к стене, но об Адель не было ничего. Майк заметил, что на Памеле было хорошее теплое пальто, на руках были варежки, и она была довольно упитанной. Адель, напротив, была очень худой, с бледным лицом, а пальто она явно донашивала за кем-то из взрослых. И сейчас, глядя на Адель при хорошем освещении, он увидел, что она недоедает. Ее спутанные тусклые волосы не блестели, а темно-синие школьные спортивные шорты, как и пальто, были на нее очень велики.

Ее внешность никого бы не удивила в районе, где были сотни девочек ее возраста в еще более потрепанной одежде и тоже недоедающих. И все же Майк точно знал, что все их матери, даже те, которые были пьяницами и потаскушками, не проигнорировали бы ребенка, которому так явно нужно было немного утешения и нежности.

Девочка только что была свидетельницей того, над чем пролил бы слезы даже многое видавший полицейский, и как бы ни была травмирована Роуз, она должна была хоть ненадолго сдержать свои эмоции и прижать к себе старшую дочь.


Адель почувствовала облегчение, когда ее родители наконец ушли с полицейским, велев ей идти спать. Но в тот момент, когда она вошла в промозглую спальню и увидела кровать, на которой всегда спала с Памелой, снова расплакалась. Она уже никогда больше не почувствует теплое тельце сестры, крепко прижавшееся к ней, больше не будет вечерних разговоров шепотом, хихиканья и всех их маленьких секретов. Она потеряла единственного человека, на любовь которого всегда могла рассчитывать.

Фактически Адель не помнила ничего из периода до рождения Памелы. Самые ранние ее воспоминания были о коляске, слишком большой для нее, которую она толкала, и колыбельке с ребенком, о котором она думала, что это лучше, чем кукла. Тогда они жили в другом месте, в квартире в подвальном помещении, но она помнила, как они переехали сюда, потому что Памела только начала ходить и Адель должна была смотреть, чтобы та не пыталась спуститься с лестницы.

Она лежала, свернувшись в клубок, дрожа и плача, и на нее нахлынуло множество воспоминаний: как она раскачивала Памелу на качелях, рисовала ей картинки, рассказывала истории и учила ее перебегать дорогу.

Она всегда знала, что мама с папой любили Памелу больше, чем ее. Они смеялись, когда она коверкала слова, пускали ее в свою постель, она получала щедрые порции еды. Памеле редко доставалась поношенная одежда и обувь, а у Адель никогда не было ничего нового.

Единственным, чему Адель завидовала, были уроки музыки, на которые ходила Памела. Она смирилась со всеми остальными проявлениями несправедливости, потому что Памела была младшей в семье, и она тоже ее любила. Но пианино было чем-то другим — Памела никогда не выказывала ни малейшего интереса к игре на каких-либо инструментах. Она говорила, что хочет танцевать, ездить верхом и плавать, но к музыке была безразличной. Адель же любила музыку и хотя никогда не осмеливалась прямо попросить об уроках для себя, она сотни раз намекала об этом.

Адель слишком хорошо знала, что Англия находилась в тисках так называемого Спада. Каждую неделю очереди людей, искавших работу, становились все длиннее. Адель видела, как на Кингз-кросс открыли кухню, бесплатно разливавшую суп, видела на улице людей, которых выставляли из квартир, потому что они не могли платить аренду. Пусть ее отец еще работал, но она знала, что он тоже может в любой момент потерять работу, поэтому она, безусловно, не могла ожидать от него такой роскоши, как уроки игры на пианино.

Но вдруг как гром среди ясного неба прозвучало мамино заявление, что Памела будет ходить к миссис Беллинг в Картрайт-Гарденс на уроки по вечерам каждый четверг.

Адель поняла, что это было сделано ей назло, потому что другой причины она не видела, ведь Памела не хотела туда ходить. Только несколько недель назад она сказала Адель, что вообще ненавидит эти уроки и что миссис Беллинг сказала ей, что бессмысленно учить ее, если дома нет фортепиано и ей не на чем практиковаться. А сейчас она из-за этого была мертва.


Адель услышала, как родители вернулись домой. Она слышала их голоса, хотя и не разбирала, о чем они говорят, слышала, как мать то громко всхлипывает, то горестно воет. Отец не переставал сердито что-то бормотать, время от времени подкрепляя свои слова ударом кулака по столу.

Адель догадалась, что они пьют, и это обеспокоило ее еще больше, потому что от этого они обычно ссорились. Она хотела встать и пойти в туалет, но не осмеливалась, потому что для этого ей пришлось бы пройти через гостиную.

Она не знала, нужно ли ей будет утром идти в школу. Большинство знакомых ей детей оставляли дома, если в семье кто-нибудь умирал, но ее мать была не такой, как матери остальных девочек.

Иногда Адель гордилась матерью, поскольку во многих отношениях Роуз Талбот была выше других. Она следила за своей внешностью, не кричала и не ругалась на улице, как большинство их соседей. Она поддерживала в квартире чистоту и порядок и каждый вечер готовила горячий ужин, а не хлеб с подливкой, как получали многие другие дети.

Но Адель предпочла бы беспорядок, если бы это сделало мать счастливой и ласковой, какими были другие матери. Роуз редко смеялась, она даже никогда не болтала, у нее не было желания куда-нибудь сходить, даже в Риджент-парке летом не хотела погулять. Ей как будто нравилось быть несчастной, потому что это был хороший способ испортить жизнь остальным.

В конце концов Адель решила, что ей нужно пойти в туалет, иначе она намочит постель. Она очень тихо открыла дверь, надеясь, что ей удастся прокрасться вниз по лестнице незамеченной.

— Чего тебе надо? — рявкнула на нее Роуз.

Адель объяснила и вышла прямо через входную дверь, не дожидаясь, когда кто-то что-либо скажет.

Она была в одной ночной рубашке и босиком, а на лестнице был адский холод. В туалете снова дурно пахло, и у нее начался приступ тошноты. Мама всегда жаловалась, что миссис Мэннинг, когда была ее очередь, никогда не мыла туалет, и вообще думала, что та должна делать это в два раза чаще, потому что у нее было в два раза больше детей. В их последней ссоре по этому поводу миссис Мэннинг грозилась снести ей башку. Она обозвала ее чванливой коровой и сказала:

— Думаешь, твое дерьмо не воняет?

Когда Адель снова вернулась в квартиру, она заколебалась. Родители сидели по обе стороны камина со стаканами в руках и выглядели такими несчастными, что она почувствовала, что должна что-то сказать.

— Мне очень жаль, что я не могла добраться туда быстрее, — выпалила она. — Я правда бежала всю дорогу.

Отец оглянулся первым.

— Уже ничему не поможешь, — сказал он грустно.

На одну долю секунды Адель подумала, что они оба придут в себя, но это было огромной ошибкой. Без предупреждения в нее полетела пустая пивная бутылка, ударила ее в лоб, упала на пол и рассыпалась на тысячу кусочков на линолеуме.

— Убирайся с моих глаз, маленькая скотина! — завопила ее мать. — Я никогда не хотела тебя, а теперь ты убила мою девочку.

Глава вторая

— Я не хочу, чтобы она была на похоронах! — рявкнула Роуз Талбот мужу.

Встревоженный, Джим поднял глаза от ботинок, которые чистил. Он предполагал, что Роуз, возможно, начнет орать на него за то, что он чистит их на столе, поэтому подложил газету. Но он совершенно не ожидал, что менее чем за два часа до похорон она найдет очередной повод для ссоры.

— Почему? — нервно спросил Джим. — Потому, что она слишком мала?

Роуз нервировала его с самого момента смерти Памелы. Он понимал ее горе, он сам чуть ли не каждый день хотел умереть и избавиться от этой ужасной боли внутри него. Еще хуже было то, что пришлось ждать две недели отчета коронера, прежде чем организовать похороны, что еще более усугубило их страдания, но он не понимал, почему она так жестока с Адель.

— Если ты хочешь всем сказать, что это потому, что она еще слишком мала, можешь это сделать, — отрезала Роуз, бросившись вон из гостиной. — Но это не причина. Я просто не хочу, чтобы она там была.

— Ну послушай, — начал Джим, подумав, что он должен быть сильным и положить этому конец, пока все не вышло из-под его контроля. — Пэмми была ее сестрой, ей необходимо быть там, Люди будут говорить…

Роуз повернулась и смерила его долгим холодным взглядом.

— Пусть. Мне все равно, — сказала она вызывающе.

Джим сделал то, что всегда делал, когда Роуз портила ему жизнь: прекратил ссориться и продолжил начищать ботинки, пока они не засияли, как зеркало. Возможно, ему следовало быть жестче, но он хорошо понимал, что Роуз не любила его так, как он любил ее, и боялся идти против нее.

— Ну, если ты этого хочешь, — нерешительно проговорил он, подумав пару секунд.

Роуз ринулась в их спальню, боясь, что, если она останется рядом с Джимом еще на минуту, она выпалит, что чувствует и по отношению к нему. Она сердито вытянула бигуди из волос и направилась к зеркалу, но то, что она увидела, рассердило ее еще больше.

В ней все было обвисшим — и лицо, и тело. Роуз предполагала, что большинство людей все еще считают ее привлекательной, но в ее собственных глазах она была распустившейся розой с лепестками, которые вот-вот начнут опадать.

Прижав руки к щекам, она натянула кожу на лице. В одно мгновение подбородок стал крепче, морщины вокруг рта исчезли, и Роуз вспомнила, как выглядела когда-то. Она кружила всем головы своей великолепной фигурой, пухлыми губками, прекрасными светлыми волосами и фарфоровой кожей, и, если бы она удачно вышла замуж за богатого человека, возможно, все еще выглядела бы как раньше.

Но судьба всю жизнь обращалась с ней жестоко. Когда ей было только тринадцать, все подходящие молодые люди ушли на фронт, а из тех, которые вернулись, многих уже ждали, а многие были искалечены, как и ее отец.

Ей было всего тридцать лет, но она уже не могла изменить свою жизнь, так же как и остановить увядание красоты.

Роуз вышла замуж за Джима в отчаянии, потому что была беременна Адель. Она рассматривала его как временное убежище, полагая, что после того, как родится ребенок, в ее жизни появится что-то лучшее. Но вместо этого она попала в ловушку.

По иронии судьбы появление Памелы четыре года спустя на некоторое время изменило ее взгляды на брак. Последнее, чего она хотела, — это обременять себя еще одним ребенком. И все же Роуз полюбила девочку с того момента, как взяла ее в руки.

Судя по сентиментальным романам, которые она когда-то, будучи ребенком, читала с такой жадностью, она должна была по-настоящему полюбить Джима, но этого не произошло. Она просто смирилась с тем, что была обречена на его общество в этой жизни. И все-таки, пока она смотрела на Памелу, так похожую на нее, у нее еще оставалось немного оптимизма и веры в то, что за следующим углом ее будет ждать что-то хорошее.

Но без Памелы не будет ничего. Она снова вернулась к тому, с чего начинала с Адель — настоящей причиной краха ее жизни, и, конечно, к Джиму, мужчине, которого она никогда не сможет любить и даже уважать.


Адель сидела на кровати и пыталась заштопать свои единственные более-менее приличные носки, когда Роуз зашла в комнату.

Ей тут же захотелось сказать, какая мама красивая. Но она прикусила губу, боясь, что неуместно говорить комплимент человеку, который оделся для похорон. Но черное так шло ее матери, и ее светлые волосы так вились вокруг маленькой черной шляпки с вуалью, что это сделало ее очень красивой.

— Уже пора идти? — спросила вместо этого Адель. — Я как раз заканчиваю штопать носок. Осталось только надеть его.

— Можешь не беспокоиться, ты не идешь, — резко ответила мать. — Похороны — не место для детей.

Адель почувствовала облегчение. В эти две недели после смерти Памелы она думала о похоронах с совершенным ужасом. Памела всегда боялась кладбищ, и Адель знала, что она испугалась бы, глядя, как ее гроб опускают в землю.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала, пока вас с папой не будет? — спросила она. Она знала, что никакого чая потом не будет, поскольку ни у матери, ни у отца не было родственников, которые могли бы прийти. Но Адель думала, что они, возможно, приведут кого-нибудь из соседей.

Пощечина больше удивила ее, чем причинила боль.

— Что я такого сказала? — спросила она в недоумении.

— О черт, тебе что, совсем безразлично? — заорала Роуз. — Ты маленькая сучка!

— Мне не безразлично. Я любила ее так же, как и ты, — возмущенно ответила Адель и начала плакать.

— Никто не любил ее, как я. — Мать приблизила свое лицо к лицу Адель, и ее глаза были такими же холодными, как январский день. — Никто! Господи, почему умерла не ты?! Ты у меня сидишь как колючка в боку с того дня, как родилась.

Единственное, что пришло в голову Адель, — что мама, вероятно, сошла с ума, раз говорит такие чудовищные вещи. И все-таки, как бы она ни была напугана, она не могла так это оставить.

— Так почему же ты меня родила? — в отчаянии выкрикнула она.

— Господь знает, как я пыталась избавиться от тебя! — рявкнула мать и скривила губу, став похожей на собаку, которая собирается укусить. — Я должна была оставить тебя у кого-нибудь под дверью.

Дверь распахнулась, и вошел Джим.

— Что происходит? — спросил он.

— Просто семейные разговоры, — сказала Роуз, выбегая из комнаты. Джим последовал за ней.

Адель какое-то время сидела на кровати в совершеннейшем шоке. Ей хотелось верить, что мать просто страдает от какой-то болезни из-за потери Памелы и что она на самом деле не имела в виду того, что сказала. И все же люди не говорят такие вещи, даже если им больно, если это не правда.

Адель все еще сидела как статуя, когда услышала, что родители уходят на похороны. Они не попрощались, просто ушли, не сказав ни слова, будто ее не существовало. Комната Адель была в задней части квартиры, поэтому ей не было видно улицу. Она подождала, пока родители спустятся со ступенек, потом зашла в их спальню и через щелочку в шторах увидела катафалк, который ждал внизу.

Ни у кого на Чарлтон-стрит не было машины, поэтому, когда здесь останавливался транспорт, это было событием и все мальчишки кидались посмотреть. Взрослые обсуждали, кому может принадлежать машина и какова цель визита.

Катафалки, однако, вызывали другую реакцию, и сегодняшняя реакция была типичной. Соседи, которые шли на похороны, собрались в маленькую группку, и их было почти невозможно различить, так как все были одеты в черное.

Внизу на улице женщины наблюдали с порога. Проходящие мужчины снимали шляпы. Детей, которые были не в школе, забрали внутрь, а оставшимся на улице велели стоять тихо, выказывая уважение.

Хотя Адель и утешила мысль о том, что ее сестре оказывали такое же почтение, как взрослому человеку, было нестерпимо думать, что Памела лежит внутри этого блестящего гроба. Она всегда была в центре внимания, болтала и веселилась. На улице не было дома, где она не побывала бы в гостях, — она была любопытной, забавной и такой милой, что ею очаровывались даже самые черствые старики.

И все же цветов было немного. Соседи купили маленький венок, потому что ни у кого не было денег, и поскольку в январе цветы были редкостью, это были в основном еловые ветки. Венок от учителей из школы, где училась Памела, был больше, и еще был очень красивый букет от миссис Беллинг, учительницы музыки.

Венок мамы с папой тоже был маленький, но на нем хотя бы были розовые розы. Он был очень красивый, и Адель подумала, что Памеле он бы понравился.

Далее Адель увидела, как родители стали за катафалком, и мистер и миссис Паттерсон с нижнего этажа подозвали знаком остальных соседей следовать за ними.

Потом катафалк медленно двинулся в путь, ползя вверх по улице к церкви, и все пошли за ним, опустив головы.

Когда похоронная процессия скрылась из виду, Адель вспомнила те мерзости, которые говорила ей мать, и снова начала плакать. Неужели мать действительно хотела бросить ее на чьем-то пороге? Разве не все матери любят своих детей?


Спустя два месяца, в марте, Адель устало брела домой из школы. Каждый божий день с тех пор, как умерла Памела, был несчастным, но сегодня, когда они играли в нетбол, мисс Свифт, учительница, спросила ее перед всем классом, откуда у нее синяки сзади на ногах.

Адель ответила, что не знает, — это было первое, что пришло ей в голову. Мисс Свифт сказала, что это смешно, но ее проницательный взгляд ясно показывал, что она очень хорошо знала, откуда эти синяки.

А правда была в том, что Роуз ударила ее кочергой утром в предыдущую субботу. Адель сидела на корточках, разжигая огонь, и нечаянно просыпала пепел на ковер. Тогда-то Роуз и ударила ее. В тот день Адель еле могла ходить. Но к утру понедельника боль стала терпимой, и, к счастью, ее спортивные шорты были достаточно длинными, чтобы скрыть рубцы. Но она не подумала, что, когда будет играть в нетбол, ей придется раздеться до спортивных трусов.

Возможно, если бы мисс Свифт спросила ее о синяках, когда Адель была одна, она могла бы рассказать правду, но при всех девочках, которые могли услышать, она не смогла этого сделать. К тому же многие из них тоже жили на Чарлтон-стрит, и Адель не хотела, чтобы все они побежали домой и рассказали своим матерям, что Роуз Талбот сошла с ума.

Адель знала, что это не преувеличение, потому что отец за последнее время уже сто раз сказал об этом. Роуз била не только ее, она била и Джима, когда пила. А пила она сейчас все время, и все разваливалось по частям. Она не готовила еду, не покупала продукты, не убирала в квартире, не стирала. Ее никогда не было дома, когда Адель приходила на обед, а когда она возвращалась из школы во второй половине дня, та обычно спала пьяная.

Адель пришлось заниматься уборкой, и отец, когда возвращался с работы, посылал ее обычно за рыбой и картошкой. Если он жаловался, что нет обеда, мать начинала либо плакать, либо ссориться и часто убегала в паб, Джиму же приходилось идти за ней и возвращать ее домой.

Все это было так ужасно. Адель с младенчества сопровождало плохое настроение и мрачное молчание матери — это было такой же частью ее жизни, как ходить в школу или относить белье в прачечную при городских душевых. Но теперь Роуз больше не молчала, она вопила, орала и ругалась, часто швыряла что под руку попадется, и Джим тоже приходил в такое же состояние.

Раньше он всегда был тихим человеком, и любимым ругательством матери в его адрес было слово «слабак». Но сейчас Роуз подначивала его, говоря, что он глупый и заурядный, и постепенно он стал таким же злобным, как и она. А пару вечеров назад он даже запустил в нее утюгом.

Адель хорошо знала, что отец был слегка медлительным, он мог читать только простые слова, и ему нужно было очень тщательно все объяснять, прежде чем он начинал понимать. Но он неплохо считал и по-настоящему сердился, когда Роуз тратила много денег на выпивку. Адель слышала, как он говорил матери, что ему урезали жалованье, потому что его начальство получало недостаточно заказов на строительство. Еще Джим постоянно повторял, что его могут совсем вышвырнуть с работы, но даже эта угроза ни к чему не приводила.


Когда Адель вошла в подъезд, миссис Паттерсон открыла дверь своей квартиры, и по выражению ее лица и по тому, как она уперлась руками в бока, было ясно, что она сердита.

— Твоя мамочка опять за свое взялась! — выпалила она. — Я больше не собираюсь это терпеть, как бы мне ни было жаль твою сестру.

Миссис Паттерсон была хорошей женщиной. У нее было трое детей, но она всегда возилась с Адель и Памелой и часто приглашала их на чай, если матери нужно было куда-нибудь уходить. Она была небольшого роста, крепкого телосложения, с черными как смоль волосами, заплетенными в косу вокруг головы. Адель и Памела часто думали, какой длины у нее были бы волосы, если бы она их распустила. Памела была уверена, что они достали бы ей до самых лодыжек.

— За что взялась? — спросила Адель.

— Орет вниз с лестницы на Иду Мэннинг, — миссис Паттерсон глазами показала на квартиру на втором этаже. — Обвиняет ее, что та якобы украла у нее пакет с овощами из бакалеи, который она оставила в холле. Твоя мать и близко с бакалейной лавкой не проходила, единственный магазин, куда она ходит, — это тот, который без лицензии.

— Извините, — сказала Адель тихо. Она понимала, что у миссис Паттерсон кончилось терпение, раз уж она ей пожаловалась. Обычно она была очень доброй. Но Адель не остановилась поговорить с ней, потому что знала — мать сдерет с нее шкуру живьем, если застанет ее разговаривающей с соседями.

— Извинениями тут уже не обойдешься. Я и от твоего отца только это и слышу, — сказала миссис Паттерсон, грозя пальцем Адель. — В этом доме полно детей. Нам здесь не нужны пьяницы и скандалистки. Мы все пытались помочь ей после того, как она потеряла Памелу, и что мы получаем в ответ?

— Я ничего не могу сделать, — сказала Адель и начала плакать. Она чувствовала, что больше уже не выдерживает. С каждым днем ей все страшнее было идти домой.

— Ну ладно, не плачь, — сказала миссис Паттерсон, и ее прежде жесткий голос смягчился. Она подошла к Адель и потрепала ее по плечу. — Ты хорошая девочка, ты этого не заслуживаешь. Но ты должна поговорить с папой. Если он наконец не положит этому конец, вас всех вышвырнут на улицу.

В тот вечер Адель была одна в гостиной, когда отец вернулся домой позже обычного.

— Где она? — спросил он.

— Вышла, примерно полчаса назад, — сказала Адель и снова начала плакать. Мать лежала в спальне, когда она пришла из школы, поэтому Адель на какое-то время была оставлена в покое. Позже она принесла ей чашку чая, и мать ударила ее по лицу, когда она спросила, есть ли что-нибудь к чаю. — Еды в доме нет, но может быть, она пошла что-нибудь купить, — добавила она.

Отец глубоко вздохнул и тяжело опустился на стул, не снимая пальто.

— Я уже не знаю, что делать, — сказал он беспомощно. — Ты тоже не помогаешь, только расстраиваешь ее.

— Я ничего ей не делаю и ничего не говорю, — возмущенно ответила Адель. — Это все она.

Она была так голодна, что ее тошнило, а в буфете не было ни корки хлеба. Она уже привыкла, что отец во всем обвинял ее, но на этот раз Адель не собиралась терпеть.

Она сердито принялась рассказывать ему, что говорила миссис Паттерсон.

— Разве ты не можешь ничего сделать, папа? — умоляла она.

Она ожидала оплеухи, но, к ее ужасу, Джим просто горестно посмотрел на нее.

— Она не обращает внимания на все мои слова, — сказал он, медленно покачав головой. — Как будто я причина всех ее бед.

Адель была поражена глубиной боли и грусти, которые услышала в его голосе. Он никогда не был таким отцом, как в книжках, он не был главой семьи и в основном прокрадывался по дому как квартирант. Он мало разговаривал, редко проявлял свои чувства, и Адель очень немного знала о нем, потому что большую часть времени он просто игнорировал ее. И все же, учитывая то, что она знала о других отцах, Джим Талбот был неплохим. Пусть он был грубым и тугодумом, но он не пил чрезмерно, не играл и каждый день ходил на работу.

Смерть Памелы и образовавшаяся огромная пустота в семье помогли Адель чуть лучше узнать отца. Она не хотела соглашаться с некоторыми из тех гадостей, которые говорила о нем мать, даже если большинство из этого было правдой. В конце концов, это была не его вина, что он не мог справляться даже с самыми простыми проблемами. По сути, это был большой, сильный ребенок, и она сопереживала ему, потому что знала, каково это, когда тебя постоянно высмеивают.

— Как ты можешь быть причиной всех ее бед? — спросила она.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Я всегда делал то, что она хотела. Но она глубже, чем Темза. Я не знаю, что происходит у нее в голове.

Когда Роуз наконец вернулась домой около девяти вечера, Адель была в постели. Они с отцом поужинали одним пакетиком жареной картошки на двоих к чаю, и у Джима не было больше денег. Адель все еще была очень голодна, и она знала, что отец тоже очень голоден. Сон был способом забыть о голоде и избежать ссоры по возвращении матери.

Ожидаемый скандал начался в тот момент, когда Роуз переступила порог. Джим что-то сказал насчет того, что пакет жареной картошки — недостаточная еда для мужчины, который отработал десять часов. И в ту же секунду они сцепились, меча гром и молнии.

Какое-то время Адель пропускала все это мимо ушей; в основном все сказанное она уже слышала десятки раз. Роуз говорила, что она была предназначена для чего-то большего, чем жизнь в Юстоне, а Джим парировал, что он делает для нее все что может.

Потом вдруг Адель услышала, что Джим сказал нечто такое, что заставило ее навострить уши.

— Если бы не я, ты бы кончила в чертовой богадельне.

Адель села на кровати в совершенном шоке.

— А почему бы еще я вышла за тебя? — заорала ему в ответ Роуз. — Думаешь, я подпустила бы к себе кого-нибудь такого, как ты, если бы не была в отчаянном положении?

Адель охнула от жестокости матери.

— Но я любил тебя, — ответил Джим, и его голос сорвался от обиды.

— Как ты можешь любить кого-то, кого не знаешь? — возразила Роуз. — Ты никогда не давал мне рассказать, что я чувствовала, просто хотел, чтобы я была твоей собственностью.

— Я сделал для тебя то, что должен был сделать, — возмущенно сказал Джим, и в его голосе появились слезы. — Тебе нужен был мужчина рядом с тобой, потому что ты была беременна.

— Ты называешь себя мужчиной? — насмешливо фыркнула Роуз. — Я бы не посмотрела на тебя и двух раз, если бы не была беременна, и ты всегда это знал. Не выдумывай, что ты заботился о ребенке, все, чего ты хотел, — это уложить меня в постель.

Послышался резкий звук, и Адель поняла, что он ударил Роуз.

— Ты, чертова сука! — заорал он на нее. — Если бы не я, Адель была бы внебрачным ребенком и сейчас находилась бы в каком-нибудь приюте.

Адель была в таком ужасе, что натянула подушку на уши, чтобы больше ничего не слышать.

Она знала, что дети вырастают у женщин в животах и что туда их определяют мужья этих женщин. Но если Адель определил туда не Джим, из этого явно следовало, что ее мать была проституткой!

Адель было знакомо слово «проститутка», потому что их было множество в районе Кингз-кросс и Юстон-роуд. Но лишь в возрасте около десяти лет она точно поняла, чем они занимаются. Старшая девочка в школе объяснила, что они получают деньги за то, что позволяют мужчинам делать то, после чего появляются дети. Она сказала, что мужчины обожают делать детей, но поскольку их жены не хотят, чтобы детей было много, мужчинам приходится ходить к проституткам.

Адель была обеспокоена тем, где содержатся все эти дети, потому что не видела ни одну из этих женщин с коляской. Теперь, судя по тому, что сказал отец, ей подумалось, что они попадают в приют. Но он женился на маме, чтобы Адель тоже туда не попала.

Адель не была уверена в том, счастлива ли она, что избежала этой судьбы. Поскольку мать заявляла, что она испортила ей жизнь, возможно, ей нравилось быть проституткой?


Похоже, родители ушли в спальню, потому что, несмотря на то что они все еще кричали, Адель не могла разобрать, что они говорят. Но она слышала, что Мэннинги снизу стучат по потолку ручкой от метлы, потому что родители сильно шумели.

Потом вдруг из кухни раздался страшный треск. Звук был такой, будто один из них смахнул разом все кастрюли с полки. Мама при этом орала во все горло.

Адель инстинктивно выпрыгнула из постели и побежала в гостиную. Но вместо того чтобы увидеть, как Джим бьет Роуз, как она ожидала, она увидела Джима, съежившегося в дверном проеме спальни, по его лицу текла кровь. Кастрюли явно были делом рук Роуз — все они были на полу вместе с некоторым количеством тарелок, а в руке у нее был нож.

Адель мгновенно поняла, что это было совсем другое, нежели обычный скандал. Она видела страх Джима и чувствовала реальную угрозу в воздухе. Роуз все еще вопила, как сумасшедшая, дрожа от ярости, и нацеливалась снова пырнуть Джима ножом.

— Остановись! — крикнула Адель.

Роуз обернулась на звук ее голоса, ее лицо наводило совершеннейший ужас. Глаза чуть ли не выскакивали из орбит, рот отвис, как у тяжело дышащей собаки, и она была странного пунцового цвета.

— Остановиться? — крикнула она в ответ, подняв нож высоко в руке, будто собиралась ударить любого, кто приблизится к ней. — Я еще даже не начала.

— Кто-нибудь может вызвать полицию, — умоляла в страхе Адель. — Нас вышвырнут отсюда. — Она подумывала броситься к двери и убежать.

— Ты думаешь, меня это беспокоит? — рявкнула ей Роуз, обнажив зубы и раздув ноздри. — Я ненавижу это место, я ненавижу Лондон, и я ненавижу вас обоих.

Адель сотни раз видела мать злой, и обычно это кончалось тем, что она вдруг падала на стул в рыданиях. Но в этот раз все было по-другому — она выглядела свирепой, словно одержимой каким-то злым духом. Адель была в ужасе, и ее инстинкт подсказывал ей, что та действительно опасна.

— Ты убила мою Пэмми! — заорала Роуз, скривив рот и брызгая слюной от ярости. Она сделала рывок вперед, к Адель, странным движением, как большая обезьяна, наклонив одно плечо и замахнувшись ножом. — Она была единственной, кого я любила, и ты убила ее.

Адель застыла на месте. Рассудок подсказывал ей, что она должна бежать если не вниз, то хотя бы к себе в спальню, но все, что она могла видеть, это блеск ножа и оскаленные зубы матери, и она описалась от ужаса.

— Ты — грязная маленькая сучка! — завопила Роуз и, схватив Адель за волосы одной рукой, подняла нож, готовясь всадить его в нее.

— Нет, Роуз! — крикнул Джим и схватил ее за запястье со спины.

— Уйди! — орала Роуз, но Джим так яростно тряс ее запястье, что нож шатался в ее руке меньше чем в дюйме от щеки Адель, а Роуз все еще крепко держала девочку за волосы.

Адель подумала, что в любую минуту может умереть. Она не могла вырваться, дыхание матери было горячим и несвежим, а ее глаза дико блестели и вращались. Она кричала и одновременно пыталась оттолкнуть Роуз. Она почувствовала, как нож коснулся ее щеки, затем со стуком упал на пол.

Джим боролся с Роуз, отчаянно пытаясь оттащить ее от Адель, и когда он тащил ее, у Адель вырвало клок волос с корнями.

— Да убирайся же ты отсюда, черт тебя побери! — орал Джим девочке, заводя руки Роуз за спину.

Адель попыталась сдвинуться с места, но она была прижата к стене, и вдруг яростный удар коленом матери пришелся ей в живот. Когда Джиму удалось наконец обуздать Роуз, Адель упала на пол, скорчившись от боли.

— Ты испортила мою жизнь! — крик матери донесся до нее откуда-то издалека. — Если бы не ты, я могла бы иметь хорошую жизнь. Твой отец был лживым подонком, и твое уродливое лицо двенадцать лет изо дня в день напоминает мне о нем.

Джим все еще пытался оттащить Роуз от Адель, когда входная дверь распахнулась и вошли Стэн Мэннинг и Альф Паттерсон, их соседи.

— Она сошла с ума! — кричал, ругаясь, Джим, пытаясь удержать Роуз, которая лягалась, плевалась и изрыгала проклятия. — Она собиралась убить ребенка. Помогите мне, и потом кто-нибудь из вас вызовите врача.

Глава третья

Альф, Джим и Стэн силой усадили Роуз на стул, связали ей запястья платком сзади за спиной и привязали ее к стулу кожаным ремнем. Затем Альф побежал по улице за врачом.

Альф Паттерсон в свои тридцать три года был приземистым, с пивным животом и уже редеющими волосами, но он был счастливым человеком. Он любил свою работу на железной дороге, имел приличный дом и самую лучшую жену и детей, о которых только может мечтать мужчина.

Он и Энни переселились в сорок седьмой дом, только что поженившись, лет восемь назад, а вскоре после этого въехали в квартиру на верхнем этаже и Талботы. Эти две пары нельзя было назвать друзьями, с точки зрения Альфа. Мужчины угощали друг друга пивом, если встречались в баре, а Роуз иногда выпивала чашечку чая с Энни, и на этом их общение заканчивалось. Единственное, что было у них общего, — это наличие детей. Старший сын Альфа, Томми, был на год младше Памелы, и Адель часто отводила обоих в школу.

Энни всегда находила Роуз странной. В один день она могла быть высокомерной или неприятной, в другой — сладкой как мед, особенно если чего-то хотела. Если бы не Адель, к которой Энни всегда питала слабость, Роуз вообще бы ее не беспокоила. Но когда погибла Памела, все попытки Энни утешить и помочь отвергались. Она беспокоилась по поводу того, что Роуз пьет, подозревала, что с Адель дурно обращаются, и просила Альфа поговорить с Джимом. Альф думал, что его жена преувеличивает и что все уладится. Но в свете того, что он только что увидел, он понял, что Энни была права, когда волновалась. Роуз Талбот была сумасшедшей и опасной.

Дойдя до утла улицы, где жил доктор Биггс, Альф громко заколотил по двери. Через несколько секунд ему открыл сам доктор Биггс, готовившийся лечь в постель, в пижаме и красном халате.

Это был невысокий лысеющий мужчина, известный как своим веселым нравом, так и профессионализмом.

— Извините, что побеспокоил вас, доктор, — сказал Альф, тяжело дыша. — Я из-за Роуз Талбот, которая живет этажом выше надо мной. Она сошла с ума. Она напала на Джима, а потом кинулась на своего ребенка с ножом. Нам с Джимом пришлось связать ее, она была невменяема.

Доктор Биггс в одну секунду понял, о ком идет речь. Он вспомнил, что Талботы были родителями девочки, которую недавно сбила машина.

— Постойте, я немедленно отправляюсь с вами, — сказал он. — Я только переоденусь и возьму сумку.

— Вы не представляете, что могло спровоцировать миссис Талбот? — спросил доктор через несколько минут, когда они быстрым шагом шли по лестнице. Он хорошо знал Альфа и Энни Паттерсон, потому что помогал при родах всех троих их детей, а до того, как на свет появились двое младших, Энни убирала у него в приемной.

— Без понятия, — сказал Альф. — Конечно, она была в жутком состоянии с тех пор, как малышку переехали. Мы слышали, что они постоянно скандалят. Но об остальном Джим ничего не говорил.

Доктор Биггс почти не знал Талботов, но он заходил к Роуз сразу после похорон посмотреть, как она справляется с трагедией. Роуз не пустила его дальше двери и сказала, что все отлично. Отлично она не выглядела, напротив, у нее был совершенно изможденный вид и черные круги под глазами. Он тоже долго не разговаривал и предложил ей зайти к нему на прием, но она так и не пришла. Он не хотел навязываться и заходить снова без приглашения.

Снаружи под домом 47 собралась немалая толпа, и все люди смотрели на свет в окне верхнего этажа и слушали доносящиеся из комнаты вопли.

— Идите все по домам, — твердо сказал доктор Биггс. — Здесь не на что смотреть.

— Мы беспокоимся по поводу того, что слышали, док, — возразил один из мужчин. — Похоже, ей пора в психушку.

Доктор Биггс не ответил и пошел по направлению к входной двери, кратко кивнув Энни Паттерсон, которая стояла с обеспокоенным видом на нижнем пролете лестницы вместе с еще одной женщиной. Шум из верхней квартиры был намного громче, чем внутри дома, и вместе с криками слышался звук, будто что-то тащили или царапали чем-то по полу.

— Оставайтесь здесь с женой, — сказал Биггс Альфу. — Я позову вас, если мне понадобится помощь.


Сцена, которая предстала перед глазами доктора Биггса, когда он вошел в комнату, была очень тревожной. Роуз была привязана кожаным ремнем к стулу, и ее глаза чуть ли не выскакивали из орбит. Она качалась и царапала стулом об пол, выкрикивая проклятия в адрес мужа и отчаянно пытаясь высвободиться. Джим Талбот безуспешно старался успокоить ее, и у него по лицу текла кровь.

Другой мужчина, с которым доктор не был знаком, по-видимому сосед, стоял на коленях перед девочкой и вытирал ей кровь с лица. На девочке была ночная рубашка, мокрая от мочи и забрызганная кровью. Весь пол в гостиной был усеян кастрюлями, горшками и осколками от тарелок.

Доктор Биггс моментально понял, что это не простая домашняя драка. Роуз нельзя было успокоить чашкой чая и разговором. Стало ясно, что и муж, и дочь будут подвергаться риску, если она останется здесь. Поэтому он принял единственно правильное решение — дать женщине успокоительное и отправить ее в психиатрическую клинику для душевнобольных.

— Ну, по поводу чего все это, миссис Талбот? — спросил он успокаивающе, приближаясь к ней.

— Пошел ты! — заорала она на него, оскаливая зубы, как дикая собака, и еще яростнее раскачивая стул, несмотря на попытки мужа удержать ее. — Убирайтесь отсюда вы все!

За этим последовала длинная фраза из ругательств, и ее голос был таким резким и безумным, что доктора передернуло.

— Что с ней происходит? — спросил с сожалением Джим. — Я никогда ничего плохого ей не делал.

— Похоже, смерть дочери вызвала у нее нервный коллапс, — сказал быстро доктор Биггс, открывая саквояж и доставая оттуда скляночку с успокоительным и гиподермический шприц. — Она вела себя странно до сегодняшнего вечера? — спросил он, готовя шприц.

Джим кивнул.

— Она уже несколько недель ведет себя странно. Ей ничего нельзя сказать. Она пьет и не останавливается.

Возможно, Джим намеревался что-то добавить к этому, но Роуз его прервала.

— Чертов ублюдок, мерзкий червяк! — орала она во все горло. — Я не была бы такой, все из-за тебя.

— Ну-ну, миссис Талбот, — сказал спокойно доктор Талбот с готовым шприцем в руке. — Вы просто перенервничали, и я вам дам что-то, что вас успокоит. — Он взглянул на соседа, занимавшегося девочкой, который как раз встал с колен и стоял в совершенном шоке. — Пожалуйста, помогите Джиму крепко подержать ее.

Роуз лягалась и извивалась на стуле с силой, как у полдюжины мужчин, но Джим и Стэн смогли удержать ее достаточно долго, чтобы можно было сделать укол.

— Буквально через пару минут лекарство подействует, — сказал доктор, вытаскивая иглу из ее руки. — Мне нужно на минуту выйти и позвонить в больницу, но сначала я осмотрю ребенка.

— Ублюдок! — плюнула в него Роуз. — В дурдом нужно не меня отправлять! Это она меня довела!

Меньше чем через минуту Роуз перестала бушевать и ее вопли утихли до приглушенных хрипов, а доктор отошел и стал на колени перед девочкой, чтобы осмотреть ее. Адель была в сознании, но от пережитого шока не могла разговаривать, на лице был порез, вероятно, от того же ножа, от которого пострадал и Джим. Но это был неглубокий порез, чуть больше, чем сильная царапина. Когда доктор спросил, не болит ли где-то еще, она положила руку на живот.

— Помогите мне перенести ее в спальню, — попросил он Джима, который напряженно наблюдал за женой, голова которой начала медленно опускаться на грудь.

— В этом нет никакого смысла, — возразил он. — Она не может оставаться здесь, если мать заберут в больницу.

— Мне нужно осмотреть ее, — сказал доктор Биггс резко. Он предположил, что Джим подумал, что ребенок ее возраста не может оставаться один в квартире, пока он поедет в больницу с женой. — И вам не нужно будет сопровождать жену. Если повреждения вашей дочери не требуют лечения, она может остаться здесь с вами.

— Она не моя дочь, — сказал Джим, и тон его был так холоден, будто он говорил о бродячей собаке. — Повреждения там или нет, я хочу, чтобы сегодня же ночью ее здесь не было.

Доктор Биггс всегда гордился тем, что его ничем нельзя было шокировать, но это замечание его удивило.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал он сердито. — А пока что я не намереваюсь осматривать ребенка на холодном жестком полу. Поэтому я буду благодарен, если вы поможете мне перенести ее. После осмотра я позвоню и вызову «скорую помощь» для вашей жены.

Как только он отнес девочку в спальню, она сказала ему, как ее зовут, и рассказала, что мать гонялась за ней с ножом и ударила ее в живот. Доктор поднял ночную рубашку и увидел красное пятно, оставшееся от удара, а также заметил несколько старых синяков на теле и ногах, свидетельствующих о том, что ее избивали. К счастью, у нее не были сломаны кости, и царапину на лице не нужно было зашивать, поэтому не было необходимости везти ее в больницу.

— Мне нужно пойти позвонить насчет твоей мамы, — объяснил он, помогая ей снять мокрую ночную рубашку, и укрыл ее одеялом. — Но ты должна оставаться здесь, и я очень быстро вернусь к тебе.


Роуз Талбот дали такую сильную порцию успокоительного, что она совсем не сопротивлялась, когда двое санитаров снесли ее на носилках в машину «скорой помощи». К моменту их появления доктор Биггс только что вернулся в сорок седьмой дом после того, как ходил звонить, так что у него не было времени, чтобы обработать рану на лице Джима и поговорить снова с ним или с Адель, Как только «скорая помощь» отъехала, он вернулся в дом и увидел Энни Паттерсон, стоявшую с озабоченным видом в холле.

— С ней будет все в порядке? — спросила она. — Я могу что-нибудь сделать для Джима или Адель?

— Миссис Талбот, вероятно, будет оставаться в больнице некоторое время, — осторожно сказал доктор. Он знал, что Энни Паттерсон была хорошей женщиной, она не распространяла сплетни, но даже в этом случае он не мог заставить себя сказать, что Роуз Талбот направят в психиатрическую клинику. — Однако в этой семье есть еще одна проблема, и, вероятно, Адель не сможет оставаться там. Готовы ли вы к тому, что, возможно, придется приютить ее на ночь?

— Конечно, — сказала Энни без всякого колебания. — Бедная малышка, такой маленькой девочке нельзя видеть и слышать подобные вещи. Приводите ее, если нужно, я, к сожалению, могу положить ее только на кушетке, и будет лучше, если она принесет с собой одеяла. Но я окажу ей самый теплый прием.

— Вы хорошая женщина, — сказал доктор Биггс с улыбкой. — Ей нужно будет немного женской ласки, я подозреваю, что она в своей жизни мало ее видела.

* * *

В квартире на верхнем этаже Джим был сейчас один, он сидел за кухонным столом и смотрел в стену, явно забыв о горшках и осколках на полу. Он даже не поднял голову, когда вошел доктор Биггс.

— Ну хорошо, дайте мне взглянуть на ваши раны, Джим, — сказал доктор, стараясь придать своему голосу веселость. Он налил немного горячей воды из чайника в таз и, взяв несколько ватных тампонов из саквояжа, промыл ему щеку, наложил сверху повязку и закрепил ее на месте пластырем. — Это только порез, я рад, что здесь не требуется накладывать швы, — объявил он через несколько минут. Затем доктор сел за стол и строго посмотрел на Джима. — А теперь, я предполагаю, вы объясните мне, в чем дело.

— Нечего особо рассказывать, — сказал Джим мрачным тоном. — Роуз не в себе с тех пор, как убило нашу Пэмми. Становилось все хуже, она пила и все такое. Вы же видели, что с ней было, она совсем с катушек съехала.

— Смерти ребенка достаточно, чтобы любая мать тронулась, — сказал доктор Биггс с упреком. — Вы должны были позвать меня задолго до того, как зашло так далеко.

— Я не могу позволить себе врачей, — сказал Джим. — Мне урезали зарплату. Потом, Роуз вас и близко не подпустила бы.

— Почему она винила Адель? — спросил доктор.

— Ну, потому что именно она это сделала. Если бы она пошевелилась и быстро забрала нашу Пэмми, ребенка не переехала бы машина.

— Вы же не можете обвинять другого ребенка в несчастном случае на дороге! — в ужасе воскликнул доктор Биггс. — Адель и так, вероятно, ощущает, что это была ее вина, несчастные случаи очень влияют на людей, но мать и отец не должны винить ребенка.

— Я вам говорил, она не мой ребенок, — раздраженно сказал Джим. — Мой ребенок теперь умер из-за нее, а ее мамочка сошла с ума. И вы бы послушали, в чем она меня обвиняла! Я уже больше не выдерживаю. Я все эти годы делал все что мог для Роуз и ребенка, и вот мне вся благодарность за то, что я делал. Так что я не хочу больше иметь с ними ничего общего. Вы можете забирать девочку прямо сейчас.

Биггс был в ужасе от черствости мужчины по отношению к Адель, но в то же время он догадался, что Роуз издевалась над Джимом. Мужчина был в шоке, но завтра он, вероятно, будет смотреть на вещи по-другому, и поскольку Адель находилась в соседней комнате и, возможно, слышала все это, самым лучшим решением было принять предложение миссис Паттерсон забрать Адель к себе на эту ночь.

— Я пока заберу Адель, — сказал доктор Биггс. — Не из-за ваших чувств, мистер Талбот, но потому, что она страдает от шока и ей нужен ласковый уход. Я вернусь поговорить с вами завтра. Я надеюсь, что к этому времени вы успокоитесь и вспомните, что, женившись на Роуз, вы взяли на себя юридическую и моральную ответственность за ее ребенка.

— Завтра мне нужно идти на работу, — устало произнес Джим.

— Тогда я приду в семь вечера, — сказал резко доктор Биггс. — А до этого предлагаю вам потратить некоторое время на то, чтобы подумать о потребностях ребенка, прежде чем думать о своих собственных.


Энни Паттерсон тепло встретила девочку, когда доктор привел ее к ней.

— Бедняжка, — сказала она, обнимая Адель. — Мне жаль, что у нас нет лишней приличной постели, но такой малышке, как ты, будет достаточно места на кушетке.

Единственная чистая ночная рубашка, которую смог найти доктор Биггс, явно принадлежала ее умершей сестре. Она едва доходила Адель до колен, на плечи ей доктор накинул одеяло, на щеке была повязка, и весь ее вид вызывал сочувствие.

— Вы очень добры, Энни, — сказал доктор, кладя одеяло и подушку. — Это только временная мера. Я поговорю с мистером Талботом завтра вечером, когда он успокоится.

Адель не сказала ни слова, не спросила ни о матери, ни о себе, Биггс надеялся, что она ничего не спрашивала, потому что не вполне осознала, что произошло в их квартире.

Но когда он собирался уходить, Адель вдруг разволновалась.

— Я не могу быть с папой, не могу туда возвращаться! — выпалила она. — Он меня не любит. И мама не любит.

— Это чепуха, — живо отозвалась Энни Паттерсон. — Твоя мама больна, а папа не знает, на каком он свете.

Адель беспомощно перевела взгляд с соседки на врача. У нее не умещалось в голове, что мать действительно хотела убить ее и что она действительно говорила все эти ужасные вещи.

И все же какой бы маленькой она ни была, Адель понимала, что ей придется поверить в чувства матери к ней, которые та проявила этой ночью. Это было похоже на разлитую бутылку молока: его можно вымакать тряпкой, но нельзя налить обратно в бутылку.

Теперь она была совершенно уверена, что множество пощечин, дурное обращение и жестокие слова в прошлом были симптомами таившейся в матери ненависти к ней. В сегодняшнюю ночь они просто вылились наружу.

Адель не понимала, как могла испортить матери жизнь одним фактом своего рождения, но сомневалась, что сможет что-то сказать или сделать, что заставит мать изменить свои чувства к ней. Она также понимала, что ни доктор, ни миссис Паттерсон были не в настроении продолжать этой ночью обсуждения. Если она сейчас что-то скажет или сделает, то и их настроит против себя.

— Извините, что со мной столько хлопот, — сказала она слабым голосом, переведя взгляд с одного на другую. — Я буду делать все, что вы скажете.

— Ну вот и хорошая девочка, — миссис Паттерсон улыбнулась и нежно погладила ее по щеке. — Завтра утром все будет выглядеть по-другому, ты увидишь. И ты сможешь поваляться в постели, потому что завтра суббота.


Прошел час, а Адель все еще лежала и не спала, несмотря на то что миссис Паттерсон сделала ей какао и положила грелку на больной живот. Через окно у раковины струился лунный свет и поблескивал на спинках стульев, стоявших у стола. Кушетка, на которой она спала, была больше похожа на скамью, обитую коричневым потрескавшимся кожзаменителем, и была очень жесткая. Она стояла за столом и использовалась как дополнительное сиденье.

Квартира Паттерсонов была самой большой в доме, но немного темной. Между кухней и передней спальней, где спали мистер и миссис Паттерсон и их годовалая дочка Лили, были большие двустворчатые двери. Из кухни коридор вел к комнате, в которой находились четырехлетний Майкл и семилетний Томми, и еще одна дверь вела на задний двор.

Что будет с ней сейчас? Она слышала, что ее отец сказал врачу, и была абсолютно уверена, что он имел в виду именно то, что сказал. Насколько Адель знала, приюты были для маленьких детей и младенцев, и она никогда не слышала о ребенке двенадцати лет, которого поместили бы в приют. Но пока ей не исполнится четырнадцать, она не может получить работу и содержать себя.


Наверное, она в конце концов уснула, потому что проснулась, вздрогнув, когда услышала, как миссис Паттерсон ставит чайник.

— Извини, я тебя разбудила, радость моя, — сказала она весело. — Ты хорошо спала? — Она подошла к кушетке и убрала Адель волосы со лба.

Черные волосы женщины были распущены, и они были такими длинными, что доходили ей до талии. На ней был халат, такой оборванный, что казалось, он вот-вот распадется.

— Да, спасибо, — ответила Адель. Ее живот все еще немного болел, но кроме этого все было в порядке.

— Мой Альф сейчас уходит на работу, — сказала миссис Паттерсон. — Ты можешь еще поваляться, а я накормлю Лили молоком, а потом сделаю тебе чаю. И мы немного поболтаем.

Адель еще очень долго оставалась на кушетке, притворяясь спящей, и следила при этом за Паттерсонами и слушала их. Она увидела, как миссис Паттерсон поцеловала мужа на прощанье и дала ему с собой бутерброды. Как она накормила Лили, а потом искупала ее в кухонной раковине. От мокрой пеленки Лили воняло, но было приятно слышать, как она лопочет и плещется в воде. Потом встали Майкл и Томми, и мать сделала им по тосту и чашке чая.

В их обыденной семейной жизни был такой уют, которого Адель никогда не ощущала. Миссис Паттерсон нежно похлопывала детей по головам и по попкам, даже целовала их в щеку безо всякой причины и тихо, спокойно отвечала на вопросы мальчиков. Адель привыкла, что мать всегда рычала на нее.

— Как насчет чашки чая сейчас? — спросила миссис Паттерсон, когда мальчики ушли в свою комнату одеваться. Она посадила малышку Лили на пол играть с деревянными кубиками, и та прыгала вокруг кубиков на попе.

Адель осторожно встала, отдавая себе отчет, что рубашка Памелы слишком коротка ей и что она не принесла с собой никакой одежды.

Миссис Паттерсон, вероятно, прочитала ее мысли.

— Мы позже пойдем наверх и возьмем тебе кое-какие вещи. Я слышала, твой папа рано ушел на работу. Это хороший знак, по крайней мере он не ушел в свои мысли.

— Я не думаю, что он изменит свое мнение на мой счет, — сказала Адель, предполагая, что миссис Паттерсон имеет в виду, что отец размышляет о ней. — Видите ли, он не мой папа, так сказала мама вчера вечером.

Миссис Паттерсон уперла руки в бока и сделала строгое лицо.

— В любом случае она наговорила множество безумств, но она ничего не могла с собой поделать, моя радость. Твоя мама была не в себе.

— Но это должно быть правдой, папа тоже сказал это доктору, — произнесла тихим голосом Адель, опустив голову от стыда. — Мама в последнее время говорила много таких гадких вещей. Она сказала, что пыталась избавиться от меня и что только из-за этого она вышла замуж за папу. Вчера вечером она даже хотела меня убить.

Миссис Паттерсон замолчала, и Адель поняла, что та не знает, что сказать.

— Я думаю, меня определят в приют, это так? — сказала Адель, наблюдая несколько минут, как женщина старается занять себя приготовлением чая. — Мне больше некуда идти.

И вдруг она очутилась в ее крепких объятиях.

— Ты моя бедняжка! — воскликнула миссис Паттерсон, прижимая ее к своей полной груди, пахнувшей ребенком и тостом. — Это ужасно, но, может быть, когда твоя мама отдохнет в больнице, все поправится.

Адель понравилось, как ее обняли, от этого она почувствовала себя в безопасности, чего никогда не чувствовала раньше. Но несмотря на это, она подумала, что должна предупредить эту добрую женщину о том, как Роуз Талбот относится к своей старшей дочери.

— Я не думаю, что буду нужна ей, даже когда она выздоровеет, — начала она. Ей пришлось потратить время на то, чтобы объяснить, как плохо все складывалось после смерти Памелы и что даже до этого мать была безучастна к ней. — Так что вы видите, — завершила она свой рассказ, — мне нет смысла надеяться, что, когда она выздоровеет, все будет в порядке.


День показался Адель бесконечным. Миссис Паттерсон решила, что незачем возвращаться в квартиру за одеждой, поэтому она дала Адель какой-то свой комбинезон. Он был в красно-белую клетку и почти такой же широкий, как и длинный, но после того, как его подвязали поясом, он стал выглядеть примерно как халат, Адель, помогая по дому, попыталась прогнать мысли о том, что с ней будет, но боль в животе была постоянным напоминанием. Когда она случайно увидела себя в зеркале в спальне миссис Паттерсон, она снова расплакалась, потому что вокруг глаза образовался черный синяк, а шрам на щеке выглядел ужасно.

Наконец настало семь вечера и пришел доктор Биггс, но Джима все еще не было.

— Он мог пойти в паб, — предположила Адель.

Доктор Биггс вздохнул и посмотрел на миссис Паттерсон, которая всем своим видом говорила: «Я так и предполагала».

Она поманила доктора знаком за собой в переднюю спальню, подчеркнуто закрывая за ними дверь.

— Наш папа тоже ходит в паб, — сказал Томми, поднимая голову от пририсовывания усов мужчинам на фотографиях в старом журнале.

Адель знала мальчиков Паттерсонов с рождения и очень их любила, хотя они были смешными, белолицыми, с липкими черными волосами и стертыми коленями. Поскольку она всегда отводила Томми в школу вместе с Памелой, она знала его лучше всех — он был нахальный, шумный и иногда немного скандальный, но при этом милый мальчик. Он сегодня вовсю старался, чтобы развеселить ее: даже его замечание о том, что его папа тоже ходит в паб, было сделано, чтобы ей было легче. Но Адель не могла ответить, она напрягла слух, чтобы послушать, о чем разговаривают миссис Паттерсон и доктор.


А в это время взрослые старались говорить как можно тише.

— Мне придется дать отчет властям, — грустно сказал доктор. — Я подозреваю, Джим не собирается заботиться об Адель, и мы не можем это так оставить. Есть ли у нее родственники? Дедушки, бабушки, дяди, тети?

— У Джима есть сестра где-то на севере, — ответила Энни. — Но он с ней не поддерживает отношений. Если у Роуз и есть родственники, они никогда здесь не были.

— Никаких родственников? — спросил доктор.

— Да, — ответила миссис Паттерсон. — Она выросла в Сассексе, у моря, и это все, что я знаю.

— Я спрошу у Джима, когда доберусь до него, — сказал доктор. — Если ее родители еще живы, возможно, они выручат.

— Я надеюсь. Мне больно думать, что эта милая девочка попадет в приют, — сказала Энни Паттерсон, и ее голос сорвался, будто она плакала.

— Я напишу записку Джиму, Адель сможет оставить ее наверху, когда пойдет за одеждой.

— Сомневаюсь, что он вообще умеет читать, — сказала Энни презрительно. — Знаете, он не вполне развитый.

— Я знаю, — согласился доктор Биггс. Его жена сообщила ему об этом вчера вечером. Она слышала все сплетни, ходившие среди соседей. Судя по тому, что ей рассказывали, семья Джима Талбота была печально известной семьей в Сомерс-таун еще в начале 1900-х годов, все мальчики были негодяями и головорезами, все девочки — уличными девками, а родители еще хуже. Джим был младшим из восьми детей, и все считали его умственно отсталым. Он вступил в армию в 1917 году, когда ему было восемнадцать, и предполагалось, что он был убит во Франции, как и трое его братьев, поскольку он не вернулся. Его родители и две младшие сестры, которые еще жили в родительском доме, умерли от эпидемии ангины в 1919 году.

Все были ошеломлены, когда Джим Талбот вдруг снова появился в Сомерс-таун четыре года спустя. Не только потому, что он выжил в войне, но и потому, что вернулся с хорошенькой, хорошо воспитанной женой и четырехлетней дочерью. Они были еще более ошеломлены, когда ему удалось не потерять работу на лесопильне и когда они обнаружили, что его жена не потаскушка, какими были его мать и сестры.

С учетом того, что доктор Биггс слышал прошлой ночью, казалось вероятным, что Роуз Талбот вышла замуж за Джима от безысходности, потому что носила ребенка от другого мужчины. Он думал, что годы жизни с нелюбимым мужчиной в значительно более стесненных условиях, чем те, в которых она воспитывалась, стали причиной огромной, постоянно растущей обиды в отношении Адель.

Доктор Биггс не сильно сочувствовал Роуз, которая не имела права обвинять ребенка за свои ошибки или неудачи. Отношение же его к Джиму было неоднозначным: с одной стороны, Джим вызывал жалость, поскольку он страдал с рождения, с другой — был достоин презрения. Без сомнения, он посоветовался сегодня с мужчинами, с которыми вместе работал, и все они поддержали его в решении бросить Адель. Возможно, Джим также рассматривал это как способ показать Роуз, что он устал быть ее кошельком и дверным ковриком.

— Я в любом случае напишу записку, — сказал он. — Но утром я снова зайду и попробую застать Джима.


Адель очень неохотно поднималась вверх по лестнице, держа в руках записку от доктора Биггса. Она боялась зайти в квартиру — это наводило ее на мысль о матери с ножом. Поскольку отец не вернулся, чтобы поговорить с доктором Биггсом, было ясно, что ему безразлична ее дальнейшая судьба. Она хотела умереть вместо Памелы.

Когда Адель открыла дверь квартиры и включила свет, она почувствовала тошноту. На полу все еще были кастрюли и разбитые тарелки, а на скатерти алело кровавое пятно, и нож все еще лежал там. Запах тоже был отвратительный: пахло алкоголем, сигаретами, пОтом отца и грязными носками. Ей хотелось выбежать и больше никогда не возвращаться, но она заставила себя зайти в спальню и забрать свои вещи.

Ей не пришлось много забирать — только лучшую выходную юбку и свитер, чистую куртку, школьную блузу, бриджи и пару носков, туфли и спортивные шорты. Она собиралась положить вещи в школьный рюкзак, когда вдруг вспомнила, что в комнате родителей на шкафу был маленький чемоданчик.

В их спальне вонь была еще сильнее, чем в гостиной, и постель была разобрана. На подушках оставались пятна крови, вероятно, с пореза на щеке отца. Стоя у трюмо, она на секунду взглянула на себя в зеркало.

Она подумала, что выглядит ужасно. Даже до того, как она заполучила синяк под глазом и шрам на щеке, она не была хорошенькой. Тусклые, растрепанные волосы песочного цвета, желтоватая кожа, даже глаза были не ярко выраженного цвета, как, например, карие или голубые, они были с зеленоватым оттенком, и мама однажды сказала о них: «как вода в канале».

Неудивительно, что мама была зла, когда погибла ее красивая дочка вместо некрасивой.

Пододвинув стул, стоявший в спальне, Адель вскарабкалась на него, чтобы достать чемодан, и когда подняла его, то увидела, что он покрыт толстым слоем пыли. Она положила его на кровать и стерла пыль краем покрывала.

Внутри не было ничего, кроме нескольких писем, все они оказались от одного человека и были адресованы ее отцу. Она открыла одно и увидела, что оно от его сестры из Манчестера. Разочарованная, она связала письма вместе, но тут несколько из них выпало из пачки, и среди них она заметила одно, написанное совсем другим почерком. Оно было адресовано мисс Роуз Харрис — это была девичья фамилия матери.

Держа в руках пожелтевший от времени конверт, она вдруг вспомнила слова миссис Паттерсон, услышанные раньше: «Я думаю, она выросла в Сассексе, у моря».

Письмо было адресовано в Керлью-коттедж, Винчелси-Бич, Рай, Сассекс.

Поскольку ее мать никогда не упоминала о своих родителях, Адель думала, что они, вероятно, умерли, но ей было любопытно, от кого это письмо, и она достала его из конверта. Оно было от кого-то из Танбридж-Уэлса в Кенте и датировано восьмым июля 1915 года. Развернув письмо, она начала читать:


Дорогая Роуз!

Я была в таком восторге, что получила вести от тебя через столько времени. Я ужасно по тебе скучала после того, как ты уехала, и все девочки спрашивают, есть ли от тебя какие-то новости. Я думаю, жить в деревне немного скучно, но с другой стороны, сейчас везде скучно, единственное, о чем все разговаривают, — это война. Многие девочки в школе потеряли своих отцов и братьев, я рада, что моему отцу не нужно идти на войну и что у меня нет братьев призывного возраста. Я надеюсь, с твоим отцом все в порядке.

Твоя мама заставляет тебя вязать носки и шарфы? Моя заставляет. Меня уже тошнит от серой шерсти. Сегодня днем мы играли в теннис, и Мьюриэл Степфорд сказала, что собирается стать медсестрой. Она сказала, что хочет этого, потому что ей так жаль всех этих раненых солдат, но мы все думаем, что она боится остаться лежать на полке, поскольку здесь осталось очень мало мужчин ее возраста.

Пиши быстрее и расскажи мне, чем ты занимаешься целый день. Ты действительно разводишь цыплят и выращиваешь овощи или это была шутка? Я не представляю тебя, пачкающую руки.

С наилучшими пожеланиями,

Алиса


Заинтригованная, Адель прочла письмо трижды, потому что это был крошечный кусочек из прошлого матери, о котором она ничего не знала. Была ли эта девушка Алиса хорошей подругой? Возможно, ее мать с родителями переехала из Танбридж-Уэлса из-за войны? Может быть, ее дедушка и бабушка еще живут в Керлью-коттедж?

Письмо было написано шестнадцать лет назад, за четыре года до ее рождения, но так как она точно не знала, сколько лет было матери во время войны, то даже не могла себе представить, какого возраста могут быть бабушка с дедушкой.

Но Адель слышала, как доктор сказал, что собирается спросить Джима о семье, поэтому положила конверт вместе с другими письмами обратно и упаковала чемоданчик своими вещами. Потом она вышла из квартиры, закрыв за собой дверь.


На следующее утро, когда церковные колокола звонили к воскресной утренней службе, вернулся доктор Биггс. Он ненадолго зашел к Паттерсонам, спросил у Адель, как она себя чувствует, и сказал, что связался с больницей, в которую забрали ее мать, и что она сейчас значительно спокойнее.

— Как вы думаете, как долго ее будут там держать? — спросила миссис Паттерсон.

— Пока что трудно сказать, — осторожно ответил доктор Биггс. — А сейчас я поднимусь и зайду к мистеру Талботу.

Доктор провел с ее отцом некоторое время, а когда он спустился вниз, то раскраснелся и выглядел раздраженным.

— Беги во двор к мальчикам, — сказала миссис Паттерсон, легонько подтолкнув Адель сзади по направлению к двери.

Адель ушла, но не во двор. Она просто закрыла дверь в гостиную и ждала снаружи. Она хотела узнать, что же такое сказал отец, что рассердило врача.

Ей не пришлось долго ждать. Доктор был готов взорваться.

— Этот человек такой тупой, у меня ощущение, что я разговаривал с кирпичной стеной, — возмущался он. — Он твердо стоит на том, что Адель не его ребенок. Он сказал, что встретился с ее матерью, когда та уже была беременна, и может доказать это, потому что до того момента он находился во Франции.

— Но ведь когда он женился на Роуз, он взял на себя ответственность за Адель, кем бы ни был ее отец? — взволнованно проговорила миссис Паттерсон.

— Фактически да. Но вы знаете выражение: «Можно подвести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить», — ответил доктор. — Как я могу уйти прочь и оставить такую юную девочку в руках того, кто полон гнева и злобы? Может случиться все что угодно.

— Что же нам тогда делать? — спросила миссис Паттерсон.

— Мне нужно получить постановление об опеке. Другого выхода нет, Энни. Роуз душевнобольная, я даже не могу сказать, выздоровеет ли она. Кроме того — по большому счету, может, так и лучше, — я подозреваю, что с девочкой много лет дурно обращались. Если я заберу ее отсюда, ей будет лучше.

— Вы спрашивали Джима, есть ли бабушки или дедушки?

— Да, но он ничего о них не знает. Он сказал, что Роуз поссорилась со своей матерью задолго до того, как он встретил ее, и с тех пор у них не было контактов.

В этот момент громко завыла Лили, заглушая все сказанное далее взрослыми. Адель нервно ждала, когда Лили прекратит плакать, но та все продолжала, и в ее плаче утопали все слова.

Немного позже Адель вернулась в гостиную. Доктор Биггс улыбнулся ей.

— Я как раз говорил миссис Паттерсон, что, вероятно, будет лучше, если ты пару дней не будешь ходить в школу, пока у тебя не сойдет синяк, — сказал он. — Я уверен, что ты не хочешь, чтобы тебе задавали об этом вопросы, правда?

Адель перевела взгляд с него на миссис Паттерсон, догадываясь, что они что-то вместе придумали. Она удивлялась, почему взрослые отчитывают детей за ложь, когда сами все время лгут.

