загрузка...
Перескочить к меню

Охота за «Красным Октябрём» (fb2)

- Охота за «Красным Октябрём» (пер. Игорь Георгиевич Почиталин) (а.с. Джек Райан-2) (и.с. mystery line) 2.03 Мб, 607с. (скачать fb2) - Том Клэнси

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Том Клэнси Охота за «Красным Октябрём»

Ралфу Чатему, командиру подлодки, который всегда говорил правду, а также всем подводникам.


Мне хочется выразить искреннюю благодарность за советы и техническую информацию Майклу Шелтону, бывшему лётчику ВМС США; Лэрри Бонду, чья военная игра «Гарпун» используется при подготовке офицеров резерва ВМС; докторам Джерри Стернеру и Крейгу Джешке, а также капитан-лейтенанту Грегори Янгу.


Все действующие лица этого романа за исключением Сергея Горшкова, Юрия Падорина, Олега Пеньковского, Валерия Саблина, Ганса Тофте и Гревилля Винна, представляют собой плод авторского воображения. Всякое их сходство с действительными лицами как ныне здравствующими, так и умершими, является чисто случайным. Имена, события, диалоги и взгляды — плод воображения автора и не могут быть истолкованы как происходившие в реальной жизни. Все, что высказано в этой книге, нельзя рассматривать как точку зрения Военно-морских сил США или любых других государственных учреждений.

День первый Пятница, 3 декабря

Подводный ракетоносец «Красный Октябрь»

Капитан первого ранга Военно-морского флота СССР Марк Рамиус был одет соответственно арктическим условиям, обычным для базы подводных лодок Северного флота в Полярном: пять шерстяных свитеров, а поверх — непромокаемый комбинезон. Чёрный от копоти портовый буксир развернул нос его подводной лодки на север, в сторону канала. Док, внутри которого два последних долгих месяца находился «Красный Октябрь», теперь снова стал наполненным водой бетонным ящиком, одним из тех, что предназначены для укрытия подводных ракетоносцев стратегического назначения от суровых арктических погод. Моряки и портовые рабочие, собравшиеся на краю дока, наблюдали за выходом в море подводной лодки в принятой у русских манере — молча и без восторгов.

— Малый вперёд, Комаров, — скомандовал капитан. Буксир отвернул в сторону, и Рамиус посмотрел на корму, за которой от мощного потока, отбрасываемого двумя бронзовыми винтами, яростно бурлила вода. Капитан буксира помахал рукой, и Рамиус поднял руку в ответ. Буксир справился со своей несложной работой быстро и умело. «Красный Октябрь», подводная лодка типа «тайфун»,[1] направился теперь к главному судоходному каналу — выходу из Кольского залива.

— А вот и «Пурга», товарищ командир. — Григорий Комаров показал на ледокол, который будет сопровождать их до моря.

Рамиус кивнул. Предстоящий двухчасовой переход по заливу потребует не столько особого искусства, сколько просто терпения. Дул холодный северный ветер, единственный, что господствует в этой части света. Поздняя осень в этом году выдалась на удивление погожей, и снега, глубина которого здесь обычно измеряется метрами, выпало немного. Неделю назад на Мурманское побережье обрушился свирепый шторм, который разрушил арктические паковые льды, так что присутствие ледокола было действительно необходимо. «Пурга» будет расчищать путь для подлодки, расталкивая льдины, которые может занести за ночь на фарватер. Будет совсем некстати, если такая замёрзшая глыбина морской воды случайно выведет из строя новейший подводный ракетоносец советского военно-морского флота.

По широкому заливу катились крутые волны, подгоняемые свежим ветром. Порой они перехлёстывали через овальный нос «Красного Октября», скатываясь потоками с плоской ракетной палубы перед отвесной чёрной стеной рубки, или «паруса», как называют рубку подводники. Поверхность грязной воды была подёрнута слоем нефти, оставленной здесь бесчисленными судами. При низких здешних температурах испаряться она не способна, и на скалистых берегах залива остаются чёрные полосы, словно тут купался неопрятный великан. А ведь и впрямь удачное сравнение, подумал Рамиус. Советскому великану нет дела до грязи, которую он оставляет на поверхности земли. Рамиус учился морскому делу мальчишкой на рыбачьих судах, не покидавших прибрежных вод, и хорошо понимал, как важно быть в ладу с природой.

— Увеличить обороты до одной трети, — произнёс он. Комаров передал команду капитана в машинное отделение по телефону на мостике. Шум воды за бортом усилился, и «Красный Октябрь» двинулся следом за «Пургой». Капитан-лейтенант Комаров был на «Красном Октябре» штурманом, а до перевода на него служил портовым лоцманом и занимался проводкой крупных военных кораблей, которые базировались по обеим берегам широкого залива. Оба офицера наблюдали за ледоколом, который двигался в трехстах метрах впереди. На юте ледокола приплясывали от холода матросы, один из них даже был в белом фартуке корабельного кока. Всем хотелось стать свидетелями первого выхода в море могучего ракетоносца, да и вообще матросы рады всему, что способно хоть как-то нарушить монотонное течение их службы.

В другое время такой эскорт вызвал бы раздражение Рамиуса — фарватер здесь был широким и глубина не вызывала опасений, — но не сегодня. Лёд — дело серьёзное. Да и всё остальное было не менее важным для капитана.

— Ну вот, товарищ командир, мы снова выходим в море во имя защиты нашей родины! — Капитан второго ранга Иван Юрьевич Путин высунул голову из люка и, как всегда, без разрешения поднялся на мостик с неловкостью сухопутного моряка. На крошечном ходовом мостике, где стояли командир, штурман и безмолвный вперёдсмотрящий, и без того было тесно. Путин занимал должность замполита — заместителя командира корабля по политической части. Все, что он делал, совершалось во славу Родины, Отечества — эти слова были для русских святыми, как и имя Ленина, которого волей Коммунистической партии просто обожествляли.

— Ты прав, Иван Юрьевич. — Голос Рамиуса звучал приветливо, никак не отражая его истинных чувств. — Одно удовольствие провести пару недель в море, особенно после дока. Место настоящего моряка в море, а не на суше, где его постоянно теребят бюрократы. Да и эти работяги в грязных сапогах изрядно надоели, снуют повсюду. Ну, и согреемся наконец.

— Вы считаете, что сейчас холодно? — недоуменно спросил Путин.

Уже в который раз Рамиус подумал, что Путин истинный замполит. Его нарочито громкий голос и самоуверенная манера держаться никому ни на минуту не позволяют забыть, кто он такой. Идеальный политрук, но человек в высшей степени не безопасный.

— Я слишком долго плаваю на подводных лодках, мой друг, так что привык к умеренной температуре и надёжной палубе под ногами. — Путин не заметил скрытого намёка на свою слабость — его перевели на подводные лодки после того, как выяснилось, что хроническая морская болезнь не позволяет ему служить на эсминцах. А может быть, ещё и потому, что замполит не страдал клаустрофобией, боязнью замкнутого пространства, невыносимой для многих внутри подводных лодок.

— Подумать только, Марк Александрович, сейчас в Горьком розы цветут!

— Что вы имеете в виду, товарищ замполит? — спросил Рамиус, не отрываясь от бинокля. Был полдень, но солнце едва поднялось из-за горизонта на юго-востоке, отбрасывая оранжевые косые лучи и пурпурные тени на отвесные скалистые берега вдоль залива.

— Морозные розы, разумеется, — громко рассмеялся Путин. — В такой день у детей и женщин расцветает румянец во всю щеку, пар от дыхания, а водка особенно хороша! Вот бы сейчас туда!

Этому подонку надо в Интуристе работать, подумал Рамиус, только вот Горький закрыт для иностранцев. Сам он бывал там дважды. Горький показался ему обычным советским городом — ветхие дома, грязные улицы, серые, плохо одетые люди. Как и в большинстве советских городов, зима там — лучшее время года. Под снегом не видно грязи. Рамиус, полулитовец по национальности, вынес куда более приятные воспоминания о месте, где вырос, прибрежном селении с рядами чистеньких построек — наследии ганзейских времён.

Находиться на борту советского военного корабля — больше того, командовать им — было в высшей степени необычно для нерусского. Однако отец Марка, Александр Рамиус, был видным партийным деятелем, правоверным коммунистом и служил Сталину верой и правдой. Когда Советский Союз в 1940 году оккупировал Литву, Рамиус-старший активно участвовал в арестах недовольных, священников, владельцев фабрик и магазинов, а также всех тех, кто оказались неугодными новому режиму. Арестованных вывезли неизвестно куда, и теперь даже Москва могла всего лишь гадать о постигшей их судьбе. Когда год спустя на страну напали немцы, Александр пошёл на фронт, стал комиссаром, отличился в боях под Ленинградом. В 1944 году он вернулся на родную землю с передовыми частями Одиннадцатой Гвардейской армии и начал беспощадно карать всех тех, кто сотрудничали с немцами или кого в этом подозревали. Отец Марка был просоветски настроенным человеком, и Марк испытывал за него глубокий стыд. Здоровье матери было подорвано длительной блокадой Ленинграда, и она умерла при родах. Мальчика растила бабушка, мать отца, жившая в Литве, в то время как сам отец важно расхаживал по Центральному комитету партии в Вильнюсе в расчёте на повышение и перевод в Москву. В конце концов это свершилось. Он был уже кандидатом в члены Политбюро, когда скоропостижно умер от сердечного приступа.

Но с именем отца у Марка было связано не только чувство стыда. Видное положение родителя позволило ему достичь нынешнего собственного высокого положения. И сейчас Марк намерен был осуществить свой план, считая, что возмездие окажется достаточным, чтобы упокоить души тысяч соотечественников, погибших ещё до его рождения.

— Там, куда мы идём, Иван Юрьевич, ещё холоднее.

Путин похлопал капитана по плечу. Интересно, его расположение ко мне притворное или искреннее? — подумал капитан. Пожалуй, это все же не игра. Будучи честным человеком, Рамиус не мог отказать этому низкорослому крикливому типу во всех человеческих чувствах.

— Скажите, товарищ командир, почему, выходя в море, вы всегда с такой радостью покидаете родные берега?

По лицу Рамиуса, скрытому биноклем, скользнула улыбка.

— У моряка, Иван Юрьевич, одна родина, зато две жены. Вам этого не понять. Вот и сейчас я отправляюсь к своей второй жене, холодной и бессердечной, которой принадлежит моя душа. — Рамиус замолчал, лицо его сделалось жёстким. — Тем более что теперь это моя единственная жена.

Путин осёкся, и это не ускользнуло от внимания капитана. Замполит присутствовал на похоронах и по-настоящему плакал, когда сосновый полированный гроб скользнул в печь крематория. Для него смерть Натальи Богдановны Рамиус была волей судьбы, но ещё и безжалостным перстом Божьим, существование которого он так настойчиво отрицал. Рамиус же считал смерть жены преступлением отнюдь не Бога, а государства. Бессмысленным, чудовищным преступлением, которое требовало возмездия.

— Льдина! — вперёдсмотрящий протянул руку в направлении опасности.

— Дрейфующие льды, откололись от правого берега, а возможно, от ледника на восточной стороне. Пройдём без труда, — отозвался Комаров.

— Товарищ командир, радиограмма из штаба флота, — донёсся из динамика металлический голос.

— Читайте, — приказал Рамиус.

— Район учений свободен. Вражеские суда не обнаружены. Действуйте согласно приказам. Подпись: Коров, командующий Северным флотом.

— Принято, — отозвался Рамиус. Раздался щелчок, и динамик отключился. — Значит, американцев поблизости нет?

— Вы сомневаетесь в информации командующего флотом? — спросил Путин.

— Надеюсь, он прав. — Рамиус ответил вполне искренне, чему замполит не очень поверил. — Но вы ведь помните, что нам говорили при инструктаже.

Путин переминался с ноги на ногу. Возможно, и от холода.

— Я имею в виду американские подлодки — 688-е, типа «лос-анджелес», Иван Юрьевич. Помните, что сказал один из их офицеров нашему разведчику? Такая подлодка может подкрасться к китихе и трахнуть её, прежде чем она это почувствует. Интересно, каким образом КГБ получил такую информацию? Не иначе тут не обошлось без какой-нибудь прелестной шпионки, блондинки, тощей как вобла, в западном вкусе, такие особенно нравятся империалистам… — проворчал капитан, делая вид, что испытывает удовольствие от собственной шутки. — Скорее всего, американский офицер просто прихвастнул, чтобы произвести впечатление. Да и наверняка был навеселе, как это водится у моряков. И всё-таки нам следует остерегаться американских «лос-анджелесов» и новых британских «трафальгаров». Они представляют для нас немалую опасность.

— У американцев хорошие инженеры, товарищ командир, — заметил Путин, — но не следует преувеличивать их способности. Американская технология не такая уж и потрясающая. Наша лучше, — закончил он.

Рамиус задумчиво кивнул, думая о том, что замполитам не грех иметь хоть какое-то представление о кораблях, на которые их посылает служить партия.

— Иван Юрьевич, уж у вас-то на Волге знают, что, не спросившись броду, не мечутся в воду. Впрочем, не тревожьтесь. С нашей подлодкой мы им нагоним жару.

— Совершенно верно, товарищ командир. — Путин снова похлопал Рамиуса по плечу. — Я сказал в Главном политуправлении, что «Красный Октябрь» в надёжных руках.

Оба офицера — и Рамиус и Комаров — не сдержали улыбки. Вот ведь сукин сын, подумал капитан, он ещё осмелился сказать в присутствии моих подчинённых, что якобы имеет право судить о моей профессиональной подготовке как командира корабля! А сам и с резиновым плотом в тихую погоду не управится! Жаль, что ты не доживёшь до времени, когда тебе пришлось бы взять свои слова обратно, товарищ замполит, и провести остаток дней за совершенную ошибку в ГУЛАГе. Пожалуй, ради этого стоило бы сохранить тебе жизнь.

Через несколько минут волнение усилилось, и подлодка начала переваливаться с борта на борт. На высоте рубки качка ощущалась ещё сильнее, и Путин нашёл предлог, чтобы поспешно спуститься вниз. Сухопутная крыса. Рамиус переглянулся с Комаровым, который глазами улыбнулся в ответ. Их молчаливое презрение к замполиту свидетельствовало о не слишком большой приверженности к советскому образу мыслей.

Следующий час плавания промелькнул быстро. По мере приближения к открытому морю волнение увеличивалось и сопровождающий их ледокол теперь уже бросало на волнах. Рамиус с интересом наблюдал за «Пургой». Ему не доводилось плавать на ледоколах, вся его служба прошла на подводных лодках — здесь было комфортнее, хотя и опасней. Впрочем, он привык к опасности, и теперь многолетний опыт сослужит ему свою службу.

— Вижу бакен, товарищ командир, — произнёс Комаров, указывая направление. Красный зажжённый бакен раскачивался на волнах.

— Центральный пост, сообщите глубину, — произнёс Рамиус в трубку телефона.

— Сто метров под килем, товарищ командир.

— Увеличить обороты до двух третей, лево руля десять градусов. — Рамиус посмотрел на Комарова. — Сообщи на «Пургу» о перемене курса и проследи, чтобы они не повернули в нашу сторону.

Комаров взял маленький фонарь-мигалку и просигналил на ледокол. Подводный ракетоносец начал медленно увеличивать скорость, преодолевая инерцию своей огромной массы в тридцать тысяч тонн. Наконец мощные двигатели разогнали «Красный Октябрь», и вода, рассекаемая форштевнем, образовала трехметровую пенящуюся арку; волны от неё перекатывались через палубу, разбиваясь об отвесную стену рубки. «Пурга» отвернула вправо, уступая путь ракетоносцу.

Рамиус посмотрел в сторону кормы на отвесные утёсы Кольского залива. Тысячелетия назад они обрели такую форму под безжалостным напором гигантских ледников. Сколько раз за двадцать лет службы на Краснознамённом Северном флоте доводилось ему смотреть на этот широкий залив с его скалистыми берегами? Сейчас он видит их в последний раз. Так или иначе он не вернётся обратно. Что ждёт его впереди? Рамиус откровенно признался себе, что это его не особенно волнует. Может быть, то, что говорила ему в детстве бабушка о Боге и вознаграждении за честно прожитую жизнь, действительно правда. Он очень надеялся на это; как было бы замечательно, если бы Наталья не ушла навсегда. Как бы ни сложилось теперь, пути назад нет. В последнем мешке с почтой, переданном на берег перед самым выходом в море, он оставил письмо. Возврат теперь исключён.

— Комаров, просигналь на «Пургу»: погружаемся в… — капитан посмотрел на часы, — в тринадцать двадцать. Операция «Октябрьский мороз» начинается в соответствии с графиком. Можете приступать к другим обязанностям. Вернёмся в назначенный срок.

Комаров передал сообщение на ледокол, нажимая на кнопку сигнального прожектора. Оттуда мигом последовал ответ, и Рамиус без помощи сигнальщика прочитал световые вспышки: ЕСЛИ ТОЛЬКО КИТЫ НЕ СХАРЧАТ ВАС. СЧАСТЛИВОГО ПУТИ, «КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ».

Рамиус поднял трубку телефона, нажал на кнопку вызова радиорубки и приказал передать аналогичное сообщение в штаб флота в Североморске. Затем он вызвал центральный пост.

— Глубина под килем?

— Сто сорок метров, товарищ командир.

— Приготовиться к погружению. — Рамиус повернулся к вперёдсмотрящему и приказал ему спуститься внутрь подлодки. Молодой матрос направился к люку. Наверно, он рад был покинуть мостик и снова оказаться в тепле, но приостановился у люка и ещё раз посмотрел на небо, затянутое облаками, и на исчезающие вдали скалистые утёсы. Выход в море на подводной лодке всегда одновременно волнует и печалит душу моряка.

— Очистить мостик. Примешь на себя управление, Григорий, когда спустишься в центральный пост.

Комаров кивнул и исчез внутри рубки. Капитан остался один.

Рамиус в последний раз окинул внимательным взглядом горизонт. Солнце едва виднелось за кормой, над головой нависли свинцовые тучи, море вокруг казалось черным, только белели гребешки на вершинах волн. Неужели я сейчас прощаюсь с миром? — подумал капитан. Если так, то я предпочёл бы увидеть под занавес что-нибудь повеселее.

Прежде чем скользнуть по ведущему вниз трапу, он осмотрел затвор люка, потянул за цепочку, закрывающую его, и убедился, что автоматическое устройство герметизации сработало надёжно. Восьмиметровый спуск внутри паруса к прочному корпусу[2] лодки, ещё два трапа — и центральный пост. Мичман задраил второй люк и резким движением сильных рук повернул до предела запорное колесо.

— Григорий? — произнёс Рамиус.

— Полный порядок, — отрывисто бросил штурман, указывая на пульт погружения. Датчики герметизации корпуса светились зелёным светом — корпус надёжно задраен. — Все системы проверены. Лодка готова к погружению.

Капитан лично провёл визуальный осмотр датчиков механических, электрических и гидравлических систем, кивнул, и вахтенный мичман открыл щит управления клапанами продувки.

— Погружение, — скомандовал Рамиус и прошёл к перископу, где сменил своего старпома Василия Бородина.

Комаров нажал на кнопку, и во всех помещениях подлодки прозвучал пронзительный сигнал, эхом отразившийся от корпуса ракетоносца.

— Заполнить главные балластные цистерны. Плоскости горизонтальных рулей вниз на десять градусов, — приказал Комаров, внимательно наблюдая за тем, чтобы каждый матрос точно исполнял его распоряжения.

Рамиус прислушивался к происходящему в центральном посту, но не следил за действиями моряков. Комаров был лучшим молодым офицером, когда-либо служившим под его началом, и уже давно завоевал полное доверие капитана.

Корпус «Красного Октября» наполнился шумом воздуха, вырывающегося из открытых клапанов продувки, размещённых в верхней части балластных цистерн. В цистерны, вытесняя воздух, поддерживавший плавучесть подлодки, хлынул поток воды. Процесс погружения требовал времени, потому что в корпусе подводного ракетоносца находилось множество таких цистерн, каждая из которых была разделена на отдельные ячейки. Рамиус отрегулировал перископ и увидел, как чёрная вода за бортом на короткое время превращается в пену.

«Красный Октябрь» был самой большой и самой современной подводной лодкой из всех, какими доводилось командовать Рамиусу, но у неё имелся один крупный недостаток. На ней была мощная двигательная установка и новый практически бесшумный движитель,[3] который, надеялся Рамиус, сможет сбить с толку как американские, так и советские подводные лодки, однако её водоизмещение было столь велико, что она, подобно раненому киту, слишком медленно меняла глубину погружения. Лодка медленно всплывала и ещё медленнее погружалась.

— Перископ ниже уровня воды. — Рамиус не сразу отошёл от прибора. — Убрать перископ, — скомандовал он.

— Проходим сорок метров, — доложил Комаров.

— Выровнять лодку на сотне метров.

Теперь Рамиус наблюдал за работой своих матросов. При первом погружении холодок пробегает по коже даже у опытных моряков, а его команда наполовину состояла из недавних деревенских парней, прибывших на «Красный Октябрь» прямо с подготовительных курсов. Корпус подлодки потрескивал от давления окружающей воды, и к этому тоже надо привыкнуть. У нескольких молодых матросов побледнели лица, но ребята стояли на своих боевых постах, стараясь не подавать виду, что им не по себе.

Комаров приступил к процедуре выравнивания подлодки на заданной глубине. Слушая чёткие команды капитан-лейтенанта, Рамиус следил за ним с гордостью, словно за собственным сыном. Комаров был первым, кого он посвятил в свои планы. Моряки в центральном посту безукоризненно повиновались ему. Через пять минут подводный ракетоносец замедлил погружение на глубине девяноста метров, плавно опустился ещё на десять и остановился точно на сотне.

— Молодец, капитан-лейтенант. Прими управление на себя. Снизить обороты до одной трети. Акустикам прослушивать глубины в пассивном режиме. — Рамиус направился к выходу из центрального поста, дав знак Путину следовать за ним.

Итак, началось.

Сопровождаемый Путиным, Рамиус направился в сторону кормы к офицерской кают-компании. Капитан открыл дверь и, пропустив вперёд замполита, запер её за собой. Просторная для подводной лодки офицерская кают-компания находилась перед камбузом, рядом с каютами офицеров. Переборки её были звуконепроницаемыми, а на двери был установлен замок: проектировщики знали — не все сказанное здесь предназначено для рядового состава. Весь офицерский состав подлодки мог собраться тут за обеденным столом, тем более что по меньшей мере трое офицеров постоянно находились на вахте. В этом же помещении помещался и сейф с секретными приказами — именно здесь, а не в каюте командира, где её владелец, воспользовавшись одиночеством, может попытаться тайком вскрыть их. На дверце сейфа имелись два цифровых замка. Одну комбинацию доверили Рамиусу, другую — замполиту. Впрочем, так ли это было необходимо, если Путин несомненно знал содержание приказов. Рамиусу они тоже были известны, хотя и не во всех деталях.

Пока Путин наливал чай, капитан сверил свои часы с корабельным хронометром, висевшим на переборке. Ещё пятнадцать минут до того, как он должен открыть сейф. От предупредительности Путина Рамиусу стало не по себе.

— Ещё две недели в заточении. — Позвякивая ложечкой, замполит помешивал чай.

— Американцы проводят под водой и по два месяца. Правда, их подводные лодки намного комфортабельней, — отозвался Рамиус. Несмотря на огромные размеры «Красного Октября», его команда размещалась в условиях, которые мало отличались от тюремных. Экипаж состоял из пятнадцати офицеров, в распоряжении которых находились довольно удобные каюты, которые размещались в кормовой части лодки, и сотни матросов, спавших на рундуках и койках в носовом кубрике перед ракетным отсеком. «Красный Октябрь» казался таким большим лишь снаружи, внутри же его двойной корпус был до отказа забит снаряжением, необходимым для выполнения боевых задач: ракетами, торпедами, атомным реактором со вспомогательным оборудованием, огромным резервным дизельным двигателем и длинными рядами никель-кадмиевых батарей, расположенных за пределами прочного корпуса, размеры которого в десять раз превосходили корпус американских лодок. Управлять таким кораблём и поддерживать его в исправном состоянии — тяжелейшая задача для столь маленького экипажа, при том что широкое применение автоматики делало «Красный Октябрь» самым современным кораблём Военно-морского флота СССР. Возможно, поэтому-то команде и не требовались хорошие койки, так как матросам доводилось спать в них всего по пять-шесть часов в сутки.

Рамиуса устраивал состав команды. Половина экипажа состояла из новобранцев, у которых это первый серьёзный выход в море, да и остальные, более опытные матросы, мало что понимали. В отличие от экипажей подводных лодок западных ВМС сила команды Рамиуса заключалась скорее в одиннадцати мичманах, чем в старшинском составе. Все они были специалистами, получившими специальное образование и обучение, готовыми беспрекословно выполнять приказы своих офицеров. А вот офицеров Рамиус подобрал сам.

— Неужели вам тоже хочется пропадать в море по два месяца? — поднял брови Путин.

— Мне приходилось плавать по два месяца, когда я служил на дизельных подлодках, Иван Юрьевич. Место моряка — в море. Наша задача — внушать страх империалистам. Вряд ли мы добьёмся этого, стоя на приколе в Полярном. Просто «Октябрь» не может находиться в море больше двух недель, потому что после этого срока резко снижается работоспособность людей. Через две недели этот детский сад будет не более чем скопищем бездумных роботов. — Именно на этом и строил свой расчёт Рамиус.

— Что же, достаточно команде вкусить капиталистической роскоши, и мы избавимся от всех трудностей? — усмехнулся Путин.

— Истинный марксист всегда объективен, товарищ замполит, — осек его Рамиус, наслаждаясь мыслью, что это его последний спор с парторгом. — С точки зрения объективности все, что помогает нам успешно решать поставленные задачи, — это хорошо, а все, что мешает, — плохо. Трудности должны закалять человеческую душу и повышать мастерство, а не притуплять его. Разве плавание на борту подводной лодки само по себе не суровое испытание?

— Но не для вас же, Марк Александрович. — Путин поднёс к губам стакан с чаем.

— Я — моряк, в отличие от моей команды. Большинство из ребят никогда не станут моряками. Это деревенские парни, мечтающие стать рабочими и перебраться в город. Следует идти в ногу со временем, Иван Юрьевич. Эти парни иные, чем были мы в их годы.

— Пожалуй, — согласился Путин. — Вы никогда не бываете довольны, товарищ командир. Наверно, люди, подобные вам, и являются двигателями прогресса, заставляют всех нас идти вперёд.

Оба хорошо знали, почему советские подводные лодки проводят так мало — всего пятнадцать процентов времени — в море, и это не имело никакого отношения к удобствам, с которыми размещалась команда. На «Красном Октябре» находилось двадцать шесть ракет типа «морской ястреб», СС-Н-20, каждая из которых несла по восемь разделяемых боеголовок индивидуального наведения мощностью в пятьсот килотонн. Эти ракеты были способны уничтожить двести городов. Бомбардировщики наземного базирования могли проводить в воздухе считанные часы, затем им приходилось возвращаться на аэродромы. Ракеты, размещённые вдоль главных советских железнодорожных магистралей, протянувшихся с Запада на Восток, находились под контролем военизированных частей КГБ, готовых принять экстренные меры, если какой-нибудь командир ракетного полка вдруг осознает, какая гигантская мощь в его руках. А вот подводные ракетоносцы уже по определению находятся вне всякого контроля с суши, и их задача только в том, чтобы оставаться невидимыми.

Размышляя об этом, Рамиус изумлялся тому, что правительство вообще решилось обзавестись кораблями такого типа. Их экипажам приходилось безоговорочно полностью доверять. Вот почему они выходили в море реже западных кораблей такого же класса, и, когда находились в море за пределами контроля с суши, на борту рядом с командиром всегда был замполит — что-то вроде второго капитана, на которого каждый раз оглядывались, одобряет ли он приказ.

— Неужели, Марк Александрович, вы решились бы на двухмесячный поход с этой деревенщиной?

— Вы ведь знаете, я предпочитаю иметь дело с полуобученными новобранцами. Их легче переучивать. К тому же у меня свой собственный способ делать из этих парней настоящих моряков. Возможно, я тут грешу культом личности!

Путин засмеялся и закурил сигарету.

— Вы думаете, об этом неизвестно, Марк Александрович? Но лучше вас у нас на флоте нет учителя, да и ваша преданность ни у кого не вызывает сомнений.

Это было правдой. Рамиус воспитал сотни офицеров и матросов. Теперь они служили на других подводных лодках, любой командир подлодки мечтал заполучить их к себе. Не менее парадоксальным было и то, что ему удалось окружить себя ореолом доверия в обществе, где люди вообще редко доверяли друг другу. Разумеется, Рамиус был преданным членом партии, сыном видного партийного деятеля, гроб с телом которого несли в последний путь три члена Политбюро, Путин поднял кверху палец.

— Вас следовало бы назначить начальником одного из высших военно-морских училищ, товарищ командир, — авторитетно изрёк он. — Там вы могли бы лучше проявить свои способности на благо нашего государства.

— Нет, Иван Юрьевич, я — моряк. Всего лишь моряк, а не школьный учитель, что бы там ни говорили обо мне. Умный человек знает пределы своих способностей. — А смелый использует предоставившиеся возможности, подумал капитан. Все офицеры, находящиеся сейчас на борту «Красного Октября», в прошлом служили под его командованием, исключение составляли трое молодых лейтенантов, но и они будут исполнять приказы командиров так же беспрекословно, как все сопливые матросы, как и корабельный доктор, от которого мало что зависит.

Хронометр пробил четыре часа.

Рамиус встал, подошёл к сейфу и набрал свою комбинацию из трех цифр. Путин последовал его примеру, и капитан потянул ручку на круглой дверце сейфа. Внутри лежал запечатанный конверт из плотной бумаги, а также четыре книги с ключами к шифрам и координатами целей для корабельных ракет. Рамиус достал конверт, затем закрыл дверцу сейфа, повернул ручки обоих цифровых замков и снова сел.

— Итак, Иван Юрьевич, как вы полагаете, в чём суть наших приказов? — подчёркнуто высокопарно спросил Рамиус.

— Выполнять свой долг, товарищ командир, — в тон улыбнулся Путин.

— Совершенно верно. — Рамиус сломал восковую печать на конверте, извлёк оперативный приказ на четырех страницах и быстро прочитал. Ничего сложного.

— Нам приказывают следовать в квадрат 54–90, где состоится встреча с нашей ударной подлодкой «В. К. Коновалов» — её командиром недавно назначен капитан второго ранга Туполев. Вы знакомы с Виктором Туполевым? Нет? Виктор будет изображать противника, намеренного вторгнуться в наши воды, и мы проведём четырехдневные учения по обнаружению и слежению. Туполев попробует преследовать нас — если сумеет. — Рамиус усмехнулся. — Парни из дивизиона ударных подводных лодок все ещё не могут найти способ, как обнаруживать нашу подлодку с её новым движителем. Не удастся это и американцам. Мы должны ограничить свои действия квадратом 54–90 и прилегающими к нему. Это несколько упростит задачу Виктора.

— Но вы не допустите, чтобы он нас обнаружил?

— Нет, разумеется, — фыркнул Рамиус. — Обнаружить нас? Виктор когда-то учился у меня. Нет, Иван Юрьевич, противнику никогда нельзя уступать, даже во время учений. Уж настоящий-то противник нам точно не уступит! Стараясь отыскать нас в морских глубинах, Туполев приобретает практику, столь необходимую для поиска вражеских подводных ракетоносцев. Впрочем, у него неплохие шансы обнаружить нас — в конце концов, район учений ограничен девятью квадратами, а это всего лишь сорок тысяч квадратных километров. Посмотрим, чему он научился, плавая вместе с нами, — ах да, в то время вы ещё не служили со мной. Туполев плавал у меня на «Суслове».

— Мне кажется, вы чем-то разочарованы?

— Нет, ничуть. Эти четырехдневные учения с «Коноваловым» будут интересными. — Вот ведь мерзавец, подумал Рамиус, ты отлично знал содержание приказов и слышал, разумеется, о Викторе Туполеве. Брехло проклятое! Пора действовать. Путин докурил сигарету, допил чай и поднялся. — Значит, мне снова выпало счастье наблюдать за действиями искусного командира подводной лодки, который будет водить за нос бедного мальчика. — Он повернулся к двери. — Я считаю… — Замполит не успел закончить фразу. В тот момент, когда он сделал шаг от стола, капитан сильным пинком сбил его с ног. Путин упал навзничь, Рамиус вскочил, сильные жилистые руки моряка схватили замполита за голову и ударили затылком об острый металлический угол обеденного стола. Быстрым движением Рамиус нажал на его грудь. Послышался сухой треск, и позвоночник замполита сломался на уровне второго шейного позвонка, там, где обычно ломается шея у повешенного.

Все произошло мгновенно. Путин попытался было крикнуть, безмолвно открыл рот, но тут же закрыл его, успев судорожно вдохнуть последний глоток воздуха — словно рыба, выброшенная на берег. Широко открытые глаза уставились на Рамиуса. В них не было даже боли — всего лишь удивление. Капитан осторожно опустил тело на плитки пола.

В последний миг на лице умирающего мелькнуло понимание, и тут же взгляд померк. Рамиус протянул руку и нащупал пульс. Прошло почти две минуты, прежде чем сердце замполита остановилось. Убедившись, что тот мёртв, капитан взял со стола чайник и пролил на палубу немного воды так, чтобы капли попали и на ботинки лежащего. Затем он поднял тело, положил его на стол и распахнул дверь.

— Доктора в кают-компанию, быстро! — прокричал он. Медпункт находился совсем рядом, и Петров появился через считанные секунды. Следом из центрального поста прибежал старпом Бородин.

— Я пролил чай, и он поскользнулся, — тяжело дыша и делая вид, что массирует сердце Путина, произнёс Рамиус. — Мне не удалось удержать его, и Иван Юрьевич ударился головой о край стола.

Петров отстранил капитана, развернул тело замполита, вспрыгнул на стол и встал возле него на колени. Разорвав ворот рубашки, он заглянул в глаза Путина. Зрачки были расширенными и неподвижными. Врач ощупал голову, шею и с мрачным лицом спустился со стола.

— Товарищ Путин мёртв. Перелом шеи. — Доктор пальцами закрыл веки покойному замполиту.

— Нет! Не может быть! — вскрикнул Рамиус. — Минуту назад он был жив! — Командир зарыдал. — Это я виноват. Я хотел удержать его, но не успел. Это моя вина! — Капитан рухнул в кресло и закрыл лицо ладонями. — Моя вина, — повторял он, качая в отчаянии головой и как бы стараясь взять себя в руки. Представление получилось на славу.

Петров бережно положил руку ему на плечо.

— Это несчастный случай, товарищ командир. Такое случается даже с опытными людьми. Вы тут ни при чём.

Рамиус тихо выругался. Казалось, самообладание возвращается к нему.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Петров покачал головой.

— Это невозможно даже в самом лучшем советском госпитале. При переломе шейных позвонков смерть наступает практически мгновенно — зато безболезненно, — добавил врач в качестве утешения.

Рамиус выпрямился, глубоко вздохнул, черты его лица словно окаменели.

— Товарищ Путин был отличным моряком, верным сыном партии и прекрасным офицером. — Боковым зрением он уловил, как невольно скривились губы его старпома. — Товарищи, происшедшая трагедия не помешает нам выполнить приказ! Доктор Петров, распорядитесь, чтобы тело нашего товарища поместили в морозильную камеру. Знаю, это жестоко, но он заслужил, чтобы его предали земле со всеми военными почестями, в присутствии его близких и товарищей по службе. Это будет после нашего возвращения в порт.

— Мы сообщим о случившемся в штаб флота? — спросил Петров.

— Это невозможно. Приказ предписывает соблюдать строжайшее радиомолчание. — Рамиус передал доктору оперативные распоряжения, которые извлёк из кармана кителя. Это не был приказ, который находился в корабельном сейфе. — Откройте третью страницу.

Глаза Петрова расширились от удивления.

— Мне хотелось бы доложить о трагедии, но в нашем приказе ясно сказано: после погружения не выходить в эфир ни по какому поводу.

Петров вернул документ командиру.

— Очень жаль. Но ничего не поделаешь. Приказ есть приказ.

— И мы выполним его.

— Да, конечно, — согласился доктор. — И сам замполит настоял бы на этом.

— Смотрите, Бородин: в соответствии с инструкцией я снимаю с шеи товарища замполита ключ от пусковых ракетных установок. — Рамиус опустил в карман ключ на цепочке.

— Я занесу это в судовой журнал, — сурово отозвался старпом.

Петров привёл санитара, тело замполита отнесли в медпункт и там поместили в пластиковый мешок на молнии. Затем санитар с двумя матросами перенесли его через центральный пост в ракетный отсек, расположенный в носовой части подлодки. Дверь в морозильную установку находилась на нижней ракетной палубе. Коки убрали часть продуктов, и мёртвое тело замполита осторожно положили в угол. Тем временем врач со старпомом составили список личных вещей Путина, один экземпляр пошёл в его личное дело, другой подшили в корабельный журнал, а третий поместили в коробку, которую опечатали и оставили в медпункте.

В центральном посту среди притихших моряков Рамиус принял командование. Он приказал вахтенному офицеру лечь на курс двести девяносто градусов в направлении на северо-запад. Квадрат 54–90 находился к востоку от подлодки.

День второй Суббота, 4 декабря

Подводный ракетоносец «Красный Октябрь»

На советском флоте принято, что командир корабля объявляет экипажу приказы командования и обращается с призывом выполнить их, как подобает настоящим советским морякам. Затем текст приказа вывешивается у Ленинской комнаты, чтобы все прочитали его и с вдохновением приступили к выполнению своих обязанностей. На больших надводных кораблях в Ленинской комнате обычно проводятся политзанятия. На «Красном Октябре» для этой цели служило крохотное помещение корабельной библиотеки недалеко от кают-компании. Здесь хранились партийные издания и другие материалы идеологического характера. Рамиус распорядился вывесить полученный приказ для всеобщего обозрения на следующий день после выхода в море, чтобы команда могла войти в ритм предстоящего похода и привыкнуть к условиям подводного плавания. Одновременно он провёл беседу с командой, стараясь воодушевить и ободрить людей. Обычно у Рамиуса это хорошо получалось. Сказывалась обширная практика. В 8.00, сразу после того как заступила утренняя вахта, он вошёл в центральный пост и извлёк из кармана несколько листков.

— Товарищи, — произнёс он в микрофон, — к вам обращается ваш командир. Вы все знаете, что наш дорогой товарищ и сослуживец, капитан второго ранга Иван Юрьевич Путин трагически погиб вчера в результате несчастного случая. Полученный приказ не позволяет нам сообщить об этом в штаб флота. Товарищи, мы посвятим этот поход памяти нашего сослуживца Ивана Юрьевича Путина — настоящего моряка, преданного коммуниста и храброго офицера.

Товарищи! Офицеры, старшины и матросы «Красного Октября»! Мы получили приказ командования Краснознамённого Северного флота произвести окончательное испытание нового бесшумного движителя. Нам приказано направиться на запад, миновать мыс Нордкап на севере Норвегии, марионеточного государства, которое служит интересам американских империалистов, и затем повернуть на юго-запад, в сторону Атлантического океана. Мы пройдём через все гидролокационные сети противника так, чтобы они не обнаружили нас! Этот поход явится подлинным испытанием нашей подлодки и её исключительных возможностей. Боевые корабли советского флота принимают участие в крупнейших учениях, стремясь обнаружить нас и одновременно сбить с толку корабли западных держав. Наша первейшая задача состоит в том, чтобы избежать всякого обнаружения кем бы то ни было. Мы дадим американцам хороший урок, продемонстрируем высочайшее достижение советской технологии, урок, который они не скоро забудут! В соответствии с полученным приказом мы продолжим поход на юго-запад, обогнём побережье Америки, бросив вызов их новейшим и самым лучшим ударным субмаринам и выиграв. Затем проследуем к нашим кубинским братьям по социалистическому лагерю и станем первым кораблём на новой сверхсекретной базе атомных подводных лодок, которую мы построили за два года под самым носом у американцев на южном берегу Кубы. Вспомогательное судно со всеми необходимыми припасами уже на пути к острову Свободы, и мы встретим его там.

Товарищи! Если мы сумеем достичь Кубы незамеченными — а я в этом не сомневаюсь, — всем офицерам, матросам и старшинам будет предоставлен недельный — недельный! — отпуск. Вы сможете побывать в гостях и подружиться с нашими братьями по социалистическому лагерю на этом прекрасном острове. Мне доводилось бывать там, и я могу подтвердить: все, что пишут о Кубе, соответствует действительности. Это на самом деле настоящий райский остров с тёплыми ветрами и пальмами. Там вас ждут верные и преданные друзья. — В последнем случае Рамиус имел в виду женщин. — Затем мы вернёмся на родину, повторив пройденный маршрут. К тому времени, разумеется, империалисты уже будут знать от своих пронырливых шпионов и самолётов-разведчиков, кто мы и как попали на Кубу. Наше руководство предусмотрело и это. По пути домой мы снова приложим все силы, чтобы избежать обнаружения. Тем самым мы дадим понять империалистам, что советские военные моряки не лыком шиты, что мы способны в любой момент незамеченными подобраться к их берегам. Пусть уважают Советский Союз! Товарищи! Сделаем все, чтобы первое плавание «Красного Октября» осталось незабываемым событием нашей жизни!

Рамиус оторвал взгляд от листков с приготовленным текстом и увидел, что вахтенные в центральном посту обмениваются довольными взглядами. Советским военным морякам редко доводилось бывать в других странах, а посещение иностранного государства, даже союзного, атомной подводной лодкой — вообще неслыханное событие. Более того, Куба для русских столь же экзотичная страна, как Таити, земля обетованная с белыми песчаными пляжами и смуглыми девушками. Рамиус знал, что в действительности всё обстоит иначе. Он не только читал в «Красной Звезде» и других советских газетах о прелестях службы на острове, но и видел это своими глазами.

Капитан сменил страницы. С хорошими новостями покончено. Теперь очередь за плохими.

— Товарищи! Офицеры, старшины и матросы «Красного Октября»! — В предчувствии неприятностей все насторожились. — Наше плавание будет трудным. От нас потребуется напряжение всех наших сил. Мы должны соблюдать строжайшее радиомолчание и особенно чётко выполнять свои обязанности. Награду получает только тот, кто её заслужил. Каждый офицер и каждый матрос на борту корабля, от командира до новобранца, должен выполнить свой социалистический долг с предельной ответственностью! Мы добьёмся успеха, если будем работать сплочённо и дружно, как и надлежит настоящим советским людям. Я обращаюсь к вам, молодые матросы, впервые вышедшие в море: беспрекословно повинуйтесь приказам ваших офицеров, мичманов и старшин. Овладевайте своими специальностями и точно выполняйте порученные вам обязанности. На корабле не бывает маловажной работы, не бывает незначительных поручений. Здесь все отвечают друг за друга и жизнь каждого из вас зависит от работы товарища. Выполняйте свой долг, чётко следуйте приказам офицеров, и по завершении плавания вы станете настоящими советскими моряками! У меня все. — Рамиус убрал большой палец с кнопки микрофона и повесил его на крючок. Неплохое выступление, подумал он, в нём есть и сладкий пряник и ощутимый кнут.

В кормовом камбузе старшина замер на месте, прижав к себе тёплый каравай хлеба и удивлённо глядя на динамик, прикреплённый к переборке. Странно. Разве такими должны были быть у них предписания? Может быть, их изменили в последнюю минуту? Мичман нарушил ход его мыслей и приказал вернуться к работе, довольно улыбаясь и посмеиваясь от мысли о недельном увольнении на берег после прибытия на Кубу. Он был немало наслышан о страстных кубинках, и теперь радовался возможности проверить, так ли это на самом деле.

Рамиус задержался в центральном посту.

— Интересно, есть ли здесь американские лодки? — задумчиво произнёс он.

— Действительно, товарищ командир, было бы неплохо выяснить это, — согласился капитан второго ранга Бородин, стоявший на вахте. — Включить гусеницу?

— Действуйте.

— Стоп машина, — приказал Бородин.

— Стоп машина, — отрепетовал старшина-рулевой и передвинул ручку машинного телеграфа в положение «стоп». Тут же стрелка телеграфа, управляемая из машинного отделения, передвинулась в такое же положение — приказ получен и выполнен. Глухой рёв турбин стих.

Бородин снял телефонную трубку и нажал на кнопку, соединяющую центральный пост с машинным отделением.

— Товарищ старший механик, приготовьтесь включить гусеницу.

Это не было официальным названием новой движительной системы. У неё вообще не было названия, всего лишь номер проекта. Прозвище «гусеница» дал ей молодой инженер, принимавший участие в её разработке. Ни Рамиус, ни Бородин не знали почему, но, как это нередко бывает в подобных случаях, название прижилось.

— Установка готова к пуску, — через несколько секунд доложил стармех.

— Открыть люки на корме и на носу, — скомандовал Бородин. Вахтенный мичман протянул руку к щиту управления и поочерёдно щёлкнул четырьмя переключателями. Сигнальные лампочки над каждым сменили красный свет на зелёный.

— Люки открыты, товарищ капитан, — доложил он.

— Включить гусеницу. Постепенно увеличить скорость до тринадцати узлов.

— Слушаюсь, постепенно увеличить скорость до тринадцати узлов, — отрепетовал старший механик.