Глава четвертая

На следующее утро, когда Адель ела кашу, миссис Паттерсон завязывала Томми галстук.

— Давно пора такому большому мальчику, как ты, научиться делать это самому, — сказала она, легонько похлопав его по щеке.

— Мне нравится, когда ты это делаешь, — парировал Томми и протянул руку, чтобы пощекотать маму под подбородком, отчего она рассмеялась.

От этого обмена нежностями у Адель ком подступил к горлу. За последние два дня она видела много таких маленьких знаков любви между членами семьи, и каждый был грустным напоминанием, что она никогда не получала такой любви ни от одного из родителей. Она пришла к заключению, что, вероятно, сама была в этом виновата, ведь, в конце концов, им удавалось проявлять любовь к Памеле.

— Адель отведет меня в школу? — спросил Томми, когда его галстук был завязан.

— Конечно нет, — сказала миссис Паттерсон, взглянув на Адель, которая еще сидела за столом. Адель перестала водить его после гибели Памелы. — Зачем ей это делать? Ты уже большой мальчик.

Томми умоляюще посмотрел на Адель.

— Пожалуйста!

— Адель еще не совсем поправилась, — сказала живо его мать. — Ей нужно отдохнуть.

— Мне не нужно, — сказала Адель, поднимаясь. Она была тронута желанием Томми пойти с ней. — Мне бы хотелось отвести его.

Миссис Паттерсон заколебалась.

— Пожалуйста! Я хотела бы выйти на улицу, — умоляла Адель.

— Ну хорошо, — согласилась миссис Паттерсон. — Но сразу возвращайся, доктор сказал, что тебе нужен отдых.

Адель не учла, что, когда будет отводить Томми в школу, это вызовет такие живые воспоминания о Памеле. Томми вел себя как обычно — то бежал, ставя при этом одну ногу в канаву, другую на мостовую, то тут же планировал к ней обратно, раскинув широко руки и изображая из себя самолет. Памела всегда держала Адель за руку и жаловалась, что Томми обращает на них внимание окружающих. Адель скучала по этой маленькой ручке в своей руке, по презрительному выражению на лице сестры и по ее хихиканью, когда Томми корчил ей рожи.

Начальная школа была большим, старым, покрытым копотью трехэтажным зданием, дошкольники на одной стороне, младшие школьники — на другой, с отдельными входами и площадками для игр.

— Увидимся за обедом, — сказал Томми, прежде чем вбежать в ворота.

Адель секунду стояла и смотрела через прутья, как его поглотила толпа ребятишек. Младшие девочки собирались на дальней стороне площадки для игр, и на миг она обнаружила, что автоматически ищет среди них Памелу.

Именно из-за этого страха воспоминаний о сестре она перестала водить Томми в школу после смерти Памелы. И все же, хотя у нее было странное чувство оттого, что она снова была здесь, слышала этот оглушающий шум двухсот или более детей, которые кричали одновременно, это странным образом успокаивало. Увидев в шутку дерущихся мальчиков и девочек, прыгающих через скакалку, держась за руки, она ощутила, что жизнь продолжается, несмотря на смерть Памелы.

Она вспомнила первый день, когда сестра должна была пойти в младшую школу. Она была по-настоящему испугана, спрашивала Адель по дороге, правда ли, что старшие дети засовывали новичков лицом в унитазы. Адель поклялась ей, что это просто глупая выдумка, чтобы напутать новеньких, и что в любом случае она будет здесь, в старшем классе, и позаботится, чтобы с Памелой ничего не случилось.

Адель гордилась, что у нее была такая хорошенькая сестра. Даже когда Памела потеряла два передних зуба, она была симпатичнее и милее всех остальных девочек в классе. Сейчас она мысленно представила, как Памела прыгает через скакалку, а ее аккуратные светлые косички прыгают вверх-вниз вместе с ней. Некоторые девочки в ее классе совершенно не общались со своими младшими братьями и сестрами, но не Адель — она делала все возможное, чтобы похвастаться Памелой.

В сентябре прошлого года, когда Адель перешла в среднюю школу, настал черед Памелы спросить сестру, не боится ли она.

— Я пойду с тобой, если хочешь, — предложила она добровольно свою помощь, когда они вместе шли вниз по дороге. — Я скажу всем большим девочкам, что им нужно хорошо обращаться с тобой, как ты делала это для меня.

Адель засмеялась: было забавно представлять, как восьмилетний ребенок командует старшими девочками. И все же благодаря заботе Памелы о ней она меньше боялась начинать учебу в средней школе.

Какое-то время она стояла и наблюдала за играющими детьми, думая, придет ли кто-нибудь забрать ее сегодня. Хотя она и хотела, чтобы ее забрали, потому что это означало бы конец беспокойствам, начало новой жизни, все же будущее ее страшило. Она могла сравнить это лишь с тем, как начинала учиться в средней школе, но там, по крайней мере, она знала других детей из младшей школы. Многие из них жили совсем по соседству. Там, куда собирались ее отвезти, все будут чужими.


— За мной сегодня придут? — выпалила вдруг Адель, когда помогала миссис Паттерсон прикреплять прищепками белье на веревке в заднем дворе. Они выпили по чашке чая, когда она вернулась, проводив Томми в школу, и по тому, какой Энни была напряженной, как она поминутно вскакивала со стула, поправляла то там, то здесь, девочка чувствовала, что что-то было не так.

Она увидела выражение, промелькнувшее на лице женщины, и поняла, что та собирается солгать ей.

— Я знаю, что кто-то придет, — сказала Адель, глядя ей в глаза. — Я просто хочу знать, будет ли это сегодня.


Энни Паттерсон всегда любила Адель, с первого дня, когда Талботы въехали на верхний этаж. В тот день лил сильный дождь, Джим и Роуз надрывались, таща багаж наверх, а Памела, тогда только родившаяся, кричала во все горло. Энни вызвалась взять к себе детей, пока пара обустраивалась наверху. Она сама только обнаружила, что беременна Томми, поэтому интересовалась детьми.

Даже в четыре года Адель была забавной малышкой, подозрительно хорошо себя вела, и у нее были на редкость взрослые манеры.

— Мама сильно устает, — сказала она вскоре после того, как Энни взяла ребенка из коляски, чтобы успокоить. — Я много качаю коляску, но маленькая Пэмми не очень это любит, она хочет, чтобы мама ее обнимала.

Энни вспомнила, как она спрашивала Адель, что та думает о своей маленькой сестричке.

— Она милая, когда не плачет, — сказала Адель задумчиво. — Когда она научится ходить, я все время буду с ней гулять, а мама сможет немного отдохнуть.

Именно так все и было потом. К тому времени когда Адель исполнилось шесть лет, она катала свою маленькую сестру по дороге в летней коляске. Энни помнила, как наблюдала за ней из окна спальни и удивлялась, как мать может доверять такой маленькой еще девочке малышку, едва начавшую ходить. Хотя, по правде говоря, большинство семей на их улице использовали старших детей как нянь для младших, Роуз казалась слишком хорошо воспитанной, чтобы быть такой беспечной.

Но вскоре Энни обнаружила, что в Адель было нечто такое, что внушало доверие. Когда Энни была беременна Майклом, она позволяла Адель брать Томми вместе с Памелой в парк, чтобы иметь возможность полежать. Она всегда была рада, когда девочка заходила к нему, потому что она обычно читала ему, играла и вообще развлекала его. Она была настоящей маленькой мамой, очень способной при этом.

Много раз за эти годы Энни видела Адель с синяками, но ей никогда не приходило в голову, что девочка, которая была таким хорошим ребенком, получала их от матери. И только в последние два или три года Энни стала что-то подозревать. Она заметила, насколько одежда Памелы была лучше, чем у Адель, и выглядела Памела пухленькой и здоровой, а Адель была тощей, как грабли, с почти не проходящим насморком. Она часто видела, как Роуз держала Памелу за руку, когда они шли вниз по дороге, и ей пришло в голову, что Роуз вообще никогда не выходит из дому с Адель. Ни разу за восемь лет она не видела, как Роуз целует свою старшую дочь, ласкает ее либо просто нежно гладит по голове. При этом она видела, как Роуз делает все это с Памелой.


Теперь Энни было стыдно перед самой собой. Она посмотрела в странные глаза девочки и поняла, что не может солгать ей.

— Да, моя радость, — сказала она со вздохом. — Кто-то сегодня придет.

— Меня забирают в приют? — спросила Адель.

— Нет, если доктор Биггс поможет, — честно ответила Энни. — Он считает, что ты была бы более счастлива в частном доме. Может быть, с добрыми людьми, у которых есть свои дети, с которыми ты сможешь помочь. Это неплохое решение, правда?

Адель было достаточно ясно, что миссис Паттерсон не была уверена в том, что это хорошее решение, иначе она сказала бы о нем раньше. Но Адель кивнула и попыталась улыбнуться, будто она была довольна. Она знала, что в любом случае у нее не будет выбора, и не хотела огорчать добрую миссис Паттерсон.

* * *

Женщина в коричневой шляпке и твидовом костюме, похожая на учительницу, пришла чуть раньше двенадцати часов.

— Я мисс Сатч, — сказала она, пожав руку миссис Паттерсон и улыбнувшись Адель. — Мы поедем на поезде в деревню, Адель, Мы нашли для тебя одно чудесное место, в котором ты побудешь, пока твоя мама не поправится.

Она взяла на руки малышку Лили и сказала, какой это чудный ребенок, спросила Майкла, сколько ему лет и когда он начнет ходить в школу. Потом она села за стол, будто была старой подругой.

Пока все пили чай, Адель изучала женщину. Она догадалась, что той было около сорока лет, она не была еще старой, но возраст уже чувствовался. Она была высокой и тощей, все ее лицо было в веснушках, а когда она сняла шляпку, оказалось, что у нее довольно красивые волосы золотисто-медного цвета, короткие и вьющиеся. Миссис Паттерсон восхитилась ими, и мисс Сатч провела по ним пальцами.

— Вы бы не захотели такие волосы, — рассмеялась она. — Если я их отпущу, я ничего не смогу с ними сделать. Когда я была маленькой и моя няня пыталась расчесать мои спутанные кудри, я плакала и думала, что вьющиеся волосы — это проклятие.

Адель подумала, что мисс Сатч была приятной женщиной, потому что не была ни строгой, ни снисходительной. Адель нравился ее веселый смех и нравилось, что она не оглядывалась вокруг себя, как будто в комнате дурно пахнет. Она даже покачала Лили и вытерла малышке нос своим платком, будто бы была родственницей. Но прежде всего она казалась искренне озабоченной трудным положением Адель и хотела сделать так, как ей будет лучше.

— Мы нашли тебе место в «Пихтах», — сказала она, глядя Адель прямо в глаза. — Это дом одной семьи в Кенте. Мистер и миссис Мэйкпис берут детей уже несколько лет, в основном тех, кому ненадолго нужен временный дом, и ты будешь самой старшей. — Она приостановилась и ободряюще улыбнулась. — Тебе действительно повезло, что как раз сейчас у них освободилась комната. Там есть качели во дворе, масса книг и игр. Миссис Мэйкпис часто берет детей на пикники и даже к морю летом. Тебе там очень понравится.

— А куда я буду ходить в школу? — нервно спросила Адель.

— Мистер Мэйкпис — учитель, поэтому он будет давать тебе уроки, по крайней мере пока, — сказала мисс Сатч. — Ну, как тебе такое предложение?

— Хорошо, — правдиво ответила Адель.

— Ладно, тогда будем собираться, — сказала мисс Сатч. — Твои вещи готовы?

— У нее немного вещей, — сообщила миссис Паттерсон, вставая и вытаскивая чемоданчик Адель из-под кушетки. — Ей нужны будут новые туфли, в ее туфлях дырки.

— Миссис Мэйкпис позаботится об этом, — бодро сказала мисс Сатч. — Давай прощаться с миссис Паттерсон и пойдем.

Миссис Паттерсон тепло обняла Адель.

— Будь умницей, — сказала она, целуя ее в лоб. — И напиши мне, расскажешь, как ты устроилась. Все будет отлично, увидишь.

— А мама с папой будут знать, где я? — прошептала Адель, вдруг снова занервничав.

— Конечно, будут, — сказала миссис Паттерсон. — Это все организовал доктор Биггс, моя радость, поэтому он будет в курсе всех твоих дел, и их тоже.

Адель поцеловала малышку Лили и потрепала Майкла по голове, потому что он никогда не разрешал себя целовать.

— Спасибо, что вы позаботились обо мне, — поблагодарила она миссис Паттерсон. — И попрощайтесь за меня с Томми.

Она чувствовала себя немного странно, когда шла с мисс Сатч вниз по улице по направлению к станции метро. Адель жила здесь столько, сколько помнила себя, и, кроме однодневной поездки в Саусэнд с воскресной школой, она никогда не выезжала из Лондона. Оставшись дома, она бы страдала, но все хорошие воспоминания о Памеле были в этом доме, и она не была уверена, хочется ли ей оставить их позади.

— Знаешь, ты всегда сможешь вернуться, — сказала вдруг мисс Сатч, будто прочитала мысли Адель. — Я иногда возвращаюсь в деревню, в которой жила ребенком. Я хожу, на все смотрю, вспоминаю добрых людей и тех, кто дурно обходился со мной, и вдруг понимаю, что рада, что больше не живу там. Видишь ли, человек живет и меняется с жизнью. То, что удовлетворяло тебя раньше, не будет удовлетворять тебя всегда.


К удивлению Адель, поезд доставил их в Танбридж-Уэлс — в то самое место, откуда пришло старое письмо ее матери. Она рассказала бы мисс Сатч об этом, но женщина вдруг разволновалась по их прибытии, все время смотрела на часы и сказала, что им придется взять такси до «Пихт», потому что к половине седьмого ей нужно быть в Лондоне.

По тому, что Адель смогла увидеть из окна поезда, город выглядел интересным. Дома были старыми, но не такими захудалыми, как дома возле вокзалов в Лондоне. Когда они пошли искать такси, мисс Сатч сказала, что в девятнадцатом веке люди приезжали в Танбридж-Уэлс на воды. Адель предположила, что в городе есть колодец с лечебной водой. Ей хотелось бы узнать больше, но мисс Сатч договаривалась с водителем такси подождать ее, чтобы отвезти обратно на вокзал.

После того как они выехали из Лондона, поезд все время ехал по открытой сельской местности, и Адель была очарована видом молодых ягнят, резвившихся в траве, примул, растущих на железнодорожной насыпи, и симпатичных коттеджей, выглядевших как в книжке с картинками. Но как только такси выехало из Танбридж-Уэлса и повернуло в узкие, петляющие улочки с густой изгородью по обе стороны, где не было больше домов, она почувствовала легкое беспокойство.

В это время начался сильный дождь, небо так потемнело, что голые ветки деревьев вдруг приобрели угрожающий вид.

— Это довольно далеко от магазинов, — осмелилась заметить она.

— Ну зачем тебе магазины? — резко сказала мисс Сатч. — Мистер и миссис Мэйкпис позаботятся, чтобы у тебя было все необходимое.

Адель не смогла сказать, что ей страшно, потому что она не знает точно, где находится. Это показалось бы подозрительным и неблагодарным. Но она сидела прямо и пыталась замечать дорогу, чтобы меньше чувствовать, что заблудилась.

Такси свернуло с улочки на грязную ухабистую проселочную дорогу, и Адель с мисс Сатч бросало из стороны в сторону на скользком сиденье, в то время как шофер тихо ругался.

— Если этот дождь не прекратится, по дороге скоро нельзя будет проехать, — сказал он, повернув голову и бросив на мисс Сатч упреждающий взгляд. — Так что не заставляйте меня ждать долго!

— Я просто заведу ее внутрь и сразу же выйду, — уверила его мисс Сатч, потом потрепала Адель по колену. — Извини, дорогая.

Я хотела остаться на чашку чая и устроить тебя, но видишь, какая ситуация. Но с тобой все будет отлично. Миссис Мэйкпис очень радушная женщина.

И вдруг прямо перед собой Адель увидела место, куда они направлялись. Это был простой дом из красного кирпича с высокими трубами, частью покрытый плющом и окруженный высокими еловыми деревьями, давшими месту название. Отсюда было очень далеко даже до ближайших соседей.

— Такое чудесное место, — сказала мисс Сатч, удовлетворенно вздохнув. — Конечно, обидно, что ты первый раз увидела его не тогда, когда светит солнце, но для этого у тебя впереди все лето. А теперь, водитель, подождите меня, я быстро.


Мисс Сатч действительно быстро справилась, по сути, она лишь довела Адель до входной двери и позвонила в звонок. Дверь тут же открыла полная женщина с седыми волосами, в цветастом платье, и мисс Сатч сразу рассыпалась в извинениях.

— Это Адель Талбот, я полагаю, вы ее ждете. Я вынуждена сразу с вами попрощаться, меня ждет такси, а водитель все время ворчит, потому что боится застрять в грязи.

— Я миссис Мэйкпис, моя дорогая, — сказала женщина с улыбкой, взяв чемоданчик Адель из рук мисс Сатч. — Заходи и познакомься с остальными, сейчас будем пить чай.

Адель расстроило, что мисс Сатч торопится уходить, это навело ее на мысль, что интерес, который она проявила к ней, когда забирала с Чарлтон-стрит, в конце концов, мог быть притворным, Но миссис Мэйкпис выглядела довольно мило, и даже если это место находилось в таком отдалении, она будет находиться в обществе других детей.

— До свидания, — сказала она, повернувшись к мисс Сатч. — Спасибо, что привезли меня сюда.

— Какая воспитанная девочка! — глуповато прощебетала мисс Сатч, уже пятясь по направлению к такси. — Вы не будете имей с ней неприятностей, миссис Мэйкпис. Ну, я побежала.

— Ей самой неплохо было бы поучиться манерам, — сказала миссис Мэйкпис, отводя Адель в холл и закрывая входную дверь. — Она всегда такая, бегает как мартовский заяц. Я часто думаю, знает ли ее босс, какая она небрежная на самом деле. С другой стороны, она не имеет представления о том, что это такое — быть без дома или без семьи, — эта дамочка росла в роскоши! Ну, давай пойдем в кухню и со всеми познакомимся. Мы здесь одна большая семья, так что тебе здесь нечего бояться.

Большой холл был совсем пустым, только блестящий деревянный пол и старый шкаф, но на нем стояла большая ваза с нарциссами, и в холле пахло средством для полировки с лавандой.

Первым впечатлением Адель от кухни и ее «новой семьи» было удивление по поводу того, что и та и другая были такими большими. Когда миссис Мэйкпис открыла дверь, Адель увидела огромный стол, за которым сидело около дюжины детей, и все уставились на нее.

— Это ваш новый друг, Адель, — сказала миссис Мэйкпис, заводя ее внутрь и ставя чемоданчик у кухонного шкафа. — Я начну с младших. Мери, Сьюзен, Джон, Уилли, Фрэнк, — сказала она, указывая на каждого ребенка за столом. — Лиззи, Берти, Колин, Дженис, Фрида, Джек и Берил. Ну, что мы говорим новым друзьям, дети?

— Добро пожаловать, — ответили они дружным хором.

— Правильно, добро пожаловать. — Миссис Мэйкпис широко улыбнулась Адель. — Тебя ждет свободное место рядом с Берил. Я сейчас заварю чай, и будем начинать.

Адель была уверена, что никогда не сможет запомнить всех имен. У нее осталась в памяти только Мери, совсем еще малышка, которой не могло быть больше полутора лет, она сидела на высоком детском стульчике и жевала корку хлеба; и Берил, старше всех, лет одиннадцати. Остальным было от трех до десяти, и все они были ничем не примечательны, одеты так же простенько, как и она, и так же худы.

— А сейчас молитва, пожалуйста, — сказала миссис Мэйкпис, поставив на стол эмалированный чайник гигантских размеров.

Все, кроме малышки Мери, вскочили на ноги и встали за спинки своих стульев, склонив головы на сложенные руки.

— Спасибо Господу, который дал нам эту пищу, — сказала миссис Мэйкпис. — Пусть мы будем помнить, что, если бы не Его любящая доброта, мы могли бы быть голодными и забытыми. Аминь.

Все хором произнесли «аминь», одновременно скрипнув снова пододвигаемыми стульями.

— Передай хлеб, Берил, — распорядилась миссис Мэйкпис.

Гора хлеба, тонко намазанного маргарином, исчезла с быстротой молнии. Адель поняла, что первые два куска едят ни с чем, а с третьим куском подается варенье. На третьем куске все и кончилось. Чай был водянистый, без сахара, к нему подали по маленькому кусочку пирога, слегка похожего на хлебный пудинг, но без ярко выраженного вкуса и почти без изюминок.

Для Адель этого было достаточно, потому что в поезде мисс Сатч дала ей яблоко и шоколадное печенье. Но она подумала, что остальные дети наверняка еще голодны, поскольку они прикончили свой пирог прежде, чем она приступила к своему, и смотрели на ее кусок, будто надеялись, что она оставит его на тарелке.

Все они сидели очень тихо. То и дело миссис Мэйкпис задавала вопрос и получала на него ответ, но кроме этого не велось никаких разговоров.

Несмотря на размер кухни, которая топилась плитой, она была уютной. Одну стену занимал огромный буфет, набитый фарфоровой посудой, украшениями и жестяными банками. К потолку была подвешена деревянная полка с гирляндой одежды, которая сушилась или проветривалась. Светло-зеленые стены украшали вырезки из журналов с изображениями королевской семьи, животными и цветами, на подоконнике стояли домашние цветы, а на легком стуле у плиты спал полосатый кот огромных размеров.

После чая снова была произнесена молитва, потом Фриде, Джеку и Берил, старшим детям, велели остаться и убрать со стола, а Дженис велели отвести Адель и остальных в комнату для игр.

— Ты приступишь к своим обязанностям завтра, — сказала миссис Мэйкпис Адель. — Берил объяснит тебе все позже, когда покажет твою кровать. Так что беги сейчас и познакомься с малышами.

Дженис, позже сообщившая Адель, что ей восемь лет, вытерла лицо и руки Мери тряпкой для посуды, потом, взгромоздив ее на свое бедро, понесла в комнату для игр, и все остальные пошли за ней гуськом. Маленькая ручка потянулась к руке Адель, и когда она взглянула вниз, то увидела, что это была Сьюзен, самая маленькая после Мери, которой было около трех лет. У нее были неаккуратно подстриженные и растрепанные тонкие светлые волосы, а ее маленькая ручка была очень грубой на ощупь; когда Адель посмотрела на нее потом, то увидела, что кожа шелушилась и была воспаленной.

В комнате для игр тоже было тепло. За большой каминной решеткой находился камин, топящийся углем, и, как у кухни, у комнаты был сильно обветшалый вид. У огня стояла широкая облезлая кушетка, еще в комнате было несколько таких же потрепанных кресел, большой стол с наполовину сложенной на нем головоломкой и несколько коробок с комиксами, книжками и игрушками.

Это было лучше, чем Адель ожидала, и через большие балконные двери виднелся сад, в котором стояли качели. Из-за дождя у сада был мрачный вид, но для Адель, у которой никогда не было сада, в который можно было бы выйти, он выглядел очаровательно. Еще она была довольна, что большинство детей были маленькими. Сьюзен все еще цеплялась за ее руку, и от этого она по-настоящему почувствовала, что ей здесь рады.

— Откуда ты приехала? — спросила Дженис, садясь у огня с Мери на коленях.

— Из Лондона, — ответила Адель, садясь рядом с ней и придвигая ближе Сьюзен. — Здесь хорошо?

— Фрэнк! Не трогай эту головоломку, или Джек тебя убьет, — заорала Дженис одному из малышей. Она посмотрела на Адель и усмехнулась. — Джек обожает головоломки и терпеть не может, если кто-то ломает их, пока он не закончил. Да, здесь все хорошо. Но мне бы хотелось вернуться домой, к маме.

Дженис немного напомнила Адель Памелу. Она не была такой же красивой — ее волосы были мышино-коричневого цвета и зубы портились, но она была того же возраста, и у нее был тот же уверенный в себе вид.

— Так у тебя есть мама? — спросила Адель.

Дженис кивнула.

— У большинства из нас есть мамы. Моя больна, а тетя могла взять только грудного, так что Уилли и я попали сюда. Вот тот — мой брат Уилли, — указала она на маленького рыжеволосого мальчика. — Ему сейчас четыре года. Но если мама скоро не поправится, я так думаю, нас отправят куда-нибудь еще.

— Почему? — спросила Адель.

Дженис пожала плечами.

— Они берут к себе детей лишь на короткое время. Мистер Мэйкпис, по его словам, нас только оценивает.

— А где он? — Адель до этого момента не помнила, что существует еще и мистер Мэйкпис.

— Не знаю, его часто нет дома, — сказала Дженис. — Иногда мы не видим его целыми днями.

Это замечание вызвало у Адель вопрос об уроках, и Дженис сказала, что уроков немного. Она сказала, что таким, как она, которые уже читают и пишут, велят прочитать главу из книги, а потом написать собственными словами, о чем она.

— Раз в неделю мистер Мэйкпис пишет на доске в классной комнате много уравнений, — продолжала Дженис. — Мы должны сидеть, пока все правильно не решим. Но это легко, он никогда не задает нам по-настоящему сложных задач. Потом миссис Мэйкпис дает нам тест на правописание. Когда мы ошибаемся в каких-то словах, мы должны много раз переписывать их, пока не запомним.

Адель было интересно, задавал ли мистер Мэйкпис другие задания старшим детям. У нее были хорошие успехи в арифметике и правописании, но она хотела учиться дальше.

— А что вы делаете все остальное время? — спросила она.

— Нам дают работу, — ответила Дженис, странно взглянув на Адель, будто была удивлена, что та этого не знает. — Потом мы играем в саду, если погода хорошая. Здесь совсем несложно. Тебя не наказывают, если только не натворишь чего-то совсем плохого, Но я все равно хотела бы домой.

На улице уже стемнело к тому времени, когда Берил вернулась из кухни и повела Адель наверх показать ей спальню. Эта стройная темноволосая девочка, которая сильно беспокоилась по любому поводу, была всего на год младше Адель.

Адель предстояло делить комнату с ней и десятилетней Фридой. В комнате было прохладно, из мебели находились только железные кровати, шкафчик с замком у каждой и умывальник. Рядом была детская, где спали малышка Мери и двое трехлеток, Сьюзен и Джон. Похоже было, что старшие девочки должны были заботиться о малышах ночью.

— Миссис Мэйкпис сильно сердится, когда они ее будят, — сказала Берил, и ее темные глаза шарили по спальне, будто она была убеждена, что кто-то подслушивает ее. — Фрида никогда не просыпается, так что мне всегда приходится укладывать их по ночам. Ты мне будешь помогать, правда?

Адель уверила ее, что будет помогать, и потом Берил показала ей остальные комнаты. У Лиззи и Дженис была своя комната, и в ней пустовали еще две кровати. В другой комнате были остальные пятеро мальчиков, включая четырехлетнего брата Дженис, и отвечал за всех десятилетний Джек.

— Берти и Колин — это сплошной кошмар, — сказала Берил со вздохом. — Они всегда что-то замышляют, пробираются вниз, чтобы раздобыть еще еды, или дерутся подушками. Джек не в состоянии их удерживать, понимаешь, он слегка отсталый, так что если да услышим, что они шумят, нам нужно будет остановить их.

К тому времени как Адель наконец добралась до кровати, до нее дошло, почему Берил все время так беспокоится. Похоже, миссис Мэйкпис перепоручила все дела детям, и поскольку Берил была самой старшей до появления Адель, ее ругали, если что-то было не в порядке. Берил не развивалась, но ей это было не нужно. Адель видела уныние в ее глазах, слышала равнодушное смирение в ее голосе и поняла, что ситуация у нее дома была похожа на ее собственную.

— Здесь не так плохо, как там, где я была раньше, — ответила Берил на прямой вопрос Адель, обращаются ли с ней или с другими детьми плохо. — Нас там все время били и почти ничего не давали есть. Просто следи за миссис М. и делай то, что она тебе говорит, иначе она тебе всыплет.


Мистера Мэйкписа не было дома всю первую неделю пребывания Адель в «Пихтах», и в первые два дня она подумала, что, вероятно, неправильно поняла Берил, потому что миссис Мэйкпис казалась такой добросердечной, заботливой и веселой. Она рассмеялась, когда Адель спросила об уроках.

— Не суши свою маленькую головку этим, — сказала она, потом порылась в шкафу, где висела одежда, и нашла для Адель голубую юбку в клетку и светло-голубой джемпер. — У тебя был такой шок, я собираюсь тебя прихорошить, и ты почувствуешь себя лучше.

Она вымыла Адель голову, расчесала волосы, собрав их в два хвоста, и надела на каждый светло-голубую ленточку.

— Вот так лучше, — сказала она, нежно потрепав Адель по щеке. — Как только этот мерзкий шрам сойдет и твои щечки порозовеют, ты будешь выглядеть совсем другой девочкой.

Было приятно, что о ней заботились, что можно было довериться и рассказать этой женщине о тех ужасных вещах, которые говорила ей мать. Адель увидела, что миссис Мэйкпис действительно заставляла детей делать много работы по дому, но она не возражала, в конце концов, она привыкла к домашней работе, и миссис Мэйкпис, по крайней мере, ценила это.

Но на третье утро Адель обнаружила, что у миссис Мэйкпис в характере есть такие черты, как жестокость и мстительность.

Колина, светловолосого восьмилетнего мальчика, послали забрать яйца из-под кур. Еще лил сильный дождь, и он побежал обратно с яйцами, но поскользнулся на мокрой траве и разбил два из них.

Он плакал, когда вошел, потому что ударился коленом, но от слов миссис Мэйкпис расплакался еще сильнее.

— Ты ничтожество! — яростно кричала она на него. — Вас и так тяжело прокормить, а ты еще портишь еду. Берти и Лиззи придется остаться без яйца на завтрак, потому что ты такой дурак. Я надеюсь, они с тобой за это поквитаются.

Адель была сильно удивлена, когда миссис Мэйкпис заставила Колина съесть яйцо перед двумя детьми, которые остались без яиц. По его искаженному лицу она видела, что он предпочел бы два завтрака или даже больше обходиться без яиц, чем вызвать неприязнь своих друзей. А миссис Мэйкпис распаляла гнев Берти и Лиззи против Колина. Она все время спрашивала, вкусно ли им есть хлеб с маргарином без вареного яйца. Она велела им не обращать внимания на Колина целый день.

Это была такая же зловещая, расчетливая жестокость, какую проявляла ее мать. Она помнила, как Памеле давали добавочную порцию пудинга, тогда как ей не давали его вообще. Или когда Памелу заставляли щеголять в новой юбке или кофте, в то время как Адель ходила в рванье. Единственная причина, по которой она не злилась на Памелу, была в том, что она всегда понимала, зачем мать это делает.

К несчастью, Берти и Лиззи отреагировали именно так, как хотела миссис Мэйкпис. Они дурно обращались с Колином весь день. К вечеру он совсем ушел в себя, и Адель знала, что он чувствовал себя совсем ничтожным, потому что именно так она привыкла чувствовать себя сама.

С этого момента Адель невольно начала пристально наблюдать за миссис Мэйкпис: как она скупо одаривала детей цветистыми комплиментами, гладила по попкам, целовала в щечки и головы и называла их своими милыми малышами. Получатели ласк светились от восторга и, чтобы заслужить ее одобрение, наступали друг на друга как могли, в основном лишний раз делая домашнюю работу. Но скоро стало ясно, что их раболепие было не только от восхищения, но и от страха. При малейшем проступке миссис Мэйкпис поднимала на смех ребенка, так жаждущего любви. Она была мастером унижений и использовала их слабости и страхи.

Адель поняла, что все дети старше пяти лет были подобраны специально, потому что все они явно принадлежали к одному типу. Среди них не было ни одного независимого, бунтовского уличного сорванца — все они в чем-то нуждались. У всех были младшие братья и сестры, с которыми они были разлучены и по которым скучали, поэтому они становились идеальными няньками для младших. В каждом из них Адель могла узнать себя и свою историю.

Дни шли, и она слышала, как миссис Мэйкпис постоянно напоминает детям в сладких выражениях, что всю одежду, которую они носят, еду, которую едят, и игрушки, которыми играют, покупает она и ее муж. Это тоже было неправдой, потому что Адель обнаружила, что «Пихты» был благотворительным приютом и семья Мэйкпис просто управляла им.

Она обнаружила это, когда вытирала пыль в кабинете мистера Мэйкписа. На столе лежала брошюра с фотографией «Пихт», и она не могла удержаться, чтобы не заглянуть в нее. Она прочитала, что это благотворительный приют для «потерпевших детей» — безопасное место, где они могут оставаться, пока ситуация в их семьях не улучшится или пока для них не будет найдена долгосрочная опека. Требовались пожертвования, поскольку мистеру и миссис Мэйкпис, администраторам, нужно было платить жалованье и нужно было содержать дом. Кроме того, выражалась надежда, что при достаточном сборе денег можно будет обеспечить лучший быт и лучшие возможности для игры и учебы.

Но что бы ни думала Адель о миссис Мэйкпис, ей вполне нравилось в «Пихтах». Она три раза в день ела и находилась в обществе других детей и была очень рада просыпаться каждое утро, зная, что ее не ударят и не обругают просто за то, что она посмотрит на мать.

Потом домой вернулся мистер Мэйкпис и последние маленькие беспокойства Адель улетучились. Уже одно то, как все дети бросились к нему, ожидая, что он покружит их или подбросит на руках, говорило о том, что он действительно любил детей, находящихся под его опекой.

Он был высоким, около шести футов, с густыми черными волосами, усами и самыми прекрасными мягкими карими глазами, которые Адель когда-либо видела. Она подумала, что у него, вероятно, вставные зубы, потому что они были такие белые и ровные, но когда он смеялся или улыбался, — а он, похоже, делал это очень охотно, — ничто не выдавало, что у него вставная челюсть. Он был немного полноват, но это было почти незаметно, поскольку одевался он красиво и носил под пиджаком жилет.

— Адель — очень красивое имя, — сказал он, когда миссис Мэйкпис представила их друг другу. — Но ты и сама симпатичная девочка. Как ты устроилась?

— Прекрасно, спасибо, сэр, — ответила она, потупив глаза, потому что была смущена оттого, что кто-то назвал ее симпатичной, так как сама себя она такой не считала.

— Миссис Мэйкпис говорит мне, что ты умная девочка, не только симпатичная, — сказал он, взяв ее за подбородок и подняв ее лицо вверх. — Хорошо читаешь, мягко обращаешься с остальными, первоклассно чистишь картошку. Столько талантов! Ноше кажется, ты не веришь в то, что ты симпатичная.

— Нет, сэр, — прошептала она.

— Ну, ты не права, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Красота идет изнутри, и я чувствую, что в тебе это есть. Еще пару лет, и ты немного приобретешь формы и будешь великолепной.

Его голос был таким ровным и густым, что она не могла не улыбнуться ему.

— Ну вот и хорошо, — фыркнул он. — Такая улыбка растопит сердце любого. Ну, зайди ко мне в кабинет на минуту, и мы поговорим о твоих уроках.

Он сел за письменный стол и усадил Адель рядом с собой. Затем взял книгу с полки и попросил ее прочитать отрывок. Это была «Мельница на ручье», которую Адель читала незадолго до смерти Памелы. Ей нравилась эта книга, и, вероятно, именно поэтому она перестала нервничать и читала хорошо.

— Отлично, — сказал он. — У нас здесь немного таких способных детей, как ты. А теперь расскажи мне, что ты учила в школе до того, как попала сюда.

С ним было так легко разговаривать, и она невольно начала рассказывать больше, чем он просил. О том, как она любит читать, что она лучше всех в классе справлялась с арифметикой, но история была для нее скучной, а география лично ей казалась бесполезным предметом.

— Но возможно, однажды ты будешь путешествовать, — сказал он с улыбкой. — Как же ты сможешь решить, в какую страну хочешь поехать, если не изучишь все страны?

— Это замечательно, — сказала она робко. — Но я боюсь, что отстану от школьной программы.

— Миссис Мэйкпис — не учительница, — сказал он с легким упреком. — И, к несчастью, многие дети здесь не способны учиться так быстро, как ты, Адель, и многие из них не остаются здесь надолго. Мы всегда придерживались основ знаний: чтение, письмо, арифметика и правописание, поскольку именно это — самое нужное для всех. И все же, когда к нам попадает ребенок, который может выучить больше, я с удовольствием помогаю.

В последующие дни после приезда мистера Мэйкписа Адель буквально летала. Она потеряла интерес к наблюдению за его женой и перестала слушать постоянное нытье Берил о том, как ее дурачат. Впервые в своей жизни она чувствовала себя особенной и была благодарна за это мистеру Мэйкпису.

На второй день его пребывания дома он позвал Адель из сада, где она помогала пропалывать сорняки, и дал ей тест по арифметике. Когда она закончила, он проверил и похвалил ее за то, что она правильно решила все задачи, потом дал ей «Историю о двух городах» Чарльза Диккенса, чтобы она прочитала за выходные, и сказал, что они обсудят книгу в следующий понедельник.

Когда Адель углубилась в книгу, она начала представлять, что Чарльз Дарни — это мистер Мэйкпис, и книга стала для нее еще более важной и значительной. К довершению ее счастья в выходные миссис Мэйкпис освободила ее почти от всех домашних да, и пока остальные дети работали, а малыши играли в саду, она свернулась на кушетке в комнате для игр, углубившись в драму о Французской революции.

Она закончила читать книгу в воскресенье поздно вечером, и когда пошла ложиться спать, то увидела, что Берил не спит, она была напряжена и демонстрировала свое неодобрение.

— Ты не первая девочка, с которой он возится, — сказала Берил язвительно. — Он это делает, а потом, когда ему надоедает, отсылает их.

Адель была не в настроении разговаривать с Берил. Та всегда на что-то жаловалась, и она подумала, что девочку мучает зависть.

— Он не отошлет меня, — возразила она уверенным тоном. — Я ему нравлюсь.

Глава пятая

Мистер Мэйкпис вынул изо рта трубку, которую зажигал.

— Сколько времени ты уже у нас, Адель? — спросил он.

Он давал ей урок географии в классной комнате. Комната мало походила на классы, к которым привыкла Адель, она была очень маленькой, там стоял только один старый длинный стол, несколько стульев и на подоконнике лежала стопка книг с растрепанными обложками. Единственным указанием на назначение комнаты была доска, к которой в настоящий момент была приколота карта мира. Мистер Мэйкпис показывал на ней разные страны, а Адель должна была писать их названия и столицы.

Любой, заглянув в комнату, подумал бы, что она наказана, потому что это было солнечное весеннее утро и все остальные дети играли в саду. Но хотя звуки их голосов долетали через открытое окно, у Адель не было желания быть с ними. Она была более чем рада получить еще один урок от своего учителя.

— Уже больше месяца, сэр, — ответила она.

— Ты счастлива здесь?

Ее слегка поразил этот вопрос. У взрослых не было привычки спрашивать ее о таких вещах.

— Да, сэр, — сказала она радостно.

Мистер Мэйкпис облокотился о подоконник, и аромат табака из его трубки заглушил запах свежескошенной травы, который только что доносился через окно. На нем сегодня была белая рубашка с открытым воротом и серые фланелевые брюки, и хотя он не выглядел таким внушительным, каким казался в темном костюме, зато казался более доступным.

— Только «да»! Ты не объяснишь, отчего ты здесь счастлива, или есть какие-то «но»? — спросил он с насмешкой.

Адель нахмурилась в недоумении, и от этого он рассмеялся.

— Ну, ты могла сказать: «Да, я здесь счастлива, но я все еще ненавижу географию», — сказал он, махнув на нее своей трубкой.

— Но я уже ее не ненавижу, — сказала она быстро. — С тех пор, как вы начали учить меня.

— Означает ли это, что ты счастлива здесь из-за меня?

Адель знала, что это так, она обожала его и жила ради этих уроков, которые он давал специально для нее. Но ей не хотелось признаваться в этом: с раннего детства она усвоила, что более безопасно не проявлять свои подлинные чувства.

— Из-за всего, — уклончиво сказала она. — Мне нравится дом, другие дети, сад.

— А я? — прервал он.

— Да, — сказала она робко. — И вы.

— Это хорошо, — произнес мистер Мэйкпис, вставая со стула и подходя к ней. — Потому что ты с каждым днем становишься для меня все более особенной, — сказал он и поцеловал ее в макушку.

Адель захлестнула волна чистой радости. Она обожала его почти с первого момента их встречи, ловила каждое его слово и была грустной в те дни, когда он уезжал из дому. Но она никогда не ожидала, что он будет чувствовать нечто подобное к ней. Она была некрасивой и скучной девочкой, обреченной на то, чтобы стоять в стороне.

— Тебе приятно, что ты для меня особенная? — спросил он, опускаясь на колени перед ее стулом и обнимая ее.

Его голос был низким и нежным. Запах его лавандового масла для волос, табака из его трубки и пальцы, нежно ласкавшие ее бок, чуть не свели ее с ума.

— Да, — прошептала она. — Потому что вы тоже для меня особенный.

Мистер Мэйкпис смотрел на нее так внимательно, что она не выдержала и опустила глаза.

— Поцелуй меня, Адель, — сказал он мягко.

Слегка смущенная, она быстро клюнула его в щеку. Но он коснулся рукой ее щек и притянул ее ближе к себе.

— В губы, — прошептал он. — Именно так делают люди, которые любят друг друга.

Адель была настолько взволнована его словами, что обвила руками его шею и охотно поцеловала, но его усы пощекотали ей губы, отчего она рассмеялась и вырвалась.

— Ты считаешь меня смешным? — спросил он.

Его темные глаза просверлили ее, и лицо стало строгим.

— Нет, просто ваши усы колючие, — сказала она поспешно.

Он встал с колен, и Адель испугалась, что обидела его, но, к ее удивлению, он поставил ее на ноги, затем снова сел и притянул ее к себе на колени.

— Значит, если я сбрею их, ты попробуешь снова? — спросил он.

Ее чуть укололо беспокойство. Она хотела, чтобы ее приласкали, но мистер Мэйкпис делал это неправильно. Он очень крепко прижимал ее к себе одной рукой, а другая его рука лежала на ее бедре.

— Сейчас я должна идти, пора помогать готовить чай, — сказала она, пытаясь вывернуться.

— Нет, еще не пора, — сказал он, снова притягивая ее к себе. — Миссис Мэйкпис поехала в город, как всегда в пятницу после обеда. Знаешь, мы не начнем пить чай, пока она не вернется. У нас еще есть масса времени. Разве ты не хочешь быть моей особенной девочкой и немного приласкаться?

Он выглядел обиженным, и его большие карие глаза стали такими печальными, что Адель была вынуждена обнять его руками за шею и крепко прижаться к нему.

— Вот так лучше, — пробормотал он ей в шею. — Я думаю о тебе как о моей маленькой особенной девочке. Мне нужно обнимать тебя.


Позже, в тот же день, Адель сидела на табурете в ванной и вытирала малышку Мери, пока Берил мыла Сьюзен и Джона в воде, оставшейся после купания Мери. Эту часть дня Адель любила больше всего. Мери была упитанным и спокойным ребенком и с радостью реагировала на щекотание и игры. Сьюзен и Джон тоже были веселыми детьми, они были счастливы, что просто сидят в ванне, смеются и брызгают друг на друга. Берил всегда была здесь менее колючей и менее напряженной, и Адель предположила, что это потому, что миссис Мэйкпис никогда не приходила посмотреть, что они делают с младшими детьми.

Адель хотела по-настоящему подружиться с Берил. Это было естественно, у них была разница в возрасте всего лишь в год, и они много времени проводили вместе. Но Берил никогда не начинала разговор, она вообще почти никогда не смеялась и, казалось, ушла в свой собственный мир.

Не помогало и то, что миссис Мэйкпис всегда находила, за что ее ругать. Адель часто видела Берил ошеломленной и потерянной, она оживлялась, только когда возилась с малышами.

— У тебя шея сзади немного обгорела, — сказала Адель, замета раздраженное красное пятно, когда девочка наклонилась над ванной. — Там болит?

— Да, очень, — сделала гримасу Берил, дотронувшись до обожженного места рукой. — Я сказала миссис Мэйкпис, но она велела мне перестать жаловаться.

— Она не проявит интереса, пока у тебя не начнут отпадать ноги, — сочувственно сказала Адель. — Но в буфете есть немного лосьона из каламина, я вчера видела. Он облегчит боль. Я вотру его тебе, когда мы уложим этих троих.

Худое лицо Берил расплылось в широкой улыбке благодарности.

— Спасибо. Вот чего здесь мне больше всего не хватает. Моя мама всегда замечала такие вещи, как солнечный ожог или счесанные колени. А твоя?

Адель покачала головой.

— Нет? — воскликнула Берил в шоке. — А папа?

— Он не заметил бы, даже если бы я загорелась, — сказала Адель. — Он даже не взглянул на меня с того момента, как маму отвезли в больницу.

Месяц назад эту информацию нельзя было бы вырвать у нее даже под пыткой, но Адель была больше заинтересована в том, чтобы поддержать разговор, чем сохранить свою преданность человеку, который не хотел ее видеть.

— А какой твой папа?

— Ничего, когда не пьет, — сказала с тоской Берил. — Поэтому нас забрали, когда мама заболела. Он ушел в запой.

— А что это? — спросила Адель.

Берил пожала плечами.

— Пил все время, не приходил домой и все такое.

Адель хотела задать конкретный вопрос об отце Берил, но не знала, как подойти.

— А твой отец… — она на мгновение заколебалась. — Ну, он ласковый с тобой?

Берил сморщила лоб.

— То есть? Значит, обнимает ли меня и все такое?

Адель кивнула.

— Да, все время. Даже еще больше, когда выпьет.

Разговор внезапно прервался, когда Сьюзен попало в глаза мыло и она расплакалась. К тому времени как старшие девочки вымыли мыло из глаз, вытерли девочку и надели на нее ночную рубашку, Адель не придумала, как снова возобновить разговор.

Она хотела узнать на самом деле, целовал ли папа Берил когда-нибудь ее в губы. Мистер Мэйкпис снова сделал это с ней, после того как долгое время ласкал ее. У нее по коже пробежали мурашки, и это смутило ее. Она почувствовала почти облегчение, когда время урока подошло к концу, но при этом она боялась, что он перестанет любить ее, если она не захочет снова поцеловать его.

Адель подумала, что если бы знала, как на самом деле настоящие отцы ведут себя по отношению к дочерям, у нее не было бы этого странного чувства по отношению к мистеру Мэйкпису. О Джиме Талботе думать было нечего, она не помнила, чтобы он целовал или обнимал ее, даже когда она была маленькой, хотя помнила, как он подбрасывал Памелу в воздух, чтобы она смеялась.

У кого она могла узнать, как ведут себя обычные отцы? В этом месте не было никого, кто жил бы в семье, которую можно было бы назвать нормальной, во всяком случае, в такой семье, о которых она читала в книгах. Даже в книгах было не совсем ясно. Дочери всегда подбегали к отцам, они обнимались и целовались, и она всегда предполагала, что это было так, как она видела, когда мистер Паттерсон здоровался с детьми. Но в любом случае было бессмысленно сравнивать мистера Паттерсона с мистером Мэйкписом. Мистер Паттерсон работал на железной дороге; он был грубым, жестким человеком, совсем не таким, какими бывают учителя.


Через две недели, во время чаепития, в «Пихты» поступила еще одна девочка, по имени Руби Джонстон. Ей было десять лет, столько же, сколько Фриде. Она выглядела больной, была очень худой и бледной, ее одежда была на несколько размеров больше, чем нужно, и кто-то отрезал ее каштановые волосы так, что осталось не больше дюйма длины. Она выглядела сильно испуганной, когда миссис Мэйкпис завела ее в кухню и она увидела всех детей, сидевших вокруг стола. Адель было очень жаль ее, потому что она вспомнила, как чувствовала себя в первый день.

— Адель, тебе придется переехать в комнату на чердаке, чтобы уступить место Руби, — сказала миссис Мэйкпис, после того как представила всех детей.

Адель взглянула на Берил и увидела, что той было неприятно слышать эти слова. Адель догадалась, что она думает, будто теперь вся ответственность за Мери ляжет на нее, когда малышка будет просыпаться по ночам. Адель тоже была не рада перемене. Она не хотела быть одна в комнате наверху.

Это была неопрятная крошечная комната, которая оставалась нежилой в течение многих лет. Сюда часто залетали птицы из-за щелей в карнизе дома. Стены были покрыты пятнами, на полу лежали сырые голые доски, и, кроме того, в этой верхней комнате не было электричества.

Адель, безусловно, не считала, что Берил и Фрида были хорошей компанией, они были скучными и глуповатыми и боялись даже собственной тени, но она уже привыкла к их обществу. Если она просыпалась ночью, их присутствие успокаивало ее. Но если не считать этого, Адель боялась, что пребывание в собственной комнате еще больше отличит ее от остальных детей.

Она и так отличалась, потому что была самой старшей и, кроме этого, были еще частные уроки. Никто никогда ничего о них не говорил, но, вероятно, лишь потому, что они рассматривали это как какое-то наказание, а не как привилегию. И все же время, проведенное отдельно от других детей, заставляло ее чувствовать свою изоляцию.

Мистер Мэйкпис сейчас на каждом уроке хотел целовать и ласкать ее, и иногда он вообще ничему ее не учил.

Раньше Адель думала о его объятиях как о райском счастье. Но теперь, когда ее мечта сбылась, она уже не хотела этого.

Жуткое чувство, которое возникло у нее в первый раз, теперь не покидало ее никогда. Когда он гладил ее по рукам и ногам, проводил пальцами по волосам и крепко сжимал в объятиях у себя на коленях, единственное, о чем она думала, — что все это неправильно. Но она не знала почему и не знала, как положить этому конец.

Он говорил, что ему нужно было ее трогать, потому что он любит ее и потому что она особенная девочка. Он говорил, что никогда не чувствовал ничего подобного к другим детям, которые поступали в «Пихты». Поэтому, если бы она сказала, что ей не нравится это, наверняка это было бы то же самое, как сказать, что она не любит его.

— Адель!

Адель вздрогнула от звука голоса миссис Мэйкпис. Она была так поглощена своими переживаниями, что не заметила, как остальные закончили пить чай и что к ней обращаются.

— Извините, вы что-то сказали? — спросила она виновато.

— Да, несколько раз, — отрезала женщина. — Ты можешь отвести Руби наверх, показать ей, где она будет спать, и налить ей ванну, — сказала она. — Найди ей чистую рубашку и какую-нибудь одежду, которая ей подойдет. А потом отправляйся стелить постель на чердаке. Сегодня Фрида может помочь Берил уложить малышей.

Адель ощущала, что Руби была еще более перепуганной, когда они вышли из кухни, и ей стало стыдно, что она не приняла ее теплее.

— Откуда ты приехала? — спросила она, пытаясь сгладить ситуацию. — Из Лондона, как и я?

— Из Дептфорда, — ответила Руби тихим голосом.

Адель кивнула. Она знала, что это место было в Южном Лондоне, но не знала, на что оно похоже.

— Твоя мама больна?

— Она умерла, — отрубила девочка.

Адель не нашлась что сказать, она знала, что взрослые всегда говорят, что сожалеют об этом, но что-то в тоне Руби подсказало ей, что это было бы неуместно.

— Ну, здесь тебе будет хорошо, — произнесла она, решив сказать что-то похожее на то, что говорила ей Берил в первый вечер. — Миссис Мэйкпис не бьет нас вообще, и другие дети хорошие.

Она наполнила ванну и, пока наливалась вода, попросила девочку снять одежду и положить в корзину для белья. Руби сделала, что ей велели, причем слишком быстро, будто боялась, что ее накажут. Когда Адель увидела на ее теле множество синяков и следов от ударов, и новых и старых, ее захлестнула огромная волна сочувствия.

— После ванны можешь помочь мне выбрать тебе новую одежду, если хочешь, — сказала она, боясь говорить что-либо про синяки. — Там в шкафу масса красивых вещей.

У Руби чуть шевельнулись губы, будто она хотела улыбнуться, но забыла, как это делается. Хотя она была очень худой и бледной, у нее были красивые серые глаза и очень длинные ресницы. Когда ее волосы отрастут, она, вероятно, будет очень красивой.

— Ты здесь самая старшая? — спросила она.

— Да, но я старше только на год, — ответила Адель, очень довольная, что Руби, кажется, уже не так боится. — Но ты увидишь, что Берил считает, что самая главная она, потому что она была старшей очень долго, пока я не приехала.

— Она на меня странно посмотрела, — сказала Руби и нахмурилась. — Она будет со мной плохо обращаться?

— Кто, Берил? — Адель хихикнула. — Она ни с кем не в состоянии плохо обращаться, она слишком похожа на пугливую кошку. Здесь никто не будет с тобой плохо обращаться, Руби. А если будут, скажешь мне.

Руби осторожно залезла в ванну, причем в ее глазах снова вспыхнул огонек страха, и Адель догадалась, что она не привыкла к настоящей ванне. Голая, она была такой худой, что Адель могла видеть все ее косточки, и ей было интересно, будет ли миссис Мэйкпис давать ей дополнительную еду, чтобы откормить ее.

Адель болтала о всякой чепухе, пока девочка купалась. Она рассказала ей понемногу о каждом из детей и кое-что об их домашних обязанностях. Потом, когда она почувствовала, что Руби стало более комфортно с ней, спросила, кто так коротко постриг ее волосы.

— Тетя Энн, — сказала Руби с глубоким вздохом. — Она на самом деле не тетя, просто женщина, с которой папа трахался. Она сказала, что это единственный способ избавиться от вшей, которые у меня были. Но это не настоящая причина, она просто ненавидела меня.

Адель резко села на стул, шокированная, что десятилетний ребенок так запросто произносит слово «трахался». Адель изредка слышала, как большие девочки иногда использовали это выражение, и примерно знала, что оно означает. Это было то, зачем мужчины ходили к проституткам. Но она не собиралась говорить об этом Руби, тем более после того, как эта женщина так плохо с ней обошлась.

— Они скоро отрастут, дорогая, — ласково сказала она. — И эти синяки тоже сойдут. Я почувствовала себя лучше, когда попала сюда, и ты тоже будешь так чувствовать через день-два.

— Ты думала, что до тебя никому на свете нет дела? — спросила Руби, и ее серые глаза были полны боли.

Адель кивнула. У нее сжалось горло, потому что ей было очень жаль девочку.

— Но здесь мы заботимся друг о друге, — сказала она. — Здесь безопасно, никто не причинит нам боли.

Позже, вечером, Адель лежала в кровати на чердаке и думала о Руби. В свете того, что новенькая девочка рассказала ей потом, она уже не думала, что у нее есть какие-то причины возражать против того, что она одна в комнате. Старая железная кровать немного скрипела, а матрац был комковатым, но она лежала в чистой постели, с лестничного пролета внизу шел свет, она не была голодной, и у нее ничего не болело.

Руби рассказала ей, что отец оставил ее с тетей Энн и ее четырьмя детьми в их комнате в подвальном помещении и ушел искать работу. Руби сказала ей, что не знает, почему тетя Энн вдруг стала так плохо обращаться с ней, но она думала, это потому, что папа не посылал ей денег. Какова бы ни была причина, она заперла Руби в подвале с углем, который находился снаружи за входной дверью и спускался под мостовую на улице. Она сказала, что там был адский холод и темнота, и по ночам она лежала на нескольких мешках, которые там были, и укрывалась старым пальто. Каждое утро тетя Энн вытаскивала ее оттуда, чтобы она ждала почтальона. Когда от отца ничего не было, она била Руби, потом снова закрывала ее в подвал, дав ей лишь несколько кусков хлеба и чашку воды.

Руби не знала точно, сколько времени она там провела, но сказала, что отец ушел в первых числах февраля и тетя Энн начала закрывать ее в подвале недели через три после этого. Похоже, школьная учительница и соседи думали, не видя ее, что отец вернулся и забрал ее. Девочку нашли и освободили только потому, что в подвал зашел газовщик, чтобы обнулить счетчик, и услышал, как она плачет. Он вызвал полицию.

Адель тошнило, когда Руби рассказывала ей об этом. Некоторые следы на ее теле были ожогами от сигарет. Она сказала, что тетя Энн силой усаживала ее на стул и, в уверенности, что Руби знает, где ее отец, жгла ее, пытаясь добиться от нее признания.

— Но я не знала и думала, что умру в этом подвале, — рассказывала Руби, и у нее по щекам текли слезы. — Я молилась, чтобы папа вернулся за мной, но тетя Энн однажды сказала, что мужчины и гроша не дают за своих детей, все, что они хотели, это вставить одно место в женщину, а как только женщина оказывалась в интересном положении, они смывались. Я предполагаю, что она была права.

Адель пыталась скрыть свой шок от грубых слов, которые употребляла Руби, и удивление, что десятилетняя девочка, похоже, знала намного больше о том, что происходило между мужчинами и женщинами, чем она. Адель знала, что грубое слово «трахать» было частью семейной жизни и делания детей, но выразительные слова Руби заставили звучать это так некрасиво.

И все-таки после ужасного рассказа Руби Адель почувствовала себя счастливой. С тех пор как мать увезли, она не провела ни одной ночи в холоде и голоде. Доктор достаточно позаботился о том, чтобы ее взяли в приличный дом, и у нее был мистер Мэйкпис, который любил ее. Она чувствовала, что должна быть по-настоящему счастлива: ведь она могла кончить где-то с кем-то таким, как тетя Энн.


Через несколько дней после приезда Руби мистер Мэйкпис снова уехал по делам. Поскольку он всегда ел в гостиной и часто уезжал на своей черной машине по утрам, Адель даже не вспомнила о нем до второй половины дня, когда пришло время урока.

— Сэр вернется вовремя на урок? — спросила она у миссис Мэйкпис.

— Нет, не вернется, — отрезала женщина. — Он уехал на некоторое время. Но ты можешь помочь младшим детям с чтением и письмом.

— Сегодня? — спросила Адель.

— Сегодня и каждый день, пока я не распоряжусь иначе, — последовал резкий ответ. — Поэтому не стой без дела и не глазей на меня. Если ты такая умная, как утверждает мой муж, ты должна будешь отлично справиться. Сначала возьми группу средних, а старшие дети будут делать для меня кое-какие дела.

Группой «средних» были шести-, восьмилетние Фрэнк, Лиззи, Берти, Колин и Дженис. Хотя все они любили, когда им читали истории, никто из них сам хорошо не читал. По сути, шестилетний Фрэнк даже плохо знал буквы алфавита, а когда Адель несколько раз пыталась учить его, когда была возможность, он отказывался даже попробовать.

Адель собиралась обратить внимание женщины на то, что ей будет трудно, если Фрэнк будет в классе с остальными, но она ощутила, что миссис Мэйкпис так и ждет какого-то протеста. У нее было слегка насмешливое выражение на лице, как всегда, когда она что-то замышляла. Когда она была в таком настроении, одно неверно сказанное слово означало скандал. Поэтому Адель ничего не сказала и вышла в сад, чтобы собрать пятерых детей.

Урок прошел намного лучше, чем она ожидала, но лишь потому, что она подкупила детей, сказав, что если каждый по очереди прочитает абзац из книги, а потом очень старательно перепишет из нее шесть строчек, пока она будет помогать Фрэнку, то она всем им почитает историю.

Миссис Мэйкпис зашла в класс, когда они как раз занимались письмом. Она несколько секунд стояла и наблюдала, а Адель помогала Фрэнку писать простые слова из трех букв. Вероятно, она впечатлилась тем, что все дети работают, потому что вскоре повернулась на каблуках и ушла, не сказав ни слова.

Со старшей группой вообще не было проблем: им надоедало долго оставаться в саду и они были рады чем-то заняться. Даже Джек, который был слегка отставшим и читал не лучше среднего семилетнего ребенка, хотел попытаться. Для урока письма Адель мелом написала на доске предложения, пропустив прилагательные, и велела им вставить собственные.

Ей пришлось подавить смешок, когда она прочитала одну из попыток Джека. Это был большой, неуклюжий мальчик с влажным ртом и торчащими ушами, такой бестолковый, что обычно не доставлял никаких хлопот. Но это ее по-настоящему рассмешило.

Она дала детям предложение: «Был… день, поэтому миссис Мэйкпис вывесила белье в саду».

Остальные вставили «чудесный», «хороший» или «ветреный», но Джек вставил «чертов».

— Почему чертов, Джек? — спросила Адель, изо всех сил стараясь сделать серьезное лицо.

— Мама всегда говорила: чертов день стирки — каждый понедельник, — ответил он.

Потом она прочитала им первую главу «Острова сокровищ», а когда прозвенел звонок к чаю, она была очень довольна собой, потому что оба урока прошли так хорошо.


Этот первый день был единственным, когда Адель удалось привлечь внимание класса. По мере того как дни шли, их поведение становилось все хуже. К концу недели все они шумно резвились во время урока, и Адель получила взбучку от миссис Мэйкпис за то, что они так шумят.

И вдруг Адель оказалась без друзей, потому что все дети посчитали ее шпионкой миссис Мэйкпис и исключили из своих игр и разговоров. Даже младшие дети держались на расстоянии. Ложась в постель на чердаке, она слышала, как девочки болтают и смеются вместе, и чувствовала, что они смеются над ней. В довершение ко всему миссис Мэйкпис относилась к ней сейчас с сарказмом и на любые вопросы отвечала: «Ты же у нас умная, сама разберись». Медленно прошло целых четыре недели, и Адель чувствовала себя все более несчастной и одинокой. Иногда она боялась, что мистер Мэйкпис уехал навсегда, потому что его жена оказалась такой злой, и Адель чувствовала, что она просто умрет, если он не возвратится.

Однажды утром, когда она чистила картошку на обед, во дворе раздался звук его подъезжающей машины. Конечно, она не осмелилась выбежать к нему, но ее сердце застучало, и она бросилась к окну посмотреть на него.

Адель подумала, что он выглядит красивым, как кинозвезда, в своем темно-сером костюме и фетровой шляпе; его лицо загорело от солнца. Он увидел ее в окне и улыбнулся, при этом его зубы сверкнули ослепительной белизной.

Миссис Мэйкпис подала детям обед, предупредив их, чтобы они хорошо вели себя в ее отсутствие, и забрала свою тарелку и тарелку мужа в гостиную. Она снова появилась через час, как раз когда Адель заканчивала мыть посуду. Остальные дети убежали играть во дворе, а Берил катала Мери в коляске, пытаясь укачать.

— После того как закончишь, иди в классную комнату, мой муж хочет поговорить с тобой, — сказала резко миссис Мэйкпис, с шумом ставя поднос, нагруженный грязной посудой и стаканами.

Адель лишь кивнула. Мрачного выражения на лице женщины было достаточно, чтобы понять, что что-то расстроило ее.

Когда Адель в конце концов пришла в классную комнату, мистер Мэйкпис сидел на подоконнике и курил трубку. Она кинулась к нему и обняла его.

— Вас не было так долго, и без вас так ужасно! — выпалила она.

Он мягко рассмеялся.

— Мне нужно уезжать почаще, если меня так встречают, когда я возвращаюсь, — сказал он.

— Я так скучала по вам, — сказала Адель, расплакавшись, и начала рассказывать, что она ничему не смогла научить малышей и что у нее во всем доме нет ни одного друга.

Он пересел на стул и притянул ее к себе на колено.

— Я уверен, что это не было так уж плохо, — сказал он, вытирая ей глаза платочком.

— Было, было, — настаивала она. — Это было невыносимо.

Он прижал ее к себе и раскачивал в своих объятиях.

— Я тоже скучал по тебе, — сказал он. — Но мне иногда нужно уезжать, этого требуют мои дела.

Когда он начал целовать и гладить ее, Адель была так счастлива, что он снова с ней, что уже не возражала, как раньше. Он сказал, что ему хотелось бы взять ее с собой, и, может быть, когда она будет немного старше, он сможет это сделать.


Берил поджидала в коридоре, когда Адель через час вышла из классной комнаты.

— Учительская собачка, — злобно прошипела на нее Берил.

— Тебе просто завидно, — возразила Адель. — Что я могу поделать, если он меня любит, потому что я единственная из всех, кто хочет чему-то научиться.

— Он тебя не за это любит, — отрезала в ответ Берил, и ее маленькое личико было полно злобы. — Он любит всех, кто позволяет ему засунуть руку себе в трусы.

Адель остановилась как вкопанная, в шоке от того, что сказала младшая девочка.

— Так гадко говорить, — охнула она.

— Он сам гадкий, — пожала плечами Берил. — Он подъезжает ко всем старшим девочкам, Джулия из-за этого сбежала.

Адель прошла мимо нее, задрав нос. Она не поверила Берил и не собиралась доставить ей удовольствие, показав, что расстроена.

Но пока она помогала миссис Мэйкпис готовить чай, намазывая маргарин на хлеб и расставляя на столе чашки и тарелки, она все еще размышляла над словами Берил.

Адель вспомнила, что вскоре после того, как она приехала в «Пихты», миссис Мэйкпис отчитывала нескольких детей, потому что они сказали, что девочка по имени Джулия убежала. Миссис Мэйкпис сказала, что они говорят чепуху и что Джулия вовсе не убежала, а уехала, потому что ей было четырнадцать лет и она была достаточно взрослой, чтобы получить работу.

Адель была совершенно уверена, что Берил состряпала свою версию о Джулии с помощью Руби. У новой девочки были грязные мысли, она всегда говорила мерзости, и Берил смотрела ей в рот.

— Что, Господи помилуй, с тобой происходит?

Адель подпрыгнула от сердитого голоса миссис Мэйкпис.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Ты только посмотри, какой слой маргарина ты намазала на этот кусок хлеба, — сказала она, угрожающе замахав на Адель столовой ложкой.