Внутри корпуса подлодки, где на короткое время воцарилась тишина, возник новый звук. Рёв двигателей был теперь тоном ниже и разительно отличался от обычного. Шумы, доносящиеся из реакторного отсека — главным образом от циркуляционных насосов, прогоняющих воду через систему охлаждения, — стали почти неслышными. Гусенице для работы не требовалось большой мощности. На боевом посту мичмана стрелка указателя скорости, опустившаяся до пяти узлов, поползла вверх. В носовом кубрике, втиснутом перед ракетным отсеком, несколько спящих матросов зашевелились на своих койках, потревоженные прерывистым рёвом и жужжанием электромоторов, находившихся всего в нескольких метрах, за прочным корпусом. Но матросов так вымотал этот первый день плавания, что они тут же снова заснули, не теряя ни единой драгоценной минуты отдыха.

— Гусеница работает нормально, товарищ командир, — доложил Бородин.

— Отлично. Рулевой, курс двести шестьдесят градусов, — приказал Рамиус.

— Слушаюсь, курс двести шестьдесят. — Рулевой повернул штурвал влево.

Ударная подлодка «Бремертон»

В тридцати милях к северо-востоку от «Красного Октября» американская подлодка «Бремертон» только что всплыла из-под паковых льдов и шла курсом два-два-пять. «Бремертон», ударная подводная лодка типа 688, занималась сбором электронной информации в Карском море, но получила приказ направиться на запад, к побережью Кольского полуострова. Предполагалось, что русский ракетоносец не выйдет в море ещё неделю, и шкипер «Бремертона» испытывал раздражение из-за очередной путаницы в разведданных. Если бы «Красный Октябрь» вышел в море в соответствии с расписанием, «Бремертон» ждал бы его у выхода из Кольского залива и сразу же сел бы ему на хвост. Правда, американские гидроакустики несколько минут назад все равно сумели засечь советский ракетоносец, хотя «Бремертон» и шёл со скоростью четырнадцать узлов.

— Мостик, вызывает гидропост.

Капитан третьего ранга Уилсон поднял трубку.

— Мостик слушает.

— Мы потеряли контакт, сэр. Пару минут назад его гребные винты остановились и смолкли. Мы слышим шумы с востока, но подводный ракетоносец исчез.

— Понятно. Возможно, он перешёл в режим медленного дрейфа. Будем красться следом. Оставайтесь настороже, старшина. — Капитан Уилсон прошёл к прокладочному столику, размышляя над происшедшим. Два офицера из группы слежения и управления огнём только что установили пеленг на контакт и теперь смотрели на командира, ожидая, что он скажет.

— На их месте я опустился бы к самому дну и начал медленно кружить вот здесь. — Уилсон обвёл карандашом место, где только что находился «Красный Октябрь». — Давайте подкрадёмся к нему. Сбавим скорость до пяти узлов и постараемся снова восстановить контакт, ориентируясь на шум его реактора. — Уилсон повернулся к вахтенному офицеру. — Сбавить скорость до пяти узлов, — приказал он.

— Слушаюсь, шкипер.

Североморск, СССР

В здании Главного почтамта Североморска сортировщик почты недовольно посмотрел на водителя грузовика, который швырнул ему на стол большой брезентовый мешок и ушёл. Шофёр опоздал с доставкой почты, впрочем, не то чтобы действительно опоздал — этот идиот за пять лет ещё ни разу не приехал вовремя, подумал служащий. Была суббота, и сортировщик не испытывал ни малейшего желания работать. Сорокачасовую рабочую неделю ввели в Советском Союзе всего несколько лет назад, но, к сожалению, эти перемены не затронули такие жизненно важные сферы обслуживания, как почта. Вот и приходится по-прежнему вкалывать шесть дней в неделю вместо пяти, а платят гроши. Позор, думал он, и даже часто высказывался по этому поводу дома, сидя с приятелями за картами, а особенно под водку с огурчиком.

Сортировщик развязал шнурок и перевернул мешок — на стол вывалилось несколько мешков поменьше. Нет смысла спешить, решил служащий. Месяц только начинается, впереди ещё несколько недель, чтобы перенести положенную норму писем и бандеролей из одной части помещения в другую. В Советском Союзе все состоят на государственной службе и есть даже поговорка: пока начальство делает вид, что платит, мы делаем вид, что работаем.

Вскрыв небольшой мешок с почтой, он извлёк оттуда официального вида конверт, на котором значилось: Москва, Главное политическое управление Военно-морского флота. Служащий ощупал конверт. Наверно, с одной из подводных лодок, что стоят в Полярном, на другой стороне залива. Интересно, о чём там? — подумал сортировщик, развлекаясь игрой, которой грешат почтовики всего мира. Может, там сообщение о готовности к последнему и решительному бою с империалистами? А может, список коммунистов, что вовремя партвзносы не уплатили? Или того лучше — заявка, дополнительные фонды на туалетную бумагу требуют? Поди догадайся! Ox уж эти подводники! Считают себя фу-ты ну-ты — даже новобранцы из деревни. Ещё вчера щи лаптем хлебали, а себе туда же…

Сортировщику исполнилось шестьдесят два года. Во время Великой отечественной войны он служил в гвардейском танковом корпусе на Первом украинском фронте, которым командовал маршал Конев. Вот это было делом настоящего мужчины, — мчаться в бой на огромной бронированной машине, давить немецких пехотинцев, что жмутся в своих окопах. Когда требовались решительные действия против этих слизняков, мы делали все! А что теперь? Посмотреть хотя бы на моряков: живут себе на своих роскошных кораблях — царские харчи, тёплые койки. Не то что мы — грелись по ночам за выхлопной трубой дизельного танка, да и за это место надо было ещё побороться. Как все перевернулось! А моряки так просто стали почище князей, пишут пачки писем и называют это военной службой. Избалованные сопляки, они знать не знают, что такое нужда. А уж сколько претензий! Напишут какую-нибудь чепуху и требуют срочной доставки. Слюнявые письма своим девкам — всего-то делов, а ты тут сиди по субботам, сортируй, не покладая рук, чтобы эти писульки вовремя попали к их бабам, хотя все равно ответа раньше, чем через две недели, не будет. Да, былого не вернёшь…

Небрежным движением сортировщик отбросил письмо на дальний край стола, к мешку с почтой, предназначенной для отправки в Москву, но промахнулся, и письмо упало на бетонный пол. Ну и что? Ну, попадёт на поезд днём позже. Какая разница. Куда важнее сегодняшний хоккей. Вечером потрясная игра, начало сезона — ЦСКА встречается с «Крылышками». Он поспорил на бутылку водки, что «Крылышки» выиграют.

Морроу, Англия

«Огромная популярность Хэлси сослужила ему дурную службу. За славой легендарной храбрости народного героя, адмирал затушевал в памяти последующих поколений свои выдающиеся интеллектуальные способности и острый инстинкт игрока, что…» Джек Райан нахмурился, глядя на экран компьютера. Слишком похоже на докторскую диссертацию, а он уже написал её. Райан решил было стереть с жёсткого диска весь абзац, но потом передумал. Эти рассуждения годятся в качестве вступления. Как они ни плохи, но могут послужить отправной точкой для того, что ему хочется сказать. Почему вступление всегда самая трудная часть исторического труда? Вот уже три года он работал над книгой «Сражающийся моряк» — биографией адмирала флота Уильяма Хэлси.[4] Почти весь текст был записан на полудюжине гибких дисков, лежащих рядом с компьютером «Эппл».

— Папа? — На Джека смотрели глаза дочери.

— Как поживает сегодня утром моя маленькая Салли?

— Хорошо, папочка.

Райан посадил девочку к себе на колени, предусмотрительно отодвинув кресло подальше от клавиатуры компьютера. Салли уже неплохо владела компьютерными играми и учебными программами, и порой ей приходило в голову, что она вполне справится и с папиным компьютером. Однажды это привело к потере двадцати тысяч слов электронной рукописи, что стоило Салли изрядной трёпки.

Девочка положила головку на плечо отца.

— Грустная ты какая-то. Что беспокоит мою малышку?

— Понимаешь, папочка, скоро Рождество… а вдруг Санта-Клаус не знает нашего нового адреса? Ведь в прошлом году мы жили в другом месте.

— А-а, понимаю. Ты боишься, что он не найдёт тебя?

— Ага.

— Почему же ты не спросила меня раньше? Конечно, он придёт сюда. Обещаю.

— Обещаешь?

— Честное слово.

— Хорошо. — Салли поцеловала отца и выбежала из комнаты смотреть свои мультфильмы по «гели», как называют телевизор в Англии.

Райан был рад, что она прервала его работу, напомнив о кое-каких делах до отлёта в Вашингтон. Где же… ах да, вот. Он достал из ящика стола дискету и вставил её в прорезь компьютера. Сняв информацию с экрана, Райан принялся составлять список рождественских подарков, затем вывел его на принтере и положил листок в бумажник. Что-то в это субботнее утро ему не работалось. Он решил поиграть с детьми. Ведь почти всю будущую неделю ему придётся провести в Вашингтоне.

Ударная подлодка «В. К. Коновалов»

Советская подлодка «В. К. Коновалов» ползла над песчаным дном Баренцева моря со скоростью три узла. Сейчас она находилась в юго-западном углу квадрата 54–90 и в течение последних десяти часов дрейфовала с юга на север и обратно, ожидая прибытия «Красного Октября», чтобы приступить к учениям «Октябрьский мороз». Капитан второго ранга Виктор Алексеевич Туполев неторопливо прохаживался вокруг перископа в центральном посту своей небольшой ударной подлодки. Он ждал, когда появится его бывший учитель, надеясь кое-что продемонстрировать ему. Туполеву довелось прослужить два года под командованием «профессора». Это были интересные годы, и хотя порой поведение бывшего командира казалось Виктору несколько циничным — особенно по отношению к партии, — у него не было ни малейших сомнений по поводу его высочайшего профессионального мастерства и неисчерпаемого запаса хитрости, столь важной для подводника.

Впрочем, сам Туполев сейчас мало в чём уступал бывшему учителю. Был одним из его лучших учеников, сам стал командиром подводной лодки, а с недавних пор под его началом новейшая ударная подлодка типа «альфа», одна из самых быстроходных в мире. Месяцем раньше, когда Рамиус занимался доводкой «Красного Октября» после ходовых испытаний, Туполев с тремя своими офицерами слетал на Каспийское море, где познакомился с экспериментальным прототипом субмарины, на которой испытывалась новая движительная система. Тридцать два метра длиной, с дизельной двигательной установкой и электрическими моторами для подводного плавания, она специально была построена там, далеко от океанских просторов, чтобы сохранить её в тайне от любопытных глаз противника. Лодка находилась в закрытом доке, куда не могли заглянуть всепроникающие фотообъективы американских разведывательных спутников. Туполев сразу понял, что Рамиус принимал участие в разработке гусеницы и сразу узнал руку Мастера. Обнаружить субмарину, оборудованную такой движительной системной, будет чертовски трудно, однако всё-таки возможно. После недельного слежения за экспериментальной моделью, проводимого на севере Каспия с использованием катера с электрическим двигателем и буксируемой пассивной гидролокационной системой — лучшей из когда-либо созданных в стране, — Туполев пришёл к выводу, что сумел найти слабое место новой лодки. Не то чтобы это был серьёзный порок, но этим можно воспользоваться.

Разумеется, успех не был гарантирован. Ему предстояло преследовать не только подлодку, но и опытнейшего капитана, командующего ею. Туполев прекрасно знал район предстоящих учений — здесь преобладают изотермические воды и практически нет слоя температурного скачка, под которым может укрыться субмарина. Район находится достаточно далеко от устьев крупных рек северного побережья России, и потому здесь не приходится беспокоиться об участках воды различной солёности, так мешающих работе гидролокаторов. «Коновалов» был оснащён лучшей гидроакустической системой, созданной в СССР, — её скопировали с французской DUUV-23 и, по словам разработчиков, даже несколько усовершенствовали.

Туполев намерен был применить американскую тактику медленного дрейфа: поддерживать минимальную скорость, при которой его лодка слушается руля, соблюдать полную тишину и ждать, пока «Красный Октябрь» пересечёт их курс. Затем он будет следовать за ракетоносцем, фиксировать в бортовом журнале все изменения курса и скорости соперника и через несколько недель, когда они сравнят данные журналов, учитель увидит, что его бывший ученик одержал верх; Давно пора показать, что и Рамиуса можно превзойти.

— Что там у гидроакустиков? — Туполев устал ждать. Терпение не принадлежало к числу его достоинств.

— Ничего нового, товарищ командир. — Старпом указал на крест, обозначающий на карте положение «Рокоссовского», подводного ракетоносца типа «дельта», за которым они уже несколько часов следили в районе учений. — Наш приятель продолжает описывать круги на малой скорости. Вы не считаете, что он делает это с целью запутать нас? А может, капитан Рамиус специально договорился о прибытии сюда «Рокоссовского», чтобы усложнить нашу задачу?

Эта мысль уже приходила в голову Туполеву.

— Возможно, но сомневаюсь. Учения организованы по личному указанию адмирала Корова. И наши приказы и Рамиуса находились в запечатанных конвертах. Правда, Коров — старый друг нашего Марка. — Туполев подумал и решительно качнул головой. — Нет. Коров — честный человек. Думаю, Рамиус двигается с минимальной скоростью, старается заставить нас нервничать, вынудить на ошибку. Ему известно, что наша задача — обнаружить его, и потому планирует свои действия соответственно. Он может попытаться войти в квадрат с той стороны, где мы его никак не ожидаем, — или хочет заставить нас думать так. Вам не довелось служить под его командованием, товарищ лейтенант. Это старая хитрая лиса, он поседел на подводных лодках. Будем продолжать патрулирование в таком же режиме ещё четыре часа. Если за это время мы не обнаружим его, перейдём в юго-восточный угол квадрата, а оттуда направимся к центру. Вот так.

Туполев и не рассчитывал, что с лёгкостью обнаружит Рамиуса. Этого ещё не удавалось ни одному командиру ударной подлодки. Виктор решил, что будет первым, и сложность задачи послужит лишним доказательством его мастерства. Через год-другой он надеялся стать новым Мастером.

День третий Воскресенье, 5 декабря

Подводный ракетоносец «Красный Октябрь»

«Красный Октябрь» жил вне реального времени. Не было восходов и закатов, не было и дней недели. В отличие от надводных кораблей, где часы переставляют в соответствии с поясом, в котором они в данный момент находятся, на подводных лодках живут по единому времени. Для американских субмарин это «Zulu» — время по Гринвичу, а для советских — московское время, на час опережающее солнечное с целью экономии электроэнергии.

Рамиус появился в центральном посту, когда утро было уже в разгаре. Ракетоносец шёл теперь курсом два-пять-ноль со скоростью тринадцать узлов, находясь в тридцати метрах от дна в западной оконечности Баренцева моря. Через несколько часов морское дно резко уйдёт вниз на чудовищную глубину, и подводная лодка сможет погрузиться ещё глубже. Взглянув на карту и на ряды бесчисленных приборов, что протянулись на обеих переборках, Рамиус сделал запись в бортовом журнале.

— Лейтенант Иванов! — резко окликнул он младшего вахтенного офицера.

— Да, товарищ командир? — Иванов был самым молодым офицером на корабле, недавним выпускником Высшего военно-морского училища подводного плавания имени Ленинского комсомола, бледным, худым и энергичным парнем.

— Я собираю старших офицеров в кают-компании. Вы будете выполнять обязанности вахтенного офицера. Это ваше первое плавание, Иванов. Как вы себя чувствуете?

— Намного лучше, чем рассчитывал, товарищ командир, — ответил Иванов, чуть покривив душой.

— Прекрасно, товарищ лейтенант. Я считаю необходимым давать младшим офицерам как можно больше самостоятельности, чтобы они могли приобрести опыт командования. Вот почему на время, пока старшие офицеры будут заняты еженедельными политзанятиями, командовать кораблём будете вы! На вас ложится ответственность за безопасность ракетоносца и его команды! В училище вы приобрели все необходимые знания, а мои инструкции записаны в бортовом журнале. Если будет обнаружена какая-то подводная лодка или надводный корабль, немедленно сообщите мне и тут же начинайте манёвр уклонения. Вопросы?

— Вопросов нет, товарищ командир. — Иванов вытянулся по стойке смирно.

— Отлично. — Рамиус улыбнулся. — Павел Ильич, вы навсегда запомните этот момент, как один из самых замечательных в своей жизни. Я знаю это, потому что до сих пор помню свою первую вахту. Не забудьте о полученных приказах и своих обязанностях!

Глаза юноши гордо сверкнули. Печально, что его ждёт такая судьба, с сожалением подумал Рамиус, все ещё ощущая себя учителем. Судя по первому впечатлению, у этого Иванова задатки хорошего офицера.

Рамиус резко повернулся и направился на корму, к каюте врача.

— Доброе утро, доктор.

— Доброе утро, товарищ командир. Пора на политзанятия? — Петров держал в руках описание новой рентгеновской установки.

— Совершенно верно, товарищ врач, но у меня есть для вас поручение, так что вы не сможете принять участие в политзанятиях. Пока старшие офицеры заняты в кают-компании, вахту в центральном посту и в машинном отделении несут три молодых офицера.

— Вот как? — Глаза Петрова расширились от удивления. За несколько лет плавания на подлодках такое он слышал впервые.

— Успокойтесь, доктор, — улыбнулся Рамиус. — Я успею вернуться в центральный пост за двадцать секунд, да и стармех Мелехин окажется у своего драгоценного реактора в считанные секунды. Рано или поздно молодые офицеры должны привыкать к самостоятельности. Пусть это произойдёт как можно раньше. Так вот, прошу вас понаблюдать за ними. Я знаю, что у них достаточно знаний для выполнения своих обязанностей, но мне нужно убедиться в их психологической устойчивости. Если за ними будет следить Бородин или я, они будут чувствовать себя скованными. К тому же мне важно услышать мнение опытного медика, понимаете?

— А-а, вы хотите, чтобы я понаблюдал, как они ведут себя, получив возможность действовать самостоятельно. Понимаю.

— Совершенно верно. Без наблюдения со стороны старших офицеров, их непосредственных начальников, — кивнул Рамиус. — Молодым офицерам следует предоставить такую возможность, однако она не должна быть неограниченной. Если вы заметите что-то, что вызывает у вас сомнение, тут же сообщите мне. Надеюсь, трудностей не возникнет. Мы в открытом море, кораблей поблизости нет, и атомный реактор работает с минимальной мощностью. Первое испытание для молодых офицеров должно быть простым. Придумайте какой-нибудь повод, чтобы наведываться к ним и не спускайте глаз с этих детей. Задавайте вопросы о том, чем они занимаются, проявите интерес.

Петров рассмеялся.

— Вы и меня хотите кое-чему научить, товарищ командир? Мне говорили о вас в Североморске. Хорошо, я всё сделаю. Но это первое политзанятие, которое я пропущу за последние годы.

— Судя по вашему личному делу, Евгений Константинович, вы можете читать лекции даже членам Политбюро. — Что отнюдь не свидетельствует о твоих медицинских познаниях, добавил про себя Рамиус.

Капитан направился в кают-компанию, где уже собрались офицеры, его единомышленники. Стюард поставил на стол чайники с чаем и чёрный хлеб с маслом. Рамиус посмотрел на угол стола. Пятна крови были давно смыты, но он точно помнил, как они выглядели вчера. В этом, подумал он, заключается разница между ним и человеком, которого он убил. Тот бы не угрызался. Перед тем как занять место во главе стола, он повернулся и запер дверь. Офицеры выпрямились, но не встали — в кают-компании было слишком тесно, чтобы, отодвинув кресла, приветствовать своего командира.

Во время плавания политзанятия проводились по воскресеньям. Обычно это было делом Путина. Он читал передовицы из «Правды», цитировал высказывания Ленина, после чего шло обсуждение уроков, которые следовало извлечь из прочитанного. Все это весьма походило на церковную службу.

Теперь, после смерти замполита, его обязанности перешли к командиру корабля. Однако Рамиус сомневался, что тема сегодняшних занятий предусматривалась Уставом корабельной службы. Каждый офицер в кают-компании являлся участником заговора и был посвящён в его подробности. Рамиус рассказал о тех незначительных изменениях, которые понадобилось внести в уже оговорённые планы, а также о посланном письме.

— Значит, пути назад нет, — констатировал Бородин.

— Мы согласовали план действий ещё до выхода в море. Остаётся идти до конца. — Присутствующие отреагировали на его слова именно так, как он ожидал — спокойно. Другого и быть не могло. Все они были холостяками; ни у кого из них не осталось дома ни жены, ни детей. Каждый был членом партии, каждый пользовался доверием политорганов. Партийные взносы до конца года были уплачены, партбилеты хранились там, где надлежало хранить их преданным коммунистам — у сердца. И всех объединяла глубокая неудовлетворённость советским режимом, а некоторых даже ненависть к нему.

План впервые возник вскоре после смерти Натальи. Ярость, которую Рамиус почти бессознательно подавлял на протяжении всей жизни, выплеснулась наружу с такой силой и страстью, что сдерживать её дальше он просто не мог. Многолетняя привычка к самоконтролю, сдержанность и холодное презрение позволили ему скрывать свои чувства, а многолетний морской опыт позволил найти достойный выход своей ненависти.

Марк ещё не пошёл в школу, когда впервые узнал от товарищей по играм правду о том, чем занимался его отец Александр Рамиус в Литве в сороковом году и после сомнительного освобождения от немцев в сорок четвёртом. Дети повторяли то, о чём тайком шептались их родители. Однажды Марк пересказал отцу услышанное от своей подружки, и к несказанному ужасу мальчика отец девочки исчез. За эту невольную оплошность Марка сочли доносчиком. Заклеймённый позорной кличкой за своё преступление — которое, как учило государство, вовсе не было преступлением, — мальчик осознал всю тяжесть своей вины и больше никогда ничем не делился с отцом.

В те годы, когда формировалась личность ребёнка, старший Рамиус возглавлял Центральный комитет Коммунистической партии Литвы в Вильнюсе, а мальчика, оставшегося без матери, отдал на воспитание бабушке, своей матери, что было обычным в стране, разорённой жесточайшей четырехлетней войной. Александр, её единственный сын, ещё юношей ушёл из дома и стал одним из красных латышских стрелков, составлявших охрану Ленина, а она продолжала жить по старинке и до 1940 года ежедневно ходила в костёл к мессе. Она не забыла религиозных традиций, в которых была воспитана. В памяти Рамиуса навсегда сохранился образ пожилой седой женщины, которая рассказывала ему на ночь интересные сказки — он тогда и не подозревал, что это были библейские притчи. Было бы слишком опасно водить Марка в костёл — отдельные костёлы ещё продолжали действовать, — но всё же бабушка сумела окрестить мальчика по римско-католическому обряду. Она никогда не рассказывала об этом внуку — риск был слишком велик. Советская власть самым жестоким образом подавляла католицизм в прибалтийских республиках. Когда Марк вырос, он понял, что марксизм-ленинизм слишком ревнивое богоучение, чтобы терпеть соперников.

В вечерних рассказах бабушки Хильды, основанных на библейских сюжетах, всегда говорилось о добре и зле, добродетели и вознаграждении за неё. Ребёнку они казались всего лишь интересными сказками, но он никогда не говорил о них с отцом, потому что догадывался уже тогда, что отец не потерпит этого. Когда Рамиус-старший снова взялся за воспитание сына, религиозное образование поблекло в его сознании, но полностью так и не исчезло.

Ещё мальчиком Марк скорее чувствовал, чем понимал, что советские коммунисты пренебрегают основными человеческими нуждами. С годами это обретало все более конкретную форму. Благо народа — высокая цель, но, отказывая человеку в душе, в её бессмертии, марксизм лишил его основ человеческого достоинства и личностных ценностей. Он также отмёл в сторону объективные мерки правосудия и этики, которые, понял юноша, представляют собой основное наследие религии для цивилизованного мира. У Марка появились собственные представления о добре и зле, отличные от официальных, проповедуемых государством. Это позволило ему обрести свои критерии для оценки и собственного поведения и поведения окружающих. Но их он тщательно скрывал. Однако это удерживало его наподобие якоря и, как и якорь, скрывалось в глубине.

Ни у кого и в мыслях не было, какой душевный разлад поселился в сознании мальчика, никто даже не заподозрил этого. Как и все советские дети, Марк стал октябрёнком, а затем и пионером. В начищенных башмаках и кроваво-красном галстуке он принимал участие в обязательных парадах, знаменующих годовщины боевых побед Советской армии, замерев по стойке смирно, прижимая к груди бездействующий автомат, стоял в торжественном карауле у Вечного огня рядом с могилой Неизвестного солдата. Торжественность таких церемоний не была для него формальной. С малолетства он был уверен, что мужественные воины, у могил которых он отдавал салют, с таким же беззаветным героизмом отдали свои жизни, какой он видел в бесконечных фильмах о недавней войне, не сходивших с экранов местного кинотеатра. Они воевали против ненавистных фашистов, защищая женщин, детей и стариков, оставшихся в тылу. И он гордился тем, что он сын крупного партийного деятеля, как в старой России дети из дворянских семей гордились древностью своего рода. С тех пор как он помнил себя, он без конца слышал, знал, что партия — это душа народа, что единство партии, народа и нации — это святая троица советской власти, хотя первая составляющая всё-таки важнее двух остальных. Его отец вполне вписывался в кинематографический образ партийного аппаратчика. Он был суровым, но справедливым. Марк редко видел его дома, за грубоватой внешностью отца скрывалась добрая душа, он осыпал сына подарками и следил за тем, чтобы он пользовался всеми привилегиями, подобающими сыну видного партийного деятеля.

Хотя со стороны Марк казался образцовым советским ребёнком, в душе мальчик силился понять, почему то, чему учили его школа и отец, так разнится с уроками его детства. Почему некоторые родители не позволяют своим детям играть с ним? Почему вслед ему нередко слышится слово «стукач», этот грубый и жестокий синоним слова «осведомитель»? Отец и коммунистическая партия учили, что информировать — акт патриотизма, но, когда в раннем детстве он поступил так, все отвернулись от него. Слушать насмешки товарищей было горько, но он ни разу не пожаловался отцу, зная, что это плохо кончится.

Что-то было явно не так, но что именно? Марк решил, что найти ответ на этот вопрос он должен самостоятельно. Так по своему образу мыслей он превратился в индивидуалиста, а следовательно, тем самым совершил самый тяжкий проступок для советского общества. Внешне образцовый сын крупного партийного функционера, он вёл себя крайне осторожно, соблюдая все правила игры и стараясь поступать так, как от него этого ожидали. Он выполнял свои обязанности перед партийными организациями, неизменно вызывался на самую трудную работу, чего обычно ждут от тех представителей молодёжи, что рассчитывают быть принятыми в партию. Ведь членство в партии, понимал Марк, — единственный способ добиться успеха и благополучия в Советском Союзе. Он стал хорошим спортсменом, но не в командных видах спорта, а в лёгкой атлетике, где мог выступать в одиночку и оценивать личные достижения других. С течением времени он начал поступать таким же образом во всех своих начинаниях, холодно и беспристрастно наблюдая за действиями сограждан, а потом и офицеров, скрывая за маской безразличия истинные чувства.

Однажды летом, когда Марку шёл восьмой год, в его жизни произошло событие, навсегда изменившее дальнейшую судьбу мальчика. Поскольку в деревне, где он жил у бабушки, никто не хотел играть с «маленьким стукачом», он стал ходить на берег к рыбачьим лодкам. Каждое утро разношёрстная флотилия старых деревянных лодчонок выходила в море на промысел (неизменно под неусыпным оком пограничных катеров МГБ — так назывался тогда КГБ), собирая скромную дань с Балтийского моря. Улов, доставленный на берег, пополнял скудный рацион жителей деревни белковой пищей и приносил рыбакам кое-какой доход. На одной из лодок плавал старый рыбак, как его звали, капитан Саша. Он служил ещё офицером на царском флоте, вместе с матросами участвовал в восстании на крейсере «Аврора», чей выстрел изменил судьбу мира. Лишь много лет спустя Рамиус узнал, что экипаж крейсера позже выступил против Ленина и этот мятеж был жестоко подавлен красногвардейцами. За своё участие в мятеже капитан Саша провёл двадцать лет в лагерях, откуда его выпустили лишь в начале Великой отечественной войны, когда стране потребовались опытные моряки для проводки судов в порты Мурманска и Архангельска. Союзные конвои доставляли туда оружие, снаряжение, продовольствие и все то, без чего не может действовать современная армия. Пребывание в ГУЛАГе многому научило моряка: он ответственно выполнял порученную ему работу, ничего не требуя взамен. После окончания войны ему была дарована свобода, если можно это так назвать, — право заниматься тяжёлым трудом под неусыпным наблюдением властей.

Когда Марк познакомился с дядей Сашей, тому было уже за шестьдесят. Это был почти лысый мужчина со все ещё крепкими мускулами, зоркими глазами моряка и нескончаемым запасом захватывающих историй, которые он рассказывал мальчику, не сводившему с него изумлённых глаз. В русско-японскую войну дядя Саша служил гардемарином под началом знаменитого адмирала Макарова, который командовал Тихоокеанской эскадрой в Порт-Артуре. Макаров был, наверно, самым знаменитым флотоводцем в российской истории, его жизнь патриота, исследователя, тактика-новатора была настолько безупречной, что советское правительство даже назвало его именем ракетный крейсер. Сначала старый моряк с осторожностью относился к мальчику — деревня была полна слухов об этом сыне крупного партийного деятеля, — но потом разглядел в нём то, чего не видели все остальные. Мальчик, у которого не было друзей, и моряк, лишённый семьи, стали товарищами. Дядя Саша часами рассказывал Марку о своей службе на флагманском корабле адмирала Макарова — броненосце «Петропавловск» — и о своём участии в единственном морском сражении, где русские победили ненавистных японцев. По пути в порт броненосец подорвался на мине и адмирал погиб. После этого дядя Саша командовал отрядом из матросов «Петропавловска», уцелевших при взрыве броненосца, и был трижды награждён за проявленную в боях храбрость. Однако приобретённый им опыт — тут дядя Саша назидательно поднимал палец — раскрыл ему глаза на бесчестную продажность прогнившего царского режима и побудил вступить в один из первых на флоте судовых советов, хотя это грозило гибелью от руки агентов секретной царской полиции — охранки. Он поведал мальчику свою версию Октябрьской революции. Это был захватывающий рассказ человека, лично принимавшего в ней участие, но старый моряк предусмотрительно умалчивал обо всём дальнейшем.

Дядя Саша позволил мальчику выходить с ним в море, преподал ему первые навыки морского дела. И мальчик, которому не исполнилось ещё и девяти, решил навсегда связать свою судьбу с морем. Там он ощущал свободу, которой никогда не чувствовал на земле. В море была романтика, особенно притягательная для мужающего паренька. Море таило свои опасности, но за те летние месяцы, что он провёл с дядей Сашей, мальчик понял, что умение, знания и дисциплина способны победить любую опасность, что опасность не страшна для человека, готового встретить её лицом к лицу. Позднее Марк часто задумывался над тем, какую пользу принесли ему те летние месяцы, и о том, каким замечательным командиром мог бы стать дядя Саша, если бы судьба не помешала ему.

В конце того длинного балтийского лета Марк рассказал отцу о дяде Саше и даже познакомил его со старым морским волком. Рамиус старший был весьма тронут всем тем, что сделал старый моряк для его сына, и устроил перевод его на должность капитана новой крупной рыбачьей шхуны, а ещё продвинул его в очереди на получение квартиры. Марк едва не поверил в то, что партия способна и на добрые дела, и сам был горд тем, что совершил добрый поступок. Однако в первую же зиму дядя Саша умер, так и не успев воспользоваться этой добротой. Лишь много лет спустя Марк понял, что даже не знает фамилии своего друга. После жизни, отданной бескорыстной службе отечеству, дядя Саша так и остался человеком без роду-племени.

В тринадцать лет Марк переехал в Ленинград и поступил в Нахимовское училище. Там он принял решение, что тоже станет профессиональным морским офицером. Его влекла та неизбывная тяга к приключениям, что издревле притягивала юношей к морю. Нахимовское училище было подготовительной школой, где воспитывались мальчики, решившие посвятить жизнь морской службе. В то время советский военно-морской флот сводился главным образом к береговой охране, предназначенной для защиты побережий страны, но это не смущало Марка. Отец убеждал его посвятить себя партийной деятельности, где юношу ожидала стремительная карьера, жизнь, полная комфорта и всяческих привилегий. Однако Марк хотел прокладывать собственную дорогу в жизни, не пользуясь отражённым светом влиятельного отца, «освободителя» Литвы. Морская карьера казалась ему полной романтики и приключений и так привлекала его, что он готов был даже служить советской власти. В советском флоте ещё не выработались настоящие традиции, и Марк рассчитывал, что сумеет найти там своё место и расти вместе с флотом. Многие соученики походили на него, и если не отличались инакомыслием, то по крайней мере были способны на собственное мнение, что весьма необычно для такого строго контролируемого общества. Юноша расцвёл — впервые в жизни у него появились единомышленники.

Незадолго до окончания училища нахимовцев познакомили с разновидностями кораблей советского флота, и Рамиус сразу безраздельно влюбился в подводные лодки. В то время они были маленькими и грязными, пропитанными вонью, которая исходила из забортных ёмкостей, которыми пользовались матросы для отправления естественных нужд. Но в то же время подводные лодки были единственной наступательной силой флота, а Марк с самого начала хотел находиться на переднем крае. Из лекций по истории он узнал, что подводные лодки дважды в истории едва не покончили с Британской морской империей и подорвали экономику Японии. Это пришлось ему по сердцу, как и то, что американцы разделались с японским военно-морским флотом, из-за которого едва не погиб его первый наставник, дядя Саша.

Марк с отличием окончил Нахимовское училище, был первым в выпускном классе и получил позолоченный секстан за успехи в теоретической навигации. Как первому ученику ему предоставили возможность самому выбрать училище, чтобы продолжить образование. Он остановил свой выбор на Высшем военно-морском училище подводного плавания имени Ленинского комсомола — знаменитом «подплаве». Уже в то время ВВМУПП готовило кадры для советского подводного флота.

Пять лет, проведённые в училище, были самыми трудными в его жизни, тем более что он поставил перед собой задачу не просто успешно закончить учебное заведение, а сделать это с блеском. Из года в год он был первым в классе по всем предметам. Его курсовая о политическом значении советской военно-морской мощи привлекла внимание Сергея Георгиевича Горшкова, в то время командующего Балтийским флотом и восходящей звезды Военно-морского флота СССР. Горшков дал указание, чтобы работу опубликовали в «Морском сборнике» — главном военно-морском журнале страны. Статья была образцом передовой партийной мысли — высказывания Ленина цитировались там шесть раз.

К этому времени отец Марка стал кандидатом в члены Президиума, как называлось тогда Политбюро ЦК КПСС. Он очень гордился своим сыном. Рамиус старший был неглупым человеком, понимал, что за советским военно-морским флотом будущее и перед сыном открываются блестящие возможности, и всячески помогал его продвижению по службе.

К тридцати годам Марк женился и стал командиром своей первой подводной лодки. Наталья тоже была дочерью члена ЦК, видного дипломата. Он объехал с семьёй весь мир. Наталья не отличалась крепким здоровьем. У них не было детей, и три беременности закончились выкидышами, причём последний едва не убил её. Хрупкая прелестная женщина, по российским меркам весьма образованная, Наталья помогла мужу усовершенствовать его неплохой английский, привлекая к чтению книг английских и американских писателей — разумеется, вполне политически благонадёжных, главным образом западных левых. Но встречались среди этих книг и произведения настоящей литературы — Хемингуэя, Марка Твена, Эптона Синклера. Наталья и морская служба составляли всю жизнь Рамиуса. Годы супружества, разделённые вехами долгих разлук и радостных встреч, только укрепили их любовь.

Когда в Советском Союзе началось строительство первых атомных подлодок, Рамиус оказался на верфях и принялся осваивать методы проектирования и постройки стальных акул. Скоро его уже знали как требовательного и взыскательного приёмщика, вникающего в каждую мелочь. Он понимал, что от работы сварщиков и слесарей, нередко пьяных, зависит его собственная жизнь. Он стал ещё и специалистом по атомной энергетике, потом в течение двух лет плавал старпомом, а затем получил в командование атомную подлодку. Это была ударная подлодка — первая неуклюжая попытка советских инженеров создать боеспособную подлодку с большим радиусом плавания, которая могла угрожать западным флотам и линиям коммуникаций. Не прошло и месяца, как на однотипной подлодке у берегов Норвегии произошла крупная авария реактора, и Рамиус первым прибыл к месту катастрофы. В соответствии с полученным приказом он успешно спас экипаж и затем затопил вышедшую из строя подлодку, чтобы не дать западным флотам раскрыть её секреты. Обе задачи он выполнил чётко и грамотно, что удивляло в столь молодом командире. Того же он всегда добивался и от своих подчинённых и отмечал их мастерство. Командующий флотом придерживался такой же точки зрения, и вскоре Рамиуса назначили командиром новой подлодки типа «чарли-1».

Именно такие моряки, как Рамиус, должны были бросить вызов американским и английским подводникам. Правда, у него не было особых иллюзий на этот счёт. Он знал, что у американцев давние традиции морских сражений — достаточно сказать, что ещё при Екатерине Второй их знаменитый адмирал Джоунз служил в российском флоте. Американские подводники прославились своим коварством уже во время второй мировой войны, и Рамиус столкнулся с воевавшими людьми, которые познали весь ужас подводных сражений и сумели преодолеть и его и врага. Смертельная игра в прятки, которую ему довелось вести с ними, была не из лёгких, тем более что американские подлодки конструктивно намного опережали советские. Но и в ту пору Рамиусу удавалось побеждать.

Он постепенно научился играть по американским правилам, уделяя особое внимание тщательной подготовке своих офицеров и матросов. Экипажи его подлодок редко прибывали к нему хорошо подготовленными — это оставалось самым серьёзным недостатком советского военно-морского флота, — но если другие командиры проклинали своих подчинённых за допущенные ошибки, Рамиус терпеливо поправлял их, учил избегать промахов. Его первая подлодка типа «чарли» получила прозвище «Вильнюсская академия». Отчасти это было шутливым намёком на его полулитовское происхождение — хотя он родился в Ленинграде от русской матери, что нашло отражение в паспорте, — но главным образом признанием того, что молодые офицеры, прибывающие на его корабль плохо подготовленными, пройдя его школу, готовы были к самостоятельной службе и после этого часто становились командирами подводных лодок. То же относилось и к матросам, проходившим у него срок обязательной службы. Рамиус не допускал дедовщины и унизительного обращения с молодыми матросами, характерных для советских вооружённых сил. Он считал, что его задача — воспитание моряков, и на его подлодке процент матросов, изъявляющих желание остаться на сверхсрочную службу, был намного выше, чем у других командиров. Девятая часть всех мичманов на подлодках Северного флота были профессионалами, воспитанными Рамиусом. Командиры других подводных лодок с удовольствием брали к себе его старшин, а многие из его матросов поступали в офицерские военно-морские училища.

После восемнадцати месяцев напряжённой работы и тщательной подготовки команды Рамиус на своей «Вильнюсской академии» был готов к «охоте на лис». Он обнаружил в Норвежском море американскую подлодку типа «тритон» и в течение двенадцати часов неотступно преследовал её. Позднее он с удовлетворением узнал, что вскоре после этого «тритоны» были выведены из состава Военно-морских сил США, поскольку там пришли к выводу, что эти неуклюжие громадины оказались не в силах конкурировать с новейшими советскими подлодками. Всякий раз, когда Рамиус наталкивался на дизельные подводные лодки англичан и норвежцев, заряжающие свои аккумуляторы под шноркелем,[5] он принимался преследовать их, часто обстреливая мощными гидроакустическими импульсами, от которых сотрясались их корпуса. Однажды ему даже удалось обнаружить американский подводный ракетоносец, и он сумел почти два часа поддерживать контакт с ним, прежде чем американцы, подобно призраку, растворились в чёрных океанских глубинах.

Стремительное развитие советского военно-морского флота и растущая нужда в квалифицированных офицерах помешали Рамиусу поступить в академию Фрунзе в начале своей карьеры. При обычных обстоятельствах обучение в этой академии считалось необходимым условием для успешного продвижения по служебной лестнице во всех родах войск Советского Союза. Академия имени Фрунзе, которая находилась в Москве, неподалёку от древнего Новодевичьего монастыря, была названа в честь героя революции и являлась главным учебным заведением для всех, кто стремились к военной карьере. И хотя сам Рамиус этой академии не кончал, блестящего командира-практика пригласили туда на должность преподавателя. Столь редкое назначение было его собственной заслугой, отец уже отношения к новому назначению сына не имел. И для Рамиуса это было особенно важным.

Начальник военно-морского факультета академии любил представлять Рамиуса слушателям как «нашего лучшего испытателя подлодок». Лекции Рамиуса стали необычайно популярными не только среди морских офицеров, обучающихся в академии, но и среди всех тех, кто интересовались историей флота и военно-морской стратегией. По выходным, которые он проводил на государственной даче своего отца в посёлке Жуковка-1, Рамиус писал наставления по действиям подводных лодок и обучению личного состава, а также составил описание идеальной ударной подлодки. Некоторые идеи, выдвигаемые Рамиусом, не совпадали с официальной точкой зрения на развитие военно-морского флота, и хотя они вызывали некоторое раздражение у его бывшего опекуна Горшкова, ставшего теперь главнокомандующим Военно-морского флота СССР, однако нельзя сказать, чтобы старый адмирал выражал особое неудовольствие по этому поводу.

Рамиус предлагал, чтобы офицеры-подводники плавали на кораблях одного класса в течение нескольких лет — в идеале на одной и той же подлодке, — что поможет им лучше овладеть своей профессией и постичь все особенности корабля. Не следует переводить лучших командиров подводных лодок, считал он, на штабную работу. При этом он хвалил распространённый в армии обычай оставлять полевых командиров на своих должностях до тех пор, пока им этого хотелось, и намеренно противопоставлял эти традиции практике, принятой во флотах империалистических государств. Рамиус подчёркивал необходимость более глубокой подготовки кадров, продления срока службы призывников и улучшения условий жизни личного состава подводных лодок. Одни его предложения нашли сочувственный отклик у командования, тогда как другие были отвергнуты, и Рамиус понял, что ему не светят адмиральские звезды. К тому времени это его уже не интересовало. Он был влюблён в свои подводные лодки и не променял бы их на командование соединением боевых кораблей или даже флотом.

Расставшись с Академией имени Фрунзе, Рамиус действительно начал испытывать подводные лодки. Теперь он был капитаном первого ранга и ему поручали ходовые испытания первой подлодки каждого нового проекта. После окончания испытаний Рамиус досконально знал все достоинства и недостатки новой подлодки, разрабатывал оперативные правила и методы подготовки команд. Он руководил ходовыми испытаниями первой «альфы», первых «дельт» и «тайфунов». Если не считать одного невероятного происшествия на «альфе», карьера Рамиуса представляла собой цепь непрерывных успехов.

Одновременно он стал наставником молодых офицеров. Ему часто приходила в голову мысль о том, что подумал бы дядя Саша, увидев его в роли учителя, передающего навыки сложной профессии подводника. Многие из его учеников сделались потом командирами, однако таких, у кого морская карьера не состоялась, оказывалось больше. Рамиус был требовательным, но и заботливым командиром, он в равной мере уделял внимание и тем, кто проявляли способности и желание учиться, и тем, кто такими качествами не обладали. Однако последних он отказывался продвигать по службе и давать им хвалебные характеристики, даже если их отцы занимали высокие должности. В этом крылась ещё одна причина, почему ему не светили адмиральские звезды. Когда дело касалось службы, у него не было любимчиков, и с десяток сыновей высокопоставленных партийных деятелей получали неудовлетворительные характеристики при всей своей активности на еженедельных политзанятиях. Большинство из них в дальнейшем стали замполитами. Благодаря своей неподкупной честности и порядочности Рамиус завоевал у командования репутацию офицера, на которого можно положиться. И всякий раз, когда требовалось решить особенно трудную задачу, первым называлось имя Рамиуса.

Со временем вокруг него собралась группа молодых офицеров, которых они с Натальей буквально усыновили. Молодёжь заменяла им детей, которых у них так и не появилось. Особое внимание Рамиус проявлял к молодым людям, у которых, как и у него самого, возникали скрытые сомнения в правильности пути, по которому партийное руководство вело страну. Если только Марк убеждался, что перед ним свой человек, он открыто говорил на самые злободневные темы. Всем, кто колебались в определении политической линии, кто были недовольны положением в стране, он давал один и тот же совет: «Вступай в партию». Все офицеры, разумеется, были комсомольцами, и Рамиус убеждал их сделать следующий шаг. Такой была цена за карьеру морского офицера, и почти все молодые офицеры, которых влекла романтика корабельной службы, платили её. Самому Рамиусу благодаря влиянию отца удалось вступить в партию в восемнадцать лет — это был самый молодой возраст для члена партии. Его выступления на партийных собраниях точно отражали линию партии. Это совсем нетрудно, терпеливо убеждал он молодых офицеров. Нужно всего лишь повторять то, что говорит партия, лишь слегка меняя местами слова. Это куда проще, чем вести корабль, — достаточно только посмотреть на замполитов! Рамиус приобрёл известность как командир, подчинённые которого были отличными специалистами и верными проводниками линии партии. Он лучше всех других на флоте умел вовлекать молодых офицеров в партию.

И тут случилось несчастье — скончалась его жена. В это время он находился на берегу, что не было особенно необычным для командира подводного ракетоносца. У него была собственная дача в лесу к западу от Полярного, свой автомобиль «Жигули», служебная машина с водителем и многочисленные привилегии, полагавшиеся ему и по занимаемому положению и унаследованные от отца. Словом, он принадлежал к партийной элите, поэтому, когда Наталья пожаловалась на боли в брюшной полости, он, вполне естественно, обратился в клинику Четвёртого главного управления, обслуживающую исключительно привилегированных больных, — и это оказалось роковой ошибкой. В народе на этот счёт говорят: полы паркетные, врачи анкетные. В последний раз он видел жену на каталке, когда её везли в операционную, — она ободряюще улыбалась ему.