Адель взглянула и увидела, что намазала столько маргарина, что было бы достаточно на несколько кусков.

— Извините, — сказала она. — Я задумалась.

— Тогда перестань думать, — рявкнула женщина. — Для девочек в твоем положении думать вредно. Тебе нужно научиться работать и делать это быстро, вот и все.


В ту ночь Адель, вздрогнув, проснулась, услышав скрип на лестнице, ведущей на чердак. Она села на кровати и посмотрела на дверь, но ничего не увидела, потому что свет на лестничном пролете внизу был выключен.

Лестница снова скрипнула, и вдруг она увидела в дверном проеме большую темную фигуру. Она собиралась закричать, но вдруг почувствовала знакомый запах лавандового масла.

— Это вы, сэр? — прошептала она.

— Да, моя радость, — прошептал он в ответ. — Тише, пожалуйста, мы же не хотим всех разбудить.

— Что-то случилось? — спросила Адель, когда он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Нет, я просто хотел побыть с тобой, — ответил он.

Когда ее глаза привыкли к темноте, она разглядела, что он в пижаме; он сел на кровать рядом с ней, и кровать скрипнула.

— Ты украла мое сердце, Адель, — сказал он, взяв ее руку и потирая в своих. — Я могу думать только о тебе.

Адель не знала, что сказать. Он тоже украл ее сердце, но ей казалось неправильным, что он пробрался в темноте, чтобы говорить о таких вещах.

— Можно мне лечь рядом с тобой? — спросил он. — Я просто хочу обнять тебя.

Адель подвинулась, но кровать была очень узкой, и места для него было мало.

— Вы не должны быть здесь, — осмелилась сказать она, занервничав, потому что вдруг снова подумала о том, что сказала Берил.

— Почему, моя дорогая? — сказал он, обхватывая ее руками. — Разве ты никогда не забиралась к папе в постель, чтобы приласкаться?

— Нет, — сказала она. — Мне не разрешали.

— Но тебе ведь хотелось?

Адель вспомнила, что Памела часто забиралась в постель к родителям, особенно когда плохо себя чувствовала. Адель всегда завидовала ей. Она сама пыталась сделать это несколько раз, когда ей было пять или шесть лет, но мать всегда велела ей возвращаться к себе в постель.

— Да, мне хотелось, — призналась она. — Но с вами — это другое.

— Но почему? — сказал он, целуя ее в лоб. — Я люблю тебя, как любил бы свою родную дочь.

Все было правильно, и она расслабилась на его груди, а пока он держал ее близко, от тепла и спокойствия его рук у нее начали слипаться глаза.

Когда Адель проснулась, то обнаружила, что одна в постели и первые лучи солнца как раз пробиваются через окно. На мгновение она подумала, что он ей просто приснился, но, повернув лицо к подушке, она почувствовала запах лавандового масла и поняла, что это был не сон.

Позже в тот же день на уроке вместе с другими старшими детьми он улыбнулся ей какой-то заговорщической улыбкой, а когда урок был окончен, попросил ее остаться в классе на минутку.

Когда остальные ушли, он подошел к ней и нежно погладил по голове.

— Ты уснула, прежде чем я смог объяснить, зачем пришел, — сказал он. — Видишь ли, я не могу продолжать наши частные уроки.

— Почему? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Мне нужно проводить больше времени с другими детьми.

По спине Адель пробежал холодок. Ей хотелось спросить, означает ли это, что она уже не особенная для него, но она не осмелилась.

— Не смотри так, — сказал он. — Что я могу сделать? Другим нужна моя помощь больше, чем тебе.

Ее глаза наполнились слезами, он протянул руку и вытер слезинку большим пальцем.

— Это не означает, что ты стала мне безразлична. Нам просто нужно найти другой способ, как иногда проводить время вместе.

У нее подпрыгнуло сердце, она провела рукавом по влажным глазам и улыбнулась.

— Вот так-то лучше, — он мягко рассмеялся. — Это будет нашим маленьким секретом. Но ты не должна никому рассказывать! Обещаешь мне?

Адель кивнула. Она снова была счастлива.

— Умница, — сказал он. — Теперь иди, мы увидимся позже.


В последующие дни у Адель стало еще больше поводов для беспокойства, потому что в «Пихтах» все перевернулось. До того как мистер Мэйкпис уезжал, в доме не было принято расписание или строгий порядок, миссис Мэйкпис всегда говорила детям за завтраком, какие дела она поручает им на день. Это был гибкий порядок, менявшийся в зависимости от погоды, ее настроения и от того, был ли кто-то в этот день наказан. Она обычно оставалась за столом после завтрака и читала газету, Мери сидела рядом с ней на своем высоком стульчике, а старшие дети уходили выполнять назначенную работу — стирку, мытье ванны или подметание и натирание полов в спальнях.

Теперь в кухне появилось расписание, приколотое к стене, и каждый ребенок старше пяти лет должен был каждый день ходить на уроки. Миссис Мэйкпис злобно сказала, что все они лентяи, никуда не годные, и что давно пора им понять, что они здесь не на каникулах. Она сказала, что любое плохое поведение во время уроков или невыполнение своей работы надлежащим образом будет означать, что детей не будут выпускать в сад поиграть в течение дня.

Средняя группа должна была отправляться на уроки немедленно после завтрака, а в это время старшим, среди которых была и Адель, следовало заниматься уборкой и стиркой. Миссис Мэйкпис уже не сидела у стола со своей газетой, а металась вокруг, как сердитый шмель, кидаясь на каждого, кто, по ее мнению, не старался изо всех сил.

Если малышка Мери или трехлетки Сьюзен или Джон попадались ей под ноги, что-то разбрасывали или шумели, она вспыхивала в гневе, часто орала на них и приводила их этим в ужас.

Обед подавался в двенадцать часов, секунда в секунду, и разговаривать во время еды категорически запрещалось. Во второй половине дня проходили уроки у старшей группы, и мистер Мэйкпис был таким же раздражительным, как и его жена. Адель с трудом верила своим глазам, видя, как жестоко он обращался с Джеком и Фридой, называя их дураками и часто награждая затрещинами просто за то, что они неправильно решали задачи. Он унижал Берил и Руби, когда они читали вслух и спотыкались о трудные слова.

Вторая половина дня казалась Адель бесконечной, потому что уроки планировались в расчете на самых отстающих в группе, все эти вещи она делала несколько лет назад. Иногда мистер Мэйкпис давал ей почитать книгу или предлагал какие-нибудь задачи по математике, но в основном он даже не обращал внимания на ее присутствие в классе.

А она все смотрела в окно, наблюдая, как ветерок шевелит листья на деревьях, и думала, что она сделала не так. Ей казалось, что она сама была в чем-то виновата, хотя и не понимала в чем.

После чая остальным позволяли выйти в сад до самого сна, но миссис Мэйкпис заставляла Адель штопать одежду. Куча носков, нуждавшихся в штопке, и масса рубашек и блуз с оторванными пуговицами, похоже, не кончалась никогда. Адель пришло в голову, что миссис Мэйкпис выкапывает из шкафа старую одежду — просто для того, чтобы заставить ее работать.

Все это очень напоминало ситуацию в ее семье. Миссис Мэйкпис никогда не говорила с ней прямо, просто вываливала перед ней вещи или рявкала, отдавая приказ. Поэтому Адель делала точно то же, что делала дома, никогда не возражая, и сдерживала слезы, пока не оставалась одна в комнате.

Однажды поздно вечером, когда она все еще плакала, мистер Мэйкпис снова пробрался к ней в комнату. Она не увидела, что он зашел, и вздрогнула, когда он очутился рядом с ней.

— В чем дело, моя дорогая? — спросил он.

— Все это так ужасно, — плакала она. — Я больше не могу это выносить.

Он снова забрался к ней в кровать и раскачивал ее в своих объятиях.

— Это все я виноват, — сказал он. — Моя жена ревнует, потому что она догадалась, как сильно я тебя люблю. Мне нужно притворяться, что я отношусь к тебе так же, как и к другим. Прости меня.

Убаюканная его объятиями, она уснула, а когда проснулась утром, его не было. Но в тот день она чувствовала себя лучше, потому что он сказал, что однажды заберет ее из «Пихт» и будет воспитывать как собственную дочь.


На той же неделе, утром в субботу, приехала большая черная машина, чтобы отвезти среднюю группу детей на день к морю. Было прекрасное утро, еще стояла легкая дымка, день обещал быть очень жарким, и Адель, наблюдая, как дети возбужденно залезали на заднее сиденье машины, готова была отдать все за то, чтобы быть вместе с ними.

— Везучие маленькие твари, — злобно процедила Руби, стоя рядом с ней. — А кто эта женщина, которая их увозит?

— Кто-то из церкви, — сказала Адель, глядя на полную женщину в розовом платье, которая наклонялась к заднему сиденью и организовывала детей. — Я надеюсь, что никого не укачает, иначе она больше никого не будет брать.

— В любом случае никому не нужны такие большие девочки, как мы, — мрачно сказала Руби. — Мы застрянем здесь, пока нам не исполнится четырнадцать, а потом они прогонят нас и заставят работать на заводе.


Адель почти весь день думала про мистера Мэйкписа, к тому же было слишком жарко, чтобы спать, поэтому она была в восторге, услышав, как он поднимается к ней по лестнице. Но почти тотчас же, как он лег рядом с ней, она почувствовала что-то неладное в его поведении. От него больше пахло выпивкой, чем привычным маслом для волос, а когда она сказала что-то о вылазке младших детей к морю, он закрыл ей рот рукой, чтобы она замолчала.

И похоже, он вообще не хотел говорить с ней и продолжал целовать ее в губы своими влажными губами. Потом он вдруг задрал ее ночную рубашку и попытался потрогать ее интимные места.

— Не нужно, — попросила она, отталкивая его руки. — Это не хорошо.

— Это хорошо, моя дорогая, — сказал он и снова потянулся туда руками. — Так делают люди, которые любят друг друга.

Адель продолжала отталкивать его, но он настаивал, и она по-настоящему испугалась. Слова Берил и рассказы Руби вдруг приобрели новое значение, и она начала плакать.

— Не будь глупышкой, — сказал он и схватил ее за руку, притягивая ее вниз.

Она напряглась, когда он положил ее руку на что-то теплое и твердое, толстое, как ее запястье, и лишь через несколько секунд она поняла, что это. Она видела это только у маленьких мальчиков — мягкие, болтающиеся штуки размером не больше, чем ее большой палец.

— Нет! — крикнула она в отвращении и попыталась вырваться от него.

Но вырваться она не могла, так как была зажата между ним и стеной, и он пытался обхватить ее пальцами эту большую, ужасную вещь.

— Держи его как следует, — сказал он, и его голос был грубым и настойчивым. — Посмотри, какой он твердый и большой. Ему нравится, когда его держат.

Он сжал ее руку в своей и заставил держать его и тереть вверх-вниз.

— Ш-ш-ш, — сказал он, прикрыв свободной рукой ей рот, когда она попыталась закричать. — Миссис Мэйкпис очень рассердится, если ты разбудишь ее, и это наш особенный секрет.

Адель попыталась бороться и оттолкнуть его, но он прижал ее всем телом. Его дыхание становилось все более учащенным и шумным по мере того, как он заставлял ее тереть быстрее, и, что еще хуже, он пытался лечь на нее сверху и раздвинуть ей ноги. Инстинкт подсказал ей, что он собирается сделать, и она начала вырываться еще сильнее.

— Я не сделаю тебе больно, дорогая, — сказал он хрипло. — Я только хочу заняться с тобой любовью. Пожалуйста, разреши мне это сделать.

Адель не помнила себя от ужаса. Ее тошнило от запаха спиртного в его дыхании, он был мокрым от пота, и каждый раз, набрасываясь на нее, он прижимал ее позвоночник к жесткому матрацу. Она хотела закричать, но поняла, что, если миссис Мэйкпис придет, вся вина будет взвалена на нее, поэтому все, что она могла делать, — это извиваться и извиваться, чтобы он не попал своей большой штукой туда, куда хотел.

И как раз тогда, когда ее силы были уже на исходе и она не могла больше сопротивляться, он произнес горлом какой-то звук вроде глубокого стона, и тут же она почувствовала что-то ужасно теплое и липкое на своей руке и животе.

— Слезьте с меня, — удалось ей вымолвить, когда он убрал свою руку с ее рта. — Меня сейчас стошнит.

Он быстро отодвинулся, когда у нее начался приступ тошноты, и выпрыгнул из кровати в одну секунду.

— Быстро в ванную, — сказал он. — Если кто-то придет, я скажу, что услышал, как ты звала.

Адель помчалась вниз по лестнице в ванную, добежав до унитаза как раз вовремя, потому что ее снова затошнило, и на этот раз она выдала все, что съела за день.

Она не знала, сколько времени простояла на коленях перед унитазом, цепляясь за его края, но ей казалось, что прошли часы. Она слышала, как он шептал что-то за дверью, но она сказала, чтобы он уходил. Она все еще ощущала на себе его запах и липкое, как клей, вещество, высыхавшее на ее руках и животе, и от этого ее тошнило снова и снова.

Потом Адель села на пол и прислонилась к холодному кафелю, чувствуя себя слишком опустошенной, чтобы плакать. Ее глаза уже привыкли к темноте, и внутри нее была такая же темнота.

С лестничного пролета не доносилось никаких звуков, и она догадалась, что он вернулся в свою спальню. Она представила, как он ложится рядом с женой, и так сильно его возненавидела, что чувствовала, что могла бы убить его голыми руками.

Потом она полностью вымылась и вернулась к себе в комнату. Но в ту минуту, как она вошла туда, поняла, что не сможет лечь в свою постель. В комнате стоял его запах, и она сомневалась, выветрится ли он когда-нибудь. Он был внизу, и Адель знала, что он снова сделает это, когда подвернется удобный момент. Ей нужно было бежать из этого дома, пока у нее еще была такая возможность.

Она оделась и какое-то время стояла, глядя в окно, боясь выходить в темноту, но еще больше она боялась остаться. У нее не было денег, ей некуда было идти, и она даже не была уверена, что найдет дорогу до Танбридж-Уэлса. Но одной в поле было безопаснее, чем здесь.

Глава шестая

Адель задрожала и доверху застегнула кофту, выбегая по дороге к воротам. На кухонных часах было двадцать минут третьего, когда она складывала в бумажный пакет остатки батона, кусок сыра и два яблока. Задняя дверь скрипнула, когда она открыла ее, выходя, и она испугалась, что могла кого-то разбудить, но, оглянувшись на «Пихты», успокоилась: окна были все еще темными, кроме неясного мерцания ночника на лестничном пролете.

Холодно не было, по сути, ночной воздух был мягким, как в любой летний день, но она догадалась, что дрожит от шока и страха, и, быстро шагая вниз по темной дороге, снова начала плакать.

Как мог сделать с ней такое человек, который говорил, что любит ее? Она не знала, сможет ли когда-нибудь почувствовать себя чистой и вообще кому-нибудь доверять. Но еще хуже было то, что она чувствовала себя виноватой. Ведь она явно должна была насторожиться в тот первый раз, когда он попытался поцеловать ее.

У Адель начался очередной приступ тошноты, и ей пришлось на минуту остановиться и глубоко подышать. В свете того, что только что случилось, она увидела, к чему вела вся эта лесть, все нежности и поцелуи. Если бы ей так отчаянно не хотелось быть для кого-то не безразличной, она, возможно, задалась бы вопросом, почему такой мужчина, как он, выделил такую некрасивую девочку, как она, сделав ее объектом своего внимания и давая ей частные уроки.

Как бы ей ни было жутко идти по узким дорогам, над которыми нависали деревья, она достаточно хорошо видела перед собой, как только ее глаза привыкли к темноте. Большие стволы деревьев казались отвратительными рожами, и она постоянно слышала странные шуршащие звуки в изгороди кустарников. Услышав долгий воющий звук, Адель припустила как ветер, и только потом поняла, что это была корова. И все же ее отвращение, гнев на мистера Мэйкписа и страх находиться одной на темных проселочных дорогах помогли ей сконцентрировать свои мысли. Возвращение в Лондон она не рассматривала как вариант: если она побежит к миссис Паттерсон, то снова окажется в каком-нибудь приюте, и возможно, еще худшем, чем «Пихты». Единственным местом, куда она могла пойти, был Рай, где можно было найти бабушку с дедушкой.

Их адрес, Керлью-коттедж, Винчелси-Бич, рядом с Раем, запечатлелся в ее памяти с тех пор, как она прочла то старое письмо, адресованное матери. Вскоре после того как Адель приехала в «Пихты», она посмотрела на карту в классе, чтобы определить, где находится это место, и увидела, что, если провести черту между Лондоном и Раем, Танбридж-Уэлс как раз посередине. Она даже помнила названия двух городов, находившихся по дороге туда: Ламберхерст и Хоукхерст. Если бы она могла найти дорогу до первого города, то была бы на правильном пути.

Адель, разумеется, знала: нельзя быть уверенной, что они еще живут там и вообще что они еще живы. И если бы они были там, они не обязательно захотели бы ей помочь. Но попытаться стоило. Если же и здесь не повезет, ей придется обратиться в полицию.

Вскоре после восхода солнца Адель дошла до дорожного столба с указателем и когда прочла, что до Ламберхерста осталось только шесть миль, она снова чуть не расплакалась от облегчения.

Незадолго до этого она дошла до перекрестка, и указатель совершенно ее смутил, потому что на нем было написано, что Ламберхерст находится справа, а Танбридж-Уэлс — слева. Она посчитала, что сначала ей придется пройти через Танбридж-Уэлс, и какое-то время стояла у этого столба и думала, куда будет правильнее пойти. В конце концов она рискнула свернуть направо, надеясь на лучшее. Это была одинокая петляющая дорога, вдоль которой почти не было домов, и Адель была убеждена, что до этого ходила кругами.

Пока что ее не обогнала ни одна машина, но она предположила: это потому, что было воскресенье. Она намеревалась спрятаться, если услышит шум приближающейся машины, потому что боялась, что любой взрослый, который увидит ее в темноте, остановит ее и спросит, куда она идет. Она уже не могла доверять взрослым. Любой может оказаться таким же плохим, как мистер Мэйкпис, а если даже нет, то каждый может вернуть ее обратно в «Пихты».

Наступление дня и уверенность, что она идет по правильной дороге, значительно взбодрили Адель, хотя она и начала уставать. Продолжая идти, она решила, что не остановится до полудня, а потом найдет какое-нибудь подходящее место в поле и отдохнет. Она была уверена, что сможет дойти до Рая к вечеру.


Зазвонившие церковные колокола возвестили, что сейчас одиннадцать часов, но Адель уже так устала и у нее так болели ноги, что она едва волочила их. При этом было очень жарко, в небе не виднелось ни облачка, и загородная местность казалась ей слишком большой, дикой и безлюдной.

Она ожидала, что местность будет выглядеть как Хэмпстед-Хис, где она дважды была на пикнике с воскресной школой, — спокойная атмосфера, запах цветов, но достаточное количество людей вокруг, дающее чувство безопасности. А здесь каждое дерево было как лес, внизу все так густо заросло кустарником, что у нее возникло ощущение, что там в засаде лежат злые люди, которые ждут, когда смогут выпрыгнуть и накинуться на нее. Поля выглядели прелестно с большого расстояния, но на самом деле они были полны коровьих лепешек, грязи, мух и жалящих оводов.

Раньше Адель видела дорожку через поля к Ламберхерсту и по утоптанной земле поняла, что это кратчайший путь. Но она порезала ногу о колючую проволоку у изгороди, а на следующем поле, которое она должна была перейти, было полно коров. Увидев ее, они тут же угрожающе двинулись к ней; она побежала что есть духу и нечаянно угодила в скользкую коровью лепешку, и теперь от нее воняло навозом.

С рассвета Адель видела не больше шести человек, и всех на большом расстоянии. Домов тоже почти не было, и хотя идея отдохнуть в пышно-зеленом поле раньше казалась ей привлекательной, она уже не верила, что найдет поле, где было бы безопасно и чисто.

Пару часов назад бумажный пакет разорвался в ее потных руках, поэтому пришлось съесть хлеб, сыр и одно яблоко, хотя она еще не чувствовала голода. Но не успела она поесть, как ее снова стошнило, у нее крутило в животе и болела голова.

Ей хотелось сесть у дороги и выплакать все свое горе, и только отчаянная решимость удержала ее от этого. Адель знала, что впереди еще долгий путь, и начала считать шаги, сказав себе, что когда досчитает до пяти тысяч, то остановится.

Досчитав до трех тысяч, она поняла, что не в состоянии идти дальше, поэтому, увидев проход в поле, где трава выглядела мягкой и не было коровьих лепешек, она зашла в него. Она села и сняла туфли, увидела штопку в пятке носка, от которой вскочил волдырь, и этого было достаточно, чтобы она снова расплакалась. Она свернула кофту, сделав из нее подушку, и легла.

Проснувшись от холода, Адель, к своему ужасу, увидела, что солнце уже начало садиться, и поняла, что, должно быть, проспала много часов. Она попыталась встать, но ее ноги и ступни были обожжены солнцем, руки и лицо тоже, и она так закоченела, что почти не могла двигаться. Она не могла оставаться в поле, потому что было слишком холодно, к тому же хотелось пить, поэтому она снова надела носки и туфли и, преодолевая боль, заковыляла к выходу с поля на дорогу.

Адель попыталась собраться с духом, постучать в дверь любого коттеджа, мимо которого проходила, и попросить стакан воды, но побоялась вопросов, которые ей могли задать. Наконец она увидела поильник для лошадей с краном на одном конце и попила воды. Как раз перед тем, как солнце закатилось за холм, она увидела коровник с широко открытой дверью и проскользнула туда, зная, что не может дальше идти в темноте.

Ночь казалась бесконечной. Внутри коровника была солома, на которой можно было лежать, но она колола ее обожженную кожу, а шуршание мышей и, может быть, крыс пугало ее. Она могла укрыться только своей кофтой и дрожала, при этом обожженное лицо, руки и ноги пылали. Для нее было облегчением увидеть наконец первые лучи рассвета, поэтому она снова надела туфли и заковыляла к дороге.

Уже был понедельник, и на дороге стало больше машин и грузовиков, но хотя она с надеждой смотрела на каждую проезжающую машину, никто не остановился и не предложил подвезти ее. Временами Адель сомневалась, что идет в нужном направлении, но в конце концов она увидела дорожный указатель, на котором было написано: «Хоукхерст 4 мили». Вскоре она была уже не одна на дороге. Она увидела мужчин в рабочей одежде на велосипедах и несколько женщин с корзинами, спешивших по своим делам. Потом увидела детей, которые перекрикивались и смеялись по дороге в школу, и, когда она начала приближаться к Хоукхерсту, мимо нее проехал автобус, в котором не было свободных мест.

Магазины в маленьком городке только начали открываться, и вид и запах свежевыпеченного хлеба в булочной вызвали у нее голодные боли. Она стояла несколько минут у открытой двери, борясь с соблазном кинуться внутрь, схватить что-нибудь съестное и убежать. Но Адель знала, что ей некуда бежать, у нее болели ноги, и мужчина в магазине наблюдал за ней, будто знал, что у нее на уме. Поэтому она захромала дальше, мимо пары бродяг, сидевших на невысокой стене, и подумала, что они выглядят такими же голодными и подавленными, как она.

Ей пришло в голову, что, если бы она не была уставшей, голодной и бездомной, вероятно, ей было бы интересно исследовать Хоукхерст. Это был очень старый и красивый городок, в садах коттеджей пестрели цветы, а во многих магазинах были такие же эркеры, какие она видела на календарях и коробках шоколадных конфет.

С тех пор как Адель приехала в «Пихты», она ни разу не была за их пределами и скучала по суете и толкотне Юстона и Кингз-кросса, по магазинам, кинотеатрам и сотням людей. В Хоукхерсте не было сутолоки, но вокруг было достаточно людей, чтобы она почувствовала себя менее напуганной и одинокой. Адель на минутку остановилась посмотреть на витрину магазина игрушек, восхищаясь фарфоровыми куклами, миниатюрными чайными сервизами, игрушечными поездами и оловянными солдатиками. Она с грустью вспомнила, как Памела никогда не уставала разглядывать такие вещи и как ей нравилось притворяться, что у них есть большой мешок с деньгами и они могут купить все, что захотят. Если бы у Адель сейчас был мешок с деньгами, она бы пошла в кафе на той стороне улицы и заказала бы яичницу с беконом, горячие тосты с маслом и чашку чая. Потом она спросила бы кого-нибудь, ходит ли автобус до Рая. Подумав об этом, она больше не могла сдержать слез, думая, что уже почти пришла.

У обочины дороги бежал ручеек. Адель села на берег, сняла туфли и носки и погрузила ноги в прохладную воду, размышляя над тем, что ей делать. Ее ноги выглядели так же ужасно, как и ужасно болели, они были такими распухшими, что она не была уверена, сможет ли снова надеть туфли, на каждом пальце, на пятках и на косточках обеих лодыжек были волдыри. Ее лицо тоже очень болело от солнечных ожогов, и сейчас, когда солнце снова начало палить, она поняла, что скоро боль станет невыносимой.

— Ты зашла слишком далеко, нужно продолжать идти, — сказала себе Адель. — Если ты сейчас пойдешь в полицию, они просто вернут тебя обратно.

Одной мысли о мистере Мэйкписе было достаточно, чтобы отбросить сомнения. Ее ноги уже окоченели от холодной воды, поэтому она намочила носки и натянула их на ноги, потом надела туфли. Когда она встала, боль была уже не такой сильной.

Адель удалось пройти еще три мили, когда ей стало по-настоящему плохо. У нее стучало в голове, зрение затуманилось, и все тело болело. Дорожный знак указывал, что оставалось еще пятнадцать миль, и она облокотилась об него, потому что была уверена, что если не обопрется обо что-нибудь, то просто упадет.

Впереди был крутой холм, дорога мерцала в дымке от жары, и Адель поняла, что у нее нет сил идти вверх под палящим солнцем. Ей так и хотелось упасть под ближайшим деревом, но у нее было такое чувство, что если она это сделает, то никогда не сможет снова подняться на ноги.

Услышав звук мотора, она оглянулась. К ней приближался старый грузовик, и, поняв, что у нее больше просто нет выбора, она слабо помахала рукой.

Грузовик с грохотом остановился рядом с ней, и она увидела за рулем старика в засаленной кепке.

— Подвезти? — крикнул он.

— Да, пожалуйста, — сказала она, заставила себя оторваться от указателя и, шатаясь, пошла к грузовику. — Вы едете в Рай?

— Туда, — сказал он. — Залезай.

Адель было слишком плохо, чтобы размышлять, был ли это наконец подарок судьбы. Она подготовилась к вопросам старика, но он ничего не спрашивал, хотя, скорее, просто потому, что за шумом грузовика ничего не было слышно.

Она предположила, что, вероятно, задремала, потому что только что вокруг них на многие мили ничего не было видно, и вот они уже въезжали в маленький городок, который выглядел древнее, чем все места, в которых она когда-нибудь была. По солнцу она догадалась, что сейчас около пяти или шести часов.

— Куда тебе нужно? — крикнул ей старик.

— Винчелси-Бич, — удалось ей вымолвить, причем она сама себе удивилась, что еще помнит адрес.

— Ну, тогда тебе лучше сойти здесь, — сказал он и остановил грузовик на стыке двух дорог. Он указал грязным пальцем прямо вперед. — Это несколько миль в ту сторону.

Адель поблагодарила его и вышла, подождав, пока он скрылся за углом, прежде чем устало перейти дорогу.

Все выглядело таким маленьким — крошечные домики с террасами, ютящиеся рядом друг с другом, входные двери, открывающиеся на улицу. От главной улицы тянулись очень узенькие переулочки с еще более старыми домами и, петляя, вели к церкви на верху холма.

Все это имело не очень привлекательный вид. Терраса, мимо которой прошла Адель, была не менее обветшалой, чем самые худшие районы вокруг Кингз-кросс. На террасах несколько очень пожилых леди в черном сидели на табуретах у входных дверей и с любопытством посмотрели на нее, когда она, хромая, прошла мимо.

Дорога, на которой, похоже, находилось столько же пабов, сколько домов, заворачивала на набережную. Здесь Адель приостановилась — как бы ей ни было плохо и тяжело, этот вид приободрил ее. На якоре стояло множество лодок. В основном это были маленькие рыбацкие лодки со свернутыми парусами, но было и несколько больших кораблей, загружавшихся и разгружавшихся. Самого моря она не увидела, но знала, что оно не может быть далеко, так как она слышала его запах и ощущала вкус соли на губах. Около дюжины рыбаков сидели на деревянных ящиках и чинили сети, другие мужчины в шитых кепках стояли вокруг и курили. Она догадалась, что это безработные, потому что у них была такая же сгорбленная осанка, к виду которой она привыкла в последний год, когда жила в Лондоне.

Дальше дорога вела по мосту через реку, по правую сторону которой стояла ветряная мельница. Адель перешла мост и вскоре увидела дорожный указатель, на котором было написано «Винчелси» со стрелкой вперед и «гавань Рай» со стрелкой влево. После этого места дальше уже не было домов, только ровная болотистая местность и еще одна река, протекавшая неподалеку от дороги.

Обернувшись назад, чтобы посмотреть на Рай, Адель подумала, что здесь очень красиво. Городок был построен на единственном холме, окруженном на много миль вокруг ровной болотистой местностью. Дома были скучены вместе, все они были абсолютно разного вида, цвета и размера, и церковь наверху возвышалась над ними как старинный замок.

Когда она, повернувшись, продолжила путь, далеко впереди она заметила еще один маленький городочек, похожий на Рай и тоже взгромоздившийся на холм. И между ними, кроме разрушенного замка слева от нее, не было больше ничего — только трава с пасущимися на ней овцами и несколько деревьев, погнутых ветром.

С каждым шагом Адель чувствовала себя все хуже. У нее раскалывалась голова, ее бросало то в жар, то в холод, а ноги болели так, что она опасалась в любую минуту потерять сознание. Она изо всех сил пыталась не думать о том, что с ней будет, если ее бабушки с дедушкой там не окажется, и вместо этого сконцентрировалась на том, чтобы идти вперед.

После расстояния, показавшегося ей милями, дорога круто повернула направо и вверх на маленький городок на холме, который она так долго видела перед собой. И еще перед ней была протоптанная дорога, которая уходила влево к морю, и она подумала, что это вполне может быть дорога к Винчелси-Бич.

Несколько минут она колебалась, боясь выбрать из двух дорог неверную, а потом заметила на некотором расстоянии от себя мужчину на велосипеде, спускавшегося с холма.

Он был старый, на нем были странные бриджи в клетку и поношенная шляпа, завязанная под подбородком. Когда он подъехал ближе, Адель помахала ему, чтобы он замедлил ход.

— Вам что-то нужно, мисс? — спросил он, останавливаясь, затормозив при этом ногой, вместо того чтобы нажать на тормоза.

— Вы знаете Керлью-коттедж в Винчелси-Бич? — спросила она.

— А почему вы его ищете? — поинтересовался он, и его живые голубые глаза просверлили ее.

Адель этот вопрос показался странным.

— Потому что я хочу увидеть мистера и миссис Харрис, которые живут там, — ответила она.

— Вы не увидите мистера Харриса, он умер лет десять назад или больше, — ответил мужчина с ухмылкой. У него была очень странная манера разговора, совсем не похожая на то, как люди разговаривали в Лондоне.

— А миссис Харрис? — спросила она.

— Она еще там живет. Но она не любит гостей.

Адель упала духом.

— Но я проделала такой путь от Лондона, — сказала она.

Он разразился странным кудахтаньем, и Адель даже не поняла, был ли это смех.

— Тогда вам лучше сразу вернуться назад, — посоветовал он. — Здешние дети думают, что она ведьма.

Адель еще больше упала духом и покачнулась на ногах от крайней усталости и разочарования.

— Просто скажите мне, куда идти, — сказала она голосом, который был чуть громче шепота. — Я не могу вернуться, пока не увижу ее.

— Вверх по той дороге, — сказал он, перекинул ногу через раму велосипеда и поехал дальше.

Адель вдруг пришла в совершеннейший ужас. Местность была бесплодной, на мили вокруг лишь низкорослая трава и овцы. Рай был далеко на горизонте, даже другая деревня на холме, казалось, была не менее чем в полумиле отсюда. Дул резкий ветер, он продувал через платье, спутывал волосы и жег глаза. Она знала, что впереди море, и все же не видела его еще, как не видела и зловеще кричавших птиц.

Здесь не было той нежной деревенской красоты, которую она заметила сегодня раньше. Даже овцы, которые паслись здесь, выглядели странно — они были худыми и маленькими, с черными мордами. Это был суровый пейзаж, плоская, как блин, местность, и ей она показалась сухой, как пустыня. Любой, кто выбрал это место для жилья, должен был быть таким же; и с упавшим сердцем она поняла, что не встретит здесь бабушку из книг со сказками, которая примет ее с распростертыми объятиями.

Но она уже не могла вернуться назад, поэтому, спотыкаясь, прошла мимо двух полуразвалившихся коттеджей, которые были ненамного лучше хибар. Потом она увидела Керлью-коттедж.

Он был одноэтажным, покрытым черным просмоленным гонтом, как домики, которые она заметила внизу на набережной в Рае. Окна были маленькими, у двери было решетчатое крыльцо, а земля вокруг была усыпана камешками. И хотя домик был довольно аккуратным, из трубы шел дым, — а это означало, что кто-то был дома, — он совсем не выглядел приветливым.

Ей стало понятно, почему дети думали, что здесь живет ведьма. Коттедж имел вызывающий вид: он словно бросал вызов ветру, чтобы тот разнес его, или наводнению, чтобы оно смело его. Явно ни один нормальный человек не захочет жить в таком унылом, отдаленном месте. Воспоминания о сошедшей с ума матери, привязанной к стулу, были еще очень свежи в ее памяти, и ей казалось вероятным, что в любой момент эта дверь откроется и на пороге появится безобразная карга.

Ни забора, ни ворот не было, и дорога к двери была сложена просто из старых кусков дерева. Какое-то время она стояла и думала, достаточно ли у нее храбрости, чтобы пройти по ним.

Но у нее не оставалось выбора. Поэтому, собравшись с духом, она подошла к двери и постучала.

— Кто там?

Резкий и раздраженный голос за дверью заставил Адель отступить на шаг.

— Я ваша внучка, — крикнула она в ответ.

Адель ожидала, что дверь со скрежетом откроется, в нее просунется длинный острый нос и тощая как у скелета рука высунется и схватит ее. Но ничего похожего не произошло.

Дверь широко открылась, и на пороге показалась женщина, странно одетая в серые мужские брюки, растянутую блузу и тяжелые ботинки. Ее лицо напомнило Адель конский каштан, который слишком долго держали в теплом месте, из-за чего он обветрился, став темно-коричневого цвета, и покрылся морщинами, Ее седые с голубоватым отливом волосы были гладко зачесаны назад, но глаза были ясные, красивого голубого цвета, точно как у матери Адель.

— Как ты сказала, кто ты такая? — спросила она, и ее тонкие бледные губы вытянулись в настороженную прямую линию.

— Я Адель Талбот, ваша внучка, — повторила она. — Роуз, моя мама, больна, и я пришла, чтобы найти вас.

Адель показалось, что она стояла там вечно перед этой женщиной, которая уставилась на нее так, будто у нее было три головы. Но она уже не могла сконцентрировать взгляд, в ушах зашумело, и вдруг все вокруг нее закружилось.


Адель пришла в себя после того, как ей в лицо брызнули водой, открыла глаза и обнаружила, что лежит на спине, а женщина наклонилась над ней и держит в руках чашку.

— Пей! — велела она.

Адель подняла голову и слабо потянулась рукой к чашке, но рука слишком дрожала, чтобы взять чашку, и женщине пришлось поднести ее к губам девочки.

— Ты потеряла сознание, — сказала она резко. — Так как ты говоришь, кто ты такая?

Адель повторила свое имя.

— Мою маму зовут Роуз, — добавила она. — Роуз Талбот сейчас, но она была Роуз Харрис.

У женщины дрожали губы, но было ли это от эмоций или просто от старости, Адель не могла понять.

— После того как ее забрали в больницу, я нашла письмо в ее вещах, на котором был этот адрес. Вы моя бабушка?

— Сколько тебе лет? — спросила женщина, придвигая свое орехово-коричневое лицо ближе к лицу Адель.

— Двенадцать, — сказала Адель. — Мне будет тринадцать в июле.

Женщина положила себе руку на лоб, вонзив ногти в кожу, жестом, который Адель сотни раз видела у мамы. Иногда это означало: «Я не могу сейчас с этим справиться», а иногда: «Убирайся с глаз моих сама знаешь куда». Это не было хорошим знаком, но Адель понимала, что в ее положении отступать нельзя.

— Они поместили меня в приют, — выпалила она. — Но там случились плохие вещи, поэтому я убежала. Я не знаю, куда мне идти, мне просто некуда идти.

Женщина все еще не сводила глаз с Адель, и ее густые брови сошлись вместе, будто от удивления.

— Какие плохие вещи? И где твой отец?

Ее тон был холодным и подозрительным, и вдруг Адель не выдержала напряжения, которого ей стоило притворяться и вести себя как взрослая, и начала плакать.

— Я не нужна ему, он сказал, что я не его ребенок, — сказала она сквозь всхлипывания. — А мистер Мэйкпис пытался делать со мной грязные вещи.

— Ради всего святого, перестань реветь, — сказала резко женщина. — Я не могу этого выносить. Вставай и заходи в дом.

Адель лишь на мгновение секунды увидела Керлью-коттедж, прежде чем снова потеряла сознание. Она будто зашла в магазин со всяким хламом на вокзале в Кингз-кросс — затхлый запах старых книг и мебели, мрачная комната, напиханная вещами-сувенирами из прошлого.


Хонор Харрис уставилась на лежащую на полу девочку и пришла в такой ужас, что не знала, как поступить. Ее сердце опасно билось, и давно похороненные чувства угрожали подняться в ней и выплеснуться наружу. Она на мгновение взглянула на дверь, думал, не побежать ли за помощью, но обращаться за помощью было не в ее характере, поэтому она встряхнулась, подняла девочку и положила ее на кушетку.

Это простое движение, когда она подняла девочку, вернуло к Хонор ее природный инстинкт защитить любое раненое животное. Кожа девочки была сильно опалена солнцем, она была грязной, волосы спутаны, и когда Хонор сняла с нее носки и туфли, то невольно охнула. Ноги выглядели как куски сырого кровоточащего мяса, и было ясно, что она прошла очень долгий путь, чтобы добраться сюда.

И все же после беглого осмотра Хонор поняла, что обморок был вызван скорее не болезнью, а истощением и голодом. В какой-то мере она почувствовала облегчение, потому что не могла позволить себе пригласить врача, да и не хотела этого.

Чайник уже стоял на плите, и вода была достаточно горячей, чтобы помыться, поэтому она взяла таз, фланелевую тряпку и полотенце. Стянув с девочки грязное платье и оставив ее в майке и трусах, она приступила к мытью.

Хонор было пятьдесят два года, и годы трудностей одинокой жизни на болотах научили ее иметь дело только с настоящим. Хотя она и знала, что если то, что девочка заявляла, было правдой, этот ребенок должен будет заставить ее оглянуться на ту часть ее жизни, которую она хотела забыть, но в данный момент это было неважно.

Вымыв девочку так тщательно, как могла, Хонор зашла в спальню и нашла баночку с мазью, хорошим средством для успокоения и лечения ожогов. Она щедро намазала ею руки, ноги, лицо и затылок девочки, но воздержалась трогать потрескавшуюся кожу на ногах.

— Сейчас просто поспи, — сказала она, укрывая ее со всех сторон теплым стеганым одеялом. — Когда проснешься, я приготовлю тебе поесть.

Присутствие ребенка в гостиной глубоко взволновало Хонор. В ее голове начали возникать вопросы, и ее постоянно тянуло подойти и посмотреть на девочку. Хотя ей стало легче, когда она обнаружила, что девочка мирно спит, у Хонор все еще не прошло нервное возбуждение, и ее собственный ужин, состоявший из сыра и хлеба, остался нетронутым на столе, потому что у нее не было аппетита.

Много лет в Керлью-коттедж не было ни одного гостя, и Хонор не могла поверить, что один маленький человечек заставит ее понять, какой тесной стала ее гостиная за это время.

Она оглянулась вокруг себя, посмотрев на запасной матрац, прислоненный к книжным полкам, кипы книг на полу, коробки с фарфоровой посудой, украшения, льняное белье и памятные вещи из прошлого, и ей стало еще более не по себе. Когда Фрэнк был жив, это была уютная комната, всегда содержавшаяся в порядке. Но после того как он умер, Хонор перестала заботиться о том, какой вид имеет гостиная. Она занесла сюда все, что было в старой комнате Роуз, когда кровля над ней начала протекать, но даже после того, как она починила кровлю, у нее не было никакого желания поставить вещи на свои места. Она должна была избавиться от всех них.

Но большинство вещей хранило дорогие воспоминания о тех счастливых днях, когда она только что вышла замуж, и она не смогла этого сделать. Почему они не распродали все это после того, как переехали сюда на постоянное жительство, она не знала. Бог знает что они могли сделать с деньгами. Но Фрэнк всегда настаивал, что их корабль снова придет и однажды все это понадобится.

Было странно, что переполненная комната вдруг начала раздражать ее в тот момент, когда девочка переступила через ее порог. Но с другой стороны, воспоминания о Роуз всегда плохо действовали на нее.

Хонор снова поднялась со стула, на этот раз — чтобы сварить суп на бульоне, кипевшем на плите на медленном огне. Она достала небольшой кусок курицы из холодного чулана, разрезала на крошечные куски и добавила в бульон вместе с нарезанной кубиками морковкой и маленькой луковицей. Потом, вдруг осознав, что становится темно, зажгла масляную лампу, стоявшую по ту сторону кушетки.

Чуть позже она посмотрела на Адель, и ее поразило, насколько девочка похожа на Роуз в том же возрасте. Она предположила, что, когда мыла ее, в комнате было слишком мрачно, поэтому она не могла разглядеть ее как следует.

К шестнадцати годам Роуз была сногсшибательно красивой. Хонор помнила изгибы ее тела, красивое лицо с широко распахнутыми голубыми глазами, полные губки и шелковистые светлые волосы, и удивлялась этому перевоплощению. Еще в двенадцать лет Роуз была такой же тощей и непримечательной, как ее дочь сейчас. Фрэнк обычно говорил со смехом, что она выглядела как богомол с огромными глазами.

Она не заметила, были ли у девочки голубые глаза, ей показалось, что нет, и ее волосы были невыразительного светло-каштанового цвета, но у нее был такой же вызывающий острый подбородок, как у Роуз, тот же тонкий нос и пухлые губы.

Хонор надеялась, что она не унаследовала от матери ее жестокость.


В двенадцать часов ночи Хонор дремала, сидя в кресле. Она хотела лечь в кровать, но боялась, что девочка может проснуться посреди ночи и не понять, где находится.

Она вздрогнула, разбуженная шелестом, открыла глаза и увидела, что девочка сидит на кушетке с испуганным видом.

— Наконец ты проснулась, — резко сказала Хонор. — Ты знаешь, где находишься?

Девочка оглянулась вокруг, потом посмотрела на себя и увидела, что на ней нет платья. Она дотронулась до щеки, словно хотела проверить, болит ли еще лицо.

— Да, вы миссис Харрис, — произнесла она. — Извините, если я доставила вам беспокойство.

Хонор фыркнула. По сути, она была тронута, что девочка в первую очередь подумала не о себе. Но говорить об этом было не в ее характере, как и произносить приветственные слова. Она также почувствовала облегчение, что ребенок не называет ее бабушкой. Она была не готова признать факт, что вдруг стала бабушкой.

— Я думаю, тебе нужно в туалет. Но на дворе уже темно, поэтому я поставила тебе горшок в судомойне, — сказала она порывисто и указала направление пальцем.

Она увидела, что девочка поморщилась, ставя ногу на пол, но не пожаловалась и заковыляла наружу.

Когда она вернулась, Хонор велела ей сесть за стол и молча поставила перед ней миску с супом и стакан с водой.

Увидев, как девочка опрокинула в себя весь стакан одним залпом, она подумала, сколько же времени та ничего не пила и не ела. Она подождала, пока половина супа будет съедена, и принесла еще один стакан воды.

— При солнечных ожогах хорошо пить воду, — сказала она, поставив стакан на стол. — Ну а сейчас ты не хочешь рассказать мне, как очутилась перед моей дверью?

Адель была смущена. Она ясно помнила, как постучала в дверь и как женщина открыла ей. Она также смутно припоминала, что рассказала ей, кто она такая, но все было словно во сне, и она уже не была уверена, что именно успела ей рассказать.

— Начинай сначала, — резко сказала женщина. — Твое полное имя, как ты нашла мой адрес и откуда пришла.

Это смутило Адель, потому что прозвучало так, будто эта женщина не была ее бабушкой. Она была грубоватой и своеобразной, Если бы Адель не поняла, пока сидела на горшке, что ее вымыли и чем-то намазали ожоги, она подумала бы, что женщина готова выставить ее за дверь, если она не расскажет все как надо.

Адель устало начала объяснять, кто она такая, как переехало машиной ее сестру и некоторое время спустя мать сошла с ума и пришлось положить ее в больницу. Она объяснила, что Джим Талбот отказался от нее, рассказала об увиденном письме с этим адресом и как потом ее отвезли в «Пихты».

— В Танбридж-Уэлс? — воскликнула миссис Харрис. — Где именно?

Адель сказала, что вообще-то не знает точного адреса, но это ближе к Ламберхерсту, чем ей казалось.

— Почему ты оттуда убежала?

— Из-за мистера Мэйкписа, — прошептала Адель и, снова застыдившись того, что она сделала, начала плакать.

— Не начинай снова реветь, — нетерпеливо сказала миссис Харрис. — Об этом можешь рассказать позже. Ну, чем занимается Джим Талбот, где работает?

Адель посчитала этот вопрос очень странным, самой незначительной частью во всей ее истории.

— Он работает в доке, — сказала она, решив, что будет лучше, если она правдиво расскажет ей все, что ее интересует. — Я всегда думала, что он мой настоящий папа, до той ночи, когда мама сошла с ума и напала на нас обоих. Она обвиняла меня в смерти Памелы и говорила еще множество мерзких вещей, но я слышала, как папа говорил врачу, что я не его ребенок и что он больше не хочет иметь ничего общего ни со мной, ни с мамой.

Адель встревожилась, когда женщина встала и начала ходить по комнате, перебирая вещи, будто нервничала, но ничего не говорила. Даже миссис Мэйкпис проявила достаточное сочувствие, когда Адель объясняла ей все это, а она не была родственницей. Адель ломала себе голову, не зная, что же сказать еще, чтобы заставить эту женщину осознать, что она не одна в комнате, но ничего не могла придумать.


— Роуз исчезла, когда ей было семнадцать, — вдруг выпалила миссис Харрис, поворачиваясь к Адель и стукнув кулаком по столу. — Ни слова мне не сказала, ни одного слова, бессердечная тварь. Отец только вернулся с войны больной, и она исчезла как раз в тот момент, когда мне нужна была ее помощь. Поэтому расскажи мне, почему я должна заботиться о ее ребенке, если она даже не потрудилась сказать мне, когда он родился!

Тогда Адель испугалась. У женщины были такие же глаза, как у ее матери, и возможно, она тоже была сумасшедшей.

— Извините, — прошептала она. — Обо мне она тоже не заботилась.

— Все эти годы я не знала даже, жива она или мертва, — продолжала женщина, и ее голос почти перешел в крик. — Отец очень часто спрашивал о ней, когда умирал, а иногда он даже обвинял меня в том, что это я выставила ее за дверь. Он никогда не верил, что она стала такой дерзкой девчонкой после того, как он ушел на войну. Она была его маленькой девочкой. Он называл ее своим сокровищем. Он умер, считая меня виноватой в том, что она не вернулась домой повидаться с ним. Ты знаешь, что я чувствовала?

Адель снова разразилась слезами. Она знала, как это, когда тебя во всем обвиняют. А сейчас ей казалось, что ее будут обвинять и за поведение матери.

— Ой, перестань рыдать! — крикнула на нее бабушка. — Это ты объявилась без приглашения, сказала мне, что моя дочь сумасшедшая, и хочешь, чтобы я взяла тебя к себе. Это я должна плакать.

Где-то глубоко в Адель поднялся гнев. Перед ней в одну секунду промелькнуло все, что несправедливо взваливали на нее, — вина за смерть Памелы, жестокость матери, высылка в приют и предательство человека, которому она доверяла. А сейчас эта взрослая женщина тоже несправедлива к ней. Ну хорошо, она больше ничего подобного не позволит. Она все скажет.

— Тогда вызывайте полицию, и пусть меня уводят! — крикнула она в ответ. — Я вам ничего не сделала, только надеялась, что вам не безразлична ваша внучка. Я теперь вижу, откуда у мамы эта злобность. От вас!

Она ожидала, что ее ударят, и быстро прикрыла голову руками, обороняясь, когда женщина подошла к ней. Но к ее удивлению, вместо удара она ощутила руку женщины на своем плече.

— Давай-ка ты лучше ложись обратно на кушетку и поспи, — сказала она грубовато. — Ты слишком долго была на солнце, и мы обе переутомлены.

Глава седьмая

— Господи, ну что же мне с этим делать? — проворчала Хонор себе под нос, ложась в постель.

От идущего через окно ветерка мерцал огонек свечи, тени от изголовья кровати двигались, производя жуткое впечатление, и она содрогнулась.

Для нее было огромным шоком открыть дверь и обнаружить эту бездомную девочку. За последний десяток лет она сделала все, чтобы вычеркнуть Роуз из своей памяти. Она была вынуждена это сделать, потому что обида и гнев на дочь чуть не уничтожили ее. И все же в те редкие моменты, когда Роуз невольно вспоминалась ей, она всегда представляла, что та живет в роскоши балованной женой богатого человека. Ей никогда не приходило в голову, что у Роуз могут быть дети.

Если бы новости о настоящем тяжелом положении Роуз пришли из какого-либо другого источника, Хонор, несомненно, почувствовала бы какое-то злорадное удовлетворение. Но когда она услышала эту историю из уст ребенка, у нее пошел мороз по коже.

Хонор взяла в руки фотографию Фрэнка в рамке, стоявшую на ночном столике. Она была сделана как раз перед тем, как его послали во Францию весной 1915 года. Он выглядел таким счастливым, лихим и красивым в своей военной форме, а спустя всего лишь два года его привезли обратно в Англию инвалидом — физически и морально.

Хонор знала, что миллионы молодых людей испытывали те же ужасы в окопах, что и Фрэнк. Большинство из них так и не вернулись к своим близким. Она прекрасно представляла, какой ужас должны были испытывать мужчины, видя, как умирают их товарищи, и думая, когда же придет их черед. Она сочувствовала каждому из них, они жили в грязи, и крысы и вши были их неразлучными товарищами. Но рассказ Фрэнка был еще более страшным, потому что он упал в лисью нору после того, как ему прострелили ногу, и был заживо похоронен под падавшими на него смертельно раненными товарищами.

Оказалось, Фрэнк провел в этой ловушке три дня, прежде чем его нашли. Неудивительно, что он потерял рассудок, потому что вымок в крови своих товарищей, слышал их предсмертные хрипы и знал, что тоже наверняка умрет.

— Что мне делать, Фрэнк? — прошептала она, глядя на его фотографию. — Я не хочу, чтобы она была здесь после того, что ее мать сделала нам.


Хонор знала Фрэнка Харриса всю свою жизнь. Ее отец, Эрнст Колдуэлл, был директором местной школы в Танбридж-Уэлсе, а отец Фрэнка, Седрик, был владельцем самой престижной бакалейной лавки в городе «У Харриса».

Лавка «У Харриса» была шикарная, отделанная лакированным ореховым деревом и белым мрамором, от пола до потолка заставленная всякими вкусностями. Хонор помнила, что, когда была маленьким ребенком, ее безудержно притягивали фантастические композиции с мертвыми фазанами, кроликами и зайцами, возлежавшими на горах овощей. Матери приходилось крепко ее держать, чтобы она не пыталась их погладить.

Фрэнк и его младший брат Чарльз учились в местной школе, где часто играли с Хонор, пока им не исполнилось восемь лет, и тогда их послали в пансион. Но они остались с Хонор друзьями и всегда приезжали навестить ее на каникулах. Повзрослев, оба мальчика помогали отцу в бакалее, и Фрэнк часто развозил овощи на велосипеде с привинченной впереди большой корзиной. Каждый раз, проезжая мимо здания школы, он останавливался поболтать с Хонор и часто возил ее на своем велосипеде.

К тому времени, когда в семнадцать лет он окончил школу и вернулся домой работать со своим отцом, у Хонор был в голове только этот высокий, стройный молодой человек с ясными, блестящими голубыми глазами и копной непослушных светлых волос. Фрэнка нельзя было назвать очень красивым, но он обладал веселым нравом, был добрым и забавным и интересовался природой, музыкой, искусством и книгами. С таким другом, как он, Хонор не нужен был никто другой.

Ей было семнадцать, когда она начала официально встречаться с Фрэнком, и обе семьи были в восторге. Колдуэллы, возможно, небыли так богаты, как Харрисы, но они были уважаемыми людьми. Фрэнк в шутку часто говорил Хонор, что его отец умолял его жениться на ней, потому что у нее были мозги и это улучшило бы семейный бизнес.

Они поженились в 1899 году, когда Хонор было двадцать, а Фрэнку двадцать два. Они переехали в квартиру над лавкой, которая пустовала несколько лет, с тех пор как Харрисы купили дом на окраине Танбридж-Уэлса. Хонор помнила, что была на верху блаженства от того, что у нее такой прекрасный дом. Харрисы были очень щедры, они осыпали их подарками — мебелью, постельным бельем и посудой, и они могли позволить себе даже прислугу для грязной работы. А поскольку Фрэнк был помощником управляющего в лавке, он весь день хор туда-сюда, и она никогда не чувствовала себя одинокой, как некоторые ее подруги, которые вышли замуж и ушли из своих семей. Хонор всегда понимала, что не в бакалее видел свое призвание Фрэнк. Он был чувствительным, артистичным мужчиной и предпочел бы стать садовником или даже егерем, нежели развешивать сахар и нарезать мясо и сыр. Но отец мечтал о том, чтобы старший сын в конце концов унаследовал его бизнес, и Фрэнк чувствовал, что обязан ему. В моменты раздражения он утешал себя, говоря, что лавкой не нужно управлять, она работает сама по себе, поскольку отец очень хорошо обучил всех продавцов. В спокойные периоды он находил время для рисования эскизов и для загородных прогулок и часто говорил Хонор, что считает себя самым счастливым человеком на земле.

Через два года, в 1901 году, родилась Роуз, полненькая, очаровательная девочка со светлыми, почти белыми волосами, и сделала своих родителей абсолютно счастливыми. Но спустя всего лишь несколько недель после ее рождения у Седрика Харриса случился тяжелый приступ. Прикованный к постели, зная, что уже не встанет, он полностью передал лавку Фрэнку.

Пока вся ответственность полностью не легла на него, Фрэнк не понимал, как много было работы с лавкой. Вдруг оказалось, что нужно было вести книги, проверять заказы, и совершенно не оставалось времени для эскизов, загородных прогулок и даже для игр с новорожденной дочерью.

Хонор знала, что жалобами на то, что ей скучно находиться целый день одной с Роуз, она не помогала Фрэнку справиться с возникшей дополнительной нагрузкой. Но она была молодой и легкомысленной и скучала по тому беззаботному времени, которое было у них раньше.

В следующем году Фрэнк попытался исправить ситуацию, устроив для них троих отпуск в Гастингсе, в той же гостинице, где они останавливались в их медовый месяц. Но, к несчастью для них, все номера были заняты. Им совершенно не хотелось останавливаться в незнакомой гостинице, тем более с маленьким ребенком, поэтому когда один из их постоянных покупателей предложил им воспользоваться его маленьким коттеджем в Рае, заявив, что это более приятное место, чем Гастингс, они с восторгом приняли его предложение.

Почти с того самого момента, когда сошли с поезда, они влюбились в Рай. Они были очарованы чудными старыми домами, узкими мощеными улицами и древней и увлекательной историей городка, который когда-то был важным портом. Фрэнку хотелось зарисовать все, что он видел, — от старых рыбаков, сидевших со своими трубками около навесов для парусов, до старинных зданий и дикой растительности болот. Хонор любила просыпаться по утрам, ощущая запах моря вместо запаха сыра и бекона. Было чудесно быть в центре внимания Фрэнка, и она впервые в жизни почувствовала себя свободной.

В Рае не было той светской утонченности, как в Танбридж-Уэлсе, и опьяняющей прелести Гастингса с его дамбой и концертами. Большинство его жителей никогда не отъезжали от дома больше чем на десять миль, они работали на земле, ловили рыбу или строили лодки. Это были дружелюбные, простые люди, которым приходилось слишком тяжело работать, чтобы обеспечивать своих многочисленных детей, и они не были озабочены модой, новостями в мире и даже политикой.

Хонор обнаружила, что в Рае не было никаких социальных предрассудков, которые в нее вбивали с детства. Если она хотела, она могла гулять по улице с Роуз в коляске, совершенно не заботясь о том, чтобы надевать шляпу и перчатки. Люди, селившиеся здесь, были такими же, как она и Фрэнк, их привлекала красота и спокойствие города и окружающих болот. Многие из них были писателями, музыкантами и художниками. Фрэнк обращал внимание на художников, сидевших за своими мольбертами и рисовавших и писавших красками на пленэре, и им овладела идея иметь здесь коттедж для отдыха.

Они услышали о Керлью-коттедж лишь за два дня до возвращения домой, и Фрэнк захотел его даже еще до того, как увидел. Хонор пыталась его отговорить, аргументируя тем, что от коттеджа далеко идти до Рая, вода поступала из насоса снаружи и коттедж почти разваливался. Но Фрэнк и слушать не хотел: аренда была недорогой, ему очень понравился дом и он был полон решимости получить его.

«Нам нужно иметь свой собственный маленький мир, — сказал он, и его голубые глаза засверкали от возбуждения. — В Танбридж-Уэлсе все принадлежит отцу. Это его лавка, его квартира, его клиенты. Мы донашиваем его жизнь, как старую одежду. Но я мог бы справиться с этим, если бы нам было где время от времени укрыться».

С такой формулировкой Хонор не могла не согласиться. Она подумала, что будет здорово проводить отпуск в этом диком месте — они могут взять велосипеды и исследовать местность, купаться в море, топать по болотам, уходя на много миль. Это будет чудесно для Роуз, когда она подрастет, потому что возле лавки не было сада, где она могла бы играть. Хонор также была в восторге от идеи превратить полуразвалившийся коттедж в настоящий маленький домик.

* * *

Хонор улыбнулась, вспомнив первый отпуск, который они провели в коттедже. Они были словно пара детей, играющих в домик, когда Фрэнк белил стены, а она вешала дешевые полосатые бумажные занавески на окна. После полудня они каждый день водили Роуз гулять и наполняли мешки сухими ветками, чтобы топить печь по ночам. У них тогда почти не было мебели — только дешевая кровать, купленная в Рае, стол и два стула, и они вешали свою одежду на гвозди. Они обычно ложились спать с широко раскрытыми окнами, слушая пение болотных птиц, во множестве водившихся в здешних местах. Они слышали, как море плещется о гальку и ветер шелестит в кустах можжевельника.

Это было самое счастливое время — столько было радости и смеха! Они научились готовить на открытом огне, чинить обшивку на стенах коттеджа и попытались посадить сад на земле, которая была бесплодной и каменистой. В жаркие дни они снимали с Роуз одежду и позволяли ей играть в ванночке с водой, пока Фрэнк рисовал маслом, а Хонор сидела на солнце и читала.

Следующим летом они купили два велосипеда, и Фрэнк прикрепил на раму маленькое седло для Роуз. Они обычно ездили вниз через Рай до Кэмбер-Сандз, иногда доезжая до самого Лида, где покупали мороженое, прежде чем возвращаться домой.

Потом, после краха бизнеса, Хонор часто упрекала себя. Если бы она вмешалась и помогала Фрэнку в лавке, вместо того чтобы поощрять их поездки в Рай каждый раз, когда он выглядел смертельно уставшим, возможно, этого не случилось бы. И все же Фрэнк настаивал, что виноват в этом он сам.

Он заявлял, что лавка процветала в руках отца, потому что Седрик Харрис любил свое дело. У него была деловая жилка, а умение льстить и угождать мелким аристократам, живущим вокруг Танбридж-Уэлса, помогало сохранить их своими клиентами. Фрэнк был не из того теста, он не мог льстить людям просто для того, чтобы они дали ему недельный заказ. Он не гордился тем, что у него было двадцать разных разновидностей печенья или десять сортов чая. Его раздражало, что клиенты считали его своей собственностью.

Фрэнк признался незадолго до смерти, что он намеренно запускал лавку, потому что ужасно боялся, что они кончат, как их родители — трезво, но узко мыслящие люди, которые ходили в церковь каждое воскресенье и соблюдали этикет своего класса. Он сказал, что хочет страсти, опасности, чтобы знать, что он действительно живет.

Хонор улыбалась по поводу страсти — ее не остановили даже трудности. Фрэнк также испытал на войне, что такое опасность, и она считала, что они в полной мере ощутили, что такое жизнь, когда им было так холодно, что приходилось находиться в коттедже в пальто, и когда они почти голодали. Но если бы она знала, как все обернется, она не следовала бы за Фрэнком во всем с такой готовностью.

Седрик Харрис скончался внезапно в 1904 году, и, к великому неприятному удивлению его вдовы и двоих сыновей, он не сколотил большого состояния, как они предполагали. После выплаты долгов осталось лишь несколько сотен фунтов и семейный дом. Он завещал их Чарльзу, младшему сыну, предполагая, что тот будет заботиться о матери, лавку же он еще раньше оставил Фрэнку.

Вражда между двумя братьями прорвалась наружу почти сразу. Чарльз беспокоился, что Фрэнк, похоже, пустил отцовское дело на авось. Фрэнк просто решал все неприятные вопросы — он избегал их. Ему не нравилась критика младшего брата, поэтому он все чаще увозил Хонор и Роуз в коттедж. В этот период пожилой владелец коттеджа предложил им приобрести его по номинальной стоимости, поэтому Фрэнк купил коттедж и с еще большим энтузиазмом и все чаще ездил туда.

Чем дольше он отсутствовал, тем хуже шли дела. Один за другим самые богатые люди в городе перестали приходить к нему, и без быстрого оборота скоропортящихся товаров приходилось много выбрасывать. Но Фрэнк и Хонор на самом деле не осознавали этого, пока не стало слишком поздно. Они были полностью поглощены своей беспечной жизнью на болотах.

Роуз было одиннадцать, когда лавка в конце концов прогорела. Однажды утром Фрэнк пришел и столкнулся с ожидавшими его несколькими сердитыми поставщиками. Им не платили много месяцев, и они немедленно хотели получить деньги. Фрэнк уплатил им, но не смог убедить их давать ему дальше товары в кредит.

Несмотря на халатность Фрэнка, лавка выживала в течение восьми лет, но как только пошла молва, что у него проблемы, потребовалось всего несколько недель, чтобы полностью обанкротиться.

Даже сейчас, спустя девятнадцать лет, Хонор все еще помнила, какой у Фрэнка был вид, когда он поднялся к ней наверх, после того как закрыл дверь лавки навсегда. Ему тогда было тридцать пять лет, но он был по-прежнему стройным мальчишкой, как в тот день, когда они поженились. «Не имеет значения, — сказал он, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Мы продадим здание и уедем жить в Керлью-коттедж навсегда».

Он заставил ее поверить в то, что это будет раем и что они смогут жить на проценты с капитала, вырученного от продажи здания. Он намеревался продавать свои картины, и они разводили бы кур и выращивали овощи. Все должно быть отлично.

Хонор глубоко вздохнула. В те времена она была такой же наивной, как Фрэнк. Она не задумывалась о том, как они будут жить зимой на болоте и что Роуз придется уйти из старой школы и потерять друзей. Ей не пришло в голову, что ее собственные родители будут рассматривать внезапный отъезд единственной дочери из Танбридж-Уэлса как факт, что она их бросила. Она также не знала, что значит быть по-настоящему бедными, пока их капитал не истощился.

И она не знала, что всего через два года Англия будет воевать с Германией и Фрэнк вступит в армию. Если бы в тот день, когда они окончательно закрыли лавку, кто-то сказал ей, что через шесть лет она будет желать смерти, не выдерживая ежедневной борьбы за выживание, она бы над ним посмеялась.

Пока Хонор ворошила прошлое, свеча догорела. Ей было больно воскрешать воспоминания, думать, как бы они хорошо жили, если бы не гонялись за своими мечтами. Если бы Фрэнк следил за делами в лавке, он мог бы избежать армии, и тогда, вероятно, был бы все еще жив. Если бы они оставались в Танбридж-Уэлсе, возможно, Роуз тоже стала бы другой.

Но прошлое есть прошлое, и сожалениями о том, что все могло быть по-другому, ничего нельзя изменить. Сейчас для Хонор важно настоящее, и до этого вечера ее жизнь, хотя часто и трудная, была спокойной и терпимой. Она зарабатывала продажей яиц, консервов и кроликов, этого было достаточно, чтобы прожить, и она любила болота и свой маленький домик. Она не хотела перемен, сердечной боли и дополнительной ответственности.