Вызванный хирург приехал в клинику с опозданием, он был пьян, и ему пришлось слишком долго дышать чистым кислородом, чтобы протрезветь, прежде чем приступить к простой операции по удалению воспалённого аппендикса. Воспалённый орган лопнул, как только хирург начал вскрывать наружную ткань, чтобы добраться до него. Тут же стремительно развился перитонит, осложнённый неуклюжими усилиями хирурга исправить ошибку — в спешке он задел скальпелем кишку.

Наталье назначили лечение антибиотиками, но в тот момент в клинике нужные препараты кончились. Обычно в системе Четвёртого управления использовались импортные антибиотики, чаще всего французские, а тут пришлось прибегнуть к отечественным лекарствам. Советские антибиотики — «плановые» препараты. В их производстве, как и во всей советской промышленности, широко распространена практика перевыполнения плана с целью получения премии, и сверхплановая продукция нередко минует отделы контроля за качеством. Так и партия антибиотиков, произведённых сверх плана, не прошла необходимой проверки. На следующий день Марк узнал, что ампулы, скорее всего, содержали вместо антибиотика дистиллированную воду. Наталья впала в глубокий шок, затем последовала кома и смерть.

Рамиус с горечью вспоминал похороны, организованные с должной торжественностью. На печальную церемонию собрались офицеры из команды его ракетоносца и больше сотни других моряков, ставших друзьями за годы службы Рамиуса на Северном флоте, родственники Натальи и представители местного комитета партии. Известие об отцовской смерти застало Марка в плавании и не явилось для него слишком тяжёлым ударом — он представлял себе масштабы преступной, как сознавал теперь, деятельности отца. А вот смерть жены стала личной катастрофой. Когда-то, вскоре после свадьбы, Наталья пошутила, что каждому моряку нужен человек, к которому ему хочется вернуться, как каждой женщине надо кого-то ждать. Всё было так просто и одновременно невероятно сложно, потому что за пятнадцать лет совместной жизни два умных человека узнали сильные и слабые стороны друг друга и стали от этого ещё ближе.

Наблюдая за тем, как под печальные звуки классического реквиема гроб катится в печь крематория, Марк ощутил желание помолиться за душу жены в надежде, что бабушка Хильда права и что за стальной дверью и языками пламени все не кончается. И лишь в этот момент он понял всю тяжесть утраты: государство отняло у него нечто большее, чем жену, оно лишило его возможности смягчить горе молитвой, лишило всяческой надежды — пусть иллюзорной — когда-нибудь снова увидеть её. Наталья, нежная и добрая, была единственным близким ему человеком после того памятного балтийского лета, проведённого с дядей Сашей. И теперь это счастье быть рядом ушло навсегда. Проходили недели и месяцы, а воспоминания о ней продолжали мучить его: то мелькнёт на улице или в магазине Мурманска похожая причёска, то померещится знакомая походка, то покажется родным смех — и за всем этим каждый раз вставал образ жены, а когда он начинал думать об утрате, то терял волю, столь нужную морскому офицеру.

Наталья Богдановна Рамиус погибла от руки хирурга, который оказался пьян во время дежурства, — на флоте такой попал бы под военный трибунал. Но здесь Марк даже не мог привлечь его к суду, потому что хирург тоже был сыном высокопоставленного партийного чиновника и имел могущественных покровителей. Жизнь Натальи могли спасти лекарства, однако импортных средств не хватало, а советские были ненадёжными. Никто не поплатился за её смерть — ни врачи, ни фармакологи. Эта мысль неустанно стучала у него в мозгу, питая его ярость, до тех пор пока он не принял решение, что заставит государство заплатить за свершившееся.

Понадобилось несколько недель, чтобы план оформился у него в сознании. План стал результатом многих лет профессиональной подготовки Марка и его умения просчитывать нештатные ситуации. Когда после двухлетнего перерыва строительство «Красного Октября» возобновилось, Рамиус знал, что будет назначен его командиром. Он принял участие в разработке новой движительной системы и в обстановке абсолютной секретности провёл испытания уменьшенной модели подлодки на Каспийском море. Он обратился с рапортом об освобождении его от занимаемой должности, чтобы посвятить всё время строительству и оснащению «Красного Октября», набору и подготовке офицерского состава для этой гигантской подводной лодки, чтобы как можно быстрее ввести её в строй. Командующий Краснознамённым Северным флотом, не лишённый человеческих чувств и плакавший на похоронах Натальи, удовлетворил эту просьбу.

Рамиус уже знал, кого из офицеров выбрать на будущий ракетоносец. Каждый из них являлся выпускником «Вильнюсской академии», а многие были и «сыновьями» Натальи и Марка. Все эти люди были обязаны Рамиусу своим опытом и положением; все проклинали неспособность своей страны строить подводные лодки, достойные настоящих подводников; все, вступив в партию, ещё больше разочаровались в советской власти, убедившись, что для дальнейшего продвижения по службе нужно поступиться принципами, продать душу и тело государству, превратиться в высокооплачиваемых попугаев в чёрных кителях, для которых каждое партийное выступление было неотделимо от изнурительного самоконтроля. Для большинства этих офицеров унизительное членство в партии не принесло ожидаемых плодов. На флоте существовало три пути для успешной служебной карьеры. Офицер мог стать замполитом и превратиться в парию, презираемого остальными. Мог стать умелым навигатором и рассчитывать на место командира подлодки. Наконец, мог приобрести техническую специальность, что сулило положение и немалые деньги, но в этом случае командование кораблём ускользало от него. Стармех на военном судне мог быть по воинскому званию выше командира, но все равно оставался подчинённым.

Рамиус обвёл взглядом офицеров, сидевших за столом. Большинству путь наверх был заказан, несмотря на очевидный опыт и членство в партии. Двое вышли из доверия из-за незначительных проступков в молодости — в одном случае даже в возрасте восьми лет. Командир ракетной боевой части был евреем, и хотя его родители являлись верными членами партии, верящими в торжество коммунизма, ни им, ни их сыну не доверяли. Старший брат другого офицера протестовал против ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году и навлёк несчастье на всю семью. Мелехин, старший механик, равный с Рамиусом по воинскому званию, не сумел продвинуться дальше просто потому, что командование предпочитало держать отличного офицера в должности командира боевой части подлодки, что требовало глубоких знаний и опыта. Бородин, вполне готовый принять командование кораблём, однажды обвинил замполита в гомосексуализме, а тот был сыном начальника политуправления Северного флота. Словом, у каждого офицера для государства был свой порок.

— А если нас обнаружат? — спросил Комаров.

— Сомневаюсь, что даже американцам это удастся при работающей гусенице. А уж нашим подлодкам не по зубам. Не забывайте, друзья, что я принимал участие в проектировании и строительстве этого корабля, — напомнил Рамиус.

— Что с нами будет? — пробормотал офицер-ракетчик.

— Сначала нужно выполнить главную задачу. Офицер, который заглядывает слишком далеко, спотыкается о шнурки собственных ботинок.

— Нас будут искать, — не удержался Бородин.

— Разумеется, — улыбнулся Рамиус. — Но когда узнают, где мы, будет слишком поздно. Наша задача, товарищи, заключается в том, чтобы избежать обнаружения. И мы добьёмся этого.

День четвёртый Понедельник, 6 декабря

Штаб-квартира ЦРУ

Райан шёл по коридору верхнего этажа штаб-квартиры Центрального разведывательного управления в Лэнгли, штат Виргиния. Он миновал уже три контрольно-пропускных пункта, и никто не попросил его открыть запертый кейс, прикрытый форменным пальто защитного цвета — подарком одного офицера Королевского флота, — которое он нёс в той же руке.

Его дорогой костюм английского покроя, купленный по настоянию жены в магазине на Севилл-Роу, не был консервативным, но в то же время не выглядел и ультрамодным. У него в шкафу висело несколько таких костюмов, он носил их с белыми рубашками и полосатыми галстуками соответственно цвету. Его респектабельность подчёркивали обручальное кольцо и университетский перстень, а также дорогие часы на ещё более дорогом золотом браслете. Райан не придавал особого значения собственной внешности, тем более что его работа заключалась в том, чтобы отыскать подлинный смысл, скрытый за наружной оболочкой.

В нём самом тоже не было ничего приметного: рост чуть выше шести футов, чуть полноватый от недостатка движения из-за капризов английской погоды. Взгляд голубых глаз казался обманчиво рассеянным; нередко их хозяин был погружён в мысли и двигался, словно на автопилоте, обдумывая содержание своей очередной книги или перебирая в уме материал для неё. Райана интересовало мнение лишь тех, кто были ему близки; отношение остальных не имело для него значения. Как не имела значения и слава. Он считал, что его жизнь и без того достаточно сложная — намного более сложная, чем думали многие. Круг интересов Райана ограничивался его женой, которую он любил, двумя детьми, которых обожал, работой, которая постоянно подвергала испытаниям его интеллектуальные способности, и немалыми финансовыми возможностями, позволяющими вести независимый образ жизни и выбирать в ней собственный путь. Жизненный путь, выбранный Райаном, пролёг через его работу в ЦРУ. Официальный девиз Центрального разведывательного управления гласил: «Истина сделает тебя свободным». Сложность, напоминал он себе хотя бы однажды на день, состояла в том, чтобы отыскать эту истину, и хотя Райан сомневался, что сумеет когда-нибудь достичь в этом особых высот, он испытывал молчаливую гордость от сознания, что способен проникать в суть сложнейших проблем, разгадывая их по частям.

Кабинет заместителя директора ЦРУ по разведывательной деятельности занимал весь угол верхнего этажа с окнами, выходящими на лесистую долину Потомака. Здесь Райану предстояло миновать ещё один контрольный пункт.

— Доброе утро, доктор Райан.

— Привет, Нэнси. — Райан улыбнулся женщине. Нэнси Каммингз работала здесь секретарём вот уже двадцать лет, сменила восьмерых заместителей директора ЦРУ по разведывательной деятельности и, говоря по правде, очень может быть, разбиралась в разведывательной работе не хуже политических выдвиженцев из соседнего кабинета. Положение мало отличалось от того, что существует в любой крупной фирме: боссы приходят и уходят, а хорошие секретари остаются.

— Как семья, доктор? Готовятся к Рождеству?

— Да, вот только Салли очень беспокоится. Боится, что Санта-Клаус не знает о нашем переезде и не сумеет отыскать её в Англии. Но, полагаю, он её отыщет, — улыбнулся Райан.

— Дети такие милые, пока маленькие. — Она нажала на скрытую кнопку. — Вас ждут, доктор Райан, проходите.

— Спасибо, Нэнси. — Райан повернул ручку двери, охраняемую электронным механизмом, и вошёл в кабинет заместителя директора по разведывательной деятельности.

Вице-адмирал Джеймс Грир сидел в своём кресле, откинувшись на его высокую спинку, и читал досье. На огромном письменном столе красного дерева лежали аккуратные стопки папок с красными полосами на краях и различными шифрами на обложках, обозначающими уровень секретности.

— Привет, Джек! — произнёс он через весь кабинет. — Хочешь кофе?

— С удовольствием, сэр, спасибо.

Джеймсу Гриру было шестьдесят шесть лет. Он провёл всю жизнь на флоте и теперь продолжал работать, несмотря на пенсионный возраст, как и Хаймен Риковер,[6] хотя работать с Гриром было намного легче. Он был из «мустангов», то есть стал офицером, начав службу с матроса, благодаря незаурядным способностям был принят в Военно-морскую академию и на протяжении следующих сорока лет продвинулся до звания вице-адмирала с тремя звёздами на погонах.[7] Сначала Грир командовал подводными лодками, затем посвятил себя разведывательной работе. Он был требовательным начальником, проявлял заботу о тех подчинённых, которые обнаруживали способности и вызывали его симпатию. Райан принадлежал к числу таких счастливчиков.

К немалому неудовольствию Нэнси, адмирал Грир предпочитал сам готовить кофе, и на тумбочке за его столом стояла кофеварка, так что ему достаточно было повернуться в кресле, чтобы дотянуться до неё. Райан налил себе чашку — скорее это была кружка морского образца, без ручки. Грир варил настоящий морской кофе, крепкий, со щепоткой соли.

— Ты не проголодался, Джек? — Грир достал из ящика стола коробку из-под печенья. — У меня есть сладкие булочки.

— Спасибо, сэр. Я ничего не ел во время перелёта. — Райан взял булочку вместе с бумажной салфеткой.

— Все ещё не любишь летать? — Грир лукаво улыбнулся. Райан опустился в кресло напротив адмирала.

— Полагаю, пора бы привыкнуть. «Конкорд» мне нравится больше, чем широкофюзеляжные самолёты. По крайней мере бояться приходится не так долго.

— Как домашние?

— Спасибо, сэр, все в порядке. Салли пошла в первый класс и ей нравится в школе. А маленький Джек бродит по всему дому. Кстати, булочка очень вкусная.

— Рядом с моим домом открылась новая кондитерская. Прохожу мимо неё каждое утро. — Адмирал выпрямился в кресле. — Итак, что привело тебя сюда?

— Фотографии нового советского подводного ракетоносца, вот — «Красный Октябрь», — небрежно произнёс Райан и отпил глоток кофе.

— Вот как? И что хотят взамен наши английские друзья? — В голосе Грира звучало подозрение.

— Им хочется ознакомиться с новыми приборами Барри Сомерса, улучшающими качество фотоизображения. Для начала не с самими приборами, а только с обработанными снимками. Мне кажется, это неплохая сделка, сэр. — Райан знал, что в ЦРУ нет фотографий новой подлодки. У оперативного управления не было ни своего агента на верфи в Северодвинске, ни надёжного человека на базе подводных лодок в Полярном. Более того, ряды «бетонных амбаров» для укрытия подлодок, построенных на советских базах по образцу крытых немецких доков времён второй мировой войны, делали беспомощными и разведывательные спутники с их фотосъёмкой из космоса. — У меня здесь десять кадров, сделанных под косым углом, по пять кадров носовой и кормовой частей подлодки, а также кадры с каждой стороны, ещё не проявленные, так что Сомерс может с них начать. Мы ещё не взяли на себя никаких обязательств, сэр, но я сказал сэру Базилу, что вы обдумаете его предложение.

Адмирал что-то проворчал под нос. Сэр Базил Чарлстон, глава английской разведывательной службы, был мастером quid pro quo.[8] Он нередко предлагал поделиться со своими более могущественными друзьями источниками информации, а месяц спустя просил что-нибудь взамен. Разведывательные игры часто напоминали примитивную рыночную торговлю.

— Чтобы воспользоваться новой системой совершенствования снимков, Джек, нам нужна камера, которой произвели фотографирование.

— Я знаю. — Райан извлёк фотоаппарат из кармана пиджака. — Это усовершенствованная дисковая камера «Кодак», по мнению сэра Базила, последнее слово в шпионской фотосъёмке, плоская и делает снимки отличного качества. Её, как он сказал, можно спрятать в кисете для табака.

— Откуда ты знал, что нам понадобится камера?

— Вы хотите сказать, когда Сомерс пользуется лазерами, для того чтобы…

— Райан! — рявкнул адмирал. — Что тебе известно об этом?

— Не волнуйтесь, сэр. Помните ещё в феврале меня пригласили для обсуждения проблемы новых пусковых шахт для ракет СС-20 на китайской границе? Там присутствовал Сомерс, и вы попросили меня отвезти его в аэропорт. По дороге он принялся восторженно болтать об этом великом открытии, над которым будет работать на Западе, и не переставал говорить до самого порта Даллеса. Из того немногого, что я понял, Сомерс пропускает лазерные лучи через объектив фотоаппарата и получает математическую модель объектива. В результате он может взять экспонированный негатив, разложить изображение на первоначально поступающие в него световые лучи и затем с помощью компьютера прогнать изображение через теоретически смоделированный на нём же объектив для получения идеального снимка. Впрочем, не исключено, что я что-нибудь и напутал. — По лицу Грира он видел, что все понял правильно.

— Сомерс слишком много болтает.

— Я предупредил его об этом. Но после того как человека прорвало, не затыкать же ему рот?

— А что известно британцам? — спросил Грир.

— Об этом можно только гадать, сэр. Сэр Базил спросил меня, и я ответил, что вопрос не по адресу, — ведь я специалист по экономике и истории, а в физике — профан. Я сказал, что нам понадобится камера, но это было ему известно. Он достал её из ящика стола и передал мне. Так что от меня сэр Базил ничего не узнал, сэр.

— Интересно, с кем ещё разговаривал Сомерс? Ох уж эти гении! Живут в собственном безумном мирке и даже не задумываются о последствиях. Иногда он ведёт себя, как маленькое дитя. А ты ведь знаешь о первом правиле безопасности: вероятность раскрытия секрета пропорциональна квадрату числа людей, посвящённых в него. — Это было любимым высказыванием Грира.

Зазвонил телефон.

— Грир слушает… хорошо. — Адмирал повесил трубку. — Сюда поднимается Чарли Давенпорт — ты предложил пригласить его. Должен был приехать ещё полчаса назад. Наверно, это из-за снегопада. — Он махнул рукой в сторону окна. Уже выпало два дюйма снега и ещё ожидали к вечеру. — Стоит упасть одной снежинке в этом городе, и все движение замирает.

Райан рассмеялся. Грир, уроженец штата Мэн на северо-западе, никак не мог понять проблем Вашингтона.

— Значит, Джек, ты считаешь, что фотографии стоят такой цены?

— Нам хотелось получить эти снимки уже давно, особенно после того, как об этой подлодке начали поступать такие противоречивые сведения. Решать вам с судьёй, но мне кажется, что за подобный товар цена не такая уж и высокая. Фотографии очень интересные.

— Следует завести своих людей на этой проклятой верфи, — проворчал Грир. Райан не знал, почему оперативное управление допустило такой промах. К полевым операциям он проявлял мало интереса. По призванию Райан был аналитиком, и его не интересовало, каким образом добывают материалы, попадающие ему на стол. — Базил ничего не говорил тебе о своём человеке?

Райан улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, сэр, да я и не спрашивал его об этом.

Грир одобрительно кивнул.

— Доброе утро, Джеймс!

Райан повернул голову и увидел вице-адмирала Чарлза Давенпорта, директора Управления военно-морской разведки, следом за которым вошёл капитан первого ранга.

— Привет, Чарли. Ты знаком с Джеком Райаном?

— Хелло, Райан.

— Мы встречались, — заметил Райан.

— Познакомьтесь, это капитан Казимир.

Райан пожал руки пришедшим. Несколько лет назад он встретился с Давенпортом, когда делал доклад в военно-морском колледже в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Тогда во время обмена мнениями Давенпорт здорово погонял его. Ходили слухи, что с ним трудно работать. Давенпорт был раньше морским лётчиком, и его лишили права управлять самолётом после того, как он промахнулся мимо троса аэрофинишера и врезался в предохранительный барьер. Говорили, что с тех пор он так и не простил нанесённую ему обиду. Не простил кому? Этого никто не знал.

— Должно быть, погода в Англии такая же отвратительная, как и здесь, Райан. — Давенпорт бросил свою адмиральскую шинель на пальто Райана. — Вижу, вы где-то спёрли шинель офицера Королевского флота.

Райан успел полюбить своё новое пальто.

— Эту шинель мне подарили, сэр, она очень тёплая.

— Боже милостивый, да вы и говорите теперь по-британски. Джеймс, парню пора возвращаться домой.

— Будь с ним повежливее, Чарли. Он привёз тебе подарок. Налей-ка себе кофе.

Казимир поспешил наполнить кружку для своего босса, затем сел справа от него. Райан заставил их немного подождать, прежде чем открыл свой кейс, достал оттуда четыре папки, оставил одну себе, а остальные три роздал.

— Говорят, вы работаете там довольно успешно, Райан, — заметил Давенпорт. Джек слышал о его переменчивом характере — то он ведёт себя дружески, то выходит из себя. Возможно, это помогает ему лишать подчинённых состояния душевного покоя. — О, Господи! — Давенпорт открыл свою папку.

— Господа, перед вами «Красный Октябрь». Эти снимки любезно предоставила нам британская секретная служба, — торжественно произнёс Райан.

Фотографии в папках были подобраны попарно, по четыре каждого из отпечатков размером четыре дюйма на четыре, а под ними те же фотографии, но увеличенные до размера десять на десять дюймов. Снимки были сделаны под острым углом, скорее всего, с края ремонтного дока, в котором стоял ракетоносец после ходовых испытаний. Фотографии были подобраны попарно — с носа и с кормы, с носа и с кормы.

— Как видите, господа, освещение было неважным, так что качество снимков оставляет желать лучшего. Фотографировали миниатюрной камерой, заряженной цветной плёнкой чувствительностью четыреста единиц. Первая пара фотографий подверглась нормальной обработке, чтобы установить уровень освещения. Вторая проявлена обычными средствами с увеличением яркости. Третья подверглась цифровому улучшению качества цвета, а четвёртая — цифровому улучшению чёткости изображения. У меня есть непроявленные кадры каждого изображения, которые будут переданы для обработки Барри Сомерсу.

— Вот как? — Давенпорт поднял на мгновение голову. — Очень любезно со стороны британцев. Какова цена? — Грир объяснил условия предлагаемой сделки. — Плати, — заявил Давенпорт. — Снимки стоят того.

— Джек предлагает то же самое.

— Ещё бы, — усмехнулся Давенпорт. — Ты же знаешь, что он работает на них.

Слова директора Управления военно-морской разведки задели Райана за живое. Ему нравились англичане, работать с их разведывательным сообществом было интересно, но он никогда не забывал о своей родине. Джек сделал глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. Давенпорт любил подкалывать людей, и, если Джек попадётся на провокацию, он сочтёт себя победителем.

— Полагаю, сэр Джон Райан по-прежнему имеет хорошие связи по другую сторону океана? — язвительно продолжал Давенпорт.

Дворянский титул Райан получил в награду за то, что предупредил нападение террористов на двух членов королевской семьи в районе лондонского парка Сент-Джеймс. Тогда он был простым туристом, американским простаком за границей, задолго до того, как его пригласили на службу в ЦРУ. То обстоятельство, что Райан, не подозревая того, сумел предотвратить убийство столь важных особ, принесло ему больше известности, чем он мог ожидать, но одновременно и привлекло внимание множества англичан, причём нередко весьма видного положения. Благодаря этим знакомствам Райан стал ценным человеком для ЦРУ и получил предложение войти в состав англо-американской группы связи. Так он установил хорошие деловые отношения с сэром Базилом Чарлстоном.

— У нас там немало друзей, сэр, и некоторые из них оказались столь любезны, что предоставили нам эти материалы, — холодно ответил Райан.

Давенпорт смягчился.

— Ну хорошо, Джек, тогда сделай одолжение. Я согласен: чтобы тот, кто передал нам вот это, получил кое-что в качестве рождественского подарка. Объясни теперь, что тут на этих снимках?

Для несведущего это были фотографии обычной атомной подводной лодки. Стальной корпус выглядел тупым с одного конца и заострённым с другого. О масштабе можно было судить по фигуркам рабочих, стоящих на палубе дока, — лодка была огромной. В кормовой части, по сторонам плоского отростка, который русские называли бобровым хвостом — по крайней мере так говорилось в разведывательных сводках, — виднелись два бронзовых гребных винта. Корма с гребными винтами выглядела самой обычной и не привлекала особого внимания — за исключением одной детали.

— Что это за люки? — спросил Казимир.

— Гм. Огромная стерва. — Давенпорт, по-видимому, не расслышал вопроса. — На первый взгляд футов на сорок длиннее, чем мы предполагали.

— Примерно на сорок четыре. — Давенпорт не нравился Райану, но, судя по всему, адмирал знал своё дело. — Сомерс проведёт более точные измерения. И на два метра шире, чем остальные «тайфуны». Несомненно, это дальнейшее развитие ракетоносцев типа «тайфун», но…

— Вы правы, капитан, — прервал Райана Давенпорт. — Что это за люки?

— Поэтому я и приехал сюда. — Райан давно ожидал этого вопроса. Сам он мгновенно обратил внимание на люки, как только впервые взглянул на снимки. — Я не знаю этого и англичане тоже.

У «Красного Октября» на корме и в носу виднелось по два люка, каждый метра два диаметром, хотя они и не были абсолютно круглыми. Во время фотосъёмки они были закрыты и отчётливо виднелись лишь на четвёртой паре фотографий.

— Торпедные аппараты? Нет, вот они, все четыре у продольной оси подлодки. — Грир достал из ящика стола увеличительное стекло. В век компьютерного анализа фотоснимков это показалось Райану умилительным анахронизмом.

— Ты ведь подводник, Джеймс, кто разберётся в этом лучше тебя? — заметил Давенпорт.

— С тех пор прошло больше двадцати лет, Чарли. — Грир превратился из кадрового офицера-подводника в профессионального разведчика ещё в начале шестидесятых. На кителе капитана первого ранга Казимира, заметил Райан, красовались крылышки морского лётчика, так что понятно, почему он благоразумно молчал — он не был «ньюком», не плавал на атомных лодках.

— Значит, это не торпедные аппараты. Они расположены ближе к продольной оси, как и полагается, тогда как люки дальше от неё… да и поперечные размеры люков футов шести-семи. Может, это пусковые установки для новых крылатых ракет, которые разрабатываются русскими?

— Специалисты Королевского флота придерживаются именно такого мнения. Мне удалось переговорить с их аналитиками из разведки. Однако я сомневаюсь. Зачем устанавливать на стратегическую платформу ракеты, предназначенные для борьбы с надводными кораблями? Мы так не делаем, а ведь приступили к разработке подводных ракетоносцев гораздо раньше. Смотрите, люки симметричны по отношению к продольной оси лодки. Невозможно запустить ракеты со стороны кормы — люки слишком близко к гребным винтам.

— Направлены в сторону буксируемых гидроакустических датчиков, — кивнул Давенпорт.

— Да, согласен, это возможно, если работает только один винт. Но зачем им два люка? — задал вопрос Райан. Давенпорт недовольно посмотрел на него.

— Русские любят дублировать механизмы.

— Два люка в носу, два в корме — пожалуй, можно согласиться, что они предназначены для запуска крылатых ракет. Могу согласиться и с тем, что через такой люк можно выпустить буксируемую гидроакустическую антенну. Но два комплекта люков в точности одинакового размера? — Райан покачал головой. — Слишком явное совпадение. Думаю, это нечто новое. По этой-то причине они и прерывали строительство «Красного Октября». Русские придумали для своего ракетоносца что-то новое, и два года ушло у них на изменение формы корпуса, чтобы он мог вместить это. Обратите внимание, что они ещё добавили и шесть ракетных пусковых шахт.

— Это всего лишь точка зрения, — заметил Давенпорт.

— За то мне и платят.

— Ну хорошо, Джек, что это, как ты считаешь? — спросил Грир.

— Представления не имею, сэр. Я ведь не инженер.

Адмирал Грир неторопливо обвёл взглядом находившихся в кабинете, улыбнулся и откинулся на спинку кресла.

— Итак, господа, здесь присутствует девяносто лет военно-морского опыта плюс этот молодой дилетант. — Он кивнул в сторону Райана. — О'кей, Джек, ты что-то задумал. Почему ты лично привёз эти фотографии?

— Я хотел бы показать их одному человеку.

— Кому именно? — Грир подозрительно наклонил голову.

— Скипу Тайлеру. Кто-нибудь из вас знаком с ним?

— Я знаю его, — кивнул Казимир. — В Аннаполисе он учился классом ниже меня. Но с Тайлером что-то случилось — он был ранен или пострадал от чего-то?

— Да, — подтвердил Райан. — Лишился ноги в автомобильной катастрофе. Только получил назначение на должность командира подлодки типа «лос-анджелес», как в него врезался пьяный водитель. Сейчас Скип преподаёт в Военно-морской академии и Управление морских систем всё время привлекает его в качестве консультанта — технический анализ, изучение конструкции кораблей. Он получил степень доктора в Массачусетсе и обладает весьма нестандартным мышлением.

— У него есть допуск к секретной работе? — спросил Грир.

— Самый высокий или даже почище — благодаря работе в Кристалл-Сити.

— У тебя есть возражения, Чарли?

Давенпорт нахмурился. Тайлер не входил в разведывательное сообщество.

— Это тот парень, что занимался анализом тактико-технических данных нового «Кирова»?

— Совершенно верно, сэр, теперь и я вспомнил о его работе, — отозвался Казимир. — Он и Сондерс из Управления морских систем.

— Отличная работа. У меня нет возражений.

— Когда ты встретишься с ним? — спросил Грир у Райана.

— Сегодня, если не возражаете, сэр. Мне всё равно нужно съездить в Аннаполис — забрать кое-что из дому и сделать рождественские покупки.

— Вот как? Купить пару кукол? — поинтересовался Давенпорт. Райан посмотрел прямо в глаза адмиралу.

— Да, сэр, именно кукол. Моя дочурка заказала лыжницу Барби и несколько кукольных платьев от Джордаша. Вам никогда не доводилось выступать в роли Санта-Клауса, адмирал?

Давенпорт понял, что ему не смутить Райана. Молодой человек не был его подчинённым и умел сохранять спокойствие. В конце концов, Райан всегда мог повернуться и уйти. Адмирал попробовал зайти с другой стороны.

— Вам говорили в Англии, что «Красный Октябрь» вышел в море в прошлую пятницу?

— Да? — Эта новость застала Райана врасплох. — Я думал, что отплытие намечено через неделю.

— И мы так считали. Им командует Марк Рамиус. Слышали о таком?

— Кое-что. Англичане говорят, что Рамиус — опытный командир.

— Не просто опытный, — заметил Грир. — У них он едва ли не лучший подводник, настоящий морской волк. На него было заведено внушительное досье в разведывательном управлении Министерства обороны. А кого послали следить за ним, Чарли?

— «Бремертон». Эта подлежа находилась довольно далеко и занималась сбором электронной информации, когда Рамиус вышел в море, но ей передали приказ идти за ним. Шкипер «Бремертона» — Бад Уилсон. Помнишь его отца?

— Рыжего Уилсона? — засмеялся Грир. — Спрашиваешь! Это был подводник от Бога! А насколько хорош его сын?

— Говорят, отличный парень. Рамиус, пожалуй, лучший подводник у русских, зато у Уилсона подлодка 688-го проекта. К концу недели мы сможем открыть новую страницу в деле о «Красном Октябре». — Давенпорт встал. — Нам пора, Джеймс. — Казимир поспешил за шинелями. — Мне можно забрать с собой эти снимки?

— Забирай, Чарли. Только не вешай их на стену, даже в качестве мишени для стрел. Ты тоже уезжаешь, Джек?

— Да, сэр.

Грир поднял трубку телефона.

— Нэнси, через пятнадцать минут доктору Райану понадобится машина с водителем. Хорошо. — Он положил трубку и подождал, пока уйдёт Давенпорт. — Нет смысла рисковать жизнью на заснеженном шоссе. К тому же после года в Англии ты, наверно, поедешь по левой стороне дороги. Значит, тебе нужна лыжница Барби?

— У вас ведь были только мальчики, сэр? С девочками — совсем другое дело. — Райан улыбнулся. — Надо знать мою маленькую Салли.

— Папина дочка?

— Да. Пусть Господь поможет тому, кто женится на ней. Можно оставить эти фотографии у Тайлера?

— Надеюсь, сынок, что ты в нём не ошибаешься. Да, оставь — только в этом случае он должен найти для них надёжное место.

— Понял, сэр.

— При езде по таким дорогам вернёшься, наверно, поздно вечером. Ты остановился в «Мариотте»?

— Да, сэр.

Грир задумался.

— Скорее всего, я задержусь допоздна. Загляни сюда, перед тем как лечь спать. Не исключено, мне понадобится кое-что обсудить с тобой.

— Непременно, сэр. Спасибо за машину. — Райан встал.

— Отправляйся за своими куклами, сынок.

Грир посмотрел вслед Райану. Ему нравился этот парень, который не боялся иметь свою точку зрения. Отчасти это объяснялось его финансовой независимостью и тем, что и у его жены тоже было некоторое состояние. У такой независимости есть свои преимущества. Райана не подкупишь и не застращаешь. Он всегда может вернуться к своим книгам, к своей истории. За четыре года игры на бирже он сумел заработать огромные деньги. Он рисковал, скупая акции компаний, балансирующих на грани краха, и всегда оставался в выигрыше, а потом бросил все это, заявив, что больше не хочет искушать судьбу. Грир не верил этому объяснению. Он считал, что Райану просто стало скучно — скучно делать деньги. Адмирал покачал головой. Теперь своим талантам разгадывать выигрышные комбинации Райан нашёл применение в ЦРУ, быстро став лучшим аналитиком Грира, а его британские связи удваивали ценность молодого сотрудника. Джек мог мигом перелопатить кучу данных и извлечь именно те несколько фактов, которые представляют интерес. А такое для ЦРУ было редкостью. Управление по-прежнему тратило слишком много средств на сбор информации, считал Грир, и недостаточно — на её изучение. В работе аналитиков не было того внешнего блеска и романтического ореола, которыми Голливуд наделяет тайных агентов, действующих за рубежом. Однако Джек умел анализировать сообщения, полученные от оперативников, а также данные, почерпнутые из технических источников. Он не боялся принимать решения и высказывать своё мнение, нравилось ли то его начальникам или нет. Иногда это раздражало старого адмирала, но в целом ему импонировали подчинённые, к которым он испытывал уважение. В ЦРУ и так с избытком тех, кто только и способны целовать задницу боссам, подумал Грир.

Военно-морская академия США

При том, что левая нога у него была ампутирована выше колена, Оливер Уэнделл Тайлер сохранил внешность весельчака и вкус к жизни. Его жена могла это подтвердить. За четыре года после ухода с военной службы в семье их прибавилось ещё трое детей и это к тем двоим, что у них уже были, а сейчас они ждали шестого.

Райан нашёл Тайлера за столом в Риковер-холле, здании научно-технического факультета академии. Он проверял работы курсантов.

— Как дела, Скип? — спросил Райан, опершись плечом о дверную раму. Его водитель из ЦРУ остался в вестибюле.

— Привет, Джек! А я думал ты в Англии. — Тайлер «вскочил на ногу», как он сам выражался, — и запрыгал навстречу Райану, чтобы пожать ему руку. Его протез вместо ступни кончался квадратным резиновым наконечником и немного сгибался в коленном суставе. Шестнадцать лет назад Тайлер выступал полузащитником во второй команде «Все звезды», и мышцы его были не менее твёрдыми, чем алюминий и фибергласс в искусственной ноге. От рукопожатия Тайлера поморщилась бы даже горилла. — Как ты тут оказался?

— Прилетел поработать кое над чем и сделать кое-какие покупки. Как поживает Джин, как твои… сколько их там? Пятеро?

— Пять и две трети.

— Опять? Джин следовало бы кастрировать тебя.

— Она такого же мнения, но у меня и без того не хватает деталей. — Тайлер рассмеялся. — Думаю, это компенсация за все годы монастырской жизни на атомной подлодке. Иди сюда, присаживайся.

Райан устроился на краю стола, открыл кейс и протянул Тайлеру папку.

— Мне хотелось показать тебе кое-какие фотографии.

— О'кей. — Тайлер открыл папку. — Чья это?.. Русская, конечно! Ну и большая же стерва. Судя по форме корпуса — ракетоносец типа «тайфун», только сильно модифицированный. Двадцать шесть пусковых ракетных установок вместо обычных двадцати. И кажется длиннее. Более плоский корпус. И шире?

— На два или три метра.

— Слышал, ты работаешь в ЦРУ. Наверно, не можешь об этом распространяться?

— Похоже на то. И ты в жизни не видел этих фотографий, Скип. Понятно?

— Понятно. — В глазах Тайлера мелькнуло веселье. — Так на что ты хочешь, чтобы я не смотрел?

Райан достал из папки увеличенные снимки.

— Взгляни вот на эти люки, в носу и на корме.

— Ага. — Тайлер положил снимки перед собой, один рядом с другим. — Очень большие, метра по два, расположены попарно в носу и в корме. Выглядят симметричными относительно продольной оси. Это не пусковые установки крылатых ракет, а?

— На подводном ракетоносце? Ты бы разместил их на стратегическом ракетоносце?

— Русские — странный народ, Джек, их проектировщики мыслят весьма своеобразно. Это те самые парни, что построили крейсер типа «Киров» с атомным реактором и паровой двигательной установкой на дизельном топливе. Гм… два гребных винта. Кормовые люки не могут быть предназначены для буксируемой гидролокационной антенны — она будет мешать работе винтов.

— А если они остановят один винт?

— Русские поступают так с надводными кораблями для экономии топлива, а иногда — и с ударными подлодками. Управление двухвинтовым подводным ракетоносцем с одним выключенным винтом дело, наверно, весьма сложное. Говорят, что лодки типа «тайфун» и без того плохо поддаются управлению, а лодки с непредсказуемым поведением очень чувствительны к мощности, передаваемой на винтомоторную группу. Может случится, что её начнёт бросать из сторону в сторону, так что придерживаться заданного курса будет непросто. Ты заметил, что люки на корме сближаются?

— Нет.

Тайлер поднял голову.

— Черт побери! Как я сразу не сообразил?! Да это же водомётная движительная система! От этих курсантских работ у меня явное размягчение мозгов.

— Движительная система?

— Мы приглядывались к ней — лет двадцать назад, когда я ещё здесь учился. Впрочем, дальше экспериментов дело не пошло. Система оказалась недостаточно эффективной.

— Расскажи поподробнее.

— Эта система называется туннельной. Знаешь гидроэлектростанции в западных штатах? Это же по большей части плотины. Вода падает на колёса турбин, вращающих генераторы. А теперь создано несколько новых гидроэлектростанций, которые действуют вроде как наоборот. Их устанавливают в подземных реках, и текущая вода вращает импеллеры, а уже те в свою очередь вращают генераторы вместо модифицированного мельничного колеса. Импеллер — крыльчатка — походит на гребной винт, только в движение его приводит вода, а он сообщает движение судну за счёт отбрасывания воды. Существуют и другие незначительные технические различия, но ничего существенного. Пока тебе все понятно?

Так вот, при этой движительной системе все происходит наоборот. Вода всасывается в носовой люк, а затем импеллеры выбрасывают её через кормовое отверстие, и образовавшаяся водная струя приводит в движение корабль. — Тайлер замолчал и нахмурился. — Насколько я помню, при этой системе на каждый туннель требуется больше одного импеллера. Эту систему подвергли испытаниям в начале шестидесятых годов и построили экспериментальную модель, прежде чем окончательно отказаться от неё. Одним из недостатков её явилось ещё и то, что один импеллер действует не так эффективно, как несколько. Что-то тут связанно с обратным давлением. Это был новый принцип, и возникли неожиданные трудности. В конце концов, если я не ошибаюсь, смонтировали четыре импеллера, и установка, должно быть, походила на осевой компрессор в турбореактивном двигателе.

— Почему от неё отказались? — спросил Райан, делая пометки в блокноте.

— Главным образом из-за недостаточной эффективности. Независимо от мощности двигателей в трубы можно засосать всего лишь ограниченный объём воды. Кроме того, подобная движительная система занимает много места. От этого недостатка вроде бы удалось отчасти избавиться, установив новый тип электрического индукционного двигателя, но даже в этом случае внутри корпуса находится масса дополнительных механизмов. На подлодках мало места, даже на громадинах вроде вот этой. Удалось добиться предельной скорости примерно в десять узлов, а это слишком мало, несмотря на то что при использовании такой установки почти полностью исчезали кавитационные шумы.

— Кавитационные шумы?

— Когда гребной винт с большой скоростью вращается в водной среде, позади задней кромки лопасти образуется участок пониженного давления. При этом часть воды испаряется, превращаясь в массу воздушных пузырьков. Они быстро исчезают под давлением воды, вода рвётся на их место и с силой бьёт по лопастям гребного винта. Это приводит к нескольким нежелательным последствиям. Во-первых, увеличивается шум, а подводники всячески стараются избегать его. Далее, кавитация вызывает вибрацию, что тоже крайне вредно. На старых пассажирских лайнерах, например, вибрация в районе кормы порой доходила до нескольких дюймов. Требуются колоссальные силы, чтобы заставить вибрировать корабль водоизмещением в пятьдесят тысяч тонн! Такие силы ведут к преждевременному разрушению корпуса. Наконец, многократно повторяющиеся гидравлические удары приводят к интенсивному износу лопастей. Большие гребные винты выдерживают всего несколько лет эксплуатации. Вот почему в прошлом их устанавливали на втулках осей, вместо того чтобы отливать как единое целое. Вибрация мешает главным образом надводным кораблям, и в конце концов удалось избежать разрушения винтов путём совершенствования технологии отливки. Так вот, туннельная движительная система позволяет избежать кавитации. Вернее, кавитация по-прежнему возникает, но шум от неё почти полностью поглощается в туннеле. Это большое достижение. Проблема, однако, заключается в том, что невозможно заставить подлодку развить высокую скорость без значительного увеличения размеров туннеля, а это практически неосуществимо. Пока одна исследовательская группа занималась туннельным движителем, другая работала над совершенствованием формы гребного винта. Сегодня винт подводной лодки очень велик и потому способен придавать ей высокую скорость при малом количестве оборотов. При уменьшении числа оборотов гребного винта кавитация исчезает. Кроме того, кавитация уменьшается с глубиной погружения. На глубине в несколько сотен футов давление воды препятствует образованию воздушных пузырьков.

— Тогда почему бы русским просто не скопировать форму нашего гребного винта?

— По-видимому, по нескольким причинам. Форма винта должна соответствовать определённым очертаниям корпуса подлодки и работе двигательной установки, так что копирование не станет для них автоматическим решением проблемы. К тому же значительная часть проектирования все ещё осуществляется эмпирическим путём, все тот же метод проб и ошибок. Проектирование формы гребного винта намного труднее, чем, например, проектирование профиля крыла самолёта, потому что поперечное сечение лопасти резко меняется от одной точки к другой. Кроме того, думаю, ещё одной причиной является то, что их металлургическая технология отстаёт от нашей — вот почему реактивные и ракетные двигатели русских менее эффективны, чем американские. Поэтому в новых проектах огромное внимание уделяется высокопрочным сплавам. Это узкая область, и я тут могу говорить только в общих чертах.

— Итак, по твоему мнению, речь идёт о бесшумной движительной системе, способной развивать скорость не выше десяти узлов? — Райану хотелось уяснить все как можно точнее.

— Это приблизительная цифра. Тут не обойтись без компьютерного моделирования, чтобы получить более точные данные. Не исключено, что материалы на этот счёт все ещё хранятся где-то в лаборатории Тейлора. — Тайлер имел в виду исследовательскую лабораторию Управления морских систем на северном берегу реки Северн. — Вероятно, эти данные до сих пор остаются секретными, и мне придётся отнестись к ним весьма критически.

— Почему?

— Эти исследования проводились двадцать лет назад. Экспериментировали только с пятнадцатифутовой моделью — для такой работы подобные размеры слишком малы. Не забудь, что они и тут натолкнулись на серьёзное препятствие — обратное давление, о котором я говорил. Вполне возможно, что это было не единственным препятствием. Думаю, они пробовали использовать компьютерное моделирование, но даже в этом случае техника математического моделирования в то время была очень примитивной. Чтобы повторить сегодня эти исследования мне придётся запросить старые данные и программы из лаборатории Тейлора, проверить их и затем составить новую программу, основанную вот на этой конфигурации корпуса. — Скип постучал пальцем по фотографиям. — После этого для прогона программы мне понадобится доступ к большому универсальному компьютеру.

— Но ты можешь сделать это?

— Конечно. Мне нужны точные размеры этой крошки, но я уже занимался такой работой для парней из Кристалл-Сити. Самым трудным будет получить машинное время. Мне нужен самый мощный компьютер.

— Постараюсь раздобыть тебе такой.

— Постараюсь — недостаточно убедительно, Джек. Расчёты необходимые для решения такой проблемы, можно произвести только на компьютере «Крей-2», самом совершенном. Чтобы сделать то, о чём ты говоришь, нужно математически смоделировать поведение миллионов мельчайших частиц воды, обтекающей со всех сторон — а в нашем случае и сквозь — корпус подводной лодки. НАСА пришлось проделать аналогичную работу со своим «шаттлом» — космическим челноком. Сама по себе работа не такая уж и сложная — трудность заключается только в объёме. Расчёты простые, но основаны на миллионах действий в секунду. Это означает, что решить проблему может лишь большой «Крей» с его быстродействием, а их существует всего несколько. По-моему, один такой в Хьюстоне у НАСА. Пара в Норфолке у ВМС — они пользуются такими компьютерами для исследования проблем противолодочной обороны. О них можешь забыть. Ещё один есть, кажется, у ВВС в Пентагоне, а остальные в Калифорнии.

— Но ты мог бы это сделать?

— Конечно.

— Тогда берись за дело, Скип, а я постараюсь обеспечить тебя машинным временем. Как долго ты провозишься?

— Это зависит от того, что за материалы у Тейлора. Неделю, а может, и меньше.

— Сколько ты хочешь за работу?

— А, брось, Джек! — Тайлер махнул рукой.

— Скип, сегодня понедельник. Проверни работу к пятнице, и мы заплатим тебе двадцать тысяч. Ты стоишь этих денег, а нам информация нужна позарез. Согласен?

— Договорились. — Они пожали руки. — Могу я оставить себе фотографии?

— При условии, что ты найдёшь надёжное место для хранения. Никто не должен их видеть, Скип. Никто.

— В кабинете суперинтенданта есть хороший сейф.

— Хорошо, но и он не должен их видеть.

— Суперинтендант — бывший подводник. Ему это не понравится, — покачал головой Тайлер. — Ну да ладно.

— В случае сомнений пусть позвонит адмиралу Гриру. Вот по этому телефону. — Райан передал карточку Тайлеру. — Если я тебе понадоблюсь, найдёшь меня по этому же номеру. Если меня не окажется на месте, попроси, чтобы тебя соединили с адмиралом.

— Теперь скажи мне, насколько это все важно?

— Очень важно. Ты — первый, кто сумел разумно объяснить назначение этих люков. Поэтому-то я и приехал к тебе. Если тебе удастся создать математическую модель движителя, это будет чертовски полезным. И вот ещё что, Скип: тут требуется крайняя деликатность. Стоит кому-нибудь увидеть эти снимки, и я окажусь в дерьме.

— Ладно, Джек, я всё понял. Ну что ж, раз ты дал мне жёсткий срок, нужно браться за работу. Увидимся.

Обменявшись с Райаном прощальным рукопожатием, Тайлер достал блокнот и принялся составлять список того, что ему необходимо сделать. Райан вышел из здания в сопровождении водителя. Он помнил, что на шоссе номер 2, ведущем прямо из Аннаполиса, есть магазин игрушек, а ему нужна была кукла для Салли.

Штаб-квартира ЦРУ

Райан вернулся в Лэнгли к восьми вечера, быстро миновал охранников и оказался в кабинете Грира.

— Ну что, Джек, тебе удалось раздобыть пловчиху Барби? — Грир поднял голову.

— Барби-лыжницу, — поправил его Райан. — Да, сэр. Неужели вам никогда не доводилось быть Санта-Клаусом?

— Дети слишком быстро выросли, Джек. Даже мои внуки уже вышли из этого возраста. — Грир повернулся за кофе. Интересно, когда он спит? — подумал Райан. — У нас есть кое-какие новости по поводу «Красного Октября», — заметил адмирал. — По-видимому, русские проводят крупные учения по противолодочной обороне в северо-восточной части Баренцева моря. Полдюжины противолодочных самолётов, группа фрегатов и ударная подлодка типа «альфа» прочёсывают весь район.

— Наверно, учения, связанные с поиском и обнаружением. Так вот. Скип Тайлер утверждает, что эти люки предназначены для новой движительной системы.

— Вот как? — Грир откинулся на спинку кресла. — А ну рассказывай.

Райан достал свои записи и кратко пересказал все то, что услышал от Тайлера.

— Скип говорит, что сумеет создать компьютерную модель движителя и проверить его эффективность, — закончил он.

— Сколько времени ему на это понадобится? — с интересом спросил адмирал.

— До конца недели, наверно. Я сказал, что, если он сумеет закончить работу к пятнице, мы заплатим ему. Вы считаете, двадцать тысяч не слишком много?

— А все это принесёт нам пользу?

— Если ему удастся получить исходные данные, то несомненно, сэр. Скип — умный парень. В конце концов, докторские степени в Массачусетском технологическом не раздают просто так, а на своём курсе в академии он был в числе пяти лучших выпускников.

— Ты считаешь, эта работа стоит двадцати тысяч долларов из наших средств? — Грир славился тем, что крайне неохотно расставался с казёнными деньгами.

Райан приготовил ответ заранее.

— Если бы мы пошли обычным путём, сэр, то нам пришлось бы обратиться к бандитам с Кольцевой. — Райан имел в виду консультационные фирмы, расположенные на дороге, опоясывающей Вашингтон. — Они содрали бы с нас раз, в пять или десять больше и в лучшем случае выдали бы информацию к Пасхе. А так мы можем получить то, что нам нужно, пока подлодка ещё в море. Если возникнут трудности с оплатой, сэр, я расплачусь сам. У меня создалось впечатление, что вам нужно получить эту информацию как можно скорее, а лучше Тайлера этого никто не сможет сделать.

— Ты прав.

Уже не впервые Райан обходил бюрократические рогатки. В прошлом это сходило с рук, а Гриру в первую очередь требовались результаты.

— О'кей, значит, у русских появился новый подводный ракетоносец с бесшумным движителем. Что все это значит для нас?

— Ничего хорошего. Мы всегда исходили из того, что наши ударные подлодки способны обнаружить и преследовать их ракетоносцы. Черт побери, ведь именно поэтому русские согласились на наше предложение держаться в пятистах милях от берегов друг друга, и по этой причине русские почти всё время держат свои подводные ракетоносцы в портах. В данном случае ситуация может измениться. Кстати, я не обратил внимания, из какого материала изготовлен корпус «Красного Октября»?

— Из стали. Для титана он слишком велик, стоил бы несметных денег. Ты ведь знаешь, во что им обходятся «альфы».

— Да, слишком дорого для того, чем они располагают. Нет смысла строить сверхпрочный корпус, чтобы сунуть туда потом шумный двигатель. Глупо.

— Пожалуй. Впрочем, было бы неплохо иметь подлодки с такой скоростью. Как бы то ни было, если у них действительно есть бесшумная движительная система, они смогут прокрасться на наш континентальный шельф.

— И тогда возможен запуск по низкой траектории, — сказал Райан. Это был один из самых опасных сценариев атомной войны, при котором ракеты морского базирования запускаются с расстояния в несколько сотен миль от цели. Вашингтон расположен всего в ста милях от побережья Атлантического океана. Несмотря на то что ракета, стремительно летящая по низкой траектории, в значительной мере теряет точность попадания, несколько таких ракет, выпущенных в сторону американской столицы, взорвутся над нею уже через несколько минут после пуска, так что президент не успеет принять ответные меры. А если русским удастся так быстро покончить с президентом, нарушится система командования, и у Советов будет время, чтобы вывести из строя американские ракеты наземного базирования, — никто не возьмёт на себя ответственность дать команду об их запуске. Подобный сценарий представляет собой стратегический вариант обычного уличного ограбления, подумал Райан. Грабитель никогда не хватает жертву за руки — он стремится ударить по голове. — Вы считаете, что «Красный Октябрь» построен именно с такой целью?

— Не сомневаюсь, это было у них на уме, — заметил Грир. — Нам бы это точно пришло в голову. Ну что ж, там у нас «Бремертон», которому приказано следить за «Красным Октябрём», а если полученные от Тайлера сведения окажутся полезными, мы постараемся принять ответные меры. Как ты себя чувствуешь?

— Я на ногах с половины шестого по Лондону. Тяжкий был день, сэр.

— Ты прав. Ладно, Афганистаном займёмся завтра утром. Отправляйся спать, сынок.

— Слушаюсь, сэр. — Райан встал и взял пальто. — Спокойной ночи.

Через пятнадцать минут он доехал до «Мариотта». Войдя в номер Райан допустил ошибку — включил телевизор. Начинался ночной репортаж футбольного матча, который передаётся по понедельникам. Цинциннати играл с Сан-Франциско, два лучших трехчетвертных игрока лиги встретились друг с другом. В Англии он соскучился по американскому футболу и потому выдержал почти три часа, прежде чем заснул, забыв выключить телевизор.

Центр управления СГАН

Если не принимать во внимание, что все здесь были в военной форме, то можно было бы подумать, что находишься в центре управления полётами НАСА. Шесть длинных рядов кресел с пультами и перед каждым телевизионный: экран с клавиатурой, как у пишущей машинки, а также с множеством светящихся пластиковых кнопок, циферблатов, гнёзд для наушников и ручек настройки аналоговых и цифровых систем. У пульта номер пятнадцать сидел старший техник-океанограф Дек Франклин.

Здесь помещался Атлантический центр Службы гидроакустического наблюдения (СГАН). Снаружи здание выглядело неприметным, унылое строение с бетонными стенами без окон, огромной коробкой для системы кондиционирования воздуха на плоской крыше и аббревиатурой «СГАН» синего цвета над ухоженным, но теперь уже начавшим желтеть газоном. За дверями всех трех входов стояли, не привлекая к себе внимания, вооружённые морские пехотинцы. В подвальном помещении были установлены два суперкомпьютера «Крей-2», обслуживаемых двадцатью сотрудниками, а за зданием виднелись три отражателя наземных антенн космической связи, обеспечивающих непрерывный контакт со спутниками. Техники, сидящие за пультами управления, и компьютеры в подвальном помещении были связаны с датчиками Службы гидроакустического наблюдения с помощью электронных коммуникационных систем как через спутники, так и посредством наземных каналов.

Во всех мировых океанах и особенно в проливах, которые приходилось миновать советским субмаринам для выхода в открытое море. Соединённые Штаты и другие страны НАТО развернули сети, состоящие из сотен исключительно чувствительных гидроакустических датчиков. Эти датчики, объединённые в систему обнаружения и оповещения, получали и передавали немыслимый объём информации. Чтобы помочь операторам обработать и проанализировать эту информацию, пришлось создать совершенно новое поколение электронно-вычислительных машин, получивших название суперкомпьютеров. Аппаратура СГАН поразительно успешно решала поставленную перед ней задачу. Ничто не могло пересечь обслуживаемый датчиками барьер, не будучи обнаруженным. Даже почти бесшумные американские и британские ударные подлодки обычно регистрировались чувствительными датчиками, лежащими на морском дне. Их периодически обновляли; у многих были теперь собственные процессоры, которые вели предварительную обработку принимаемых сигналов, прежде чем передать их дальше, что облегчало нагрузку на суперкомпьютеры центра управления и позволяло быстрее и точнее классифицировать цели.

На пульт Франклина поступали данные от цепи датчиков, установленных у берегов Исландии. Он отвечал за район шириной в сорок морских миль, причём его сектор частично перекрывал секторы, расположенные к востоку и западу от него, так что теоретически три оператора вели постоянное наблюдение за всеми секторами установленного там барьера. В случае получения сигнала о контакте Франклин сначала уведомлял о нём соседей, затем печатал доклад на терминале своего компьютера, и его сообщение тут же высвечивалось на главном экране в центре управления. Старший дежурный офицер имел право — и часто им пользовался — преследовать контакт различными средствами — от надводных кораблей до противолодочной авиации. После двух мировых войн американские и британские офицеры осознали необходимость держать открытыми морские линии коммуникаций.

Несмотря на то что это тихое, похожее на мавзолей здание было закрыто для широкой публики и здесь не происходило никаких драматических событий, связанных с военной жизнью, дежурящие тут операторы выполняли обязанности исключительной важности для обороны своих стран. В случае войны без помощи СГАН население целых государств могло быть обречено на голод.

Франклин откинулся на спинку своего вращающегося кресла, задумчиво попыхивая старой вересковой трубкой. В зале царила мёртвая тишина. Но и без этого пятисотдолларовые наушники надёжно изолировали Франклина от окружающего мира. В течение двадцати шести лет он служил на эсминцах и фрегатах в звании главного старшины. Подводные лодки и подводники были для него противником независимо от того, под каким флагом плавали и какую форму носили.

Вдруг одна его бровь приподнялась, а почти лысая голова склонилась на бок. Затяжки стали реже. Франклин протянул правую руку к панели управления и выключил сигнальные процессоры, чтобы услышать сигнал независимо от компьютера. Это не помогло. Шумовой фон был слишком сильным. Он снова включил систему фильтрации звука. Затем попытался ввести изменения в азимут. Датчики СГАН были спроектированы таким образом, что позволяли вести триангуляцию с помощью выборочного использования датчиков, которыми он мог управлять по отдельности: сначала получить один пеленг, затем прибегнуть к соседнему и вычислить таким образом координаты. Шум от контакта был едва слышным, но находился, по мнению Франклина, не слишком далеко от линии обнаружения. Франклин запросил информацию через терминал своего компьютера. В районе, откуда доносился шум, находилась подводная лодка «Даллас». Попался! — улыбнулся главный старшина. Донёсся новый шум, низкочастотный рёв, он продолжался несколько секунд, затем постепенно исчез. Совсем не такой уж и тихий. Странно, почему он не услышал его, перед тем как включить азимут приёма? Франклин положил трубку и принялся за регулировку.

— Главный старшина! — послышался в наушниках голос старшего дежурного офицера.

— Слушаю, капитан.

— Вы не могли бы пройти в центр управления? Мне хочется, чтобы вы прослушали кое-что.

— Иду, сэр. — Франклин неслышно встал. Капитан третьего ранга Куэнтин служил когда-то командиром эсминца и теперь находился на временной службе, одержав победу над раком. Почти одержав, поправил себя Франклин. Химиотерапия убила злокачественную опухоль, но вместе с тем у капитана исчезли почти все волосы, а его кожа превратилась в прозрачный пергамент. Жаль, подумал главный старшина, Куэнтин — хороший парень.

Центр управления возвышался на несколько футов над залом, так что сидящие в нём офицеры видели всех дежурных операторов и главный тактический экран на дальней стене. От зала его отделяла стеклянная перегородка, и здесь можно было разговаривать, не мешая операторам. Франклин увидел, что Куэнтин сидит у своего командного пульта — отсюда он мог подключиться к любому оператору.

— Как поживаете, капитан? — Главный старшина заметил, что Куэнтин немного прибавил в весе. Пора бы уж. — Вас что-то интересует, сэр?

— Да, в сети гидроакустических датчиков Баренцева моря. — Куэнтин передал Франклину наушники. Главный старшина в течение нескольких минут прислушивался к доносящимся звукам, но не сел рядом с капитаном. Подобно многим, он опасался, что рак заразен.

— Черт побери, они развили там бурную деятельность. Слышу пару «альф», одну «танго», «чарли» и несколько надводных кораблей. В чём дело, сэр?

— В том же районе находится и «дельта», но она только что всплыла и выключила двигатели.

— Всплыла, шкипер?

— Точно. Сначала они стегали её активными гидролокационными импульсами, затем эсминец запросил «дельту» по «гертруде».

— Понятно. Значит, это учения по обнаружению и преследованию, и подлодка их проиграла.

— Может быть. — Куэнтин потёр глаза. Он выглядел усталым. Капитан много работал, а прежней выносливости не стало. — Но «альфы» продолжают вести гидролокацию в активном режиме и теперь, как вы слышали, направляются на запад.

— А-а. — Франклин задумался. — Значит, они ищут другую подлодку. Может быть, тот «тайфун», который должен был выйти в море?

— Я тоже подумал об этом. Вот только ракетоносец направляется на запад, а район учений расположен к северо-востоку от Кольского залива. Мы недавно потеряли его на сети гидроакустического обнаружения. Сейчас поисками занимается «Бремертон».

— Должно быть, опытный капитан, — предположил Франклин. — Снизил мощность двигательной установки до минимума и движется по инерции.

— Пожалуй, — согласился Куэнтин. — Вот что, старшина, перейдите на контрольный пост барьера СГАН у Нордкапа и попробуйте отыскать русский ракетоносец. Реактор у него продолжает функционировать, так что шум не мог прекратиться. Операторы, что работают у нас на том секторе, молодые. А я временно переведу одного из них на ваш пост.

— Будет исполнено, шкипер, — кивнул Франклин. Большинство операторов, находившихся на дежурстве, по-прежнему не имели достаточного опыта и привыкли работать на кораблях. Работа на СГАН требует особой тонкости. Куэнтин промолчал, а Франклин и без того понял, что ему следует проверить всех операторов на постах группы Нордкапа и в случае необходимости кое-что им посоветовать, прослушивая их каналы.

— Вы услышали «Даллас»?

— Да, сэр. Очень тихо, но он, по-моему, пересекал мой сектор, направляясь северо-западным курсом к «Таможне». Если послать туда «Орион», его ещё можно обнаружить. Не хотите припугнуть?

Куэнтин улыбнулся. Он тоже не испытывал к подлодкам особо нежных чувств.

— Нет, учения «Ловкий дельфин» уже кончились, старшина. Просто занесём в журнал и сообщим его шкиперу, когда он вернётся домой. Между прочим, отличная работа. Вы ведь знаете репутацию «Далласа». Мы вообще не должны были его услышать.

— Вот ещё, — фыркнул Франклин.

— И сообщите, что удастся обнаружить. Дек.

— Слушаюсь, шкипер. Держитесь, ладно?

День пятый Вторник, 7 декабря

Москва

Кабинет был не из лучших в Кремле, но вполне устраивал его хозяина. Адмирал Юрий Ильич Падорин приехал на службу как обычно, в семь утра, проведя ночь в своей шестикомнатной квартире на Кутузовском проспекте. Большие окна кабинета выходили на кремлёвскую стену, не будь её, адмирал видел бы Москва-реку, покрытую сейчас сплошным льдом. Падорина это не особенно огорчало, хотя сорок лет назад он впервые отличился именно на реке, командуя канонерками, которые перевозили боеприпасы через Волгу в Сталинград. Теперь Падорин был начальником Главного политического управления ВМФ. Командовал людьми, а не кораблями.

По пути в кабинет он кивнул секретарю, мужчине лет сорока. Тот вскочил и последовал за адмиралом, чтобы помочь ему снять шинель. Китель Падорина украшали многочисленные орденские планки, которые венчала «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, высшая воинская награда в стране. Он получил её ещё веснушчатым двадцатилетним парнишкой. Под Сталинградом. Вот это были дни, подумал Падорин, сколько раз пришлось переправляться с одного берега на другой, то и дело уклоняясь от бомб с германских пикирующих бомбардировщиков, от беспорядочного артиллерийского огня, когда фашисты пытались потопить его корабли… Как и у большинства людей, в памяти адмирала ужасы войны, захороненные временем, стёрлись в памяти.

Было утро вторника, и перед Падориным на столе лежала стопка почты. Секретарь принёс ему чайник с горячим чаем и стакан — обычный стеклянный стакан, как принято у русских, в металлическом подстаканнике, в данном случае серебряном. Падорин прошёл длинный и трудный путь, прежде чем добился привилегий, положенных обладателю этого кабинета. Он опустился в кресло и прочитал сначала разведывательные сводки, информационные экземпляры которых рассылались каждое утро и каждый вечер руководителям оперативных управлений советского ВМФ. Политрукам нужно быть в курсе текущих событий, знать замыслы империалистов, чтобы подготовить личный состав к исходящей от них опасности.

Затем пришла очередь официальной почты из Главного штаба ВМФ и Министерства обороны. Падорин имел полный доступ к первой, а вот корреспонденция, поступающая из Министерства обороны, проходила тщательный отбор, поскольку каждый род войск старался как можно меньше делиться информацией о своей деятельности. Сегодня почты было немного. Накануне на совещании, проведённом вечером понедельника, обсудили почти все, что предстояло сделать на этой неделе, и Падорин уже дал своим подчинённым необходимые указания по исполнению поручений, относящихся к его ведомству. Он налил себе второй стакан чаю и открыл новую пачку сигарет без фильтра, которые привык курить. Несмотря на микроинфаркт, перенесённый им три года назад, адмирал так и не оставил этой привычки. Он перевернул листок календаря — отлично, до десяти никаких совещаний.

Под пачкой корреспонденции он обнаружил официального вида конверт с Северного флота. По номеру в верхнем левом углу Падорин понял, что он с «Красного Октября». Кажется, что-то он сегодня уже слышал о нём.

Падорин ещё раз просмотрел оперативные сводки. Значит, Рамиус не прибыл в район учений? Адмирал пожал плечами. Подводные ракетоносцы умеют ускользать от обнаружения, и ничего удивительного, решил старый адмирал, если Рамиус сумел уйти от хвостов. Подумать только, сын Александра Рамиуса, а страдает звёздной болезнью, появилась опасная мания величия: одних офицеров из своих воспитанников удерживает при себе, от других отказывается, добивается их перевода. Правда, те, кого Рамиус считал непригодными к строевой службе, становились потом превосходными замполитами, да и опыта и знаний у них было больше, чем у обычных политруков. Даже тут за Рамиусом нужен глаз да глаз. Иногда Падорину казалось, что Рамиус больше моряк, чем коммунист. С другой стороны, его отец был образцовым членом партии, героем Великой Отечественной войны. Несомненно, он пользовался исключительным авторитетом, хотя и был литовцем. А сын? Годы безупречной службы и членства в партии. Он славился вдохновенными выступлениями на партсобраниях и публиковал время от времени блестящие очерки. Сотрудники из военно-морского отдела ГРУ, советской военной разведывательной службы, докладывали, что на Западе его считают искусным и опасным противником. Отлично, подумал Падорин, пусть эти мерзавцы боятся наших моряков. Он снова посмотрел на конверт.

«Красный Октябрь» — какое удачное название для советского военного корабля! Он назван так не только в честь Октябрьской революции, навсегда изменившей судьбы мира, но и в честь тракторостроительного завода имени Красного Октября. Сколько раз рассветным утром Падорин смотрел на запад, в сторону Сталинграда, чтобы убедиться, что завод, ставший символом стойкости советских воинов, сражающихся с гитлеровцами, по-прежнему стоит. На конверте виднелась пометка «лично», и потому секретарь вопреки обычаю не вскрыл его вместе с остальной почтой. Адмирал достал из ящика стола нож, который использовал для вскрытия писем. Это был памятный нож. Когда жаркой августовской ночью 1942 года под вражеским огнём затонула его первая канонерка, Падорину удалось доплыть до берега, и там на него набросился немецкий пехотинец, никак не ожидавший, что изнурённый матрос может оказать ему сопротивление. Однако нож глубоко вошёл в грудь фашиста, причём с такой силой, что половина лезвия осталась в теле врага. Позднее механик заточил сломанное лезвие. Это уже не был настоящий кинжал, но для Падорина он остался драгоценной реликвией.

Письмо начиналось обращением «Товарищ адмирал!», но эти слова, напечатанные на машинке, были зачёркнуты и на их месте от руки было написано «Дядя Юра». Рамиус так называл его в шутку много лет назад, когда Падорин был начальником политуправления Северного флота. «Спасибо за доверие и за предоставленную мне возможность командовать столь великолепным кораблём!» Правильно благодарит, подумал адмирал, понимает, что одной многолетней безупречной службы, чтобы командовать такой подлодкой, мало…

Что? Падорин остановился и начал читать сначала. Он забыл о сигарете, дымящейся в пепельнице, пока не закончил страницу. Что это? Шутка? Рамиус известный шутник, но за эту шутку он заплатит. Это уж слишком! Падорин перевернул страницу.

Это не шутка, дядя Юра. Прощайте.

Марк.

Отбросив письмо, адмирал посмотрел в окно. Там была видна Кремлёвская стена, которая хранит в себе прах многих верных сынов партии. Нет, такого не может быть, он что-то не понял. Падорин начал читать снова. Руки его дрожали.

У Падорина была прямая телефонная связь с адмиралом Горшковым, в обход секретарей и помощников.

— Товарищ адмирал, это Падорин.

— Доброе утро, Юра, — послышался голос главнокомандующего.

— Мне нужно немедленно увидеться с вами. Возникла проблема.

— Что такое? — В голосе Горшкова прозвучала нотка подозрения.

— Обсудим при личной встрече. Я выезжаю. — Обсуждение случившегося по телефону было исключено. Падорин знал, что все разговоры прослушиваются и записываются на плёнку.

Ударная подлодка «Даллас»

Гидроакустик второго класса Роналд Джоунз, по наблюдениям его командира, находился в свойственном ему состоянии прострации. Молодой студент-недоучка, выгнанный из колледжа, сидел с закрытыми глазами у своего стола, склонившись вперёд и расслабившись. На его лице застыло отсутствующее выражение, с которым он обычно слушал на своём дорогом кассетном магнитофоне какую-нибудь запись Баха. Джоунз относился к числу тех, кто классифицируют магнитофонные записи по их недостаткам: здесь рваный ритм рояля, не во время вступила флейта, плывёт французский рожок. С таким же критическим вниманием он прислушивался к звукам, доносящимся из морских глубин. Во всех флотах мира подводников считают людьми со странностями, а сами подводники относятся к гидроакустикам, как к людям не от мира сего. А потому и необычное поведение их переносят вполне спокойно. Старпом любил рассказывать о старшем акустике, с которым он плавал в течение двух лет и который нёс службу на подводных ракетоносцах, патрулировавших практически один и тот же район на протяжении всей его службы. Акустик этот настолько свыкся с горбачами, проводившими там летний сезон, что называл китов по именам. Выйдя на пенсию, он был приглашён на работу в океанографический институт в Вудс-Хоуле, где к его таланту относились не с улыбкой, а с благоговением.

Тремя годами ранее Джоунза попросили оставить Калифорнийский технологический институт, где он учился на втором курсе, в середине очередного семестра. Молодого парня исключили за остроумную проделку, которыми по справедливости славятся студенты этого учебного заведения, — правда, выходка Джоунза вышла за обычные невинные рамки. И вот теперь он служил на флоте, чтобы скопить деньги и продолжить учёбу. Джоунз уже заявил, что собирается защищать докторскую диссертацию по кибернетике и обработке сигналов и в качестве благодарности за досрочную демобилизацию сразу же по получении учёной степени поступит на работу в научно-исследовательскую лабораторию ВМС. Лейтенант Томпсон верил этому. Когда шесть месяцев назад его перевели на «Даллас», он прочитал личные дела всех своих подчинённых. Коэффициент умственного развития (Ай-Кью) у матроса Джоунза был немыслимо высок и составлял 158, что весьма отличало его от остальных членов команды. У него было спокойное лицо и грустные карие глаза. Женщины считали его неотразимым. При увольнении на берег Джоунз развивал столь бурную деятельность, что она привела бы в изнеможение взвод морских пехотинцев. Лейтенант не понимал этого. Сам он пользовался славой лучшего футболиста в Аннаполисе. Но чем этот худосочный юнец, слушавший Баха, мог привлекать девиц, Томпсон не понимал.

Американская ударная подлодка «Даллас» типа 688 находилась в сорока милях от побережья Исландии и приближалась к выделенному ей району патрулирования, носившему название «Таможня». Лодка запаздывала с прибытием на двое суток. Неделю назад она принимала участие в манёврах НАТО под кодовым названием «Ловкий дельфин», начало которых задержалось на несколько суток из-за отвратительной погоды в Северной Атлантике, худшей за последние двадцать лет, что помешало кораблям, участвовавшим в манёврах, прибыть в назначенное время. Во время учений «Даллас», действовавший совместно с кораблём «Свифтшуэр» Британского Королевского флота, воспользовался бушевавшим штормом, чтобы проникнуть к эскадре воображаемого противника и нанести ей немалый урон. Это было очередной блестящей операцией для «Далласа» и его шкипера, капитана третьего ранга Барта Манкузо, одного из самых молодых командиров подводных лодок в американском военно-морском флоте. За операцией последовал визит вежливости на базу Королевского флота — место стоянки «Свифтшуэра» в Шотландии, так что американские подводники все ещё приходили в себя после банкета, данного в их честь английскими моряками… Теперь им предстояло другое задание, новая игра подлодок в глубинах Атлантики. В течение трех недель «Даллас» будет осуществлять надзор за движением по Первой красной дороге.

Последние четырнадцать месяцев новые советские подлодки стали использовать необычную, но весьма эффективную тактику, позволяющую им избавляться от преследования американских и британских субмарин. К юго-западу от Исландии русские подлодки проходят в глубинах Атлантического бассейна вдоль срединно-океанического хребта Рейкьянес. Расположенные с интервалами от пяти миль до полумили друг от друга, эти подводные вершины из хрупких вулканических пород, образующих острые утёсы, своими размерами могут сравниться с Альпами. Их пики возвышаются под бушующими волнами Северной Атлантики до глубины около тысячи футов. До конца шестидесятых годов подводные лодки не решались даже приблизиться к этим вершинам, не говоря уже о том, чтобы углубиться в мириады извилистых проходов между ними. На протяжении семидесятых гидрографические суда советского военно-морского флота постоянно находились в этом районе — при любой погоде, во все времена года они исследовали глубины и провели здесь тысячи промеров. Затем, за четырнадцать месяцев до того, как «Даллас» вышел в очередное патрулирование, американская подлодка типа «лос-анджелес» преследовала советскую ударную подлодку типа «виктор-II». Этот «Виктор» обогнул побережье Исландии и при подходе к Рейкьянесскому хребту ушёл на большую глубину. Американский «лос-анджелес» последовал за ним. «Виктор» шёл со скоростью восемь узлов до тех пор, пока не миновал первую Пару подводных вершин, известных под неофициальным названием «Близнецы Тора». И тут советская подлодка внезапно помчалась полным ходом на юго-запад. Шкипер «лос-анджелеса» сделал отчаянную попытку преследовать «Виктора», но был вынужден прекратить преследование, испытав тяжёлое потрясение. Несмотря на то что американские субмарины типа 688 обладают большей скоростью, чем старые «Викторы», преследование кончилось полной неудачей — советская подводная лодка просто не сбавила ход и, как выяснилось позднее, продолжала мчаться с прежней скоростью в течение пятнадцати часов.

Сначала все это не показалось слишком уж опасным. На подводных лодках установлены исключительно точные инерциальные системы навигации, способные определить координаты подлодки с ошибкой, не превышающей нескольких сотен ярдов от одной точки до другой. Однако «виктор» огибал подводные утёсы с такой уверенностью, словно его шкипер видел их перед собой, подобно тому как истребитель мчится вдоль ущелья, чтобы скрыться от зенитных ракет. «Лос-анджелес» не видел утёсы… При скорости, превышающей двадцать узлов, его пассивные и активные гидролокационные системы, включая эхолот, становились почти бесполезными. Таким образом оказалось, что «лос-анджелес» пытается преодолеть извилистые проходы между подводными скалами вслепую. Позднее его шкипер сообщил в своём рапорте, что это напоминало попытку ехать в автомобиле с закрашенными окнами, ориентируясь только по карте и секундомеру. Теоретически это было возможно, но шкипер «лос-анджелеса» быстро понял, что допустимая погрешность инерциальной навигационной системы составляет несколько сотен ярдов; гравитационные помехи ещё более ухудшали «местную вертикаль», что в свою очередь отрицательно влияло на определение места лодки с помощью инерциальной системы. Но хуже всего было то, что карты, которыми располагал командир подлодки, предназначались для надводных судов. Было известно, что все, что находится на глубине больше нескольких сотен футов, может оказаться нанесённым на карту с ошибкой, измеряемой милями. По какой-то причине до последнего времени никто не задумывался над этим обстоятельством. Расстояние между подводными пиками скоро стало меньше накапливающейся навигационной ошибки — рано или поздно субмарина должна была врезаться в горный склон на скорости, превышающей тридцать узлов. Командир «лос-анджелеса» прекратил преследование, и «виктор» скрылся от него.

Первоначально высказали мнение, что у Советов тщательно подготовлен и рассчитан какой-то особый путь, по которому их субмарины могут следовать на высокой скорости. Русские капитаны славились пристрастием к безумным выходкам и, возможно, в данном случае они полагались на комбинацию инерциальной системы, магнитного компаса и гирокомпаса, настроенных на какой-то особый курс. У этой гипотезы не нашлось особых сторонников, и через несколько недель стало точно известно, что советские субмарины, мчащиеся через извилистые подводные каньоны Рейкьянеса следуют разными проходами. Единственное, на что оказались способными американские и британские подлодки, это, пересекая хребет, периодически делать остановки для определения координат с помощью акустических средств и затем снова двигаться вперёд, пытаясь догнать русских. Однако советские субмарины никогда не останавливались, так что 688-е и «трафальгары» не могли тягаться с ними.

«Даллас» достиг района «Таможни» и начал ожидать появления русских подлодок, наблюдая за входом в проход, получившим название Первой красной дороги, и прослушивая морские глубины в надежде уловить хоть какие-то признаки того технического новшества, которое позволяет русским подлодкам с такой лихостью проноситься через подводный гребень. До тех пор пока американцам не удастся создать нечто подобное, им оставались только три неприятных возможности: либо по-прежнему терять контакт с русскими субмаринами, либо расставлять свои дорогие ударные подлодки у всех известных выходов с дороги, либо пойти на создание совершенно новой линии СГАН.

Джоунз находился в трансе уже десять минут — дольше обычного. Как правило, ему удавалось разобраться с контактом намного быстрее. Матрос откинулся на спинку кресла и закурил.

— У меня есть кое-что, мистер Томпсон.

— Что именно? — спросил лейтенант, опершись плечом о переборку.

— Не знаю точно. — Джоунз достал вторую пару наушников и передал их офицеру. — Вот послушайте, сэр.

Томпсон сам имел степень магистра по электронике и был специалистом в области проектирования акустических систем. Он закрыл глаза и сконцентрировал все внимание на доносящемся звуке. Это был очень слабый низкочастотный гул или шелест. Лейтенант не мог определить точнее. Он продолжал слушать в течение нескольких минут, затем снял наушники, положил их на стол и покачал головой.

— Я услышал его полчаса назад на боковой антенне, — сказал Джоунз. Он имел в виду вспомогательную систему многофункционального акустического локатора BQQ-5. Его главным компонентом являлся купол диаметром восемнадцать футов, расположенный в носовой части подлодки. Этот купол мог использоваться как в пассивном, так и в активном гидролокационном режиме. Новой частью системы были секции пассивных датчиков, вытянувшиеся на двести футов по обеим сторонам корпуса. Они напоминали чувствительные органы на теле акулы, воспринимающие малейшие колебания воды вокруг неё, только были изготовлены руками человека.

— Я услышал эти звуки, затем потерял их, услышал снова и опять потерял, — продолжал Джоунз. — Это не шум гребных винтов, его издают не киты и не рыбы. Что-то вроде воды, текущей по трубе, только этот странный гул то пропадает, то появляется снова. Как бы то ни было, пеленг на него примерно два-пять-ноль. Это означает, что контакт где-то между нами и Исландией, так что он не может быть слишком далеко.

— Посмотрим, на что он походит. Может быть, вот это поможет нам.

Джоунз снял с крючка на переборке провод с двумя штыковыми контактами. Он воткнул одну вилку в гнездо на своём акустическом пульте, а вторую — в гнездо соседнего осциллоскопа. В течение нескольких минут оба моряка регулировали приборы, стараясь выделить сигнал. В конце концов они получили нерегулярную синусоидальную волну, которая удерживалась на экране осциллоскопа всего несколько секунд и потом исчезала.

— Нерегулярная волна, — задумчиво произнёс Томпсон.

— Да, странно. Звучит как регулярная, но выглядит по-другому. Вы понимаете, что я хочу сказать, мистер Томпсон?

— Нет, у вас слух лучше моего.

— Это потому, что я слушаю настоящую музыку. Ваша рок-музыка губит слух.

Томпсон понимал, что Джоунз прав, однако выпускник Аннаполиса вовсе не обязан выслушивать нравоучения от рядового матроса. Пристрастие к записям периода расцвета Дженис Джоплин было личным делом лейтенанта и никого не касалось.

— Действуйте дальше, — приказал он.

— Слушаюсь, сэр. — Джоунз выдернул вилку из гнезда осциллоскопа и воткнул её в панель слева от акустического пульта, рядом с терминалом компьютера.

Во время последних регламентных работ на «Далласе» установили весьма своеобразную игрушку, которая действовала вместе с его акустической системой BQQ-5. Она называлась ВС-10 и представляла собой самый мощный компьютер, когда-либо установленный на борту подводной лодки. Несмотря на то что компьютер не превышал размерами письменный стол, он стоил больше пяти миллионов долларов, и быстродействие его было восемьдесят миллионов операций в секунду. В нём использовались недавно разработанные шестидесятичетырехбитные микросхемы и новейшая конфигурация процессора. Объём его памяти без труда мог обеспечить нужды целого соединения подводных лодок. Через пять лет каждая ударная подлодка на флоте будет оснащена подобным компьютером. Его назначение было таким же, как и у гораздо более крупной системы акустического наблюдения, САН: обрабатывать и анализировать акустические сигналы; компьютер ВС-10 отфильтровывал окружающие шумы и естественные шумы моря, выделяя звуки искусственного происхождения. Он способен был не только классифицировать их, но и определять названия кораблей по их индивидуальным акустическим сигнатурам, подобно тому как можно опознать человека по отпечаткам пальцев или тембру голоса.

Не менее важным, чем сам компьютер, было его программное обеспечение. Четыре года назад будущий доктор геофизики, сотрудник геофизической лаборатории Калифорнийского технологического института, завершил разработку программы из шестисот тысяч этапов, предназначенной для предсказания землетрясений. Программа рассматривала проблему выделения поступающего сигнала из окружающих шумов. С её помощью можно было преодолеть главную трудность, с которой сталкивались сейсмологи: отделить случайный шум, постоянно регистрируемый сейсмографами, от действительно необычных сигналов, которые предсказывают колебания земной коры.

Министерство обороны сначала использовало эту программу для нужд управления техническими средствами ВВС. Там выяснилось, что программа идеально подходит для регистрации ядерных взрывов в любой точке земного шара в соответствии с договорами о контроле за вооружениями. Исследовательская лаборатория военно-морского флота в свою очередь переработала эту программу уже для своих нужд. И если программа не совсем отвечала требованиям, предъявляемым к методам предсказания землетрясений, то она оказалась вполне удовлетворительной для анализа акустических сигналов. На флоте эта программа стала известна как Алгоритмическая система обработки сигналов, АСОС.

ЗАДЕЙСТВОВАТЬ АСОС, — набрал Джоунз команду на клавиатуре, и её текст тут же появился на экране терминала.

ГОТОВО, — мгновенно ответил компьютер.

ПУСК.

ПРИСТУПИЛ К ОБРАБОТКЕ, — отозвался компьютер.

Несмотря на фантастическую скорость компьютера ВС-10, требовалось время, чтобы осуществить все шестьсот тысяч операций программы, перемежающихся многочисленными циклами возврата, и, исключив естественные звуки на основе критериев случайных профилей, зафиксировать аномальный сигнал. Прошло двадцать секунд — вечность для компьютера. На экране появился ответ. Джоунз нажал на клавишу, чтобы получить его распечатку с принтера.

— Гм. — Джоунз оторвал лист бумаги: АНОМАЛЬНЫЙ СИГНАЛ ОЦЕНИВАЕТСЯ КАК ПЕРЕМЕЩЕНИЕ МАГМЫ. На языке АСОС это означало что-то вроде: успокойся, поживём — увидим.

Томпсон улыбнулся. Несмотря на всю шумиху, поднятую на флоте в связи с появлением новой системы, она не пользовалась особой популярностью у моряков.

— Помните, что писали в газетах, когда мы были в Англии? Что-то относительно сейсмической активности вокруг Исландии, подобной той, при которой давным-давно, ещё в шестидесятые, из моря вырос остров.

Джоунз опять закурил. Он был знаком со студентом, разработавшим первоначальный вариант этого недоноска, известного теперь под названием АСОС. Одна из проблем заключалась в том, что у системы была дурацкая особенность анализировать не те сигналы, которые требовались заказчику. К тому же, поскольку эта система была изначально разработана для исследования сейсмических явлений, Джоунз подозревал, что у неё есть склонность истолковывать аномалии как явления, происходящие в земной коре. Акустику не нравилось, что в программном обеспечении могут скрываться первоначальные приоритеты, от которых исследовательская лаборатория военно-морского флота так и не сумела до конца избавиться. Одно дело пользоваться компьютером как инструментом, помогающим тебе, и совсем другое — позволить ему думать за тебя. К тому же постоянно обнаруживались все новые и новые звуки моря, которых никто прежде не слышал, не говоря уже о том, чтобы подверг классификации.

— Начать с того, сэр, что для сейсмического явления частота звука недостаточно низкая. Может быть, попробовать проследить за этим контактом с помощью Р-15? — Джоунз имел в виду буксируемую антенну, состоящую из пассивных датчиков, которую на малой скорости «Даллас» тащил за собой.

Тут с неизменной кружкой кофе в руке в гидропост вошёл капитан третьего ранга Манкузо. Томпсон подумал, что у командира пугающая способность появляться именно там и в тот момент, когда что-то не так. Неужели у него по всей лодке установлена аппаратура прослушивания?

— Проходил вот мимо, — небрежно заметил Манкузо, — и решил заглянуть. Что здесь происходит в такой прекрасный денёк?

Командир опёрся плечом о переборку. Это был невысокий мужчина, всего пяти футов восьми дюймов, всю жизнь боровшийся с расширяющейся талией и теперь проигрывающий эту битву: кроме того, что он не в силах был отказать себе вкусно поесть, лодка лишала его и достаточного движения. Вокруг его тёмных глаз лучились весёлые морщинки, которые всегда становились глубже, когда он водил за нос другую подлодку.

Неужели сейчас день? — удивился Томпсон. На корабле были установлены шестичасовые вахты, каждая третья вахта была твоя, что создавало удобный рабочий график, но после нескольких вахт тебе приходилось нажимать кнопку на часах, чтобы выяснить, какой сегодня день недели и число, в противном случае можно было перепутать записи в вахтенном журнале.

— Шкипер, Джоунз обнаружил странный сигнал на боковой антенне. Компьютер считает, что происходит перемещение магмы.

— А наш Джоунзи не согласен с этим. — Слова Манкузо не прозвучали как вопрос.

— Да, сэр, не согласен. Я не знаю, что это такое, но не сомневаюсь, что это не перемещение магмы.

— Опять споришь с машиной?

— Видите ли, шкипер, АСОС функционирует исправно почти всегда, но случается, что выдаёт дерьмо. — Такой эпитет среди электронщиков был почти приговором. — Начать с того, что частота не соответствует звукам перемещения магмы.

— Ну хорошо, а ты что думаешь?

— Не знаю, капитан. Это не шум гребных винтов, но это и не естественный звук из тех, что мне доводилось слышать. А в остальном… — Даже после трех лет службы на атомных подлодках Джоунза не переставало удивлять неформальное обсуждение проблем с командиром. Команда «Далласа» была одной большой семьёй, хотя и походила на семью первых переселенцев, поскольку всем приходилось много и тяжко трудиться. Командир был отцом. Старпом, по общему мнению, — матерью. Офицеры — старшими детьми, а матросы срочной службы — малышами. Главное заключалось в том, что командир был всегда готов прислушаться к твоему мнению, если оно у тебя имелось. Для Джоунза это было особенно важно.

— Ну ладно, продолжай слушать, — задумчиво кивнул Манкузо. — В конце концов, деньги за эту штуку плачены.

Джоунз улыбнулся. Однажды он самым подробным образом рассказал командиру, как переделал бы все это исключительно дорогое и сложное оборудование в лучшую стереосистему мира. На это Манкузо ответил, что тут особого ума не требуется, потому что акустическая аппаратура только в гидропосту стоит больше двадцати миллионов долларов.

— Господи! — Младший техник подскочил на своём стуле. — Кто-то только что резко увеличил скорость.

Джоунз был старшим на акустической вахте. Два других акустика тоже заметили новый сигнал, и Джоунз подключил свои наушники к гнезду буксируемой антенны. Тем временем оба офицера молча стояли рядом, не вмешиваясь в действия акустиков. Перед тем как взяться за настройку своей аппаратуры, Джоунз достал блокнот и записал время появления контакта. BQR-15 был самым чувствительным гидроакустическим приёмником на корабле, но для только что появившегося контакта такая чувствительность не требовалась.

— Черт побери, — пробормотал Джоунз себе под нос.

— Это «чарли», — заметил младший техник. Джоунз отрицательно покачал головой.

— Нет, «Виктор». В этом можно не сомневаться. Русская подлодка типа «Виктор». Число оборотов соответствует скорости в тридцать узлов — резкое увеличение кавитационных шумов, буравит огромные дыры в воде и ему наплевать, кто слышит все это. Пеленг ноль-пять-ноль. Шкипер, вокруг нас хорошие воды и сигнал очень слабый. Он далеко. — Пока это было самым точным определением, на которое решился Джоунз. «Далеко» означало, что русская подлодка находится за пределами десяти миль. Джоунз снова склонился над аппаратурой и продолжил настройку. — Мне кажется, что мы знакомы с этим парнем. Это у него погнутая лопасть на гребном винте. Издаёт шум, словно на винт намотана цепь.

— Переключите шумы на динамик, — произнёс Манкузо, обращаясь к Томпсону. Ему не хотелось отрывать акустиков от работы. Лейтенант тут же ввёл команду в бортовой компьютер ВС-10.

Благодаря чёткости и идеальному воспроизведению звука прикреплённый к переборке динамик в любом магазине стереоаппаратуры пошёл бы за четырехзначную цифру; как и всё остальное на борту 688-х подлодок, он относился к лучшему, что можно было получить за деньги. Пока Джоунз регулировал настройку, из динамика доносился вой кавитационных шумов, пронзительный визг, вызываемый погнутой лопастью гребного винта, и более низкий рёв реакторной установки «Виктора», работающей на полной мощности. Затем Манкузо услышал, как заработал принтер.

— Подводная лодка типа «виктор-1», номер шесть, — произнёс Томпсон.

— Совершенно верно, — кивнул Джоунз. «Вик-шесть», пеленг по-прежнему ноль-пять-ноль. — Он воткнул вилку микрофона в гнездо корабельной связи. — Мостик, говорит гидропост, у нас контакт. Тип «виктор», пеленг ноль-пять-ноль, приблизительная скорость тридцать узлов.

Капитан Манкузо выглянул в коридор и обратился к вахтенному офицеру лейтенанту Пэту Манньону:

— Пэт, приведи в готовность группу слежения и управления огнём.

— Слушаюсь, командир.

— Одну минуту! — Джоунз поднял вверх руку. — Ещё один контакт! — Он повернул ручки настройки. — Подводная лодка типа «чарли». Чёрт возьми, он тоже буравит воду винтом. Чуть к востоку, на пеленге ноль-семь-три, обороты винта соответствуют скорости двадцать восемь узлов. Этого парня мы тоже встречали. Совершенно верно, это «чарли-два», номер одиннадцать. — Джоунз сдвинул один наушник и повернулся к Манкузо. — Шкипер, может быть, у русских на сегодня назначены гонки подводных лодок, а?