И особенно — заботиться о ребенке. Девочка постоянно напоминала бы ей о Роуз и всей той боли, которую Роуз причинила. Она не могла и не хотела оставлять ее у себя.


Адель внезапно проснулась от петушиного крика и сначала подумала, что она все еще в «Пихтах» и долгая дорога в Рай ей просто приснилась.

Но тут же она почувствовала пульсирующую боль в ногах, лицо пылало словно в огне, а когда она попыталась встать, ей помешала резкая боль в спине, и она быстро поняла, что это не сон.

Было очень рано, потому что свет, проходивший через тонкие бумажные занавески, был еще серым и пение птиц перекрывал храп бабушки из соседней комнаты.

Ей стало легче оттого, что это была не игра ее воображения, а реальность и что гостиная бабушки была захламленной и странной, соответствующей ее первому впечатлению.

Кушетка, на которой она лежала, стояла перед старинной печью, внутри которой разжигался огонь. Сейчас он потух, и она предположила, что бабушке приходится разводить огонь каждое утро. С кушетки она видела прямо перед собой входную дверь, судомойню за нею и спальню бабушки справа от нее, рядом с печкой. Слева от нее, за спинкой кушетки, стояли стол и стулья и весь хлам. Он даже загораживал окно, мешая проникать свету.

Она никогда не видела ничего подобного: кипы картонных коробок, комод, взгроможденный на старый буфет. Там еще было чучело красновато-коричневой птицы с длинным хвостом под стеклянным колпаком, огромный медведь, вырезанный из дерева, похожий на вешалку для одежды и шляп, и матрац, прислоненный к стене. Она попыталась представить, что может быть в этих коробках. Может быть, бабушка готовилась переезжать в какое-то новое место?

Птица, медведь, стол и стулья выглядели так, как будто они попали сюда из богатого дома; даже кушетка, на которой она лежала, была обита темно-красным вельветом. Это не вязалось у нее с женщиной, которая носила мужскую одежду и у которой в доме не было электричества.

Адель хотела пойти в туалет, но когда попыталась встать, то поняла, что все еще не может этого сделать. При этом она ужасно себя чувствовала и была очень испугана, вспомнив, как отвратительно вела себя бабушка прошлой ночью. Она не осмеливалась позвать ее, поэтому закрыла глаза и попыталась снова уснуть.

Вероятно, она задремала и пришла в себя, вздрогнув, когда дверь заскрипела. Сейчас через окно ярко светило солнце, и она услышала, как бабушка выходит из своей спальни. Она была во фланелевой ночной рубашке, на ее плечи была накинута шаль.

— Мне нужно в туалет, — неуверенно произнесла Адель. — Я попыталась встать, но не смогла.

— Почему не смогла? — спросила бабушка, подозрительно меряя ее взглядом.

— У меня все болит, — сказала Адель.

— Я думаю, у тебя просто ноги онемели. Я тебе помогу.

Вся ее помощь заключалась в том, что она ухватила Адель за руки и подняла ее рывком. Адель закусила губу, чтобы не закричать от боли, и покачнулась на больных ногах.

Бабушка позволила ей опереться на свою руку, и Адель добралась до судомойни, морщась при каждом шаге.

— Надень это, — велела Хонор, подтолкнув ногой к Адель пару старых тапочек. — До туалета недалеко.

Когда задняя дверь открылась, перед Адель за забором огромного сада предстал такой прекрасный и неожиданный вид, что она в одно мгновение забыла про свою боль.

Волнистая трава, усыпанная цветами, простиралась до самого Рая. Справа от нее были руины замка, который она видела по дороге сюда, и речка, как гладкая серебряная лента, петлявшая по буйной траве.

Похожий на гогот шум заставил ее поднять голову. Над ними пролетала стая больших птиц с длинными шеями, и она проследила взглядом, как они устремились вниз к реке и грациозно приземлились, не всколыхнув воды.

— Это дикие гуси, — сказала бабушка. — У нас их здесь около десятка разных видов.

Адель вдруг снова ощутила, как сильно у нее все болит, и заковыляла в туалет, на который ей указала бабушка, почти спрятанный под кустом, усеянным большими ярко-красными цветами. Выйдя через несколько минут, она увидела, как бабушка открывает клетку с кроликами, чтобы выпустить их побегать.

— Я люблю кроликов, — сказала Адель, когда два очень больших белых с коричневым кролика выбежали и выжидательно понюхали воздух.

— Это не домашние животные, — холодно сказала бабушка. — Я развожу их из-за мяса и шкурок.


Ко второй половине дня Адель была в отчаянии, убежденная, что ее бабушка действительно ведьма, потому что она, видимо, была самым отвратительным человеком, которого девочка когда-либо встречала. Все, чего Адель хотела, — это лечь, закрыть глаза и заснуть, но бабушка сказала, что она должна сидеть на стуле.

Вымыв Адель, она заставила ее надеть свое старое платье и продолжала забрасывать вопросами, но девочка почти все время слишком плохо себя чувствовала, чтобы отвечать на них. Ей было то холодно, то так жарко, что она вспотела, но бабушка, похоже, этого не замечала, потому что все время выходила из дома, занимаясь домашней работой.

Она рассердилась, когда Адель за обедом съела лишь несколько ложек супа, а потом швырнула на поднос головоломку и велела ей сложить ее, вместо того чтобы смотреть в стенку.

Адель всегда любила головоломки, но у нее закружилась голова, когда она посмотрела на кусочки. Ей хотелось заплакать и сказать, как плохо она себя чувствует, но она была уверена, что если бы сделала это, то еще больше разозлила бы женщину.

Сейчас она пожалела, что пришла сюда. Лучше бы она попытала судьбу и поехала к миссис Паттерсон.

— Выпей это!

Адель нервно вздрогнула, услышав голос бабушки рядом с собой. Та держала в одной руке чашку чая, а в другой — тарелку с куском фруктового пирога.

— Давай садись и не обращай внимания на пятна сливок в чае, ничего плохого они тебе не сделают. А я лучше пойду и куплю еще молока, в такую жаркую погоду оно быстро скисает.

Фруктовый пирог был любимым пирогом Адель, и дома она нечасто угощалась им.

— Вы сами его сделали? — спросила она.

— Нет, его испек мой повар, — отрезала бабушка. И даже сквозь замутненное сознание Адель услышала в ответе сарказм. — Веди себя хорошо, пока меня не будет. Нигде не лазь.

Адель лишь глупо уставилась на женщину, не понимая, что она имеет в виду.


Хонор поехала на велосипеде в магазин в Винчелси, довольная, что на какое-то время оставляет коттедж и девочку. Адель казалась такой туго соображающей и была почти не в состоянии ответить даже на простейшие вопросы. На полдороге вверх по холму в Винчелси ей пришлось сойти с велосипеда и идти пешком, потому что холм был очень крутой, и к тому времени, когда она добралась до вершины, она вся вспотела из-за палящего солнца.

И только тогда ей пришло в голову, что девочка, вероятно, получила солнечный удар. Она вспомнила, что с ней однажды было такое после дня, проведенного на пляже в Кэмбер-Сандз с Фрэнком и Роуз. По сути, ей не один день потом было плохо.

И вдруг ей стало стыдно, что она не подумала об этом раньше — в конце концов, девочка целых два дня шла по солнцу. Если дело было в этом, неудивительно, что она не смогла съесть суп на ланч!

Хонор решила спросить у аптекаря, чем лечить ожоги от солнца, но когда она заглянула в аптеку и увидела несколько женщин, стоявших в очереди, то не захотела, чтобы они услышали их разговор. Поэтому она купила пинту молока, положила его в корзину, висевшую на руле, и быстро отправилась домой.

Она оставила входную дверь открытой и подперла ее, чтобы заходил ветерок, и первое, что бросилось ей в глаза, были девочкины ноги, торчавшие из-за кушетки.

Вбежав в комнату, Хонор увидела ее лежащей лицом в луже рвоты. Она подняла ее, повернула на бок и убедилась, что дыхательные пути не закупорились. Девочка была без сознания, пульс еле прощупывался, и когда Хонор дотронулась до ее лба, то почувствовала, что она пылает.

Оглядевшись вокруг, Хонор увидела пустую чашку от чая, наполовину съеденный кусок пирога на маленьком столике рядом со стулом и догадалась, что девочку тошнило и она пыталась пойти в туалет.

Впервые за много лет Хонор испугалась. Девочка первым делом с утра сказала, что у нее все болит, но она не обратила на ее слова никакого внимания. Она даже не уложила ее в постель. Сейчас было ясно, что она серьезно больна. Нужен доктор, но как же ей пойти искать доктора и оставить ее одну?

В гостиной было ужасно жарко, поэтому она взяла девочку на руки и отнесла в свою спальню.

— Адель! — позвала она, резко похлопав девочку по щеке. — Ты меня слышишь?

Ответа не последовало. Адель была вялой, словно тряпичная кукла, она вся горела, и Хонор стало плохо от ужаса, что девочка может умереть. Как она сможет это объяснить? Люди и так уже говорили о ней всякое, она знала, что они подозрительно восприняли исчезновение Роуз. А что, если они подумают, что она убила этого ребенка или просто оставила ее умирать?

— Прохладной воды! — сказала она вслух, стараясь успокоиться. — Нужно ее охладить и напоить.

Когда Хонор раздела девочку догола и обложила ее полотенцами, то увидела явные синяки от пальцев на ее тощих бедрах. И расплакалась от стыда за то, что была полностью поглощена расспрашиванием Адель о ее матери и проигнорировала жалобное объяснение, почему она сбежала из приюта.

«Он делал со мной грязные вещи». Она должна была обратить внимание на эту фразу. Но фраза не запомнилась, потому что она думала только о себе и о том, как защитить свою мирную, уединенную жизнь.

У Адель задрожали веки, когда Хонор промокнула ее лицо холодной водой. Затем Хонор приподняла ей голову и заставила сделать несколько глотков воды.

— Ты должна пить, — умоляла она. — Хоть несколько глотков пока.

Хонор всегда гордилась тем, что умела все делать. Она выходила Роуз от скарлатины, лечила Фрэнка от его душевной травмы и от воспаления легких, которое его в конце концов и убило. Ош могла вылечить птице сломанное крыло, свернуть курице шею и освежевать кролика. Если с крыши отваливалась черепица, она залезала на крышу и чинила ее. Но сейчас, когда она смачивала Адель водой, поила ее и держала перед ней миску, пока ее рвало, она почувствовала себя слабой и беспомощной.

Так продолжалось долго. Она охлаждала девочку, пока та не начинала дрожать, потом укрывала ее, но через несколько минут у Адель снова поднималась температура и все начиналось сначала.

Становилось темно, и она зажгла лампу. Она слушала и успокаивала Адель, когда у той начался бред и она звала свою младшую сестру и какую-то миссис Паттерсон. Ее лихорадило и рвало, пока в желудке не осталось ничего, кроме желчи. И все время Хонор не сводила глаз с багровых синяков от пальцев на ее бедрах и была в ярости оттого, что мужчина мог сделать это с ребенком.

Наступила полночь, время шло, и Хонор уже дважды сменила простыни, потому что они были мокрыми от пота. Ей хотелось открыть окно и впустить свежий воздух, но в тот момент, когда она его открыла, влетели ночные бабочки и забились о лампу, и этот звук раздражал ее. В конце концов она легла рядом с ребенком, но, несмотря на сильную усталость, боялась закрыть глаза даже на минуту. Каждый раз, когда она смотрела девочке в лицо, распухшее и красное от солнечных ожогов, она чувствовала гнев, оттого что Роуз и этот Мэйкпис так плохо обращались с ней.

Было четыре часа утра, когда Адель попросила пить. Хонор, вздрогнув, проснулась, и ей стало стыдно, что она на какое-то время уснула.

Она в одно мгновение выскочила из постели, подняла девочке голову и дала ей воды. В этот раз Адель выпила полстакана, прежде чем ее голова снова упала на подушку. Хонор сидела у кровати с миской, ожидая, что Адель снова вырвет, но минута шла за минутой, и на этот раз все обошлось. Хонор тронула ее лоб. Он по-прежнему пылал, и она приложила влажную тряпку, чтобы охладить его. И все же она инстинктивно поняла, что опасность миновала.

Комнату уже осветили первые утренние лучи, и Хонор задула лампу. Потом она открыла окно и впустила свежий воздух. Небо было розовато-серого цвета, предвещавшего дождь, и она была этим довольна — не только потому, что дождь был нужен для овощей, но и потому, что он охладит воздух и поможет девочке поправиться.

— Ее зовут Адель, — проворчала она себе под нос.

Хонор облокотилась локтями о подоконник, глядя в болота, и думала, почему Роуз дала дочери такое имя. Мог ли ее отец быть французом?

— А имеет ли это значение? — спросила она себя. — В конце концов, ты выставишь ее, как только она поправится.

Глава восьмая

— Ты испортишь себе глаза, если будешь читать при таком свете, — сказала резко Хонор. Был ранний вечер, но шел сильный дождь, и от этого в комнате было темно.

Адель неохотно отложила «Маленьких женщин», она хотела, но не осмеливалась спросить, можно ли зажечь масляную лампу. Она знала, что бабушка никогда не зажигала ее, пока не наступали сумерки, а до этого времени оставалось еще несколько часов.

Чуть раньше днем бабушка сказала, что завтра будет две недели с тех пор, как Адель появилась здесь. Адель не показалось, что прошло много времени, она была слишком больна, чтобы замечать, как текут дни.

Ей было очень странно проснуться и обнаружить себя в бабушкиной постели, с бабушкой рядом, и узнать, что она целых три дня не приходила в себя. Последнее, что она хорошо помнила, — это что бабушка дала ей кусок пирога и чашку чая и ушла. У чая был какой-то странный вкус, а пирог был сухим и отвратительным, а потом вдруг она почувствовала себя совсем плохо и попыталась выйти в туалет. Что случилось дальше, она совершенно не помнила.

Она поняла, что ей, вероятно, было очень плохо, по тому, как обращалась с ней бабушка. Хонор пришлось отнести ее на руках на горшок, она вымыла ее, причесала волосы и накормила с ложки, как маленького ребенка.

Как только Адель перестала все время хотеть спать, бабушка обложила ее подушками и позволила ей читать. Это по-настоящему удивило ее, потому что мать вела себя совершенно отвратительно, когда она болела и не могла ходить в школу. Она выхватывала у нее любую игрушку или книгу, заявляя, что если она достаточно хорошо себя чувствует, чтобы читать или играть, то могла бы встать и сделать что-нибудь полезное. Кроме того, мать никогда не готовила особенной еды, которую было бы легко есть. Бабушка приготовила ей нечто, что она назвала сладким пирогом. Это было похоже на скользкое бланманже, довольно вкусное, как только она привыкла ко вкусу. Потом еще были яйца в мешочек, рисовый пудинг и много куриного супа.

Но больше всего Адель оценила книжки. Она забыла о том, что ей очень плохо, читая «Ребекку с фермы «Солнечный ручей» и «Что сделала Кэти». Она даже не вспоминала о матери, об умершей Памеле и о том, что происходило в «Пихтах». На самом деле она даже не хотела поправляться, было так чудесно просто погрузиться в чью-то жизнь и приключения. Она не хотела думать, что с ней будет, когда она выздоровеет.

А сейчас она шла на поправку, ей разрешили сидеть на стуле, и Адель смогла понять, как живет бабушка. Куры и кролики в саду, которых она смутно помнила, были ее доходом. Она продавала куриные яйца и кроличьи мясо и шкурки. Кроме этого, она консервировала все, что могла, и выращивала фрукты и овощи.

Ей приходилось тяжело работать с раннего утра до самых сумерек, и Адель чувствовала, что бабушка будет очень рада отдать ее кому-нибудь, потому что у нее хватало дел и без непрошеных гостей.

Адель не думала о том, хотела ли она остаться здесь навсегда. В этом не было смысла, так как она знала, что взрослые не принимают во внимание желания детей. Но она видела, что ее бабушка была самым необычным и непостижимым человеком, которого она когда-либо встречала.

То, что она ухаживала за Адель, когда та сильно болела, было доказательством ее доброты и мягкости. Но теперь она все время была резкой, и ее высокопарная манера выражаться не вязалась с ее мужской одеждой и вообще всем образом жизни.

Она была не очень разговорчивой, а когда разговаривала, выпаливала вопросы. В основном ответы на них ее злили. Адель хотелось бы сказать что-нибудь такое, что заставило бы бабушку рассмеяться или хотя бы улыбнуться.

И еще, когда бабушка делала что-то по-настоящему доброе и хорошее, она делала вид, что ничего особенного не сделала.

И история со второй спальней — тому подтверждение. Адель даже не знала, что была еще одна комната, пока бабушка не сказала, что перенесла туда матрац и в будущем Адель будет спать там.

Все время, пока она находилась на бабушкиной кровати, перед глазами Адель стояла гостиная, какой она впервые увидела ее. Она так хорошо помнила ее захламленной, что для нее было огромным удивлением, когда однажды бабушка помогла ей в первый раз встать и пойти туда, потому что теперь там все было совершенно по-другому.

Там уже не было никаких коробок, это была обычная комната. Хотя слово «обычная» не вполне подходило к ней, поскольку Адель никогда не видела таких необычных вещей, которые были у ее бабушки, но, по крайней мере, они располагались в комнате в порядке. Птица под стеклянным колпаком сидела на буфете. Медведь-вешалка стоял у входной двери, а стол и стулья — посреди комнаты, которую они заняли почти целиком, и на столе стояла ваза с полевыми цветами. На стенах висели картины в ярких красках, полки с книгами и безделушками, а на полу лежал чудесный ковер — такие ковры бывают у богатых людей в их домах.

Дверь во вторую спальню, вероятно, была раньше скрыта за матрацем. Адель почти в полной уверенности ожидала, что комната будет пустой и обшарпанной, какой была ее комната в «Пихтах», иначе зачем было загораживать дверь в нее? Но, к ее абсолютному удивлению, комната оказалась по-настоящему милой, с красивыми бело-зелеными обоями, занавесками, деревянной кроватью с резным изголовьем и даже с трюмо и книжным шкафом, полным книг.

Все это совершенно сбило ее с толку. Неужели память обманывала ее?

Она не могла спросить. Бабушка не любила вопросов, несмотря на то что сама разговаривала одними вопросами. Поэтому она просто сказала, что комната очень милая, и больше ничего.

Тайна не раскрылась, пока Адель не услышала, как бабушка разговаривает с почтальоном. Он спросил ее, удачно ли она наклеила обои и не нужно ли ей помочь что-нибудь передвинуть. И тут Адель поняла: эта комната много лет не использовалась, возможно, с тех самых пор, как ее мать уехала отсюда. Всю мебель из комнаты передвинули по какой-то причине в гостиную. Но бабушка привела ее в порядок и вернула мебель на места, пока Адель болела.

Почему она так ничего и не сказала об этом? Это была еще одна неразгаданная тайна.

А сейчас Хонор шила для Адель ночную рубашку. Она откопала какой-то кусок фланелета и шила на своей швейной машине. Даже когда она признавалась в том, что делала, она не говорила этого мягко. Она просто рявкнула: «В любой из моих рубашек ты просто утонешь, они слишком велики».

И комната, и ночная рубашка натолкнули Адель на мысль, что бабушка, возможно, намеревалась оставить ее у себя, но девочка предположила, что вряд ли бабушка сможет отослать ее в другой приют без единой ночной рубашки. Ей хотелось собраться с духом и спросить, когда это произойдет. Но она не осмелилась, как не осмелилась тогда спросить, можно ли зажечь лампу раньше.

Еще одной странностью было то, как бабушка реагировала на все, что Адель рассказывала о Роуз. Иногда она вдруг вставала и выходила в сад, прежде чем Адель успевала рассказать до конца. Единственный раз она дослушала до конца — когда Адель рассказала ей о том, как умерла Памела и как она скучала по ней. Бабушка, как всегда, фыркнула и сказала, что так всегда бывает.

Адель ерзала на стуле. Она скучала, сидя просто так, без дела. Ей было жаль, что у бабушки не было приемника, тогда ей не было бы так одиноко. В последние два дня ей разрешили пару часов после обеда сидеть в саду. Это было просто замечательно, но ее так и тянуло пойти посмотреть на старый разрушенный замок, реки и птиц. И еще она умирала от желания увидеть море.

— Может быть, мне сделать нам по чашке чая? Или мне пора идти спать? — выпалила Адель. По крайней мере она сможет увидеть из окна спальни, как заходит солнце.


Хонор взглянула на девочку и подумала, что сейчас она выглядит намного лучше. Все то время, пока Адель тяжело болела, она выглядела ужасно: кожа на ее лице сходила большими чешуйками, придавая ей какой-то пестрый вид, волосы были как грязная солома, а странные зеленоватые глаза казались просто огромными для такого худого лица. Но хорошая еда, отдых, пара дней на свежем воздухе в саду и тщательное мытье головы сделали чудеса. Ее волосы сейчас отливали золотом, на щеках появился легкий румянец, и глаза при более близком рассмотрении были довольно красивыми. Хонор поняла, что девочке скучно, и это было еще одним признаком того, что она идет на поправку.

— Я скоро сделаю нам немного какао, — сказала она, вынув несколько булавок из рукава ночной рубашки.

В последние несколько дней она расспрашивала Адель о ее жизни в Лондоне и удивлялась тому, какой точной и хорошей рассказчицей была девочка. Без видимых усилий она так ясно рисовала картины своего дома, семьи и соседей, что Хонор казалось, будто она побывала там. Дело не в том, что она хотела себе это представить. Ей было мучительно больно видеть Роуз пьяной ведьмой, замужем за грубым, необразованным человеком, живущей в настоящей дыре. Хонор не понимала, почему Адель, будучи девочкой явно очень умной, не сердилась и не обижалась на мать, которая обращалась с ней с таким презрением.

Но, возможно, ребенок, воспитанный без настоящей любви, не имел представления о том, что это такое?

Сложив вместе все кусочки информации о Роуз, Хонор подумала, что отец Адель, вполне вероятно, был женатым мужчиной и что Роуз встретилась с ним, работая в «Джордже» в Рае.

Роуз было жаль покидать Танбридж-Уэлс и всех друзей, которые у нее там были. Она была мрачной и трудно управляемой первое время, но казалось, что она понемногу адаптировалась. И только спустя четыре года, когда Роуз исполнилось пятнадцать лет и она получила работу в гостинице, она стала проявлять первые признаки стыда за то, где и как ей приходилось жить.

Отель «Джордж» был для богатых людей, и единственной темой разговоров Роуз вдруг стало, что носят гости отеля, что они едят и как они выглядят. Когда Фрэнка привезли домой из Франции, Роуз часто оставалась на ночь в отеле, когда там проходил особенный ужин или вечеринка. Хонор не упрекала ее за это и даже не спрашивала, платили ли ей дополнительно за сверхурочные, потому что она бОльшую часть времени была слишком занята выхаживанием Фрэнка, чтобы думать о чем-либо еще. И все же она вспомнила сейчас, как время от времени думала, не влюблена ли в кого-нибудь Роуз, потому что она казалась рассеянной, пугливой и была слишком озабочена своей внешностью.

Если бы этот кто-то был неженатым, ординарным мужчиной, она наверняка рассказала бы о нем или даже попросила бы разрешения привести его домой.

Хонор сомневалась, узнает ли когда-нибудь правду о том, что случилось с Роуз после того, как она сбежала. Возможно, ей было лучше не знать, почему она кончила в трущобах с мужчиной, с которым не имела ничего общего. Но какова бы ни была причина, Хонор не могла понять, почему эта причина мешала ей любить собственного ребенка. Женщины везде и всюду выходили замуж за мужчин, которых не любили, из-за денег, положения и по многим другим причинам, и все же они слепо любили своих детей. И Роуз, по всему было ясно, любила Памелу, дочь Джима.

Слушая, как Адель с несчастным видом пересказывает события, которые довели мать до больницы, Хонор вдруг поняла, что уже не имеет значения, как Роуз поступила с ней и с Фрэнком. Это стало таким несущественным после того, как она поступила с Адель. Она не только не смогла любить, заботиться и защищать свою дочь, она взвалила тяжелое бремя вины за смерть Памелы на ее детские плечи.

Хонор поняла, что она должна снять этот груз с Адель, но как это сделать? Хонор никогда не умела разговаривать; она могла упорядочить все мысли в своей голове, знала, что нужно сказать, но слова всегда вырывались у нее как-то неправильно. Даже когда она была молодой, ее часто обвиняли в резкости, бездушности и даже черствости. Она себя такой не считала, просто она не умела выражать свои собственные чувства. Чем старше она становилась и чем больше времени проводила одна, тем хуже она становилась. Но ей очень хотелось, чтобы это было не так.

Фрэнк был единственным человеком, который знал, что она прячет свою мягкость под жесткой ракушкой, чтобы защититься. Но они были настолько близки, что могли почти читать мысли друг друга, и им часто хватало одного слова там, где другим потребовалась бы дюжина. Если бы Фрэнк был здесь сейчас, он бы точно знал, как помочь Адель. У него хватало терпения ждать нужного момента, он читал чужие мысли и обладал особым талантом заставлять людей быть с ним откровенными.

Но Фрэнка с ней не было, и Хонор знала, что ей придется справляться с этим самой. Хотя ей и хотелось поступить с этим так, как она поступала со всем, что беспокоило ее или мешало ей, — упаковать в коробку, как лишнее постельное белье или посуду, но в этот раз она не могла так поступить.

В первую очередь нужно было выяснить, что произошло с Адель в «Пихтах». Если мужчина, которому передавали детей под опеку, приставал к ним, его нужно было остановить.

— Я сама могла бы сделать какао, — сказала вдруг Адель, прерывая размышления Хонор. — Вы весь день на ногах и, должно быть, устали.

У Хонор стал комок в горле, потому что чувствительность девочки была еще одним доказательством того, что она провела свое детство, пытаясь угодить людям. Когда Хонор было двенадцать, ей даже не пришло бы в голову, что взрослая женщина может быть уставшей.

— Не сейчас, мы сделаем это потом. Я хочу, чтобы ты мне рассказала, почему сбежала из «Пихт», — сказала она прямо.

— Мне там не нравилось, — сказала Адель, вдруг уходя от темы.

— Нет, была еще одна причина, и ты это знаешь, — настаивала Хонор. — Давай ты просто мне расскажешь, и мы с этим покончим.

— Я не могу.

Хонор увидела, как у девочки опустилась голова.

— Я знаю, тяжело говорить о вещах, которые тебя смущают, — сказала Хонор. — Но я должна знать правду. Видишь ли, меня сейчас в любой день могут вызвать в полицию.

Адель встревоженно подняла голову.

— Почему? Я не сделала ничего плохого.

— Я уверена, что ты ничего не сделала. Но когда ты сбежала, мистер Мэйкпис должен был уведомить полицию о твоем исчезновении. Вероятно, они тебя ищут, и если я не скажу им, что ты здесь, у меня могут быть большие неприятности. Мне также придется рассказать им, по какой причине ты сбежала, позаботиться о том, чтобы тебя не отослали обратно.

— Меня не могут отослать обратно! — воскликнула Адель.

— Могут, — твердо сказала Хонор. — Пусть я твоя бабушка, но ты была передана под опеку Мэйкписам, а не мне.

— Я не могу остаться здесь с вами? — проговорила Адель чуть не плача. В ее широко открытых глазах застыл страх. — Пожалуйста, бабуля!

Хонор знала, что слово «бабуля» просто слетело у девочки с языка, но оно тронуло что-то в глубине ее. Девочка все это время продолжала называть ее «миссис Харрис», и Хонор не предложила ничего менее формального, потому что не хотела эмоций.

— Я сомневаюсь, что они позволят тебе здесь остаться, — сказала она резко. — Они посмотрят на это место, где нет ни электричества, ни ванной, и подумают, что для тебя будет лучше быть в том большом доме вместе с другими детьми.

— Но здесь я в безопасности, — возразила Адель.

Две недели назад этот довод ничего не значил бы для Хонор. Но страх, что девочка может умереть, и то, что она выхаживала ее, и то, то девочка была такой милой и ни на что не жаловалась, изменили ее точку зрения. Хотя у Хонор все еще было множество сомнений насчет того, сможет ли она стать подходящим опекуном ребенка и сможет ли найти деньги на ее содержание, Адель как-то незаметно прокралась под ее жесткую ракушку. И если только не объявится никто более подходящий с приличным домом для ее внучки, она не собирается отдавать ее без борьбы.

— Чувствовать себя в безопасности означает доверять кому-то, — сказала она. — Ты мне доверяешь?

Адель кивнула.

— Если ты мне доверяешь, то можешь рассказать, что случилось, — настаивала Хонор.

Она ждала. Девочка хмурилась, будто не зная, с чего начать. Время от времени она бросала быстрый взгляд на Хонор, открывала рот, собираясь заговорить, и закрывала его снова.

Хонор хотелось прикрикнуть на нее и заставить рассказать все разом до конца, но она взяла себя в руки и подумала, что бы сделал и сказал на ее месте Фрэнк.

— Начни с того, что тебе не понравилось, — предложила она. — Как только ты это скажешь, остальное будет рассказать уже нетрудно.

— Он забрался ко мне в постель, — быстро проговорила Адель. — Он… — она замолчала и расплакалась.

Хонор хотелось облегчить ей задачу, подсказав слово «изнасиловал». Но она сама в двенадцать лет не знала, что означает это слово, и чувствовала, что Адель была такой же невинной. Когда Фрэнк начал поправляться, он сказал ей, что, когда рассказал ей все те ужасные вещи, которые видел на войне, это помогло ему немного забыть их. Возможно, если Адель наберется храбрости и расскажет об этом кошмаре, это поможет ей тоже.

— Иди сядь со мной рядом, — сказала Хонор, похлопав по сиденью рядом с собой.

Адель быстрее молнии прыгнула со своего стула к ней на кушетку, и ее желание, чтобы кто-то обнял ее, было таким очевидным, что у Хонор стал ком в горле. Она не помнила, как обвила девочку руками, успокаивая ее.

— Рассказывай, — прошептала она. — Я слушаю.

— Он полез мне руками под ночную рубашку и трогал меня, — рыдала Адель, уткнувшись головой Хонор в грудь. — Он сказал, что так показывает мне, что любит меня. Он лег на меня и пытался всунуть эту штуку в меня.

— Он всунул ее в тебя? — спросила Хонор, и ее чуть не стошнило от этого жестокого вопроса.

— Я не думаю, она была такая большая, и я все время уворачивалась. Но он заставил меня держать ее, — добавила она.

— Ну и?..

— Я сказала, что меня сейчас стошнит, когда из нее что-то вылилось. Он велел мне бежать в ванную, и я побежала. Меня много раз рвало. Он просто оставил меня там. Я думаю, он вернулся к себе в постель.

Хонор закрыла глаза и издала про себя вздох облегчения, что он не изнасиловал ребенка.

— И как скоро после этого ты убежала из «Пихт»? — спросила она.

— В ту самую ночь, — сказала Адель. — Я не могла остаться там, правда? Поэтому я просто вымылась, оделась и ушла.

Хонор почувствовала, что снова может дышать.

— Да, ты правильно сделала, что убежала, — сказала она, гладя девочку по голове. — Он был очень злым человеком, если так поступил с тобой, а ты была очень храброй. Ну а сейчас мы с тобой попьем какао и ты мне расскажешь, как вел себя мистер Мэйкпис с тех пор, как ты приехала в «Пихты».


Хонор дрожала, ставя молоко на плиту, зажигая масляную лампу и задвигая занавески. Адель свернулась клубочком на кушетке, уже не плача, а просто изредка всхлипывая, но она выглядела такой несчастной. Хонор спрашивала себя, правильно ли она поступила. Она не простила бы себе, если бы бедная девочка снова заболела или если бы от этого у нее начались кошмары.

Пока они пили какао, Адель рассказала ей все о мистере Мэйкписе, и когда она рассказывала о частных уроках и о том, каким важным он стал для нее, Хонор ясно увидела всю картину.

Это была жуткая история, поскольку, будучи взрослой, она понимала, как тщательно мужчина все спланировал наперед. Он разжалобил Адель, рассказывая ей, какой она была умной и особенной, и не привыкшая к вниманию девочка не понимала, что его ласки были неприличны. Ее отделили от других детей, и она стала еще больше зависеть от него, и к той ночи он, вероятно, уже думал, что девочка находится в его полной власти.

Хонор не сомневалась, что, если бы Адель той ночью не сбежала, сейчас он пользовался бы ею когда хотел.

— Я была виновата сама? — спросила Адель чуть позже.

— Конечно нет, — ответила Хонор чуть резковато, потому что была уставшей и опустошенной. — Это он был плохим человеком. Но ты сейчас в безопасности. Все кончено.

— Но что, если полиция скажет, что я должна возвращаться обратно в «Пихты»? — тихо спросила Адель.

— Если они это скажут, им придется посчитаться со мной, — сказала свирепо Хонор. — С этого момента все решения на твой счет буду принимать я.

— Это значит, что вы позволите мне остаться с вами, миссис Харрис?

Хонор посмотрела на Адель и подумала, что она выглядит как испуганный кролик под прожектором. Огромные глаза, все еще полные слез, дрожащие губы. Она почувствовала, что сделает что-то по-настоящему стоящее, если пострижет ей волосы, расчешет их, пока они не заблестят, откормит ее, пока эти ручки и ножки, тонкие как палки, не приобретут форму, и заполнит ее голову красотой природы, пока в ней не останется места для мерзких воспоминаний, которые одолевали ее сейчас.

— Я думаю, лучше, если ты будешь называть меня бабушкой, — сказала она с улыбкой. — И для них же будет лучше, если они позволят тебе остаться здесь, после всей моей мороки, чтобы поставить тебя на ноги.

Часть вторая

Глава девятая

1933

Адель глубоко погрузилась в свои мысли, пока рвала цветы можжевельника на болотах. Бабушка использовала их, делая из них вино, которое продавала в Рае вместе с консервами, яйцами и другими продуктами. Огромная соломенная корзина была уже почти полна, и все руки Адель покрылись крошечными царапинами от колючих кустов. Она почти не замечала их, как не замечала и холодного весеннего ветра. За почти два года жизни с бабушкой она научилась не обращать внимания на такие вещи.

Адель знала, что она сильно изменилась с тех пор, как, смертельно уставшая и больная, дошла до Керлью-коттедж. Она выросла на несколько дюймов — до пяти футов и трех дюймов, и хотя все еще была худой, на руках и ногах стали очерчиваться мускулы. Она была в восторге от того, что у нее отросли волосы, такие густые и блестящие, и цвет лица стал ясным и светлым, но она еще не примирилась со своей намечающейся грудью. Это больше смущало ее, вместо того чтобы радовать.

Если бы кто-то спросил ее, что она считает самой существенной переменой в себе, она, вероятно, заявила бы, что рост. Но в глубине души она знала, что теперь она счастлива.

Хотя ее жизнь с бабушкой была временами трудной, особенно зимой, и не имела ничего общего с представлением об идеальном доме, которое было у нее с детства, она в результате полюбила ее. Бабушка была резкой и странной, но она была постоянной. Адель не приходилось все время быть готовой к неожиданным вспышкам ярости, ее никогда не унижали и никогда не высмеивали то, что она делала.

Возможно, ей не хватало кое-каких объяснений, например, что именно произошло между ее матерью и бабушкой, где находилась в данный момент мама и было ли ей лучше. Ей было бы легче, если бы она знала, попыталась ли мама узнать, под хорошей ли опекой находится Адель, и был ли наказан мистер Мэйкпис за то, что сделал с ней.

Но ждать от бабушки объяснений было напрасно, особенно если тема была щепетильной. Тем не менее Адель все же поняла, что бабушка мудрая и честная женщина и что она все расскажет ей, когда посчитает нужным, потому что за ее черствым видом скрывалась очень нежная душа.

Зимой Адель никогда не уходила в школу, не съев большой тарелки каши, а еще бабушка у печки подогревала ее пальто. В жаркие летние дни, когда она возвращалась домой, бабушка часто устраивала пикник на пляже. Когда ночью была буря, она всегда вставала и приходила в комнату к Адель проверить, не испугалась ли она. Она интересовалась тем, что Адель изучала в школе, и часто объясняла лучше, чем ее учительница.

В течение первого лета здесь Адель поставила под сомнение почти все, что раньше считала важным. В Лондоне всем правили деньги. Скандалы между родителями в основном начинались из-за них, без них нельзя было платить аренду, покупать еду, ходить в паб или в кино. Адель всегда думала, что именно деньги делают людей счастливыми.

Но бабушка мало значения придавала деньгам. Она была экономна с теми небольшими деньгами, которые у нее были, но они предназначались только для покупки основного: масла для ламп, муки, чая и сахара; почти все остальное она делала, разводила, выращивала или собирала.

Она топила печь хворостом, который собирала, выращивала овощи, сама пекла хлеб. Транспортом были или ее ноги, или старый велосипед. Она консервировала любые сезонные фрукты и овощи: можжевельник, бузину и чернику можно было собирать бесплатно. Она ничего не выбрасывала — старое платье можно было перешить, сделав юбку или блузу, а очистки от овощей и помет кур и кроликов использовался как компост для сада.

Но бабушка не считала это трудностями, ей нравилась жизнь в деревне, и Адель тоже научилась любить эту жизнь.

Вначале Адель полагала, что ей всегда будет не хватать Лондона с его магазинами, кинотеатрами и толпами людей. Находясь в «Пихтах», она тосковала по рыбе с жареной картошкой, по трамваям, и ее раздражала деревенская тишина. И все же в первое лето здесь, как только она достаточно окрепла, чтобы выходить из дома, она благодаря бабушке познакомилась с красотой бабушкиных любимых болот и обнаружила мир более прекрасный и волнующий, чем все то, о чем она когда-либо мечтала.

Это не было унылым и бесплодным местом, как она сначала подумала. Это был дом для всевозможных растений, птиц и другой дикой природы. Когда они гуляли, одновременно собирая хворост, бабушка указывала ей на разных птиц и говорила, как они называются. Она могла различить каждую из них по крику, знала каждое растение и травинку. Адель медленно охватывало это волшебство, и она полюбила гулять одна, наслаждаясь покоем и красотой, Она вспоминала, что в Лондоне летом листья на деревьях были вялыми и грязными от пыли и сажи. Она обычно вспоминала неприятный запах канализации и гниющей еды, жаркие липкие ночи, когда она не могла спать, постоянный шум машин, крики и скандалы людей. Теперь же все звуки, которые доносились через окно ее спальни, были тихими: блеяние овец, уханье совы, плеск волн на галечном пляже.

Бабушка разрешила ей не ходить в школу до самого начала осеннего семестра в сентябре, но, к своему удивлению, Адель не чувствовала себя одинокой без других детей. В доме было множество книг, она могла рисовать карандашами и красками, шить и вязать. А еще бабушка научила ее плавать и ездить на велосипеде.

Адель улыбнулась сама себе, вспомнив, как она в самый первый раз увидела бабушку в купальном костюме. Это был очень старомодный трикотажный костюм темно-синего цвета с красной полоской вдоль груди, почти как комбинезончик младенца, прикрывавший ее до самых колен и локтей. И все-таки у нее была хорошая фигура для пятидесятилетней женщины, все еще стройной, с крепкими мышцами и с ногами красивой формы. И она умела плавать как рыба, ныряя в волны с ликованием ребенка. Она сказала, что отец научил ее, когда ей было всего пять лет, несмотря на то что в то время это считалось неприличным для девочки. У отца была сестра, которая утонула в реке, и поэтому он считал, что все дети должны уметь плавать, потому что вода привлекает их.

Хонор была хорошим учителем, удивительно терпеливой и очень подбадривавшей. Показывала ли она Адель, как варить варенье и печь хлеб, рассказывала ли, как отличить сорняки от полезных растений, учила ли ее ездить на велосипеде — у нее был талант объяснять все так, что Адель немедленно понимала суть, а потом она отходила и давала девочке попробовать самой.

Адель сейчас делала такие вещи, которые даже не могла себе представить в Лондоне. Она могла освежевать кролика почти так же хорошо, как бабушка, она умела готовить и могла развести огонь всего от одной спички и потом поддерживать его, научилась ощипывать кур и рубить дрова.

Собирая цветы можжевельника, Адель думала о будущем, а не обо всем том, чему уже научилась. Через три месяца, в июле, ей будет четырнадцать лет и она сможет оставить школу и пойти работать.

Спад, или Депрессия, как его называли некоторые, продолжался, и ситуация становилась все хуже, потому что многие предприятия закрывались. Хотя в руки Адель редко попадали газеты, она видела реальное влияние безработицы в Рае, когда ходила в школу. Мужчины стояли вдоль набережной группками, и на их лицах была написана озабоченность и почти наверняка голод. Она видела, как их жены с вытянутыми лицами заглядывали с тоской в витрины. И многие дети на самых бедных улицах Рая были такими бледными, худыми и сонными как мухи, что Адель часто чувствовала себя виноватой, потому что у нее было вполне достаточно еды.

Ее бабушка имела очень категоричные взгляды по поводу тяжелого положения бедных, хотя она не относила себя к ним. Она сердилась на так называемый Тест средств, потому что он означал, что некоторым семьям пришлось продать свою мебель и другие пожитки, чтобы иметь право на пособие по безработице. Она считала аморальным, что богатые продолжали покупать автомобили и дорогую одежду и ездили отдыхать во Францию или в Италию, и при этом платили своей прислуге деньги, которых едва хватало на еду. Когда она услышала, как двоих мужчин арестовали за то, что они украли овцу на болоте, потому что их семьи голодали, она пошла в Рай и высказала полиции все, что думает. Она указала на то, что семьи этих несчастных будут страдать еще больше, если их посадят в тюрьму. И что такое одна овца, если фермер даже не знал точно, сколько у него овец?

Адель имела лишь приблизительное представление о том, что происходит в других частях Англии и в остальных странах, периодически посещая кинотеатр в Рае. В «Пэйс-Ньюс» она видела простаивающие доки, оборванных мужчин, размахивавших флагами и выпрашивавших работу, огромные очереди у супных кухонь в Америке, гангстеров, убивающих друг друга в таких городах, как Чикаго, и какой-то зловещий приход к власти в Германии человека по имени Адольф Гитлер.

Она иногда чувствовала себя немного виноватой, что меньше переживала реальные события в мире, чем историю в одном голливудском фильме, который однажды они с бабушкой видели. Но было так хорошо смотреть, как шикарные кинозвезды танцуют и поют в ослепительной одежде, одним глазом взглянуть на мир, в котором дома были, как дворцы, и у всех были большие машины, шубы и бассейны.

Бабушка очень любила замечать, что «Голливуд — это наркотик для серой массы», и она, вероятно, была права, но даже несмотря на это, Адель не могла не думать, что если она получит хорошее место работы, возможно, она сможет покупать красивую одежду и сделать так, чтобы бабушка не работала так много и гордилась ею.

* * *

— Извини!

Адель вздрогнула от неожиданного звука мужского голоса и, повернувшись, увидела мальчика с велосипедом.

— Извини. Я не хотел тебя напугать, — сказал он извиняющимся тоном.

Красивый голос и шикарная одежда выделяли его среди местных мальчиков, которых она знала в лицо. Ему могло быть около шестнадцати лет, у него был свежий цвет лица, блестящие черные волосы, и он был высоким и стройным.

— Я не слышала, как ты подъехал, — сказала она, сильно краснея, потому что знала, что покажется бродяжкой любому, кто одет в серые фланелевые брюки с заглаженными складками и твидовую куртку, как с витрины портного.

В школе Адель выглядела так же, как и ее одноклассники, и часто была одета лучше их, потому что бабушка отлично шила, и у нее было платье с передником и блуза не хуже, чем из магазина. Но когда она была не в школе, ей нужно было носить практичную одежду, и Хонор сшила брюки, которые Адель носила, заткнув их в высокие сапоги, с много раз штопанным джемпером темно-синего цвета. Одна девочка в школе с сарказмом сказала, что она — точная копия ее бабушки.

— Этот ветер так воет и заглушает все звуки, — добавила она нервно.

— Я должен был позвонить в звонок, — сказал с улыбкой мальчик. — Но это показалось бы ужасно грубо. Я только хотел узнать, проеду ли я так в гавань Рай.

У него была милая улыбка и прекрасные темно-синие глаза, и ей понравились его хорошие манеры. Большинство мальчиков, которых она знала, были очень неотесанными.

— Тебе будет тяжело проехать туда на велосипеде, — сказала она. — Там на некоторых участках болотисто и масса гальки. В тех местах замечательно гулять, но если ты хочешь доехать туда на велосипеде, лучше поехать по дороге.

— На самом деле я просто разведываю все вокруг, — сказал он и с любопытством посмотрел на ее корзину с цветами можжевельника. — А зачем ты их собираешь?

— Чтобы делать вино, — сказала она. — Моя бабушка его делает.

У него был удивленный вид.

— А на что оно похоже?

— Она не разрешает мне его пить, — сказала Адель с усмешкой. — Но я один раз попробовала. Оно сладковатое и пахнет цветами. Говорят, что с одного стакана можно напиться, а с двух упасть пьяным замертво.

Он рассмеялся.

— Так твоя бабушка все время пьяная?

— Нет, она только продает его, — сказала Адель с упреком. За два года она уже привыкла, что люди высмеивают ее бабушку, и отлично научилась защищать ее.

— Я просто пошутил, — сказал он. — Я никогда не встречал людей, которые делают вино, мои родители покупают его у торговца винами. А я мог бы купить для них бутылку вина попробовать?

Адель не знала, как ответить на этот вопрос. Бабушка всегда продавала все свое вино одному человеку в Рае. Он давал ей бутылки и затем продавал его своим клиентам вместе с вином из бузины, одуванчиков и другими винами, которые она делала.

— Мне нужно будет спросить у нее, — пояснила она. — А ты здесь на каникулах?

— Не совсем, — сказал он. — Моя бабушка только что умерла, поэтому я приехал с родителями, чтобы помочь дедушке организовать похороны. Он живет в Винчелси.

— А твоя бабушка случайно не миссис Уайтхауз? Моя бабушка только вчера упомянула, что она умерла. Если это так, мне очень жаль.

— Да, это она, — кивнул он. — Ей было за семьдесят, и она была хрупкого здоровья, так что этого следовало ожидать. Я не очень хорошо ее знал. Мама привозила нас сюда, когда я был совсем маленьким, но я думаю, что бабушке было слишком тяжело справляться с шумными мальчишками. Мы будем здесь, пока мне не придется возвращаться в школу после пасхальных каникул.

— В школу? — воскликнула Адель, не подумав. Все, кого она знала, оканчивали школу в четырнадцать лет, а он был наверняка старше.

— Ну да, — сказал он, явно ошеломленный ее замечанием. — А ты что, уже окончила?

— Нет, но я окончу этим летом, — сказала она. — Я как раз думала о том, чтобы найти работу, когда ты подъехал.

Он посмотрел на нее долгим, холодным взглядом, и Адель почувствовала, что он оценивает ее поношенную одежду и думает, что, может, ему не следует болтать с кем-то таким, как она.

— Я думаю, здесь это будет нелегко, — сказал он в конце концов, но у него был сочувствующий, не покровительственный тон. — Мы ездили в Рай вчера во второй половине дня, и мои родители оба заметили, что люди, вероятно, очень страдают от депрессии. А на какую работу ты рассчитываешь?

— На любую, за которую будут платить, — выпалила она, и даже самой себе показалась такой же резкой, как и ее бабушка.

Адель ожидала, что он попрощается и уедет, но, к ее удивлению, он опустил велосипед на землю и начал рвать цветы с куста можжевельника.

— Меня зовут Майкл Бэйли, и если я тебе помогу, ты быстрее закончишь, — сказал он с улыбкой. — И потом, может быть, ты покажешь мне, как пройти в гавань Рай? Конечно, в том случае, если у тебя нет более интересного занятия.

Его улыбка была такой широкой и такой приветливой, что Адель не могла не улыбнуться в ответ.

— Меня зовут Адель Талбот, — сказала она. — Но я должна отнести эти цветы домой, пока они не высохли.

— Это вежливый способ сказать, что ты не можешь или не хочешь пойти со мной?

Адель очень мало контактировала с мальчиками, поэтому она, безусловно, еще не научилась давать уклончивых ответов. Она имела в виду только то, что сказала: что ей нужно занести цветы домой, хотя, вероятно, она должна была сказать «сначала», чтобы было более ясно. Но теперь, когда он дал ей время подумать над этим, она не была уверена, правильно ли будет пойти гулять с человеком, которого она совершенно не знала.

— Почему такой человек, как ты, захотел пойти со мной погулять? — спросила Адель, обороняясь.

Он склонил голову набок и оценивающе посмотрел на нее.

— Такой человек, как я?

— Ну посмотри на себя! — сказала она, снова покраснев. — Настоящий джентльмен. Если твои родители увидят тебя со мной, у них будет сердечный приступ.

Он нахмурился и произнес:

— Не понимаю почему, — причем сказал это таким тоном, как будто на самом деле не понимал. — Почему нам нельзя погулять и поговорить и даже подружиться? Ты здесь сама с собой не чувствуешь себя одиноко?

Адель покачала головой. Вероятно, она была странной, и некоторые девочки в школе так говорили, но она никогда не чувствовала себя одиноко на болотах, она любила это место.

— Здесь так много всего, на что можно смотреть, чтобы не чувствовать себя одинокой, — она пожала плечами. — Я смотрю на диких гусей, проверяю, когда появятся первые ягнята, ищу дикие цветы. Мне намного более одиноко, когда я в городе в окружении людей.

Адель ожидала, что он привычно для нее фыркнет и назовет ее странной, но когда она подняла глаза, чтобы с вызовом посмотреть на него, то вместо этого увидела понимание и одобрение. Ее снова поразили его глаза, не только из-за их темно-синего цвета, но и из-за глубокого взгляда.

— Я тоже часто чувствую себя одиноким среди людей, — признался он. — Я даже в собственной семье себя так чувствую. А дома у бабушки с дедушкой все так мрачно, единственная тема разговоров — это приготовления к похоронам. Поэтому я и уехал с утра. Но я не знаю болот, и я не знаю, на что здесь смотреть. Пойдем, покажешь мне!

Как только корзина была полна, Адель отнесла ее домой и сразу же помчалась на встречу с Майклом. Она удивилась сама себе, потому что обычно, завидя кого-нибудь на болотах, она поворачивала в противоположном направлении. Когда она только появилась здесь, бабушка сказала, что у горожан есть шутливое выражение «болотные люди» и что они считают живущих здесь людей в лучшем случае эксцентричными, в худшем — ненормальными. Адель много раз убеждалась в распространенности этого выражения — даже девочки из ее класса могли демонстрировать свое превосходство. Но поскольку Майкл был не совсем здешний, он, возможно, не слышал этого выражения.

* * *

Майкл бросил свой велосипед, и Адель повела его по дороге, по которой она всегда ходила в гавань Рай. Это была тропка, где приходилось перепрыгивать через пару канав, заполненных грязью, переходить через ручей по дощечке и снимать несколько навесов из ивовых прутьев, которые делали пастухи, чтобы укрывать овец и новорожденных ягнят от плохой погоды.

Буквально через несколько минут Адель перестала нервничать, потому что ей стало ясно, что Майклу по-настоящему интересно посмотреть болота, и его энтузиазм напомнил ей о том, какой была она сама, когда впервые увидела это.

Они увидели дюжины ягнят, некоторые из них явно родились лишь несколько часов назад и еще с трудом стояли, шатаясь на своих маленьких ножках. Она была уверена, судя по тому, как широко улыбался Майкл, что он впервые видит таких крошечных животных.

— Что же такое с этим произошло? — спросил он, указывая на одного ягненка, который выглядел очень странно и был весь в крови.

— С ним ничего, — сказала Адель. — Пастух просто обвязал его шкурой одного умершего ягненка.

— Зачем? — спросил он.

— У него умерла мать. Некоторые овцы умирают во время родов, а иногда некоторые ягнята. Поэтому пастух снимает шкуру с мертвого ягненка и заворачивает в нее того, у которого умерла мать, поэтому та овца, которая потеряла своего ягненка, думает из-за запаха, что это он, и кормит его.

Майкл был поражен.

— А я всегда думал, что пастухи выкармливают ягнят без матери из бутылочки!

— Может быть, так и делают на обычной ферме, где всего несколько овец, — продолжала объяснять Адель. — Но здесь их сотни, можешь себе представить пастуха, который спускается сюда четыре или пять раз в день с несколькими десятками бутылочек молока! Кроме того, для ягнят лучше, если их воспитает стадо, чем если они будут домашними питомцами, потому что, когда они совсем вырастут, они могут стать просто несносными.

— А тебе никогда не хотелось какого-нибудь вырастить? — спросил Майкл, глядя на одного ягненка, который жалобно блеял, зовя мать.

Адель улыбнулась.

— О да, они такие милые. Прошлой весной я приходила сюда каждый день и смотрела на них. Я все надеялась, что найду одного брошенного, которого смогу забрать домой. Я не думаю, что бабушка выставила бы его, она любит животных. Но, похоже, пастух всегда добирался сюда раньше меня. Взрослые овцы не такие милые.

Она рассказала ему про Дымку, кролика, которого бабушка подарила ей в качестве питомца.

— Это девочка, просто красавица, светло-серого цвета, как небо на рассвете. Она такая ручная, что забегает в дом и ложится у печки. Она самое лучшее, что у меня когда-либо было!

— Так у твоей бабушки много кроликов? — спросил он.

Адель кивнула с сожалением.

— Она разводит их, а потом забивает из-за их мяса и шкурок. Когда я только поселилась здесь, я сначала думала, что она очень жестокая. Она не только забивала таких милых кроликов, она еще сворачивала шеи курам. Но сейчас я по-другому на это смотрю, Это просто способ зарабатывать на жизнь.

Потом Майкл спросил ее, почему она живет с бабушкой, и Адель рассказала ему о своих родителях то же самое, что рассказывала остальным: что мама заболела, а папа решил, что ей лучше будет жить здесь.

Но Майкл был не удовлетворен этим объяснением и по дороге в Кэмбер-Кастл продолжал задавать вопросы. Чем больна ее мама? Как часто навещает ее отец, и почему, если ее мама больна, она тоже не переедет сюда жить?

Адель понравилось, что такой приятный мальчик, как Майкл, по-настоящему заинтересовался ею, но она не хотела рассказывать историю своей семьи, поэтому делала все, что могла, чтобы сменить тему разговора. Но Майкл упорствовал и продолжал спрашивать ее о том же самом, просто по-другому формулируя вопросы.

— Почему ты не скажешь мне правду? — сказал он в конце концов, когда они добрались до развалин замка. И посмотрел на нее строго: — Это так плохо?

* * *

Адель подумала, что, если она расскажет ему всю правду, он будет считать, что это очень плохо. Но она не по этой причине не хотела раскрывать правду. Причиной была преданность бабушке. Она взяла ее к себе, когда всем остальным не было до нее дела, и ей не хотелось, чтобы кто-то знал, что ее дочь сумасшедшая и плохая мать. Бабушка часто употребляла слово «приличия», и для Адель это означало, что семейные тайны остаются тайнами и нужно сохранять чувство собственного достоинства, даже если твое платье потрепанное, а твоя бабушка явно странная.

Адель в конце концов стала восхищаться всем тем, что делало бабушку странной. Хонор Харрис обращалась со всеми одинаково — с мужчиной, которому она продавала вино и консервы, с полицейскими, со знакомым в Рае, с бродягами, которые подходили к дому летом попросить стакан воды. Она была гордой, холодной, и ее не трогали ни дешевые насмешки, ни лесть, ни какой-либо шантаж. Адель замечала, что всего лишь после короткой встречи с ней большинство людей становились довольно подобострастными.

Бабушка ходила в Рай продавать продукты с полной уверенностью, что у нее они были лучшего качества, чем у других. Она не ждала униженно, пока ее увидит владелец лавки. Если он не бросал все свои дела в тот момент, когда она заходила, она направлялась в другое место. Менеджер магазина «Дом и колониальный стиль» однажды сказал Адель про нее, что она «настоящая личность». Он был прав, она была совершенно особенная. Жесткая, способная, чопорная, с острым языком, она была также справедливой, честной и неожиданно щедрой. Она всегда откладывала пенни или два для нищих, особенно искалеченных бывших солдат. Если она узнавала, что какая-то семья находится в тяжелом положении, она собирала корзину с овощами, яйцами и курицей или кроликом, чтобы выручить их.

Бабушка жила по принципу «поступки говорят громче, чем слова», и Адель имела явные доказательства этого. С того момента, когда Хонор узнала, что сделал с Адель мистер Мэйкпис, она принялась за дело. Она никогда не рассказывала, что произошло, когда она пошла в полицию сообщить, что ее внучка у нее, но через несколько месяцев объявила, что теперь юридически является опекуном Адель. Это подтверждалось документом, и, что было особенно важно для Адель, бабушка никогда ни намеком не показала, что она пожалела об этом.

— Как хорошо ты знаешь Рай? — спросила Адель Майкла, когда они зашли в развалины Кэмбер-Кастл.

— Не заблужусь, — ответил он с широкой улыбкой. — Это очень странно, не правда ли, но я подозреваю, что ты хочешь спросить, знаю ли я его историю.

— В общем так, — улыбнулась она. — Моя бабушка отлично в этом разбирается, она могла бы поводить тебя вокруг и порассказывать истории про судостроение, контрабанду и ее связь с королевским двором. Она питает к этому почти такую же страсть, как к болотам.

— Дедушка рассказывал мне, что Рай и Винчелси были когда-то островами, но море отступило и образовалась болотистая местность, но это все, что я знаю, — ответил Майкл.

— Еще более важно знать, что Рай был одним из Пяти Портов и что этот замок построил Генри VIII, — сказала с упреком Адель. — Некоторые люди утверждают, что он построил его, чтобы запереть там Анну Болейн, но я этому не верю, он построил его в оборонных целях на случай нашествия. Это мое любимое место.

Для других замок, возможно, был простыми развалинами, но для Адель было что-то таинственное и чудесное в том, как проникла сюда природа, как на толстых каменных стенах распускались кусты, как плющ взбирался наверх, карабкаясь по каменным ступенькам, как внутри росла пышная трава и дикие цветы. Даже зимой она часто гуляла здесь, потому что внешние стены защищали ее от сырых ветров с моря и она могла сидеть и мечтать. Примулы и первоцвет расцветали здесь раньше, чем в остальных местах на болотах, здесь гнездились птицы и часто, если она сидела очень тихо, из своих нор вылезали кролики и прыгали вокруг нее.

Она представляла, как сюда верхом приезжал Генри VIII в баритом плаще, отделанном шкурками горностая, с процессией вельмож и слуг, спешивших угодить ему. Временами ей казалось, что она видела это на самом деле.

Замок был тем самым местом, где она всегда думала, и местом, куда она бежала от любой несправедливости. Несколько часов здесь — и все снова становилось на свои места.

— Это восхитительное старое место, — сказал Майкл, задумчиво глядя вокруг себя. — Но я хочу послушать о тебе, — добавил он, положив одну руку ей на плечо.

— Когда ты проведешь здесь еще немного времени, ты услышишь выражение «болотные люди», — сказала она, хихикнув. — Говорят, что у нас ветер в голове. И некоторые дети думают, что моя бабушка ведьма.

— Не думаю, что можно одновременно быть ведьмой и бабушкой. — Он рассмеялся. — Ведьмы не выходят замуж. А у твоей бабушки есть черный кот?

— Кота у нее нет, она их не любит, потому что они убивают птиц. Но полагаю, если ей придется, она сможет кое-что наколдовать, — улыбнулась Адель.

— Ну, тогда пусть она постарается для моих родителей, — сказал он, садясь на траву и облокачиваясь о стену замка. — Должно произойти настоящее чудо, чтобы они стали счастливы.

Адель удивленно посмотрела на него. Хотя она встретила его лишь несколько часов назад, он показался ей одним из тех людей, которые купаются в лучах золотого света и в мире которых все прекрасно.

Увидев ее удивление, он глухо рассмеялся.

— О, я знаю, о чем ты думаешь: привилегированный мальчик из закрытой школы! Но у моей мамы постоянно бывают приступы ярости, а потом она целыми днями лежит в постели. Папа на нее злится, и от этого все еще хуже. Если бы он просто больше времени проводил дома, был добр к ней, она могла бы измениться. Но он такой же жестокий, какая она спятившая. Я в основном бываю доволен, когда заканчиваются каникулы и нужно возвращаться в школу.

И тут вдруг Адель поняла, почему он хотел прогуляться с ней. Вероятно, у него не было намерения вываливать то, что у него на душе, но он просто хотел на какое-то время окунуться в другую жизнь. Примерно так, как они с Памелой обычно ходили в Юстон на вокзал наблюдать за людьми. Способ уйти от реальности.

И все-таки по какому-то странному повороту судьбы Майкл из всех людей, с которыми он мог поговорить, выбрал именно ее. Кто же еще по-настоящему сможет проявить сочувствие?

— Твой отец тоже жестоко обращается с тобой? — спросила она осторожно, и ее сердце сжалось от сопереживания.

— Иногда, но в основном мама. Она вообще очень требовательная, подозрительная, и с ней невероятно трудно. — Он приостановился, улыбнувшись Адель немного смущенно. — Она испортила свадьбу моей сестре, закатив истерику, — продолжал он. — Жена брата отказывается приходить к нам в дом из-за некоторых вещей, которые она говорила. Отец всегда заявляет, что это ее нервы, и покупает ей лекарства. Но я думаю, это ее еще больше сбивает с толку и пугает. — Он снова остановился и на этот раз не улыбнулся, а лишь уныло, грустно взглянул на нее подозрительно влажными глазами. — Временами я думаю, что на самом деле ей нужно просто с кем-то поговорить, — добавил он со вздохом.

Адель заметила, что он одновременно и нападает на мать, и защищает ее, и это говорило о том, что он разрывался на части. Она тоже помнила, как ее мать часто говорила, что ее никто никогда не слушает.

— Моя мама часто жаловалась, что мой папа ее не слушает, — отважилась Адель, которой так захотелось сейчас хоть раз снять покров с семейных тайн.

— Я не думаю, что есть много семей, где люди общаются, — сказал он грустно, подтянув колени к подбородку и опершись о них подбородком. — Я наблюдаю за родителями своих друзей, они во многом похожи на моих. На людях они такие вежливые, изображают из себя крепкую и преданную пару, как актеры в спектакле. Но дома, когда вокруг никого нет, кроме детей и слуг, все совершенно по-другому. Они или просто игнорируют друг друга, или пикируются с сарказмом и издевательством.

— Правда? — воскликнула Адель. Она всегда представляла себе, что у богатых людей есть все, что они хотят, включая счастье. Майкл кивнул.

— Мой старший брат Ральф и сестра Диана тоже становятся такими. Похоже, все, о чем они заботятся, — это их светская жизнь, вечеринки в собственном доме, скачки, концерты и театры. Иногда я думаю, что они боятся оставаться наедине со своим мужем или женой. Когда у Ральфа родился первый ребенок, Ральф уехал по делам. Ему не нужно было уезжать, он мог отложить — что могло быть более важным, чем быть в такой момент рядом с женой?

Адель никогда не встречала никого, кроме, разве что, Руби в «Пихтах», кто так много рассказывал бы ей о своей семье при первой встрече. Она подумала, что должна остерегаться Майкла в связи с этим. И все же инстинктивно чувствовала, что обычно он не бывает таким открытым. Адель подумала, что он, вероятно, был потрясен смертью бабушки или почувствовал в ней что-то такое, из-за чего понял, что может ей довериться.

— Там, где я жила, была традиция: мужчина идет в паб, когда проходят роды. По большому счету, это то же самое, правда?

— Нет, они празднуют рождение ребенка! — сказал он возмущенно.

Адель улыбнулась.

— Возможно, это они просто так говорят, что празднуют, — сказала она. — Но судя по тому, что я видела, большинство людей, которые принадлежат к рабочему классу, пьют, чтобы забыть о реальности. Они не хотят думать о том, что теперь в семье появился еще один едок, и точно так же не хотят помнить, что им надо платить аренду и что им повезет, если на следующей неделе у них все еще будет работа.

— Похоже, мы смотрим на это с противоположных концов, — улыбнулся Майкл. — Ты знаешь каких-нибудь людей, которые поженились по любви и потом любили друг друга?

— Моя бабушка, — порывисто сказала Адель. — Дедушка умер через несколько лет после того, как кончилась война. Она время от времени рассказывает мне о нем, и у нее делается такое мягкое лицо. У нее в коттедже есть некоторые картины, которые он нарисовал, и она всегда смотрит на них так, будто видит его самого.

— Так он был художником? — Майкл выглядел совершенно пораженным.

— Да, и очень хорошим, но его ранило на войне и он потом никогда не рисовал. Когда они только поженились, они жили в Танбридж-Уэлсе, и там, я думаю, у них была совершенно другая жизнь. Я полагаю, больше похожая на твою.

Майкл по-настоящему этим заинтересовался.

— Так они не были настоящими «болотными людьми»? — спросил он с улыбкой. — Твой дедушка приехал сюда рисовать? Это довольно романтично.

Адель сама подумала, что это ужасно романтично, когда бабушка объяснила ей все, что произошло. Она любила слушать, как они привезли всю свою шикарную мебель из Танбридж-Уэлса в повозке, запряженной лошадью. Она представляла наваленные на повозке кучей медведя-вешалку, чучело птицы и фарфоровую шкатулку, а дедушку и бабушку — сидевшими сзади, и Роуз между ними.

— Бабушка на самом деле не любит ворошить прошлое и рассказывать, почему и как все получилось, — пожала плечами Адель. — Но есть в ней такое, что ясно говорит само за себя. Она очень образованна, ее отец был директором школы, и некоторая ее мебель действительно шикарная. И дедушка был офицером в армии, а не рекрутом.