— Мне не сообщали об этом. Правда, мы не получаем здесь русские спортивные газеты, — усмехнулся Манкузо, неторопливо помешивая кофе в кружке и скрывая мысли, лихорадочно проносящиеся у него в голове. Что за чертовщина? — Пройду-ка посмотрю, что происходит. Молодцы, парни.

Он прошёл в центральный пост. Здесь несли обычную ходовую вахту. Манньон управлял лодкой вместе с младшим офицером и семью матросами. Офицер по управлению боевыми действиями вводил данные с анализатора движения цели в компьютер «Марк-117». Другой офицер занимался слежением за целью. Ничего необычного. Вахта выполняла свои обязанности чётко и спокойно, что приходит с опытом, достигнутым годами постоянной боевой подготовки. В то время как другие рода войск занимались учениями, выбирая своих союзников или собственные подразделения в качестве условного противника, копирующего тактику армий Восточного блока, ударные подлодки Военно-морских сил США вели игры с настоящим противником, причём постоянно. Подводники действовали в ситуации, которую без преувеличения можно назвать боевой.

— Итак, у нас появилась компания, — заметил Манньон.

— Пока они довольно далеко, — отозвался лейтенант Чарлз Гудман. — Пеленги на них совсем не меняются.

— Мостик, говорит гидропост, — донёсся голос Джоунза. Манкузо взял трубку.

— Мостик слушает. Что у тебя, Джоунзи?

— Ещё один контакт, сэр. «Альфа-три», пеленг ноль-пять-пять. Мчится полным ходом. Шум, как от землетрясения, сэр, но слабый.

— «Альфа-три»? А-а, наш старый друг «Политовский». Давненько не встречались. Что ещё у тебя?

— Только предположение, сэр. Уровень шума этой лодки сначала менялся, затем стал постоянным словно она делала поворот. Думаю, она направляется к нам, но ручаться не могу. Кроме того, доносятся шумы с северо-востока. Слишком неясные, и разобраться в них пока трудно. Продолжаем работать.

— О'кей, Джоунзи, у тебя неплохо получается. Действуй.

— Стараемся, командир.

Манкузо улыбнулся, кладя трубку, и взглянул на Манньона.

— Знаешь, Пэт, иногда мне кажется, что Джоунзи немного колдун.

Манньон смотрел на прокладку, которую вёл Гудман, подстраховывая компьютерное наведение на цель.

— Он отличный акустик, вот только ему кажется, что это мы работаем на него.

— Сейчас мы действительно работаем на него. — Джоунз был их глазами и ушами, и Манкузо был доволен, что у него такой классный специалист.

— Как дела, Чак? — спросил командир у лейтенанта Гудмана.

— Пеленг на все три контакта по-прежнему не меняется, сэр.

Это означало, что они, по-видимому, движутся в сторону «Далласа». Кроме того, при такой ситуации американские подводники не могли вычислить расстояние до контактов, что лишало их возможности взяться за решение огневой задачи. Не то чтобы кто-то собирался начать боевые действия, но такова была цель учений.

— Пэт, давай выйдем на оперативный простор — миль на десять к востоку, — негромко скомандовал Манкузо. Для такого манёвра существовало две причины: во-первых, при этом устанавливалась базисная линия, с помощью которой можно было рассчитать расстояние до вероятной цели. Во-вторых, при большей глубине улучшается акустика и перед ними открывается зона дальней конвергенции. Пока штурман отдавал команды, командир смотрел на карту, оценивая тактическую ситуацию.

Бартоломео Манкузо был сыном парикмахера, который каждую осень закрывал свою парикмахерскую в Сисеро, штат Иллинойс, и отправлялся охотиться на оленей в Мичиган. Барт сопровождал отца в этих охотничьих экспедициях, застрелил первого оленя в двенадцать лет и после этого успешно охотился ежегодно до поступления в Военно-морскую академию. Убивая оленей, он не испытывал угрызений совести. Став офицером атомной подводной лодки, Манкузо познакомился с куда более увлекательной игрой — теперь он охотился за людьми.

Через два часа в радиорубке подлодки прозвучал сигнал вызова на канале сверхнизкой частоты, СНЧ. Подобно всем атомным субмаринам, «Даллас» тащил за собой длинную проволочную антенну, настроенную на передатчик СНЧ в центральной части Соединённых Штатов. У этого канала была удручающе узкая полоса частот. В отличие от телевизионного канала, способного передавать тысячи единиц информации в секунду, радиограммы по этому каналу поступали очень медленно, по одной букве каждые тридцать секунд. Дежурный радист терпеливо ждал, пока переданное сообщение не будет записано на плёнку. Затем он прокрутил его на большой скорости, сделал новую запись и передал офицеру связи, который уже стоял рядом, держа в руках книгу кодов.

Вообще-то принятая шифровка была некодированной, а составленной одноразовым шифром. Каждые шесть месяцев печаталась книга, которую раздавали всем шифровальщикам атомных подводных лодок, она была заполнена произвольно выбранными комбинациями букв для каждой буквы алфавита. Каждая кодированная группа из трех наугад выбранных букв соответствовала заранее выбранному слову или фразе в другой книге. Для расшифровки радиограммы вручную потребовалось меньше трех минут, и после завершения работы её доставили командиру в центральный пост.

NGH………JPR………YTR

КОМПОДАНТ подлодкам в Атлантике передаёт

OPY………TBD………QEQ………GER

Возможен приказ широкомасштабной передислокации

MAL………ASF………NME связи неожиданной операцией Красного флота

TYQ………ORV………HWZ

Характер неизвестен ждите сообщения СНЧ связь по ССОИ

КОМПОДАНТ — командующий Подводным флотом Военно-морских сил США в Атлантике вице-адмирал Винсент Галлери был главным командиром Манкузо. Судя по всему, старик рассматривал возможность переброски всех своих сил, что являлось отнюдь не ординарным событием. Следующий сигнал оповещения — ААА — зашифрованный, конечно, — предупредит «Даллас», что нужно подвсплыть на перископную глубину, чтобы поднять антенну над поверхностью воды и получить более подробные указания через ССОИ — Систему спутниковой связи и обмена информацией, замкнутую на геосинхронный спутник связи, предназначенный исключительно для подводных лодок.

Тактическая ситуация прояснялась, хотя Манкузо не мог судить о стратегии происходящего. Перемещение на десять миль к востоку позволит ему рассчитать расстояние до трех первых контактов и ещё до одной «альфы», появившейся всего несколько минут назад. Первый из них, «вик-6», находился теперь в пределах досягаемости его торпед, одна из которых, Марк-48, уже вела его, тогда как командир русской подлодки не мог знать о присутствии «Далласа» в этом районе. Таким образом «вик-6» был оленем на прицеле винтовки Манкузо, но охотничий сезон ещё не начался.

По скорости «Даллас» немного превосходил «Викторов» и «чарли», а уступающая ему размерами «альфа» опережала его на десять узлов. Зато американские субмарины этого типа при скорости до двадцати узлов двигались почти бесшумно. Это было венцом в проектировании и строительстве подводных лодок, результатом десятилетий напряжённой работы. Однако бесшумное передвижение, позволяющее избегать обнаружения противником, приносило пользу лишь в том случае, если охотник был способен одновременно обнаружить цель. Гидроакустические системы теряли свою эффективность, как только несущая их платформа увеличивала скорость. При двадцати узлах BQQ-5 «Далласа» сохраняла всего лишь двадцать процентов эффективности, чего было явно недостаточно. Подводные лодки, мчащиеся от одной точки к другой, «слепнут» на время броска и не представляют опасности для противника. В результате тактика ударных подводных лодок очень напоминает действия пехотинца в бою. У солдата такие действия называются «беги и прячься», а у субмарины — «мчись и дрейфуй». Обнаружив цель, подлодка делает бросок, занимает более выгодную позицию, сбрасывает скорость, чтобы заново обнаружить цель, и опять мчится вперёд до тех пор, пока не выйдет на огневой рубеж. Цель, преследуемая подводной лодкой, тоже не стоит на месте, и, если субмарине удастся опередить её и занять позицию по курсу движения цели, ей останется всего лишь подождать, пока жертва приблизится на расстояние точного выстрела, подобно тому как ждут свою добычу огромные хищные звери.

От подводника требуется не только мастерство, но и инстинкт, артистизм, абсолютная уверенность в себе и агрессивность профессионального боксёра. Манкузо обладал всеми этими качествами. Он потратил пятнадцать лет на совершенствование мастерства подводника, наблюдая за поведением командиров подлодок; будучи молодым офицером, внимательно слушал частые обсуждения за круглым столом, принятые на подводном флоте, на которых проходил обмен опытом. На берегу он проводил время на различных тренажёрах, посещал семинары, сравнивал записи и мнения с другими офицерами-подводниками. Бывая на борту надводных кораблей и противолодочных самолётов, старался постичь, как его «враги» охотятся за подводными лодками.

Жизнь подводников подчинялась простому принципу: существует два типа кораблей — подводные лодки и… цели. За кем придётся охотиться «Далласу»? — подумал Манкузо. За русскими подводными лодками? Ну что ж, если игра заключается в этом и русские будут продолжать носиться по морю, как делают это сейчас, задача будет несложной. Вместе со «Свифтшуэром» Королевского флота он только что одержал верх над экспертами по противолодочной обороне НАТО, чьи страны полагались на то, что они смогут поддерживать открытыми морские коммуникации. Его подлодка и её команда ничем не уступали лучшим в мире. Джоунз продемонстрировал, что является одним из самых искусных гидроакустиков флота. Манкузо чувствовал себя готовым приступить к выполнению поставленной задачи, какой бы она ни была. Как это случается в день открытия охотничьего сезона, все остальные соображения отступили на второй план. Манкузо превратился в часть смертоносного оружия.

Штаб-квартира ЦРУ

Было 4.45 утра, и Райан дремал на заднем сиденье «шевроле», принадлежавшего Центральному разведывательному управлению, которое везло его сейчас в Лэнгли. Когда он прилетел из Англии? Двадцать часов назад? Что-то вроде того. За это время он успел встретиться со своим боссом, повидаться со Скипом, купить подарки для Салли и проверить, как обстоят дела в доме. Там вроде бы все в порядке. Он сдал его преподавателю Военно-морской академии и, хотя мог бы получить арендную плату впятеро больше, не хотел, чтобы в его доме устраивали буйные вечеринки. Преподаватель был набожным человеком, приехал из Канзаса и хорошо справлялся с обязанностями хранителя.

Пять с половиной часов сна за последние — тридцать? Что-то вроде этого; Райан чувствовал себя слишком усталым, чтобы взглянуть на часы. Как несправедливо. Бессонница губительна для мышления. Однако убеждать себя в этом бессмысленно, и ещё бессмысленнее убеждать адмирала.

Через пять минут Райан вошёл в кабинет Грира.

— Извини, что пришлось разбудить тебя, Джек.

— Ничего, сэр, все в порядке, — прозвучала ответная ложь. — Что случилось?

— Подойди ближе и налей себе кофе. Нам предстоит длинный день.

Райан бросил пальто на диван, подошёл к кофеварке и налил кружку кофе, приготовленного по морскому рецепту. Он решил обойтись без сахара и сливок. Уж лучше стерпеть горький вкус, но зато ощутить взбадривающее действие кофеина.

— Можно где-нибудь побриться, сэр?

— Гальюн вон там, в углу, за дверью. — Грир протянул ему жёлтый лист телекса. — Взгляни на это.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

102200 ГРИНВИЧ*****38976

ИНФОРМАЦИОННЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ АГЕНТСТВА НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

ОПЕРАЦИИ КРАСНОГО ФЛОТА

СООБЩЕНИЕ СЛЕДУЕТ В 083145 ПО ГРИНВИЧУ СТАНЦИИ СЛЕЖЕНИЯ АНБ (стёрто) (стёрто) И (стёрто) ЗАРЕГИСТРИРОВАЛИ РАДИОПЕРЕДАЧУ ПО КАНАЛУ СНЧ ИЗ ЦЕНТРА СНЧ КРАСНОГО ФЛОТА В СЕМИПАЛАТИНСКЕ XX ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ПЕРЕДАЧИ ДЕСЯТЬ МИНУТ XX ШЕСТЬ ГРУПП XX

РАДИОГРАММА ПО КАНАЛУ СНЧ РАСЦЕНИВАЕТСЯ КАК «ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ» ДЛЯ ПОДВОДНЫХ ЛОДОК КРАСНОГО ФЛОТА В МОРЕ XX В 090000 ПО ГРИНВИЧУ ПЕРЕДАНА РАДИОГРАММА «ВСЕМ КОРАБЛЯМ» ИЗ ГЛАВНОГО ЦЕНТРА СВЯЗИ ШТАБА КРАСНОГО ФЛОТА В ТУЛЕ И ЧЕРЕЗ СПУТНИКИ ТРИ И ПЯТЬ XX ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЧАСТОТЫ: ВЧ, СВЧ И УВЧ XX ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ПЕРЕДАЧИ 39 СЕКУНД С ДВУМЯ ПОВТОРЕНИЯМИ ИДЕНТИЧНОГО СОДЕРЖАНИЯ ПЕРЕДАННЫМИ В 091000 ПО ГРИНВИЧУ И В 092000 ПО ГРИНВИЧУ XX РАДИОГРАММА СОСТОИТ ИЗ 475 ПЯТИЗНАЧНЫХ КОДОВЫХ ГРУПП XX

РАДИОГРАММА АДРЕСОВАНА СЛЕДУЮЩИМ СОЕДИНЕНИЯМ: СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ, БАЛТИЙСКИЙ ФЛОТ И ЭСКАДРА В СРЕДИЗЕМНОМ МОРЕ XX ВНИМАНИЕ ОНА НЕ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ НА ТИХООКЕАНСКИЙ ФЛОТ ПОВТОРЯЮ НЕ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ НА ТИХООКЕАНСКИЙ ФЛОТ XX

ПЕРЕДАНЫ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ОТ АДРЕСАТОВ НАХОДЯЩИХСЯ В ВЫШЕУПОМЯНУТЫХ РАЙОНАХ XX АНАЛИЗ ПРОИСХОЖДЕНИЯ И ПЕРЕГОВОРОВ ПОСЛЕДУЕТ ПОЗЖЕ XX ПОКА НЕ ЗАВЕРШЁН XX НАЧИНАЯ С 100000 ПО ГРИНВИЧУ СТАНЦИИ СЛЕЖЕНИЯ АНБ (стёрто) (стёрто) И (стёрто) ЗАРЕГИСТРИРОВАЛИ ВОЗРОСШУЮ ИНТЕНСИВНОСТЬ ПЕРЕГОВОРОВ ПО ВЧ И СВЧ НА БАЗАХ КРАСНОГО ФЛОТА В ПОЛЯРНОМ СЕВЕРОМОРСКЕ ПЕЧЕНГЕ ТАЛЛИНЕ КРОНШТАДТЕ И ВОСТОЧНОЙ ЧАСТИ СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ XX КРОМЕ ТОГО ПЕРЕГОВОРЫ ПО ВЧ И СВЧ С КОРАБЛЕЙ КРАСНОГО ФЛОТА В МОРЕ XX ДОПОЛНЕНИЯ СЛЕДУЮТ XX ОЦЕНКА: ОТДАН ПРИКАЗ О ПРОВЕДЕНИИ КРУПНОЙ НЕЗАПЛАНИРОВАННОЙ РАНЕЕ ОПЕРАЦИИ КРАСНОГО ФЛОТА КОРАБЛИ СООБЩАЮТ ГОТОВНОСТИ И СОСТОЯНИИ XX

КОНЕЦ БЮЛЛЕТЕНЯ

РАЗОСЛАНО АНБ

102215 ПО ГРИНВИЧУ

КОНЕЦ КОНЕЦ

Райан посмотрел на часы.

— Оперативно поработали парни в АНБ, да и наши дежурные офицеры здорово потрудились, оповестив всех так быстро. — Он осушил кружку и пошёл к кофеварке за новой порцией. — Есть что-то относительно анализа радиопереговоров?

— Вот. — Грир передал ему второй листок телекса. Райан быстро просмотрел его.

— Задействовано много кораблей. Должно быть, это почти все, что находятся у них сейчас в море. А вот от кораблей в портах что-то мало.

— Там наземные линии связи, — заметил Грир. — Те, что находятся в портах, могут связаться со штабом морских операций в Москве по телефону. Между прочим, ответы на радиограммы центра поступили от всех кораблей, находящихся у них в море в Западном полушарии. Всех без исключения. Как ты объяснишь это?

— Так, посмотрим. Мы заметили повышенную активность в Баренцевом море. Похоже, там проводятся противолодочные учения среднего масштаба. Возможно, русские решили расширить их. Впрочем, это не объясняет возросшую активность в Балтийском и Средиземном морях. Может быть, военная игра?

— Нет. Они закончили манёвры «Алый шторм» всего месяц назад.

Райан кивнул.

— Это верно, обычно русским требуется пара месяцев для оценки полученных данных. Да и кто захочет проводить военные игры в это время года? Погода отвратительная. Они когда-нибудь проводили крупные военные игры в декабре?

— Крупные — нет, но большинство сигналов подтверждения о получении указаний центра передано с подводных лодок, сынок, а им наплевать, какая погода на поверхности моря.

— Ну что ж, принимая во внимание ещё и некоторые другие обстоятельства, можно назвать ситуацию зловещей. Нет информации о содержании радиограммы?

— Нет. Русские пользуются такими же компьютерными шифрами, как и мы. Если специалисты в АНБ и сумели их разгадать, мне об этом не сообщили. — Теоретически Агентство национальной безопасности функционирует под номинальным руководством директора ЦРУ, однако на деле оно ни с кем не считается и действует самостоятельно. — В этом и заключается анализ радиообменов, Джек, — нужно попытаться разгадать намерения русских, выясняя, кто с кем разговаривает.

— Верно, сэр, но когда все разговаривают со всеми…

— Да.

— Кто ещё приведён в состояние повышенной боевой готовности? Армия? Войска ПВО?

— Нет, только флот. Подлодки, надводные корабли и морская авиация.

Райан потянулся.

— Тогда похоже, что это учения, сэр. Правда, чтобы разобраться в происходящем нам понадобится больше информации. Вы говорили с адмиралом Давенпортом?

— Это уже следующий этап. Пока не было времени. Я едва успел приехать, побриться и включить кофеварку. — Грир опустился в кресло, вставил телефонную трубку в аппарат селекторной связи и начал нажимать кнопки.

— Вице-адмирал Давенпорт, — послышался отрывистый голос.

— Привет, Чарли. Это Джеймс. Ты уже получил сообщение АНБ-976?

— Конечно, но меня вызвали не из-за него. Несколько часов назад у нашей сети СГАН поехала крыша.

— Вот как? — Грир посмотрел на телефон, затем перевёл взгляд на Райана.

— Совершенно верно. Едва ли не каждая русская подлодка, находящаяся в море, внезапно выжала до пола педаль газа — и все почти разом.

— Что именно они предприняли, Чарли? — спросил Грир.

— Мы все ещё пытаемся разобраться с этим. Похоже, куча русских подлодок устремились в Северную Атлантику. Их соединения в Норвежском море мчатся на юго-запад. Три лодки из эскадры в западной части Средиземного моря тоже, но здесь картина пока туманная. Все прояснится через несколько часов.

— Какие силы находятся у них вблизи наших берегов, сэр? — спросил Райан.

— Вас тоже разбудили, Райан? Отлично. Здесь у русских два старых «новембера». Один занимается сбором электронной информации у мыса, другой занял позицию у Кингс-Бея и доставляет массу неприятностей. В тысяче миль к югу от Исландии замечена лодка типа «янки», судя по первоначальным сводкам, она направляется на север. Это ошибка, наверно. Перепутали пеленг на обратный, не правильно расшифровали данные — что-нибудь вроде этого. Сейчас проверяем. Кто-то напортачил, не иначе, потому что раньше она шла на юг.

— Как относительно других русских ракетоносцев? — поинтересовался Райан.

— Их «дельты» и «тайфуны» остаются в Баренцевом море и в Охотском, как всегда. О них ничего нового. Да, конечно, там у нас ударные подлодки, но Галлери не хочет, чтобы они нарушали радиомолчание, — и он прав. Так что в настоящее время мы располагаем всего лишь одним сообщением о заблудившемся «янки».

— Какие шаги мы предприняли, Чарли? — спросил Грир.

— Галлери привёл свои лодки в состояние повышенной боевой готовности на случай передислокации. И мне сообщили, что НО-РАД чуть повысил уровень боеготовности. — Давенпорт имел в виду Объединённую систему противовоздушной обороны североамериканского континента. — Штабы КОМАТФЛОТа и КОМТИХФЛОТа уже на ногах и носятся кругами — как и следовало ожидать. Несколько добавочных Р-3 подняты в воздух и прочёсывают море у берегов Исландии. Пока ничего больше. Сначала надо выяснить, что затеяли русские.

— О'кей, держи меня в курсе событий.

— Как только узнаю что-то новое, сразу сообщу. Надеюсь, что и ты…

— Непременно. — Грир выключил телефон и погрозил пальцем Райану. — Не вздумай заснуть, Джек.

— С таким кофе? — Райан поднял кружку.

— Гляжу, ты не проявляешь особого беспокойства.

— Пока не вижу особых оснований для этого, сэр. У них там сколько сейчас — час дня? Может быть, какой-нибудь адмирал, скажем, сам старина Сергей, решил проверить готовность своих парней. Вряд ли он так уж доволен результатами «Алого шторма» и решил расшевелить кое-кого, включая нас, разумеется. Черт побери, ведь их армия и ВВС остались в стороне, а можно не сомневаться, что, если бы русские замышляли какую-нибудь мерзость, другие рода войск уж точно знали бы об этом. Нам придётся понаблюдать за ними, но пока нам вряд ли стоит… — Райан едва не сказал «ударяться в панику», но вовремя сдержался и закончил: — Беспокоиться.

— Тебе сколько было во время Пирл-Харбора?

— Отцу исполнилось девятнадцать, сэр. Он женился только после войны, и я не был первым маленьким Райаном. — Джек улыбнулся. Грир знал все это и без его объяснений. — Насколько припоминаю, вы тоже не были тогда в годах.

— Служил матросом второго класса на линкоре «Техас». — Грир не принимал участия в той войне. Вскоре после её начала его приняли в Военно-морскую академию. Затем выпуск, подготовка на курсах офицеров-подводников — и война почти завершилась. Подлодка Грира подошла к японскому побережью через день после капитуляции Японии. — Но ты знаешь, что я имею в виду.

— Да, конечно, сэр. Именно поэтому у нас созданы ЦРУ, РУ МО, АНБ и кое-что ещё. Если русским удастся застать нас врасплох, может быть, их Маркс действительно чего-то стоит.

— Все эти подлодки, направляющиеся в Атлантику…

— Меня больше радует, что их «янки» идёт на север. У Давенпорта было достаточно времени, чтобы убедиться в этом, просто он, наверно, не хочет верить в уход русского ракетоносца без подтверждения. Если бы Иван собирался предпринять что-то отчаянное, этот «янки» направлялся бы на юг. Ракеты на их старых подлодках не обладают достаточной дальностью. Скоро все прояснится. К счастью, сэр, вы умеете готовить хороший кофе.

— А как относительно завтрака?

— Было бы неплохо. Если нам удастся закончить с афганскими делами, я мог бы вылететь обратно уже завтра — то есть сегодня.

— Может, и вылетишь. Пожалуй, это научит тебя спать в самолётах.

Завтрак принесли через двадцать минут. Как Грир, так и Райан привыкли к плотным завтракам, и еда оказалась на удивление вкусной. Обычно пища, приготовленная в кафетерии ЦРУ, была весьма посредственной, как и во всех правительственных учреждениях. Райан подумал, что на этот раз, когда обслуживать приходилось немногих, ночная смена не пожалела усилий. А может, просто послали за готовым завтраком в соседний ресторан.

Давенпорт позвонил без четверти семь.

— У меня проверенная информация. Все русские ракетоносцы возвращаются домой. Мы сумели проследить за двумя «янки», тремя «дельтами» и «тайфуном». С «Мемфиса» поступило донесение, что «дельта», за которой он следил, помчалась домой со скоростью в двадцать узлов после пребывания в районе патрулирования на протяжении пяти суток, а потом Галлери запросил «Куинфиш». Тот же ответ — похоже, что все ракетоносцы возвращаются на базы. Кроме того, у нас есть фотографии со спутника «Биг-Берд», пролетевшего над Кольским заливом — на этот раз он не был закрыт облаками, — и на них ясно видны несколько надводных кораблей с яркими тепловыми сигнатурами, словно они разводят пары перед выходом в море.

— А что там с «Красным Октябрём»? — спросил Райан.

— Ничего. Может быть, у нас ошибочная информация, и он просто не вышел в море. Такое случается не впервые.

— А вам не кажется, что с ним могло что-то произойти? — задумчиво произнёс Райан.

Давенпорт уже подумал об этом.

— Действительно, это объясняет необычную активность на севере, но что происходит на Балтике и в Средиземном море?

— Два года назад у нас исчез «Тэллиби», верно? — напомнил Райан. — Командующий морскими операциями разозлился до такой степени, что приказал организовать учения по спасению для всех кораблей в обоих океанах.

— Пожалуй, — согласился Давенпорт. Во время того провала было пролито столько крови, что в Норфолке она доходила едва не до колен. Маленькая ударная подлодка «Тэллиби», единственная лодка такого типа, пользовалась репутацией корабля, который преследует злой рок. Тогда в орбиту злого рока попали многие.

— Как бы то ни было, сейчас все выглядит далеко не так страшно, чем пару часов назад. Русские не отзывали бы свои подводные ракетоносцы, планируй они что-то против нас, правда? — заметил Райан.

— Вижу, Джеймс, что Райан по-прежнему играет у тебя роль предсказателя?

— Потому он и получает тут деньги, Чарли.

— Всё-таки это выглядит странно, — продолжал Райан. — Зачем отзывать все ракетоносцы? Они поступали таким образом когда-нибудь раньше? И как насчёт ракетоносцев в Тихом океане?

— Об этом мне ещё ничего не известно, — отозвался Давенпорт. — Я послал запрос КОМТИХФЛОТу, но они пока не отозвались. Что касается второго вопроса, то русские ещё ни разу не отзывали сразу все ракетоносцы, но иногда проводили одновременную передислокацию своих подлодок. Возможно, это сейчас и происходит. Я ведь сказал, что они направляются в сторону портов, а не в порты. Точно узнаем лишь через пару дней.

— А вдруг они боятся, что одна из лодок пропала? — высказал предположение Райан.

— Вряд ли нам так повезёт, — фыркнул Давенпорт. — Русские не потеряли ни одного ракетоносца после того «гольфа», который мы подняли у Гавайских островов. Тогда вы учились ещё в школе, Райан. Рамиус слишком хороший командир, чтобы допустить подобное.

Капитан Смит с «Титаника» тоже был не так уж плох, подумал Райан.

— Спасибо за информацию, Чарли. — Грир положил трубку. — Похоже, ты был прав, Джек. У нас нет оснований для беспокойства. Давай запросим данные по Афганистану — и просто так, забавы ради, после окончания работы глянем на фотографии советского Северного флота, о которых говорил Чарли.

Через десять минут прибыл рассыльный с тележкой, доставивший документы из центрального архива. Грир относился к числу людей, которые предпочитают лично просматривать исходные данные. Это устраивало Райана. Он знал нескольких аналитиков, которые основывали свои доклады на выборочной информации, и адмирал жёстко отчитывал их за это. Документы на тележке содержали данные, полученные из разных источников, однако для Райана самыми убедительными были радиоперехваты тактических переговоров русских, сделанные службами прослушивания на пакистанской границе и, подозревал он, собственно в Афганистане. Судя по сведениям о подготовке и ходе развития операций советских войск, ничто не указывало на вероятность скорого ухода русских из Афганистана, как предсказывалось в двух статьях, недавно опубликованных в «Красной звезде», и сообщалось несколькими разведывательными источниками в СССР. Грир и Райан провели три часа, оценивая полученные данные.

— Мне кажется, что сэр Базил уделяет слишком много внимания политической информации и недостаточно — сведениям, получаемым нашими постами прослушивания. Нет ничего необычного в том, что Советы не информируют полевых командиров о событиях в Москве, такое случается сплошь и рядом, но в целом картина не кажется мне достаточно ясной, — высказал свою точку зрения Райан.

Адмирал посмотрел на него.

— Тебе платят за ответы, не за вопросы, Джек.

— Видите ли, сэр, суть дела заключается в том, что Москва ввела свои войска в Афганистан по ошибке. Мы знаем это из докладов как военной разведки, так и политической. Развитие событий подтверждает подобные выводы. По моему мнению, они не знают, что сейчас предпринять. В таких случаях ход мыслей бюрократа склоняется к тому, чтобы не предпринимать ничего. Таким образом, полевые командиры получают приказ продолжать боевые действия, пока партийные боссы лихорадочно ищут выход из создавшегося положения и стараются прикрыть свои задницы, чтобы их не обвинили в том, что они втянули страну в эту мясорубку.

— Хорошо, теперь мы знаем, что нам ничего не известно.

— Да, сэр. Мне это тоже не нравится, но говорить что-нибудь иное — значит лгать.

Адмирал фыркнул. В Лэнгли служило немало сотрудников разведки, готовых дать ответ, даже не зная вопроса. Райан был здесь ещё новичком, а потому, если не знал ответа, то говорил об этом чётко и недвусмысленно. Грир надеялся, что с течением времени это в нём не изменится.

После ланча прибыл рассыльный с пакетом из Национального управления фоторазведки. В пакете находились фотографии, сделанные в первой половине дня разведывательным спутником КН-11, дважды пролетевшим над Кольским заливом. В течение некоторого времени такие фотографии больше не будут поступать — это объяснялось орбитальной механикой и в общем-то отвратительной погодой над Кольским полуостровом. На первом комплекте фотографий, сделанных при дневном свете сразу после получения сигнала «МОЛНИЯ» из Москвы, виднелись корабли, стоящие на якоре или у причалов. В инфракрасных лучах многие из них ярко светились благодаря внутреннему теплу — это указывало, что их паровые котлы или газотурбинные двигательные установки действовали. Второй комплект состоял из снимков, сделанных во время следующего пролёта под очень острым углом. Райан внимательно просмотрел фотографии.

— Вот это да! В море вышли крейсеры «Киров», «Москва», «Киев», три «кары», пять фрегатов «креста», четыре больших противолодочных корабля «кривак», восемь эсминцев «удалой» и пять «современных»!

— Значит, ты говоришь, это операция по поиску и спасению? — Грир пристально посмотрел на Райана. — Взгляни на нижнюю часть фотографии. Все быстроходные танкеры последовали за ними. В море вышла основная группа ударных сил Северного флота, а если им понадобились танкеры, значит, они собираются пробыть там некоторое время.

— Давенпорт мог бы рассказать нам о происходящем более подробно. И всё же их подводные ракетоносцы направляются домой. На этих фотографиях не видно десантных судов, только боевые корабли, причём новейшие, те, которые обладают наибольшим радиусом плавания и высокой скоростью.

— И несут на борту самое современное вооружение.

— Верно, — кивнул Райан. — К тому же на подготовку к выходу в море они потратили всего несколько часов. Если бы они планировали операцию заранее, сэр, мы узнали бы об этом. Должно быть, все произошло только сегодня. Любопытно…

— У тебя появилась английская привычка говорить слишком сдержанно, Джек. — Грир встал. — Мне хочется, чтобы ты остался здесь ещё на день.

— О'кей, сэр. — Райан посмотрел на часы. — Вы не будете возражать, если я позвоню жене? Не хочу, чтобы она ехала в аэропорт встречать самолёт, на котором меня не будет.

— Конечно. А после этого поезжай в РУМО, — Грир имел в виду Разведуправление Министерства обороны, — и поговори с одним парнем, который раньше работал у меня. Выясни, какую оперативную информацию получают они о выходе русских в море. Если это учение, мы скоро узнаем об этом, и ты ещё успеешь вернуться завтра домой со своей Барби-пловчихой.

Кукла была Барби-лыжницей, но на этот раз Райан промолчал.

День шестой Среда, 8 декабря

Штаб-квартира ЦРУ

Райан уже не раз бывал в кабинете директора Центрального разведывательного управления — проводил иногда брифинги и передавал личные послания от его превосходительства сэра Базила Чарлстона самому директору ЦРУ. Кабинет был больше, чем у Грира, из окон открывался прекрасный вид на долину Потомака, а над интерьером поработал дизайнер, явно знакомый с прошлым директора. Раньше Артур Мур был судьёй Верховного суда Техаса, и потому кабинет отражал традиции Юго-запада. Судья сидел вместе с адмиралом Гриром на диване возле огромного окна, из которого открывалась живописная панорама. Грир жестом подозвал Райана к себе и вручил ему папку.

Она была из красного пластика и защёлкивалась на замок. По краям шла белая лента, а в центре обложки была простая бумажная наклейка с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ДОПУЩЕННЫХ ПО КАТЕГОРИИ А. ИВА». Ни первое, ни второе не было чем-то странным. В подвале штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли находился компьютер, который произвольно выбирал названия простым прикосновением к клавише. Это не позволяло иностранному агенту догадаться о смысле операции по её наименованию. Открыв папку, Райан прежде всего посмотрел на оглавление. По-видимому, существовало всего три экземпляра документа, названного «ИВА», и на каждом стояли инициалы владельца. Документ ЦРУ, размноженный только в трех экземплярах, был настолько необычным, что Райан, обладающий высшей степенью допуска «ТУМАННОСТЬ», ещё ни разу не сталкивался с чем-либо подобным. Судя по суровым лицам Мура и Грира, они были двумя из тех троих, что обладали допуском по категории «А»; третьим, решил Райан, являлся заместитель директора ЦРУ по оперативной деятельности, ещё один техасец по имени Роберт Риттер.

Райан перевернул страницу с оглавлением. Доклад был ксерокопией документа, отпечатанного на механической пишущей машинке, судя по числу перебитых опечаток, непрофессиональной машинисткой. Если Нэнси Каммингз или другой личной секретарше с высокой степенью допуска не разрешили работать с ним… Райан поднял голову.

— Все в порядке, Джек, — сказал Грир. — Ты только что получил допуск к «ИВЕ».

Райан сел и, несмотря на волнение, начал медленно и внимательно читать доклад, осмысливая каждое слово.

Кодовая кличка агента была «Кардинал». За всё время существования ЦРУ он являлся самым высокопоставленным агентом в советской иерархии, о таких агентах слагаются легенды. Кардинал был завербован более двадцати лет назад Олегом Пеньковским. Ещё одна легендарная личность — теперь он мёртв, — Пеньковский был тогда полковником ГРУ, советской военной разведки, более мощной, активной и разветвлённой разведывательной организации, чем американское РУМО — Разведывательное управление Министерства обороны. По занимаемой должности он имел доступ ко всем данным, связанным с вооружёнными силами, — от структуры командования Советской армии до оперативной готовности советских межконтинентальных ракет. Информация, которую он сумел передать через своего английского связника Гревилла Уинна, оказалась исключительно ценной, и западные страны стали полагаться на неё — слишком полагаться. Пеньковского разоблачили во время кубинского ракетного кризиса 1962 года. Именно его информация, запрошенная и высланная с огромным трудом и в невероятной спешке, позволила президенту Кеннеди сделать вывод, что Советский Союз не готов к стратегическому противостоянию и не пойдёт на военное столкновение. Эти сведения позволили президенту загнать Хрущёва в угол, из которого тот не смог выбраться. Знаменитая уверенность Кеннеди, которую приписывали его стальным нервам, была, как и во многих подобных случаях на протяжении истории, следствием того, что он знал карты противника. Этим преимуществом американского президента одарил бесстрашный агент, с которым Кеннеди так и не довелось встретиться. Пеньковский слишком поспешно отреагировал на срочный запрос из Вашингтона, а он находился под подозрением, и это сыграло свою роковую роль. Пеньковский заплатил за измену собственной жизнью. Однако о том, что за ним ведётся более пристальная слежка, чем это принято в обществе, где следят за каждым, первым узнал Кардинал. Он предупредил Пеньковского, но было уже слишком поздно. Когда стало ясно, что полковника не удастся вывезти из Советского Союза и спасти, Пеньковский настоял на том, чтобы Кардинал выдал его. Таким образом, по иронии судьбы смерть этого мужественного разведчика укрепила доверие к человеку, которого он сам и завербовал.

Деятельность Кардинала была окутана такой же тайной, как и его имя. Являясь старшим советником и доверенным лицом одного из членов Политбюро, Кардинал часто выступал в роли его полномочного представителя в советском военном истеблишменте. Таким образом, он имел доступ к политическим и военным тайнам исключительной важности. Вот почему поступающая от него информация была столь ценной — и, как ни парадоксально, не менее подозрительной. Те немногие опытные сотрудники ЦРУ, которые знали о его существовании, не исключали вероятности того, что в какой-то момент длительной карьеры американского агента его мог перевербовать один из тысяч контрразведчиков КГБ, чья единственная обязанность заключалась в слежке за всеми и каждым. По этой причине материалы, поступающие от Кардинала всегда подвергались тщательной проверке и сравнению с информацией других агентов и других источников. Тем не менее Кардинал сумел пережить многих мелких агентов, и его роль в советской иерархии не уменьшалась, а скорее наоборот.

Кодовая кличка «Кардинал» была известна в Вашингтоне только трём руководителям ЦРУ. В первый день каждого месяца компьютер произвольно выбирал новое название для поступающих от него материалов, и это название циркулировало всего лишь в высшем эшелоне офицеров и аналитиков Центрального разведывательного управления. В этом месяце данные от Кардинала проходили под кодовым названием «ИВА». Прежде чем с крайней неохотой ознакомить тех, кто находятся за стенами ЦРУ, с содержанием поступившей информации, её перерабатывали так же тщательно, как делает это со своими доходами мафия, чтобы скрыть их источники. Были также приняты уникальные меры по обеспечению безопасности Кардинала. Из опасений, что криптографы могут раскрыть его личность, донесения Кардинала передавались только из рук в руки, их никогда не передавали по радио или по наземным линиям связи. Да и сам Кардинал проявлял предельную осторожность — он многому научился на примере судьбы Пеньковского. Информация передавалась от Кардинала через нескольких посредников прямо сотруднику ЦРУ, возглавлявшему московскую резидентуру. Кардинал пережил двенадцать резидентов; у одного из них, ушедшего в отставку, был брат — член ордена иезуитов. Каждое утро этот священник, преподающий философию и теологию в Фордхэмском университете в Нью-Йорке возносил молитву за безопасность и душу человека, имени которого не знал и никогда не узнает. Как никому не дано знать, может быть, это тоже способствовало тому, что Кардинал оставался в живых и продолжал свою работу.

Четырежды Кардиналу предлагали вывезти его из Советского Союза, но он неизменно отказывался. Для одних это свидетельствовало о том, что он двойной агент, а для других служило несомненным доказательством того, что, подобно большинству самых талантливых агентов, он руководствуется побуждениями, известными лишь ему одному, и поэтому, как и большинство самых талантливых агентов, он, возможно, немного не в себе.

Документ, который сейчас читал Райан, находился в пути двадцать часов. Пять часов понадобилось для того, чтобы доставить плёнку в американское посольство в Москве, где она тут же попала в руки резидента. Опытный оперативник и бывший репортёр газеты «Нью-Йорк таймс», он работал под прикрытием должности пресс-атташе. Резидент сам проявил плёнку в собственной фотолаборатории. Через тридцать минут после того, как плёнка попала к нему, он изучил пять проявленных кадров с помощью увеличительного стекла и послал в Вашингтон «молнию», в которой говорилось, что донесение Кардинала в пути. Затем с помощью портативной пишущей машинки резидент перенёс содержание с плёнки на легковоспламеняющуюся бумагу, переводя текст с русского на английский. Эта мера предосторожности уничтожила почерк агента, а перевод, неизбежно ведущий к перефразированию текста, устранил все характерные особенности его манеры говорить. После этого резидент сжёг плёнку и поместил донесение в металлическую коробку, похожую на портсигар. Внутри неё находилось крохотное пиротехническое устройство, которое срабатывало при попытке неправильно открыть коробку или даже при сильном толчке — так уже произошло дважды, когда коробку случайно роняли. Теперь глава резидентуры отнёс коробку неотлучно находившемуся в здании посольства дипкурьеру, уже имевшему билет на рейс «Аэрофлота» в Лондон. Через три часа, прибыв в лондонский аэропорт Хитроу, курьер быстро пересел на «Боинг-747» авиакомпании «Пан-Америкэн», летящий в Нью-Йорк, откуда челночным рейсом авиакомпании «Истерн» прибыл в Национальный аэропорт Вашингтона. В восемь утра дипломатическая почта оказалась в здании Государственного департамента. Там офицер ЦРУ забрал коробку, немедленно привёз в Лэнгли и передал заместителю директора по разведывательной деятельности. Коробку в присутствии заместителя директора открыл инструктор управления технических служб ЦРУ. Заместитель директора снял три копии на персональном ксероксе у себя в кабинете и сжёг в пепельнице лист бумаги с первоначальным текстом. Случалось, такие меры предосторожности вызывали улыбку у некоторых новоиспечённых заместителей директора по разведывательной деятельности. Но улыбка исчезала сразу же при чтении первых строк.

Закончив читать донесение, Райан вернулся ко второй странице и перечитал её снова, изумлённо покачивая головой. Этот документ «ИВА» в который раз убедил его, что ему вовсе не хочется знакомиться с методами получения разведывательной информации. Райан закрыл папку и вернул её адмиралу Гриру.

— Господи, сэр.

— Джек, я знаю, что, возможно, излишне предупреждать тебя об этом, но то, что ты только что прочитал не должен знать никто — ни президент, ни сэр Базил, ни сам Господь Бог, если Ему захочется спросить тебя, — ни одна душа без личного разрешения директора ЦРУ. Это понятно?

— Да, сэр. — Райан кивнул головой, словно школьник.

Судья Мур достал из кармана пиджака сигару и закурил, глядя через пламя спички в глаза Райана. Ходили слухи, что в своё время судья был потрясающим офицером. Он служил с Гансом Тофте во время войны в Корее и сыграл тогда важную роль в осуществлении одной из легендарных операций ЦРУ — исчезновении норвежского судна с грузом медикаментов и медицинским персоналом для китайцев. В результате китайским войскам пришлось на несколько месяцев отложить наступление, что спасло жизни тысяч американцев и их союзников. Но операция оказалась весьма кровопролитной. Весь китайский медперсонал и норвежская команда судна погибли. В простой математике войны столь ничтожные потери значили мало, однако в моральном отношении операция была сомнительной. По этой ли или по другой причине, но Мур вскоре ушёл с государственной службы, вернулся в родной Техас, стал адвокатом и проявил в зале суда незаурядные способности. Его карьера оказалась поразительно успешной, он стал знаменитым и богатым юристом, затем получил назначение на высокую должность судьи в апелляционном суде. Три года назад ему предложили вернуться в ЦРУ, ценя его абсолютную личную честность и опыт в «чёрных» операциях. За внешностью западно-техасского ковбоя — которым он, кстати, никогда не был, но старался поддерживать это впечатление — у судьи Мура вместе со степенью доктора юриспруденции, полученной в Гарварде, скрывались исключительная проницательность и блестящая логика.

— Итак, что вы думаете об этом, доктор Райан? — спросил Мур в тот момент, когда в кабинет вошёл заместитель директора ЦРУ по оперативной деятельности. — Привет, Боб, иди сюда. Мы только что показали Райану досье «ИВА».

— Вот как? — Риттер подвинул кресло, одним движением заперев Райана в углу. — И каково же мнение адмиральского любимчика по этому поводу?

— Господа, я исхожу из того, что вы считаете полученную информацию достоверной, — осторожно сказал Райан, заметив, что все трое дружно кивнули. — Если бы эти сведения были доставлены лично архангелом Михаилом, я усомнился бы в их подлинности, но раз вы считаете источник надёжным… — Он понимал, что им требовалось его мнение, однако все осложнялось тем, что заключение, к которому он пришёл, было слишком невероятным. Ну что ж, решил Райан, до сих пор я всегда честно выражал свою точку зрения…

Он перевёл дух и высказал своё мнение.

— Очень хорошо, доктор Райан, — удовлетворённо кивнул судья Мур. — Сначала мне хотелось бы услышать от вас, какие ещё могут быть варианты, а затем постарайтесь отстоять свою точку зрения.

— Самая очевидная альтернатива, сэр, не нуждается в обсуждении. К тому же русские могли сделать это ещё с пятницы, и всё-таки не решились на такой шаг, — произнёс Райан негромким и убедительным тоном. Он научил себя объективности. Райан рассмотрел четыре возможных варианта один за другим, стараясь детально проанализировать каждый. Сейчас не время привносить личные оценки в суждения. Он говорил в течение десяти минут.

— Полагаю, существует ещё одна возможность, господин судья, — закончил он. — Это может оказаться дезинформацией, направленной на то, чтобы найти и устранить источник. Я не могу оценить вероятность этого.

— Нам приходила в голову эта мысль. Хорошо, раз уж вы зашли так далеко, скажите, что порекомендовали бы нам в оперативном плане.

— Сэр, адмирал может сообщить вам о том, какую позицию займёт военно-морской флот, лучше меня.

— Это я и сам понимаю, молодой человек, — рассмеялся Мур. — Но мне хочется узнать ваше мнение.

— Господин судья, будет совсем непросто принять решение по такому вопросу — слишком много переменных, слишком много случайностей, способных помешать выбранному курсу действий. Но я бы сказал — да. Если это возможно, если мы сумеем обдумать все детали, стоит попытаться. Самым трудным вопросом станет возможность использования наших собственных сил. У нас достаточно кораблей?

— Наши силы ограничены, — отозвался Грир. — Один авианосец «Кеннеди». Это я проверил. «Саратога» в Норфолке, неисправность в машинном отделении. Правда, авианосец Королевского флота «Инвинсибл» только что принимал участие в манёврах НАТО и вышел из Норфолка вечером понедельника. На нём находится, по-моему, адмирал Уайт, он командует небольшим боевым соединением.

— Лорд Уайт, сэр? — поднял брови Райан. — Граф Уэстонский?

— Вы знакомы? — поинтересовался Мур.

— Да, сэр. Наши жены в хороших отношениях. Прошлой осенью, в сентябре, я был с ним на охоте — охотились на куропаток в Шотландии. Он умеет командовать, и я слышал, что у него отличная репутация моряка.

— Ты полагаешь, что нам могут понадобиться британские корабли, Джеймс? — спросил Мур. — Если так, придётся посвятить его во все подробности. Однако сначала нужно проинформировать нашу сторону. Сегодня в час дня состоится заседание Совета национальной безопасности. Райан, вы приготовите документы и лично проведёте брифинг.

— Но у нас мало времени, сэр, — растерянно произнёс Райан.

— Вот Джеймс утверждает, что вы превосходно работаете в напряжённых ситуациях. Докажите это. — Судья посмотрел на Грира. — Возьми экземпляр документов, которые Райан приготовит для выступления на Совете национальной безопасности и приготовься лететь в Лондон. Таково решение президента. Если мы хотим воспользоваться их кораблями, нам придётся рассказать им о том, что происходит. Поэтому понадобится встреча с премьер-министром, а это твоя задача, Джеймс. Боб, возьмись за проверку полученной информации. Поступай так, как считаешь нужным, но «ИВА» не должна быть скомпрометирована.

— Понял, — ответил Риттер. Мур посмотрел на свои часы.

— Встретимся здесь, у меня, в половине четвёртого — в зависимости от того, как пройдёт заседание. Райан, у вас девяносто минут. Беритесь за дело.

Для чего я им понадобился? — не мог понять Райан. В ЦРУ ходили слухи, что судья Мур скоро покинет пост директора и займёт почётную должность посла, может быть, в Лондоне, достойная награда для человека много сделавшего для сближения США с Великобританией. Если судья уйдёт, его кабинет, скорее всего, займёт адмирал Грир. За ним преимущество возраста — он не сможет занимать эту должность в течение длительного времени — и дружеских связей на Капитолийском холме. У Риттера нет ни того, ни другого. Он слишком много и слишком открыто жаловался на конгрессменов, допускавших утечку конфиденциальной информации относительно его операций и его агентов, в результате чего люди гибли лишь потому, что некоторым членам Конгресса хотелось продемонстрировать за коктейлем свою влиятельность. Кроме того, Риттер открыто враждовал с председателем Специального комитета по вопросам разведки.

При таких перестановках в руководстве ЦРУ и внезапном доступе к столь новой и фантастической информации… Что может все это значить для меня? — подумал Райан. Уж не собираются ли они сделать меня новым заместителем директора по разведывательной деятельности? Но ведь у меня нет для этого достаточного опыта работы — хотя лет через пять или шесть…

Хребет Рейкьянес

Рамиус посмотрел на пульт, чтобы представить картину происходящего. «Красный Октябрь» шёл на юго-запад по маршруту номер восемь, самому западному из всех разведанных. Советские подводники нарекли его «железной дорогой Горшкова». Скорость ракетоносца была тринадцать узлов. Рамиусу и в голову не приходило, что это число несчастливое, он был чужд предрассудков. Они будут идти этим курсом и с такой скоростью ещё двадцать часов. Комаров сидел за спиной командира у пульта гравитометра подлодки, а позади него виднелась большая развёрнутая карта. Молодой капитан-лейтенант непрерывно дымил, прикуривая одну сигарету от другой, и, казалось, нервничал, помечая на карте координаты лодки. Рамиус не беспокоил его. Комаров знал своё дело, а через два часа его сменит Бородин.

В киле «Красного Октября» был установлен особой чувствительности прибор, называемый гравитометром. В общих чертах он представлял собой два больших свинцовых груза, находящихся в сотне ярдов один от другого. Компьютерно-лазерная система измеряла расстояние между ними с точностью до долей ангстрема. Изменения этого расстояния, или латеральные движения грузов, указывали на перемены окружающего гравитационного поля. Штурман сравнивал эти исключительно точные величины с величинами, нанесёнными на карту. При правильном использовании гравитометров в корабельной инерциальной системе навигации местоположение подлодки можно определить с точностью до сотни метров — половины длины корабля.

Чувствительные системы, точно измеряющие массу, устанавливались теперь на всех советских подлодках, где было возможно их разместить. Рамиус знал, что молодые командиры ударных подлодок пользовались ими, для того чтобы на большой скорости проходить по «железной дороге». Это неплохо для самолюбия командира, считал Рамиус, но предъявляет излишние требования к штурману. Его подобное безрассудство не привлекало.

Может быть, не следовало отправлять письмо… Нет, все в порядке, отправленное письмо заставило сжечь за собой корабли. А сенсорные приборы на ударных подлодках недостаточно чувствительны, чтобы обнаружить «Красный Октябрь», пока он пользуется бесшумной движительной системой. Рамиус не сомневался в этом, он перепробовал все. Его лодка достигнет места назначения, он сделает то, что хотел, и никто, ни его соотечественники, ни даже американцы, не смогут помешать этому. Вот почему он недавно прислушался к реву двигательной установки «альфы», прошедшей в тридцати милях к востоку от него, и улыбнулся.

Белый дом

Они ехали в служебном автомобиле судьи Мура. Это был белый «кадиллак» с водителем и телохранителем, у которого под приборной доской лежал наготове заряженный автомат «узи». Водитель повернул с Пенсильвания-авеню направо, в Экзекьютив-драйв. Это было, скорее, место для парковки машин, чем улица, здесь стояли автомобили высших чиновников и журналистов, имеющих аккредитацию в Белом доме и в здании Экзекьютив-офис, «Старом ГосДепе», этом блестящем образце бюрократического гротеска, возвышающемся над президентским особняком. Водитель плавно въехал в оставленное пустым место для особо высокопоставленных лиц, выскочил из машины и открыл дверцу, после того как охранник внимательным взглядом окинул всё вокруг. Судья первым вышел из «кадиллака» и направился вперёд, Райан последовал за ним и вдруг заметил, что идёт слева от директора ЦРУ и в полушаге сзади, тут же вспомнив, что именно так должен идти младший офицер, следуя за своим начальником, — его научили этому в Куантико. Насколько младшим он будет на предстоящем совещании, подумалось Райану.

— Тебе приходилось бывать здесь, Джек?

— Нет, сэр.

Мур улыбнулся.

— Ах да, ты же вырос здесь неподалёку. Вот если бы учился где-то подальше, вас уже не раз сюда бы свозили.

У входа морской пехотинец распахнул перед ними двери, а внутри агент Секретной службы, проверив документы, записал в служебный журнал их имена. Мур кивнул и пошёл дальше.

— Совещание будет в кабинете, сэр?

— Нет, в рабочей комнате внизу. Там удобно, и помещение хорошо подготовлено для этого. Слайды, нужные тебе, уже на месте и заложены в проектор. Нервничаешь?

— Да, сэр, конечно.

— Успокойся, парень, — усмехнулся Мур. — Президент уже давно интересуется тобой. Ещё с тех пор, как ты пару лет назад подготовил доклад о терроризме. Кроме того, я показывал ему ещё и твои исследования об операциях русских подводных ракетоносцев и о положении в их военно-промышленном комплексе. Короче говоря, ты увидишь, что он — хороший парень. Только будь внимателен, когда он начнёт задавать вопросы. Президент не упустит ни слова, и у него редкий дар попадать вопросами в самую точку.

Мур свернул и начал спускаться по лестнице. Райан не отставал, и через три пролёта они оказались у двери, ведущей в коридор. Повернув налево, они подошли ещё к одной двери, возле которой стоял агент Секретной службы.

— Добрый день, судья. Президент скоро придёт.

— Спасибо. Со мной доктор Райан, я ручаюсь за него.

— Хорошо. — Агент открыл дверь.

Против ожиданий Райана помещение выглядело довольно обычно. Комната вряд ли была больше Овального кабинета, располагавшегося несколькими этажами выше. Дорогие деревянные панели скрывали, по-видимому, бетонные стены. Эта часть Белого дома была полностью перестроена при Трумэне. Райан увидел, что для него уже подготовлено место на небольшой деревянной кафедре перед ромбоидальным столом, чуть правее его. На стене позади висел экран. В записке, лежащей на кафедре, говорилось, что проектор на столе уже заправлен слайдами, фокусировка его отрегулирована, а также приводился перечень слайдов, доставленных из Национального управления фоторазведки.

Большинство приглашённых на совещание уже находились в зале — все члены Объединённого комитета начальников штабов и министр обороны. Райан вспомнил, что государственный секретарь в своём увлечении челночной дипломатией мотается где-то между Анкарой и Афинами в попытках урегулировать новый кризис, возникший на Кипре. Эта вечная заноза на южном фланге НАТО снова дала знать о себе, когда греческий студент сбил на автомобиле турецкого ребёнка и толпе достало несколько минут, чтобы растерзать его. К концу дня пострадало пятьдесят человек, и мнимые союзники снова готовы были вцепиться в горло друг другу. Теперь два американских авианосца крейсировали в Эгейском море, и госсекретарь прилагал массу усилий, пытаясь успокоить обе стороны. Плохо, разумеется, что погасли две юные жизни, но вряд ли стоит из-за этого мобилизовывать армии обеих стран.

За столом сидели также генерал Томас Хилтон, председатель Объединённого комитета начальников штабов, и Джеффри Пелт, советник президента по национальной безопасности, надменный мужчина, с которым Райан встречался несколько лет назад в Центре стратегических и международных исследований Джорджтаунского университета. Пелт просматривал бумаги и донесения. Начальники штабов дружески беседовали между собой, и тут начальник корпуса морской пехоты, подняв голову и увидев Райана, встал и подошёл к нему.

— Вы Джек Райан? — спросил генерал Дейвид Максуэлл.

— Да, сэр.

Максуэлл был невысоким широкоплечим мужчиной, настолько полным энергии, что, казалось, от ёжика его коротких волос исходят искры. Он внимательно осмотрел Райана, прежде чем пожать ему руку.

— Рад познакомиться, сынок. Ты здорово отличился в Лондоне. Укрепил репутацию корпуса. — Генерал имел в виду инцидент с ирландскими террористами, во время которого Райан едва не погиб. — Вы действовали там быстро и умело, лейтенант.

— Спасибо, сэр. Мне просто повезло.

— Хорошим офицерам всегда везёт. Слышал, у вас есть интересные новости.

— Да, сэр. Думаю, вы приехали сюда не напрасно.

— Нервничаете? — Генерал увидел ответ на лице Райана и слегка улыбнулся. — Успокойся, сынок. Все, кто присутствуют в этом проклятом погребе, надевают штаны точно так же, как и ты. — Он дружески шлёпнул Райана по животу и вернулся к своему креслу. Там Максуэлл что-то прошептал адмиралу Даниэлу Фостеру, командующему морскими операциями. Тот посмотрел в сторону Райана и затем продолжил прерванный разговор.

Президент вошёл в зал через минуту. Все встали. Он сел в кресло справа от Райана, что-то сказал Пелту и повернулся к директору ЦРУ.

— Приступим к делу, господа. Насколько я понимаю, у судьи Мура есть для нас какие-то новости.

— Спасибо, господин президент. Господа, сегодня произошло любопытное событие, имеющее отношение к операции советского военно-морского флота, которая началась вчера. Я попросил доктора Райана сделать сообщение относительно происходящего.

Президент повернулся к Райану и посмотрел на него испытующим взглядом.

— Начинайте, — коротко произнёс он.

Райан отпил ледяной воды из стакана, стоящего в углублении деревянной кафедры. В его распоряжении было дистанционное управление проектором и несколько указок. Отдельная яркая лампочка освещала подготовленные им заметки. На страницах виднелась масса поправок и исправлений, сделанных от руки, — времени на то, чтобы перепечатать материал, не осталось.

— Спасибо, господин президент. Господа, меня зовут Джек Райан, а предметом моего сообщения будет недавно возросшая активность советского флота в Северной Атлантике. Прежде чем приступить к указанной теме, мне хотелось бы дать некоторые пояснения. Это займёт несколько минут. В случае, если возникнут вопросы, задавайте их сразу.

Райан включил проектор, и свет над экраном автоматически погас.

— Эти фотографии любезно предоставлены нам британской разведкой, — начал он. Внимание всех присутствующих было приковано к нему. — Корабль, который вы видите на экране, — подводная лодка советского военно-морского флота «Красный Октябрь», вооружённая баллистическими ракетами. Она сфотографирована агентом британской разведки в доке, на базе советского подводного флота в Полярном, недалеко от Мурманска, на севере России. Как видите, это очень большая подводная лодка длиной около 650 футов и шириной около 85, и мы оцениваем её подводное водоизмещение в 32 тысячи тонн. Эти цифры примерно сопоставимы с размерами линейного корабля времён первой мировой войны.

Райан поднял указку.

— Помимо того, что эта подводная лодка значительно превосходит размерами наши ракетоносцы типа «огайо», вооружённые ракетами «Трайдент», у неё есть ещё и некоторые технические отличия. На борту советского подводного ракетоносца находятся двадцать шесть ракет вместо двадцати четырех, как у наших подводных лодок такого же класса. Ранее построенные подлодки типа «тайфун», послужившие прототипом для «Красного Октября», несли всего двадцать ракет. Этот подводный ракетоносец вооружён новыми баллистическими ракетами СС-Н-20 «морской ястреб», запускаемыми из подводного положения. Такие ракеты работают на твёрдом топливе, имеют дальность действия примерно шесть тысяч морских миль и несут восемь боеголовок индивидуального наведения, причём каждая обладает тротиловым эквивалентом примерно в пятьсот килотонн. Это те же самые боеголовки, которые устанавливаются на баллистических ракетах СС-18 наземного базирования, но в данном случае одна ракета несёт меньше боеголовок. Как видите, пусковые установки расположены перед рубкой — мы называем её парусом, — а не за ней, как у наших ракетоносцев. Передние рули глубины убираются в пазы корпуса, тогда как у нас они установлены на парусе. У «Красного Октября» два гребных винта; у наших подлодок — один. Наконец, корпус советского ракетоносца имеет приплюснутую форму, вместо цилиндрической, как у нас. Он заметно сплющен в верхней и нижней частях.

Райан включил следующий слайд. На нём виднелись рядом два снимка — носа и кормы.

— Эти кадры прислали непроявленными. Их проявили в Национальном управлении фоторазведки. Обратите внимание на люки в носу и в корме. Англичан они особенно озадачили и по этой причине в начале недели мне позволили доставить фотографии сюда. В ЦРУ мы тоже не смогли разобраться в назначении этих люков, и было принято решение обратиться к независимому консультанту.

— Кто принял такое решение? — послышался сердитый голос министра обороны. — Черт побери, мне даже их не показали!

— Мы получили снимки только в понедельник, Берт, — напомнил судья Мур, стараясь умиротворить министра обороны. — А фотографии, что на экране, вообще были проявлены всего четыре часа назад. Райан назвал имя эксперта, и Джеймс Грир одобрил его. Я согласился с его мнением.

— Имя эксперта — Оливер У. Тайлер. Доктор Тайлер — бывший морской офицер, который занимает сейчас должность профессора инженерного факультета Военно-морской академии и работает консультантом в Управлении морских систем. Он является специалистом в области анализа советской военно-морской техники. Скип, доктор Тайлер, пришёл к выводу, что эти люки являются входными и выпускными отверстиями новой бесшумной движительной системы. В настоящее время он разрабатывает компьютерную модель такой системы, и мы надеемся к концу недели получить от него информацию. Эта система интересна сама по себе. — Райан кратко объяснил услышанное от Тайлера.

— Хорошо, доктор Райан. — Президент наклонился вперёд. — Вы только что рассказали нам, что Советы построили новый подводный ракетоносец, который, как они считают, будет трудно обнаружить нашим морякам. Вряд ли это столь важная новость. Продолжайте.

— «Красным Октябрём» командует Марк Рамиус. Это литовское имя, хотя, по нашему мнению, в его паспорте указана русская национальность. Его отцом был высокопоставленный партийный деятель, а сам он является одним из лучших командиров на подводном флоте русских. На протяжении последних десяти лет он проводил испытания прототипов всех советских подлодок. «Красный Октябрь» вышел в море в прошлую пятницу. Нам неизвестно точное содержание полученных им приказов, но обычно их подводные ракетоносцы — я имею в виду те, что несут на борту новые баллистические ракеты дальнего радиуса действия, — не выходят за пределы Баренцева моря и соседних районов, где они находятся под защитой противолодочных самолётов наземного базирования, надводных кораблей, а также их ударных подлодок. Примерно в полдень воскресенья по местному времени мы обратили внимание на возросшую поисковую активность в Баренцевом море. Тогда мы предположили, что там проводятся учения по противолодочной обороне, а к концу понедельника это походило на испытание новой движительной системы «Красного Октября». Всем вам известно, что вчера утром произошло резкое увеличение активности советского военно-морского флота. Почти все морские корабли, входящие в состав их Северного флота, находятся сейчас в море. Их сопровождают советские быстроходные танкеры. Дополнительные вспомогательные суда вышли из баз Балтийского флота, а также из западной части Средиземного моря. Ещё более тревожным является то обстоятельство, что почти все атомные подводные лодки, входящие в состав Северного флота — самого большого флота русских, — устремились в Северную Атлантику. В число этих подлодок входят и три подлодки из Средиземного моря, поскольку лодки, патрулирующие там, относятся не к Черноморскому, а к Северному флоту. Теперь нам кажется, что мы знаем причину происшедшего.

Райан щёлкнул переключателем проектора, и на экране появился новый слайд. На нём демонстрировалась оперативная ситуация в Северной Атлантике, от Флориды до Северного полюса. Советские корабли были помечены красным.

— Мы полагаем, — продолжал Райан, — что в день выхода в море командир «Красного Октября» Рамиус отправил письмо адмиралу Юрию Ильичу Падорину, начальнику Главного политического управления ВМФ. Мы не знакомы с содержанием письма, но результаты можно увидеть на экране. Все это началось меньше чем через четыре часа после получения письма адмиралом. Пятьдесят восемь атомных подводных лодок и двадцать восемь крупных надводных кораблей направляются к нашим берегам. Такая реакция всего за четыре часа представляется поразительной. Сегодня утром мы узнали о содержании полученных ими приказов.

Господа, в приказах говорится, что эти корабли должны обнаружить «Красный Октябрь» и в случае необходимости потопить его. — Райан выдержал эффектную паузу. — Вы видите, что советские надводные корабли находятся сейчас вот здесь, примерно на полпути между Европейским континентом и Исландией. Их подлодки, особенно эти, направляются на юго-запад к побережью Соединённых Штатов. Обратите внимание, что на Тихоокеанском побережье обеих стран не отмечено никакой необычной активности — если не принимать во внимание тот факт, что советские подводные лодки с баллистическими ракетами на борту отозваны на свои базы в обоих океанах.

Вот почему, хотя мы и не знаем, что написал капитан Рамиус в своём письме, имеющиеся у нас данные позволяют сделать определённые заключения. Следует предположить, что «Красный Октябрь» направляется в нашу сторону. Если исходить из того, что его скорость от десяти до тридцати узлов, он может находиться сейчас в любом пункте вот этого района — от Исландии до нашего побережья. Прошу обратить внимание на то, что ему удалось успешно избежать обнаружения всеми четырьмя заграждениями СГАН.

— Одну минуту. Вы утверждаете, что русским кораблям был дан приказ потопить одну из их собственных подводных лодок?

— Да, господин президент.

Президент посмотрел на директора ЦРУ.

— На эту информацию можно положиться, судья?

— Да, господин президент, мы считаем её надёжной.

— Ну хорошо, доктор Райан. Мы ждём, что вы скажете дальше. Итак, что собирается предпринять этот ваш Рамиус?

— Господин президент, на основании имеющейся у нас агентурной информации мы пришли к выводу, что команда «Красного Октября» ведёт свой корабль сюда, чтобы попросить у Соединённых Штатов политического убежища.

На мгновение в зале воцарилась мёртвая тишина. Члены Совета национальной безопасности обдумывали слова Райана, а тот слышал только, как жужжит вентилятор внутри проектора, и поспешил положить руки на кафедру, чтобы десять человек, присутствующих в зале и не спускающих с него глаз, не видели, что они дрожат.

— Любопытный вывод, доктор. — Президент улыбнулся. — Постарайтесь убедить нас в этом.

— Господин президент, имеющиеся у нас данные не позволяют сделать иного заключения. Решающим фактором является, конечно, то, что Советы отозвали все остальные подводные ракетоносцы. Никогда раньше они не делали этого. Далее, они отдали приказ потопить свой новейший и самый мощный подводный ракетоносец, они преследуют его, поэтому напрашивается вывод, что подлодка покинула предписанный ей район патрулирования и направляется сюда.

— Ну хорошо. Что ещё?

— Сэр, в своём письме Рамиус мог предупредить их, что намерен произвести запуск ракет — в нас, в китайцев, вообще в кого угодно.

— Но вы так не думаете?

— Нет, господин президент. У баллистических ракет СС-Н-20 дальность действия шесть тысяч миль. Это означает, что он мог поразить любую цель в Северном полушарии сразу после того, как вышел в море. Для этого у Рамиуса было шесть суток, но он этого не сделал. Более того, если бы письмо содержало угрозу о запуске ракет, то он не мог исключить вероятность того, что Советы постараются заручиться нашей помощью в попытке отыскать и потопить его. В конце концов, если наши системы слежения обнаружат момент пуска баллистических ракет с ядерными боеголовками в любом направлении, ситуация очень быстро станет крайне напряжённой.

— Вы понимаете, конечно, что он может запустить ракеты в обоих направлениях и начать таким образом третью мировую войну, — заметил министр обороны.

— Да, господин министр. В этом случае станет ясно, что мы имеем дело с безумцем — и даже не одним. На наших подводных ракетоносцах пять офицеров должны принять единодушное решение о запуске ракет и действовать одновременно. Такое же число офицеров принимает решение и на советских подводных лодках. По политическим причинам процедура подготовки к пуску ядерных ракет у них ещё сложнее нашей. Пять или более человек, которые одновременно приходят к решению покончить с земной цивилизацией? — Райан покачал головой. — Такое представляется крайне сомнительным. Да и опять же Советы проявили бы здравый смысл, сообщили бы нам об опасности и попросили о помощи.

— Вы в самом деле считаете, что они сообщили бы нам? — спросил доктор Пелт. По его тону можно было судить о том, что он сам думает по этому поводу.

— Это скорее психологический вопрос, сэр, чем технический, а я занимаюсь главным образом проблемами технической разведки. В этом зале есть люди, которые встречались со своими советскими коллегами и сумеют ответить на этот вопрос лучше меня. Но я так отвечу вам: да, полагаю, что они сообщили бы нам о подобной опасности. Для них это было бы единственно разумным решением, и хотя я не считаю поведение Советов абсолютно разумным по нашим меркам, по своим собственным они ведут себя вполне рационально. Слишком высоки ставки, чтобы затевать столь рискованную игру.

— Да уж! — пробормотал президент. — Есть другие возможные варианты?

— Несколько, сэр. Это может оказаться всего лишь крупномасштабным учением, направленным на то, чтобы проверить своё умение перекрыть наши линии морских коммуникаций и нашу способность защитить их, причём и то и другое без длительной подготовки. Мы отвергаем этот вариант по нескольким причинам. Начать с того, что недавно у них завершились осенние учения под названием «Алый шторм». К тому же на этот раз они используют только атомные подводные лодки. Судя по всему, дизельные лодки не вышли в море, поэтому ясно, что русские придают особую важность скоростным данным кораблей. Есть и практические соображения: в это время года они не проводят крупных учений.

— Почему? — спросил президент.

Вместо Райана на этот вопрос ответил адмирал Фостер.

— Господин президент, погодные условия в это время года там исключительно плохие. Даже мы не планируем учения при такой погоде.

— Мне кажется, я припоминаю, что мы только что участвовали в учениях НАТО, адмирал, — заметил Пелт.

— Совершенно верно, сэр, к югу от Бермуд, где погода намного лучше. Если не считать учений по противолодочной обороне у Британских островов, в остальном манёвры «Ловкий дельфин» проводились на нашей стороне Атлантики.

— Хорошо, вернёмся к тому, что ещё может предпринять их флот, — распорядился президент.

— Видите ли, сэр, не исключено, что это вовсе не учения. Это может оказаться настоящей операцией, началом войны против НАТО с использованием обычных видов оружия, без атомного, первым этапом, направленным на то, чтобы нарушить наши морские линии коммуникаций. Если так, то русским удалось достигнуть полной стратегической внезапности, и вот теперь они отказываются от неё, действуя настолько открыто, что мы не можем не обратить на это внимания и не принять решительных мер. Более того, никакие другие рода войск у них не проявляют соответствующей активности. Советская армия и военно-воздушные силы, а также Тихоокеанский флот занимаются обычной подготовкой — если не считать полёты разведывательных самолётов морской авиации.

Наконец, это может оказаться провокацией или попыткой отвлечь нас, заставив сконцентрировать внимание на одном, пока они готовятся предпринять что-то неожиданное в другом регионе мира. Если дело обстоит именно так, то русские ведут себя очень странно. Стремясь спровоцировать кого-то, вряд ли следует делать это прямо под носом у противника. Атлантика, господин президент, по-прежнему остаётся нашим океаном. На этой карте вы видите, что мы располагаем базами в Исландии, на Азорских островах, повсюду на нашем Атлантическом побережье. У нас союзники по обеим сторонам океана, и при желании мы способны установить полное господство в воздухе. В численном отношении русский флот огромен, он больше нашего в некоторых критически важных областях, но Советы не могут проецировать свою силу подобно нам — по крайней мере пока — и уж во всяком случае не у наших берегов. — Райан сделал глоток воды из стакана.

Таким образом, господа, мы являемся свидетелями того, как один советский подводный ракетоносец вышел в море, тогда как все остальные лодки такого класса отозваны на базы в обоих океанах. Нам известно, что их флот, находящийся в море, получил приказ потопить эту подлодку, и, судя по всему, они преследуют её в нашем направлении. Как я уже сказал, это единственное разумное объяснение, которое не противоречит фактам.

— Сколько человек в составе экипажа этой подлодки, доктор? — спросил президент.

— По нашему мнению, сэр, около ста десяти.

— Значит, вы считаете, что все сто десять моряков единодушно приняли решение просить политическое убежище в Соединённых Штатах. В принципе это возможно, — президент поморщился, — но вряд ли правдоподобно.

У Райана уже был готов ответ.

— Подобный прецедент однажды произошёл, сэр. Восьмого ноября 1975 года «Сторожевой», советский ракетный фрегат типа «кривак», попытался уйти из Риги, столицы Латвии, на шведский остров Готланд. Замполит корабля Валерий Саблин возглавил мятеж рядовых матросов. Они заперли офицеров в каютах и вышли в море на предельной скорости. Им едва не удалось добиться успеха. Советские военные корабли и авиация атаковали «Сторожевой» и заставили его остановиться в пятидесяти милях от шведских территориальных вод. Ещё два часа — и они оказались бы в безопасности. Саблин и двадцать шесть других мятежников были преданы суду военного трибунала и приговорены к расстрелу. За последнее время мы получили несколько сообщений о мятежных выступлениях на советских кораблях — особенно на подводных лодках. В 1980 году советская ударная подлодка типа «эхо» всплыла у берегов Японии. Её командир заявил, что на борту пожар, однако на фотографиях, сделанных разведывательными самолётами морской авиации — как нашими, так и японскими, — не было видно ни дыма, ни пострадавших от огня предметов, выброшенных за борт подлодки. Тем не менее члены экипажа, находившиеся на палубе, казались пострадавшими, что подтверждало мнение о происшедшем мятеже. Мы неоднократно получали и другую, может быть, не столь очевидную информацию. Я готов признать, что этот случай является исключительным, но наши выводы безусловно основываются на определённых прецедентах.

Адмирал Фостер сунул руку в карман и достал сигару в прозрачной обёртке. Его глаза сверкнули от пламени спички.

— Знаете, я почти готов поверить этому, — сказал он.

— Тогда поделитесь с нами почему, адмирал, — произнёс президент. — Приведённые доводы пока не убедили меня.

— Господин президент, большинство мятежей на кораблях возглавляют офицеры, а не рядовые матросы. Причина этого проста: матросы не в состоянии управлять кораблём. Более того, офицеры обладают достаточной подготовкой и знакомы с морской историей, которая гласит, что успешные мятежи на кораблях возможны. Оба эти фактора особенно применимы к советскому флоту. Что, если на «Красном Октябре» мятеж подняли одни офицеры?

— А вся остальная команда просто согласилась с ними? — язвительно заметил Пелт. — Зная, что ждёт их и членов их семей?

Фостер несколько раз пыхнул сигарой.

— Вам приходилось бывать в море, доктор Пелт? Не приходилось? Тогда представьте себе, что вы отправились в кругосветный круиз на борту, скажем, лайнера «Куин Элизабет-II». В один прекрасный день вы оказываетесь где-то посреди Тихого океана — но как вы узнаете где именно? Вам это неизвестно. Вы знаете лишь то, что говорят офицеры. Да, конечно, если вы знакомы с началами астрономии, вам, можем быть, с точностью до нескольких сотен миль удастся определить широту. Имея хорошие часы и немного разбираясь в сферической тригонометрии, вы даже сумеете сделать предположение о своей долготе, опять же с точностью до нескольких сотен миль. Пока ясно? Это на корабле, откуда видно небо. А эти парни находятся на подводной лодке. Звёзд оттуда не увидишь. Предположим, в мятеже принимают участие офицеры — даже не все. Каким образом команда узнает, что происходит? — Фостер покачал головой. — Никак. Даже нашим матросам это не под силу, а у них подготовка намного лучше, чем у русских. Не забудьте, что почти все русские матросы призывники обязательной воинской службы. На атомной подводной лодке вы полностью отрезаны от окружающего мира. У вас нет радио — за исключением СНЧ и УНЧ, а передачи на этих частотах зашифрованы и поступают через офицера связи. Значит, он должен быть в числе заговорщиков. То же самое относится к штурману. Как и мы, русские пользуются инерциальной навигационной системой. Мы обнаружили одну из их систем, сняли с подлодки типа «гольф», которую подняли у Гавайских островов. И в этой системе данные тоже зашифрованы. Старшина считывает цифры с приборов, и штурман из книги получает координаты подлодки. В советских сухопутных войсках, в армии, карты являются секретными документами. То же самое относится и к их военно-морскому флоту. Рядовые матросы не имеют доступа к картам, им никто не сообщает, где находится корабль. А на подводных ракетоносцах это соблюдается с особой строгостью, верно? Вдобавок ко всему эти парни — матросы-работяги. Когда подлодка в море, они света белого не видят в прямом и переносном смысле, трудятся от четырнадцати до восемнадцати часов в сутки. Все это молоденькие парни, призванные на обязательную воинскую службу, и подготовка их очень слабая. Им поручают выполнять одну или две несложных обязанности, и они должны в точности следовать приказам. У русских требуют от людей выполнять порученную работу механически и думать как можно меньше. Вот почему при проведении сложных ремонтных работ видно, как офицеры берутся за инструменты. У рядовых матросов нет ни времени ни желания расспрашивать своих офицеров о том, что происходит на корабле. Они исполняют свои обязанности и полагаются на то, что все будут поступать точно так же. В этом и заключается морская дисциплина. — Фостер стряхнул пепел с сигары. — Так вот, сэр, стоит привлечь к заговору офицеров — возможно, даже и не всех, — и мятеж может оказаться успешным. Завербовать десять или двенадцать недовольных намного легче, чем вовлекать в дело сотню.

— Легче, это верно, но совсем не так просто, — возразил генерал Хилтон. — Боже милосердный, у них на борту по крайней мере один замполит и, кто знает, сколько ещё тайных сотрудников службы безопасности. Неужели вы думаете, что в таком мятеже примет участие партийный работник?

— А почему нет? Вы ведь слышали, что сказал Райан, — восстание на фрегате возглавил замполит корабля.

— Да, и после этого была проведена перестройка всего политического управления, — отозвался Хилтон.

— К нам всё время перебегают сотрудники КГБ — все до единого члены партии, — заметил Фостер. Было ясно, что ему нравится мысль о мятеже на русском ракетоносце.

Президент молча слушал говорящих, затем повернулся к Райану.

— Доктор Райан, вам удалось убедить меня в том, что подобное теоретически возможно. А что по этому поводу думает делать ЦРУ?

— Господин президент, я аналитик, а не…

— Мне хорошо известно, кто вы, доктор Райан. Я знаком с вашей работой. Вижу, что у вас есть своё мнение. Я хочу услышать его.

Райан даже не посмотрел на судью Мура.

— Надо захватить её, сэр.

— Просто так? Захватить и все?

— Нет, господин президент, наверно, не просто так. Тем не менее Рамиус может всплыть через день-другой у побережья Виргинии и попросить политического убежища. Нам следует быть готовым к такой возможности, сэр, и, по моему мнению, принять его следует с распростёртыми объятиями.

Райан заметил, что все члены Объединённого комитета начальников штабов дружно закивали, соглашаясь с ним. Наконец-то у него появились союзники.

— Весьма рискованная позиция, доктор Райан, — добродушно заметил президент.

— Вы хотели узнать моё мнение, сэр. Скорее всего, всё будет не так просто. Эти «альфы» и «Викторы», судя по всему, мчатся к нашим берегам полным ходом и почти наверняка попытаются блокировать подходы к ним — по сути установят блокаду нашего Атлантического побережья.

— Блокада, — поморщился президент, — мерзкое слово.

— Судья, — произнёс генерал Хилтон, — а не приходило ли вам в голову, что это может оказаться дезинформацией, направленной на то, чтобы раскрыть высокопоставленного агента, от которого поступили эти сведения?

На лице судьи Мура появилась притворно сонная улыбка.

— Конечно, генерал, — лениво ответил он. — Но если это дезинформация, то поразительно похожая на правду. Доктору Райану было поручено провести брифинг, исходя из предположения, что полученные нами сведения точны. В противном случае я беру на себя всю ответственность.

Да хранит вас Бог, судья, подумал Райан, снова подивившись столь высокому положению источника «ИВА» в Москве.

— В любом случае, господа, — продолжил судья, — нам придётся отреагировать на необычайную активность советского флота независимо от того, является наш анализ точным или нет.

— Вы пытаетесь получить подтверждение этой информации, судья? — спросил президент.

— Да, сэр, мы работаем над этим.

— Отлично. — Президент выпрямился в кресле, и Райан отметил, каким твёрдым стал голос. — Судья прав. Нам придётся отреагировать на эти действия, независимо от их намерений. Господа, к нашим берегам направляется советский военно-морской флот. Что вы советуете предпринять?

Первым ответил адмирал Фостер.

— Господин президент, в настоящий момент наш флот выходит в море. Все корабли, готовые к действиям, уже в море или будут в море к завтрашнему вечеру. Мы отозвали наши авианосцы из Южной Атлантики и сейчас ведём перегруппировку атомных подводных лодок, чтобы противостоять этой опасности. Сегодня утром мы подняли в воздух наши патрульные самолёты Р-ЗС «Орион». Им помогают британские «нимроды» с баз в Шотландии. Все эти самолёты образовали воздушную завесу над советскими надводными кораблями. А вы, генерал? — Фостер повернулся к Хилтону.

— В данный момент самолёты наблюдения и раннего оповещения Е-3А «сентри» типа АВАКС патрулируют воздушное пространство над советскими военными кораблями вместе с «орионами» Дэна. Их сопровождают «иглы», истребители F-15, базирующиеся в Исландии. К этому времени в пятницу в наше распоряжение поступит эскадрилья бомбардировщиков Б-52 с базы ВВС Лоринг в штате Мэн. Эти бомбардировщики будут вооружены ракетами «воздух-корабль», типа «гарпун», и начнут барражировать над русскими кораблями, сменяя друг друга. Как вы понимаете, они не предпримут никаких агрессивных действий, — улыбнулся Хилтон. — Цель их присутствия — продемонстрировать нашу озабоченность. Если советские корабли продолжат движение в сторону американских берегов, мы перебросим тактические подразделения ВВС на восточное побережье и, если вы одобрите это, сможем незаметно мобилизовать части национальной гвардии и резервные эскадрильи.

— Как вы собираетесь осуществить это, не привлекая внимания? — спросил Пелт.

— Доктор Пелт, нами с этого воскресенья запланирована учебная подготовка нескольких частей национальной гвардии на базе Неллис в Неваде. Это плановая переподготовка, ничего необычного. Теперь вместо Невады эти части будут переброшены в штат Мэн. Базы принадлежат Управлению стратегической авиации и по своим размерам смогут принять эти части. Там гарантирована безопасность.

— Сколько авианосцев в нашем распоряжении? — спросил президент.

— В данный момент только один «Кеннеди», сэр. У «Саратоги» на прошлой неделе разобрали для ремонта главную турбину, так что месяц потребуется на её замену. «Нимиц» и «Америка» находятся сейчас в Южной Атлантике — «Америка» возвращается из Индийского океана, «Нимиц» направляется в Тихий. Не повезло. Может быть, отозвать один авианосец из Средиземного моря?

— Нет. — Президент покачал головой. — Положение на Кипре остаётся слишком взрывоопасным. Да и нужно ли это? Если случится что-то… неприятное, мы сможем справиться с их надводным флотом теми силами, которые имеются сейчас в нашем распоряжении?

— Да, сэр, — отозвался генерал Хилтон. — Доктор Райан прав: Атлантика — наш океан. Одни только ВВС могут выделить более пятисот самолётов для участия в этой операции, и ещё триста-четыреста у ВМС. Если начнётся какая-нибудь стрельба, советский флот ждёт скорый и неминуемый конец.

— Мы, разумеется, примем все необходимые меры, чтобы не допустить этого, — негромко заметил президент. — Сегодня утром сведения о происходящем просочились в прессу. Перед самым ланчем звонил Бад Уилкинз из «Таймс». Если американский народ раньше времени узнает о масштабе происходящего… Ты что-то хочешь сказать, Джефф?

— Господин президент, предположим, что анализ доктора Райана верен. Я не вижу, что мы сможем предпринять в отношении «Красного Октября», — сказал Пелт.

— Что?! — выпалил Райан. — Извините, сэр.

— Мы ведь не можем украсть русский подводный ракетоносец.

— Это почему? — произнёс Фостер. — Черт побери, у нас немало их танков и самолётов.

Члены Объединённого комитета начальников штабов снова закивали.

— Одно дело — самолёт с лётчиком или двумя, адмирал. И совсем другое — атомная субмарина с двадцатью шестью баллистическими ракетами на борту и командой больше сотни человек. Естественно, мы можем принять офицеров, которые попросят политического убежища.

— Итак, вы говорите, что, если эта подлодка всё-таки войдёт в Норфолк, — вмешался Хилтон, — мы просто вернём её русским? Боже мой, Пелт, на ней двести ядерных боеголовок! Неужели вы не понимаете, что когда-нибудь им может придти в голову использовать эти проклятые штуки против нас. Скажите, вы уверены, что хотите вернуть все это русским?

— Такая подводная лодка стоит миллиард долларов, генерал, — неуверенно произнёс Пелт.

Райан увидел улыбку на лице президента. Верно говорили, что он любитель оживлённых дискуссий.

— Судья, а каковы юридические аспекты этого дела? — поинтересовался президент.

— Существует закон адмиралтейства, господин президент. — На лице Мура отразилось беспокойство. — Мне никогда не доводилось заниматься такой практикой, приходится вспоминать то, чему учили нас на юридическом факультете. Закон адмиралтейства относится к категории jus gentium, международного права, одни и те же положения теоретически применимы ко всем странам. Американские и британские адмиралтейские суды постоянно цитируют решения друг друга. Однако я не знаю, каковы права мятежного экипажа.

— Судья, в данном случае мы имеем дело не с мятежом или пиратством, — заметил Фостер. — Насколько я помню, правильный юридический термин, применимый в данном случае, «баратрия». Если мятеж — это восстание членов корабельного экипажа против законных властей, то баратрия — намеренные действия капитана, офицеров или команды, причиняющие ущерб судну или грузу. Как бы то ни было, вряд ли юридическая казуистика применима в ситуации, где затрагивается проблема ядерного оружия.

— И всё-таки следует подумать об этом, адмирал, — задумчиво произнёс президент. — Как сказал Джефф, речь идёт об исключительно ценном корабле, который юридически является собственностью русских, и они будут знать, что корабль находится у нас. Думаю, мы едины во мнении, что в происходящем замешаны не все члены команды. Если это так, то те из них, кто не принимали участия в мятеже — или баратрии, как вы называете это, — захотят вернуться домой, когда все кончится. Нам ведь придётся отпустить их, правда?

— Придётся? — Генерал Максуэлл рисовал что-то в своём блокноте. — Неужели придётся?

— Генерал, — в голосе президент звучала сталь, — мы не пойдём на то, повторяю, не пойдём на то, чтобы заключить в тюрьму или ликвидировать людей, единственное желание которых состоит в том, чтобы вернуться домой к своим семьям. Это понятно? — Он обвёл взглядом сидящих за столом. — Если русским станет известно, что подводная лодка у нас, они потребуют её возвращения. А они узнают об этом от членов команды, которые изъявят желание вернуться домой. Да и в любом случае, как спрятать такой огромный корабль?

— Не исключено, что это возможно, — осторожно заметил Фостер. — Но команда действительно осложняет дело. Полагаю, нам представится возможность осмотреть подводную лодку?

— Вы имеете в виду карантинную инспекцию, проверку пригодности судна к плаванию в открытом море, может быть, таможенный контроль на отсутствие наркотиков, контрабанды?.. — Президент усмехнулся. — Думаю, это можно устроить. Но мы слишком забегаем вперёд. Прежде следует решить массу вопросов. Как относительно наших союзников?

— Здесь только что был английский авианосец. Мы сможем им воспользоваться, Дэн? — спросил генерал Хилтон.

— Почему бы и нет, если они согласятся. Совсем недавно закончились совместные противолодочные учения к югу от Бермуд, и англичане проявили себя с наилучшей стороны. Мы могли бы привлечь «Инвинсибл», четыре эскортных корабля и три ударные подлодки. Сейчас соединение полным ходом движется домой.

— Им известно о происходящем, судья? — спросил президент.

— Если только англичане сами догадались. Информация поступила к нам всего несколько часов назад. — Мур ничего не сказал о том, что у сэра Базила есть свой агент в Кремле. Райан тоже не знал об этом, до него доходили только отрывочные слухи. — С вашего разрешения, сэр, я попросил адмирала Грира приготовиться к вылету в Англию, чтобы проинформировать британского премьер-министра о развитии событий.

— А почему не послать ему…

Судья Мур отрицательно покачал головой.

— Господин президент, эти сведения… ну, скажем, их можно передавать только через доверенное лицо.

На лицах присутствующих отразилось удивление.

— Когда он вылетает?

— Сегодня вечером, если вы не против. Вечером с базы Эндрюз отправляется пара рейсов с высокопоставленными пассажирами на борту. Делегации конгрессменов. — Заседания Конгресса закончились, и, как принято, конгрессмены отправляются в увеселительные поездки за казённый счёт. Ознакомительные командировки, Рождество в Европе.

— Генерал, нельзя ли побыстрее? — президент посмотрел на Хилтона.

— Можно послать VC-141, «Локхид-джетстар», он почти такой же скоростной, как и 135-й, будет готов через полчаса.

— Действуйте.

— Слушаюсь, сэр, отдам приказ прямо сейчас. — Хилтон встал и направился к телефону в углу зала.

— Судья, сообщите Гриру, чтобы он подготовился. На самолёте его будет ждать сопроводительное письмо для передачи премьер-министру. Я сейчас напишу его. Адмирал, вам нужен авианосец «Инвинсибл»?

— Да, сэр.

— Я попрошу предоставить его вам. Далее, что мы скажем нашим людям, находящимся в море?

— Если «Красный Октябрь» просто войдёт в гавань — ничего, но если нам понадобится установить с ним связь…

— Извините, судья, — заметил Райан, — по-видимому, мы будем вынуждены сделать это. Русские ударные подлодки, наверно, достигнут нашего побережья раньше «Красного Октября». В такой ситуации придётся предупредить Рамиуса — хотя бы ради того, чтобы спасти мятежных офицеров. Русские попытаются найти и потопить беглецов.

— Пока даже мы не обнаружили «Красный Октябрь». Почему вы считаете, что русским это удастся? — недовольно спросил Фостер.

— Они сами построили лодку и знакомы с её особенностями, адмирал. Не исключено, что им легче будет это сделать.

— Разумное предположение, — согласился президент. — Это означает, что кто-то должен отправиться и проинструктировать командиров кораблей. Мы ведь не можем передать такие сведения по радио, как вы считаете, судья?

— Господин президент, источник информации настолько ценен, что мы должны принять все меры, чтобы не допустить его раскрытия. Это все, что я могу сказать здесь, сэр.

— Хорошо. Кто-нибудь вылетит для инструктажа. Далее, нам придётся поговорить о случившемся с Советами. Пока они могут настаивать, что действуют в своих территориальных водах. Когда их корабли минуют Исландию?

— Если не изменят курс, завтра вечером, — ответил Фостер.