— Интригующе, — задумчиво сказал Майкл. — И ты тоже меня интригуешь, Адель. У тебя лицо юной девочки, а ум и манеры совсем не на твой возраст. Как ты думаешь, почему это?

— Ветер с болот, я полагаю, — пошутила она, боясь, что он подталкивает к ситуации, в которой она могла бы наговорить лишнего. — Пойдем, — сказала она, поднимаясь. — С такой скоростью мы никогда не доберемся до гавани в Рае.

* * *

Было шесть, когда Адель добралась до дома, расставшись с Майклом на том месте, где он раньше оставил свой велосипед. Ей было очень холодно, и она пошла прямо к печке погреть руки. Бабушка сидела и чинила носки. Она поставила тесто на опару у печки, и еще на огне медленно кипел один из ее овощных супов.

— М-м-м, — сказала Адель, понюхав воздух. — Я так проголодалась.

— Разве твой молодой человек не угостил тебя чаем с пирожным? — сказала язвительно бабушка.

Адель, удивленная, круто развернулась.

— Откуда ты знаешь, что я была с молодым человеком?

— У меня есть глаза, — отрезала она. — Болота ровные, и все видно на многие мили вокруг. Если ты пыталась его спрятать, то у тебя не получилось.

Подобное замечание было типичным для бабушки. Она называла вещи своими именами, прямо, без вопросов-подвохов и уловок.

— Разумеется, я не пыталась спрятать его. Он просто заговорил со мной, и я показала ему дорогу в гавань.

Адель почувствовала себя глупо, потому что должна была догадаться, что бабушка заметит их вместе.

— И как его зовут?

— Майкл Бэйли, — сказала Адель. — Ему грустно, потому что умерла его бабушка, миссис Уайтхауз. Ты на днях о ней говорила.

Бабушка кивнула.

— Так он, должно быть, ребенок Эмили. У Уайтхаузов было еще два сына, но они потеряли их на войне.

— Значит, ты знаешь его мать? — спросила Адель.

Бабушка сморщила нос.

— Да, знаю, высокомерная маленькая мадам, хотя она, возможно, это уже переросла. Я не видела ее бог знает сколько лет.

Адель хотелось бы узнать, на чем основывалось бабушкино мнение, но она подумала, что это может привести к тому, что она начнет пересказывать то, что говорил Майкл. Вместо этого она сказала:

— Майкл очень симпатичный. И ему по-настоящему понравились болота, по-моему, он никогда вблизи не видел новорожденного ягненка.

— Такие они, городские жители, — сказала бабушка с кривой улыбкой. — Я вспоминаю, Эмили вышла замуж за самоуверенного типа. Слишком себялюбивый, на мой вкус. Я рада, что их сын не такой.


Адель была удивлена, что бабушка не спросила ее больше о Майкле. Девочки, которых она знала по школе, говорили, что их родители всегда подозрительно относятся к противоположному полу. Но поскольку бабушка знала их семью, у нее, вероятно, не было необходимости задавать больше вопросов.

Когда Адель спросила, можно ли ей будет проехаться на велосипеде в понедельник, она была еще более удивлена, когда бабушка охотно согласилась. Она только заметила, чтобы Адель не уезжала слишком далеко, потому что погода в апреле бывает непредсказуемой.


Бабушка была права. Адель и Майкл только добрались до замка Кэмбер, как начался ливень. На какое-то время они укрылись под деревом, но им пришлось направиться домой, когда стало понятно, что дождь не прекратится еще долго.

Они промокли, но это не испортило им день. Майкл был такой хорошей компанией, с ним можно было разговаривать абсолютно обо всем. Он рассказывал ей о своих школьных друзьях, о своем доме в Гемпшире и о том, что он хочет летать на самолетах.

— Отец фыркает каждый раз, когда я это говорю, — рассмеялся он. — Видишь ли, он барристер[1], поэтому считает, что я тоже должен быть барристером. Я однажды сказал ему, что он уже запихнул Ральфа в юридический и пусть не думает, что я побегу за ним как овечка. Но, по-моему, он воображает, что, когда я поступлю в Оксфорд, я передумаю.

Адель уже поняла, что мистер Бэйли ни за что ей не понравится. Майкл рассказал, как отец жалуется, что застрял в Винчелси с трясущимся стариком, и если бы он поступал, как хотел, то уехал бы сразу же после похорон тещи. Неудивительно, подумала Адель, что нервы миссис Бэйли сдают, если у нее такой бездушный муж.

— Может быть, он думает, что ты не сможешь зарабатывать на жизнь, летая на самолетах, — сказала она.

— Ну, в этом он, вероятно, прав, — хмыкнул Майкл. — Но мне наплевать на деньги. В первый раз, когда я близко подошел к биплану, у меня что-то внутри перевернулось. Он принадлежал другу моего отца, и тот взял меня с собой прокатить. Тут я и понял, что это моя судьба.

— Я думаю, это замечательно, если у тебя есть настоящие амбиции, — сказала решительно Адель. — Но ты действительно можешь изменить мнение в Оксфорде.

Она уже знала, что Майклу почти шестнадцать лет и до Оксфорда ему осталось еще два года школы. Она думала, что он, вероятно, очень умный, раз пойдет туда, но Майкл утверждал, что он самый заурядный. Он говорил, что не думает, что у него были бы шансы попасть в Оксфорд, если бы это зависело только от оценок, а не от того, какую школу он сначала окончил.

— Я не передумаю, — сказал он решительно. — Я просто согласился попытаться поступить в Оксфорд, потому что у них есть эскадрилья. И я это сделаю, будь что будет.


Похороны миссис Уайтхауз состоялись через два дня, и остальные члены семьи Майкла приехали лишь утром перед похоронами, Адель намеревалась дойти пешком до Винчелси и просто оказаться рядом с церковью во время похорон, но бабушка пришла в ужас, когда поняла, что у Адель на уме.

— Ты не сделаешь ничего подобного, — сказала она. — Уважай себя, девочка! Неужели ты думаешь, что они оценят, как ты будешь глазеть на них в такой момент?

— Мне просто интересно на них посмотреть, — произнесла, запинаясь, Адель. — Майкл мне много о них рассказывал.

— Любопытство до добра не доведет, — сказала резко бабушка. — Думаю, мальчик вернется с тобой повидаться, как только все закончится. И лучше будет, если ты пригласишь его, чтобы я его хорошенько разглядела.

Адель подумала, что это прозвучало зловеще, но она не знала, что Майкл умеет производить впечатление на людей. Он объявился только через два дня после похорон, и в руках у него была охапка хвороста для огня, который он собрал у реки по дороге из Винчелси.

— Я надеюсь, вы не сочтете меня нахальным, миссис Харрис, — сказал он, когда Хонор открыла ему дверь. — Но я увидел разбросанные ветки и подумал, что они могли бы вам пригодиться.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказала она. — Хотя не знаю, одобрили бы твои родители, что ты бродишь здесь. Ну заходи в дом, сегодня такой сырой день.

Адель робела и чувствовала себя неловко от присутствия Майкла в их доме. На болотах они были равны, но она ожидала, что он посчитает бабушкин дом без электричества и с туалетом во дворе трущобой по сравнению с большим домом родителей его матери.

Но Хонор спросила его про похороны, спросила, как пережил это дедушка, даже упомянула, что она знает, как отлично он играет в шахматы, и Майклу было уютно сидеть с ней, пить чай и разговаривать.

Хонор намеревалась в тот день сделать и разлить по бутылкам свое имбирное пиво. Смесь дрожжей, имбиря и сахара бродила в большом горшке у печки всю прошлую неделю.

— Я могу помочь? — спросил Майкл, когда она упомянула об этом.

Бутылки, которые Хонор планировала использовать, стояли еще во дворе немытыми. Никогда не отказываясь от предложенной помощи, она усадила Майкла за работу в судомойне: дала ему ершик для бутылок, горячую мыльную воду и сказала, что он должен вымыть бутылки и снять все этикетки.

Адель испугалась, что ему надоест и он захочет уйти, но он не ушел. Он за короткое время вымыл все бутылки до блеска и принес их в гостиную, как раз когда Адель с бабушкой закончили процеживать дрожжевую смесь, добавили лимона и воды и были готовы наполнять бутылки.

— И когда оно будет готово, чтобы его можно было пить? — спросил он, забирая у них тяжелое ведро мутного имбирного пива, чтобы налить его через воронку, которую Хонор держала в бутылке.

— Ему нужно осесть, и это займет по меньшей мере пару недель, — ответила Хонор. — Оно удивительно вкусное. Адель сейчас даст тебе попить немного готового. Оно безалкогольное в отличие от моего вина, и говорят, что имбирь хорош для кровообращения. Я сама живой пример. У меня редко бывают холодные руки или ноги.

— Тогда лучше будет, если я начну его пить, — сказал Майкл, подмигнув Адель. — Один из недостатков пилотов — это холодные руки и ноги.

Адель была удивлена, увидев, как быстро он завоевал бабушку. Она не только сказала, что он может заходить в любое время, если у него не будет других дел, но и сердечно поблагодарила его за помощь и за хворост.

После этого он приходил каждый день, и не было дня, чтобы он не спросил, что он может сделать для Хонор, прежде чем предложить Адель погулять или покататься на велосипеде. Он залез на крышу, чтобы закрепить расшатавшуюся черепицу, собирал хворост, помогал пропалывать огород и укрепил вьющуюся розу вокруг решетки для растений у крыльца входной двери. Однажды он побледнел, когда Хонор убила несколько кроликов, и все же остался помочь освежевать их.

И все-таки Хонор он нравился не столько из-за того, что он говорил или делал, а сколько из-за того, каким он был сам по себе. В нем не было ни капли снобизма: он искренне интересовался тем, как она зарабатывала на жизнь, и открыто восхищался ее изобретательностью и находчивостью. Хонор сказала, что ей нравятся его умные вопросы, его сила и то, что он не привередливый.

— Он хороший мальчик, — сказала она однажды поздно вечером, когда они с Адель пили на ночь какао. — Я бы никогда не поверила, что у Эмили Уайтхауз хоть кто-то из детей не будет никчемным снобом.

— Я думаю, судя по тому, что Майкл рассказал мне, его мать немного нервная, — доверила ей Адель, надеясь, что она не обманула его доверие.

— И ее мать такой была, — сказала бабушка со злой улыбкой. — Я однажды ей сказала: «Ты должна уметь постоять за себя, женщина, не позволяй Сесилу себя использовать как дверной коврик». Она захныкала и пробормотала что-то насчет того, что муж должен быть главой семьи.

Адель была изумлена.

— Я не подозревала, что ты так хорошо ее знала! — воскликнула она.

— Мы были друзьями. — Хонор поджала губы, как она всегда делала, когда не хотела распространяться на какую-то тему. — Разумеется, она была намного старше меня, но несмотря на это, мы все равно были друзьями. Хотя ситуация вроде как изменилась, когда я начала убирать у нее в доме. Тогда началась война, и мне приходилось это делать, мне были нужны деньги. Еще я пару раз ее выручала, когда Эмили, будучи еще молодой, сбежала с детьми, потому что этот ее муж плохо с ней обращался.

— Почему ты не рассказала Майклу все это? — спросила Адель.

Какое-то время бабушка не отвечала. Но в конце концов она взглянула на Адель и на ее лице промелькнула улыбка.

— Я не люблю признаваться, что убирала у кого-то в доме, в особенности у подруги, — сказала она. — Но в первую очередь я не считаю нужным рассказывать ему, что я как-то была связана с его бабушкой или матерью.

— Почему? Он был бы в восторге!

— Да, был бы, он как раз такой мальчик. А еще он открытый человек, он побежал бы домой весь возбужденный и рассказал бы своим родителям. Я этого не хочу. Насколько я помню, они оба были ужасными снобами. И я подозреваю, они будут сердиться на Майкла за его дружбу с тобой.

Адель уже и сама пришла к такому выводу. Она знала, что люди, живущие на болотах, не общались с людьми, живущими в больших домах в Винчелси.

— Но ты ведь из-за этого не сердишься, правда? — спросила она.

— Конечно нет, — горячо сказала бабушка. — Мое происхождение ни капли не хуже их, и я довольна, что у тебя такой приятный друг. Но, моя дорогая, ты должна помнить, что он вернется в Гемпшир, и вряд ли его родители слишком часто будут приезжать навестить бедного старика Сесила. Возможно, ты больше никогда не увидишь его.

Ночью, когда Адель лежала в кровати и слушала, как ветер воет на болоте, она думала о том, что сказала бабушка, и ей было грустно, потому что она понимала, что это правда. С Майклом было так здорово, они смеялись над одними и теми же вещами, они могли разговаривать обо всем, и ей бы хотелось, чтобы он остался здесь навсегда.

Но она знала, что нужно быть реалистичной. Вероятно, он не подружился бы с ней, если бы в округе был Кто-то другой, с кем можно было бы дружить. Как только он вернется в школу, он быстро забудет о ней. Она будет скучать по нему, но она не собирается глупо влюбляться, как сентиментальные глупые девушки в любовных романах.

В последнюю неделю каникул Майкла погода стояла на удивление теплой, и они прекрасно проводили вместе много времени. Они плескались в море, визжа и смеясь от холодной воды. Они построили мост из веток через одну из речушек по дороге в гавань Рай и устроили соревнование, кто дольше сможет сосать свой леденец. Адель никогда не пробовала этих огромных сладостей раньше, потому что у них редко были деньги на такие вещи, но Майкл кущ их и объяснил, почему они меняют цвет, когда сосешь их. Адель было смешно, когда он все время просил ее открыть рот, чтобы посмотреть, какого цвета стал ее леденец.

Они устроили соревнования на скорость на верхушках галечных насыпей. Адель научила его съезжать по крутым откосам, как на лыжах. Она показала ему массу только что родившихся угрей в одной из речушек, а он научил ее считать по-французски. Не важно было, что они делали, просто все было так замечательно, пока они были вместе. Они просто могли посмотреть друг на друга и начать смеяться безо всякой причины.

Утром в тот день, когда Майклу нужно было уезжать домой, он зашел в Керлью-коттедж, как раз когда они заканчивали завтракать.

— Я не буду вам мешать, миссис Харрис, — сказал он очень вежливо. — Я просто хочу вас поблагодарить за то, что вы были так радушны. — Он вручил Хонор красивую жестяную коробку, полную чая.

— Как это мило с твоей стороны, Майкл, — просияла она, восхитившись коробочкой.

— У меня для тебя есть книга, — сказал он Адель, вручив ей пакет. — Я надеюсь, ты ее еще не читала.

Адель открыла пакет. Книга называлась «Лорна Дун».

— Нет, я не читала ее, — сказала она, приятно удивленная. — Спасибо, Майкл. Я прямо сегодня начну ее читать.

— Останешься с нами на чашку чая? — спросила бабушка.

Майкл покачал головой.

— Я не могу, меня ждут ехать.

— Тогда беги, проводи его до конца улицы, — сказала она, легонько подтолкнув Адель. — До свидания, Майкл. Я надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся.

На улице у Майкла стоял велосипед. Он поднял его и посмотрел на Адель.

— Я буду скучать по тебе, — произнес он угрюмо. — Ты мне будешь отвечать, если я буду писать тебе?

— Конечно буду, — с готовностью согласилась Адель. — Пожалуйста, рассказывай мне все свои новости. Но теперь тебе лучше идти. Ты же не хочешь, чтобы твои родители сердились.

Она смотрела, как он отъехал, и колеса велосипеда вихляли, когда он поехал по неровному грунту. В конце улицы он нажал на педали и поехал быстрее. Повернув на дорогу в Винчелси, он помахал, не поворачивая головы.

У Адель в руках все еще была книга, которую он ей подарил. Она открыла ее и увидела, что он написал ей записку.


Для Адель. История о мальчике, который встретил девочку на болотах и не может забыть ее. Я тоже никогда не забуду тебя.

С наилучшими пожеланиями,

Майкл Бэйли. Пасха, 1933.

Глава десятая

1935

— Я не верю, что когда-нибудь найду настоящую работу, — сказала устало Адель, тяжело опустившись на траву рядом со стулом бабушки.

Был почти конец августа, и прошло два года с тех пор, как она окончила школу, и все же она еще не нашла постоянной работы. Ей удавалось получать временную работу: то несколько недель в прачечной, когда был сезон туристов в городе, то уборка сена на ферме в Пизмарш за Раем. Она собирала клубнику и малину, копала картошку, убирала в рыбном магазине в городе по вечерам, когда он закрывался, и выполняла десятки других незначительных работ. Она также написала письма чуть ли не в каждую компанию в Гастингсе и много раз ездила туда на автобусе, но никто не хотел брать ее на постоянную работу ни в какой должности.

— Они все говорят, что им нужен кто-то с опытом, — жаловалась Адель. — Но как я могу получить опыт, если никто не хочет дать мне возможность показать, что я умею делать?

— Времена тяжелые, — сказала бабушка и легонько погладила ее по голове.

Адель очень хорошо понимала, что кроме нее были миллионы безработных и что мужчины кончали с собой, потому что не могли обеспечить свои семьи. Не проходило и недели, чтобы в дом не постучался какой-нибудь голодный, ищущий работу, и не попросил бы хоть что-нибудь из еды. Хонор всегда давала им миску супа и немного хлеба, и даже рассталась с последней старой одеждой Фрэнка. Эти люди обычно приходили из центра или с севера Англии, хотя в Рае и Гастингсе тоже была ужасная нищета.

В такой жаркий солнечный день, как сегодня, это не так бросалось в глаза, но зимой Адель видела оборванных, босых ребятишек, которые нищенствовали на Хай-стрит. Каждую неделю на набережной было все больше мужчин, которые страдальчески болтались вокруг в надежде получить работу на день или два. Некоторые семьи распродали свою мебель до последней палки, а зимой умирали старики, потому что у них не было угля, чтобы топить.

— Может быть, мне придется поехать в Лондон, — мрачно сказала Адель. — Я в городе встретила Маргарет Фостер. Она сказала, что получила письмо от Мэвис Плант, ей там удалось найти работу в офисе.

— Ты слишком молода, чтобы ехать в Лондон, — убежденно сказала бабушка. — Я не хочу, чтобы ты жила в дыре во власти беспринципных людей. И здесь что-нибудь подвернется, увидишь.

— В газетах все время говорят, что для тех, кто хочет работать, работа есть, но это чепуха, — сердито сказала Адель. Ей было жарко, она устала, и у нее болели ноги. И еще добавило досады то, что Маргарет Фостер торжествовала по поводу своей работы в «Доме и колониальном стиле». Она похвасталась новым розовым платьем из крепдешина и сказала, что вечером идет в кино с еще одной девушкой из магазина. Адель была в кино лишь два раза за прошлый год.

Но по-настоящему она разозлилась оттого, что была уверена в причине отказа. Ей отказали, потому что она с болот. Собеседования всегда проходили довольно хорошо, пока ее не начинали спрашивать, где она живет. Она была умной, довольно привлекательной, умела разговаривать, и у нее были хорошие манеры. Почему они думали, что у нее есть роковой изъян просто из-за места, в котором она живет?

— Мы прекрасно справимся, даже если ты целый год не найдешь работы, — спокойно сказала бабушка. — С твоей помощью у меня на продажу получается в два раза больше, чем было три года назад, и платят мне теперь больше.

— Я не могу смотреть, как тяжело ты работаешь, — выпалила Адель. Она еще пристальнее наблюдала за бабушкой с тех пор, как окончила школу, и заметила, что бабушка почти не присаживалась за целый день. Она никогда не останавливалась — то куры, то кролики, то варенье, то вино. — Мне уже нужно сделать так, чтобы ты меньше работала, а не наоборот.

— Если я сейчас работаю тяжелее, это потому, что я так хочу, — решительно сказала Хонор. — Я люблю то, что делаю, я не мученица. Ну а теперь иди и умойся, попей и пойди посиди в тени полчаса. Завтра будет новый день, и кто знает, что может случиться.

— Ничего не случится, — пробормотала Адель, моя руки в судомойне. Вода вдруг стала течь все меньшей струйкой, пока не перестала совсем. Это было последней каплей. Питьевую воду они получали из насоса в саду, а рядом с коттеджем была цистерна, куда они собирали дождевую воду, которая шла по трубе в кран судомойни и использовалась для мытья. Вот уже несколько недель не было дождя, и цистерна явно была пуста.

Все в этом коттедже было такой тяжелой работой. Печь нужно было разжигать и топить хворостом, который они собирали. Чтобы принять ванну, нужно было нагреть много ведер с водой и наполнить ими жестяную ванну, а потом ее нужно было вычерпывать. В туалете не было слива, и время от времени им приходилось забрасывать яму известью, и оттуда всегда шла вонь. Электричества не было, только свечи и масляные лампы. У них даже не было приемника.

С тех пор как Адель окончила школу, она начала намного лучше понимать, как живут некоторые люди. Дело было не в том, что она завидовала именно тому, что у стольких людей были газ и электричество, приемники, граммофоны, бойлеры, чтобы мыться, и даже электрические утюги, она просто думала, что это немного несправедливо, что у некоторых есть так много, а у некоторых так мало. В школе она была лучшей в классе и все же не смогла получить работу, а Маргарет Фостер, которая была первой тупицей в классе, заполучила работу в «Доме и колониальном стиле», У большинства женщин возраста ее бабушки было время посидеть в кресле с книгой. А ей приходилось восполнять скудную вдовью пенсию, освежевывая кроликов. И из этих кроличьих шкурок делали шубы для женщин, которые ничего не делали весь день.

Схватив большой эмалированный кувшин, Адель пошла к насосу и яростно качала его, пока не наполнила. Потом она наполнила еще и ведро. Неся воду обратно в дом, она думала, каким образом бабушка сможет справляться, когда совсем состарится и когда у нее уже не будет здоровья качать воду или собирать хворост.

— Я позабочусь о ней, — сказала она себе самой. Но тут же расплакалась от этой мысли. Как она может позаботиться о ком-то еще, если сама не может даже найти работу?

Вошла Хонор и застала ее плачущей.

— Чего ты ревешь? — спросила она в своей обычной черствой манере.

— Потому что все так чертовски тяжело, — выпалила Адель.

— Не смей ругаться в моем доме, — отрезала бабушка, — или я тебе рот вымою мылом. И перестань жалеть себя, миллионы людей живут хуже, чем ты.

Адель побежала к себе в комнату, хлопнув за собой дверью, бросилась на постель и зарыдала еще сильнее. Она оставалась там, хотя знала, что Хонор готовит чай, и когда ее не позвали, она заплакала еще сильнее, потому что было ясно, что бабушке все равно, если она расстроена или голодна.

Она знала, что ведет себя неразумно и упивается жалостью к себе самой, но к этому привело не отсутствие современного комфорта и даже не отсутствие работы. Она любила это место, и на самом деле ей было все равно, что у нее нет денег на кино. Она не беспокоилась по поводу того, что бабушка слишком тяжело работает, поскольку она стала делать даже больше, так как сейчас ей помогала Адель.

Может быть, она была недовольна из-за Майкла?

Она не ожидала увидеть его снова после тех пасхальных каникул два года назад, но он все-таки писал и в июле в том же году снова приехал в Винчелси к дедушке.

Три великолепные недели они провели, встречаясь каждый день. Они плавали, ездили на велосипедах и гуляли, заходя далеко. Однажды они поехали автобусом в Гастингс, и Адель поела рыбы с чипсами снова, впервые с тех пор, как уехала из Лондона. Майкл выиграл для нее пушистую собаку в тире, они ели сладкую вату, мороженое и морских улиток из ларька на дамбе. Это был самый лучший день в ее жизни, и она знала, что Майкл тоже так думает.

Но он вернулся в Гемпшир, а ей пришлось искать работу, и хотя Майкл продолжал писать, он признался, что не знает, как сможет выкрутиться, чтобы приехать в Винчелси, потому что дедушка не слишком жаловал гостей.

На рождественские каникулы он снова приехал ненадолго. Его и Ральфа, старшего брата, послали проверить, как дела у дедушки. Майкл заходил в Керлью-коттедж и принес подарок для Адель — голубой шарф и перчатки в комплекте и коробку дорогих шоколадных конфет для бабушки, но не смог остаться, потому что брат ждал его у дедушки дома.

Потом, в феврале следующего года, мистер Уайтхауз умер. Экономка обнаружила его мертвым в кресле. У него был сердечный приступ.

Адель чувствовала себя очень виноватой, потому что была почти довольна, так как это означало, что Майкл приедет. И он действительно приехал на похороны, но вся подготовка велась из Гемпшира, семья приехала вместе на службу, и они уехали в тот же день.

Он потом писал и объяснил, почему не смог зайти, но сказал, что вернется помочь вычистить дом через некоторое время. Он еще писал, что думает о ней постоянно и хотел бы, чтобы они жили ближе и он мог видеть ее чаще.

Когда у нее был день рождения и ей исполнилось пятнадцать лет, Майкл прислал ей красивое ожерелье из топаза. Он написал, что оно напоминает ему золотой блеск ее волос в то лето, и впервые Адель подумала о нем как о возлюбленном, а не просто как о друге.

Все летние каникулы Адель ждала, затаив дыхание, и не переставала надеяться, что он приедет и что они снова будут весело проводить время, как в прошлом году. В конце концов Майкл объявился в конце августа вместе с родителями, и пока они наводили порядок в доме дедушки, ему удавалось вырываться время от времени и видеться с ней.

Что-то слегка изменилось. Он не просто прибавил в росте и его голос стал глубже, было что-то еще. Они были так рады увидеть друг друга, но между ними появилась какая-то стесненность, а из-за нее длинные паузы и неловкость. Адель замечала, что Майкл слишком внимательно смотрит на нее, спрашивала почему, а он обычно краснел и уверял, что просто так. Она обнаружила, что слишком хорошо чувствует в нем мужчину, когда он сидел рядом, замечала его длинные ресницы и изгиб его губ, а потом, когда он разделся до плавок, чтобы поплавать, увидела, что его грудь и плечи потеряли мальчишескую худобу прошлых лет: сейчас у него были мускулы и его тело возмужало.

Они не проводили много времени вместе, как в прошлые годы. Майклу нужно было возвращаться в Винчелси в конкретное время. Но однажды жарким днем они устроили пикник на пляже, пошли в Кэмбер-Кастл, а в последний день прогулялись до Рая, где он повел ее в чайную возле церкви и они полакомились горячими сдобными лепешками с маслом и пирогами.

Адель любила бродить по Раю почти так же, как по болотам. Все было таким старым и красивым: узкие аллейки, крутые мощеные улицы и множество красивых старинных домов. Майкл любил сад с пушками под Башней Ипр, которая была построена в качестве тюрьмы во время войны с Наполеоном. Он сделал фотографию Адель, сидящей на одной из пушек, и пошутил, что она похожа на девочку с обложки.

По дороге домой он впервые взял ее за руку, и от одного его прикосновения у нее закружилась голова и она почувствовала себя необычайно счастливой.

Когда они дошли до развилки, одна из дорог которой вела к Керлью-коттедж, он сказал, что оставит ее здесь. И тогда Майкл поцеловал ее.

Поцелуй был не такой, как в кино, где Она таяла в Его руках под конец фильма. Он вроде как накинулся на нее, но его губы коснулись ее лишь на мгновение.

— Я бы хотел, чтобы все было по-другому, — сказал он, выглядя смущенным и обеспокоенным. — Но может быть, все получится в следующем году, когда я поступлю в Оксфорд. Ты будешь ждать меня так долго, правда?

В тот момент Адель подумала, что он просто надеялся, что она не найдет себе другого друга. Она сказала, что, разумеется, будет ждать его.

И только после того как они расстались, она вдруг поняла, что он пытался сказать намного больше, но не мог сделать этого так, чтобы не задеть ее чувств.

Адель знала, что, пока они были просто друзьями, вряд ли имеет значение тот факт, что она жила на болотах и носила потрепанную одежду. Но если он имел ее в виду в качестве возлюбленной, он не мог не видеть проблем впереди не только с родителями, но и со всеми знакомыми. Она догадалась: Майкл надеется, что к тому времени, как он пойдет в Оксфорд, она вполне может превратиться в такую девушку, которую смогут принять его семья и друзья. Возможно, он даже надеялся, что она может переехать в Оксфорд и найти там работу, так что проблема расстояния тоже решится.

Адель посмотрела на себя в зеркало долгим строгим взглядом и очень хорошо увидела то, что не одобрило бы окружение Майкла. Постоянный ветер и солнце сделали цвет ее лица почти таким, как у цыганки. Ее руки были грубыми, она грызла ногти, она носила волосы распущенными, и солнце выжгло их прядями, тогда как городские девушки носили шляпы и делали перманент в парикмахерской. Даже ее зеленовато-карие глаза говорили о том, что она дикое создание. Ее взгляд был слишком смелым, и она редко краснела и хихикала, как ее школьные подруги.

Она думала, сможет ли посещение парикмахерской и покупка новой одежды сделать из нее элегантную молодую женщину, такую, как в кино, но почему-то сомневалась в этом. Даже если бы Адель каким-то чудом смогла найти деньги, это не изменило бы ее походку, ее глаза и то, какая она внутри. Она стала такой, живя в диком месте: у нее были мышцы от тяжелой работы, от того, что она бегала по полям и рубила дрова. Ничто не смогло бы превратить ее в нежный тепличный цветок.


Майкл снова не писал месяца два, и к этому времени она решила, что он нашел себе более интересное занятие, чем мечты о такой неподходящей девушке. И это вроде бы подтвердилось, когда он снова написал и сказал, что учится водить и его отец собирается купить ему машину, если он хорошо сдаст экзамены. Письмо было написано так неестественно, будто он писал своей тетушке, а не девушке, которую поцеловал и сказал, что надеется, что она будет его ждать.

Потом писем не было, только поздравительная открытка на Рождество ей и бабушке, поэтому Адель была изумлена, когда Майкл снова появился в мае на синей спортивной машине и в великолепном темном костюме. Он сказал, что приехал в Рай забрать некоторые документы от поверенных дедушки и в тот же вечер едет обратно.

За чашкой чая он рассказывал о предстоящем поступлении в Оксфорд в октябре, сочувствовал Адель, у которой все еще не было постоянной работы, расспрашивал Хонор о ее вине и консервах, но казался очень официальным и взрослым.

Потом Майкл спросил обеих, не хотят ли они прокатиться с ним в машине в Гастингс. Хонор сказала, что у нее много дел, но убедила Адель поехать.

И только когда они очутились в Гастингсе и гуляли по набережной, она увидела в нем прежнего Майкла, и он вдруг выпалил, что в доме совсем плохая ситуация.

— Это все из-за Хэррингтон-хаус, — сказал он, имея в виду дом в Винчелси. — Отец хочет продать его, но, похоже, дедушка оставил его в наследство матери, и отец ничего не может сделать без ее позволения. Мама не соглашается, и они теперь все время скандалят. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой из школы, они меня в это втягивают. Это ужасно. Скорее всего, я уеду в Европу на летние каникулы, потому что просто не могу представить, что все лето буду с ними в самом разгаре их войны.

Потом они поехали в Фэрлайт-Глен и там погуляли, и он спросил Адель, правильно ли он поступает с ее точки зрения.

— Может быть, тебе следует отдать машину отцу и на лето найти работу где-нибудь отдельно от них? — спросила она чуть резковато. — Таким образом ты станешь независимым. Пока ты берешь у них деньги, они ожидают, что ты будешь выполнять все их команды.

Он рассмеялся и потрепал ее по голове.

— Какая мудрая маленькая девочка, — сказал он скорее с нежностью, чем с насмешкой. — Тебе еще нет шестнадцати, а ты уже мне говоришь, чтобы я не был паразитом.

— Я не это имела в виду, — сказала она запальчиво. — Вряд ли я могу так утверждать, я же живу за счет бабушки! Я просто думаю, что работа будет для тебя намного лучшим поводом отделиться от них. Поехать путешествовать — это выглядит так, будто ты хочешь сбежать.

— Да, пожалуй, так оно и выглядит, — сказал он задумчиво.

Майкл больше ничего не говорил о своих проблемах, и они снова общались легко и непринужденно, так, как в первый раз, Когда он отвез ее домой, он зашел попрощаться с бабушкой и ушел, сказав, что будет писать.


Адель потянулась к прикроватному столику, взяла письмо, которое он написал ей через несколько дней после этого визита, и начала читать.


Дорогая Адель!

Я просто хотел поблагодарить тебя за то, что ты выслушала меня со всеми моими проблемами. Ты умеешь слушать лучше всех, кого я знаю, но возможно, это из-за того, что вы с бабушкой ведете такую жизнь, близко к природе и чувствуя времена года. Я завидую тебе, что ты живешь такой жизнью, я же окружен предвзятыми людьми с крикливыми голосами, которые не заботят ни о чем, кроме материального. Я тоскую по тишине и покою болот. Я всегда буду ценить золотые времена, которые мы проводили вместе, и даже если я не послушаю твоего совета и все-таки поеду путешествовать по Европе, часть меня будет с тобой.

Ты никогда не раскрывала мне своих тайн, но я знаю, что они у тебя есть, иначе ты не могла бы настолько хорошо понимать других людей. Может быть, эти тайны слишком больно раскрывать? В этом случае ты, вероятно, считаешь меня немного слабаком, потому что я все время жалуюсь на мою жизнь в семье.

Я надеюсь, что ты скоро найдешь работу; я буду думать о тебе, чем бы я ни занимался этим летом.

Мои самые наилучшие пожелания,

Майкл.


У Адель всегда немного ком стоял в горле, когда она читала это письмо, а сегодня еще больше, потому что она чувствовала себя одинокой. Она, как могла, пыталась забыть свои романтические мысли о Майкле. Она слишком хорошо знала, что дальше мыслей ничего не пойдет. Но все равно это не могло помешать ей мечтать. Он не последовал ее совету, как она и предполагала. Три открытки с короткими сообщениями пришли из Парижа, Рима и, наконец, из Ниццы. Она сомневалась, что после того, как он увидит эти места, он когда-нибудь захочет вернуться к болотам Ромни.

Хэррингтон-хаус выглядел заброшенным. Адель время от времени ездила туда на велосипеде посмотреть, происходят ли какие-нибудь изменения. Это был внушительный дом из красного кирпича с двумя фасадами, которому было более двухсот лет, но окна были пыльными, и крыльцо, выходившее прямо на мостовую, было усыпано мусором, который принесло ветром. Похоже было, что никто не был в этом доме со времени последнего приезда Майкла.

— Нет смысла о нем думать, — сказала она грустно. — Если ты даже не можешь найти работу, как ты можешь надеяться удержать его в друзьях?


На следующее утро, проснувшись, Адель увидела кровь на своей ночной рубашке. Она тут же поняла, что это такое, поэтому была рада, обнаружив, что с ней все нормально.

— Ну, это объясняет твое поведение вчера вечером, — сухо сказала бабушка, когда Адель сообщила ей. — Я в эти дни всегда хандрила, это признак того, что чувства меняются, когда становишься женщиной. Ты в прошлом получила горький урок того, какими могут быть мужчины, поэтому я уверена, что мне не нужно тебя предупреждать, чтобы ты остерегалась в будущем.

Адель от смущения стала пунцового цвета и кинулась во двор выпускать кроликов из клеток.

Конечно, она понимала, что бабушка таким образом обращает ее внимание на то, что теперь она физически способна забеременеть, но она была в шоке, что та использовала в качестве предостережения случай в «Пихтах». За все это время она ни разу не упомянула об этом, даже косвенно.

Адель очень пыталась забыть все происшедшее, но время от времени воспоминания неожиданно приходили к ней. Возможно, именно поэтому ее первая менструация так задержалась. Она все еще нервничала по поводу мужчин, особенно когда они слишком пристально смотрели на нее. Майкл был единственным исключением, с ним она никогда не чувствовала себя неуютно и не думала, что ей что-то угрожает. Но она не могла представить, что когда-нибудь захочет, чтобы ситуация зашла дальше. Она боялась, что это снова вызовет пугающие ее воспоминания о мистере Мэйкписе.

Когда она выпустила всех кроликов в их выгульный дворик и нашла несколько кучек листьев одуванчика им на завтрак, она подняла Дымку и начала гладить ее.

Хонор не позволяла пускать самцов к Дымке, потому что сказала, что это только расстроит Адель, когда ее крольчат забьют, Адель часто думала, что ей хотелось бы прожить всю свою жизнь, как Дымка, чтобы ее ласкали, хорошо кормили и защищали от мерзкой обязанности иметь потомство. Но она предположила, что это означало бы, что она кончит старой девой и у нее не будет ни детей, ни внуков.

Она все еще гладила Дымку и размышляла над тайнами любви, секса и брака, когда услышала на дороге звук подъезжающей машины. По обе стороны коттеджа было слишком много кустарников и деревьев, чтобы увидеть, кто едет, и она обошла вокруг по боковой дорожке.

К ее большому удивлению, из большой черной машины вышел Майкл.

— Какой сюрприз, — сказала она, неистово краснея, потому что он был в официальном костюме и при галстуке, а она утром даже не причесалась и на ней было старое оборванное платье, в котором она всегда занималась домашней работой. — Я думала, ты все еще путешествуешь по свету.

Он улыбнулся, но это была вымученная, обеспокоенная улыбка.

— Мне пришлось вернуться, — сказал он с гримасой. — Черт, не знаю, с чего начать.

В это время из дома вышла Хонор. Она, вероятно, услышала слова Майкла, потому что спросила, все ли в порядке с его матерью.

— Нет, не все, миссис Харрис, — сказал он. — Я могу поговорить с вами? Или вы слишком заняты?

— Не слишком занята, чтобы не поговорить с тобой, Майкл, — сказала она радушно. — Ну, заходи.

В восторге от того, что он вернулся, и все же взволнованная, потому что у него, похоже, были проблемы, Адель положила Дымку обратно в выгульный дворик и зашла внутрь, присоединившись к Майклу и бабушке.

— Мать с отцом разошлись, — выпалил он. — Мать собирается жить в Хэррингтон-хаус. Я не понимаю, в чем дело, и буду вам очень благодарен, если вы никому об этом не расскажете.

— Я уверена, что ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понять, что я и не думала никому рассказывать, — сказала решительно Хонор. — Ты привез сюда мать или просто проверяешь дом, готовя к ее приезду?

— Нет, она здесь. Я привез ее вчера, — сказал Майкл. — Мы останавливались на ночь в гостинице, потому что приехать прямо в дом было бы для нее слишком тяжело. Она очень расстроена. На мгновение у Адель прыгнуло сердце. Разумеется, это было грустно, что его родители расходились, но он все равно говорил, что они не были счастливы вместе. Она была довольна, потому что думала, что в будущем сможет чаще видеть Майкла.

— Этого и следовало ожидать, что она будет расстроена, — сказала с сочувствием бабушка. — Она столько лет была замужем. Мне очень жаль, Майкл, это наверняка тебя расстроило, особенно как раз тогда, когда ты собрался поступать в Оксфорд. Но я уверена, что твоя мать приспособится к тому моменту, когда тебе придется уезжать.

— В этом и заключается проблема, — сказал он. — Я должен уезжать сейчас, как минимум обратно в Элтон, чтобы вернуть отцу машину. Я не могу остаться с ней, и я не знаю, как она справится. Она никогда не заботилась сама о себе.

— Она безусловно сможет о себе позаботиться, она взрослая женщина, — сказала, отмахнувшись, Хонор.

— Но ей никогда не приходилось это делать, — настаивал Майкл. — У нее всегда были слуги, которые заботились о ней и о доме. В Хэррингтон-хаус нет никого — ни повара, ни горничной, никого. И у меня нет ни малейшего представления, как найти кого-нибудь для нее. Я поэтому и приехал к вам. Что мне делать, миссис Харрис? Я не могу просто уехать и оставить ее здесь одну.

— Это, вероятно, будет лучшим решением, — сказала Хонор. — Она скоро научится заботиться о себе!

— Бабушка! — сказала с упреком Адель. — Бедный Майкл уже и без того обеспокоен, а ты еще давишь.

Майкл с благодарностью взглянул на Адель.

— Да, я безумно беспокоюсь. Мы привезли с собой коробку с едой, но я ей даже не доверяю, чтобы она готовила что-то для себя. Я вам рассказывал, какой она может быть, когда расстроена, она просто ложится в постель и остается там. У нашей экономки в Элтоне был талант убеждать ее встать и одеться, но если она останется одна, она будет лежать, пока не умрет от голода.

— Чепуха! — воскликнула Хонор. — У людей сильно развито чувство самосохранения. Возможно, она может пролежать в постели несколько дней, жалея себя, но как только она почувствует голод, скоро встанет. Она не молоденькая и глупенькая девочка, она мать троих взрослых детей. Пора ей уже начать вести себя так, как ведут себя взрослые люди.

— Ты, вероятно, права, бабушка, — осторожно сказала Адель. — Но бедный Майкл не будет в этом уверен, когда уедет. А что, если я туда пойду помочь ей?

— Я ни за что не попросил бы тебя об этом, — быстро сказал Майкл. — Я не для этого сюда пришел. Я просто подумал, что миссис Харрис может знать, как нанять горничную или экономку.

— Ну что я, похожа на человека, который нанимает горничных? — Хонор криво улыбнулась. — Я уже много лет этим не занимаюсь. Ты мог бы поместить объявление в газету. Так много людей, которые крайне нуждаются в работе, что ты быстро кого-нибудь найдешь.

— Но это займет некоторое время, — в отчаянии сказал Майкл. — Я даже не знаю, сможет ли мама провести собеседование. Вы не знаете кого-нибудь в Винчелси или даже в Рае, кто мог бы приходить?

— Я не знаю, Майкл, — покачала головой Хонор. — Но может быть, ты мог бы спросить в магазине в Винчелси. Или у соседей.

Майкл скорчил гримасу.

— Я не хочу доверяться никому из местных, — сказал он. — Будет не хорошо, если разойдется слух, что она немного… — Он замолчал.

Хонор понимающе кивнула.

— Да, это будет нехорошо. Я не могу понять, Майкл, почему твой отец не привез ее сюда и не разобрался для нее с домашним хозяйством. Я знаю, что это не мое дело, но он обязан заботиться о ней. Это он ее вышвырнул или она сбежала?

Майкл повесил голову и не ответил. Адель и Хонор переглянулись.

— Ответь мне, — велела Хонор. — Это не выйдет за пределы этой комнаты.

— Я многого не понимаю, — сказал Майкл, запинаясь. — У них целый год были кошмарные скандалы по поводу Хэррингтон-хаус. Дедушка оставил его матери, и я думаю, что отец пытался заставить ее продать дом. Я был в Европе, когда они взорвались, и она мне ничего не объяснила.

— Ты думаешь, он сказал ей, что она может убираться, если не подпишет? — спросила Хонор.

— Думаю, что так, — сказал Майкл, и его глаза наполнились слезами. — Но Ральф и Диана — это мои брат и сестра, — они похоже, тоже обвиняют мать, поэтому, возможно, есть что-то еще, чего я не знаю. Я позавчера вечером вернулся домой из Франции, и отец как раз отдавал распоряжение горничной упаковать мамины чемоданы.

— Я понимаю, — задумчиво произнесла Хонор. — Похоже, кроме слуг, твоей матери понадобится еще и адвокат.

— Мой отец и есть адвокат! По дороге сюда мама говорила, что все его друзья-адвокаты станут на его сторону и ее никто не будет слушать.

— Это глупые разговоры, — отмахнулась Хонор. — Ее отец, твой дедушка, был очень уважаемым человеком в этих местах. А еще его ум был выше среднего, поэтому, если он оставил дом только твоей матери, у него на это была веская причина. Она должна пойти к его юристу в Рае. Прошли те дни, когда мужчина автоматически получает права на деньги и собственность женщины, как только женится на ней.

Адель слушала все это молча, наблюдая за Майклом и бабушкой, Она ощущала, что бабушка сопереживает этой женщине, и она очень хотела избавить Майкла от его беспокойства за мать в настоящий момент.

— Я могла бы помочь твоей маме, — сказала Адель порывисто. — Я не знаю, в чем заключается работа горничной, но я могу готовить и убирать.

— Я никак не могу просить тебя об этом, — сказал Майкл, но в глазах его блеснул лучик надежды.

— А ты и не просишь. Я сама предлагаю, — заметила Адель. Потом, взглянув на бабушку, она сказала: — Ты ведь не будешь возражать, бабушка?

— Нет, если это будет временной мерой и если ты сама этого хочешь, — осторожно ответила Хонор.

— Тогда все улажено и я туда пойду, — сказала Адель и улыбнулась Майклу. — То есть в том случае, если ты думаешь, что она меня примет.

— Тебя примет? — Бабушка повысила голос от возмущения. — Ей же будет лучше, если она будет благодарна! Ты стоишь намного больше, чем быть чьей-либо горничной.

— Это безусловно так, — сказал Майкл и тепло улыбнулся Адель. — И это только до того момента, пока я не найду кого-то на постоянную работу.

— И ей нужно будет платить. Я не позволю, чтобы она работала как служанка бесплатно, — сказала кратко Хонор.

— Бабушка! — охнула Адель.

— Миссис Харрис совершенно права, — согласился Майкл. — Я знаю, что мы платим экономке в Элтоне два фунта в неделю, но ее муж тоже работает на нас и у них есть свой собственный коттедж в саду. Если я предложу два фунта десять шиллингов в неделю, это тебя устроит?

Для Адель эта сумма была целым состоянием. Она знала, что некоторые семьи живут на меньшие деньги. Но прежде чем она смогла раскрыть рот, вмешалась бабушка.

— Ты укажешь миссис Бэйли на то, что предназначение моей Адель — не работа в услужении, она была лучшей в классе в своей школе. Если ей придется жить в доме, у нее должно быть несколько свободных часов каждый день во второй половине дня и один полный выходной в неделю. Ее нельзя бить и нельзя кричать на нее. И твоя мать должна понимать, что это только временный выход из положения.

Адель просто задохнулась от бабушкиной наглости.

— Я передам ваши пожелания, — сказал Майкл, и Адель увидела, как его губы дрогнули в улыбке. — Но ты уверена, что хочешь это делать, Адель?

— Я буду счастлива этим заняться, — сказала Адель. Она даже была взволнована. Хэррингтон-хаус был очаровательным старинным местом, и какой бы трудноуправляемой ни оказалась миссис Бэйли, Адель не думала, что она будет хуже ее учительницы в школе или даже ее бабушки. Хотя она не умела готовить много разных блюд, бабушка всегда говорила, что если ты умеешь читать поваренную книгу, то будешь готовить. И в Хэррингтон-хаус должно быть электричество, а может быть, и газ. — Мы поедем сейчас?

Майкл посмотрел на Хонор, ожидая ее разрешения. Та кивнула, соглашаясь.

— Ну, если это тебя устраивает, Адель, это будет лучше всего. Тогда я смогу представить тебя маме и показать, где что находится.

— Отлично, — сказала Адель. — Я только пойду и надену что-нибудь приличное. Я недолго.

Пока Адель расчесывала волосы сто раз, как требовала бабушка, и завязывала их в аккуратный узел на затылке, Хонор поговорила с Майклом.

— Адель — хорошая, честная и трудолюбивая девочка, и я уверена, что она будет отлично работать у твоей матери, — сказала она с серьезным и озабоченным выражением лица. — Но ты должен понимать, что я немедленно ее заберу, если почувствую, что с ней несправедливо обращаются, — добавила она, строго глядя ему в глаза. — Объясни это своей матери, Майкл.

— Я обещаю, — сказал он. — Я вернусь, как только смогу, но никто не знает, возможно, к тому времени, как я доеду до Элтона, отец может уже пожалеть, что выгнал маму.

— Ты должен постараться разузнать, как все было, — сказала Хонор. — Ты должен точно знать, что происходит. И спроси брата с сестрой, что знают они.

Майкл вздохнул.

— Они всегда находились под влиянием отца. Прав он или виноват, они будут поддерживать его.

— Ты должен постараться соблюдать нейтралитет, — сказала Хонор, и ее голос сочувственно смягчился. — В любом случае помоги матери, так и обязан поступать сын, но в то же время сделай так, чтобы она знала, что должна сама себе помочь. Ты не ее опекун.

Он вяло улыбнулся.

— Я сделаю, что смогу.


Пока Майкл ехал, Адель смотрела на дорогу впереди себя. В своем самом опрятном платье из хлопка темно-синего цвета, с белым воротничком и манжетами, которое помогла ей сшить бабушка с расчетом на будущую работу, она думала, что одета подходящим образом для того, что ее ждет. Но вдруг ее начали одолевать всякие страхи. Не только потому, что она не знала, в чем должна будет заключаться ее помощь миссис Бэйли и сможет ли она с этим справиться, но и из-за Майкла.

Этот факт изменит все, что происходит между ними, и в этом она была совершенно уверена. Думая о нем все лето, она вспоминала об их прогулках, поездках на велосипеде, пикниках и надеялась, что в будущем все это еще будет.

Но если она согласилась работать на его мать, это будет исключено. Она, возможно, и не знала, как управляет домом высший класс, но знала, что джентльмены не держат в друзьях горничных.

— А миссис Бэйли будет говорить, что мне делать, или я просто буду делать то, что посчитаю нужным? — нервно спросила она.

Он повернулся к ней с ужасно обеспокоенным видом.

— Я правда не знаю, — сказал он, глубоко вздохнув. — В Элтоне у всего персонала были конкретные обязанности, и наша экономка все контролировала. Я не знаю, давала ли ей мама какие-то распоряжения. Все, что я о ней помню, — это как она сидит за письменным столом и пишет письма или расставляет цветы в вазы, Разумеется, она делала намного больше, но я просто этого не видел.

— Но она же будет мне говорить, что она хочет есть и когда?

— Я не знаю, — честно признался он. — Черт, Адель, я думаю, что тебе придется смотреть по обстоятельствам. Вполне возможно, что ты просто будешь готовить то, что сочтешь нужным. Даже в ее лучшие моменты она немного ест.

Это начало приобретать такой вид, будто Адель посылали ухаживать за очень трудным, избалованным ребенком. Но она напомнила себе, что бабушка и ее дом совсем неподалеку и в самом худшем случае она просто сможет уйти. Они договорились, что какое-то время Адель будет уходить домой каждый вечер после ужина. Она подумала, что, наверное, сможет справиться с чем угодно, если только ее будут отпускать в семь.

Когда они подъехали к самому входу, Адель увидела, что окна все еще пыльные, а дверные ручки долгое время не чистились, Хотя это вряд ли было важно, она подумала, насколько неухоженным будет дом внутри.

И тогда она испугалась, пожалев, что так необдуманно предложила свою помощь.

— Все будет отлично, — сказал Майкл, будто прочитав ее мысли. — Моя мать трудный человек, но она при этом может быть совершенно очаровательной. Покажи ей, что ты искренне хочешь помочь, и она это оценит.

Майкл открыл дверь и вошел, знаком пригласив Адель следовать за ним.

— Мама! — крикнул он, — как только очутился в холле. — Я привел кое-кого тебе в помощь.

Холл был большим, и на второй этаж вела широкая дубовая лестница. Пол был выложен плиткой, которая тоже казалась не слишком чистой, и на стене висело несколько мрачных картин. Здесь явно было не так мило, как ожидала Адель.

Наверху лестницы появилась миссис Бэйли — маленькая стройная женщина с тонкими чертами лица, в платье бледно-зеленого цвета. У нее были красивые распущенные волосы необыкновенного цвета, среднего между рыжим и белым, волнами спадавшие на плечи. Адель знала, что миссис Бэйли на несколько лет младше бабушки, но выглядела она так, будто ей слегка за тридцать Если бы не красные круги вокруг глаз, она могла бы сойти за кинозвезду.

— Я не могу найти вешалки для одежды, — сказала она раздраженно. — Ты, конечно, хорошо сделал, что сказал мне развесить одежду. Но как я могу это сделать, если мне не на что ее вешать?

— Забудь на минуту о вешалках, — сказал Майкл, подняв на нее взгляд. — Я привел кое-кого, кто будет тебе помогать. Спустись вниз и познакомься с Адель Талбот.

Женщина не сдвинулась с места, просто уставилась на Адель, У нее были голубые глаза, совсем как у Майкла, и молочно-белая кожа, чистая и без морщин, как у ребенка. Адель подумала, что она похожа на ребенка во всем — беззастенчивый взгляд, рот, как у маленькой девочки, и вздорные манеры.

— Она горничная? — спросила женщина, начав спускаться по ступенькам. Двигалась она очень грациозно, и Адель увидела, что на ней светло-зеленые туфли на высоких каблуках совершенно того же тона, что и платье. — Где ты ее нашел? У нее есть рекомендательные письма? — добавила она, будто Адель там не было.

Адель решила вести себя так, как бабушка. Она будет прямой и все ясно объяснит, и если она не понравится миссис Бэйли, что ж, тем хуже.

— Нет, я не горничная, — сказала она. — Я просто друг Майкла, и когда он сказал мне, что вам нужна помощь, чтобы обосноваться здесь, я предложила свои услуги. Если вы хотите, чтобы я вам помогла, я останусь, если нет, я уйду.

— Но ты совсем ребенок! — воскликнула миссис Бэйли, оценивающе глядя на Адель. И посмотрела снова на Майкла. — Откуда ты знаешь эту девочку?

— Я встретил ее, когда мы приезжали сюда два года назад, — сказал он. — Адель живет в Винчелси-Бич, я заходил к ним сегодня утром, чтобы спросить, не знают ли они кого-нибудь, кто смог бы помочь тебе. Адель любезно предложила свою помощь. Она очень способная и надежная.

Миссис Бэйли ничего не сказала, просто рассеянно помахала руками. Адель почувствовала, что она принадлежит к тем людям, которые не умеют принимать никаких решений.

— Я понимаю, что вы обо мне ничего не знаете, мэм, — сказала она. — Но мою бабушку очень хорошо здесь все знают. Она предложила, чтобы я временно выручила вас. Насколько я понимаю, в данный момент у вас никто не работает?

— Нет, никто, — подтвердила миссис Бэйли. — Но Майкл, неужели ты не мог привести мне кого-нибудь более взрослого?

— Откуда? — сказал он. — Здесь нет магазина, куда можно пойти и купить персонал и ожидать от них, что они немедленно приступят к работе.

— Почему тогда не пришла бабушка? — спросила она. — Или она очень старая?

Адель рассердило, что эта женщина полагала, что стоит только ей открыть рот и обозначить, что ей нужна помощь, как любой человек классом ниже бросит все и прибежит к ней.

— Моя бабушка не работает на кого угодно, — сказала она резко. — Или я, или никто. А теперь, я не хочу показаться грубой, но если вы считаете, что я вам не подхожу, просто скажите об этом, и я пойду домой.

— Она очень прямая, — удивленно произнесла миссис Бэйли, и ее голос чуть дрогнул.

— Я доверяю ей, — сказал Майкл. — Ну ладно, мама. Ты знаешь, я скоро должен ехать, чтобы отвезти машину, и я не хочу, чтобы ты оставалась здесь совсем одна. Дай Адель шанс показать, на что она способна, тебе повезло, что она согласилась.

— Мне нужно поговорить с тобой лично, — сказала она сыну. — Зайди в гостиную.

Майкл извинился и попросил Адель подождать. Он зашел с матерью в комнату, которая находилась по правую сторону холла, и закрыл за собой дверь.

Адель были слышны их голоса: очень низкий — Майкла, высокий и возмущенный — миссис Бэйли, но она не слышала, о чем они говорят. Слева от нее была столовая, в которой стоял огромный стол и восемь стульев вокруг него. Довольно грязная комната, подумала она, и очень пыльная, но ведь здесь долгое время никто не жил. Она сделала пару шагов по направлению к столовой и увидела, что за ней находится большая кухня. Она была разочаровывающе немодной — Адель ожидала, что кто-то, живя в таком большом доме, будет иметь намного лучшую кухню. И она очень надеялась, что здесь будет настоящая ванная комната — миссис Бэйли была из тех женщин, которые полдня лежат в ванне, полной пены, и Адель не улыбалось таскать ей ведрами воду.

Минут через пятнадцать Майкл сам объявился из гостиной и выглядел очень довольным собой.

— Мама пришла в себя, — сказал он. — И она попросила меня извиниться, что обидела тебя. Она согласилась с условиями, и пока она отдыхает, я покажу тебе все вокруг.

Сначала он показал ей кухню и сказал, что совершенно не знает, как зажигать печь, но он знал, что она топилась углем и огонь поддерживался постоянно. Адель осмотрела ее и обнаружила, что она не очень отличалась от печи в их коттедже, просто была больше и новее.

— Я смогу затопить ее, — сказала она.

Похоже было, что печь еще грела воду, и Адель с большим облегчением обнаружила, что от нее наверх в спальню вели трубы. Еще там была маленькая электрическая печка, на которой можно было готовить, когда не топилась большая печь. Адель также была довольна, увидев большую холодную кладовую, так как хранение продуктов летом было самой большой проблемой в Керлью-коттедж.

Бэйли привезли с собой коробку с едой, включая кусок ветчины, который Адель быстро положила в кладовую. Она подумала, что человек, укладывавший коробку, хорошо знал, что делает, потому что в ней были все необходимые продукты и еще несколько деликатесов, таких как пирог и печенье.

— Миссис Бэйли будет ходить за продуктами? — спросила она.

— Она не привыкла это делать, — сказал Майкл. — Поэтому я предполагаю, что она доверит это тебе.

— Она будет давать мне на это деньги?

— Нет, я думаю, расходы будут на ее счету, — сказал Майкл.

— Я не знаю, можно ли здесь расплачиваться со счета, — сказала Адель. — Возможно, тебе придется уладить этот вопрос, прежде чем ты уедешь.

Это был один из десятков вопросов, которые она задала ему, пока он показывал ей дом, и на большинство вопросов он не мог дать ответа. Адель начала сильно жалеть Майкла — он выглядел таким обеспокоенным, и она не могла уверить его, что все будет в порядке, так как сама в этом сильно сомневалась. Откуда ей было знать, как часто богатые люди меняют простыни? И что они привыкли есть на завтрак? Она очень надеялась, что ее бабушка это знает.

Весь дом был покрыт пылью. И в каждой комнате было столько безделушек, что понадобился бы целый день, чтобы все их тщательно вычистить. Но по крайней мере она нашла вешалки для миссис Бэйли. Их были сотни в коробке под одной из кроватей. И это было очень хорошо, потому что миссис Бэйли всю свою огромную спальню забросала одеждой.

— Мне уже пора ехать, — сказал Майкл, когда они снова спустились в холл. — Я честно не знаю, что бы я делал, если бы ты не согласилась помочь, Адель. У меня никогда не хватило бы наглости попросить тебя, и я надеюсь, ты знаешь, что я пришел не в надежде, что ты предложишь свою помощь.

Адель улыбнулась. Она знала, что он говорит правду.

— Перестань волноваться, Майкл. Возможно, я не буду идеальной экономкой. Но твоя мать будет жить в чистом доме и я буду обеспечивать ее едой. Это все, что я могу обещать.

Он полез в карман и достал визитную карточку.

— Это мой домашний адрес и телефон на случай, если будут какие-нибудь проблемы. Если меня не будет, попроси миссис Уэллс, это наша экономка. Она обожает маму, и она тебе поможет. Но я в любом случае буду сюда звонить.

— Я никогда не пользовалась телефоном, — созналась Адель. — Как это делается?

— Когда он зазвонит, просто подними трубку и скажи: «Хэррингтон-хаус», — объяснил он. — Если тебе нужно позвонить мне, подними трубку и попроси телефониста набрать этот номер. Если ты будешь звонить по местным номерам, например врачу, просто набери номер и подожди, пока тебе ответят. Но всегда думай, что говоришь, потому что операторы имеют привычку подслушивать.

— Я надеюсь, что все это запомню, — взволнованно сказала Адель.

— Скоро всему научишься, — сказал он. — А мне уже пора прощаться, и я должен зайти к маме, прежде чем уехать. Ты была просто молодчина.

Адель пошла в комнату и закончила распаковывать коробку с продуктами, пока он прощался с матерью. В печке была вычищена зола, поэтому она смяла несколько газет, положила сверху немного щепок и зажгла спичкой огонь. Услышав, как открылась и закрылась входная дверь, она подошла к окну в столовой, чтобы выглянуть во двор. Майкл как раз садился в машину, и его лицо было таким вытянутым от беспокойства, что у нее защемило в груди. Он был слишком молод, чтобы разбираться с проблемами родителей.

«Нам всем приходится когда-то взрослеть, — подумала она, когда машина отъехала. — Посмотри на себя: вчера вечером ты себя вела, будто тебе десять лет, а сегодня утром ты превратилась в женщину, а еще через несколько часов начинаешь работать».

Она стояла на коленях, добавляя уголь к щепкам кусок за куском и дуя, чтобы разжечь угли, когда в кухню зашла миссис Бэйли.

— Одиннадцать часов, время легкого завтрака, — сказала она. — Я люблю кофе с печеньем. Я возьму их в гостиную.

Адель никогда в жизни не выпила и не приготовила чашки кофе. Ближе всего в жизни она видела кофе, когда его в фильмах пили американцы.

— Извините, мэм, — прямо сказала она. — Я не знаю, как готовить кофе. Я могу приготовить вам чай, как только затоплю печь.

У женщины распахнулись глаза от удивления.

— Ты не знаешь, как готовить кофе?

— Нет, мэм, — сказала Адель, чувствуя себя очень глупо. — А вы?

— Мне не нужно это знать, — возмущенно сказала миссис Бэйли. — Для этого есть горничные.

— Я на самом деле не горничная, — сказала Адель, подумав, что нет смысла говорить обиняками. — Я вас просто выручу, пока вы не найдете настоящей горничной. А пока дом полон пыли, печь еще не натоплена, ваша одежда разбросана по всей спальне, и ее нужно убрать, чтобы я смогла постелить вам постель. К завтрашнему дню я, возможно, разберусь, как готовить кофе.

— Ну и ну! — охнула миссис Бэйли. — Я увольняла девушек за меньшую наглость.

Адель пожала плечами.

— Я здесь только потому, что Майкл о вас беспокоился, — сказала она и, произнося это, удивилась, откуда в ней взялось столько смелости. — Я имела в виду, что должна буду помочь вам обустроиться в доме, а не делать абсолютно все сама, пока вы будете пить кофе в гостиной. Почему бы вам не пойти и не развесить одежду? Я поставила коробку с вешалками в вашу комнату.

Миссис Бэйли пулей вылетела из кухни, и за ней пронесся легкий аромат ландыша. Адель чуть улыбнулась и продолжала забрасывать уголь в печку. Почему-то она сомневалась, что сможет удержаться здесь даже неделю, она не думала, что у нее есть те качества, которые нужны настоящей горничной.

Был почти полдень, когда печка достаточно накалилась, чтобы вскипятить чайник — электрическая печь, как она обнаружила, не работала. Она заварила чайничек чая, поставила на порос вместе с сахаром, молоком и ситечком и понесла поднос наверх в спальню к миссис Бэйли.

К своему ужасу, она обнаружила в комнате еще худший беспорядок, одежда и обувь были разбросаны по полу и по кровати, а миссис Бэйли сидела на краю кровати и плакала.

Первой мыслью Адель было, что это из-за кофе.

— Простите, что не смогла приготовить вам кофе, — сказала она. — Но я принесла вам чай.

— Я не могу во всем этом разобраться, — зарыдала миссис Бэйли. — Молли, моя горничная в Элтоне, всегда следила за моей одеждой. Она развешивала ее по цветам, и вниз ставила соответствующие туфли. Я не могу этого сделать.

Для Адель, у которой было только то платье, которое было на ней, потрепанное домашнее, одна юбка, блуза и вязаная кофта, развешивание одежды никогда не представляло ни малейшей проблемы. Она не могла поверить, что у одной женщины может быть так много платьев и обуви. Но она не выносила чужих слез и предположила, что миссис Бэйли, вероятно, было тяжело уехать из своего старого дома.

— Идите сюда, садитесь и пейте свой чай, — сказала она, поставив поднос на низенький столик у окна. Кресло рядом с ним было очень потрепанным, и она подумала, что, возможно, старый мистер Уайтхауз сидел в нем целый день и смотрел в окно. — Я развешу ваши вещи. — Она взяла миссис Бэйли под руку и повела ее к креслу, потом налила ей чашку чая.

Миссис Бэйли продолжала хныкать, когда Адель приступила корде. К счастью, в гардеробе было достаточно места и внизу была полочка для обуви. Вскоре в нем висели все зеленые платья, потом все розовые и, наконец, все голубые.

— У вас красивая одежда, — сказала она с восхищением. У одного голубого платья был лиф, отделанный блестками, и рукава из шифона. Адель показалось, что она никогда не видела такого прекрасного платья.

— Большинство из них уже не в моде, — сказала миссис Бэйли и при этих словах еще сильнее заплакала. — Мы носили такие короткие платья в двадцатых годах, а сейчас мода настолько отличается. Я не представляю, что буду делать.

Адель растерялась, не зная, что на это сказать. Она подумала, что в любом случае миссис Бэйли здесь негде будет носить такие шикарные платья. Большинство женщин ее класса носили твидовое весь день.

— У вас есть здесь какие-нибудь старые друзья? — отважилась она. — Из тех времен, пока вы были еще не замужем.

— Может быть, есть несколько. — Миссис Бэйли шмыгнула косом и потерла свой крошечный носик платком с кружевной отделкой. — Но я не знаю, что им скажу. Я не могу сказать, что рассталась со своим мужем.

— Почему? — спросила Адель.

— Потому что это стыдно, разумеется! — воскликнула миссис Бэйли. — Это просто неприлично!