— Ладно, подождём ещё день. Может быть, они отзовут свои корабли, и мы сумеем проверить это. Судья, я настаиваю на том, чтобы получить подтверждение этой фантастической истории в течение двадцати четырех часов. Если завтра к полуночи они не повёрнут обратно, в пятницу утром я приглашу к себе в кабинет советского посла Арбатова. — Президент повернулся к начальникам штабов. — Господа, не позже второй половины завтрашнего дня представьте мне планы, предусматривающие все возможные варианты развития событий. Снова встретимся здесь завтра в два. И ещё одно: происходящее хранить в полной тайне, всякая утечка информации недопустима. Без моего ведома все сказанное здесь не должно выйти за пределы этого зала. Если прессе что-либо станет известно, покатятся головы виновных. Что у вас, генерал?

— Господин президент, чтобы разработать такие планы, — произнёс Хилтон, опускаясь в кресло, — нам придётся привлечь некоторых старших командиров и часть оперативного персонала. И уж, несомненно, не обойтись без адмирала Блэкборна.

Адмирал Блэкборн занимал должность главнокомандующего морским флотом в Атлантике.

— Мне надо подумать об этом. Я сообщу вам своё решение через час. Кто из сотрудников ЦРУ знает о происходящем?

— Четыре человека, сэр. Риттер, Грир, Райан и я. Это все.

— Пусть так и останется. — В течение нескольких последних месяцев президента преследовали скандалы, связанные с утечкой информации.

— Слушаюсь, господин президент.

— Совещание окончено.

Президент встал. Мур обошёл стол, рассчитывая задержать его на пару минут. В зале остался также доктор Пелт. Остальные вышли. Райан остановился у двери снаружи.

— Все прекрасно. — Генерал Максуэлл схватил его за руку и подождал, пока отойдут остальные. — По-моему, у тебя поехала крыша, но ты определённо разбередил душу Дэну Фостеру, — проговорил он тихо. — Нет, больше того: он теперь просто горит желанием заполучить эту подводную лодку. — Низенький генерал усмехнулся. — А если нам удастся добиться этого, думаю, мы сумеем переубедить президента и организовать дело так, что её команда исчезнет. Ты ведь помнишь, что судье однажды это уже удалось. — Генерал кивнул Райану и удалился. От одной мысли об исчезновении команды по спине Райана пробежали мурашки.

— Джек, зайди к нам на минуту, — послышался голос Мура.

— Вы ведь историк, Райан? — спросил президент, проглядывая сделанные им записи. Джек даже не заметил, что президент всё время совещания не выпускал из рук карандаша.

— Да, господин президент. По крайней мере согласно диплому. — Райан пожал протянутую президентом руку.

— Вы хорошо чувствуете аудиторию, Джек. Могли бы стать неплохим адвокатом и выступать в суде. — Президент завоевал отличную репутацию в бытность прокурором штата. В начале карьеры мафия даже пыталась убить его. Покушение оказалось неудачным, но в дальнейшем принесло ему немалые политические дивиденды. — Вы блестяще провели брифинг.

— Спасибо, господин президент. — Райана явно смутила похвала.

— Судья говорит, что вы знакомы с командующим британским соединением, что недавно вышло в море.

Такой поворот в разговоре оказался для Райана полной неожиданностью.

— Да, сэр. Это адмирал Уайт. Мы вместе охотились, и наши жены приятельствуют. Он близок к королевской семье.

— Отлично. Нам нужен человек, который мог бы проинструктировать нашего командующего флотом и затем встретиться с британским адмиралом — если мы хотим получить поддержку их авианосца. Судья считает, что с вами следует послать адмирала Давенпорта. Так вот, сегодня вечером вы полетите на «Кеннеди», а затем на «Инвинсибл».

— Господин президент, но я…

— Перестаньте, доктор Райан. — На лице Пелта появилась кислая улыбка. — Вы идеально подходите для такого поручения. Имеете доступ к секретной информации, знакомы с британским адмиралом, командующим их эскадрой, и сами специалист по морской разведке. Лучшей кандидатуры не подобрать. Скажите, как по-вашему, флот действительно очень хочет получить этот «Красный Октябрь»?

— Да, конечно. И не только посмотреть на русский ракетоносец, а изучить всю его механику, разобрать на части. Да это будет неслыханным успехом разведки — крупнее не бывает.

— Это верно. А не слишком рьяно они стремятся к этому?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — заметил Райан, хотя отлично понял, что хотел сказать Пелт. Советник по национальной безопасности был любимцем президента, но в Пентагоне его недолюбливали.

— Они способны предпринять шаги, которые могут иметь нежелательные последствия.

— Доктор Пелт, если вы полагаете, что кадровый офицер способен…

— Он не говорит этого, — перебил президент. — По крайней мере не так прямо. Доктор Пелт хочет сказать, что было бы полезно, чтобы в проведении этой операции принял участие штатский человек, способный снабжать меня независимой информацией.

— Сэр, но вы не знаете меня.

— Мне довелось читать ваши аналитические доклады. — Глава исполнительной власти улыбнулся. О президенте говорили, что он способен по желанию включать и выключать своё обаяние, словно ослепительный прожектор. Райан почувствовал, что ослеплён, он сознавал это, но сопротивляться не мог. — Мне нравится, как вы работаете. У вас чутьё на факты, вы реально оцениваете обстановку, судите о происходящем, — продолжал президент. — Одна из причин, почему я счёл для себя возможным занять должность президента, заключается в том, что я тоже способен на трезвый анализ происходящего, потому-то я и считаю, что вы справитесь с заданием, которое собираюсь поручить вам. Вопрос в том, согласны вы или нет?

— На что именно?

— Прибыв на место, вы останетесь там в течение нескольких дней и будете докладывать обо всём непосредственно мне, минуя официальные каналы. Обещаю, вам будет оказана всяческая поддержка. Я приму меры.

Райан молчал. По распоряжению президента ему предстояло стать шпионом. И что того хуже — шпионить за своими.

— Вам не по душе докладывать о поведении своих, верно? Но этого от вас и не требуется. Мне всего лишь нужна независимая точка зрения штатского эксперта. Мы предпочли бы послать вместо вас опытного разведчика, но необходимо максимально ограничить число людей, вовлечённых в операцию. Назначь я Риттера или Грира, это будет выглядеть слишком очевидным, тогда как вы являетесь относительным…

— Дилетантом? — спросил Джек.

— С их точки зрения — да, — ответил Мур. — У Советов на тебя заведено досье. Мне довелось видеть выдержки из него. Тебя считают великосветским дилетантом, Джек.

Значит, я дилетант, подумал Райан, однако не почувствовал себя уязвлённым. В такой компании я на самом деле дилетант.

— Согласен, господин президент. Извините, что заколебался, прежде чем дать ответ. Мне ещё не приходилось выступать в роли агента-оперативника.

— Понимаю. — Одержав победу, президент мог проявить великодушие. — И ещё одно. Насколько я могу судить о действиях подводных лодок, Рамиус мог бы просто уйти, не сказав никому ни слова о своих намерениях. Почему он этого не сделал? Почему сообщил, написал письмо? Тем самым он ведь усложнил себе задачу.

Теперь уже улыбнулся Райан.

— Вам приходилось встречаться с командирами подлодок, сэр? Нет? А с астронавтами?

— Да, с группой пилотов космического шаттла.

— Это люди одной породы, господин президент. А вот письмо он мог написать по двум причинам. Во-первых, Рамиус, скорее всего, отчего-то испытывает чувство ярости. От чего именно, мы узнаем при встрече. Во-вторых, он убеждён, что сумеет уйти, невзирая ни на какие попытки остановить его, — и ему хочется, чтобы они знали об этом. Господин президент, командиры подлодок — настойчивые, уверенные в себе и исключительно умные люди. Для них высшее удовольствие заставить других — тех же командиров надводных кораблей — выглядеть идиотами.

— Ты только что заработал ещё одно очко, Джек. Астронавты, с которыми мне довелось встречаться, обычно ведут себя тихо и скромно, но пока речь не заходит о полётах. Тут они ощущают себя богами. Я запомню, что ты мне сказал. Джефф, принимайся за работу. А ты, Джек, держи меня в курсе событий.

Райан ещё раз пожал руку президенту.

После того как президент и его старший советник покинули зал, Райан повернулся к Муру.

— Что это вы наговорили ему обо мне, судья?

— Ничего, кроме правды. — На самом деле Мур предпочёл бы назначить для участия в операции одного из старших сотрудников ЦРУ. Назначение Райана совсем не входило в его планы, но президенты на то и президенты, что способны нарушать даже самые тщательно разработанные планы. Впрочем, судья отнёсся к случившемуся философски. — В случае успеха, Джек, ты сделаешь большой шаг вперёд в этом мире. Черт побери, тебе это даже может понравиться.

Райан не сомневался, что участие в операции ему не понравится, и оказался прав.

Штаб-квартира ЦРУ

По пути в Лэнгли он молчал. Автомобиль директора ЦРУ въехал в подземный гараж, они вышли из машины и поднялись прямо в кабинет Мура в его личном лифте. Двери лифта, словно тайник, сливались с деревянными панелями, которыми был обшит кабинет — удобно, но, по мнению Райана, слишком театрально. Директор подошёл к столу и поднял трубку.

— Боб, заходи ко мне прямо сейчас. — Мур посмотрел на Райана, который остановился посреди кабинета. — Предвкушаешь удовольствие, Джек?

— Конечно, судья. — В голосе Райана не прозвучало энтузиазма.

— Мне понятно твоё отношение к этой затее со шпионажем, однако ситуация может стать крайне опасной. Тебе следовало бы гордиться столь высоким доверием.

Райан едва успел постичь скрытый смысл фразы, когда в кабинет вошёл Риттер.

— В чём дело, судья?

— Принимаемся за операцию. Райан вылетает на «Кеннеди» с Чарли Давенпортом. Они проинструктируют командование флота по поводу «Красного Октября». Президент согласился с нами.

— Я так и думал. Грир уехал на базу Эндрюз незадолго до вашего возвращения в Лэнгли. Значит, Райан вылетает?

— Да. Джек, вот в чём суть: посвятить в подробности операции можешь только командующего флотом и Давенпорта, больше никого. То же самое относится к англичанам — говоришь исключительно с командующим британской эскадрой и все. Если Бобу удастся подтвердить сведения, полученные от «ИВЫ», число людей, допущенных к информации, слегка расширим, однако лишь в тех случаях, когда это будет абсолютно необходимо. Тебе всё ясно?

— Да, сэр. Полагаю, кто-то должен объяснить президенту, что трудно добиться решения поставленной задачи, если никто не имеет представления о том, что происходит в действительности. Особенно это относится к парням, непосредственно занятым этим решением.

— Совершенно согласен, Джек. Нам предстоит изменить его точку зрения в этом вопросе. Мы займёмся этим, но пока не забывай — только он принимает решения. Боб, нужно срочно достать что-то для Райана, чтобы своим внешним видом он не выделялся среди моряков.

— Мундир морского офицера? Ладно, сделаем его капитаном третьего ранга — три полосы на рукаве, обычные нашивки. — Риттер смерил Райана взглядом. — Размер, скажем, понятно… Через час будет готово. У операции есть кодовое название?

— Сейчас займёмся этим. — Мур снова поднял телефонную трубку и нажал пять кнопок. — Мне нужно два слова, — произнёс он. — Ага… спасибо. — Он положил трубку и что-то записал. — Господа, название операции — «МАНДОЛИНА». Твоя кодовая кличка, Джек, — «Маг». Запомнить нетрудно, особенно учитывая время года. На основе этих названий, пока тебя одевают, отработаем серию кодовых слов. Боб, займись этим лично. А я позвоню Давенпорту и поручу ему позаботиться о самолёте.

Райан последовал к лифту за Риттером. События развивались слишком быстро, все казалось излишне усложнённым. Операция «МАНДОЛИНА» уже начала разворачиваться, в то время как они ещё не поняли, что им предстоит сделать, черт побери, и тем более как. А выбор кодовой клички для него самого показался Райану в высшей степени неудачным. И кому только пришло в голову сделать его магом? Уж лучше подошло бы «Хэллоуин».

День седьмой Четверг, 9 декабря

Северная Атлантика

Когда английский писатель прошлого века Самьюэл Джонсон сравнивал плаванье на корабле с «пребыванием в тюрьме, где ещё и рискуешь утонуть», по крайней мере у него было утешение, что до этого самого корабля он доберётся в безопасной карете, думал Райан. Ему же мало того что пришлось отправиться в море, так ещё до прибытия на корабль он мог насмерть разбиться в авиакатастрофе. Джек сидел, согнувшись в кресле, на левой стороне транспортного самолёта «грумман грейхаунд», который на флоте пренебрежительно называли «треской».[9]

Этот летающий аппарат больше всего походил на грузовик с крыльями. Сиденья, обращённые в сторону хвоста, были установлены так тесно, что Райану пришлось упереться коленями в подбородок. Самолёт был куда более приспособлен для перевозки грузов, чем людей. В его хвостовой части лежало в ящиках три тонны запчастей для разного рода приборов и электронного оборудования — место в хвосте было выбрано, без сомнения, потому, что в случае авиакатастрофы тела четырех пассажиров, сидящих в кабине, смягчив удар, помогут ценному оборудованию уцелеть. Кабина не обогревалась. Иллюминаторов не было. Тонкая алюминиевая обшивка отделяла Райана от ледяного ветра, который со свистом проносился за бортом самолёта, завывая в унисон реву турбовинтовых двигателей. Хуже всего было то, что они летели на высоте пять тысяч футов сквозь бушующий шторм, и «треску» без конца то подбрасывало вверх, то швыряло вниз, в стофутовые воздушные ямы, словно на обезумевших американских горках. Единственное, что утешало, так это отсутствие освещения в кабине. По крайней мере никто не видит, думал Райан, какого зелёного цвета моё лицо. Прямо за спиной сидели два лётчика, они разговаривали так громко, что их голоса перекрывали рёв двигателей. Подумать только, эти мерзавцы ещё и получают удовольствие от полёта!

Шум чуть стих, или по крайней мере так показалось Райану. Перед вылетом ему дали наушники из пенопласта, жёлтый надувной жилет, а также прочли лекцию, как вести себя в случае катастрофы. Лекция была прочитана так небрежно, что не требовалось особого ума, чтобы понять, насколько ничтожны шансы на спасение, если самолёт ухнет среди ночи в бушующее море. Райан ненавидел полёты. Он был когда-то лейтенантом морской пехоты, и его офицерская карьера не продлилась и трех месяцев, — его вертолёт со взводом пехотинцев разбился на Крите во время учений НАТО. Райан получил серьёзную травму позвоночника и едва не остался инвалидом на всю жизнь. С тех пор он всячески старался избегать полётов. «Треску», показалось Райану, стало бросать вниз больше, чем вверх. Возможно, это означало, что они приближаются к «Кеннеди». Альтернатива была слишком пугающей, и ему не хотелось думать о ней. Самолёт вылетел с воздушной базы ВМС Оушеана под Виргиния-Бич всего девяносто минут назад, а ему казалось, что прошёл целый месяц. Райан поклялся себе, что впредь никогда не станет бояться полётов на гражданских авиалайнерах — там куда больше шансов уцелеть.

Нос опустился на двадцать градусов, было такое впечатление, что самолёт устремился прямо на что-то. Они заходили на посадку — самый опасный момент при операциях на авианосцах. Райан вспомнил исследование, проведённое в период вьетнамской войны: морских лётчиков, базирующихся на авианосцах, снабдили портативными электрокардиографами для контроля за стрессами, и медики были поражены тем, что наибольший стресс пилоты испытывают не во время вражеского обстрела, а при посадке на палубу авианосца, особенно ночью.

Господи, что за весёлые мысли приходят в голову! — подумал Райан. Он закрыл глаза. При любом исходе все кончится через несколько секунд.

Палубу авианосца, скользкую от дождя, бросало вверх-вниз. Она казалась чёрной дырой, окружённой по периметру огнями. Посадка самолёта на авианосец по существу была управляемой аварией. Ломающий кости удар смягчали мощные амортизаторы и массивные посадочные шасси. Самолёт коснулся палубы, устремился вперёд и тут же замер, захваченный тросом аэрофинишера. Посадка совершилась. Они в безопасности. Наверно, в безопасности. Через несколько мгновений «треска» покатилась дальше. Райан услышал какой-то странный шум и понял, что это складываются крылья. Он, оказывается, даже и не подозревал, что летит на самолёте, крылья которого могут сложиться в любую минуту. Ну что ж, ничего не поделаешь, подумал Райан. Наконец самолёт встал и открылся задний люк.

Райан отстегнул пристежные ремни и поспешно поднялся, ударившись головой о низкий потолок кабины. Он не стал дожидаться Давенпорта, а, прижав к груди брезентовую сумку, выскочил через задний люк. Оказавшись на палубе, он огляделся по сторонам, и стоящий рядом матрос палубной команды в жёлтой рубашке показал ему, как пройти к надстройке авианосца. Шёл проливной дождь, и Райан скорее почувствовал, чем увидел, как «Кеннеди» действительно подбрасывает на пятнадцатифутовых волнах. Он побежал к освещённому люку в надстройке и там подождал, когда подойдёт Давенпорт. Адмирал не спешил. Он шёл размеренным шагом, полный достоинства, как и подобает адмиралу, и Райан подумал, что Давенпорт испытывает, наверно, раздражение из-за того, что секретность их прибытия лишает его положенной церемонии встречи — со звуками боцманской дудки и выстроившимся почётным эскортом. В надстройке, за открытым люком, их приветствовал морской пехотинец, капрал в ослепительной парадной форме: в рубашке цвета хаки, при галстуке и в синих в полоску брюках, фигуру его перечёркивал ослепительно белый пояс с пистолетной кобурой. Капрал вытянулся и отсалютовал, приветствуя их на борту авианосца.

— Капрал, я хочу видеть адмирала Пойнтера.

— Адмирал у себя в каюте, сэр. Вам нужен сопровождающий?

— Нет, сынок. Когда-то я командовал этим кораблём. Пошли, Джек.

Райану пришлось нести обе сумки.

— Господи, сэр, вы действительно зарабатывали этим себе на жизнь? — спросил Райан.

— Чем? Ночными посадками на авианосец? Разумеется, садился раз двести. А что в том особенного? — Казалось, Давенпорт не заметил благоговейного изумления Райана, но Джек решил, что адмирал не совсем искренен.

Изнутри «Кеннеди» почти ничем не отличался от «Гуама», десантного вертолётоносца, на котором Райан плавал во время своей недолгой службы в корпусе морской пехоты. Обычный для военного корабля лабиринт стальных переборок и труб, окрашенных в стандартный пещерно-серый цвет. На трубах виднелись разноцветные полосы и буквы, нанесённые по трафарету, и какие-то ещё обозначения, по-видимому, для обслуживающего персонала. Райану все это говорило не больше, чем наскальные рисунки эпохи неолита. Давенпорт провёл его по коридору, они повернули за угол, спустились по стальному трапу, такому крутому, что Райан едва не свалился, миновали ещё один коридор, снова свернули. К этому времени Райан почувствовал, что уже заблудился окончательно. Наконец они подошли к двери, у которой стоял морской пехотинец. Сержант щегольски отсалютовал и распахнул перед ними дверь.

Райан последовал за адмиралом и… замер от удивления. Адмиральская каюта командира авианосца «Кеннеди», казалось, перенеслась сюда из роскошного особняка на Бикон-Хилл.[10]

Всю её правую стену скрывала огромная шпалера, которая могла бы украсить большую гостиную. На остальных стенах, обшитых панелями, висели картины маслом, судя по всему дорогие, в том числе портрет человека, в честь которого был назван авианосец, — президента Джона Фитцджералда Кеннеди. На палубе лежал толстый малиновый ковёр, а мебель была сугубо гражданской, во французском провинциальном стиле — дуб, обитый парчой. Если бы не низкий потолок с обычным многообразием окрашенных в казённый серый цвет труб, резко контрастирующий со всем этим великолепием, можно было подумать, что это совсем не корабельная каюта.

— Привет, Чарли! — Контр-адмирал Джошуа Пейнтер вышел из соседней комнаты, вытирая руки полотенцем. — Как перелёт?

— Чуть побросало, — признался Давенпорт, пожимая руку командиру авианосца. — Познакомься, это Джек Райан.

Райан никогда раньше не встречал Пойнтера и знал его только по рассказам. Много лет назад адмирал служил во Вьетнаме, летал на «фантомах» и написал книгу «Полёты над рисовыми полями», описав в ней ход воздушной войны. Это была правдивая книга, а потому не добавила ему друзей. Подвижный и задиристый Пейнтер был небольшого роста и весил не больше ста тридцати фунтов. Адмирал славился как талантливый тактик и обладал поистине пуританской честностью.

— Один из твоих парней, Чарли?

— Нет, адмирал, я служу у Джеймса Грира. Я не морской офицер и не любитель маскарадов. Примите мои извинения за офицерскую форму. Мундир — идея ЦРУ.

Адмирал нахмурился.

— Вот как? Полагаю, это означает, что вы расскажете мне о намерениях русских. Надеюсь, черт побери, кому-то известно об этом. Вы впервые на авианосце? Посадка понравилась?

— Как метод допроса военнопленных, — ответил Райан как можно небрежнее. Адмиралы дружно посмеялись над страхами новичка, и Пейнтер распорядился принести еду.

Через несколько минут двойные двери из коридора распахнулись и два стюарда — «спеца по питанию» — вошли в каюту. У одного в руках был поднос с едой, другой нёс два кофейника. Обслуживание соответствовало высокому рангу офицеров. Пища, поданная на тарелках с серебряной каймой, была простой, но вкусной, по крайней мере для Райана, который не ел двенадцать часов. Он положил на тарелку щедрую порцию капусты, картофельного салата и выбрал пару ломтей солонины на гренках.

— Спасибо. Можете идти, — сказал Пейнтер. Стюарды вытянулись, перед тем как выйти из каюты, и закрыли за собой дверь.

— А теперь перейдём к делу. — Командир авианосца посмотрел на Райана.

Тот поспешно проглотил кусок мяса.

— Адмирал, эта информация получена всего двадцать часов назад. — Он достал папки, роздал их адмиралам и начал говорить. Рассказ занял двадцать минут. За это время Райан ухитрился съесть два куска мяса, порцию капусты и пролить чашку кофе на свои записи. Адмиралы оказались идеальными слушателями. Они молча, ни разу не прервав, выслушали Райана, и только время от времени обменивались недоверчивыми взглядами.

— Боже милостивый, — произнёс Пейнтер, когда Райан кончил говорить. Давенпорт сидел с непроницаемым лицом игрока в покер, молча глядя перед собой, словно решал, с чего начать осмотр советского подводного ракетоносца. Джек заключил, что он, должно быть, очень опасный противник и не только при игре в покер.

— Вы действительно верите в это? — спросил Пейнтер.

— Да, сэр, верю. — Райан налил себе ещё чашку кофе. Он предпочёл бы бутылку пива. Солонина здесь была отличной, а за время пребывания в Лондоне ему так и не удалось отыскать магазин, где бы можно было купить приличную говяжью солонину.

Пейнтер откинулся на спинку кресла и посмотрел на Давенпорта.

— Чарли, скажи Гриру, чтобы старик преподал парню несколько уроков осторожности — в частности, что хороший чиновник не должен с таким риском подставлять свою шею. Тебе не кажется, что кое-что в этой истории несколько надуманно?

— Джош, прошлым летом Райан составил доклад о том, как проходит патрулирование советских ракетоносцев.

— Так это был он? Отличная работа. Там подтверждается кое-что из того, о чём я твержу уже не первый год. — Пейнтер встал, подошёл к иллюминатору в углу каюты и посмотрел на бушующее море. — Так что же нам нужно предпринять в связи с этим?

— В деталях операция ещё не разработана. Думаю, вы получите приказ обнаружить «Красный Октябрь» и попытаться установить контакт с его шкипером. Что будет дальше? Следует придумать способ доставить подлодку в безопасное место. Видите ли, по мнению президента, мы не сможем удерживать её у себя длительное время после того, как она окажется у нас, — если такое вообще произойдёт.

— Что? — стремительно повернулся Пейнтер. Оба адмирала не скрывали негодования. Дав им высказаться, Райан в считанные минуты объяснил ситуацию.

— Господи! Сначала вы ставите передо мной неразрешимую задачу, а потом говорите, что, если всё-таки нам удастся добиться своего, придётся вернуть русским их проклятую подлодку!

— Адмирал, когда президент поинтересовался моим мнением, я посоветовал оставить «Красный Октябрь» у нас, не возвращать его русским. Члены Объединённого комитета начальников штабов тоже на нашей стороне, вместе с ЦРУ — если это может послужить каким-то утешением. Но возникнет ситуация, при которой нам придётся вернуть домой тех членов команды, которые захотят этого, и тогда Советы узнают, что подлодка у нас, в этом можно не сомневаться. Впрочем, я понимаю и практические трудности, заставившие тех, кто возражает против нашей точки зрения, отстаивать свою позицию. Лодка стоит колоссальных денег и принадлежит Советам. Да и как спрятать ракетоносец водоизмещением в тридцать тысяч тонн?

— Подлодку нетрудно спрятать, достаточно её всего лишь потопить! — разъярённо выкрикнул Пейнтер. — На то они и предназначены, понимаете? Скажите, пожалуйста, — она принадлежит русским! Речь идёт не о каком-то пассажирском лайнере, черт побери! Лодка построена для того, чтобы убивать людей — наших людей!

— Адмирал, я на вашей стороне. — Райан старался охладить пыл собеседника. — Но вы сказали, сэр, что перед вами поставлена неразрешимая задача. Почему вы так считаете?

— Райан, нелегко найти подводный ракетоносец, если он не хочет этого. Мы прилагаем массу усилий, практикуя с нашими подлодками, — и то почти всегда все они коту под хвост. А вы говорите, что «Красный Октябрь» уже сумел пересечь незамеченным все северо-восточные линии СГАН. Атлантика — большой океан, а шумовой отпечаток подводного ракетоносца очень тихий.

— Понимаю вас, сэр, — кивнул Райан и молча выругал себя за то, что проявил слишком большой оптимизм, рассчитывая на успех.

— Твои парни в хорошей форме, Джош? — спросил Давенпорт.

— В очень приличной. Только что успешно прошли учения «Ловкий дельфин». Мы во всяком случае были на высоте, — поправился Пейнтер. — На противной стороне очень здорово проявил себя «Даллас». Мои противолодочные экипажи действуют отлично. Нам окажут помощь?

— Когда я покидал Пентагон, командующий морскими операциями выяснял, можно ли отозвать с Тихого океана часть «локхидов», так что в одиночестве тебя не оставят. Все средства, имеющиеся в нашем распоряжении, выйдут в море. Ты командуешь единственным авианосцем в Северной Атлантике, так что тебе придётся возглавить тактическую боевую группу. Кончай прибедняться, Джош, в твоём распоряжении наши лучшие противолодочные силы, и ты знаешь, как распорядиться ими.

Пейнтер налил себе кофе.

— Ну хорошо, у нас одна авианосная палуба. «Америка» и «Нимиц» все ещё в доброй неделе хода отсюда. Райан, вы сказали, что летите сейчас на «Инвинсибл». Нам отдадут и его?

— Президент занимается этим. Авианосец вам действительно нужен?

— Конечно. У адмирала Уайта отличное чутьё при ведении противолодочной войны, и его парням здорово повезло во время учений «Ловкий дельфин». Они «потопили» две наших ударных подлодки, так что Винс Галлери метал громы и молнии. Везение — существенная часть этой игры. Тогда у нас будет две авианосных палубы вместо одной. Может быть, нам дадут ещё S-3? — Пейнтер имел в виду противолодочные самолёты «локхид-викинг», способные базироваться на авианосцах.

— Зачем они тебе? — спросил Давенпорт.

— В этом случае я переброшу свои F-18 на береговые аэродромы, и это позволит нам разместить на «Кеннеди» ещё двадцать «викингов». Мне не хочется терять ударную мощь, но сейчас нам нужны противолодочные самолёты, а это значит — больше S-3. Знаете, Джек, если вы ошибаетесь в намерениях русских, без F-18 нам трудно будет справиться с их надводными кораблями. Вы отдаёте себе отчёт в том, каким количеством ракет класса «корабль-корабль» они располагают?

— Нет, сэр. — Райан действительно не знал, но не сомневался, что у русских таких ракет больше чем достаточно.

— Мы — единственный авианосец в этом тактическом соединении, и это превращает нас в главную цель русских. Если они возьмут нас на прицел, сначала мы почувствуем себя очень одиноко, а затем ситуация станет весьма неуютной. — Зазвонил телефон, и командир авианосца поднял трубку. — Пойнтер слушает. Да. Спасибо. Ну что ж, «Инвинсибл» только что развернулся и идёт к нам в сопровождении двух эскадренных миноносцев. Нам выделили авианосец и два эсминца. Остальные эскортные корабли и три ударные подлодки по-прежнему на пути домой, в Англию. — Он нахмурился. — Не могу их тут винить. Выходит, нам придётся выделить надёжный эскорт английскому авианосцу, но всё-таки они заметно усилят наше соединение. Вторая авианосная палуба нужна нам позарез.

— А мы не сможем перебросить Райана к англичанам на вертушке? — Неужели Давенпорту известно о сути поручения, полученного мной от президента? — подумал Райан. Что-то уж слишком адмирал заинтересован побыстрее сбыть меня с «Кеннеди».

— Для вертушки это слишком далеко, — покачал головой Пейнтер. — Может, попросить англичан выслать за ним «харриер»?[11]

— Но ведь «харриер» — истребитель, сэр, — возразил Райан.

— У англичан есть экспериментальный вариант двухместного «харриера». Он предназначен для обнаружения подводных лодок. Говорят, действует достаточно успешно за пределами дальности вертолёта. Именно с его помощью они и «прикончили» одну из наших ударных подлодок, прямо-таки застигли её врасплох. — Пойнтер допил кофе.

— О'кей, господа, спустимся в центр противолодочной обороны и попытаемся придумать что-нибудь. Полагаю, мне придётся принять решение. Кроме того, свяжемся с «Инвинсиблом» и попросим их выслать за тобой птичку, Джек.

Адмиралы вышли из каюты, и Райан последовал за ними. Он провёл в центре ПЛО два часа, наблюдая за тем, как Пейнтер перемещает свои корабли в море, словно гроссмейстер шахматные фигуры на доске.

Ударная подлодка «Даллас»

Барт Манкузо дежурил в центре управления огнём уже больше двадцати часов. Всего несколько часов сна отделяло эту вахту от предыдущей. За это время он съел сандвичи, выпил кофе и коки для разнообразия заставили своего командира выпить две чашки бульона из сублимированных кубиков. Сейчас Манкузо без особого энтузиазма в раздумье уставился на третью.

— Командир? — вывел его из задумчивости голос Роджера Томпсона, начальника гидроакустической службы.

— Да. В чём дело? — Манкузо оторвался от тактического дисплея, занимавшего все его внимание на протяжении нескольких суток. За Томпсоном, который стоял у входа в помещение, виднелась фигура Джоунза с блокнотом и чем-то, похожим на магнитофон.

— Сэр, Джоунзи обнаружил что-то. Мне кажется вам следует с этим ознакомиться.

Манкузо не любил, когда его беспокоили во время вахты, — его терпение и без того за долгие часы подвергалось испытанию. Однако Джоунз выглядел более чем взволнованным.

— Хорошо, подойдите к прокладочному столику.

Прокладочный столик «Далласа» был новым прибором, подключённым к компьютеру ВС-10, и выдавал изображение на дисплей размером четыре на четыре фута. По мере движения подлодки двигалось и изображение. Это делало лишними бумажные карты, хотя их по-прежнему держали на борту благодаря единственному преимуществу — они не бьются.

— Спасибо, шкипер, — произнёс Джоунз мягче обычного. — Я знаю, вы чертовски заняты, но мне, кажется, удалось кое-что выяснить. Меня всё время беспокоил тот аномальный контакт, который мы обнаружили несколько дней назад. Пришлось бросить его, пока мы занимались шумом, поднятым русскими лодками, но мне удалось ещё трижды вернуться к нему, чтобы убедиться, что этот контакт никуда не исчез. В четвёртый раз он исчез, словно угас. Я хочу показать вам, что мне удалось придумать. Вы не могли бы переключить это устройство на тот курс, по которому мы шли в то время, сэр?

Прокладочный столик совмещался через компьютер ВС-10 с инерциальной навигационной системой корабля. Манкузо сам ввёл необходимую команду. Дошло уже до того, что скоро без помощи компьютера и дерьмо в гальюне не смоешь, подумал он. Курс «Далласа» на экране имел вид извилистой красной линии, пересечённой через каждые пятнадцать минут временными знаками.

— Отлично! — отозвался Джоунз. — Такого я ещё не видел. Все в порядке. О'кей. — Акустик извлёк из заднего кармана пригоршню карандашей. — Так вот, впервые я обнаружил контакт примерно в 9.15 на пеленге два-шесть-девять. — Джоунз положил карандаш таким образом, что ластик на его конце указывал на позицию «Далласа», а острие было направлено на запад, в сторону цели. — Затем в 9.30 пеленг был два-шесть-ноль. В 9.48 пеленг изменился на два-пять-ноль. Здесь, разумеется, нужно принимать во внимание определённую ошибку, капитан. Замкнуться на контакт было непросто, он прослушивался с трудом, однако в итоге ошибки усредняются. Примерно в этот момент начался весь шум, и мне пришлось отвлечься от контакта, однако около 10.00 я вернулся к нему, и пеленг был два-четыре-два. — Джоунз положил ещё один карандаш на линию на восток, проведённую в то время, когда «Даллас» удалялся от побережья Исландии. — В 10.15 пеленг стал два-три-четыре, а в 10.30 — два-два-семь. Два последних пеленга не слишком точные, сэр. Сигнал стал тогда совсем слабым, и мне не удалось надёжно замкнуться на него. — Джоунз поднял голову и посмотрел на Манкузо, он явно нервничал.

— Пока все в порядке. Успокойся, Джоунзи. Кури, если хочешь.

— Спасибо, капитан. — Джоунз извлёк сигарету и прикурил от бутановой зажигалки. Ещё никогда ему не доводилось обращаться к шкиперу вот так, запросто. Акустик знал, что капитан пользуется репутацией терпимого и спокойного командира — если у тебя есть что сказать, он всегда готов выслушать. Однако он не любил понапрасну тратить время, а уж сейчас тем более. — Так вот, капитан, похоже, что контакт поблизости от нас, верно? Я хочу сказать, что он где-то между нами и побережьем Исландии. Предположим, что он на полпути. Тогда его курс должен быть вот таким. — Джоунз положил на прокладочный столик ещё несколько карандашей.

— Одну минуту, Джоунзи. Откуда ты взял этот курс?

— Ах, да. — Акустик раскрыл блокнот. — Вчера утром — или ночью, когда я сменился с вахты, — у меня все это не шло из головы. Тогда я принял расстояние, пройденное нами у берега, в качестве исходной базы, и проложил небольшой отрезок курса, поставив себя на место контакта. Я знаю, как это делается, шкипер, прочитал в наставлении. Все очень просто, мы проделывали такие штуки в Калифорнийском технологическом, когда рассчитывали движение звёзд. На втором курсе я посещал лекции по астрономии.

Манкузо с трудом удержался от стона. Впервые в жизни он слышал, чтобы кто-то назвал подобные расчёты простыми, но капитан, глядя на цифры и диаграммы Джоунза, видел, что матрос проделал все правильно.

— Продолжай, Джоунзи, — попросил он.

Акустик достал из кармана калькулятор «Хьюлетт Паккард» и что-то похожее на карту из журнала «Нэшнл джиогрэфик», обильно испещрённую карандашными пометками.

— Вы не хотите проверить мои расчёты, сэр? — спросил он.

— Проверим позже, пока я полагаюсь на твои. Что это за карта?

— Шкипер, я знаю, что это противоречит правилам и все такое, но я храню эту карту вроде как для регистрации манёвров, сделанных лодками противника. Честное слово, сэр, она не покинет корабль, обещаю. Может быть, я немного ошибаюсь, но напрашивается вывод, что этот контакт движется курсом примерно два-два-ноль со скоростью десять узлов. И направляется прямо ко входу в Первую красную дорогу.

— Продолжай. — Манкузо уже понял, что Джоунз до чего-то додумался.

— Так вот, после этого я не мог уснуть, вернулся в гидропост и записал на магнитофон звуки, издаваемые контактом. Пришлось несколько раз пропустить запись через компьютер, чтобы отфильтровать все посторонние шумы — звуки моря, других подлодок, ну, вы меня понимаете, — а затем я сделал запись, ускоренную в десять раз. — Акустик поставил свой кассетник на прокладочный столик. — Вот, шкипер, послушайте.

Запись оказалась плохой, скрипучей, но было слышно, как каждые несколько секунд раздавался какой-то странный звук, похожий на вздох. Через две минуты тщательного прослушивания Манкузо пришёл к выводу, что «вздохи» раздаются примерно через пять секунд. Теперь уже лейтенант Манньон из-за спины Томпсона прислушивался к магнитофонной записи, задумчиво кивая головой.

— Шкипер, это искусственный звук. Другого объяснения быть не может. Он раздаётся через слишком равные промежутки времени. При нормальной скорости протяжки ничего понять невозможно, но после того как я ускорил её в десять раз, сразу всё стало ясно. Мне удалось накрыть этого сукиного сына!

— О'кей, Джоунзи, вывод, — поторопил Манкузо.

— Капитан, вы только что слышали акустический почерк русской подлодки. Она направляется ко входу в Первую дорогу, двигаясь вдоль исландского берега. Готов биться об заклад, шкипер.

— Как твоё мнение, Роджер?

— Он убедил меня, шкипер, — ответил Томпсон. Манкузо ещё раз посмотрел на проложенный курс, пытаясь найти альтернативное объяснение. Его не было.

— И меня тоже. Роджер, с сегодняшнего дня Джоунзи становится акустиком первого класса. Прими меры, чтобы оформление было закончено к началу следующей вахты, а также подготовь мне на подпись приказ с благодарностью. Рон, — он хлопнул акустика по плечу, — ты молодец. Здорово!

— Спасибо, шкипер. — По лицу матроса расплылась широкая улыбка.

— Пэт, прошу пригласить сюда лейтенанта Батлера.

Манньон подошёл к телефону и вызвал старшего механика подлодки.

— Скажи, Джоунзи, что это за звуки? — Манкузо снова повернулся к акустику.

Джоунз покачал головой.

— Это не шум гребных винтов. Раньше я никогда не слышал ничего подобного. — Он нажал на кнопку возврата плёнки и снова прослушал запись.

Через две минуты в центр управления огнём вошёл лейтенант Эрл Батлер.

— Звали, шкипер? — спросил старший механик.

— Послушай-ка вот это, Эрл. — Манкузо перемотал плёнку и нажал на кнопку воспроизведения звука.

Батлер был выпускником Техасского университета и прошёл через все учебные заведения ВМС для подводников и специалистов, обслуживающих механизмы на субмаринах.

— Чем это может быть? — недоуменно спросил стармех.

— Джоунзи утверждает, что это русская подлодка. По-моему, он прав.

— Расскажите мне о записи, — Батлер повернулся к акустику.

— Сэр, эта магнитофонная запись, ускоренная в десять раз по сравнению с нормальной скоростью протяжки. Я пропустил её через ВС-10 пять раз, чтобы отфильтровать посторонние звуки. При нормальной скорости этот шум ни о чём не говорит. — С несвойственной для него скромностью Джоунз ничего не сказал о том, что и тогда сумел распознать шум.

— Какая-то гармоника? Я хочу сказать, что, если это шум гребного винта, то винт должен быть не меньше сотни футов диаметром, и мы слышали бы каждую лопасть по отдельности. Но судя по регулярности интервалов, это всё-таки гармоническая составляющая. — Батлер задумался, наморщив лоб. — Но гармоническая составляющая чего?

— Что бы это ни было, оно направляется прямо сюда. — Манкузо постучал карандашом по месту, где были нанесены Близнецы Тора.

— Тогда это русская подлодка, можно не сомневаться, — согласился Батлер. — Причём какая-то новая. Опять.

— Мистер Батлер прав, — сказал Джоунз. — Эти звуки и впрямь походят на гармонические колебания. И вот что ещё кажется мне странным: какой-то посторонний шум, что-то вроде воды, переливающейся сквозь трубу. Не знаю, я не смог записать его. Думаю, компьютер просто отфильтровал этот шум. С самого начала он был едва уловим — впрочем, это уже выходит за пределы моей подготовки.

— Все в порядке, Джоунзи. Для одного дня ты потрудился достаточно. Как себя чувствуешь?

— Немного устал, шкипер. Я занимался этим довольно долго.

— Если мы снова приблизимся к той подлодке, думаешь, сможешь выследить её? — Манкузо знал, каким будет ответ.

— Можете не сомневаться, капитан! Теперь, когда мы знаем, к чему прислушиваться, готов поспорить, что я накрою этого сукиного сына!

Манкузо посмотрел на прокладочный столик.

— О'кей, если он направляется к Близнецам и пройдёт маршрут на скорости, скажем, в двадцать восемь или тридцать узлов, а затем перейдёт на основной курс и сбавит ход узлов до десяти… то окажется примерно вот здесь. Далеко отсюда. Итак, если мы будем идти полным ходом… через сорок восемь часов окажемся вот тут, а значит, впереди него. Пэт?

— Да, именно так, сэр, — согласился лейтенант Манньон. — Вы исходите из того, что он пройдёт через хребет полным ходом, а после этого сбавит скорость. Разумное предположение. В этом проклятом лабиринте ему не нужен бесшумный движитель, так что на протяжении четырехсот или пятисот миль он может гнать на полную катушку. А почему бы и нет? По крайней мере я поступил бы именно так.

— Тогда мы поступим следующим образом. Запросим по радио разрешения покинуть «Таможню» и проследим за этим типом. Джоунзи, если мы пойдём полным ходом, это означает, что ты и твои акустики некоторое время останетесь без работы. Установи сделанную тобой запись на тренажёр и прими меры, чтобы каждый из них познакомился с его акустическим почерком, потом отдыхайте. Все. Когда мы снова установим контакт с этим парнем, вы понадобитесь мне стопроцентно свежими и готовыми действовать. Прими душ — можешь даже голливудский, из свежей воды, ты заслужил это. И отправляйся спать. После того как мы начнём преследование этого парня, нам предстоит длительная, тяжёлая охота.

— Не беспокойтесь, капитан. Мы отыщем его для вас. Готов поспорить. Вам нужен оригинал моей записи, сэр?

— Непременно. — Манкузо нажал на кнопку выброса и с удивлением посмотрел на кассету. — Ради этой записи ты пожертвовал Бахом?

— Это было не лучшее исполнение концерта Баха, сэр. У меня осталась запись оркестра Кристофера Хогвуда, которая намного лучше.

— Можешь идти, Джоунзи. Молодец. — Манкузо сунул кассету в карман.

— Да я сам получил немалое удовольствие, капитан. — Джоунз вышел из центра управления огнём, подсчитывая по пути, насколько вырастет его жалованье после столь внезапного повышения через одну ступень.

— Роджер, прими меры, чтобы твои люди как следует отдохнули в течение двух предстоящих дней. Когда снова установим контакт с этим сукиным сыном, придётся изрядно потрудиться.

— Слушаюсь, капитан.

— Пэт, всплывай на перископную глубину. Необходимо немедленно передать в Норфолк полученные сведения. Эрл, а ты начинай думать над тем, что может быть источником такого шума.

— Будет исполнено, капитан.

Пока Манкузо готовил радиограмму, лейтенант Манньон поднял «Даллас» на перископную глубину с помощью изменённого угла горизонтальных рулей. Потребовалось пять минут, чтобы всплыть с пятисот футов под самую поверхность бушующего океана. Теперь подлодка раскачивалась от океанских волн, и хотя по меркам надводных кораблей качка была незначительной, команда почувствовала её. Манньон поднял перископ и антенну СЭН (средств электронного наблюдения), которая использовалась для приёмника широкого диапазона, регистрировавшего излучение радиолокаторов. Лейтенант ничего не увидел в объективе перископа, предел видимости которого ограничивался пятью милями, а приборы СЭН не зарегистрировали излучения радиолокаторов, если не считать воздушных, которые в любом случае находились слишком далеко. Далее Манньон приказал поднять ещё две мачты. Одна из них была хлыстообразной приёмной антенной УВЧ, а другая — от лазерного передатчика. Его диск повернулся и принял сигнал несущей волны ССПЛ — спутника связи, используемого исключительно подводными лодками. С помощью лазерного луча можно было посылать радиограммы высокой плотности, исключающие риск обнаружения подводной лодки.

— Готово, сэр, — доложил вахтенный радист.

— Начинайте передачу.

Радист нажал на кнопку. Радиограмму с текстом, сжатым в доли секунды, приняли фотогальванические элементы, считали её для передатчика УВЧ и переслали обратно на параболическую антенну в центр связи штаба Атлантического флота. В Норфолке другой радист принял радиограмму и тоже нажал на кнопку, пославшую этот же текст вверх на спутник и обратно на антенну «Далласа». Это был простой и надёжный способ избежать искажения радиограммы.

Радист «Далласа» принял радиограмму и сравнил её текст с только что посланным.

— Текст верен, сэр, — доложил он.

Манкузо приказал Манньону опустить все антенны, кроме антенн УВЧ и СЭН.

Центр связи Атлантического флота

Первая строчка донесения, принятого в Норфолке, указывала на страницу и строчку шифра одноразового пользования, который был занесён в память компьютера, находившегося в особо секретном отделении центра связи. Офицер набрал соответствующие цифры на терминале своего компьютера, и через мгновение машина выдала чистый расшифрованный текст. Офицер ещё раз проверил его, чтобы избежать искажений. Убедившись в правильности текста, он отнёс донесение на противоположную половину комнаты старшине, который сидел у телекса, и вручил ему листок.