— Я уверена, что все они проявят сочувствие, — сказала Адель. — Сегодня так много людей разводятся.

Она не знала этого наверняка, но бабушка утверждала, что сейчас эпидемия разводов. И кстати, бабушка этого не одобряла, она считала, что брак — это на всю жизнь, даже если он окажется неудачным.

— Я никогда не разведусь с ним, — вдруг проскрипела миссис Бэйли. — Он может вытолкать меня из своего дома, настроить против меня детей, но я никогда не позволю ему, чтобы он был свободен и женился на этой шлюхе.

«Так вот в чем дело, — подумала Адель. — Другая женщина».


Незадолго до семи часов Адель уже прекрасно понимала, почему мистер Бэйли хочет избавиться от жены. Как сказал Майкл в первый день, когда они встретились, она была очень требовательной. Она ныла, плакала из-за всего и постоянно ходила следом за Адель, пока та мыла и чистила, и просила ее принести то, что легко могла пойти и взять сама.

Сначала Адель прерывала свое занятие и шла за тапочками, вязаной кофтой, книгой или любым предметом, который желала миссис Бэйли. Но когда она позвонила в колокольчик в гостиной в тот момент, когда Адель чистила ванну, чтобы попросить воды, Адель вышла из себя.

— Стакан воды? — воскликнула она. — Мне кажется, у вас есть ноги. И вы знаете, где находится кран!

От удивления глаза у миссис Бэйли стали больше, чем мельничные жернова.

— Не намекаешь ли ты, чтобы я сама налила воды?

— Я не намекаю, я говорю вам, — отрезала Адель. — Если бы этот дом был чистым, а вы были бы инвалидом, тогда, возможно, я налила бы вам воды. Но дом полон грязи, а вы так же в состоянии это сделать, как и я. Если бы у вас было хоть какое-то присутствие ума, вы бы наводили порядок в собственном доме, расставляли вещи, чтобы он выглядел красивее, а не сидели просто так без дела, как чертова королева.

— Но тебе платят за то, чтобы ты выполняла мои распоряжения, — сказала высокомерно миссис Бэйли. — И как ты смеешь ругаться при мне?

— От вас бы и святой ругался, — фыркнула Адель. — Я согласилась прийти и помочь, только пока у вас не появится квалифицированный персонал. Предполагалось, что я буду готовить еду, убирать, стелить постель и топить печь, а вы заставляли меня развешивать вашу одежду, бегать вам за кофтами и делать множество мелких банальных вещей, которые вы сами в состоянии рать, Скоро вы захотите, чтобы я вытирала вам нос.

— Со мной никто никогда так не разговаривал. — Большие голубые глаза миссис Бэйли наполнились слезами. — Убирайся немедленно из моего дома!

— Я этого не сделаю, — упрямо сказала Адель. — Я еще не закончила чистить ванную и не приготовила вам ужин. Когда закончу, я уйду, но не раньше, потому что я обещала Майклу находиться здесь до семи. И я вернусь следующим утром, и следующим, пока у вас не появится нормальный персонал, нравится вам это или нет. А знаете почему? Потому что ваш сын убежден, что, если оставить вас одну, вы не встанете с постели и умрете от голода.

С этими словами Адель круто развернулась, вышла из гостиной и пошла наверх заканчивать с ванной комнатой.

И только намного позже, когда она наконец ушла в семь часов, оставив миссис Бэйли за ужином, она поняла, какой была дерзкой.

Устало шагая домой вниз по холму, Адель поняла, что не пожалела ни об одном сказанном слове. Она знала, что хорошо потрудилась и что никто, сколько бы у него ни было денег и власти, не имел права обращаться с другим человеком как с личным рабом.

Только несколько недель назад бабушка рассказывала ей, как она росла. Хотя ее отец — директор школы — был не богат, для девочек из среднего или высшего класса было немыслимо работать. Хонор проводила дни за шитьем, чтением и игрой на пианино. Она говорила, что до того дня, как девушка выходила замуж, ей даже не разрешалось разговаривать с молодым человеком без компаньонки.

Война 1914 года изменила все. Те женщины, которые раньше находились взаперти, вдруг становились медсестрами, водили санитарные машины или заведовали вагонами-чайными для войск на вокзалах. Как только они вкусили свободы, они не захотели возвращаться к старому порядку и сидеть дома, ожидая, что представится приличный жених. И приличных женихов было не так-то много — об этом позаботилась война.

Бабушка также объяснила, что именно война освободила девушек из рабочего класса от жизни в повиновении и тяжелой работы в услужении, одном из немногих вариантов работы для них. Вдруг возникло множество других возможностей на фабриках и в конторах, и все эти варианты были более привлекательными, чем топить печь, готовить и убирать для богатых.

Возможно, подобных мест уже не было так много, но Адель знала, что ей нельзя начинать испытывать благодарность к миссис Бэйли за то, что та разрешила быть ее золушкой.

Она должна помнить, что делает этой женщине одолжение, И получает некоторое представление о том, как живут и ведут себя богатые люди. Как только возникнет возможность настоящей работы, она уйдет.

Глава одиннадцатая

1936

Адель перешла в другой конец комнаты, чтобы посмотреть на общий эффект от рождественской елки, которую она только что закончила украшать. Елка была больше семи футов высотой, и она поставила ее в нише рядом с камином и обернула бочонок, в котором стояла елка, красной жатой бумагой.

Она довольно улыбнулась. Серебряная мишура отлично задрапировала елку, стеклянные шары висели на одинаковом расстоянии друг от друга, и рядом с каждым была прикреплена маленькая свечка, чтобы ее пламя отражалось в шаре, когда свечи зажгут, точно так, как она видела в одном из журналов миссис Бэйли. Ей даже удалось ровно прикрепить фею на верхушке — это был просто подвиг, учитывая то, что она стояла на стуле и тянулась через колючие ветки.

Она с оптимизмом ожидала, что Рождество будет счастливым, не таким, как в прошлом году, когда этот день был совсем жалким. Но сейчас, через шестнадцать месяцев работы у миссис Бэйли, она почувствовала, что прошла долгий путь. Она не только знала массу всего по поводу ведения домашнего хозяйства, она еще хорошо узнала свою хозяйку и научилась распознавать опасные признаки, которые предвещали беду.

Бабушка сказала, что Адель по глупости осталась больше чем на неделю и как по проклятию продолжала работать там и дальше. Возможно, она была права, потому что миссис Бэйли, похоже, была самой трудной, эгоистичной и глупейшей женщиной на свете. Она была красивой, богатой, по представлению Адель, и довольно обаятельной, когда хотела, но это случалось не часто.

Адель потеряла счет истерикам, которые эта женщина закатывала в первые несколько месяцев. Каждый день она готовилась к тому, что ее будет ждать, когда она откроет входную дверь. В первые несколько недель миссис Бэйли часто швыряла поднос с ужином об стену в гостиной. На следующее утро Адель приходила и обнаруживала застывшую массу из остатков ужина вместе с осколками посуды и какой-нибудь разбитой статуэткой. Миссис Бэйли явно оскорблялась, что некому было отнести поднос с посудой в кухню.

Адель каждый раз убирала, пока однажды не взбунтовалась и не оставила все как было. И случилось так, что в то утро захода поверенный миссис Бэйли, и Адель нарочно завела его в гостиную и оставила там в изумлении глазеть на это, пока ходила за миссис Бэйли объявить о его приходе.

— Как ты могла позволить такому важному человеку увидеть этот разор? — завопила миссис Бэйли, когда он ушел. — Я не знала куда деваться.

— В следующий раз вы об этом подумаете, прежде чем швыряться едой и фарфором, — возразила Адель, которой было все равно, выгонят ее или нет. — Потому что я больше не собираюсь это убирать, и если оно будет лежать там, где лежит, у вас появятся крысы, которые будут это поедать.

Вспоминая об этом сейчас, она подумала, что это была одна из проблем, которые решались легче всего. Миссис Бэйли была в ужасе от мышей, не говоря уж о крысах, поэтому она больше ни разу не бросалась едой. Но она выворачивала весь свой гардероб на пол, и Адель приходилось снова развешивать все по местам. Она требовала топить во всем доме, когда она не находилась в этих комнатах. Она начинала наполнять ванну, открыв кран, и забывала о ванне, пока не начиналось наводнение. Она стояла у телефона и слушала, как он звонит, пока Адель развешивала в саду белье, а потом жаловалась, что та не ответила на звонок. Иногда по вечерам она так напивалась, что Адель обнаруживала ее выключившейся на полу, и часто в луже рвоты. Но больше всего Адель раздражало то, что она, похоже, была не в состоянии понять, что у нее никогда больше не будет целого персонала прислуги, который будет прыгать по ее первому капризу.

Джейкоб Уэйнрайт, поверенный в Рае, договорился, чтобы садовник, который работал на родителей миссис Бэйли, приходил присматривать за садом и чинил все, что необходимо. Мистер Уэйнрайт также в конце концов нашел некую миссис Томас и устроил так, чтобы она приходила дважды в неделю по утрам стирать и делать грубую работу, такую как натирание полов. Остальная работа осталась на Адель, но она согласилась с этим, когда мистер Уэйнрайт объяснил, что миссис Бэйли не может позволить себе нанять больше персонала.

Адель нравился мистер Уэйнрайт. Он был крупный и крепкий, с красным носом картошкой, выдававшим его пристрастие к портвейну. Он сопереживал Адель, хвалил ее за то, что она вернула дом в такое хорошее состояние, и восхищался жесткой линией поведения, которую она взяла по отношению к хозяйке. Он сказал, что миссис Бэйли категорически должна научиться кое-что делать сама, потому что может наступить момент, когда ей придется переехать в значительно меньший дом и справляться безо всякой помощи.

К этому времени Адель уже поняла, что у миссис Бэйли нет бездонной бочки денег, поэтому она экономила где могла. Ей повезло, что бабушка научила ее этому, потому что если она когда-либо и спрашивала миссис Бэйли, что она хочет на ужин, та всегда говорила, что хочет ягненка, бифштекс или какой-нибудь другой дорогой еды. Поэтому Адель перестала спрашивать и просто готовила, что считала нужным. И миссис Бэйли неизменно съедала это, не жалуясь.

Вот уже больше года прошло с тех пор, как Адель была вынуждена в конце концов переехать в Хэррингтон-хаус. У нее на самом деле не было выбора, потому что ее хозяйка представляла опасность сама для себя. Кроме того что она пила, она всегда забывала поставить каминную решетку перед огнем, когда выходила из комнаты или когда ложилась спать. Коврик перед камином был весь в прожженных дырках, и рано или поздно огонь мог вырваться наружу и сжечь весь дом дотла.

Если не считать возможность купаться в нормальной ванне и пользоваться туалетом в доме, Адель ненавидела жизнь в этом доме. Работа никогда не казалась ей такой плохой, когда она могла вечером возвращаться домой и рассказывать бабушке, чем она занималась. Они часто очень смеялись над некоторыми глупостями, которые выкидывала миссис Бэйли.

Теперь у Адель был выходной в один из тех дней, когда приходила миссис Томас, и она оставляла какой-нибудь холодной еды на обед для миссис Бэйли. В погожие дни они с бабушкой часто ходили гулять во второй половине дня, собирая хворост, или иногда ездили в Рай, пили чай в кафе и ходили в кино. Когда было сыро или очень холодно, они просто сидели у печки и разговаривали.

У Хонор всегда находился для нее какой-нибудь рецепт, который можно было попробовать, и они обычно обсуждали любые проблемы, с которыми Адель сталкивалась в течение дня. И благодаря этому Адель начала лучше понимать ту жизнь, которой когда-то жила бабушка. Она отлично знала, как все нужно делать, какой густоты должен быть крахмал для постельного белья, из какого бокала что пить. У нее был огромный запас идей для обеда и ужина, и она неплохо разбиралась в тонкостях этикета.

Она всегда спрашивала о Майкле и о том, навещал ли он мать. Он действительно звонил каждую неделю, и, если миссис Бэйли не было дома, они болтали с Адель по телефону. Он поступил в летный корпус университета, как и собирался, и всегда охотно рассказывал о летной практике, о своих друзьях в Оксфорде и об игре в крикет. Но он никогда не говорил о девушках, и это убедило Адель, что он намеренно избегает этой темы, боясь ранить ее чувства. Она была уверена в том, что у него есть девушка, и делала все возможное, чтобы убедить себя, что ей все равно.

Но хотя Майкл звонил матери каждую неделю, он приезжал лишь трижды: на прошлое Рождество, на Пасху и летом, и всегда оставался только на одну ночь. Остальные члены семьи не приехали ни разу.

Адель сочувствовала им, потому что миссис Бэйли так же выводила из себя людей, как когда-то ее мать. Она выливала на людей столько злости, так смущала их и причиняла столько боли, что становилось невозможно ее любить.

Когда миссис Бэйли была в своем худшем настроении, Адель часто думала о Роуз, пытаясь представить, где она сейчас находится и как живет. Но у нее не было ни малейшего желания увидеться с ней снова, и она предполагала, что дети миссис Бэйли чувствовали примерно то же самое по отношению к своей матери.

В ноябре прошлого года миссис Бэйли была совершенно невыносимой, она отказывалась вставать с постели, все время плакала и даже не беспокоилась о том, чтобы умыться или причесаться. Но она в конце концов оживилась, когда Майкл сказал, что приедет на Рождество, и потом объявила, что собирается пригласить некоторых старых школьных друзей на коктейль в канун Рождества.

Рождество для Адель всегда было разочарованием. Она вспоминала, как они с Памелой возбуждались, когда в магазинах начинали развешивать гирлянды лампочек и рождественские украшения. В школе они ставили спектакль на рождественскую тему, оркестр Армии Спасения играл рождественские гимны на площади перед Юстонским вокзалом, и их радость и надежда росли по мере того, как приближалось Рождество. Но в канун Рождества их отец неизменно приходил домой с работы позже обычного и такой пьяный, что едва держался на ногах, и это погружало мать в одно из ее самых мрачных настроений. Адель помнила, как водила Памелу гулять на Рождество, потому что на улицах было намного веселее, чем дома.

И все же некоторые грустные воспоминания забылись, когда она жила с бабушкой. У бабушки не было много денег, чтобы тратить их на пустяки, но она тщательно готовилась к Рождеству. Она покупала маленькие сладости и сюрпризы, украшала коттедж венками из остролиста и бумажными цепочками и рассказывала Адель истории о чудесных рождественских вечеринках, на которые она ходила ребенком. Когда она с ностальгией рассказывала о восьмифутовых елях, украшенных сотнями горящих свечей, огромных столах с серебряными приборами и сверкающими бокалами, о том, как они пели, собравшись у пианино, и играли в разные игры и в жмурки, у нее в глазах часто стояли слезы. Адель знала, что бабушка всегда помнила своих родителей, мужа и, возможно, Роуз, когда та была маленькой девочкой. Она призналась, что на Рождество в том году, когда умер Фрэнк, ей было так плохо, что она оставалась в постели целый день, и вообще никогда не пыталась праздновать Рождество до того самого дня, как Адель появилась у нее.

Именно из-за своей собственной разрушенной семьи Адель в прошлом году так старательно пыталась украсить Хэррингтон-хаус. Она нарвала охапки остролиста в саду и связала их красной ленточкой, отполировала лучшие бокалы и провела много часов за изысканными рождественскими пирожками, колбасными рулетами и разными маленькими праздничными бутербродиками, которые предложила сделать бабушка. И все это между покупками и приготовлением рождественского обеда.

Майкл приехал во второй половине дня ближе к вечеру в канун Рождества, но Адель почти не видела его, потому что была очень занята приготовлениями в кухне. Потом около шести он зашел за ней, рассказав, что мать закатила очередную истерику, потому что ей было нечего надеть на Рождество.

Гости должны были прийти в семь, поэтому Адель пулей помчалась наверх. Пару дней назад миссис Бэйли говорила, что наденет свое серебряное сатиновое коктейльное платье, и Адель отгладила его и повесила на дверце платяного шкафа, а вниз поставила серебряные туфли. С точки зрения Адель, это был идеальный выбор — очень модное платье, доходящее до середины икры, с косым кроем подола, с броской черной вышивкой, спускавшейся с одного плеча на грудь. Миссис Бэйли выглядела в нем прелестно.

Зрелище, которое представилось глазам Адель, когда она вошла в спальню, всполошило ее. На миссис Бэйли была только сатиновая нижняя юбка, волосы были дико растрепаны, и она вспомнила свою старую привычку вываливать на пол все содержимое гардероба. Серебряное платье было разорвано на куски, которые она швырнула на кровать.

— Ради бога, зачем вы это сделали? — спросила Адель, не веря своим глазам, зная, что ей пришлось бы работать год или два, чтобы купить такое платье. — Это красивое платье, и вы в нем были великолепны.

— От него моя кожа казалась серой! — заорала миссис Бэйли и ринулась к Адель, будто собираясь ударить ее. Адель вытянула руки вперед, чтобы остановить ее, и когда она схватила женщину за предплечья, то почувствовала запах виски в ее дыхании.

— Если вы сейчас будете устраивать спектакль, то это точно сделает вашу кожу серой, — сказала жестким тоном Адель и силой усадила ее в кресло. — Скоро здесь будут ваши друзья, вы хотите, чтобы они увидели, как вы сходите с ума?

Адель нашла темно-красное платье из крепа и заставила ее надеть его. Она причесала ей волосы, прикрепила по обе стороны два блестящих гребня, а потом напудрила ее лицо и положила на щеки немного румян. Но когда она наклонилась поднять пару черных туфель, чтобы миссис Бэйли их надела, миссис Бэйли толкнула ее сзади и она упала вперед, ударившись головой о край кровати.

Адель еле сдержалась, чтобы не ударить женщину в ответ. Ей было больно, и она не сомневалась, что на этом месте останется синяк.

— Какая же вы дрянь! — огрызнулась Адель на нее. — У меня есть хороший повод пойти домой и оставить вас справляться одну, Но Майкла вы не опозорите, я вам этого не позволю.

Каким-то образом ей удалось заставить миссис Бэйли накрасить губы, надеть кое-что из подходящих драгоценностей и спуститься вниз. Миссис Бэйли немедленно налила себе выпить, не жалея.

Майкл смотрел, как мать ходит взад-вперед по гостиной, и его лицо было бледным от страха.

— Что мне делать? — прошептал он Адель. — Может быть, мне отослать гостей? Когда они придут, она будет себя вести отвратительно, я просто знаю это.

— Ты не можешь сделать это в канун Рождества, — сказала Адель. — Я уверена, что она начнет себя вести хорошо, как только они придут.

Сначала все выглядело так, как она и предполагала. Миссис Бэйли пустила в ход все свое обаяние, чтобы тепло встретить старых друзей, как идеальная мать, представила им Майкла и даже рассказала всем, какое сокровище ее Адель, когда та подавала еду.

Всего было пять пар, две из которых Адель знала в лицо, поскольку они жили в Винчелси, и ей казалось, что все присутствующие пытались выразить свое сочувствие миссис Бэйли и готовность поддерживать ее сейчас, когда она оказалась одна. Майкл начал расслабляться, в камине пылал огонь, гостиная выглядела очень мило, и его мать тоже. У нее в руке был бокал, но она просто держала его, не напиваясь. Каждый раз, когда Адель поднимала на нее глаза, она была поглощена оживленным разговором и впервые выглядела по-настоящему счастливой.

Около девяти часов Адель как раз возвращалась из кухни с подносом горячих колбасных рулетиков, когда услышала треск из гостиной. Она ринулась туда и увидела, что миссис Бэйли лежит на полу в задранном до самого верха чулок платье. Вероятно, она упала, споткнувшись о низенький столик, потому что он был перевернут и весь пол был в осколках от бокалов, которые стояли на нем.

Гости в изумлении смотрели на нее.

Адель побежала помочь ей подняться, но Майкл подоспел первым.

— Снова эти туфли, — сказал он. — Ты же сказала, что выбросишь их, потому что каблуки очень неустойчивые.

Адель восхитилась тем, как быстро он придумал разумное объяснение. Было ясно, что миссис Бэйли все-таки пила и постоянно наполняла свой бокал. С туфлями было все в порядке.

— Это она заставила меня надеть их, — сказала миссис Бэйли, глотая слова и дрожащей рукой указывая на Адель. — Она делает все возможное, чтобы поставить меня в неловкое положение, но это понятно, потому что ей платит мой муж.

Все посмотрели на Адель, а она была в таком шоке, что поднос в ее руках накренился и, к ее ужасу, рулетики скатились на пол.

— Вам понятно, что я имею в виду? — сказала с ликованием миссис Бэйли. — Но чего же еще можно ожидать от девчонки с болот?

Адель кинулась в кухню и разрыдалась. Она так старалась, чтобы дом выглядел уютным к приходу гостей, провела много часов, готовя угощение и расставляя мебель, и ей так хотелось, чтобы этот вечер был счастливым для Майкла и чтобы он перестал беспокоиться из-за матери. Но у нее ничего не получилось и никто не оценил ее старания.

Вскоре после этого гости ушли. Адель слышала, как Майкл извинялся перед ними в холле, подавая им верхнюю одежду. Она думала, что он извиняется за нее, и от этого плакала еще сильнее.

Она слышала, как он вернулся в гостиную, и пошла за пальто, чтоб уйти отсюда навсегда. Но когда она уже в пальто выходила из кухни, из холла навстречу ей вышел Майкл, неся поднос с рулетиками.

— Прости, Адель, — сказал он, и его губы задрожали. — Это было ужасно для тебя. Она, конечно, напилась и сидит в кресле без чувств. Бог знает, что подумали ее старые друзья, завтра это разойдется по всей округе.

Он завел Адель обратно в кухню и усадил ее за стол. Его лицо было белым и напряженным, но он вытер ей глаза носовым платком и поцеловал в лоб.

— Я не должен был подвергать тебя этому, — сказал он. — Она уже вела себя так раньше?

Адель не сказала ему правду лишь потому, что у него был очень обеспокоенный вид. Он не заслуживал того, чтобы выслушивать правду о своей матери вот так, в канун Рождества.

— Бывают неприятные моменты, — только и смогла она сказать и сняла пальто, потому что поняла, что не может бросить его одного разбираться с матерью.


— Но это было в прошлом году, — пробормотала Адель себе под нос, когда подняла пустую коробку от елочных украшений, чтобы убрать ее. — В этот раз так не будет.

В этом году в мире произошло столько всего, что даже эгоцентричная миссис Бэйли была вынуждена признать, что она не единственный человек с проблемами в этом мире. В январе умер король Джордж, и вся страна погрузилась в траур. Только прошел траур, как газеты начали печатать рассказы о романе короля Эдварда с замужней американкой Уоллес Симпсон. В июле в Испании вспыхнула гражданская война, Муссолини планировал покорить весь мир, а рокот недовольства в Германии становился все громче. Две сотни людей прошагали от Джэрроу в графстве Дерхам до Лондона с петицией по поводу семидесяти пяти процентов безработных в их городе. Потом, наконец, лишь несколько недель назад король Эдвард решил отказаться от трона, чтобы жениться на Уоллес Симпсон, и вся страна находилась в переполохе и горячих дебатах.

Адель сомневалась, что миссис Бэйли по-настоящему озабочена судьбой страны или менее привилегированными людьми, чем она, но она стала значительно спокойнее. Ее истерики, скандалы и сильные запои происходили все реже. Похоже, она даже примирилась со своим положением брошенной жены, потому что велела переклеить обои в гостиной и столовой на свой вкус. Адель не понравились темно-красные обои в полоску в столовой, потому что комната выглядела слишком мрачной в дневное время, но розово-зеленая гостиная стала красивой. Миссис Бэйли также занималась кое-какой добровольной благотворительной работой вместе с несколькими другими женщинами, а весной ездила с одной своей старой подругой на неделю во Францию.

Но по-прежнему бывали времена, когда она забиралась в постель и не хотела вставать. Она все еще не ценила того, как тяжело работала Адель. Но на день рождения Адель в июле, когда ей исполнилось семнадцать лет, она подарила ей маленький серебряный медальон на цепочке. Она просто сказала: «С днем рождения» — и ничего больше, но Адель подумала, что, может быть, она, как бабушка, не умеет выражать свои чувства.

В этот раз Майклу каким-то образом удалось уговорить своего брата Ральфа, его жену и детей, а также мистера Бэйли приехать на Рождество. Они намечали приезд на завтра, канун Рождества, и Адель очень надеялась, что семья сможет уладить свои разногласия.

* * *

— Я не ждала тебя сегодня! — удивленно воскликнула Хонор, когда на следующий день после обеда Адель зашла в коттедж.

Адель сняла пальто и стряхнула с него капли дождя, прежде чем закрыть дверь.

— Мне просто нужно было увидеть тебя, — сказала она.

— В чем дело? — спросила бабушка, выбираясь из кресла.

— Ни в чем, — успокоила ее Адель. Она подняла корзинку, которую держала в руках, поставила ее на стол и вынула оттуда ярко упакованный подарок, маленький пудинг в фарфоровой формочке, пакет с мандаринами и коробку из жесткой фольги. — Я просто принесла тебе это на завтрашнее утро, — сказала она.

— Ты хочешь сказать, что завтра не придешь? — сказала бабушка, и по ее тону Адель догадалась, что инстинкт не обманул ее и бабушка чувствовала себя очень одиноко.

— Конечно приду после обеда, — сказала Адель и протянула руку, ласково дотронувшись до бабушкиной щеки. — Я бы ни за что не оставила тебя на Рождество одну, даже если бы Уоллес Симпсон зашла ко мне в гости, чтобы отдать парочку своих старых платьев.

Хонор считала, что Уоллес — это дьявол в юбке, посланный прямо из ада, чтобы свергнуть монархию. И все же несмотря на ненависть, которую питала к этой женщине, она часто отмечала, насколько великолепно та одевается.

— А что в коробке? — спросила бабушка, поднимаясь посмотреть.

— Рождественский пирог, — сказала Адель, улыбаясь. — Сделанный и покрытый глазурью моими собственными белыми ручками.

Адель наблюдала, как бабушка подняла крышку, но вместо ожидаемых вопросов или замечаний по поводу неровной глазури она увидела, как по бабушкиной щеке пробежала слеза.

— Я не брала продуктов для пирога, — сказала поспешно Адель. — Я купила их на свои деньги и подумала, что не будет ничего страшного, если я поставлю в печку сразу два пирога.

— Он такой красивый, — сказала бабушка, и ее голос был мягким и тихим. Она стерла слезу и улыбнулась. — Ты очень изменилась с тех пор, как пришла ко мне в дом маленькой оборванкой пять лет назад. В тот день я сделала лучшее в моей жизни.

У Адель по спине пробежали мурашки, когда она почувствовала любовь в бабушкином голосе.

— Еще и пудинг! — воскликнула Хонор. — Имей в виду, не наедайся там, а то у тебя не останется места для обеда со мной.

— Мне нужно уже идти обратно, — сказала Адель. — Подарок откроешь завтра утром.

Бабушка покачала головой.

— Нет, я подожду, пока ты придешь. Так что не позволяй ни себя задерживать слишком долго.

Идя под проливным дождем в Винчелси, Адель пожелала про себя, чтобы к концу Рождества миссис Бэйли сообщила ей, что возвращается к мужу в Гемпшир.

Она больше не хотела быть прислугой, сейчас она хорошо знала, что это означает. Несколько лет назад она думала, что это просто означает зарабатывать деньги у кого-то, кто богаче тебя. Это не отличалось в ее глазах от каменщика, который для кого-то строит дом, или от мясника, который продает мясо своим покупателям.

Но это было не совсем так. До нее дошла вся реальность положения прислуги сегодня, когда приехал Майкл с семьей. Отец сунул ей в руки пальто и шляпу и прошел в гостиную, а остальные последовали его примеру, даже маленькие дети. Будто она была вешалкой.

Майкл слегка пожал плечами и попытался улыбнуться ей. Он, по крайней мере, сам повесил свое пальто, но пошел за остальными и закрыл за собой дверь.

Майкл сидел и пил имбирное пиво у бабушки в кухне, он помогал освежевывать кроликов и собирал хворост, как член их семьи. И хотя Адель убирала за его матерью, когда ее тошнило, уговаривала ее есть, стирала и гладила ее одежду и спала в ее доме, чтобы удостовериться, что она не подожжет дом, она не могла разговаривать с Майклом на глазах у всей семьи. Она могла сказать: «Счастливого Рождества» или «Взять вашу шляпу, сэр?», но не могла спросить: «Как у тебя дела в Оксфорде? Расскажешь мне?»

С их точки зрения, ее место было в кухне вместе с горшками и кастрюлями. Если она работала в каком-то другом месте в доме, она должна была молчать и быть невидимой, и предполагалось, что у нее нет прав, нет личности, нет чувств. Сейчас они, вероятно, сидели в гостиной, радуясь огню в камине и украшенной елке и предвкушая завтрашнего жареного гуся и сливовый пирог. И все же она знала, что они ни на секунду не задумаются о том, как это попадет на их стол, равно как и обо всех планах по подготовке счастливого Рождества для них.

— Пора тебе двигаться дальше, — пробормотала она сама себе, приближаясь к Хэррингтон-хаус. — В конце концов, эта работа предполагалась как временная.

Когда Адель открыла входную дверь, в холл вышел мистер Бэйли. Она всегда представляла, что он будет выглядеть как Майкл — высокий, стройный и темноволосый, но, по сути, он был полной противоположностью — ростом не больше пяти футов семи дюймов, тучный, с остатками волос, которые уже были седыми.

Она знала, что ему за пятьдесят и что он любит плотно поесть и выпить, судя по его толстому животу и красному лицу. А еще ему не хватало обаяния и терпения — несколько раз, когда она подавала ланч, он отдавал ей распоряжения, как собаке.

— Ах, вот и вы, — сказал он резко, пока она вытирала мокрые ноги о дверной коврик. — Я звонил в звонок, но никто не отвечал.

— У меня во второй половине дня есть несколько свободных часов, — пояснила Адель. — Разве миссис Бэйли вам не сказала?

— Она пошла вздремнуть, — сказал он. — Но мы ожидали, что вы будете в нашем распоряжении, пока в доме гости.

На Адель нахлынуло раздражение, но она заставила себя улыбнуться.

— Я сейчас только сниму пальто, а потом приду к вам, и вы скажете, чего хотите, — сказала она.

— Мы хотим, чтобы дети выпили чая, — рявкнул он ей, побагровев. — И они могут оставаться с вами в кухне, пока им не будет пора ложиться в постель.

Адель подмывало сказать, что она не нянька и что неправильно и несправедливо ожидать от нее, что она приготовит ужин, пока под ногами будут крутиться двое возбужденных детей. Но она знала, что, если она это скажет, мистер Бэйли, вполне вероятно, выместит все на своей жене или на Майкле.

Как оказалось, Анна и Джеймс, дети Ральфа и Лауры Бэйли, не доставили хлопот. Адель предположила, что они большую часть своей юной жизни провели в обществе слуг, потому что в кухне они выглядели намного более расслабленными и спокойными, чем были раньше в гостиной. Анне было шесть, Джеймсу — четыре, и они были маленькими симпатичными копиями своей светловолосой голубоглазой матери. Ральф пошел в отца: хотя он был немного выше и у него были великолепные густые темные волосы, у него уже намечался тот же цвет лица и животик.

После чая с бутербродами, пшеничных лепешек и пирога Адель дала детям для игры большую банку с пуговицами. Она нашла их в одном из кухонных шкафов, еще только когда начинала здесь работать.

— Вы можете рассортировать их по цветам или сложить из них узор, — предложила она, вываливая пуговицы на поднос. Она выложила из пуговиц цветок в качестве примера и дала каждому поднос, чтобы пуговицы не падали на пол.

Как только дети занялись игрой, Адель накрыла стол в столовой к ужину. Миссис Бэйли потребовала суп, холодное мясо и соленья, и когда суп был готов и позже нужно было лишь подогреть его, Адель подумала, что у нее есть еще масса времени, чтобы приготовить начинку для завтрашнего гуся, потом забрать детей наверх и уложить их в постель в половине седьмого, и к семи она будет готова подать ужин.

Она посчитала странным, что Лаура Бэйли не поднялась наверх в спальню, когда она переодевала детей на ночь, но, впрочем, она уже заметила, что красивая блондинка была из того же теста, что и ее свекровь, и не делала ничего, что не касалось ее самой.

— Ты почитаешь нам, Адель? — спросила Анна, как только та уложила ее в постель вместе с братом.

— Я не могу мне нужно накрывать на стол к ужину, — ответила Адель. — А вам нужно спать, иначе Санта не придет и не положит вам ничего в чулки.

Два больших красных хлопчатобумажных чулка с вышитыми на них именами детей висели у изголовья кровати. У нее и Памелы была пара простых носков отца, и содержимое их было скудным по сравнению с тем, что должны были получить эти дети.

— Пожалуйста, почитай нам сказку, — умоляла Анна. — Мы обещаем, что потом сразу же заснем.

Она выглядела такой очаровательной, ее светлые волосы спускались до плеч, падая на розовую ночную рубашечку, и у Адель не хватило духу отказать ей.

— Ну хорошо, одну маленькую, — согласилась она.

В спальне не было часов, и Адель так захватила история про колдунью, которая потеряла свою волшебную палочку, что она не заметила, как пролетело время с детьми.

После того как она подоткнула им одеяла, поцеловала их на ночь в вернулась в кухню, она с ужасом обнаружила, что уже давно было семь часов.


— Ну и когда нам ожидать наш ужин?

Она обернулась от кастрюли с супом на саркастический вопрос мистера Бэйли. Он стоял в проходе двери, которая вела в столовую, уперев руки в бока.

— Буквально несколько минут, сэр, — сказала она и начала объяснять, почему задержалась.

— Мне не нужны ваши извинения, — резко оборвал он ее.

Если бы это сказала ей миссис Бэйли, Адель напомнила бы ей, что она работает только до семи часов, но мистер Бэйли имел устрашающий вид.

Она быстро взяла блюдо с холодным мясом и поставила его на стол, зажгла свечи, вынула печеную картошку из духовки и засунула туда булочки, чтобы подогреть их.

Как только от супа пошел пар и все остальное было на столе, она позвонила в гонг. Потом, когда вся семья пришла в гостиную и села на свои места, она налила суп в супницу, предварительно подогрев ее.

Ральф Бэйли что-то рассказывал о ночной службе в церкви, когда Адель вошла с супницей. Она была тяжелая и горячая, и Адель думала, как будет лучше — поставить ее на стол и разлить там по тарелкам или поставить на боковой столик. Но миссис Бэйли положила рядом с собой подставку, так что она, очевидно, хотела, чтобы супница стояла на столе. И вдруг Адель поскользнулась. Она попыталась удержать супницу, но не смогла, и супница упала на пол, разбившись от падения, а овощной суп вылился на нее, на ее руки и разлился по всему полу.

— Ты полная идиотка! — заорал мистер Бэйли, подпрыгивая со своего стула, стоявшего во главе стола. — Какого черта ты делаешь?

Для Адель все это было унизительно. Ее правая рука была ошпарена, и когда она взглянула на пол и увидела, какой устроила беспорядок, а также большую плоскую пуговицу, на которой поскользнулась, она начала плакать.

— Простите! — воскликнула она. — Я поскользнулась на пуговице.

И тут же стала лазить по полу на четвереньках, отчаянно пытаясь собрать осколки фарфора из супной лужи и кусочков овощей.

— Пуговица! — сказала миссис Бэйли высоким от возмущения голосом. — Что пуговица делает на полу?

Все еще стоя на четвереньках, Адель пробормотала, что дети играли с пуговицами и одна, вероятно, закатилась сюда. Лаура Бэйли сказала что-то насчет того, что она перекладывает на детей вину за собственную глупость. Мистер Бэйли обозвал ее бесполезной, а Ральф спросил, что они будут есть.

— Ну хватит вам! — перекрикнул остальных Майкл. — Адель не виновата, это был несчастный случай. У нее уже в любом случае кончился рабочий день, и в кухне масса другой еды.

Он обошел вокруг стола, поднял Адель с пола и увидел ее красные руки.

— Пойди и прополощи их холодной водой, — сказал он мягко и с сочувствием в глазах. — Я здесь уберу.

Адель в слезах кинулась вон. Но их сердитый разговор долетал до нее, даже несмотря на шум льющейся воды.

— Только ты могла нанять такую тупицу в качестве горничной, — услышала она, как сказал мистер Бэйли, очевидно, своей жене, тут присоединился Ральф с каким-то саркастическим замечанием по поводу того, что она не распаковала их с женой чемоданы. — Право же, мама, — продолжал он, — ты должна нанять квалифицированных людей.

Через несколько минут в кухню зашел Майкл с грудой кухонных салфеток, которыми он промокал суп.

— Самое худшее я вытер салфетками, которые нашел в том шкафу, — сказал он. — Я надеюсь, они не принадлежат к числу фамильных драгоценностей.

— Нет, это просто обычные салфетки, — сказала она, взяв их у него из рук. — Отстираются. Это не так отвратительно, как пьяная рвота твоей матери, которую мне много раз приходилось убирать.

Она знала, что это было жестокое замечание, но ведь и все они были жестоки к ней.

— Ты иди и ужинай, — сказала она, отворачиваясь от него, чтобы не наблюдать шок на его лице. — И смотри не поскользнись на оставшемся беспорядке. Я помою пол, как только они закончат ужинать.

Когда он ушел, Адель закрыла за ним кухонную дверь и подержала обожженную руку под проточной водой. Она думала, как люди становятся такими бессердечными, как Бэйли, и горячо надеялась, что с ними случится что-нибудь неприятное, что преподаст им урок.

Позже она услышала, как вся семья уходит из столовой, а спустя совсем немного времени из гостиной прозвенел звонок. Она проигнорировала его и вынула из раковины ведро с горячей водой, которой собиралась помыть пол. Но когда она зашла в столовую, ее лицо исказилось. Они даже не потрудились обойти остатки овощей на полу, а просто прошлись по ним и разнесли по всей комнате, возможно, даже по гостиной. Пролитый суп явно не повлиял на их хороший аппетит, потому что вся еда была съедена подчистую.

Она закончила мыть пол в столовой и как раз составляла посуду со стола на поднос, когда вошел мистер Бэйли.

— Ты что, глухая? Мы звонили, чтобы ты подала кофе, — сказал он воинственно.

— Я заканчиваю в семь часов, — сказала она, глядя прямо ему в глаза. — Я еще здесь и убираю со стола, потому что сегодня Рождество.

— Ну если у тебя такая точка зрения, можешь убираться прямо сейчас, — сказал он, погрозив ей своим пухлым пальцем.

Адель знала, как тяжело найти работу, и ей уже нравилось, что у нее есть собственные деньги. Она собиралась было извиниться, и тут ей вдруг пришло в голову, что если она сейчас отступит, то потеряет чувство собственного достоинства, а это было для нее намного важнее, чем просто деньги.

— Прекрасно, — сказала она, снимая передник и швыряя его на стол. — Я с большим удовольствием приготовлю рождественский ужин для своей бабушки, которая по-настоящему оценит мои старания.

Он был готов вспыхнуть, и на мгновение она подумала, что он собирается ее ударить.

— Как ты смеешь? — прошипел он. — Ты разлила суп по всей комнате и не отвечаешь на звонки. Что ты за прислуга?

— Я такая прислуга, которая увольняется, — сказала она с большей смелостью, чем на самом деле у нее была. — Хватит уже с меня оскорблений, я их не заслуживаю.

— Ты наглая маленькая тварь! — взорвался он. — Моя жена сказала, что ты можешь быть очень колкой, и теперь я понял правду — ты пользуешься ее добрым характером.

— Каким добрым характером? — возразила Адель, рассерженная и готовая сражаться с ним любым оружием. — Вы знаете не хуже меня, кто она такая, разве не из-за этого вы вышвырнули ее из собственного дома? Если бы не я, она умерла бы голодной смертью в грязном доме.

— Убирайся вон! — крикнул он дрожащим от ярости голосом, указывая на дверь.

— Я как раз это и делаю, — сказала она, идя к кухне, чтобы забрать свое пальто. Она на секунду задержалась в дверях, обернулась на мистера Бэйли и широко улыбнулась. — Гусь уже поддавлен на завтра, и вам просто нужно будет поставить его в печь часов в шесть утра, когда начнете растапливать ее. Начинка, овощи и пудинг в кладовой. Счастливого Рождества.

Он прыгнул к ней и ударил ее по лицу.

— Как ты смеешь? Кем ты себя считаешь?

— Я себя никем не считаю, я просто знаю, кто я есть, — сказала она, сдерживаясь, чтобы не тронуть горевшую щеку. — И я намного более приятный человек, чем вы, это уж точно.

Он схватил ее за руку, и она приготовилась к очередному удару, но он не ударил ее, просто протащил по коридору по направлению к входной двери.

— Убирайся сию же минуту! — заорал он на нее, не обращая внимания, что был сильный дождь и она все еще была без пальто.

— Тогда будет лучше, если вы, уезжая, заберете с собой жену, — парировала она, выходя на дождь. — Она не найдет здесь никого, кто возился бы с ней как нянька, как это делала я.

Дверь захлопнулась прежде, чем она успела закончить фразу.


Дождь лил еще сильнее, чем днем, и к тому времени, как Адель шага спускаться с холма, она промокла до нижнего белья, а в ее туфлях хлюпала вода. Слезы смешивались с каплями дождя на ее лице, но это были слезы гнева, а не раскаяния.

— Адель, подожди меня!

Она повернула голову на звук голоса Майкла и увидела, как он спешит по дороге к ней, но решительно продолжала тащиться вперед.

— Адель, я так сожалею, — выдохнул он, поравнявшись с ней.

— Это я должна тебя жалеть, — сказала она резко. — Твой отец отвратителен.

— Я знаю, — согласился он, переводя дух от бега. — У меня нет для него оправданий.

— Он ударил меня и вышвырнул вон, — сказала она возмущенно. — Он не имел права так поступать. Я делала все, что могла, для твоей матери. Мне теперь жаль ее, я начинаю понимать, почему ее нервы так расстроены.

— Пожалуйста, вернись, — умолял он. — Мама так побледнела, когда услышала, что ты ушла. Она знает, что без тебя не справится.

— Хорошо, — сказала вызывающе Адель. — Надеюсь, что вся твоя семья будет страдать, они этого заслуживают.

— И я тоже? — спросил он, схватив ее за руку.

— Нет, ты не заслуживаешь, — сказала она, стряхивая его руку. — Я всегда думала, что мне не повезло с матерью. Но теперь, когда увидела твоих родителей, я поняла, что ты заслуживаешь больше жалости. А теперь иди домой и оставь меня в покое.

— Если ты думаешь, что я тебе позволю одной пойти домой в темноте и в дождь, ты ошибаешься, — сказал он.

— Ты рискуешь восстановить бабушку против себя, — предупредила она его. — Не рискуй, Майкл.

— А я все-таки рискну, — сказал он. — Мне нужно перед ней извиниться.

Они не разговаривали всю дорогу, потому что ветер был таким сильным, что сбивал их с ног, а дождь был больше похож на ледяной душ.

Хонор была уже в постели, когда они добрались до коттедж, поэтому Адель пришлось постучать в окно спальни, чтобы она их впустила. Бабушка открыла дверь со свечой в руке, на ее плечи поверх ночной рубашки была наброшена шаль.

— Что случилось? — спросила она, потом, увидев, что на Адель нет пальто, быстро втащила ее внутрь, резко сказав Майклу, что надеется, что у него есть хорошее объяснение, почему он привел ее домой вымокшей до костей.

Как только Адель очутилась в доме, она тут же выложила все, что произошло.

— А ты, Майкл? Почему ты не защитил ее? — спросила бабушка, зажигая масляную лампу.

Майкл объяснил, что не присутствовал при развязке.

— Я не знал, что отец так себя поведет, — сказал он. — Он все время повторял: «Почему она не отвечает на звонок?» — и я сказал, что пойду посмотрю, но он велел мне оставаться на месте. Брат сказал, чтобы я не вмешивался, и тут я услышал крики отца. Мне так стыдно, что я не вмешался раньше.

— Это было трусостью с твоей стороны, но я прекрасно понимаю, ведь он запугивал тебя всю жизнь, — сказала бабушка решительно. Она подтолкнула Адель по направлению к ее комнате, велев ей быстро снять с себя мокрую одежду.

Майкл стоял на месте, повесив голову, и с его одежды на пол шала дождевая вода.

— Когда-нибудь тебе придется восстать против отца, — сказала резко Хонор. — Хамы процветают на слабости других. Но я считаю, ты не законченный трус, потому что ты все-таки побежал за Адель и у тебя хватило смелости объясняться со мной. Но теперь тебе лучше пойти домой и выбраться из этой мокрой одежды.

— Мне так жаль, миссис Харрис, — проговорил Майкл.

Хонор увидела, что он дрожит от холода и шока.

— Тебе не нужно извиняться за своего отца, — сказала она. — Я, безусловно, с этим разберусь, но думаю, что ради мира в твоем доме единственное, что ты должен сказать, — это то, что проводил Адель домой.

— Мне так стыдно, — прошептал Майкл. — Я не хочу быть частью семьи, где так плохо обращаются с людьми. Ральф почти такой же жестокий, как отец.

— Мы не выбираем семью, в которой родились, — сказала Хонор уже чуть мягче. — Ну, иди домой, Майкл.

Глава двенадцатая

Хонор смотрела, как Адель заснула на кушетке, и внутренне улыбалась. Девочка боролась со сном с тех пор, как они закончили рождественский ужин, но наконец проиграла эту битву.

Хонор подумала, что она выглядит такой хорошенькой, лежа на кушетке с распущенными волосами, вьющимися вокруг раскрасневшегося лица, поджав ноги, скрытые новым платьем. Это шерстяное платье темно-светло-розового тонов так шло ей, и Хонор была в восторге оттого, что оно отлично сидит, потому что это была самая экстравагантная одежда, которую она когда-либо сделала. Потому, что ей не только пришлось купить выкройку, так как все выкройки, которые были у нее, уже устарели, но и потому, что оно было косого кроя и на него ушло почти пять ярдов ткани.

Когда Адель примерила его, то пошутила, что выглядит как Уоллес Симпсон. Хонор была далека от мысли, что Адель может выглядеть как это худое путало, но американка подсказала ей идею для платья — драпированный лиф, узкие рукава в три четверти и облегающая бедра юбка клеш были почти фирменным знаком миссис Симпсон. Тем не менее Хонор думала, что Адель оно шло гораздо больше, потому что у нее была идеальная фигура и прелестной формы ноги.

Ей понадобятся к этому платью какие-нибудь туфли на каблуках и приличные пальто и шляпа, подумала Хонор, в раздумье глядя на внучку. Ей самой казалось довольно странным, что после того как она многие годы рассматривала одежду просто как способ согревания тела, никогда не обращая внимания на то, как она выглядит, вдруг для нее стало так важно, чтобы Адель была хорошо одета.

— Майкл, я предполагаю, — пробормотала она себе под нос.

С того самого момента, как Хонор встретилась с Майклом три года назад, она ощутила между ним и Адель какую-то особенную связь, хотя на тот момент они были еще не выросшими детьми. Хонор он сразу же понравился за свою бесхитростность, врожденные хорошие манеры и искренний интерес к ее образу жизни.

Она ожидала, что Адель будет нервничать из-за любого мужчины после того, что с ней случилось в «Пихтах», и что сама она будет вести себя очень оборонительно, если кто-нибудь будет приближаться к ее внучке. Но в Майкле она не заметила ничего угрожающего, в нем была какая-то чистота, открытость, и у него было доброе сердце. Она всегда надеялась, что однажды их дружба превратится в нечто романтическое.

Когда Майкл поступил в Оксфорд, а Адель стала горничной у его матери, Хонор подумала, что искорка угасла, и была очень опечалена. И все же прошлой ночью, какими бы они ни были вымокшими и расстроенными, она видела, что искорка все еще горит. Майкл был таким нежным и так защищал Адель, и она была обеспокоена, что ее действия, вероятно, сильно огорчили его.

К несчастью, то, что должна была сделать Хонор в этой ситуации, скорее погасит искорку, чем раздует огонь, но семья Бэйли должна знать, что она не позволит никому просто так отделаться, обидев или унизив ее внучку.

Она поднялась со стула и прошлась по комнате, что-то поправляя то здесь, то там несколько минут и проверяя, как крепко спит Адель. Удостоверившись, что та действительно крепко спит, она укрыла девушку одеялом, надеясь, что Адель не проснется до ее возвращения.

Хонор тихо прокралась в свою комнату и критически посмотрела на себя в зеркало туалетного столика. Возраст начал сказываться на ней — морщин стало больше и появились усики. Что же касается ее темно-седых волос, было сложно представить, что они были когда-то каштановой копной. Ее платье темно-синего цвета с кружевным воротником и манжетами было лучшим и, по сути, единственным приличным платьем, которое у нее было. Оно было очень старомодным, но это и понятно, потому что она сшила его в том году, когда умер Фрэнк, незадолго до его смерти. К счастью, до него не добралась моль и оно все еще сидело на ней. Адель как раз сегодня утром сказала ей, что платье напоминало ей счастливые дни, потому что она впервые увидела его на Хонор в тот день, когда бабушка записывала ее в школу. С тех пор оно надевалось только по воскресеньям и на Рождество.

Хонор подобрала несколько высвободившихся прядей волос обратно в узел, слегка припудрила нос и надела шляпу. Шляпа тоже была темно-синей, классической, с тонкой отделкой. Адель однажды сказала, что шляпа делает ее еще более великолепной. Именно такой эффект она хотела создать сегодня.

Вельветовый воротник на ее пальто уже почти сносился, но она прикрыла его лисьими шкурками. Фрэнк купил их ей во время медового месяца и сказал, что это необходимая вещь для леди из высшего света. Она уже не была уверена, нравится ли ей, что с ее шеи свисает пара мертвых лис, их стеклянные глаза были слишком реалистичны. Но они действительно оживили ее пальто.

И наконец, ее лучшие туфли. Она не предвкушала удовольствия от того, что поднимется в них по крутому холму в Винчелси, они были слишком узкими. Но внешность — это все, когда собираешься встретиться лицом к лицу с врагом. Ей хотелось выглядеть на равных, а не старой ведьмой, которая живет на болотах.


Колющий северный ветер чуть не надвое резал Хонор, когда она поднималась по дороге. Небо было свинцового цвета, и она подумала, что позже может пойти снег. Речка Бреде была готова выйти из берегов после вчерашнего ливня, и хорошо, что все-таки не вышла — еще дюйм, и берега бы размыло.

Только в такие дни Хонор была готова разлюбить болота. Они выглядели унылым, жестоким и отталкивающим местом, годным только для птиц и овец, и даже овцы скучились вместе, чтобы согреться.

Перед Хэррингтон-хаус она сильнее надвинула шляпу, плотнее пригладила лис и глубоко вздохнула, прежде чем позвонить в звонок.

Наверху плакал ребенок, и лишь через некоторое время она услышала шаги в коридоре. Дверь открыла молодая женщина с растрепанными светлыми волосами, у нее были красные глаза, будто она только что плакала. Это явно была жена Ральфа Бэйли.

— Я желаю видеть мистера и миссис Бэйли, — сказала Хонор, быстро перешагивая через порог, чтобы молодая женщина не могла ей отказать.

Лаура Бэйли была поражена.

— Это не совсем удобно сейчас, — сказала она слабо, потом оглянулась через плечо, потому что сверху снова донесся вой.

— Мне это удобно, поэтому я предлагаю, чтобы вы пошли наверх к вашему ребенку, пока я войду, я знаю дорогу, — решительно сказала Хонор и быстро прошагала к двери гостиной и открыла ее.

Адель так ярко описывала всю семью, что Хонор чувствовала, что уже хорошо знакома с ними. Эмили сидела на кушетке у огня, рядом с ней ее сын Ральф. И Майлс Бэйли в кресле напротив. Все трое в крайнем удивлении подняли головы при ее появлении, и, судя по повисшему в атмосфере напряжению, она догадалась, что прервала спор. К счастью, Майкла среди них не было. Она надеялась, что, где бы он ни был, он там останется.

Комната была очень неприбранной, пол усыпан кусочками оберточной бумаги и разбросанными игрушками. Хонор заметила рождественскую елку в нише и подумала, что Адель отлично постаралась, так как она была красиво украшена.

— Кто вы? — возмущенно выпалил Ральф, вскакивая с кушетки. — И как вы смели войти сюда без приглашения?

По изумлению на лице Эмили Хонор поняла, что она еще не узнала старую подругу своей матери.

Хонор смерила Ральфа взглядом, отметив, что он точная копия отца в его возрасте.

— А ты не изменился, — сказала она с сарказмом. — Ты еще мальчиком был очень грубым. Я миссис Харрис, подруга твоих покойных бабушки и дедушки, а еще я бабушка Адель.

Майлс выпрыгнул из своего кресла.

— Послушайте, — неистовствовал он, — Адель мы уволили, у нас не было другого выхода, она была крайне дерзкой, поэтому, если вы пришли просить оставить за ней место работы, вы зря теряете время.

— Не в моей натуре кого-то просить, — чуть игриво возразила Хонор. — Я пришла сюда сказать вам, что думаю о вас, и забрать ее вещи и причитающуюся ей плату.

Эмили выглядела пораженной.

— Миссис Харрис! — воскликнула она, и ее маленькие ручки затрепетали от возбуждения, когда до нее дошло, что это давнишняя подруга ее матери. — Мы так много лет не виделись. Ну почему же Адель не сказала мне, что она ваша внучка?

— Разве вы обращались бы с ней с большим уважением и добротой, если бы знали? — спросила Хонор, вопросительно подняв одну бровь. Она подумала, что годы были более милосердны к Эмили, чем к ней. Ее волосы сохранили свой богатый оттенок, и цвет ее лица был по-прежнему фарфоровым. Но замечание Адель по поводу того, что она выглядела как фарфоровая кукла, было верным — ее голубые глаза казались стеклянными и словно пустыми, и губки были надутыми, как у маленькой девочки.

Хонор подумала, что ее небесно-голубая двойка с оборочками вокруг шеи не соответствовала ее возрасту, и все же она почти не изменилась с тех времен, когда только родила в 1913 году.

— Тебе должно быть стыдно, Эмили, — продолжала Хонор. — Адель пришла и помогала тебе, когда никого другого не было, именно так, как я часто помогала твоей матери. Она нигде не обучалась этому и узнавала все только от меня, и все-таки она управляла этим домом, и управляла хорошо. Она была тактичной, преданной и доброй с тобой. И ты позволила своему мужу ударить ее и выставить в сильный дождь.

— Но послушайте, — вмешался Майлс, — вы не можете просто так сюда ворваться и побеспокоить нас на Рождество. Девочка была неслыханно груба. Бог знает, что она уже наговорила моей жене в прошлом. У меня не было выбора, и мне пришлось ее уволить.

— Вы не имели на это права, она работала на вашу жену, а не на вас. Адель просто защищалась, — бросила ему Хонор. — А вы, Майлс Бэйли, хам.

Она принялась ядовито отзываться о худших сторонах служения Адель в их доме, не забывая ничего. Каждый раз, когда Ральф или Майлс пытались заставить ее замолчать, она вываливала на них еще больше. Эмили начала плакать, и Хонор напустилась на нее.

— Ну правильно, плачь, — прошипела она. — Это все, на что ты годишься. Адель тебя кормила, убирала за тобой, готовила, шила, гладила, стирала и даже ушла из своего дома, чтобы присматривать за тобой. И она ни разу не разболтала соседям про тебя, ничего не украла, ничем не воспользовалась. Посмотри на это дерево! Она сама его украсила, без всякой твоей помощи, а еще наготовила и убрала до блеска дом к Рождеству. А что ты сделала взамен? Ничего! Ни рождественского подарка, ни слов похвалы. Ты позволила вытолкнуть ее в дождь даже без пальто зато, что она уронила супницу.

Хонор видела, какой эффект она произвела на всех троих. Эмили была бледна и дрожала, Ральф не верил своим ушам, что у кого-то хватило наглости разговаривать с его родителями в таком тоне, а Майлс весь надулся от ярости. Зная, что у них, вероятно, было несчастное Рождество, поскольку им никто не прислуживал, Хонор надеялась, что ее приход и стычка с ними сделает его худшим в их жизни. Но она еще с ними не закончила, у нее разыгралась кровь и она велела принести вещи Адель из ее комнаты и плату за две недели вместо предупреждения об увольнении.

Майлс вышагивал по комнате, будто он был в зале суда и свидетельство, которое он только что услышал, было сплошной ложью.

— Я считаю все это совершенно невероятным, — сказал он. — Скажите мне, миссис Харрис, если положение Адель в качестве горничной было таким ужасным, как вы заявляете, почему она не ушла?

— В этом мире есть некоторые люди, которые позволяют сочувствию возобладать над здравым смыслом, — резко сказала Хонор. — Адель боялась уйти в страхе, что с Эмили может что-нибудь случиться. И более того, она не хотела, чтобы Майкл беспокоился или прерывал свою учебу.

— Ах, вот в чем все дело, — мерзко хмыкнул Майлс. — Она положила глаз на моего сына, не так ли?

— Какая чушь, — фыркнула Хонор. — Они были друзьями задолго до того, как она пришла сюда работать, и, в сущности, она пришла сюда, оказав ему услугу. Но она почти не видела его с того времени, и Эмили может это подтвердить. И не смейте намекать, что моя внучка каким-либо недостойным образом повела себя с вашим сыном, иначе вы очень сильно рискуете.

Его лицо еще больше побагровело, если это вообще было возможно, он достал кошелек, вынул оттуда пару банкнот и сунул ей.

— Возьмите это и ее вещи и уходите, — сказал он.

— Сначала я хочу услышать извинения, — сказала Хонор, беря деньги, но стоя на своем. — И обещание, что миссис Бэйли даст ей хорошую рекомендацию.

— Конечно, я дам ей рекомендацию, — сказала Эмили, вдруг снова разволновавшись, и ее голубые глаза наполнились слезами. — Но мне бы хотелось, чтобы Адель вернулась работать. Я совсем не знаю, что буду делать без нее.

— Она не может вернуться, ты, глупая женщина, — выпали Майлс. — Я найду тебе кого-нибудь еще.

Хонор резко посмотрела на мужчину. У него не было такта, он был грубиян и ханжа и настолько преисполнен чувством собственной правоты, что было неудивительно, что он крепко стоял на ногах в жизни.

— А извинения? — сказала она, подняв одну бровь и уставившись на него с самым строгим видом.

— Ну хорошо, извините, я погорячился, — пробормотал он, избегая смотреть ей в глаза. — Но сейчас уходите, пожалуйста, у нас было самое худшее Рождество, мои внуки и невестка расстроены, а Майкла весь день нет.

Хонор ликовала.

— Все было бы совсем по-другому, если бы вы обошлись с Адель как с человеком, — сказала она вкрадчиво, прежде чем повернуться к двери. — Я вас не буду сейчас беспокоить по поводу одежды, только возьму ее пальто из кухни. Я уверена, что Майкл завтра сможет занести нам остальное.

— Только не Майкл, — возразил Майлс. — Я не хочу, чтобы он когда-либо снова приближался к вам. Ральф или я, кто-то к вам заедет.


Пока Хонор ковыляла домой в своих тесных туфлях с пальто Адель в руках, у нее была масса пищи для размышлений. Ей хотелось рассмеяться, когда она увидела их кухню, — это был совершенный хаос, повсюду стояли немытые тарелки, кастрюли и остатки еды. Она дотронулась до печки — печка была чуть теплой, они явно не додумались доложить в нее угля, и огонь угасал. Ни сегодня вечером, ни утром не будет горячей воды, чтобы помыться, и кто будет вынужден все это убирать?

Но ликование от мысли, что уход Адель причинил им больше страданий, чем самой Адель, смешивалось с мыслями о Майкле, Это было неправильно, что такой приятный молодой человек вынужден бродить совсем один в рождественский день и что он должен выбирать между близкими людьми.

Следующий день был еще более холодным и мрачным. Хонор с трудом удалось открыть кроличьи клетки и накормить кроликов из-за сильного ветра. Когда она попыталась повесить мешки над кроличьими клетками, чтобы хоть немного защитить их от непогоды, ей пришлось удерживать их изо всех сил.

— Моей ноги сегодня не будет за этой когда зашла внутрь и согрелась у печки. — Я, наверное, старею, — добавила она, увидев, что Адель на нее смотрит. — Раньше я никогда не замечала холода.

Ей было немного неловко, она думала, как ей рассказать Адель, что она вчера ходила в Хэррингтон-хаус. Ее внучка еще спала, когда она вернулась, а к тому времени, когда она проснулась, Хонор уже была в своем кресле и читала книгу, будто она с него и не вставала. Но ей все равно придется признаться, в конце концов, у нее были для нее деньги, и кто-то должен будет привезти остальные вещи. Но ей не хотелось этого рассказывать, так как Адель наверняка не обрадуется тому, что больше не увидится с Майклом.

— Как ты думаешь, я могла бы быть медсестрой? — спросила вдруг Адель.

— Медсестрой?! — воскликнула Хонор. — Как только эта мысль пришла тебе в голову? Мне казалось, ты уже достаточно нахлебалась работы на побегушках.

— Это не то же самое, что работа прислуги, — возразила Адель. — Это настоящая, нужная работа. Я знаю, что мне исполнится восемнадцать только летом, но, возможно, стоит навести справки.

Хонор какое-то время размышляла об этом, довольная, что ее отвлекли от мыслей о Бэйли.

— Из тебя выйдет хорошая медсестра, — сказала она наконец, Она действительно думала, что Адель стала бы первоклассной медсестрой: у нее было терпение, умение сострадать и масса здравого смысла, а еще она была сильной и способной. Но раскрывать свои самые глубокие мысли было не в характере Хонор.

Адель в любом случае казалась удовлетворенной ее ответом и продолжала рассказывать, что эта мысль пришла ей в голову вчера вечером, когда она лежала в постели, и что она сможет подать заявление в больницу в Гастингсе. Похоже, она в самом деле все хорошо продумала, включая тот факт, что, если ее примут учиться на медсестру, ей придется жить в общежитии для медсестер.

— Что это было такое? — вдруг прервала ее Хонор, услышав хруст камешков снаружи. Она поднялась и выглянула в окно — как раз вовремя, чтобы увидеть Ральфа Бэйли, исчезавшего в конце улицы. — Ну, этого и следовало ожидать, у него даже не хватило смелости постучать в дверь.

Адель подпрыгнула.

— О чем ты? — спросила она.

— Это был Ральф Бэйли. Он подполз, как вор, ночью с твоими вещами, положил их на порог и скрылся. Он, вероятно, оставил машину на том конце улицы, иначе мы бы услышали.

Адель подошла к двери и открыла ее. Маленький чемоданчик, с которым она уезжала в Хэррингтон-хаус, стоял на пороге.

— О Боже, — вздохнула она, подняв чемоданчик и внося его в дом. — Они не вернули мое пальто, я думаю, забыли о нем.

Хонор пришлось признаться ей.

— Твое пальто в моей комнате, я забрала его вчера, — сказала она.

Адель не произнесла ни слова, пока бабушка в общих чертах обрисовала ей, что произошло, пока она спала. Она сидела на стуле у печки с отсутствующим выражением на лице, в нем не было ни одобрения, ни осуждения.

— Я еще вытянула из них десять фунтов, — закончила свой рассказ Хонор. — Я только попросила плату за две недели вместо предупреждения об увольнении, но не собиралась говорить, что это слишком много.

Адель по-прежнему молчала. Она поднялась и открыла чемодан. Сверху на одежде и паре книг лежал конверт.

— Это рекомендательное письмо, — охнула она, заглянув внутрь конверта. Она быстро прочла его и улыбнулась. — Что же ты такого им наговорила, что они так переменились?

— Прочтешь мне? — спросила Хонор.

— «По месту требования», — прочла Адель.


«Адель Талбот была моей экономкой в течение полутора лет. Она была честной, старательной и очень трудолюбивой. Я с глубочайшим сожалением была вынуждена расстаться с ней в связи с моими переменившимися обстоятельствами.

Искренне,

Эмили Бэйли».


— Ну, это просто невероятно! — воскликнула Адель. — Что за поворот! Это ты ее заставила написать, бабушка?

— Заставила? Конечно нет, — сказала бабушка. — Я только указала ей, что неплохо бы дать тебе рекомендацию. Но судя по тону, она сожалеет, что потеряла тебя.

— Я надеюсь, что с ней все будет в порядке, — вздохнула Адель. — Она на самом деле не может сама о себе позаботиться.

— Ну а теперь послушай, — сказала Хонор грубовато, — ты больше не потеряешь ни одной минуты, думая об этой женщине, Мы все пожинаем, что посеяли. Я знаю, что ее муж хам, но это не мешает ей научиться стелить постель или готовить еду. О ней должна беспокоиться ее семья, а не ты.

— Не думаю, чтобы о ней кто-нибудь беспокоился, кроме Майкла, — устало сказала Адель.

— Ну, в этом тоже ее вина, — резко сказала Хонор.

— Значит, это была твоя вина в том, что Роуз не заботится о тебе? — дерзко спросила Адель.

Хонор разозлилась.

— Я отдала Роуз всю мою любовь, — возмущенно сказала она. — Она просто эгоистичная девчонка.

— Почему ты никогда не рассказывала мне, что между вами произошло? — спросила Адель.

— Это не имеет ничего общего с тобой, — сказала, обороняясь, Хонор.

— Я думаю, что это все меня касается, бабушка, — возразила Адель чуть более резким тоном. — Это повлияло на то, какой матерью стала Роуз. Поэтому, пожалуйста, расскажи мне.

Хонор вздохнула. Она давно знала, что ей нужно поговорить с Адель о Роуз, как о прошлом, так и о недавних событиях. И все же никак не подворачивался нужный момент. Но, вероятно, сейчас был именно такой момент. Адель стала почти взрослой и достаточно зрелой, чтобы понять.

— Я уже рассказывала тебе, что дедушка вернулся с войны контуженым, — осторожно сказала она. — На самом деле очень трудно хорошо объяснить, что это такое, это нужно пережить, чтобы понять. Фрэнк целыми днями сидел там, где ты сейчас сидишь, — сказала она, указывая на любимое кресло Адель у печки. — И он просто сидел и смотрел в пустоту. Время от времени испуганно дергал головой, будто слышал рядом с собой звук выстрела. И все время что-то делал пальцами, перебирал пуговицы, выбившиеся нитки из брюк, часто царапал до крови лицо. — Она на секунду приостановилась, не зная, привести ли более яркие примеры или сохранить Фрэнку какое-то достоинство.

— Это было несправедливо, — сказала она горячо. — Фрэнк всегда столько смеялся, у него были безумные идеи, он мог говорить абсолютно обо всем, но Фрэнка, которого я любила, больше не было. На его месте был ушедший в себя, нервный и часто путающий своим поведением незнакомец, который требовал от меня столько сил и терпения, что я временами чувствовала, что не справляюсь с этим.

Адель понимающе кивнула.

— Но именно в тот день, когда все это произошло с Роуз, — продолжала Хонор, — я после долгого времени увидела в нем небольшое улучшение. Это был 1918 год, война еще тлела во Франции, и был конец весны. Мы вместе вышли на короткую прогулку во второй половине дня, и он не бросился на землю, как делал это раньше. Он смог выпить чашку чая без посторонней помощи, пролив лишь несколько капель, и сказал мне, что любит меня. Это значило больше, чем что-либо другое, — видишь ли, он мало разговаривал все это время, а когда разговаривал, просто разражался монологами о тех ужасах, которые видел на войне. По большей части он даже, казалось, меня не узнавал.

— А где была Роуз?

— Работала в гостинице, — сказала Хонор. — Но она должна была вернуться домой, как только постелет кровати на ночь. Я ждала с нетерпением ее прихода, чтобы рассказать об улучшении с отцом, и решила отметить этот случай, подарив ей платье, которое сшила тайком от нее.

Хонор откинулась назад на кушетку, прикрыв глаза, и Адель поняла, что у нее снова всплывают в памяти эти события, по мере того как она рассказывает о них.

— Уже начинало смеркаться, когда она вышла из своей спальни в этом платье, — сказала она.

Хонор помнила все так ясно, будто это случилось сегодня. Стоя был накрыт для ужина, Фрэнк сидел в своем кресле у огня, а она зажигала масляную лампу, когда Роуз вышла из своей комнаты, Она повернулась, полностью уверенная, что Роуз будет рисоваться в дверном проеме, хихикать, кружиться по комнате и демонстрировать себя в новом платье.

Со светлыми волосами, красивым лицом и великолепной фигурой Роуз была хороша в любой одежде, но в тот вечер, когда Хонор оглядела ее, то увидела, что она выглядит совершенно ошеломительно, потому что голубое платье удивительно шло к ее глазам. На нее тут же нахлынула гордость и удовлетворение от того, что долгие часы, которые она провела за шитьем платья, были потрачены не напрасно.

Но Роуз не кружилась и не хихикала. Она недовольно сморщилась.

— Оно ужасное, — сказала она, взявшись за длинный пор с отвращением, будто платье было сделано из грязной мешковины. — Как ты можешь думать, что я буду его носить? Платье для школьной учительницы.

Хонор поразилась и потеряла дар речи. С тех пор как Фрэнка привезли домой, они пытались выжить на зарплату Роуз. Единственной возможностью для Хонор купить ткань на платье было продать свою жемчужную брошку. Было бы намного разумнее потратить эти деньги на еду или даже заплатить по счетам врачу, но она знала, как тяжело молодой девушке каждый день, не меняя, носить одно и то же старое поношенное платье.

Может быть, это голубое платье с закрытым горлом и маленькими защипами на лифе не было криком моды, но шла война и одежда должна была быть практичной, особенно когда живешь в деревне, и Роуз не могла этого не понимать.

— Это было лучшее, что я могла сделать, — сказала в конце концов Хонор, уже пожалевшая, что рассталась с брошкой, которую ей в день свадьбы подарили ее родители и которая была единственной вещью, которая осталась от них. — Я думаю, что ты должна ценить то, что у тебя есть, Роуз, есть масса девушек, которые отдали бы что угодно за новое платье, — добавила она резко.

Возможно, Фрэнк уловил раздор в комнате, потому что начал дергать головой, у него закапала слюна и в горле что-то ужасно забулькало.

Хонор подошла к нему, чтобы успокоить его, но Роуз просто посмотрела с отвращением и презрением.

— Для меня уже достаточно унизительно, что я нищая и должна носить такие тряпки, — сплюнула она. — И еще хуже иметь отца, который не лучше деревенского дурачка.


Адель охнула, потому что бабушкин рассказ снова напомнил ей о жестокости матери.

— И что же ты сделала? — спросила она.

— В тот момент меня так ужаснула ее черствость, что я не сделала и не сказала ничего, — грустно ответила Хонор. — Потом я пожалела, что не ударила ее, не усадила насильно в кресло, чтобы рассказать ей некоторые из ужасных историй, которые Фрэнк изливал в моменты прояснений. Возможно, тогда Роуз поняла бы те огромные жертвы, которые приносили такие мужчины, как он, когда вербовались на войну за своего короля и свою страну.

— И что произошло потом? — спросила Адель.

— Наутро она ушла, — сказала Хонор ледяным тоном. — Выскользнула, как вор, ночью с нашими деньгами и теми немногими ценностями, которые у нас остались. Она обрекла нас на голодную смерть.

Адель на мгновение лишилась дара речи. Она никогда не считала, что у ее матери было доброе сердце, чувство сострадания или другие положительные качества, но она пришла в шок, услышав, что мать была черствой даже в семнадцать лет.

— Я понимаю, — сказала она в конце концов. — И конечно, ты могла бы рассказать это много лет назад.

Хонор передернуло от ее упрека.

— Если я и скрывала от тебя эту информацию, у меня были веские причины, — сказала она, запинаясь. — Когда ты впервые пришла сюда, ты была очень больна, ты пережила ужасные вещи, и я поставила тебя на ноги, руководствуясь одним инстинктом. Твоя мать мне тоже причинила много боли, и я справилась с этим, вычеркнув ее из своей памяти. Я думаю, что не рассказывала тебе, чтобы и ты тоже смогла забыть о ней.

— Но это не так делается, — сказала Адель. — Утаивая, мы делаем только хуже. Я теперь понимаю, почему ты с такой горечью говорила о Роуз, и сочувствую, но это не объясняет, почему она была такой злой со мной. Или объясняет?

— Нет, Адель, не объясняет, — согласилась Хонор. — Я могу только высказать свои предположения на этот счет.

— И что это за предположения?

— Ну, Роуз тогда могла быть беременна тобой, хотя, не зная точной даты, трудно сказать наверняка. Так что или она уехала отсюда с мужчиной, или поехала в Лондон в поисках развлечений и приключений и там встретила твоего отца. В любом случае, этот мужчина, вероятно, бросил ее, а для любой женщины, если она не замужем, это очень трудная ситуация, когда есть маленький ребенок.

— Поэтому она решила выйти за Джима Талбота в качестве альтернативы работному дому или возвращению домой с поджатым хвостом? — спросила Адель.

Хонор состроила гримасу.

— Вряд ли она даже задумывалась о том, чтобы вернуться домой. Она не могла не понимать, чем обернулось для нас ее исчезновение, Предполагаю, она думала, что мы никогда не простим ее.

— А вы простили бы?

Хонор вздохнула.

— Я правда не знаю. Я была разгневана на нее, Фрэнк полностью зависел от меня, и у нас едва хватало денег, чтобы прокормиться. И все же, может быть, если бы она объявилась у двери с тобой на руках, я, вероятно, смягчилась бы. Честно, не могу сказать. А ты бы простила ее, если бы она появилась здесь завтра?

Адель на несколько секунд задумалась об этом.

— Сомневаюсь, — сказала она в конце концов. — Но она же не собирается возвращаться сюда, правда? Тем более зная, что нас здесь двое против нее. Я предполагаю, ей сказали, что я здесь?

— Да, когда она подписала бумагу, по которой я стала твоим законным опекуном, — сказала Хонор.

Адель на мгновение задумалась об этом, вспомнив, что бабушка в то время писала и получала много писем.

— Но это было много лет назад. Она тогда еще была в больнице?

— Да. В месте, которое называется Файерн Барнет, в Северном Лондоне, — ответила Хонор. Ей уже было достаточно вопросов на день, но она чувствовала, что Адель не остановится, пока не будет знать все.

— Она все еще там?

Хонор заколебалась.

— Ну? — подтолкнула Адель. — Или она все еще там, или ее уже там нет. Если ее там нет, значит, она уже выздоровела.

— Нет. Ее уже там нет, — наконец призналась Хонор. — Она сбежала.

Адель охнула.

— И ты держишь это в тайне, — сказала она с упреком. — Когда и как она сбежала?

— Вскоре после того, как подписала бумаги о тебе. Месяцев через девять после твоего прихода, — сказала Хонор, опустив голову. — Она, похоже, завоевала чье-то доверие, потому что время от времени ее выпускали в сад. Она, возможно, спряталась в фургоне доставки белья, никто на самом деле не знает.

— Если она смогла это сделать, это означает, что, вероятно, ей уже лучше, — задумчиво сказала Адель.

— Возможно, — сказала Хонор. — Надеюсь, что так. Я думаю, что в тот момент именно подписание бумаг относительно тебя подтолкнуло ее к побегу и к тому, чтобы появиться здесь.

— Но ведь она этого не сделала, — Адель затаила дыхание.

У Хонор стал ком в горле. Она чувствовала боль Адель и не знала, что ей сказать, чтобы сгладить эту боль.

— Нет. Но может быть, она почувствовала, что ты будешь более счастлива без нее.

Адель пожала плечами, словно отмахнувшись.

— Если я должна поверить, что она заботится о моем счастье, почему бы мне сразу не начать верить в фей? — сказала она с сарказмом. — Но раз уж мы начали раскрывать тайны, что случилось с мистером Мэйкписом?

У Хонор по спине пробежал холодок. Как ей сказать Адель, что она столкнулась с недоверием в полицейском участке, когда сообщила про этого подлеца? Будет ли Адель легче, если она узнает, что бабушка писала много писем в благотворительное общество, в ведении которого находились «Пихты», но они не только не сняли его с должности, но даже не провели расследование по ее жалобе?

Единственной победой Хонор в тот первый год было то, что Адель была с ней, что она стала законным опекуном своей внучки. Но и это оказалось небольшой победой, когда выяснилось, что она просто облегчила задачу должностным лицам, сняв с них ответственность за судьбу девочки.

— Я о нем сообщила, — сказала она правдиво. — И полиции и благотворительному обществу. Меня так и не известили о том, что с ним случилось.

К облегчению Хонор, Адель больше не задавала вопросов. Она была еще достаточно наивной и предположила, что если на него подали жалобу, это автоматически означало, что он будет наказан. Она поднялась с кресла, взяла чемодан и пошла в спальню, чтобы распаковать его. Дойдя до двери, она обернулась.

— Не думаю, что я когда-нибудь еще увижу Майкла, — сказала она грустно. — Так что мы снова с тобой одни, бабушка.

У Хонор на глаза навернулись слезы. Она посмотрела на картину Фрэнка на стене, которая всегда была ее любимой, потому что на ней был изображен замок Кэмбер с речкой на переднем плане. Он нарисовал ее в месте, где они часто устраивали пикники. Он всегда хорошо умел выражать свои чувства как словами, так и своим и картинами, и она знала, что он сказал бы: наступил идеальный момент, чтобы сказать внучке, как она любит и ценит ее.

— Я люблю тебя, Адель! — выпалила она. — Ты полностью переменила мою жизнь своим появлением здесь. Как бы я хотела сделать что-нибудь, чтобы поправить ситуацию с Майклом. И еще мне так хотелось бы рассказать тебе о твоей матери что-то хорошее. Но я не знаю, что сказать, кроме того, как много ты для меня значишь.

Адель в удивлении смотрела на нее, потом начала смеяться.

— Ох, бабушка, — сказала она, смеясь и плача одновременно. — Я не уверена, что мне нравится, когда ты сентиментальничаешь. Это совсем не похоже на тебя.

Хонор не могла сдержать улыбки.

— Знаешь, что с тобой не так, девочка? — спросила она.

Адель отрицательно покачала головой.

— Скажи мне, — попросила она.

— Ты слишком похожа на меня, и как бы это не обернулось плохо.

Глава тринадцатая

1938

— Сестра Талбот! Миссис Дрю нужно сменить повязку! — крикнула сестра Макдональд, идя через проходную комнату, где Адель как раз собиралась вылить и сполоснуть судно.

— Да, сестра, — сказала Адель и, как только медсестра скрылась из виду, скорчила рожу любящей распоряжаться женщине, которая управляла женской хирургией железной рукой.

Было первое января, и в больнице не хватало персонала из-за вспышки гриппа. Адель сама не очень хорошо себя чувствовала, не потому что у нее был грипп, а потому что она с несколькими другими студентками-медсестрами допоздна веселилась, встречая Новый год дешевым шерри. Она была уверена, что сестра Макдональд знала об этом и поэтому преследовала ее весь день.

Она начала свою практику в качестве медсестры в госпитале Буханан в Гастингсе в апреле. Платили всего десять шиллингов в неделю, и рабочий день был долгим, но она жила вместе с другой практиканткой в хорошей комнате, ей предоставлялась еда три раза в день, и она подружилась не с одним десятком девушек. Анжела Дэлтри, ее соседка по комнате, была прелестной, ветреной девушкой из Бексхилла, и поскольку они почти всегда работали в одну и ту же смену, то проводили много свободного времени вместе.

Работа медсестры оказалась для Адель совсем не тем, чего она ожидала. Поскольку она никогда не была в больнице до того момента, как начала практику, она рисовала все это в более романтичных красках, представляя себя неким ангелом милосердия, промокающим лбы платочком, измеряющим температуру и расставляющим цветы на столиках у больных. Она, разумеется, знала, что столкнется со рвотой, кровью и суднами, но не предвидела, что это будет с утра до ночи и что ей, как практикантке, будут скидывать всю самую неприятную работу. И еще она никогда не представляла, что может быть столько правил. Не садиться на кровати, убирать все волосы под свою накрахмаленную шапочку, чтобы ни один не выбился. Сестра Макдональд была крайне суетливой, и у нее были глаза на затылке. Адель в первый день работы в палате получила невероятную взбучку за то, что съела ириску. Ее угостила одна из пациенток, но если послушать крики и ругань сестры по этому поводу, можно было подумать, что она украла целую коробку и запихнула в рот сразу все конфеты.

И все же сама профессия ей нравилась. Было так приятно наблюдать, как люди постепенно выздоравливают после операций, звать, что хотя она была лишь мельчайшим винтиком в том колесе, которое называлось больницей, это была существенно важная работа. Пациенты были благодарны ей за уход, проявляли к ней такой же интерес, какой она проявляла к ним, а общение с другими медсестрами было таким веселым.

Поставив чистое судно на место на полке, Адель ухватилась за тележку с перевязочным материалом и направилась к миссис Дрю. Это была полная женщина лет сорока с небольшим, с седеющими волосами, которая чуть не умерла от перитонита, и Адель к ней очень привязалась.

— Пора менять вашу повязку, — сказала она, задвинув шторку вокруг кровати пациентки.

— Снова? Только не это! — вздохнула миссис Дрю и отложила журнал, который читала. — Я иногда думаю, что вы так и ждете, пока кто-нибудь наконец удобно устроится, а потом набрасываетесь на него.

— Конечно, так оно и есть, — рассмеялась Адель. — Нам же нужно что-то делать, чтобы оправдать нашу чудовищно большую зарплату. — Она подняла ее ночную рубашку, открывая повязку на животе, затем осторожно сняла ее. — Заживает очень хорошо, — сказала Адель. — Думаю, скоро вы сможете отправиться домой.

— Я не тороплюсь, — с улыбкой сказала миссис Дрю. — Здесь мило и тепло, и это такое удовольствие, что можно полежать. А как только я попаду домой, мои снова будут ждать от меня, чтобы я их обслуживала.

У миссис Дрю было шестеро детей от трех до шестнадцати лет. Она много месяцев не обращала внимания на боль в животе, потому что у нее не было времени для себя и она не могла платить за лечение.

— Сестра объяснит им, как обстоит дело, — с усмешкой сказала Адель. — Вы перенесли серьезную операцию, и дома вам нужно будет пощадить себя, не носить тяжелых сумок, ведер с углем и даже вашего малыша. Все это придется делать за вас вашему мужу или кому-то из старших детей.

Миссис Дрю бросила на Адель насмешливый взгляд.

— Размечталась я! — сказала она. — Когда я вернусь домой, это место будет не сильно отличаться от свинарника. Сестра, если у вас есть хоть немного здравого смысла, не выходите замуж. Как только закончится медовый месяц, начнутся одни трудности.

У Адель было много таких стоических пациенток, как миссис Дрю. Они всегда ставили мужа и детей на первое место, не обращая внимания на собственные потребности. Большинство воспитывали детей в бедности, в ужасных условиях в доме, но каким-то образом сохраняли при этом живое чувство юмора. У миссис Дрю был особенный, черный юмор — она называла своего мужа «Эрик-кабан», потому что он чаще ворчал, чем разговаривал с ней. Она заявляла, что подумывала о том, чтобы согнать всех своих детей и бросить их на пороге приюта, чтобы побыть немного в покое, И все же ее лицо расплылось в широкой улыбке, когда Эрик пришел навестить ее, и она написала отдельные записочки всем детям, потому что им не разрешили войти в палату.

— Держу пари, если бы вы могли начать все сначала, вы все равно вышли бы замуж, миссис Дрю, — сказала Адель, очищая шов, прежде чем перевязать его.

— Думаю, что да. Но я бы дала ему затрещину в самый первый раз, когда он начал бы ворчать, — хмыкнула миссис Дрю. — А вы с кем-то встречаетесь?

Адель отрицательно покачала головой.

— Но вам кто-нибудь нравится?

Адель хихикнула. Было странно, что эта женщина, которая часто говорила, что замужество и дети — это для дураков, так заботилась о том, чтобы все нашли себе пару.

— Наверное, да, — призналась она, думая о Майкле. — Но ничего не получится. Его родители никогда меня не примут.

— Я была бы на седьмом небе, если бы мой мальчик Рони нашел такую милую девушку, как вы, — сказала миссис Дрю. — Вы умная, хорошенькая, и с вами приятно разговаривать. Его родителям надо показаться врачу, у них не все в порядке с головой.

Адель опустила ночную рубашку женщине и снова укрыла ее одеялом.

— Я сама часто так думала о них, — сказала она, подмигнув. — Ну а теперь отдыхайте, миссис Дрю, и никаких хождений по палате. Катя перевязочный столик обратно, Адель думала, где сейчас Майкл и был ли он в Винчелси на Рождество, чтобы увидеться с матерью. Она работала и на Рождество, и на Boxing Day[2], так что не смогла поехать домой. Но с завтрашнего дня у нее будет два выходных, и она надеялась, что у бабушки для нее припасена масса новостей.

В январе прошлого года Майкл написал ей, снова извиняясь за поведение родителей. Это было странное письмо, она чувствовала в нем глубокую грусть и множество недосказанного. Читая между строк, она поняла, что отец устроил ему из-за нее скандал и почти наверняка настаивал, чтобы они больше никогда не виделись. Майкл, вероятно, понимал, что ему следует повиноваться отцу, но поскольку он был добрым человеком, то не написал об этом, чтобы не сыпать соль на рану.

Адель подождала пару недель и написала ему в Оксфорд ответ в бодром тоне. Она рассказала, что подала документы на курсы медсестер и что он не должен ни о чем беспокоиться, потому что все повернулось к лучшему. Она сказала, что не держит зла ни на него, ни на его мать и надеется, что миссис Бэйли нормально справляется.

Майкл ответил почти через три месяца, лишь за несколько дней до того, как она начала работать в качестве стажера. Он писал, что в восторге от того, что она станет медсестрой, потому что в его глазах это одна из самых важных профессий. Он также писал, что считает ее прирожденной медсестрой. Он спросил, встретится ли она с ним, если он приедет в Гастингс, но не мог сказать точно, когда это будет. Его надежды, что родители снова сойдутся, были разбиты.

Дальше все письмо было посвящено полетам и летному корпусу в Оксфорде. Он ликовал, потому что наконец получил квалификацию пилота, и писал, что серьезно подумывает о карьере в ВВС после получения диплома.

Во время прохождения практики у Адель совсем не было времени, чтобы думать о Майкле. Ей нужно было выучить много теоритического материала, каждую неделю были контрольные работа, и каждый свободный вечер и каждый выходной она проводила за учебой. Потом в мае прошла коронация Джорджа VI, и Адель помогала делать флаги и другие украшения для больницы. Некоторые медсестры поехали прямо в Лондон, чтобы посмотреть на празднование, но от всех практиканток ожидали, что они будут помогать с чайной вечеринкой в больничном саду, разнося чай или помогая спускаться в сад пациентам, которые были в состоянии. Для Адель это оказалось настоящей инициацией в социальную жизнь больницы, поскольку в этот день она познакомилась со множеством людей, с религиозным и обслуживающим персоналом, а также с врачами и остальными медсестрами.

Именно в тот день она начала понимать, что Англия действительно может быть втянута в новую войну. Недовольство по поводу Адольфа Гитлера и его все возрастающей власти в Германии продолжалось так долго, что она уже не обращала на это внимания. Она, безусловно, была в ужасе от того, как он обращался с евреями, но только когда подслушала, как один из докторов повторил слова из письма Майкла о том, что Гитлер настроен на завоевание мирового господства, до нее дошло, что это означает на самом деле.

Его нужно остановить, и это будут молодые мужчины вроде Майкла, которых призовут. У нее по спине пробежал холодок, когда она оглянулась вокруг себя и увидела Рэймонда и Альфа, двух молодых санитаров, которые всегда дразнили медсестер-студенток. Им тоже придется пойти воевать, как и большинству врачей, как и братьям и отцам ее подруг, и это будет то же самое, что и на первой войне: женщины будут выполнять мужскую работу и ждать и надеяться, что их сыновья, мужья и братья не окажутся в списках погибших.

И вдруг Адель поняла, почему ее с такой готовностью зачислили в студентки на курсы медсестер. Она хотела верить, что была исключительной и что ее вступительное собеседование прошло блестяще. Но на самом деле все, вероятно, было совсем не так. Если война действительно будет, Англии понадобятся еще сотни медсестер, и поэтому зачисляли каждого, кто мог и хотел учиться. Но хотя Адель немного разочаровалась, поняв, что не была такой уж особенной, она преисполнилась решимости доказать, кем является.

Майкл приехал повидаться с ней в начале свои летних каникул, даже не предупредив. Он оставался с матерью лишь несколько дней, прежде чем поехать в Шотландию, и очень надеялся, что у Адель будет выходной. И ему действительно повезло, у нее был выходной, и хотя она обычно ездила домой к бабушке, на этот раз осталась в общежитии, чтобы поучиться.

Некоторые медсестры видели, как он ждет ее в холле, и потом безжалостно дразнили ее. Оказалось, что если кто-то заезжал сюда, вместо того чтобы договориться и встретиться в городе, подразумевалось, что это серьезные отношения. И еще это означало, что в будущем старшая сестра будет зорко следить за ней.

Был сильный ливень, поэтому они поехали на машине в кафе в Батл. Это было приятное заведение с бумажными занавесками в полосочку и скатертями и множеством ярких медных горшков, подвешенных к балкам.

Адель еще находилась под впечатлением от работы медсестрой и не могла говорить ни о чем другом, пока они пили чай и ели сдобные лепешки и пирожные. У Майкла в голове тоже была одна-единственная мысль. Он собирался уезжать и остановиться у людей, которые казались невероятно важными персонами, у них был замок на озере и частный самолет, на котором он сможет летать. Они оба ни словом не обмолвились о болотах, будто пытались быть другими людьми.

Он выглядел настоящим джентльменом в серых фланелевых брюках и яркой фланелевой спортивной куртке и часто невольно переходил на студенческий сленг, который она не всегда понимала. Он также вырос и стал очень красив: его волосы были намного длиннее, лицо тоньше, и пока он просил официантку принести еще чая, на его угловатые скулы упал свет из окна, и она почувствовала, что ее захлестнула волна желания.

И все же, как бы ни было замечательно снова увидеть Майкла, у Адель осталось неприятное чувство, что он оценивал ее и пришел к выводу, что чего-то в ней не хватает. Она не могла винить его — в дешевом хлопковом платье, с голыми ногами, болтая о градусниках, суднах и тому подобном, она, вероятно, имела вид такой простушки.

Она понимала, что он знакомится со многими девушками. Она представляла, что все они ужасно хорошо воспитаны, разговаривают, как дикторы, и носят одежду из дорогих магазинов. Почему он по-прежнему проявляет интерес к кому-то, кого не одобряют его родители? Особенно когда вокруг него бесчисленное количество девушек, более красивых, умных и с меньшими проблемами, чем у нее?

Майкл должен был возвращаться к матери на ужин в семь часов, и когда он завез ее в общежитие, то поцеловал в щеку.

— В следующий раз мы договоримся заранее, чтобы у нас было больше времени, — сказал он. — Я хочу пригласить тебя на ужин или потанцевать.

Адель набрала в рот воздуха, прежде чем ответить. Она хотела Майкла на любых условиях — когда он был рядом, у нее подкашивались ноги, сердце билось чаще, и она могла смотреть в его темно-синие глаза вечно и никогда не уставать. Но она была реалисткой, и сколько бы у них не было общего пять лет назад, когда они впервые встретились, сейчас они выросли и находились на разных полюсах. Даже если бы его родители не были так настроены против нее, у них все равно ничего бы не получилось, и она не хотела, чтобы Майкл чувствовал, что он чем-то связан с ней.

— Нет, Майкл, — сказала она твердо. — Ни танцев, ни ужина, просто время от времени посылай мне открытку, чтобы я знала, чем ты занимаешься.

Она ожидала, что ему станет легче и он даже рассмеется и скажет, как он рад, что она по-прежнему такая же прямая, как была ребенком, но, к ее удивлению, он был поражен и выключил двигатель машины.

— Я тебе больше не нравлюсь? — спросил он. Он положил одну руку ей на щеку, чтобы она не могла отвернуться от него, и его глаза впились в нее.

— Конечно, ты мне нравишься, глупый, — сказала она и попыталась рассмеяться. — Ты всегда будешь моим особенным другом, но это не означает, что ты должен периодически возникать и кормить меня пирожными, чтобы возместить ужасное обращение со мной твоего отца.

— Ты думаешь, я из-за этого сегодня приехал? — спросил он.

— Ну… да, — сказала она. — Возможно, ты на самом деле не считал это причиной, но я думаю, что это так. Тебе не нужно чувствовать себя виноватым из-за этого, я сейчас медсестра, и работа с твоей матерью помогла мне открыть этот путь. Я ни на тебя, ни на нее не сержусь.

Он положил другую руку на ее щеку, обняв ладонями ее лицо.

— Ты все не так поняла, — ласково сказал он. — Я хочу пригласить тебя на ужин не потому, что чувствую себя виноватым, а потому, что хочу, чтобы ты была моей девушкой.

— Но как ты можешь этого хотеть? — спросила она, чуть не теряя сознание от прикосновения его ладоней к ее щекам. — Я никогда не смогу стать частью твоего мира.

— Посмотри на себя, — сказал он с нежной улыбкой. — Адель, ты красивая, способная и сильная, ты сможешь стать частью любого мира, если захочешь. Но я не хочу, чтобы ты становилась частью чего-то, я просто хочу тебя такой, какая ты есть и где бы ты ни была. Мне нравятся твои жизненные ценности, твое отсутствие высокомерия, твоя доброта. Ты мне нравишься, очень нравишься!

Прежде чем Адель смогла что-то сказать, он поцеловал ее. Не таким сорванным, смущенным поцелуем, каким был их первый поцелуй два года назад, но настоящим поцелуем возлюбленного, и это был первый поцелуй в жизни Адель. Его губы были намного мягче, чем она ожидала, он обнял ее и притянул к себе. Кончик его языка немного раздвинул ее губы, и вдруг она поняла, как любовники могут стоять на вокзалах и в дверях магазинов, целуясь часами. Она подумала, что сможет даже проигнорировать старшую сестру, если та будет стоять на ступеньках общежития и наблюдать за ними. Она хотела остаться в объятиях Майкла навсегда.

— Ну что, ты будешь со мной встречаться? — спросил он, когда они перестали целоваться. Он все еще крепко держал ее в свои руках и потерся носом о ее нос. Что она могла ответить, кроме «да»? Кода она наконец выбралась из машины, она была такой счастливой, что ей захотелось побежать в общежитие и закричать, объявляя всем, что Майкл Бэйли хочет, чтобы она была его девушкой.

Но она могла не трудиться объявлять это публично, потому что казалось, на них с Майклом было наслано какое-то проклятие. Он специально приехал из Шотландии пораньше, чтобы встретиться с ней, но ее поставили в ночную смену, и они провели вместе лишь несколько часов во второй половине дня, гуляя по набережной.

В сентябре, когда он снова смог вырваться, у него поломалась машина и он застрял в двадцати пяти милях от своего дома в Элтоне. Он все равно приехал, как они договаривались, но у них осталось времени только на то, чтобы поесть рыбы с жареной картошкой, а потом она пошла на ночное дежурство. Он встретил ее утром, когда она сменилась, но она была такой уставшей, что заснула в его машине, когда они поехали завтракать.

В октябре он должен был возвращаться в Оксфорд, и поскольку это был его выпускной год, ему нужно было много заниматься. Но он писал ей каждую неделю и умолял, чтобы она потерпела и не влюблялась в какого-нибудь молодого врача.

На это Адель могла лишь улыбнуться. Она работала так много, что, когда заканчивалась ее смена, единственное, чего она хотела, — это добраться до своей кровати, а еще ей нужно было готовиться к экзаменам. Кроме того, медсестрам было строго запрещено близко общаться с врачами, но даже если бы это не было запрещено, ни один из них не мог бы сравниться с Майклом.

Она очень много мечтала о нем, вспоминая его поцелуи, каждый его комплимент, каждую шутку. Но тем не менее пыталась сдерживать себя и не думать о будущем, потому что, кроме враждебности его отца по отношению к ней, существовала еще реальная угроза войны.

Каждый день в новостях появлялись очередные предвестники войны. Мистер Чемберлен, премьер-министр, выступал с утешительными речами, но кого он уже мог одурачить? Майкл все больше и больше упоминал о ВВС в своих письмах. Иногда у Адель возникала мысль, что он на самом деле надеется на войну. Он заявлял, что если будет война, то сражаться будут в небе, а не в окопах, как в Первую мировую, и говорил об этом с возбуждением и даже удовольствием.

Как она могла думать о будущем, если Майкл настроился на самую опасную профессию, которую она только знала?


Адель клонило ко сну во время поездки автобусом домой в Рай в тот вечер. Но каждый раз, когда ее голова касалась холодного окна, она просыпалась, вздрагивая. Она уже так хорошо знала дорогу, что ей не нужно было вглядываться в темноту, чтобы посмотреть, где они находятся. Она даже с закрытыми глазами знала по поворотам дороги, по крутизне холма и даже по количеству людей, которые садились в автобус или выходили, сколько он уже проехал. Она знала, когда они останавливались у развилки в Петт, по пыхтению толстой женщины, которая всегда выходила здесь.

Она открыла глаза, дернувшись, когда автобус въехал в Винчелси, и, как всегда, приготовилась, что сейчас увидит Хэррингтон-хаус. К ее удивлению, в окне она увидела рождественскую елку, пылающую электрическими огнями, и окончательно проснулась, выглядывая, не стоит ли у дома машина Майкла. Машины не было, но она на секунду увидела женщину, задвигавшую шторы в спальне миссис Бэйли на втором этаже. Она подумала, что это, вероятно, экономка, которая приехала сюда летом. Судя по всем рассказан, она была вдовой и очень набожной. Адель было интересно, как она справлялась с привычкой миссис Бэйли пить.

Когда автобус проехал через Лэндгейт и вниз по холму, Адель поднялась, позвонила в звонок и прошла к передней двери на выход.

— Иди осторожно, — сказал водитель, открывая ей дверь. — Здесь лед, и в темноте ничего не видно.

Адель поплотнее завязалась шарфом, когда автобус отъехал, оставив ее в кромешной тьме. Был мороз, и с моря дул влажный, колючий ветер. Но как бы ни было холодно, тишина здесь была удивительной. В общежитии и в больнице никогда не было тихо. Она вдруг вспомнила свою первую зиму здесь и как она боялась идти домой из школы в темноте. Она принимала ветер, стонавший в кронах деревьев, за привидения, и ей всегда чудилось, что кто-то лежит в засаде, готовый схватить ее.

Бабушка вылечила ее от этих страхов.

— Не будь смешной, — сказала она строго. — Если бы мужчина хотел лежать в засаде, ожидая проходящих девушек, он выбрал бы место, где не так холодно и где есть большая вероятность, что пройдет какая-нибудь девушка. Что же касается привидений, если бы они и существовали, зачем бы им была нужна открытая сельская местность, если в Рае есть сотни старых домов?

— Она ничего не боится, — подумала Адель, осторожно пробираясь по улице среди заледеневших луж. И еще она подумала, что ей не хотелось бы жить одной в таком уединенном месте, когда состарится.

Но когда она почувствовала запах дыма и увидела приветливый свет в окне, она забыла, что устала, проголодалась и замерзла. Было так хорошо снова оказаться дома.


— Это было совершенно восхитительно, — вздохнула Адель, подобрав последнюю крошку пудинга с патокой и сладким кремом, за которым последовала курица, жареная картошка, репа и брюссельская капуста. — Никто не готовит таких вкусных обедов, как ты, бабушка.

— Это довольно легко, когда есть свежие продукты в наличии, — возразила Хонор, но улыбнулась, потому что комплимент доставил ей удовольствие. — Я предполагаю, что овощи, которыми тебя кормят в больнице, лежат неделями.

— И перевариваются, — сказала Адель. — У всего одинаковый вкус. Ну ладно, расскажи мне все сплетни!

— Ну что я, с кем-то вижусь, откуда мне знать все сплетни? — сказала бабушка. — Когда тебя нет здесь, мне не часто нужно ездить в магазин в Винчелси, так что я ничего не могу рассказать тебе про семью Бэйли, я даже не знаю, приехал ли Майкл на Рождество.

Адель покраснела. Она не подумала, что по ее лицу все можно так легко прочитать.

— Он скоро будет возвращаться в Оксфорд, — сказала она. — Но он прислал мне это на Рождество. — Она залезла рукой под воротник джемпера и достала овальный золотой медальон.

Хонор подошла ближе и уставилась на него.

— Он из настоящего золота! — воскликнула она. — Я представляю, сколько он стоит!

— Я знаю, — хмыкнула Адель. — Все девчонки завидовали. Он еще и открывается, туда можно вложить фотографию. Жалко, что у меня нет его фотографии, я бы вложила.

— Его родители знают, что вы еще общаетесь? — спросила Хонор, подняв одну бровь.

— Я не думаю, — ответила Адель.

Хонор тяжело вздохнула, но ничего не сказала.


Следующий день был еще холоднее, и, не считая того, что пришлось выходить кормить кур и кроликов, они весь день жались к печке, Адель переписывала кое-какие наброски, которые сделала во время лекции, а Хонор вязала. И следующий день был таким же холодным, но Адель заметила, что осталось совсем немного хвороста, и поскольку вечером она собиралась обратно в больницу, то настояла, что пойдет сама и немного принесет.

На улице было хорошо, она надела свою старую одежду и ботинки и тащила за собой маленькую тележку. Она никогда не гуляла много по Гастингсу, после долгого рабочего дня в больнице она всегда слишком уставала, но она скучала по свежему воздуху и по одиночеству, которого так много было в ее жизни, прежде чем она стала медсестрой.

Она заполнила тележку за час, потому что сильный ветер за последние недели выбросил на пляж много веток с моря. Она как раз возвращалась по галечному берегу, чтобы положить в тележку последнюю охапку, когда, к своему удивлению, увидела вдалеке Майкла.

Он шел из гавани Рай, наклонив голову, укрываясь от ветра. Он не был одет для прогулки в таком диком месте, ей показалось, что он одет в длинное городское пальто поверх костюма, и был с непокрытой головой.

— Майкл! — закричала она, но ветер был слишком сильный, чтобы он мог услышать. Она добежала до тележки, свалила на нее хворост и побежала навстречу ему. И только когда она была примерно в двух сотнях ярдов от него, он поднял голову и увидел ее.

— Адель! — закричал он с ликованием и кинулся бежать. — Я не ожидал тебя увидеть. Я думал, ты будешь работать.

Майкл рассказал ей, что приехал в канун Рождества, но машина барахлила и он отвез ее механику в гавань, чтобы тот починил. Утром сюда его подвез один из соседей матери, и он ожидал, что уедет на отремонтированной машине, но требовалась еще одна деталь и еще один день на починку.

— Я должен был пойти домой по дороге, — сказал он, с сожалением глядя на свои шикарные черные туфли, покрытые грязью. — Эти туфли не предназначены для плохой дороги, но я вспомнил, как ты первый раз показывала мне дорогу в гавань, и мне захотелось снова пройтись здесь. Потом я вдруг увидел тебя прямо перед собой.

— Ты бы пришел в коттедж, если бы меня не увидел? — спросила она, чувствуя, что, возможно, было бы умнее побежать домой, переодеться в приличную одежду и ждать его визита.

— Не думаю. Я уже подумал об этом и решил, что у меня недостаточно смелости, чтобы встретиться с твоей бабушкой.

— Но почему же? Она на тебя не сердится, и она знает, что мы общаемся, — сказала Адель. — Я показала ей медальон позавчера вечером, и она не сказала ничего плохого на этот счет. И кстати, спасибо за медальон, он такой чудесный… но ты не должен был тратить на меня столько денег.

Она раздвинула воротник, чтобы показать ему, что она носит его.

— У меня тоже есть для тебя подарок, не такой шикарный, как твой, но я ждала, когда, ты вернешься в Оксфорд, чтобы послать его.

Он улыбнулся.

— Посмотри на себя! Ты такая красивая с розовыми щечками и в этой пушистой шапке.

Адель покраснела.

— По-моему, я больше похожа на пугало, — сказала она. — Почему ты всегда появляешься, когда я не готова?

— По-моему, великолепнее, чем сейчас, ты просто не можешь выглядеть, даже если бы потратила много часов на подготовку, — сказал он, глядя внимательно ей в глаза, так что ей пришлось опустить взгляд. — Ты же знаешь, что я безнадежно в тебя влюблен?

Адель услышала его слова, но подумала, что он шутит. Он не мог сказать это всерьез. Или мог?

И все же, когда она подняла глаза, было похоже, что он не шутил. Он смотрел на нее с такой нежностью, его полные губы, покрасневшие от ветра, были слегка приоткрыты, будто он, затаив дыхание, ждал ее ответа.

— Ты серьезно? — спросила она срывающимся голосом.

— Я никогда не был более серьезным, — сказал он и потянулся к ней. — Я сто раз пытался сказать себе, что я это просто придумал, но ничего не помогает.

И тогда он поцеловал ее, и их холодные губы потеплели от прикосновения, и чем крепче он прижимал ее к себе, тем становилось теплее. Адель забыла, что они на болотах, забыла о холоде, о хворосте в тележке и о том, что бабушка ждет, когда она вернется, Не имело значения ничего, кроме этого прекрасного чувства, которое охватило ее.

— Пойдем в замок, — прошептал он, взяв ее за руку и уводя по направлению к замку, прежде чем она успела ответить. — Мы укроемся там от ветра.

В замке ютились овцы, и Майкл рассмешил Адель, подбежав к ним, чтобы прогнать.

— Это нехорошо, — сказала она. — Это был их дом.

— Нет, не их, это наш дом, — сказал он, обнимая ее. — Ты привела меня сюда в первый день, когда мы встретились, и я разболтал всю эту ерунду про своих родителей. Ты помнишь?

Она кивнула. Она хорошо помнила, что чувствовала в этот день, он понравился ей, она доверяла ему, но все же боялась слишком много рассказывать о себе.

Она оглянулась вокруг себя, и ее охватило теплое чувство к этому старинному замку, где она в прошлом проводила так много времени. В его осыпающихся каменных стенах не было слышно стона ветра, и хотя небо над ним было таким же серым, как камень, в нем укрылись деревья, листочки которых зеленели. Это был рай для множества животных и птиц, а сейчас он стал раем и для нее с Майклом.

— Ты никогда не рассказывала мне своих секретов, — сказал он подчеркнуто, взяв ее за руку и отводя на поросшую травой скамью, чтобы сесть там. — Но ты наверняка можешь рассказать мне их сейчас, когда я сказал тебе, что люблю тебя?

Адель проигнорировала слова о секретах, ее больше волновала любовь.

— Ты не можешь говорить серьезно, Майкл, — сказала она, поворачиваясь к нему и обнимая его лицо ладонями. — Ты подумал, что об этом скажут твои родители?

— Да, и мне все равно, что они скажут. Этим летом мне будет двадцать один, я вступлю в ВВС и могу делать со своей жизнью то, что захочу. Я ничего им не должен.

— Нет, должен, — настаивала она. — Они твои родители, они содержали тебя, пока ты учился в школе и в Оксфорде. Если они порвут с тобой, ты не сможешь с этим примириться.

— Ты так думаешь? — поднял он брови. — Отец обо мне на самом деле не заботится — он швыряет мне деньги, но это просто его способ держать меня под контролем. Мама меня любит, но она никогда не думает о том, чего хочу я или что нужно мне, это просто «я, я, я» рядом с ней. Я должен ее поддерживать, я должен ее защищать, я должен себя демонстрировать ее умным мальчиком.

Адель почувствовала, что он очень реально воспринимает родителей, потому что не могла бы опровергнуть ни одного его слова. Но как девочка с болот сможет просто переехать в тот мир, в котором он вырос?

Он положил ее спиной на траву и целовал с такой страстью, что она забыла обо всех своих беспокойствах, ее будто кто-то унес в волшебное место, где не имело значения ничего, кроме настоящего момента.

И только когда его руки проскользнули под ее пальто и дотронулись до ее груди, она пришла в себя.

Перед ее глазами возникло лицо мистера Мэйкписа. В восторге от поцелуев она забыла, что мужчины обещают все что угодно, чтобы получить то, чего они хотят.

— Мне пора домой, — сказала она, отталкивая его руки и вставая. — Ланч будет скоро готов. Я уезжаю пятичасовым автобусом, и мне нужно провести еще какое-то время с бабушкой до отъезда.

Он приподнялся на одном локте и, ошеломленный, посмотрел на нее.

— Но я не знаю, когда теперь смогу вырваться, чтобы приехать сюда, — растерянно сказал он.

— Лишь бы ты не опоздал, — ответила она резко, поднимаясь на ноги. — Я не могу валяться на траве, когда тебе заблагорассудится, у меня есть обязанности.

— Почему ты сердишься? — спросил он, поднимаясь. — Что я сделал не так?

История с мистером Мэйкписом, которую она слишком хорошо помнила, снова встала у нее перед глазами. Она тоже ему доверяла, и потом он предал ее доверие. Как она может знать, говорит ли Майкл, что любит ее, только чтобы добиться ее, или это действительно так и его прикосновения — просто часть этого чувства?

Она отлично знала от своих подруг-медсестер, что ребята, встречавшиеся с девушками, ласкали их груди, сжимали и гладили ягодицы и залезали рукой под юбку. Медсестры часто обсуждали, как далеко они позволяют им заходить, прежде чем оттолкнуть их. Это была словно игра, где на каждом свидании девушки позволяли чуть больше вольностей. Адель не хотела играть в игры, она хотела точно знать, на каком она свете. И все же она не могла прямо сказать об этом Майклу, все это ее слишком смущало.

Он взял ее за руку, когда они шли обратно к тому месту, где она оставила тележку с хворостом. Он молчал, и Адель несколько раз взглянула на него, пытаясь понять, о чем он думает.

— Прости, — выпалила она в конце концов, потому что молчание было для нее невыносимо. — Я просто немного испугалась.

— Испугалась, что я тебя изнасилую? — отрезал он, и, когда он повернулся к ней, она увидела, что у него напряженное и гневное лицо. — Я люблю тебя, Адель. Я никогда не попытался бы заставить тебя сделать что-то, чего ты не хочешь. Я думал, ты это понимаешь. Адель чувствовала себя глупо. Она думала, что то, что сделал с ней мистер Мэйкпис, никогда не повлияет на нее снова — в конце концов, прошло почти семь лет, и четыре последних года она почти не вспоминала о нем. Она понимала, что должна объяснить Майклу, но не хотела расстраивать его, и все же большая часть ее еще возмущалась тем, что он трогал ее грудь. Она боролась со слезами, находясь в сильном замешательстве.

Они дошли до тележки, и Майкл двинулся было к ней, чтобы повезти ее, но для Адель вид Майкла в шикарной городской одежде, катящего тележку на старых колесах от коляски, был еще одним напоминанием пропасти между их происхождением.

— Не надо, — сказала она, выхватывая из его рук ручку тележки. — Я сама.

— Я даже к твоей тележке не могу прикасаться? — спросил он с сарказмом.

И тогда она расплакалась и почти бегом потащила за собой тележку по неровной земле, рассыпая часть хвороста по дороге в Керлью-коттедж.

Майкл поднял несколько веток, он был в полном недоумении от такого странного поведения Адель. Он не собирался забирать у нее тележку, уже одна скорость, с которой она шла, говорила о том, что она в состоянии треснуть его веткой.

Но он пошел за ней, собираясь сбросить хворост, который подобрал, у коттеджа и затем удалиться. Он замерз и проголодался, у него болели ноги, и он был крайне разочарован, что после восторга от неожиданной встречи с Адель все кончилось так плохо.

Но когда они приблизились к коттеджу, в дверях появилась миссис Харрис. Адель еще больше набрала скорость, и из-за шума ветра Майкл не расслышал, что она говорила бабушке. Она бросила тележку снаружи и кинулась в дом. Миссис Харрис решительно зашагала ему навстречу.

— Чем ты ее расстроил? — спросила она со строгим выражением на лице.

— Я не знал, что она расстроена, — честно сказал он, кладя хворост на землю и отряхивая пальто. — Я возвращался из гавани Рай и столкнулся с ней. Мы на какое-то время зашли в замок Кэмбер, и вдруг она сказала, что ей нужно домой. Я не знаю, что с ней, лучше спросите ее. Может быть, она расскажет вам.

Хонор гневно посмотрела на него.

— Она уходила из дома в совершенно нормальном настроении.

— Ну тогда ее явно расстроило мое объяснение в любви, — сказал он резко и пошел прочь.

— Не смей от меня уходить, Майкл Бэйли, — сказала она громовым голосом. — Иди сюда.

Майкл не посмел ослушаться ее и вернулся.

— Послушайте, миссис Харрис, — сказал он. — Я на самом деле не знаю, что на нее нашло. Скажите ей, что я позвоню ей в общежитие сегодня вечером. Моя машина сломана, поэтому я не могу отвезти ее в Гастингс.

— Значит, завтра утром ты еще будешь здесь? — спросила она.

Майкл кивнул.

— Тогда приходи ко мне, — сказала она. — По-моему, настало время нам поговорить вдвоем.


Хонор помахала, когда автобус отъехал. Адель пошла прямо к заднему сиденью, и, судя по тому, как она шлепнулась на место и слабо помахала ей рукой, Хонор поняла, что она будет плакать всю дорогу до общежития.

Хонор стояла и смотрела, как автобус поехал в сторону Винчелси и его фары осветили старый Лэндгейт. Она всегда ненавидела январь с его холодом, ранними сумерками и потому, что в этом месяце умер Фрэнк. Сегодня она чувствовала себя еще более покинутой, чем обычно в это время года. Почтальон сказал ей утром, что объявили, что всем детям в школах будут раздавать противогазы, и она догадалась, что к Адель снова вернулись ее тайные страхи и мучают ее.

Но хотя было ужасно, что правительство серьезно обеспокоено тем, что немцы могут открыть газовую атаку против гражданского населения Англии, ее первым страхом была Адель. Она, безусловно, не призналась в том, что произошло сегодня между ней и Майклом, но Хонор догадалась по своему опыту.


Майкл пришел в коттедж на следующее утро в начале десятого. Хонор пригласила его войти и предложила ему чашку чая. Он зашел с опаской, и она не сомневалась, что он думает, что она начнет его распекать.

— Ты вчера вечером поговорил с Адель по телефону? — спросила она.

— Нет, сказали, что в ее комнате никто не отвечает, — ответил он.

Хонор на мгновение задумалась. Она знала, что Адель должна была быть в своей комнате, но, очевидно, не захотела разговаривать с ним.

— Какая досада, — сказала она в конце концов. — Я надеялась, что вы все выясните.

— Я пытался, — сказал он, и в его голосе прозвучала сердитая нотка. — Но я не знаю, что такого мог сделать, что расстроило ее.

— Ты вчера сказал, что объяснился ей в любви. Ты действительно имел в виду то, что говорил? — спросила Хонор.

— Конечно, я бы не сказал этого, если бы не имел в виду, — произнес он с некоторым возмущением. — Но мне кажется, она не отвечает мне взаимностью.

— Почему ты так думаешь?

Он опустил глаза на свои руки, лежащие на коленях.

— Я не могу это объяснить.

— Возможно, Адель тоже не может объяснить то, что чувствует, — сказала Хонор. — Я и про себя знаю, что не могу это объяснять. Легко говорить о цветочках, животных и прочих подобных вещах, И намного тяжелее обсуждать мысли и чувства.

Он не ответил и продолжал смотреть на свои руки.

— Ты не должен забывать, что, когда Адель начала работать на твою мать, это поставило ее совершенно на другую ступеньку по отношению к тебе, — сказала Хонор, пытаясь быть мягкой и вызвать его доверие. — Она была служанкой, а ты был во всех отношениях ее хозяином. Она знает, что твои родители никогда не примут ее как равную тебе.

Он обиженно взглянул на нее своими синими глазами.

— Я ей сказал, что мне все равно, что они подумают. В моих глазах она равная мне. Миссис Харрис, посмотрите на себя. Пусть вы живете на болотах, но вы более чем равная моей матери, и вы об этом знаете.

— Да, но меня воспитывали в приличном доме директора школы, и я вышла замуж за человека из хорошей семьи. Такое происхождение дает девушке уверенность в собственной значимости, которая не проходит даже в связи с переменой личных обстоятельств. У Адель нет такой уверенности. Она воспитывалась в среде рабочего класса и прошла в жизни через такое, что только подорвало остатки ее уверенности в себе.

Он выглядел удивленным.

— Вы хотите рассказать мне что-то о ее прошлом?

— Не я должна тебе об этом рассказывать, — сказала Хонор, вдруг осознав, что Адель не простит ей, если она разгласит все подробности без ее позволения. — Но если ты действительно любишь Адель, тебе придется завоевать ее полное доверие, чтобы она почувствовала, что может рассказать тебе все.

Выражение лица Майкла сменилось на подозрительное.

— Это что-то, что касается ее матери, правда? — осторожно спросил он. — Когда я впервые встретил ее, она рассказала мне, что приехала сюда жить, потому что ее мать больна. Но она никогда не упоминала о ней с тех пор. Где ее мать? Почему Адель не видится с ней?

— Мы не знаем, где ее мать, — сказала Хонор. — Что касается меня, мне все равно, она сбежала из дому, когда ее отец был тяжело болен, не подумав о нас обоих. Я даже не знала, что у меня есть внучка, пока не объявилась Адель у моего порога почти семь лет назад.

У Майкла широко открылись глаза и отвисла челюсть.

— Я больше ничего тебе не расскажу, — сказала Хонор. — Тебе придется сделать так, чтобы сама Адель рассказала тебе обо всем. Все, чего я прошу, — это обращаться с ней мягко, ей в прошлом причиняли много боли и много запугивали.

Она заварила еще один чайник и, пока занималась чаем, поглядывала на Майкла. Он сидел, глубоко задумавшись, вероятно, еще в бОльшем удивлении, чем с утра, когда пришел сюда.

Вчера вечером она бы сорвалась, предупредила бы, что, если он еще раз дотронется до Адель, ему придется иметь дело с ней. Но утром до нее дошло, что такая линия поведения была бы неправильной. Она не хотела отпугнуть его, и в любом случае чутье подсказало ей, что ее внучка, вероятно, слишком сильно отреагировала на обычную попытку потрогать ее. Он был чувствительным и очень интеллигентным молодым человеком, и если кто-то и сможет добраться до сердца Адель и вылечить ее душевную рану, то это будет именно он.

— Так что это за слухи по поводу того, что ты собираешься вступить в ВВС? — спросила она весело, ставя чайник на стол.

Глава четырнадцатая

— Не делай этого, это ужасно! — воскликнула Адель, схватив Майкла за руку, в которой он держал травинку. Они лежали под весенним солнцем на Галечном мысе рядом с Истборном. Когда она на минутку задремала, Майкл провел травинкой по ее ноздре.

— Ну тогда проснись, — сказал он, широко улыбаясь. — Я хочу поговорить.

Была Пасха, прошло около трех месяцев с их размолвки в январе, Майкл отпросился на ночь через несколько дней после этого и приехал к Адель, чтобы уладить ситуацию. Она была вся в слезах и извинялась, говоря, что не знает, почему была такой странной с ним в тот день. Майкл повел ее ужинать и, как только она снова расслабилась, убедил ее рассказать о матери и о ее детстве в Лондоне.

Рассказ о том, что она пережила, был шоком для него, и конечно, он огорчился, поняв, что она не до конца ему доверяла, если утаивала такие важные события своей жизни. Но когда она излила всю боль и грусть своего прошлого, он увидел, что ей стало легче, и это объяснило многие вещи, которые приводили его в недоумение в прошлом.

Майклу не хотелось расставаться с Адель в тот вечер, потому что она очень разволновалась, и он даже не мог сказать, когда увидится с ней снова. Он написал ей, вернувшись в лагерь, рассказывая, как сильно он ее любит и как он счастлив, что между ними больше нет тайн. Когда он позвонил ей через несколько дней, она снова была такой же веселой и энергичной, как и прежде, и сказала ему, чтобы он не беспокоился из-за нее, что у нее все в порядке и что ей жаль, что она под Новый год была в таком ужасном и странном настроении. Они не смогли увидеться до этого дня, но разговаривали по телефону как ни в чем не бывало.

— Так о чем ты хочешь поговорить? — спросила она, переворачиваясь со спины на живот и опираясь на локти. — О, я знаю, о том, как тебе идет форма и какой ты в ней красивый.

Майкл рассмеялся.

— Нет, это я уже знаю, и еще я знаю, что буду лучшим пилотом в мире.

— Ну тогда больше почти не о чем разговаривать, — сказала она. — Если ты только не хочешь послушать о суднах, графиках температуры или о пациентах в моей палате.

Майкл проводил у матери все пасхальные каникулы, якобы зубря и готовясь к выпускным экзаменам, которые ждали его в Оксфорде через несколько дней. Адель удалось получить три выходных дня, чтобы провести их с ним, но завтра она собиралась начать работу в отделении гинекологии.

Им повезло с погодой, было необычно тепло и солнечно для апреля, и Майкл, которого только что приняли в ВВС, был очень возбужден и почти ни о чем больше не мог говорить.

— Я думал, ты мне расскажешь больше про «Пихты», — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. — По-моему, там случилось что-то очень ужасное, раз ты оттуда прошла пешком до самого Рая.

Больше всего Майкла расстраивало, когда они перезванивались или переписывались, ее нежелание обсуждать серьезные вещи. Они рассказывали друг другу, что происходит с ними каждый день, обсуждали работу, друзей, кое-какие сплетни. Майклу же хотелось знать больше подробностей из детства Адель, и, размышляя о том, что она уже успела ему рассказать, он понял, что она не сказала практически ничего о том месте, которое называла «Пихтами» и откуда сбежала. Это явно было ужасное место, иначе бы у нее не было необходимости сбегать оттуда в поисках совершенно незнакомого ей человека. Майкл подумал, что большинство людей пытались бы объяснить, чем это место было так ужасно. Разумеется, за исключением случая, если бы то, что произошло с ними там, было настолько отвратительно, что они были бы не в состоянии говорить об этом.

Ему на ум снова и снова приходили загадочные замечания миссис Харрис по поводу прошлого Адель в тот раз, когда она велела ему прийти поговорить. Он в полной уверенности ожидал, что получит взбучку и что ему запретят встречаться с Адель. Потому что именно так поступило бы большинство родителей или опекунов девушки, если бы они подозревали, что молодой человек к ней подбирается, имея не совсем честные намерения.

И все же миссис Харрис была спокойной и ни в чем его не обвиняла. Она только пыталась выудить у него, что Адель рассказала ему о своем прошлом.

Когда Адель в конце концов призналась, что ее мать поместили в клинику для умалишенных, Майкл подумал, что это и есть та ее тайна, из-за которой она испытывает чувство вины. И только значительно позже он начал сомневаться в этом. Почему она должна была бояться раскрыть это? У него такая же сумасшедшая мать, поэтому он вряд ли был бы от этого в ужасе. Должно было быть что-то еще, и он преисполнился решимости узнать это.

Майклу не очень хотелось проводить все пасхальные каникулы с матерью — оставаться с ней больше чем на пару дней всегда было мукой. Но он не смог договориться, что приедет только на те три дня, когда Адель была свободна, и ему пришлось, сжав зубы, водить мать по магазинам и по старым подругам в надежде, что, когда он начнет уходить из дома один, она не поднимет скандал. К счастью, она ничего не заподозрила, когда он якобы поехал в Брайтон за какой-то особенной книгой, потом обедал с другом из Оксфорда, который жил неподалеку, и когда сегодня придумал отговорку, что хочет погулять по холмам. Может быть, ей точно так же было скучно в его обществе, как и ему с ней. Он надеялся, что никто не доложит ей, что его видели с Адель, потому что в противном случае приступ ярости был бы гарантирован.

Радость от встречи с Адель и возбужденное состояние оттого, что его недавно приняли в ВВС, означали, что он еще не готов к тому, чтобы мягко расспросить ее про «Пихты». Последние два дня он мучил ее разговорами о полетах и, разумеется, о серьезной возможности войны, а также о том, что она могла означать для них. Адель могли перевести в военный госпиталь или даже в гражданский госпиталь в Лондон, а у него не было ни малейшего представления о том, где он мог бы базироваться. Но оставалось мало времени, и после сегодняшнего дня у него вряд ли получилось бы встретиться с ней до конца июня или июля.

— Ну же! Расскажи мне об этом, — подталкивал он ее.

— Ты вряд ли захочешь слушать об этом месте, — сказала она небрежным тоном. — Это неинтересно, и я была там недолго.

— Это интересно, потому что ты оттуда сбежала, — настаивал он. — Почему ты это сделала?

— Я тебе уже говорила. Я хотела узнать, есть ли у меня бабушка и дедушка. Мне просто потребовалось больше времени, чтобы добраться туда, чем я представляла себе. Ну а теперь поцелуй меня и скажи, что ты меня любишь.

Она легла на спину и протянула к нему руки. Майкл посмотрел на нее и улыбнулся, потому что она была такая красивая. Розовые от солнца щеки, развевающиеся от ветра волосы и глаза почти янтарного цвета. Сегодня большинство девушек, казалось, сходили с ума от искусственной красоты, насаждаемой Голливудом. Они завивали волосы, выщипывали брови, чтобы придать лицу постоянно удивленный вид, и часто красились так сильно, что выглядели старше своих лет. Но Адель носила волосы распущенными, когда была не на дежурстве, и они так развевались и сияли, что хотелось их потрогать. Она не пудрила нос, не пыталась изменить своих форм ношением корсетов. Она была такой же естественной и изящной, как лебедь. И он знал, что будет любить ее до самой смерти.

— Ты меня любишь? — спросил он, наклонившись и приближая к ней лицо.

— Конечно, — прощебетала она, и ее длинные ресницы затрепетали.

— Тогда скажи это.

— Я люблю тебя, Майкл, — сказала она мягко и слегка застенчиво.

— Насколько ты мне доверяешь?

Она нахмурилась.

— Клянусь жизнью. Этого достаточно?

— Тогда ты наверняка можешь мне рассказать, что случилось в «Пихтах», правда?

— Ничего не случилось, мне просто там не нравилось.

— Ты мне лжешь, — сказал он твердо. — А сейчас расскажи правду. Если не расскажешь, это будет стоять между нами всю нашу жизнь.

Он по глазам видел, что происходит у нее в голове. Взгляд, сказавший, что она хочет раскрыть тайну, но не решается. Потом глаза слегка сузились, будто она пыталась придумать что-нибудь достоверное, чтобы всучить ему вместо правды.

— Я припомнил все, что произошло в тот день в январе на болотах, — сказал он. — И пытался понять, что же такое произошло, что вдруг тебя так расстроило. И потом я вспомнил. Я дотронулся до твоей груди.

В ее глазах возник страх, и он сразу понял, что мучившие его по ночам предположения оказались правильными. Днем он мог отмахнуться от них — в конце концов, она была медсестра и могла говорить о функциях человеческого тела без смущения, она не нервничала и не смущалась. И все же она всегда останавливала его, когда поцелуи становились слишком страстными. Она не прижималась к нему всем телом, как это делали другие девушки, с которыми он встречался.

— Это заставило тебя вспомнить мужчину, который обидел тебя в «Пихтах», не так ли? — спросил он и почувствовал, как у него на глаза наворачиваются слезы, потому что мысль об этом была для него невыносима.

— Да, — выдохнула она. — Но не спрашивай меня больше об этом.

Майкл лег рядом с ней и притянул ее в свои объятия, устроив ее голову у себя на плече.

— Я не прошу тебя ни о чем больше, — сказал он мягко. — Ты просто расскажи мне, что случилось.

— Я не могу, — сказала она и затряслась в его руках от плача.

— Я хочу жениться на тебе, Адель. И хочу, чтобы мы были вместе навсегда и чтобы у нас были дети. Как же мы сможем это сделать, если между нами постоянно будет стоять призрак прошлого?

Он подождал несколько секунд, прежде чем продолжить.

— Твоя бабушка знает, правда? Ты, вероятно, рассказала ей, когда пришла? Она тогда была для тебя чужим человеком. А я тебе не чужой, мы знакомы с тобой уже пять лет. Ты не просто моя любимая, ты еще и лучший друг.

— Это был директор приюта, — вдруг выпалила она, закрывая лицо руками. — Я думала, что он замечательный, потому что он уделял мне внимание. Никто никогда до этого мной не интересовался.

И, едва начав, она быстро выложила все сразу, не отнимая рук от лица. Майкл не прервал ее ни разу, она просто рассказывала и рассказывала. Закончив, она долго рыдала у него на груди.

Майкл был в сильном шоке. Он не мог представить, как человек может сделать такое с подопечным ему ребенком. Но это объяснило многие черточки характера Адель. Когда он познакомился с ней, он с любопытством отметил, что у нее не было друзей, хотя она была милой девочкой. Он также считал ее зрелой не по годам, тем не менее она при этом не подпускала к себе близко.

Оглядываясь назад, Майкл убеждался, что полюбил ее с самого начала, потому что всегда думал о ней, но дальше дружбы отношения не зашли из-за такого ее поведения, его небольшого опыта с девушками и, конечно, обстоятельств. И все же ему сейчас было стыдно, что он поехал в Европу, потом в Оксфорд, беспечно наслаждаясь жизнью, летал на самолетах, пил с друзьями и даже встречался с другими девушками, пока она носила в себе эту тайну, Он позволил ей заниматься его матерью, что не только добавило к ее печальному опыту дурного обращения с ней, но и не позволяло ей получать удовольствие от жизни и вообще жить своей жизнью. А сейчас, ведя себя как психотерапевт-дилетант, он, вероятно, причинил ей еще больше боли.

— Я сделал только хуже? — прошептал он, чувствуя себя совершенно беспомощным от ее совсем расстроенного вида.

Она икнула между рыданиями.

— Я думала, что уже похоронила это. Я старалась не вспоминать об этом.

— И все вернулось, когда я дотронулся до тебя? — с дрожью в голосе произнес он. По его щекам тоже бежали слезы. — Мне так жаль, дорогая.

— Не нужно извиняться, — сказала она тихо. — Ты не мог этого знать. И я тоже не знала. Меня застало это врасплох, и я не знала, что с этим делать.

Она села, высморкалась и вытерла глаза. Потом повернулась к нему и попыталась улыбнуться.

— Держу пари, ты уже пожалел, что замучил меня, чтобы я рассказала.

— Да. Нет, я действительно не знаю, — сказал он грустно. — Полагаю, будет лучше, если между нами не будет тайн, но я теперь буду бояться снова до тебя дотронуться.

— Ты не должен бояться, — сказала она, взяв его руку в свою и целуя его пальцы. — Сейчас все по-другому, в тот раз это просто застало меня врасплох. Сейчас, когда я рассказала, все прошло.


Они сидели, держась за руки. День был такой ясный, что можно было рассмотреть поля на много миль вокруг. Они слышали, как под утесом прямо под ними разбивается море о скалы, слышали трепет крыльев чаек и их крики над головой. Солнце грело их головы, ветерок мягко ласкал лица, они сидели молча, и Майкл ощутил, что Адель была рада, что наконец смогла все рассказать.

— Ты чудо, Майкл, — сказала она вдруг, погладив его по щеке. — Такой терпеливый, такой понимающий. Если бы я знала, что мне будет так хорошо, когда я все выскажу, я бы сделала это давным-давно.

Майкл был очень тронут.

— Всему приходит свое время. Возможно, я не понял бы, если бы ты рассказала мне раньше. Любовь к тебе позволила мне многое лучше понять, и даже моих родителей.

Адель кивнула.

— И я теперь гораздо лучше понимаю, почему мои дедушка с бабушкой бросили все и переехали жить на болота. Я столько смотрела на красивые вещи в бабушкином доме и представляла себе, на что был похож их старый дом в Танбридж-Уэлсе. Я даже злилась, что она там больше не живет. Но сейчас я так не чувствую, я просто смотрю на нее, и что-то мне говорит, что у них с Фрэнком была такая любовь, о которой мечтал бы каждый из нас.

— В этом как раз и беда с моими родителями, — задумчиво сказал Майкл. — Не думаю, чтобы они когда-нибудь вообще любили друг друга. Мама была красивая, и ею все восхищались, а отец был богатый, амбициозный и практичный. Они поженились, потому что все остальные считали, что из них выйдет прекрасная пара. Я предполагаю, что они всю жизнь считали, что их ничто не связывает.

Вчера он рассказал Адель, что между его родителями ничего не было решено. Никто из них не хотел уступать. Когда Эмили достала доказательства того, что у Майлса есть любовница, вместо того чтобы дать ему развод, она настояла, чтобы он каждый второй выходной приезжал в Винчелси, и тогда она могла притворяться перед подругами, что у них нормальный брак.

Майлс подыгрывал ей, боясь, что Эмили устроит скандал, который поставит под угрозу его карьеру юриста. Майкл был от них в отчаянии и уже устал постоянно изображать нейтралитет.

Адель знала: когда Бэйли узнают, что они с Майклом не только видятся, но и планируют совместное будущее, они будут возмущены. Его родители, по меньшей мере, сходились на мысли, что она недостаточно хороша для их сына. Но Майкл, похоже, не беспокоился на этот счет.

— Ты серьезно говорил о том, что хочешь жениться на мне? — спросила она.

— Конечно, — сказал он, удивившись, что она еще в этом сомневается. — Но нам придется подождать, пока ты не закончишь учебу.

— И отложишь немного денег, — рассмеялась она.

— Но мы можем обручиться, — сказал он с готовностью. — Этим летом, когда тебе исполнится девятнадцать лет.

Адель поднялась на ноги и широко раскинула руки от радости. Они были лишь в двадцати или тридцати ярдах от края утеса на Галечном мысе. Ярко-голубое безоблачное небо, море, белые утесы и темно-зеленая трава были такими красивыми, что у нее перехватило дыхание.

— Хочется кричать от счастья, — сказала она.

— Не делай так, — нервно сказал Майкл, потому что заметил несколько бродяг, идущих в их направлении. — Они могут подумать, что ты собираешься спрыгнуть с утеса.

— Если бы я спрыгнула, я бы полетела, — засмеялась она и, захлопав руками, побежала с криками по траве прочь от вершины утеса.

Тогда Майкл тоже начал смеяться, ему было легко оттого, что он узнал правду, он был счастлив оттого, что его ждали последние дни в Оксфорде и что скоро он будет зарабатывать себе на жизнь, летая на самолетах. Он подождал, пока бродяги подошли совсем близко, потом поднялся, широко взмахнул руками и побежал во весь опор к Адель. Он надеялся, что бродяги подумают, что встретили пару сбежавших умалишенных.


Это случилось через два месяца, в июне. Хонор помыла и вытерла посуду после чая и включила приемник, чтобы послушать шестичасовые новости. Этот приемник на батарейках принес ей Майкл несколько недель назад. Он сказал, что один его знакомый из Оксфорда собирался его выбрасывать, хотя она этому не поверила, у него был слишком новый вид. Но откуда бы он ни появился, он ей очень понравился. Вечера пролетали быстро за радиоспектаклями и комедийными передачами.

Она села в кресло и взяла в руки вязанье. Она подумала, что Майкл, вероятно, прав, предлагая ей провести электричество. Масляные лампы и свечи — это, конечно, хорошо, но ее зрение было уже не таким острым, и света было недостаточно, чтобы читать.

Новости были, как обычно в эти дни, мрачными. Рассказывали больше о том, как немцы вступили в Австрию и всех австрийских евреев за две недели предупредили об увольнении. Только на прошлой неделе они с Адель ходили вместе в кино и видели в «Пэйс-Ньюс» Адольфа Гитлера. Хонор, конечно, знала его по фотографиям в газетах, но когда она увидела его живьем на экране, до нее дошло, насколько реальную угрозу он представляет. Его снимали на каком-то собрании, он выкрикивал слова, вращая глазами и размахивая руками, как сумасшедший. Она никак не могла понять, почему люди хотят следовать за этим маленьким отвратительным человечком, и ей казалось, что ему так нелепо все отдавали честь! Если бы она была в Германии, ей захотелось бы поприветствовать его очень грубым жестом.

Когда они пришли домой, Адель рассмешила ее: прилепив себе под нос немного черной шерсти, она вышагивала по гостиной, подражая Гитлеру. И все-таки, как бы они ни смеялись над этим человеком и как бы правительство ни уверяло, что Англия не будет втянута еще в одну войну с Германией, Хонор не была в этом уверена.

Завершающие новости были чуть веселее. В Риджент-парк открыли новый зоопарк, и сказали, что это самый большой и самый красивый зоопарк в мире. Она подумала, что ей бы хотелось поехать и посмотреть его. Может быть, они с Адель позже этим летом смогут поехать туда на поезде.

Стук во входную дверь застал ее врасплох. По вечерам к ней заходили крайне редко.

— Кто же это может быть? — пробормотала она себе под нос, раздраженная, что ее побеспокоили, когда она только устроилась поудобнее.

Хонор открыла дверь и увидела на пороге женщину. Она выглядела настоящей красоткой — в ярко-синем облегающем платье, с красной помадой на губах, со светлыми волосами, в туфлях на очень высоких каблуках, без чулок и без шляпы.

— Да? — спросила Хонор, удивляясь, как в таком наряде можно гулять по сельской местности.

Женщина самодовольно хмыкнула ей в лицо, и Хонор поняла, что в ее облике есть что-то странно знакомое.

— Я вас знаю? — спросила она.

— Предполагаю, что да, — ответила женщина. — Собственно говоря, я твоя дочь!

Хонор в ужасе отшатнулась. И все же она знала, что это правда, потому что единственным человеком на свете, у которого были такие невероятно голубые глаза, была Роуз.

— Ч-ч-что ты здесь д-д-делаешь? — пробормотала она, почувствовав некоторую слабость.

— Я пришла навестить тебя, мама, — сказала Роуз, саркастически подчеркнув последнее слово.

— Я не хочу тебя видеть, — сказала быстро Хонор, пытаясь взять себя в руки. — Ты потеряла все права на посещение моего дома в тот день, когда украла мои вещи и исчезла!

— Я подумала, что ты, возможно, смягчилась, потому что взяла к себе Адель, — сказала Роуз и вошла в дом, закрыв за собой дверь прежде, чем Хонор смогла остановить ее. — Где она?

Хонор никогда серьезно не рассчитывала, что Роуз однажды может прийти сюда, и сейчас она вдруг испугалась. Роуз, которая двадцать лет назад покинула дом, возможно, была вызывающей, бесчувственной и бессердечной, но она разговаривала мягко и была прилично воспитанной. У этой Роуз был грубый голос и грубые манеры, и первый раз в своей жизни Хонор оробела.

— Она работает, — сказала она, бросив на дочь такой взгляд, от которого та когда-то могла дрогнуть. — И я не смягчилась в отношении тебя. Я не знаю, как у тебя хватило наглости прийти сюда после стольких лет.

Роуз просто хмыкнула, открыла свою сумочку и достала пачку сигарет.

— А здесь все как было, — сказала она, закуривая сигарету и задумчиво обводя взглядом комнату. — И ты, и коттедж, и мебель. Время словно остановилось на двадцать лет. Я думала, ты будешь совсем старой и морщинистой, но ты не так уж плохо выглядишь.

Хонор была ошеломлена ее наглостью.

— Убирайся, — сказала она. — Давай, иди отсюда. Я не хочу тебя здесь видеть.

— Я пойду, когда буду готова, — сказала Роуз, томно выдыхая дым от сигареты. — У меня есть полное право прийти и спросить про мою дочь.

— У тебя нет такого права, — возразила Хонор. Она не привыкла кого-то бояться и не знала, что с этим делать. Даже когда отчаявшиеся безработные мужчины подходили к двери, выпрашивая шесть, она никогда не теряла хладнокровия. Она чувствовала, что приход Роуз может обернуться бедой, потому что если бы ее целью было просто увидеть Адель, она бы скорее пустила в ход обаяние, чем угрозы.

Она предположила, что большинство людей посчитало бы Роуз все еще привлекательной, учитывая, что ей было тридцать семь лет. Она была намного тяжелее, чем в семнадцать лет, но у нее все еще была хорошая фигура и очень красивые глаза. Но она выглядела такой грубой и бесстыдной, у ее кожи был сероватый оттенок, и даже ее светлые волосы потеряли свой шелковистый блеск.

— Ты лишилась всех прав на Адель, когда тебя положили в клинику, — твердо сказала Хонор. Она не собиралась дать себя запугать. — Если бы я только знала, что ты плохо обращалась с ней, я бы пришла и забрала ее. Так что можешь не думать, что ты просто так снова вернешься в ее жизнь и перечеркнешь все добро, которое я сделала.

— Кто сказал, что я собираюсь возвращаться в ее жизнь? Я просто хочу про нее знать, — выпалила в ответ Роуз.

— Ты сбежала из клиники. Куда ты пошла? — спросила Хонор.

Роуз оседлала подлокотник кушетки и скрестила ноги, потом попыталась смахнуть пепел с сигареты на печку, но промахнулась.

— Обратно в Лондон, куда же еще? — сказала она.

Хонор выхватила сигарету из ее пальцев и бросила ее в печку.

— Чем ты жила?

— То тем, то тем, — сказала уклончиво Роуз. — Перебивалась.

Хонор ощетинилась. Было очень похоже на то, что она продавала себя на улицах, и, глядя на нее, вполне можно было себе это представить.

— А твой муж, Джим Талбот? Где он?

Роуз пожала плечами.

— Почем мне знать? Он свалил, когда меня забрали. Ну а теперь расскажи мне про Адель. У тебя есть ее фотография?

— Фотографии у меня нет, — отрезала Хонор. — Она учится на медсестру. Она счастлива. Поэтому иди, куда шла, и не возвращайся.

— У нее кто-то есть? — спросила Роуз так спокойно, будто не слышала, что сказала Хонор.

— Да, у нее есть молодой человек, — сказала чопорно Хонор. — Это очень приятный молодой человек. И я не собираюсь говорить тебе, где она работает, так что не трудись спрашивать. Последнее, чего она бы хотела, — это твое появление здесь.

— Откуда тебе знать? — фыркнула Роуз. — Держу пари, ты давила на нее, как когда-то на меня. Знаешь, девочки ведь этого не любят.

— Я не давила на тебя, — голос у Хонор возмущенно поднялся.

— Давила. Мне приходилось есть то, что ты говорила, делать то, что ты говорила, ходить туда, куда ты говорила. У меня никогда не было права выбора. Ты вытащила меня из чудесной школы и дома в это место! — У Роуз опасно блеснули глаза. — «Мы будем жить в деревне, и это будет таким большим приключением», — сказала она, передразнивая жеманничавшую Хонор. — В деревне! Это чертово болото, где дует ветер и на мили вокруг нет ни души. Приключение! Это было адом. Что ты была за мать?

— Тебе же так нравилось, когда мы приезжали на каникулы, — обороняясь, сказала Хонор. — Может быть, не все получилось так, как мы с твоим отцом надеялись, но когда мы потеряли лавку, у нас просто не было другого выбора.

— Конечно был, ведь мы могли жить с бабушкой, — возразила Роуз и фыркнула, будто заработала пару очков. — Ты помнишь, мне тогда было одиннадцать, я уже не была младенцем. Я все слышала, все видела и понимала, что происходит. Может быть, вы с отцом были счастливы без всех ваших родственников и друзей вокруг вас, но я не была счастлива. Почему отец не ходил на работу, как все нормальные люди?

— Ты действительно считаешь, что вправе критиковать отца за его действия после того, как ты обращалась с Адель? — спросила Хонор. — Ей было двенадцать лет, когда погибла ее сестра, и ты обвиняла в этом ее. Потом ты пыталась убить ее. Когда она объявилась у моей двери, она была так больна, что я подумала, что она умирает. Я думала, что у нее останутся шрамы на всю жизнь после того, через что она прошла. Это сделала с ней ты, а ведь я с момента твоего рождения давала тебе только любовь. — Хонор прервалась, чтобы перевести дыхание. — Я знаю, во что ты играешь, Роуз. Ты пытаешься объяснить твое умышленное пренебрежение родительскими обязанностями перед Адель каким-то образом моей виной и думаешь, что я что-то тебе должна. Но у тебя ничего не выйдет. Ты была маленькой эгоистичной тварью, обокравшей своих родителей и сбежавшей с любовником. Мне пришлось слышать, как твой отец звал тебя, умирая, и я никогда не прощу тебе этого.

— Когда он умер?

— В январе 1921 года, — выпалила Хонор. — Он снова начал приходить в себя после того, как ты сбежала, и иногда я об этом жалела, потому что иначе он так бы и не понял, что тебя больше нет. Война подорвала его дух, но ты разбила ему сердце.

И только тогда Роуз потеряла свою вызывающую и нахальную манеру.

— Когда я ушла, я рассчитывала прислать вам деньги, — сказала она. — Но все получилось не так, как я планировала. Ты не знаешь, через что я прошла.

— Конечно, знаю, — сказала Хонор. — Ты сбежала с богатым человеком и думала, что он женится на тебе. Но он удрал, как только узнал, что ты ждешь ребенка. Ты вышла замуж за Джима Талбота, чтобы не оказаться в работном доме. Потом Адель все свое детство расплачивалась за твои ошибки.

По выражению лица Роуз она поняла, что права.

— Ты можешь делать со своей жизнью все, что хочешь, — сказала Хонор. — Но есть один недостаток. Приходится иметь дело с последствиями. И ты не можешь винить за это других.

— Просто скажи мне, как живет Адель, и я уйду, — мрачно сказала Роуз. — Это все, что я хочу, ничего больше. Она хорошо училась в школе?

— Да, хорошо, она умная девочка, такая, какой была и ты, — сурово сказала Хонор. — Было тяжело, когда она окончила школу, нелегко было найти работу, но она получила должность экономки, а сейчас она уже год учится на медсестру. Ей это нравится, она прирожденная медсестра.

— А как она сейчас выглядит?

— Она высокая, около пяти футов шести дюймов, у нее светло-каштановые волосы, и она прелестна, — с гордостью сказала Хонор. — Не такая красавица, какой была ты, но она нравится людям, она добрая, трудолюбивая, счастливая девушка. И если ты наконец хочешь сделать что-то для нее, оставайся в стороне.

К ее удивлению, Роуз не ответила очередной дерзостью.

— Я уже ухожу, — сказала она, поднимаясь. — Извини, если я тебя расстроила.

Хонор кивнула и открыла дверь. Она не решалась заговорить, даже не хотела спросить, как Роуз собирается вернуться в Лондон.

Роуз ушла, не сказав больше ни слова, цокая по камням своими высокими каблуками. Хонор, закрыв входную дверь, подошла к задней двери. Через кусты она увидела, как дочь спускается по дороге, Она на мгновение наклонилась, зажигая сигарету, потом пошла дальше. Только когда Роуз дошла до конца дороги и свернула на главную, Хонор снова спокойно задышала.

Она почувствовала слабость и дрожь в ногах, ее бросило в пот, и застучало сердце. Закрыв и заперев заднюю дверь на засов, она расплакалась. Она никогда не чувствовала себя такой ужасно одинокой и такой напуганной.

Глава пятнадцатая

В конце дороги у реки был припаркован черный «форд». Джонни Гэллоуэй опирался рукой на открытое окно. Роуз подошла к машине и села на сиденье рядом с водительским.

— Видела ее? — спросил Джонни.

— Я видела мою мать, — мрачно ответила она. — Но не Адель. Она на работе.

Джонни Гэллоуэй был темной личностью из Южного Лондона. Он был похож на хорька, маленький и крепкий, с прилизанными назад маслом черными волосами и слабостью к кричащим костюмам в клетку. У него, кроме того, была цепкость хорька, он держался за Роуз и угождал любому ее капризу.

Они встретились месяца три назад в «Винограднике», в пабе в Сохо рядом с рестораном, где Роуз работала официанткой. Она знала, что Джонни был негодяем, но такими были почти все мужчины, посещавшие «Виноградник». Он был к тому же неграмотный, но достаточно сообразительный, чтобы скрывать свою криминальную деятельность за личиной кое-какого легального бизнеса в Ротерхите. В первый вечер их знакомства он усердно угощал ее выпивкой до самого закрытия, рассказывая ей, какая она красивая, а потом заплатил за ее такси домой, не настаивая, что поедет с ней. В списке Роуз он стал на первое место.

Роуз всегда без угрызений совести ложилась в постель с мужчиной, если он при этом открывал свой кошелек. Но она поняла буквально после первых двух бокалов, что Джонни отличался от большинства мужчин. Он был из тех, кто щедр и внимателен во время охоты, поэтому Роуз поступила с ним не так, как с другими. Она договорилась с ним о свидании, а потом придержала его. Она страстно целовалась с ним, а потом сказала, что не зайдет дальше, пока не будет в нем уверена. Иногда на свиданиях она почти все время молчала, иногда сверкала как бриллиант.

Она знала, что интригует его: другие мужчины отмечали в ней пленительное сочетание леди и шлюхи, плюс красивый голос, хорошие манеры и чувственность. Но для Джонни она добавила еще одну черту в свой характер: хорошей женщины, с которой несправедливо обошлась жизнь.

Обмолвившись, что муж сдал ее в больницу для умалишенных, чтобы прибрать к рукам ее деньги, она вызвала симпатии Джонни. Когда Роуз со смехом рассказывала о своем последующем побеге, она изображала себя хитрой и смелой. Джонни пришел к выводу, что ее пьянство вызвано горем оттого, что одна ее дочь умерла, а другую передали под опеку ее матери, и ей было удобно, что он так считает.

Она не подозревала, однако, что у Джонни было мягкое сердце. Он вбил себе в голову, что если Роуз снова обретет Адель, то вся горечь прошлого будет забыта. Она привела все возможные доводы против, включая то, что ее мать наверняка наговорила Адель массу лжи, чтобы заставить ее ненавидеть Роуз. Но Джонни настаивал, что, если она просто вдруг появится на пороге, не предупреждая заранее, Адель сама увидит, как была не права ее бабушка.

Роуз оказалась в злополучной ситуации. Она еще боялась встречи с матерью, и ей совершенно не хотелось видеться с Адель, разве что из обыкновенного любопытства посмотреть, какой она стала. Но она знала, что если не сделает того, что предлагает Джонни, то он посчитает это странным и, вероятно, будет даже подозревать, что она лгала ему. Она не хотела его потерять, он покупая ей красивые подарки, и ей с ним было хорошо. Поэтому сегодня утром, когда он предложил ей подвезти ее до Рая, она не смогла отступить.

Как только она дойдет до коттеджа, она, разумеется, повернет и скажет Джонни, что в доме никого не было, но по какой-то причине, которой Роуз еще не понимала, она чувствовала, что обязана пройти через это. Было ли это обычным любопытством или просто слабой надеждой, что ее мать будет вне себя от радости при виде ее, она сказать не могла.

— Как тебя встретила мать? — спросил Джонни, прикуривая две сигареты и протягивая ей одну.

— Она вела себя совсем как скотина, — отрезала Роуз, глубоко затягиваясь, потому что все еще дрожала от этого испытания. — Она всегда была зла, как ведьма, что отец оставил деньги мне, а не ей. Я не думаю, чтобы она взаправду поверила, что Джим с ними скрылся после того, как сдал меня. А теперь она по злобе не пускает меня к Адель. По-моему, она забывает, что мне пришлось жить в трущобах и что я работала, как ломовая лошадь, чтобы посылать им деньги.

Джонни положил ей руку на плечо, и его худое лицо сочувственно сморщилось.

— Ну, не расстраивайся из-за этого, дорогая, — сказал он. — Ты по крайней мере попыталась. Когда твоя дочь придет домой и услышит, что ты была здесь, она будет довольна, как слон.

— А я думаю, старая карга ей даже не скажет, — уныло сказала Роуз. — Я знала, что глупо было сюда ехать. Я не должна была тебя слушать.

— Только не надо сразу сдаваться, — утешал он ее. — Ты застала ее врасплох. Моя старуха, бывало, мне все уши прожужжит, когда я возвращаюсь домой, обвиняя меня в любой чертовой ерунде, которая в их жизни шла наперекосяк, но стоило ей с этим пережить ночь, наутро она была сладкая как мед. Знаешь что, если мы останемся здесь на ночь, а потом ты вернешься утром, у нее будет время подумать обо всем. Ручаюсь, тогда все пройдет хорошо.

Роуз положила голову на плечо Джонни и выжала из себя слезы, потому что хотела, чтобы он пожалел ее за враждебный прием, который оказала ей мать. Она, безусловно, ожидала этого, и кроме всего прочего, это подтвердило ее давнишнее убеждение в том, что эта женщина совершенно не имеет сердца.

Но она не ожидала, что настолько смутится.

До того как она переступила порог, в ее памяти все уже давно умерло. Она хотела получить подтверждение того, что дом, в котором прошло ее детство, был лачугой, что девочка, которую она никогда не любила, не заслуживала любви и что ее жизнь была бы намного хуже, если бы она не сбежала из дому.

Но коттедж не был лачугой. Конечно, он был примитивным, безо всяких современных удобств, но он был чистый и сиял каким-то деревенским обаянием, на столе стояли цветы, в воздухе витал аромат полировки и мыла. От этого нахлынуло столько воспоминаний, которых она не хотела. И ее мать, вероятно, нашла в Адель что-то, за что ее можно было любить, иначе почему она ее так ревностно защищала?

— Ну-ну, — утешительно сказал Джонни. — Может, поедем в Гастингс и найдем гостиницу на ночь? Потом можно пойти на дамбу и весело провести время. Гастингс хорошее место, я туда часто ездил, когда был карманником.

Роуз не хотелось целый вечер изображать веселье в обществе Джонни, и она, безусловно, не хотела ложиться с ним в постель. Но если она будет настаивать на немедленном возвращении в Лондон, он будет разочарован и что-то заподозрит. Она посчитала, что будет лучше притвориться, что она взвешивает возможность вернуться завтра увидеть мать, хотя совершенно не собиралась этого делать.

Она шмыгнула носом и вытерла глаза платком.

— Я не знаю, хватит ли у меня смелости снова попытаться, — сказала она. — Но может быть, завтра я буду думать по-другому.

Лицо Джонни просияло.

— Вот и умница! Так что — к огням Гастингса?!

— А почему бы просто не поехать в Винчелси? — сказала она, указывая в направлении холма. — Я думаю, мы сможем найти комнату при пабе. Хотя нам придется назваться мистер и миссис Гэллоуэй!

Он просиял, и его маленькие черные глаза-пуговки почти исчезли в щелочках.

— Это будет для меня удовольствием, любимая, — сказал он.

Меньше чем через полчаса Роуз и Джонни сидели в баре маленькой гостиницы «Мост» — Джонни с пинтой пива, а Роуз с большой порцией диджестива[3] с ромом. Она на самом деле не знала, почему предложила остаться здесь на ночь, вероятно, это был легкий приступ ностальгии, потому что она часто сидела здесь на открытой площадке с отцом, когда была маленькая — он с пинтой пива, а она со стаканом лимонада. Но комната была роскошной, по ее меркам, все в розовом мебельном ситце и огромная мягкая кровать. И сейчас она отчаянно нуждалась в спиртном, тогда ей было бы легче изобразить радость оттого, что ляжет с Джонни в постель, поэтому она просто еще сильнее накрасилась, причесала волосы и направилась в бар.

— Только не разболтай в округе, что я местная, — предупредила она его шепотом, когда они сели за столик. — Я не хочу, чтобы до Адель дошли слухи, что я остановилась здесь с мужчиной.

— Хорошо, — сказал он, хотя был немного удивлен. — Но что, если кто-то тебя узнает?

— Это вряд ли, — сказала она. — Я была почти ребенком, когда уехала отсюда. Но если с нами вдруг кто-то заговорит, просто подыграй мне.

Но с ними никто не заговорил, даже толстая девушка, которая приковыляла забрать их грязные бокалы.

— Мы должны были поехать в Гастингс, — сказал Джонни после четвертой пинты. В пабе было тихо, как в церкви, старики сидели и молчали, и лишь временами раздавались то стук домино об стол, то странный кашель, то сдержанное приветствие кого-то входящего. Даже несколько собак, лежавших у ног хозяев, все это время не шелохнулись. — Мы могли там купить рыбы с жареной картошкой и пойти на дамбу. Я на это место сильно не рассчитывал.

Роуз и сама не сильно рассчитывала на этот паб, хотя он был причудливо мил, и все же, когда она была ребенком, считала Винчелси чудесным местом. Местечко состояло чуть ли не из одной улицы, паба и пары магазинов, но все старые дома и коттеджи были абсолютно разные, а сады очень красивые, и с любым встречным можно было поговорить.

Она вспомнила, как приходила сюда забрать письмо и как взволновала ее почта, заполненная товарами от пола до потолка, Здесь было очень темно, зато продавалось все — от пряжи для вязания, швабр и ведер до сладостей. Здесь можно было провести больше часа, просто разглядывая множество стеклянных банок для сладостей с их восхитительным содержимым, прежде чем решиться, на что потратить свой пенни.

Она много мечтала о том, что это ее магазин, что она взвешивает конфеты на больших медных весах и раскладывает их по маленьким бумажным кулечкам.

И еще ей всегда хотелось, чтобы они жили здесь. Чтобы можно было покачаться на садовых воротах и поболтать с приходящими людьми. Здесь у ее матери была подруга, к которой они иногда ходили в гости, и этот дом всегда напоминал ей о доме бабушки в Танбридж-Уэлсе. Роуз уже плохо его помнила, кроме того что там было большое пианино и чудесный сад. Интересно, подумала она, узнает ли она этот дом, если пройдет мимо?

Они вдвоем с Джонни слегка напились, и еще до того, как до Роуз это дошло, в пабе прозвонил колокольчик к закрытию. Когда они решили пойти наверх в свою комнату, Роуз решила притвориться, что выключилась, чтобы ей не пришлось заниматься сексом с Джонни.

К счастью, Джонни так возбудился в ту же секунду, как она забралась в постель, что кончил даже до соития. Немедленно после этого он заснул, и Роуз облегченно вздохнула.

Она была уставшей и пьяной, и хотя кровать была очень удобной, она не могла заснуть. Было слишком тихо, слышался только мягкий шелест занавесок, легко колебавшихся от ветерка, который шел через открытое окно, и все это живо напоминало ей о летних ночах, когда она была ребенком. Она вспомнила, как отец всегда на цыпочках заходил к ней в спальню, прежде чем они с матерью ложились в постель. Он плотнее укрывал ее одеялом, целовал в лоб и закрывал окно, если был ветер или дождь.

Роуз догадалась, что отец умер, когда в клинику принесли документы об опекунстве, поскольку в них значилась одна Хонор. Она тогда совсем никак не прореагировала, потому что вспоминала его только таким, каким видела в последний раз: патетичным инвалидом, который был совершенно беспомощен. Она просто была рада, что он перестал страдать.

Но сейчас, возможно, из-за воспоминаний, которые вызвало это место, и из-за сердитых слов, которые услышала от матери, она вдруг почувствовала угрызения совести. Она вспомнила, каким он был, когда они с матерью провожали его на вокзале во Францию. Он высунулся из окна вагона, улыбаясь им и посылая воздушные поцелуи. Он никогда не держал дистанцию, не был строгим, как отцы других девочек. Он всегда был таким приветливым, энергичным и любящим. Интеллигентным, добрым человеком, который хотел жить полной жизнью. «Мои две любимые девочки», — говаривал он, обнимая их. Было грустно, что он провел последние годы жизни, не зная, где она находится.


— Ну, чем будем сегодня заниматься? — сказал Джонни за завтраком на следующее утро.

Хозяйка накрыла столик в баре, через открытые окна лил солнечный свет. Джонни выглядел довольным собой — если бы у него был хвост, он бы вилял им. С утра, разумеется, было больше секса, и Роуз была слишком сонной, чтобы придумать отговорку. И все же, к ее собственному удивлению, она получила удовольствие, он отвлек ее от мыслей о прошлом, и перспектива провести с ним все выходные казалась более привлекательной, чем она ожидала.

— Не думаю, что можно что-то выиграть, вернувшись еще раз к матери, — сказала она, подбирая тостом с тарелки остатки желтка. — Я лучше попробую написать ей. Давай поедем в Гастингс, сегодня такой чудесный день, и мы должны им вовсю воспользоваться.

— Какая у меня хорошая девочка, — сказал Джонни с широкой улыбкой. — Я покажу тебе в тире, какой я ас.

— Я думаю, мне бы сначала хотелось чуть прогуляться, — задумчиво проговорила Роуз. — Знаешь, просто снова посмотреть на это место, увидеть, что изменилось.

— Ну, иди тогда сама, — сказал он. — Я останусь здесь, заплачу по счету и посижу на солнышке, подожду тебя. Или, может, ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Нет, я лучше одна, — сказала она. Ей очень нравилось в Джонни, что он всегда чувствовал, когда она хочет побыть одна. Он не настоял, что пойдет вместе с ней к ее матери, как сделали бы другие. Роуз часто думала, что если бы все мужчины понимали эту ее потребность, возможно, ее романы длились бы дольше.

Она словно перенеслась в прошлое, пройдясь по главной улице, Розы вокруг дверей коттеджей, коты, нежившиеся на солнышке на подоконниках, сочный красный цвет старой черепицы и распахнутые двери, подпертые чем-нибудь, чтобы проветрить дом, — все точно так же, как много лет назад, когда она была ребенком, Рай всегда казался оживленным местом, где полно людей, где сутолока и шум. Винчелси был его спальней, и даже сейчас, в субботнее утро, она встретила лишь несколько человек: пару женщин с корзинками, направлявшихся в магазин, и старика с палкой, дышавшего свежим воздухом. Она услышала радиоприемник из одного открытого окна и крики детей, игравших в саду, но тишина была такой, что было слышно даже пение птиц и жужжание насекомых.

Она мгновенно узнала тот дом, в который часто ходила с матерью, и выцветшее название Хэррингтон-хаус напомнило о другом, О леди, которая часто отдавала ее матери вещи своей дочери, из которых та выросла. Роуз вспомнила голубое вельветовое платье, которое она обожала. Но она жила на болотах, и у нее редко выпадала возможность надевать его.

Единственное, чем отличался сейчас этот городок, были машины. Она предположила, что здесь могло быть несколько машин, когда она была маленькой, но она не помнила их. Сейчас здесь частенько мелькали машины, и одной из них была блестящая черная машина как раз у входа в Хэррингтон-хаус.

И тогда она вспомнила, что леди звали миссис Уайтхауз. Она всегда в шутку называла ее миссис Красный Дом, во всяком случае в разговорах с матерью, из-за красного кирпича ее дома.

Перейдя улицу, она вернулась немного назад, чтобы купить еще сигарет на почте. Она была разочарована, увидев, что многое изменилось: здесь все еще было множество банок со сладостями и пряжа для вязания, но на полках было гораздо меньше товаров, чем прежде.

Она купила пачку сигарет и в память о старых временах открытку с видом Винчелси.

— Вы привезли с собой солнце, — сказала, улыбаясь, женщина за прилавком. — Говорят, еще пару дней будет так солнечно.

Женщина была примерно одного возраста с Роуз, толстая, с красным веселым лицом и черными волосами, аккуратно собранными сзади. У нее не было сассекского акцента, поэтому Роуз была абсолютно уверена, что не ходила с ней в одну школу.

— Я сюда часто приходила, когда была маленькой, — созналась Роуз. — Здесь все как и прежде.

— Здесь почти ничего не происходит, — ответила женщина с легкой гримасой, словно была обижена на этот городок. — Мы с муженьком купили этот магазин вот уже десять лет назад, и держу пари, я могла бы вспомнить все до последнего, что происходило это время. — Она весело рассмеялась. — Но вам бы это наскучило, потому что все происшествия здесь — это рождение, свадьба или смерть.

Роуз захотелось задержаться и послушать про людей, с которыми она когда-то была знакома.

— Здесь жила леди по имени миссис Уайтхауз, в Хэрригтон-хаус. Она еще жива? — спросила она.

— Нет, они с мужем умерли некоторое время назад, — ответила хозяйка магазина. — Здесь сейчас живет их дочь.

Роуз поняла, что это, должно быть, та, которой когда-то принадлежало голубое вельветовое платье, и это заинтриговало ее.

— Как она сейчас выглядит? — спросила она. — Я ее помню очень красивой и элегантной, но это было так давно.

— Она по-прежнему красивая и элегантная, — улыбнулась женщина. — Но немножко спятившая.

— В каком смысле? — не поняла Роуз.

Хозяйка магазина оперлась локтями о прилавок, явно обрадовавшись возможности поделиться сплетнями.

— Все знают, что она рассталась с мужем, но она притворяется, что у них все первоклассно. Он приезжает в их старый дом каждый второй выходной, я предполагаю, просто для приличия.

Роуз подумала, что если она поболтает с этой женщиной, то, возможно, ей удастся задать несколько вопросов про мать и про Адель.

— А зачем разведенной паре делать вид, что они все еще вместе? — спросила она.

— Ну, мистер Бэйли барристер, — пояснила женщина.

При упоминании этого имени у Роуз пробежал холодок по спине.

— Я предполагаю, он беспокоится, чтобы не было скандалов, — продолжала женщина. — Все важные люди такие, говорят.

— Как, вы сказали, его зовут? — спросила Роуз. Это наверняка не мог быть тот мистер Бэйли, которого она знала. И все же ее старый знакомый был юристом и однажды сказал, что у него есть родственники в Винчелси.

— Бэйли, Майлс Бэйли, — сказала женщина. Потом, вероятно увидев ужас на лице Роуз, она вспыхнула. — О Боже, мне мой муж всегда говорит, что я должна думать, прежде чем открыть рот. Вы его знаете?

— Нет, нет, я его не знаю, — поспешно сказала Роуз. — Я когда-то знала других Бэйли в этих местах. Но это вряд ли та же самая семья. Простите, я уже должна идти, меня ждут.

Выйдя из магазина на палящее солнце, Роуз вдруг почувствовала тошноту. Она кинулась через дорогу в паб и села снаружи на скамье в тени, открывая дрожащими руками сумочку в поисках сигареты.

Фамилия Бэйли была распространенной, но имя Майлс — нет. Это наверняка был он, хотя она знала, что он жил где-то в Гемпшире на момент, когда она встретила его. Когда он сказал, что у него есть родственники в Винчелси, она предположила, что это очень дальние родственники. А потом она предположила, что мужчина, намеревавшийся соблазнить молодую официантку, вряд ли сказал бы ей, что это его свекор со свекровью, если он даже не признался в том, что женат.

— А вот и ты! — Она подпрыгнула от звука голоса Джонни, стоявшего в дверях паба. — Хорошо прогулялась?

Она кивнула, не в состоянии говорить.

— Ты в порядке, девочка? — с тревогой спросил он, подходя ближе и вглядываясь в нее. — Ты белая как полотно!

— Меня чуть подташнивает, — сказала она. — Жареное на завтрак после всего, что я выпила вчера вечером, предполагаю. Ты не можешь принести мне стакан воды?

Глава шестнадцатая

Хонор улыбнулась сама себе, стоя у раковины в судомойне. Майкл и Адель были в саду и сидели на ковре под яблоней, и, как она догадалась по крошечной коробочке, которую он только что дал ей, в ней было обручальное кольцо.

В день девятнадцатилетия Адель снова появилось солнце, и это, казалось, было хорошим знаком. Похоже, с тех жарких дней в июне, когда здесь объявилась Роуз, дожди не прекращались. И у Хонор с того дня на душе все время было беспокойно, она в глубине души ожидала, что ее дочь появится снова.

Ей хотелось бы выяснить, зачем и как она приезжала. Наверное, машиной, потому что автобус уехал раньше, и на таких высоких каблуках вряд ли бы она шла пешком всю дорогу из Рая. Чего она на самом деле хотела? Прощения или чего-то другого?

Если прощения, то она, безусловно, не предприняла ни одной попытки получить его. Может быть, она просто проезжала со своим другом в машине и почувствовала, что должна зайти? Но какой разумный человек захочет зайти куда-нибудь, где, он точно знает, его не ждет радушный прием?

Поскольку Хонор не могла найти разумного объяснения приходу дочери, то не смогла рассказать об этом Адель. Но и забыть об этом визите она не могла, это будто язвочка во рту, которую постоянно невольно трогаешь языком.

И все-таки Роуз вряд ли серьезно намеревалась снова увидеться с дочерью, иначе она по меньшей мере послала бы ей сегодня поздравительную открытку.

И поскольку это было так, возможно, она имела право не рассказывать об этом.

Восторженный крик Адель прогнал прочь мрачные мысли Хонор, и она оглянулась на сидевшую в саду пару. Она подумала, что их вид мог бы быть сюжетом для прекрасной картины: Майкл стоял на коленях на ковре и выглядел таким мужественным в своей новой форме ВВС, а Адель была прекрасна, как майское утро, в своем ситцевом бело-розовом платье, ахавшая от восторга из-за кольца, которое он надевал ей на палец.

Хонор стерла со щек случайную слезу уголком передника. Обручальное кольцо, которое ей подарил Фрэнк, было сплетено из ромашек, потому что он знал, что должен спросить позволения у ее отца жениться на ней, прежде чем покупать настоящее. В тот день они играли в теннис и отослали компаньонку, и если бы потом выяснилось, что они лежали в высокой траве и целовались, то у них были бы серьезные неприятности.

Она с первого поцелуя страстно желала Фрэнка и только в силу обстоятельств все еще была девственницей в день их свадьбы. Хонор ощущала, что Адель и Майкл испытывают то же самое. Она словно чувствовала между ними искры, они все время соприкасались руками, и когда шли, их тела раскачивались в такт. Им сложно будет выдержать долгую помолвку, но поскольку угроза войны нарастала каждый день, было бы неразумно быстро пожениться.

— Бабушка! — позвала Адель. — Иди посмотри!

Хонор взглянула в маленькое зеркало и придала своему лицу выражение типа «Ну что там?».

— Я занята, — сказала она притворно сердито, выходя из задней двери.

— Чем бы ты ни была занята, это важнее, — восторженно щебетала Адель. — Майкл просил моей руки, и он купил мне кольцо.

Это было красивое кольцо — сапфир, окруженный крошечными бриллиантами, и Хонор поняла, что оно стоит огромных денег. Она порывалась сказать, что было бы умнее со стороны Майкла положить деньги в банк до того времени, когда они поженятся, но выражение на его лице остановило ее.

Он смотрел на ее внучку с такой нежностью и любовью, что Хонор не могла умалить его подарка.

— Оно очень красивое, — сказала она вместо того. — И я надеюсь, что вы будете вместе всегда счастливы, как сейчас.

— Так вы не возражаете? — обеспокоенно спросил Майкл. — Может быть, я сначала должен был спросить у вас, но я не знал как.

— Я просто счастлива, — сказала Хонор, и у нее чуть не закружилась голова от неожиданно захлестнувших ее эмоций. — Ты будешь отличным мужем для моей внучки. Я сама не выбрала бы никого лучше тебя.

Казалось, Майкл подумал обо всем, у него в машине была даже бутылка шампанского, упакованная в коробку со льдом, и набор настоящих бокалов для шампанского. Хонор бы догадалась, что он не одну неделю все это планировал, но не для того, чтобы блистать перед ними, а чтобы Адель по-настоящему почувствовала себя особенной.

Они выпили шампанское в саду, и у Адель слегка закружилась голова. Они праздно болтали про полеты Майкла и про работу Адель в больнице.

— Я не хочу омрачать твоего счастья, — сказала Хонор чуть позже. — Но когда ты собираешься сказать родителям, Майкл?

— Завтра, — сказал он твердо. — Отец приезжает на выходные с Ральфом и Дианой и их супругами и детьми. Лучшего момента и быть не может. Я собираюсь предложить им, чтобы в следующий раз, когда они все соберутся, мама пригласила и Адель, чтобы мы встретились официально.

Хонор кольнул страх, несмотря на то что Майкл выглядел совершенно уверенным в себе.

— Это хорошо, Майкл, — сказала она.

Но у Адель на лице промелькнуло беспокойство.

— А что, если… — начала она и замолчала.

Майкл взял ее руку в свою.

— Мне все равно, если они не одобрят, — сказал он твердо. — На этом потеряют они, а не я, если они не примут тебя в нашу семью. Тогда у меня с ними не будет ничего общего.

Хонор восхитилась его смелостью и сказала об этом.

— Но не принимай это близко к сердцу сразу, — предупредила она его. — Любым родителям сложно быстро смириться с тем, что их ребенок уже достаточно взрослый, чтобы выбирать себе мужа или жену. Возможно, будет разумнее, если ты дашь им время поразмышлять, прежде чем настаивать на том, чтобы приглашать Адель в дом твоей матери.

— Бабушка права, — согласилась Адель. — Я не выдержу этот визит, если не буду знать, что они одумались. Я была бы более рада сначала встретиться только с твоей матерью.

— С мамой все будет в порядке, — успокоил ее Майкл, потянувшись и погладив Адель по щеке. — Я ей сказал несколько недель назад, что встречаюсь с тобой.

— Ты мне не говорил! — возмущенно сказала Адель.

Майкл улыбнулся.

— А ты мне рассказываешь абсолютно все?

Адель хмыкнула.

— Я не рассказываю только самое скучное. А это совсем не скучный факт. Что она сказала?

— Немного, но в любом случае за этим не последовало обычной истерики.

— Но твой отец не так на это посмотрит, он сразу вспомнит, что я была экономкой у твоей матери и что была с ним груба.

— Возможно, но он не полностью лишен логики, — настаивал Майкл. — Викторианские времена прошли, назревает война, и он достаточно сообразителен, чтобы понять — если он воспротивится, это только придаст мне больше решимости.


Во время семейного ужина в субботу вечером Майкл чувствовал себя очень уверенным в себе. Его родители находились в мягком расположении духа, брат и сестра, казалось, были довольны, что проводят время с семьей, а миссис Сэллуэй, экономка матери, превзошла сама себя, приготовив восхитительные бифштексы и пирог с почками и подав их со свежими овощами из сада.

Они провели все время после обеда на пляже с детьми, которых потом накормили в кухне, и сейчас дети уже были в постели, Горящие на столе свечи, блеск серебра и мягкий, теплый бриз, дующий через открытые окна, создавали мирную мизансцену для объявления его новости.

Он не сильно беспокоился на тот счет, если они воспротивятся браку. Три года в Оксфорде и общение с людьми из всех социальных слоев в ВВС очень хорошо помогли ему понять, что он прекрасно справится и без своей семьи.

По сути, иногда он надеялся получить предлог, чтобы отдалиться от них всех, потому что ему до смерти надоели эти родительские игры. И он находил просто ужасающим снобизм Ральфа и Дианы.

Но ради Адель он собирался сделать все, что в его силах. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя человеком второго сорта и стыдилась этого. Она была лучше всей его семьи, вместе взятой, и одна только мысль о том, что они могут посмотреть на нее сверху вниз как на нечто худшее, злила его.

Его взгляд скользнул по комнате. Отец во главе стола, опрокидывающий очередной бокал красного вина, будто лишняя выпивка поможет, чтобы выходные пролетели быстрее и он смог вернуться к своей любовнице. Диана рядом с ним, все еще ковырявшаяся в своей тарелке, была очень похожа на мать, если не считать возраст, — те же самые рыже-золотые волосы и голубые глаза и голубое шифоновое платье, все это делало ее элегантно красивой. К несчастью, она унаследовала напыщенность отца и его резкость манер.

Ее муж Дэвид, сидевший рядом с ней, не располагал к себе внешне, он был худой, с сутулыми плечами, слабым подбородком и редеющими волосами песочного цвета, но ему не нужно было привлекать Диану внешностью — это сделало за него богатство его семьи.

Жена Ральфа Лаура, сидевшая рядом с Майклом, недавно сильно поправилась и со своими светлыми локонами вокруг лица выглядела ангельски. Майкл любил Лауру: она была ленивой, особенно во всем, что касалось детей, но тем не менее она была хорошей женщиной, которая заслуживала несколько большего, чем хама Ральфа в качестве мужа, и сегодня выглядела очень мило в платье из бледно-зеленого шелка.

Ральф, сидевший по ту сторону от Лауры, уплетал уже вторую или третью порцию, набивая рот, словно он неделю голодал. Он тоже быстро набирал вес, что Диана отметила раньше. Впрочем, он был жадным во всех отношениях — к деньгам, еде и вниманию.

И наконец, его мать на том конце стола, как всегда безупречно выглядевшая, с волосами, аккуратно убранными в две гладкие ракушки по обе стороны головы. Несмотря на то что она выглядела как телефонистка, Майкл предположил, что это самая модная прическа, потому что она постоянно изучала журналы мод. На ней было лиловое платье, рукава которого были с буфами, как у маленькой девочки. Майкл заметил, что каждый раз к приезду отца мать надевала что-то, в чем она выглядела моложе своих лет и казалась более хрупкой. Но она, по крайней мере, отказалась от вина на сегодняшний вечер, и, вероятно, это потому, что Майлс целый день был вполне мил с ней.

Майкл не представлял, что у Адель может быть общего с ними.

В комнату вошла миссис Сэллоуэй и начала собирать пустые тарелки. Майклу нравилась новая экономка: она первоклассно готовила, была спокойной и приятной и очень хорошо справлялась с настроениями его матери.

— Бифштекс и пирог с почками были превосходны, миссис Сэллоуэй, — сказал он. Майкл всегда старался показать, как он ценит ее, потому что остальные этого не делали. — А какой у нас сегодня пудинг?

Она улыбнулась, и ее некрасивое морщинистое лицо засияло.

— Я сделала один из своих летних пудингов, — сказала она. — Надеюсь, что он вам понравится, черная смородина уже начала отходить.

— Я уверен, он будет восхитителен, — сказал он.

Когда она исчезла в кухне, Ральф посмотрел на Майкла с презрением.

— Почему ты всегда подлизываешься к прислуге? Ей платят за то, что она делает.

— Людям, кроме оплаты, нужно, чтобы их ценили, — заметил Майкл, пытаясь не показать своего раздражения бесчувственностью брата. — Если миссис Сэллоуэй уйдет, маме будет трудно найти ей замену.

— Это правда, — сказал Майлс. — Она может оказаться вынуждена нанять очередную девушку типа той ужасной, которая была с болот.

— Она не была ужасной, — возразил Майкл в отчаянии, что имя Адель всплыло раньше, чем он успел объявить свою новость.

— Да, она не была ужасной, Майлс, — поддержала его мать. — Мне ее не хватало, когда она ушла. Она была сообразительной и веселой, и у нее было доброе сердце. Возможно, миссис Сэллоуэй и лучше как экономка, но она очень унылая.

Мысли Майкла заметались. И хотя его обрадовала поддержка матери, он прекрасно понимал, что ей ничего не стоит изменить мнение, если он скажет о своем решении прямо сейчас. И все же отложить объявление о помолвке означало бы предать любовь к Адель.

Он набрал воздуха в легкие.

— Я намеревался подождать, пока мы не дойдем до бренди, чтобы сообщить вам свою новость, — сказал он, оглядев сидящих. — Но в данной ситуации я скажу вам ее сейчас. Вчера я сделал Адель Талбот предложение, и она согласилась.

— А кто такая Адель Талбот? — спросила Диана, и ее острый нос зашевелился, будто она учуяла запах крови.

— Не кто иной, как ужасная девушка с болот, — сказал Ральф, насмешливо фыркнув. — Господи, Майкл, да ты над нами издеваешься!

— Ты имеешь в виду мамину бывшую горничную? — неприятно резко сказала Диана. — Майкл, ты не можешь говорить это серьезно!

Он оглядел сидевших за столом и увидел ужас на всех лицах. Даже Лаура, на которую он всегда рассчитывал как на союзницу, выглядела невероятно шокированной. У матери на лице была написана паника.

— Я был знаком с Адель задолго до того, как она пришла в этот дом, чтобы выручить маму, — начал он, изо всех сил пытаясь придать своему голосу твердость. — Я встретил ее, когда мне было шестнадцать лет. Тогда она была просто другом. И каждый из вас должен быть ей благодарен за то, что она так заботилась о маме. После того как она ушла отсюда, она стала медсестрой. Я не терял с ней связи, и наша дружба переросла в любовь. Теперь она моя невеста, и с вашим одобрением или без него я женюсь на ней.

— Но она из простых, — возразила Диана, и ее рот исказила насмешливая гримаса.

— Я бы не назвала ее простой, — сказала мать, бросив неодобрительный взгляд на дочь. — Я бы назвала ее крайне непростой. Моя мать очень уважала ее бабушку, Хонор. Она всегда говорила, что это самое подходящее имя для этой женщины. — Потом она повернулась к Майклу. — Но ты должен простить меня, Майкл. Несмотря на то что я знаю, что Адель не простолюдинка и не ужасная, я не могу одобрить твой брак с ней. Я не имею ничего против нее лично. Но она крайне не подходит для мальчика из такой семьи и с таким образованием.

— Спасибо за твои слова, мама, — с ярко выраженным сарказмом произнес Майкл. — Но то, что вы считаете неподходящим, мало значит для меня. Для меня подходящая та женщина, которую я люблю и уважаю и у которой те же цели и устремления, что и у меня. В моих целях и устремлениях нет ничего общего ни с одним членом моей семьи. И ни у кого, сидящего за этим столом, я не вижу настоящей любви.

— Ты дурак, сын! — вдруг проревел Майлс. — Ты женишься на какой-то маленькой выскочке с болот и будешь всю жизнь жалеть об этом. У тебя впереди отличная карьера, но она будет сдерживать тебя.

— Как же она будет меня сдерживать? — спросил Майкл. — Она такая же начитанная, как и я, она говорит на классическом английском языке и умеет держать нож и вилку. Она добрая, хорошая, она прекрасна внутри. Разве я могу такое сказать о ком-либо из вас? Но я не собираюсь больше с вами спорить, я намереваюсь жениться на Адель с вашим благословением или без него. Если вы не можете принять ее как женщину, которую я люблю, тогда мне нечего больше вам сказать.

В этот момент в комнату вошла миссис Сэллоуэй, неся огромный летний пудинг. Она явно не слышала повышенных тонов, потому что на ее лице была улыбка. Майкл понял, что он ни за что не сможет снова сесть на свое место и есть пудинг, поэтому направился к двери.

— Куда ты? — крикнула мать, тоже поднимаясь со стула.

— Прочь от вас всех, — сказал он резко. — К людям, которые действительно заботятся о моем счастье.

Он побежал наверх, швырнул свои вещи в чемодан, схватил форму и когда был уже внизу у входной двери, из столовой выбежала мать.

— Не уходи, Майкл, — умоляла она со слезами на глазах. — Ты все, что у меня есть.

— Нет, — отрезал он. — У тебя есть еще двое детей с неудачным браком и четверо внуков.

— Но ты же знаешь, ты всегда был для меня особенным, — молила она его, ломая руки. — Я не вынесу, если потеряю тебя.

— Если ты хочешь удержать меня, тогда ты должна принять Адель, — сказал он. — Когда ты сможешь это сделать, дай мне знать.

Он ушел, а она все еще стояла у открытой двери.


К тому времени, когда Майкл спустился вниз через Лэндгейт к болотам, он понял, что в таком состоянии не сможет ехать обратно в Биггинг-Хилл. Перед обедом он выпил два больших джина с тоником, а потом еще вино. Он вовсе не был пьян, но был сильно расстроен и совсем не хотел попасть в аварию.

Он решил спуститься в Керлью-коттедж. Он не хотел, чтобы Адель знала, что произошло сегодня вечером, но она вернулась в общежитие в Гастингс, и он был абсолютно уверен, что миссис Харрис посочувствует и позволит ему переночевать.

Когда Майкл подъехал, в гостиной еще мерцала масляная лампа. Она, вероятно, слушала приемник, и он надеялся, что ее не испугает стук в дверь в такое позднее время.

— Это я, Майкл, — позвал он, постучав. — Извините, что побеспокоил.

Хонор открыла дверь в ночной рубашке.

— Адель уехала сегодня утром в Гастингс, — сказала она, скорее удивившись, чем обеспокоившись.

— Я знаю, — сказал Майкл и спросил разрешения войти.

Майкла поразило, насколько Хонор Харрис отличалась от членов его семьи, когда он в двух чертах объяснил свое затруднительное положение. Она оставалась совершенно спокойной, внимательно выслушала, не прерывая, не выказав обиды из-за того, что его семья посчитала ее внучку недостаточно хорошей для него.

— Я очень сожалею, — закончил Майкл. — Вам не нужно было все это выслушивать. Мне стыдно, что они мои родственники.

— С этим ничего не поделаешь, точно так же, как ничего не могла поделать Адель со своими, — решительно сказала Хонор. — Конечно, я не удивлена их реакцией, я ее ожидала. Смею сказать, если бы я осталась в Танбридж-Уэлсе и жила той жизнью, я бы точно так же по-ханжески отнеслась, если бы моя дочь захотела выйти замуж за мужчину, который не принадлежал бы к ее социальному кругу.

Она поднялась, помешала огонь в печке и поставила чайник.

— Разумеется, ты можешь остаться на ночь, Майкл. Можешь спать на кровати Адель. Я очень восхищаюсь твоей смелостью и твоей преданностью моей внучке, но я хочу, чтобы ты хорошо подумал, прежде чем отрезать себя от семьи.

— Но у нас может быть своя семья, — настаивал Майкл. — У нас уже есть вы. Мне не нужны мои родственники с их пагубными идеями и извращенными взглядами.

— Возможно, ты сейчас так считаешь, — сказала она, насыпая чай в заварочный чайник. — Но как только у тебя будут свои дети, ты, может быть, будешь думать по-другому. У меня не было ни братьев, ни сестер, но я иногда чувствовала, что лишила Роуз любви и внимания моих родителей, когда мы уехали из Танбридж-Уэлса и поселились здесь.

— Вы пытаетесь сказать, что мы с Адель не должны вступать в брак? — недоверчиво спросил Майкл. — Я не могу поверить, что такой сильный и прямой человек, как вы, может склоняться перед смешными предрассудками моей семьи.

— Самое сильное дерево — это то, которое гнется, — сказала она резко. — Я не говорю, что ты не должен жениться на Адель, я советую тебе вести себя осторожно и не сжигать мосты.

— То есть ждать? Надеяться, что они изменят мнение?

Хонор пожала плечами.

— Тебе нужно задуматься еще о многом, кроме мнения твоих родителей. Скоро будет война, это уже почти наверняка. Тебя как пилота пошлют на фронт. А что, если тебя убьют и Адель останется вдовой, возможно, даже с ребенком? Я буду помогать ей до последнего вздоха, но мне уже скоро шестьдесят. Может быть, меня просто не будет рядом.

— Так что вы предлагаете? — спросил он. — Я не смогу рассказать Адель, как отвратительно они себя вели. И совершенно не собираюсь возвращаться к ним, поджав хвост.

— Сначала мы выпьем чаю, — сказала Хонор с улыбкой и пошла в судомойню за чашками и молоком.

Налив чай и положив Майклу кусок именинного пирога Адель, она снова села и строго посмотрела на него.

— Скажи Адель только то, что ты сказал своей семье о твоих намерениях, — начала она. — Ты можешь сказать, что это известие их не обрадовало, но она и не ждала другой реакции. А пока что напиши матери с отцом. Скажи, что тебя огорчило их отношение, и попроси, чтобы они дали Адель шанс показать, какой она особенный человек. Ты также официально можешь объявить о своей помолвке в газетах и о планах жениться на Адель, когда она закончит учебу. Таким образом ты всем дашь понять, что у вас обоих серьезные отношения и обязательства друг перед другом.

— А если они и после этого не передумают? — спросил Майкл.

— Организовывай свадьбу. И тебе придется смириться с фактом, что среди гостей я буду единственным членом семьи.

Глава семнадцатая

Январь 1939

Подъехав ко входу гостиницы Клэрендон в Бэйсвотер, Майкл взглянул на Адель. Она закусила губу и с тревогой смотрела на гостиницу.

— Почему ты так боишься? Я хочу заняться с тобой любовью, а не разрезать тебя на куски, — сказал он.

Адель нервно захихикала. Она не боялась Майкла, он был добрый, забавный и, по ее мнению, самый красивый офицер ВВС в Англии. Еще она думала, что она самая счастливая девушка в мире, раз ее любит такой человек.

Она отметила, что гостиница просто великолепна. К входной двери вели мраморные ступеньки, и перед первым этажом были литые перила. Гостиница находилась лишь в пяти минутах ходьбы от Кенсингтон-Гарденс, в очень приличном районе Лондона.

— Я боюсь не тебя, — сказала она, — а того, что люди в гостинице не поверят, что мы женаты.

— Владельцы гостиниц не заботятся о таких вещах, — авторитетно заявил Майкл, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. — Особенно в Лондоне. Здесь останавливалось столько парней из моего эскадрона, и они говорят, что владелец уже находится одной ногой в могиле.

Прошло две недели после нового, 1939 года, и они были обручены шесть месяцев, но очень мало времени провели вместе. Адель всегда оказывалась на дежурстве, когда Майкл получал увольнительную, и несколько раз, когда им удавалось освободиться одновременно, увольнительная Майкла отменялась в последнюю минуту. Иногда он приезжал из Биггинг-Хилла и слонялся вокруг, пока Адель не заканчивала дежурство, но это часто означало, что у них было лишь несколько часов до того, как ей нужно было возвращаться в общежитие.

Это стало мУкой, они оба страстно мечтали о теплом и уютном месте. Сидеть в машине Майкла, припаркованной на одинокой деревенской улице, было замечательно летом, но не так привлекательно холодным зимним вечером. Они даже не праздновали Рождество вместе, потому что Адель была на дежурстве, и в канун Рождества, когда Майкл приехал в Гастингс, чтобы просто отдать ей подарок, он предложил провести ночь в гостинице, когда у нее будет свободный выходной в январе.

Он сказал, что не пытается склонить ее к сексу с ним, он просто хочет побыть с ней подольше, вдали от людей, и Адель знала, что он говорит правду. Она также знала, что, несмотря на намерения продержаться до свадьбы, они не могли ждать. Она знала, что однажды их занесет так далеко, что это все-таки произойдет, и почти наверняка безо всяких мер предосторожности.

Поэтому разумнее было это спланировать, пойти в какое-нибудь уютное и укромное место, откуда не придется потом возвращаться домой поодиночке.

— Ну что, ты готова? — спросил Майкл, поглаживая ее по щеке замерзшей рукой.

Она взяла его за руку и поцеловала в ладонь, пощекотав кончиком языка.

— Да, я готова. Если мы посидим здесь еще немного, я превращусь в сосульку.

Майкл взял на себя разговор у окошка со сгорбленным стариком и расписался в книге для гостей, пока Адель стояла на безопасном расстоянии, пытаясь выглядеть так, будто она привыкла останавливаться в гостинице.

Гостиница показалась ей очень большой, с невероятно высоким потолком, и внушительная лестница, ведущая по обе стороны холла, напомнила ей лестницу из фильмов. Но убранство уже обветшало, картины выцвели, лак потрескался, ковры протерлись, и в воздухе стоял легкий запах плесени, смешанный с затхлым запахом кухни.

— Мы на самом верху, дорогая, — сказал Майкл важным голосом, которым он всегда разговаривал, пытаясь изобразить из себя очень взрослого и искушенного. Он поднял ее чемоданчики и пошел впереди, указывая дорогу.

К тому времени как они дошли до четвертого этажа, они запыхались, и Адель пришлось подавить хихиканье, когда горничная выключила на минуту шумный пылесос, чтобы посмотреть на них, пока Майкл пытался открыть номер 409.

Комната оказалась довольно темной, с маленьким окошком и покатым потолком. В номере находились двойная кровать с темно-синим покрывалом, комод и платяной шкаф, и все они были из темного дерева.

— Это… — воскликнула Адель, потом прервалась, не зная толком, как прокомментировать.

— Мрачно? — подсказал Майкл.

— Нет, не мрачно, — задумчиво сказала Адель. — По-моему, лучше подойдет слово «прозаично».

— Зато здесь есть электрический камин, — сказал Майкл, включая простой нагреватель, встроенный в старый камин.

Адель неловко стояла, пока Майкл грел руки у огня. С тех пор как он позвонил и сказал, что забронировал номер, все ее мысли были только об этом моменте. Она тщательно продумала свой гардероб, надев новое верблюжье пальто с меховым капюшоном, которое Майкл подарил ей на Рождество, лучшие коричневые туфли на высоких каблуках и модную шляпу с широкой лентой, которую она купила у одной из медсестер. Всю дорогу в поезде до Чаринг-кросс Адель сидела как на иголках, представляя, что все пройдет гладко, что это будет вихрь романтики и страсти с той минуты, как они войдут в номер.

Но вместо этого она чувствовала себя как-то необычно, словно Майкл был обходительным незнакомцем, а не мужчиной, которого она знала вдоль и поперек.

Еще в конце июля Майкл объявил об их помолвке в газетах. Он сказал, что его отец любит считать себя очень либеральным человеком и при встречах с друзьями и родственниками не хочет признавать, что не одобрял решения Майкла, так что в конце концов ему придется изменить мнение.

Вскоре после объявления о помолвке миссис Бэйли написала Адель и пригласила ее на чай. И хотя Адель опасалась, что миссис Бэйли попытается угрозами заставить ее порвать с Майклом, все оказалось не так. Миссис Бэйли была удивительно приятной, она убеждала Адель, что если бы только Майкл доверился ей раньше и предупредил, что собирается объявить о своем решении всей семье, она была бы готова к этому.

Но все же она не благословила ее, потому что считала, что Майкл еще слишком молод, чтобы думать о семье, особенно когда страна стоит на пороге войны. Она также обратила внимание на то, что в ВВС не одобряли, когда их пилоты женились, и что старший офицер Майкла вполне может не дать разрешения.

Тем не менее она сказала, что не возражает против долгой помолвки и согласна на все, лишь бы только Майкл был счастлив.

Адель слишком хорошо помнила, какой эгоистичной была миссис Бэйли, и догадалась, что она держится за сына скорее потому, что не может обходиться без него, а не потому, что хочет его счастья. Но она по крайней мере пошла им навстречу в отличие от мистера Бэйли, который все еще сохранял свою враждебность.

Он не написал Майклу, не приехал увидеться с ним в лагерь, даже не позвонил. Майкл сказал, что ему все равно, но Адель знала, что это было не совсем правдой. Он любил отца, хотя Адель не представляла, как можно любить такого отвратительного человека, но в то же время она была достаточно умна и понимала, что не знает этого человека настолько, чтобы судить о нем.


— Вот так лучше, — сказал Майкл, когда огонь начал обогревать комнату. — Так что будем делать?

Адель сглотнула. Жаль, что она не знала, как предположительно должна себя вести женщина в такой момент.

— Я не знаю, — сказала она тихо.

— Что-то не так? — спросил Майкл, подходя ближе.

— Не знаю, — повторила она, опустив голову. — Я просто как-то странно себя чувствую.

Он подошел еще ближе и одним пальцем поднял ее лицо вверх.

— Паника? — предположил он, и его темная бровь вопросительно поднялась. — Почему бы нам не выйти ненадолго? Погулять по парку, съесть где-нибудь ланч?

Адель кивнула.

Он крепко прижал ее к себе.

— Я тоже слегка как-то странно себя чувствую, — признался он. — Может, это все-таки была не такая хорошая идея.

— Это была хорошая идея, — поспешила возразить она. — Мы хотели побыть вдвоем, и вот мы вдвоем.


Уже сгущались сумерки, когда они вернулись в номер. Они обошли вокруг Кенсингтон-Гарденс, выпили по паре стаканчиков, съели ланч в Квинсвей и сфотографировались в студии рядом с гостиницей. Выпивка рассеяла беспокойство Адель, и на улице было так холодно, что они не могли дождаться, когда вернутся в номер.

Пока они гуляли, камин был включен, и сейчас в комнате стало по-настоящему тепло. Майкл задвигал занавески, в это время Адель быстро сняла пальто, шляпу и туфли, метнулась к кровати и прыгнула на нее. Когда кровать зловеще скрипнула, она рассмеялась и села.

— Как ты думаешь, здесь есть еще такие, как мы? — спросила она.

Майкл расстегнул китель и снял его.

— Ты имеешь в виду — такие невероятно умные, фантастически красивые и безнадежно влюбленные?

— А что, мы такие? — спросила Адель.

— Даже больше, — сказал он, опускаясь на кровать рядом с ней. — Держу пари, каждый, кто проходит мимо нас на улице, оглядывается, чтобы посмотреть нам вслед.

Адель откинулась назад и легла. На ней было темно-розовое шерстяное платье, которое