Старшина набрал имя адресата и передал полученное донесение по особой наземной линии связи в оперативный центр КОМПОДАНТа, расположенный в полумиле отсюда. Наземная линия связи представляла собой заключённый в стальную оболочку световод, проложенный под мостовой. Из соображений безопасности его проверяли трижды в неделю. Ничто, даже секретные тактико-технические характеристики ядерного оружия, не охранялось так бдительно, как ежедневная связь с подводными лодками.

Оперативный центр Командования подводными силами Атлантики

В оперативном центре прозвенел звонок, извещающий о том, что по «горячей линии» на принтер прибыло донесение. Перед ним шёл упреждающий знак «Z», что означало высшую категорию срочности — «МОЛНИЯ».

20904142ДЕК

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ТЕО

ОТ: ПОДЛОДКИ США «ДАЛЛАС»

КОМУ: КОМПОДАНТУ

ИНФОРМ: ГЛАВКОМАТФЛОТУ

//NOOOOO//

ОПЕРАЦИИ ПОДВОДНЫХ СИЛ КРАСНОГО ФЛОТА

1. ДОКЛАДЫВАЕМ ОБ АНОМАЛЬНОМ ЗВУКОВОМ КОНТАКТЕ ПРИМЕРНО 0900 ГРИНВИЧУ 7 ДЕКАБРЯ УТЕРЯННОМ ПОСЛЕ РОСТА АКТИВНОСТИ ПОДВОДНЫХ ЛОДОК КРАСНОГО ФЛОТА тчк ПОЗДНЕЕ КОНТАКТ ОПРЕДЕЛЁН КАК ПОДВОДНАЯ ЛОДКА КРАСНОГО ФЛОТА ИДУЩАЯ ВБЛИЗИ ПОБЕРЕЖЬЯ ИСЛАНДИИ НАПРАВЛЕНИЕМ К ДОРОГЕ ОДИН тчк КУРС ЮГО-ЗАПАД СКОРОСТЬ ДЕСЯТЬ УЗЛОВ ГЛУБИНА НЕИЗВЕСТНА тчк

2. КОНТАКТ ПРОЯВИЛ НЕОБЫЧНЫЕ ПОВТОРЯЮ НЕОБЫЧНЫЕ АКУСТИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ тчк ПОЧЕРК НЕ ПОХОЖ НИ НА ОДНУ ПОДЛОДКУ КРАСНОГО ФЛОТА тчк

3. ПРОСИМ РАЗРЕШЕНИЯ ПОКИНУТЬ РАЙОН «ТАМОЖНИ» ЧТОБЫ ВЕСТИ СЛЕЖЕНИЕ И ВЫЯСНИТЬ СИТУАЦИЮ тчк СЧИТАЕМ ЭТА ПОДЛОДКА ПОЛЬЗУЕТСЯ НОВОЙ ДВИЖИТЕЛЬНОЙ СИСТЕМОЙ С НЕОБЫЧНЫМИ ЗВУКОВЫМИ ХАРАКТЕРИСТИКАМИ тчк ИМЕЕМ ВЫСОКУЮ ВЕРОЯТНОСТЬ ОБНАРУЖЕНИЯ И ОПОЗНАНИЯ тчк

Младший лейтенант доставил донесение в штаб вице-адмирала Винсента Галлери. КОМПОДАНТ был на службе с момента начала движения советских подводных лодок.

— Поступила «МОЛНИЯ» с «Далласа», сэр.

— Давайте. — Галлери взял жёлтый листок и дважды прочитал донесение. — Что, по-вашему, это могло бы значить?

— Не могу знать, сэр. Похоже, он услышал что-то, не спешил с оценкой и теперь хочет сделать новую попытку. Наверно, считает, что обнаружил что-то необычное.

— Ну хорошо, что же ему ответить? Давайте, мистер, не тяните. Когда-нибудь вы можете стать адмиралом и вам самому придётся принимать решения. — Маловероятно, судя по всему, подумал Галлери.

— Сэр, «Даллас» находится в идеальном положении для слежения за русскими надводными кораблями, после того как они подойдут к Исландии. Он нужен нам именно там.

— Отличный ответ, прямо по учебнику. — Галлери улыбнулся молодому офицеру, готовясь устроить ему хорошую взбучку. — С другой стороны, «Далласом» командует знающий офицер, который не стал бы беспокоить нас, не будучи уверенным в том, что обнаружил что-то необычное. Он не вдаётся в подробности, по-видимому, считая их слишком сложными для тактического донесения по категории «МОЛНИЯ», а также потому что знает, что мы верим ему и поэтому положимся на его суждение. Так что он там говорит? Новая движительная система с необычными звуковыми характеристиками. Скорее всего, какая-то чепуха, но он находится на месте и ему нужен ответ. Пусть действует.

— Слушаюсь, сэр, — вытянулся лейтенант, будучи уверенным в том, что этот старый тощий сукин сын принимает решения наугад, просто подбрасывая монету.

Ударная подлодка «Даллас»

Z090432ZДЕК

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ОТ: КОМПОДАНТА

КОМУ: ПОДЛОДКЕ США «ДАЛЛАС»

А. ПОДЛОДКА США «ДАЛЛАС» Z090414ZДЕК

Б. ИНСТРУКЦИИ КОМПОДАНТА 2000.5

ПРЕДПИСАНИЯ ПО ОПЕРАТИВНОМУ РАЙОНУ

//N04220//

1. ЗАПРОС ОТНОСИТЕЛЬНО «А» РАЗРЕШЁН

2. РАЙОНЫ «БРАВО», «ЭХО», «ГОЛЬФ» В ОТНОШЕНИИ «В» ВЫДЕЛЕНЫ ДЛЯ НЕОГРАНИЧЕННЫХ ОПЕРАЦИЙ С 090500 ПО ГРИНВИЧУ ДО 140001 ПО ГРИНВИЧУ тчк ДОКЛАДЫВАЙТЕ ПО МЕРЕ НЕОБХОДИМОСТИ тчк

АДМ ГАЛЛЕРИ

— Черт побери! — усмехнулся Манкузо. Что ни говори, приятно работать с Галлери. Стоит задать ему вопрос, и, можно поклясться Господом, сразу получишь ответ — да или нет, ещё до того как успеешь поднять антенну. Разумеется, подумал капитан, если окажется, что Джоунзи напутал и все это поиски ветра в поле, ему придётся немало потрудиться, чтобы выпутаться. Галлери имел репутацию адмирала, который не одному провинившемуся командиру подлодки снял голову, отправив его на берег.

Впрочем, Манкузо знал, что все равно рано или поздно туда попадёт. После первого курса в Аннаполисе его мечтой было командовать собственной ударной подлодкой. Теперь его мечта осуществилась, и отныне карьера покатится под гору. На военно-морском флоте твой первый корабль всегда остаётся первым, даже если ты продвинешься по служебной лестнице и в конце концов станешь командующим флотом — если, конечно, повезёт и ты наделён нужными способностями. Но все это не относится к подводникам. Отличным ли, плохим ли командиром проявит он себя на «Далласе», все равно скоро его переведут отсюда. Ему выпал один-единственный шанс. А что потом? Лучшее, на что мог рассчитывать Манкузо, — это стать командиром подводного ракетоносца. Ему довелось служить на них и раньше, и капитан не сомневался, что командовать одним из этих кораблей, даже новым «огайо», столь же увлекательное занятие, как и наблюдать за тем, как сохнет краска на стене. Задача ракетоносца заключалась в том, чтобы его никто не видел, тогда как Манкузо привлекало быть охотником. Вот что, по его мнению, было самым интересным. А после командования ракетоносцем? Он может получить «высокую должность на поверхности» — ну, дадут ему хороший танкер. Это же все равно что пересесть со знаменитой скаковой лошади Секретариат на корову Элзи. А то станет командиром соединения и будет восседать в кабинете за письменным столом, перекладывая бумаги с одного места на другое. На такой должности он станет выходить в море в лучшем случае раз в месяц, причиняя неприятности шкиперам подлодок, у которых будет одно желание — как можно скорее избавиться от него. Или его переведут в Пентагон — это уже просто веселуха! Манкузо понимал, почему у некоторых астронавтов поехала крыша после возвращения с Луны. Столько лет подготовки, прежде чем получил свою подводную лодку, а через год её отберут. Придётся передать «Даллас» кому-то другому. Но пока лодка принадлежит ему.

— Пэт, опусти мачты и скомандуй погружение на тысячу двести футов.

— Слушаюсь, сэр. Опустить мачты, — приказал Манньон. Старшина потянул за рычаги гидравлики.

— Мачты УВЧ и СЭН опущены, сэр, — доложил вахтенный электрик.

— Отлично. Боцман, погружение на тысячу двести футов.

— Погружение на тысячу двести футов, слушаюсь, сэр, — отрепетовал боцман, стоящий у горизонтальных рулей. — Плоскости рулей вниз на пятнадцать градусов.

— Плоскости на пятнадцать градусов вниз.

— Действуй, Пэт.

— Слушаюсь, шкипер. Полный вперёд!

— Есть полный вперёд. — Рулевой протянул руку к машинному телеграфу.

Манкузо наблюдал за работой команды. Все исполняли свои обязанности с точностью отлаженных механизмов. Но они не были машинами, нет. Это были люди. Его люди.

В кормовом реакторном отсеке лейтенант Батлер приказал механикам отрепетовать команду и дал необходимые распоряжения. Охладительные насосы реактора заработали быстрее. Возросший объём горячей воды, находящейся под давлением, начал поступать в теплообменник, превращая в пар воду внешнего контура. Когда охлаждающая жидкость возвращалась в реактор, её температура заметно снижалась, и потому плотность возрастала. Благодаря возросшей плотности она поглощала большее количество нейтронов в реакторе, увеличивая интенсивность ядерной реакции и производя ещё больше тепла. Дальше в стороне кормы перегретый пар в «наружном», или нерадиоактивном, цикле теплообменной системы через несколько клапанов попадал на лопасти паротурбины. Огромный бронзовый винт «Далласа» стал вращаться быстрее, погнав подлодку вперёд и вниз.

Механики выполняли свои обязанности спокойно и уверенно. По мере того как возрастала мощность, шум внутри машинного отделения увеличивался, и механики, следившие за этим, не отрывали глаз от приборов. Привычная работа шла гладко и без заминок. Никаких лишних разговоров, ничего, что могло бы отвлечь от дела. Рядом с реакторным отсеком подлодки больничная операционная показалась бы олицетворением хаоса.

В передней части лодки Манньон, наблюдавший за указателем глубины, увидел, что стрелка перевалила за шестьсот футов. Боцман, самый опытный специалист на борту лодки, подождёт, пока она достигнет глубины девятьсот футов, прежде чем приступит к выравниванию подводного корабля. Цель манёвра заключалась в том, чтобы погружение полностью прекратилось в тот момент, когда датчик глубины покажет тысячу двести футов. Капитан третьего ранга Манкузо хотел, чтобы «Даллас» оказался под термоклином, границей между слоями воды различной температуры. Вода в море делится на изотермальные слои, где температура примерно одинакова. Относительно плоская граница, проходящая там, где более тёплая вода поверхностного слоя встречается с холодной водой морских глубин, представляет собой полупроницаемый барьер, отражающий звуковые волны. Те волны, которые всё-таки проникают через него, оказываются по большей части в ловушке под слоем термоклина. Таким образом, хотя «Даллас» и двигался сейчас ниже этого слоя со скоростью свыше тридцати узлов, производя немалый шум, поверхностные гидроакустические датчики не могли обнаружить подлодку. С другой стороны, сейчас она двигалась почти вслепую, но на такой глубине вряд ли есть препятствия, на которые можно натолкнуться.

Манкузо снял микрофон внутренней корабельной радиотрансляции.

— Говорит капитан. Мы только что начали скоростной переход, который будет продолжаться сорок восемь часов. Сейчас мы направляемся к месту, где надеемся обнаружить русскую подлодку, прошедшую мимо нас двое суток назад. Судя по всему, русские пользуются новой, относительно бесшумной движительной системой, которая пока никому ещё не встречалась. Мы попытаемся обогнать их и начать преследование, после того как русская подлодка снова пройдёт мимо нас. Теперь мы знаем характер звуков, издаваемых этой лодкой, и сможем легко обнаружить её. А пока я хочу, чтобы все на борту «Далласа» как следует отдохнули. После того как мы прибудем в намеченную точку, нам предстоит длительное и трудное преследование. Мне нужно, чтобы все были в форме. Надеюсь, работа окажется интересной.

Манкузо выключил микрофон и повернулся к боцману.

— Какой у нас сегодня фильм? — спросил командир.

Боцман, следивший за стрелкой указателя глубины, увидел, что она замерла на отметке тысяча двести футов, и только после этого ответил на вопрос командира. Являясь старшим среди матросского и старшинского состава лодки, он одновременно заведовал бортовым кабельным телевидением. В телевизионную систему входили три видеомагнитофона в старшинской кают-компании, откуда шли кабели к телевизорам в кубриках и других местах размещения команды.

— Шкипер, у нас есть выбор. Можно поставить «Возвращение Джедая» или две кассеты с записями футбольных матчей: Оклахома — Небраска и Майами — Даллас. Оба состоялись, когда мы были на учениях, сэр, так что это будет походить на прямую трансляцию. — Он засмеялся. — Прямо с рекламой и всем остальным. Коки уже готовят попкорн.

— Отлично. Я хочу, чтобы все расслабились, приободрились. — Непонятно, почему мы никогда не получаем записей с играми команд военно-морских сил? — подумал Манкузо. Правда, в этом году армейские команды разнесли их в пух и прах…

— Доброе утро, шкипер. — В центр управления огнём вошёл Уолли Чеймберз, старший помощник. — Я слышал, будто что-то случилось?

— Пошли в кают-компанию, Уолли. Хочу, чтобы ты кое-что прослушал. — Манкузо достал кассету из кармана рубашки и повёл Чеймберза в сторону кормы.

Ударная подлодка «В. К. Коновалов»

В двухстах милях к северо-востоку от «Далласа», в Норвежском море, советская подводная лодка «Коновалов» мчалась на юго-запад со скоростью сорок один узел. Капитан Туполев сидел в кают-компании один и в который раз перечитывая депешу, полученную им два дня назад. Она вызывала у него смешанные чувства, от горя до ярости. — Чтобы Учитель пошёл на такое? Туполев был ошеломлён случившимся.

Но у него не оставалось выхода. Приказ, переданный капитану, был недвусмысленным, особенно если принять во внимание, как напомнил ему замполит, что сам Туполев — бывший ученик предателя Рамиуса. Туполев тоже может оказаться в тяжёлом положении, если «Красный Октябрь» с его новой движительной установкой сумеет ускользнуть от преследователей.

Значит, Марк провёл за нос всех, не только его. Он как идиот шнырял по Баренцеву морю, в то время как Рамиус направлялся совсем в другую сторону. Причём явно посмеиваясь, в этом Туполев не сомневался. Такая измена, такая дьявольская опасность для Родины. Это непостижимо — и в то же время понятно. Рамиус с жиру бесится. У него было все. И четырехкомнатная квартира, и дача, и собственные «жигули». Не то что у него, у Туполева, машины и той нет. Как он пробивался в командиры атомной подлодки, и теперь все его усилия могут пойти прахом! Если удастся сохранить за собой должность командира, можно считать, что ему повезло.

Придётся убить друга, подумал он. Друга? Да, признался Туполев, Марк был хорошим другом и отличным учителем. Почему он решился на измену?

Из-за жены, из-за Натальи Богдановны.

Да, конечно. Именно в этом дело. Случившееся вызвало шумный скандал. Сколько раз он, Туполев, бывал у них в доме, ужинал с ними, сколько раз Наталья смеялась вместе со своими любимыми, сильными, мужественными сыновьями. Он покачал головой. Такую женщину погубить! И все этот проклятый идиот-хирург. И против убийцы ничего не предпринять — сын члена Центрального комитета партии. Конечно, это возмутительно, когда в стране, где уже на протяжении трех поколений строится социализм, происходят подобные вещи. И всё-таки такому безумию нет оправданий.

Туполев склонился над картой, которую захватил с собой. Через пять суток он выйдет в свой район, даже быстрее, если выдержит двигательная установка, а Рамиус не будет особенно спешить. Не будет: он — лиса, а не бык, он постарается действовать хитростью и не станет без оглядки мчаться вперёд. Туполев знал, что остальные «альфы» придут на место раньше его, но это не имело значения. Он должен сделать все собственными руками. Он обгонит Рамиуса и станет ждать. Тот попробует проскользнуть мимо, и вот тут-то «Коновалов» преградит ему путь. И тогда «Красному Октябрю» конец.

Северная Атлантика

Британский истребитель «си-харриер» FRS-4 появился минутой раньше расчётного времени. На мгновение он завис над левым бортом «Кеннеди», пока пилот осматривал место предстоящей посадки и состояние моря. Поддерживая постоянную скорость в тридцать узлов, чтобы уравнять скорость истребителя со скоростью авианосца, он аккуратно скользнул вправо, затем мягко опустил самолёт точно в середине лётной палубы авианосца, почти перед островом. Матросы палубной команды мгновенно бросились к истребителю — у троих в руках были тяжёлые металлические башмаки, которые они вставили под колеса, четвёртый подставил металлическую лестницу к кокпиту, фонарь которого уже поднимался. Ещё четверо матросов подтащили заправочный шланг, стараясь продемонстрировать выучку и быстроту, с какой могут действовать американские военные моряки. Английский пилот был в оранжевом комбинезоне и жёлтом спасательном жилете. Он положил шлем на спинку переднего сиденья, спустился по приставной лестнице, посмотрел на истребитель, чтобы убедиться, что он в надёжных руках, и побежал к острову.[12] У открытого люка его встретил Райан.

— Вы Райан? Я — Тони Паркер. Где здесь гальюн?

Джек показал дорогу, и пилот бросился в нужном направлении, оставив Райана, который был уже в лётном костюме, с сумкой в руке и смущённой улыбкой на лице. В другой руке он держал белый пластиковый шлем и наблюдал за тем, как палубная команда заправляет «харриер», надеясь, что они знают, что делают. Паркер вернулся через три минуты.

— Капитан, — заметил он мимоходом, — это как раз то, что они никогда не устанавливают на истребителях, — чёртов гальюн. Накачают тебя чаем и кофе, посадят в кокпит и — в воздух, а там куда отольёшь.

— Понимаю, что за ощущения. Вам нужно ещё что-нибудь?

— Нет, сэр. Ваш адмирал говорил со мной по радио, когда я подлетал. Похоже, ваши парни уже заправили мою птичку. Полетели?

— Куда положить вот это? — Райан поднял сумку, полагая, что её придётся держать на коленях. Заметки для инструктажа он сунул за пазуху лётного комбинезона.

— В багажник, конечно. Пошли, сэр.

Паркер бодрым шагом направился к истребителю. Едва начинало светать. Над головой в тысяче, а то и двух тысячах футов висели плотные облака. Дождя не было, хотя казалось, что он вот-вот начнётся. Морская поверхность с все ещё восьмифутовыми волнами походила на серую равнину, испещрённую белыми гребешками. Райан чувствовал движение «Кеннеди», испытывая удивление, что такую громадину вообще можно заставить двигаться. Когда они подошли к «харриеру», Паркер взял у Райана сумку и потянул за рычаг, утопленный в нижней части корпуса истребителя. За скрытым люком открылась небольшая ёмкость размером с маленький холодильник. Пилот сунул туда сумку, захлопнул люк и проверил, надёжно ли тот закрылся. Матрос, судя по его жёлтой рубашке, — из палубной команды, о чём-то заговорил с Паркером. На корме ревели двигатели вертолёта, к центральной катапульте выруливал истребитель «томкэт». Вдобавок ко всему ветер был узлов тридцать. Прямо скажем, место не из тихих.

Паркер махнул в сторону приставной лестницы и сделал знак Райану, чтобы тот поднимался в кокпит. Джек, отношение которого к лестницам мало чем отличалось от его отвращения к полётам, поднялся в кабину и почти свалился в кресло. Он постарался устроиться поудобнее, пока матрос палубной команды пристёгивал четырехточечную систему ремней, затем надел на голову Райана шлем и показал на разъём внутренней связи. Пожалуй, американские матросы действительно разбираются в «харриерах», подумал он. Рядом с разъёмом Райан увидел переключатель и щёлкнул им.

— Вы слышите меня, Паркер?

— Да, капитан. У вас все в порядке?

— Вроде бы.

— Отлично. — Пилот повернул голову в сторону отверстий воздухозаборников. — Включаю двигатель.

Фонари кабины оставались поднятыми. Рядом с истребителем стояли три матроса с большими углекислотными огнетушителями в руках — по-видимому, на случай взрыва двигателя, подумал Райан. Ещё несколько человек смотрели на незнакомый самолёт, стоя у острова. Мощная машина взревела тысячами лошадиных сил, и плексигласовые фонари опустились.

— Вы готовы, капитан?

— Как и вы.

«Харриер» был небольшим, но, без сомнения, самым шумным истребителем. Пока Паркер регулировал ручки управления тягой и вектором, Райан чувствовал, как рёв двигателя волнами проносится сквозь его тело. Самолёт задрожал, нос его накренился, и машина неуверенно поднялась в воздух. Райан увидел, как какой-то человек у надстройки машет им и показывает куда-то. «Харриер» скользнул влево, двигаясь в сторону от острова и одновременно набирая высоту.

— Взлетели неплохо, — послышался голос Паркера. Он снова отрегулировал направление тяги, и «харриер» начал набирать горизонтальную скорость. Ускорения Райан почти не чувствовал, но заметил, что «Кеннеди» быстро исчезает позади. Через несколько секунд истребитель оказался за пределами кольца эскортных кораблей.

— Давайте уйдём от этой мерзости, — произнёс Паркер. Он потянул рычаг на себя и направил самолёт к облакам. Через считанные секунды они оказались внутри них, и поле зрения Райана мгновенно сократилось с пяти миль до пяти футов.

Джек огляделся: посмотрел на приборы, на ручки управления. Указатель горизонтальной скорости показывал сто пятьдесят узлов, и скорость увеличивалась, альтиметр — четыреста футов. Раньше этот «харриер» был, по-видимому, тренировочным самолётом, но контрольную панель переделали, и теперь на ней были установлены приборы от обтекаемого контейнера с датчиками, закреплённого, наверно, под брюхом истребителя. Изобретение от бедности, но, по словам адмирала Пойнтера, самолёт был неплохим. Райан понял, что на экран, который походил на телевизионный, поступает информация от направленного вперёд датчика инфракрасного теплового излучения. Указатель скорости показывал теперь триста узлов, а угол набора высоты составлял двадцать градусов. Странно — ему показалось, что взлетают, они куда круче.

— Скоро выйдем из этого дерьма, — заметил Паркер. — Вот!

На альтиметре было двадцать шесть тысяч футов, когда глаза залил поток ослепительного солнечного света. Это неизменно поражало Райана при полётах, и привыкнуть к этому он так и не сумел: какой бы мерзостной ни была погода на земле, а стоит подняться достаточно высоко, и тебя всегда ждёт там солнечное сияние. Потоки яркого света заливали истребитель, но цвет неба был заметно темнее, чем мягкая синева при взгляде с земли. Полет стал таким же плавным, как на авиалайнере, едва «харриер» преодолел нижние турбулентные слои атмосферы. Райан опустил козырёк шлема, чтобы защитить глаза от ослепительного света.

— Теперь лучше, сэр?

— Все в порядке, лейтенант. Оказывается, лететь на таком истребителе намного приятнее, чем я ожидал.

— Что вы имеете в виду, сэр? — с любопытством спросил Паркер.

— Думаю, это куда лучше, чем на коммерческом авиалайнере. Видишь все вокруг. Так намного спокойнее.

— Жаль, что у нас нет лишнего топлива, а то я показал бы вам настоящую аэробатику. «Харриер» способен проделывать практически любые фигуры.

— Ничего, мне и так нравится.

— А ваш адмирал, — доверительно заметил Паркер, — сказал, что вы не любите летать.

Райан вцепился руками в подлокотники кресла, когда истребитель внезапно сделал три полных оборота вокруг своей оси и тут же продолжил обычный полет. К собственному изумлению, он засмеялся.

— Это и есть британское чувство юмора? — спросил он.

— Таким был приказ вашего адмирала, — извинился Паркер. — Чтобы вы не думали, будто «харриер» — обычное такси.

Интересно, который из них это придумал, усмехнулся про себя Райан, — Пейнтер или Давенпорт? Скорее всего оба. Проносящиеся под истребителем облака походили сверху на волнующееся хлопковое поле. Никогда раньше, глядя в иллюминатор размером в квадратный фут, он не представлял себе, что это зрелище может быть таким красивым. Даже с заднего сиденья ему казалось, будто он находится снаружи.

— Разрешите задать вопрос, сэр?

— Конечно.

— Почему такая спешка?

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, сэр, наш корабль развернулся и пошёл обратно. Затем мне приказали переправить одного высокопоставленного офицера с «Кеннеди» на «Инвинсибл».

— А-а, понятно. Не могу ответить на ваш вопрос, Паркер. Мне поручили доставить кое-какие бумаги вашему боссу. Я — всего лишь почтальон, — солгал Райан.

— Вы уж извините меня, капитан, но мы с женой вскоре после Рождества ожидаем нашего первенца. Надеюсь вернуться к родам, сэр.

— Где вы живёте?

— В Чэтеме. Это район, который…

— Я знаю. Сам пока живу в Англии. Наш дом в Марлоу, вверх по Темзе. Там у нас появился второй ребёнок.

— Он там родился?

— Нет, просто в Англии мы его сработали. Моя жена утверждает, что виной всему эти непривычные кровати в отелях, всякий раз так получается. Будь я любитель поспорить, побился бы с вами об заклад, что ваш ребёнок не будет спешить с рождением. Первенцы всегда не спешат появиться на свет.

— Вы говорите, что живёте в Марлоу?

— Совершенно верно, в начале года мы построили там дом.

— Так вы Джек Райан… Джон Райан? Тот самый, который…

— Да. Только держите это при себе, лейтенант.

— Понял, сэр. Я и не знал, что вы — морской офицер.

— Вот потому-то и не говорите никому об этом.

— Конечно, сэр. Извините за глупую выходку с тремя оборотами.

— Ничего страшного. Адмиралам тоже надо немного позабавиться. Насколько я знаю, вы только что проводили учения с нашими парнями.

— Совершенно точно, капитан. Я «потопил» одну из ваших подлодок, «Тэллиби». То есть мой оператор электронных систем и я, сэр. Ночью мы засекли её у самой поверхности инфракрасным датчиком и забросали шумовыми хлопушками. Видите ли, мы не хотели, чтобы кто-то знал о нашем новом оборудовании. Стараешься добиться цели теми средствами, которые у тебя есть. Потом мне стало известно, что командир вашей лодки был вне себя от ярости. Я надеялся встретиться с ним в Норфолке, но его подлодка пришла лишь в тот день, когда мы вышли в море.

— Ну как, хорошо провели время в Норфолке?

— Да, капитан. Нам удалось поохотиться на вашем Чесапикском заливе — насколько мне известно, вы называете его Восточным берегом.

— Вот как? Мне довелось там охотиться. Успешно?

— Неплохо. Я подстрелил трех уток за полчаса. Таким было ограничение — глупо, по-моему.

— Вы просто приехали и подстрелили трех уток всего за полчаса в самом конце охотничьего сезона?

— Именно так я добываю скромный заработок, чтобы хватило на пропитание, капитан, — стрельбой, — отозвался Паркер.

— Прошлым сентябрём я охотился на куропаток с вашим адмиралом. Мне дали двустволку. Если покажешься там с ружьём вроде того, каким обычно пользуюсь я — у меня автоматический «Ремингтон», — на тебя смотрят, как на террориста. Вот мне и сунули двустволку «Пардью», будто это что-то особенное, а я едва к ней приспособился. Подстрелил пятнадцать штук. Вообще ваша охота показалась мне какой-то странной — медленной, что ли, — один парень заряжал мне ружьё, а целый взвод других парней тем временем гнал на тебя птиц. У меня создалось впечатление, что с птичьим населением мы там покончили навсегда.

— У нас больше дичи в расчёте на акр, чем у вас.

— Вот и адмирал сказал мне то же самое. Нам ещё далеко до «Инвинсибла»?

— Сорок минут.

Райан посмотрел на указатели топлива. Стрелки свидетельствовали, что баки полупусты. Будь он за рулём машины, тут же начал бы искать заправочную. Значит, «харриер» сжёг столько топлива всего за полчаса полёта. Впрочем, лицо Паркера не отражало тревоги.

Посадка на палубу авианосца «Инвинсибл» ничуть не походила на прибытие «трески» на «Кеннеди». Истребитель начало бросать, когда Паркер спускался через облака, и Райан подумал, что сейчас они находятся на переднем крае того самого шторма, который ему довелось выдержать накануне. Плексиглас фонаря заливали струи дождя, и Райан слышал барабанную дробь дождевых капель, бивших по алюминиевой обшивке корпуса, — или это был град? Наблюдая за приборами, он увидел, что Паркер выровнял машину на высоте тысячи футов — пока они все ещё находились в облаках — и начал медленно снижаться. Когда до поверхности моря оставалось сто футов, истребитель вырвался из облачности, и перед глазами предстал английский авианосец. Размером он едва достигал половины «Кеннеди». Джек заметил, как бросают его пятнадцатифутовые волны. Техника посадки у Паркера ничем не отличалась от той, которой он пользовался на «Кеннеди». «Харриер» на мгновение завис над левым бортом авианосца, затем скользнул вправо и с высоты двадцать футов плавно опустился в нарисованный на палубе круг. Касание было довольно жёстким, но Райан сумел предугадать это мгновение. Тут же поднялся фонарь кабины.

— Вы можете выйти сейчас, — сказал Паркер. — Мне придётся подрулить к лифту.

Приставная лестница уже у борта. Райан отстегнул пристежные ремни и спустился вниз. Матрос палубной команды достал из багажника его сумку, и Райан последовал за ним к острову. Там его встретил энсин — в британском военно-морском флоте офицер такого звания назывался младшим лейтенантом.

— Добро пожаловать на борт, — произнёс офицер. Юноше не больше двадцати, подумал Райан. — Позвольте помочь вам снять лётный костюм.

Младший лейтенант стоял рядом, пока Райан расстёгивал и снимал шлем, спасательный жилет и лётный комбинезон. Затем Джек извлёк из сумки свою фуражку. Переодеваясь, он несколько раз ударился о переборку. Авианосец бросало волнами, бьющими со стороны кормы. Носовой ветер и волны с кормы? Впрочем, подумал Райан, в Северной Атлантике да ещё зимой случается и не такое. Офицер взял его сумку, написанные от руки заметки всё время оставались у Джека при себе.

— Идите, «лефтенант»,[13] я последую за вами, — предложил Райан. Юноша помчался вверх, одолевая трап за трапом, и Джек, тяжело дыша, старался не отставать. Давало знать, что последнее время он забросил утренние пробежки. Корабельная качка вместе с некоторой дурнотой от перелёта вызывала головокружение, и Райан почувствовал, что наталкивается на предметы. Почему такого не случается у профессиональных лётчиков?

— Вот адмиральский мостик, сэр. — Младший лейтенант открыл перед ним дверь.

— Привет, Джек! — услышал Райан рокочущий голос вице-адмирала Джона Уайта, восьмого графа Уэстонского. Это был высокий крепкий мужчина с обветренным лицом, багровый цвет которого подчёркивал белый шарф вокруг шеи. Джек впервые встретил его в начале года, и с тех пор Кэти, жена Райана, и Антония, графиня Уэстонская, стали близкими подругами и членами узкого круга любителей музыки. Кэти Райан отлично играла на рояле, а Тони Уайт, привлекательная женщина сорока четырех лет, владела скрипкой «дель Джезу», сделанной искусными руками Гварнери. Муж её был человеком, который на своё звание пэра смотрел, как на простую случайность. Он сделал карьеру в британском военно-морском флоте исключительно благодаря личным заслугам. Джек с удовольствием пожал ему руку.

— Добрый день, адмирал.

— Ну как долетели?

— Странное впечатление. Мне ещё не приходилось летать на истребителе, не говоря уже о таком, что способен неподвижно зависать в воздухе, словно пересмешник, — улыбнулся Райан. На мостике было тепло, и он почувствовал себя лучше.

— Отлично. Давайте пройдём на корму в мою походную каюту. — Уайт отпустил младшего лейтенанта, который, прежде чем уйти, передал Райану сумку. Адмирал провёл гостя по короткому коридору, и они вошли в небольшое помещение.

Каюта оказалась на удивление скромной, особенно если принять во внимание, что англичане любят комфорт и принадлежит она пэру королевства. Два иллюминатора, задёрнутых шторками, письменный стол и пара кресел. Оживление вносила лишь цветная фотография жены адмирала. Огромная карта Северной Атлантики закрывала всю левую переборку.

— У вас усталый вид, Джек. — Уайт сделал жест в сторону мягкого кресла.

— Я действительно устал. На ногах, чёрт возьми, с шести утра вчерашнего дня. Мне трудно представить себе смену часовых поясов, но, думаю, мои часы все ещё идут по европейскому времени.

— Для вас поступила радиограмма. — Уайт вытащил из кармана листок бумаги и вручил его Райану.

«Грир Райану. „ИВА“ подтверждается, — прочитал Джек. — Базил шлёт лучшие пожелания. Конец.» — Значит, кто-то сумел проверить донесение «ИВЫ». Кто? Может быть, сэр Базил. Или Риттер. Райану не хотелось думать об этом.

— Хорошая новость, сэр. — Джек сунул листок в карман.

— Почему на вас морская форма?

— Это придумал не я, адмирал. Вы ведь знаете, на кого я работаю? Они пришли к выводу, что так буду привлекать меньше внимания.

— Ну что ж, по крайней мере сшита на вас. — Адмирал поднял телефонную трубку и распорядился, чтобы в каюту принесли что-нибудь поесть. — Как семья, Джек?

— Все хорошо, сэр, спасибо. За день до моего отъезда Кэти и Тони играли на домашнем концерте у Найджела Форда. Я не успел туда. Знаете, при таких успехах следовало бы записать их исполнение. В мире не так много скрипачей, играющих, как ваша жена.

В каюту вошёл стюард с блюдом сэндвичей. Джек окинул их взглядом. Он так и не сумел понять пристрастия англичан к огурцам на хлебе.

— Итак, что произошло?

— Адмирал, значение радиограммы, которую вы только что мне передали, заключается в том, что теперь я могу рассказать об этом не только вам, но и ещё трём офицерам. Сведения очень важные, так что офицеров следует отобрать с особой тщательностью.

— Уж наверняка важные, если поступил приказ развернуть мой маленький флот. — Уайт на какой-то миг задумался, затем поднял телефонную трубку и приказал трём офицерам прибыть к нему в каюту. — Пригласим капитана первого ранга Карстэрза, капитана первого ранга Хантера и капитана третьего ранга Баркли — это, соответственно, командир «Инвинсибла», начальник оперативного отдела соединения и начальник разведки.

— А начальник штаба?

— Улетел домой — у него скончался родственник. Добавить что-нибудь к кофе? — Уайт извлёк из ящика стола бутылку с чем-то вроде бренди.

— Спасибо, адмирал. — Райан с удовольствием принял предложение, считая, что бодрящего действия кофе будет недостаточно. Адмирал щедрой рукой налил бренди в чашку Райана, наверно, не без задней мысли развязать ему язык, подумал Джек. В конце концов, служба Уайта на британском флоте продолжалась куда дольше дружбы с ним, Райаном.

Все три вызванных офицера появились одновременно, двое из них прихватили складные металлические стулья.

— Адмирал, — начал Райан, — предлагаю пока оставить бутылку в покое. После моего рассказа нам всем понадобится пара глотков, чтобы прийти в себя.

Райан роздал папки с материалами присутствующим, ему самому никаких бумаг уже не требовалось. Говорил он пятнадцать минут.

— Господа, — закончил он, — вынужден ещё раз подчеркнуть, что информация, которую я сообщил вам строго конфиденциальна. Пока за пределами этой каюты о ней не должен знать никто.

— Очень жаль, — покачал головой Карстэрз. — Из этого вышла бы замечательная морская история.

— В чём будет заключаться наша задача? — спросил Уайт, держа в руке фотографии. Он подлил Райану бренди, посмотрел на свет, сколько осталось, и спрятал бутылку обратно в ящик стола.

— Спасибо, адмирал. Пока задача состоит в том, чтобы найти «Красный Октябрь». Как поступать дальше, мы ещё не знаем. Полагаю, обнаружить его будет непросто.

— Совершенно справедливо, капитан Райан, — согласился Хантер.

— Возможно, вас порадует, что адмирал Пейнтер попросил главнокомандующего Атлантическим флотом, чтобы он передал в ваше распоряжение несколько кораблей ВМС США — это будут, по-видимому, три фрегата типа 1052 и пара FFG «перри». У каждого из них на борту один или два вертолёта.

— Что ты скажешь, Джеффри? — спросил Уайт.

— Неплохо для начала, — согласился Хантер.

— Корабли прибудут через день-два. Адмирал Пейнтер просил меня передать, что не сомневается в способностях ваших парней.

— Подумать только, долбанный русский подводный ракетоносец… — еле слышно пробормотал Баркли.

— Вижу, вам нравится мысль прибрать его к рукам, капитан, — засмеялся Райан. По крайней мере кто-то уже перешёл на его сторону.

— А если «Октябрь» направляется в Англию? Операция станет британской? — поставил точки над «i» Баркли.

— Полагаю, да. Но, судя по карте, если бы Рамиус направлялся в Англию, он уже прибыл бы туда. Я видел копию письма президента вашему премьер-министру. В обмен на помощь при поисках «Красного Октября» Королевский флот получит такой же доступ к имеющейся информации, как и наша сторона. Мы союзники, господа. Вопрос в другом — удастся ли нам добиться успеха?

— Ваше мнение, Хантер? — спросил адмирал.

— При условии, если разведданные верны… я бы сказал, что у нас неплохие шансы, скажем, пятьдесят на пятьдесят. С одной стороны, перед нами подводный ракетоносец, который старается избежать обнаружения. С другой — огромное количество средств противолодочной обороны. К тому же русская подлодка направляется в одно из вполне определённых мест. Это может быть Норфолк, разумеется, а может — Ньюпорт, Гротон, Кингс-Бей, Порт-Эверглейдс, Чарлстон. Мне кажется, она вряд ли пойдёт в один из гражданских портов, таких как Нью-Йорк. Проблема в другом: к вашим берегам мчится столько русских «альф», что они прибудут туда раньше «Красного Октября». Возможно, они знают, о каком конкретно порте может идти речь. Через сутки это станет ясно. Вот почему я говорю, что шансы у нас равны. Русские подлодки будут находиться достаточно далеко от ваших берегов, так что американское правительство не сможет высказать разумных, юридически обоснованных возражений против их действий в Атлантике. Более того, думаю, что у Советов есть определённое преимущество. У них более чёткое представление о возможностях своей субмарины, да и задача их куда проще. Это вполне компенсирует недостатки датчиков на русских подлодках.

— Но почему Рамиус не спешит к берегам Америки? — спросил Райан. — Вот этого я не могу понять. После того как он пересёк линии СГАН у Исландии, его ракетоносец оказался в открытом океане, там большие глубины — почему бы тогда не дать полный газ и не устремиться к нашему побережью?

— На то есть по крайней мере две причины, — заметил Баркли. — Вы обладаете полным объёмом оперативных разведданных, капитан?

— Нет, мне поручают отдельные задания. Это означает, что я то и дело перескакиваю от одной проблемы к другой. Например, я хорошо знаком с их подводными ракетоносцами, но мало знаю о русских ударных подлодках. — Райан избегал упоминания о том, что служит в ЦРУ.

— Так вот, вам должно быть известно, как все засекречено у русских. У них каждый офицер знает лишь то, что необходимо по долгу службы. Рамиус, возможно, не представляет, где находятся русские ударные подлодки, по крайней мере не все. Таким образом, устремившись полным ходом вперёд, он рискует напороться на какого-нибудь бродячего «Виктора», и его потопят, прежде чем он сообразит, что произошло. К тому же не исключено, что Советам удалось убедить вашего президента, сказав, например, что подводный ракетоносец захвачен мятежниками, контрреволюционерами, сторонниками Мао, и вдруг корабли вашего флота обнаруживают подводный ракетоносец, мчащийся полным ходом через Северную Атлантику к берегам Соединённых Штатов. Как поступит тогда ваш президент?

— Это верно, — кивнул Райан. — Мы взорвём подлодку к чёртовой матери.

— Вот и ответ на ваш вопрос. Рамиус хитёр уже в силу своей профессии, и, надо думать, он будет вести себя соответственно тому, чем владеет лучше всего, — закончил Баркли. — К счастью или к несчастью для нас, он великолепно знает, как вести себя.

— Когда нам станут известны данные о работе этой бесшумной движительной системы? — поинтересовался Карстэрз.

— Мы надеемся, что через пару дней.

— Какой район выделит нам адмирал Пейнтер? — спросил Уайт.

— В соответствии с планом, представленным им в Норфолк, вам предстоит занять место на правом фланге. Он намерен разместить «Кеннеди» ближе к побережью, чтобы прикрыть Штаты от угрозы со стороны русских надводных кораблей. Ваше соединение будет находиться дальше в море. Видите ли. Пойнтер считает вероятным, что Рамиус, пройдя прямо на юг через Датский пролив в бассейн Атлантического океана, на некоторое время укроется там. Обнаружить его в этом случае будет трудно, и если Советы пошлют за ним свой флот, у Рамиуса достаточно времени и припасов, чтобы выждать, — он может скрываться дольше, чем они держать свои корабли у наших берегов как по техническим, так и по политическим причинам. Кроме того, адмирал Пейнтер хочет, чтобы ваши ударные силы находились именно там, где они могут угрожать их флангу. Этот план должен получить одобрение главнокомандующего Атлантическим флотом, и придётся уладить ещё множество деталей. Например, Пейнтер запросил для вашей поддержки несколько самолётов раннего радиолокационного обнаружения Е-3 «сентри».

— Месяц в центре Северной Атлантики, да ещё и зимой? — Карстэрз поморщился. Он служил старпомом на «Инвинсибле» во время Фолклендской войны и провёл бесчисленные недели в бушующей Южной Атлантике.

— Радуйтесь, что нам дадут эти «сентри», — улыбнулся адмирал. — Хантер, разработайте планы, как использовать все эти корабли, которые дадут нам янки, причём таким образом, чтобы покрыть максимальную площадь. Баркли, сделайте оценку всего, что может предпринять наш друг Рамиус. Исходите из того, что он все тот же хитрый и умный сукин сын, которого мы все знаем и любим.

— Слушаюсь, сэр. — Все три офицера встали и вышли из каюты.

— Джек, сколько времени вы останетесь у нас?

— Не знаю, адмирал. Пока меня не отзовут обратно на «Кеннеди», наверно. По моему мнению, эту операцию готовят слишком быстро. Никто не имеет ни малейшего представления, как могут обернуться дела.

— Ну что ж, почему бы вам пока не отдохнуть? У вас измученный вид. Поспите.

— Неплохая идея, адмирал. — Райан начал чувствовать действие бренди.

— Вон там, в шкафу, раскладушка. Я распоряжусь, чтобы её подготовили, и вы сможете пока спать здесь. Если для вас поступит что-нибудь, вас разбудят.

— Весьма любезно с вашей стороны, сэр. — Адмирал Уайт хороший парень, подумал Джек, а его жена вообще прелесть. Через десять минут он уже спал.

Подводный ракетоносец «Красный Октябрь»

Каждые два дня старпом собирал радиационные нагрудные значки-дозиметры у личного состава ракетоносца. Это было чем-то вроде полуформального осмотра команды. Убедившись, что ботинки каждого члена команды начищены, каждая койка убрана и каждый рундук обустроен в соответствии с уставом, старший помощник снимал значки, розданные двое суток назад, и вручал матросам новые. Обычно это сопровождалось суровым наставлением вести себя, как подобает новому советскому человеку. Бородин превратил эту процедуру в целую науку. Сегодня, как всегда, обход корабля от первого отсека до последнего занял у него два часа. Когда обход закончился, сумка, висящая на левом бедре старпома, оказалась наполненной значками, а сумка на правом, где перед началом обхода лежали новые значки-дозиметры, опустела. Он доставил значки корабельному врачу.

— Принёс вам подарок, товарищ Петров. — Бородин положил кожаную сумку на стол врача.

— Отлично. — Врач улыбнулся старпому. — С таким количеством здоровых молодых людей мне остаётся только читать свои медицинские журналы.

Бородин ушёл, оставив врача заниматься своими делами. Петров начал с того, что расположил значки по порядку. На каждом из них был трехзначный номер. Первая цифра означала серию дозиметров, так что при обнаружении утечки радиации сразу можно было установить время, когда это произошло. Вторая цифра говорила о рабочем месте матроса, третья — о кубрике, где он отдыхает. С такой системой работать было намного проще, чем с прежней, когда использовались номера каждого члена команды.

Процесс проявления значков был проще любого рецепта в поваренной книге. Петров довёл его до полного автоматизма. Он выключил обычное освещение в медпункте и вместо него включил красный свет. Затем запер дверь, достал рамку с зажимами, вскрыл пластмассовые значки, извлёк из каждого полоску плёнки и закрепил все их в пружинных зажимах на рамке. Затем Петров перенёс рамку с сотней полосок плёнки в примыкающую к кабинету лабораторию и повесил на ручку единственного здесь металлического шкафа, а потом наполнил химикалиями три больших квадратных ванночки. Петров был квалифицированным врачом, но успел изрядно подзабыть неорганическую химию, которую изучал в институте, и потому не помнил точно состава реактивов для обработки. Но и надобности в том не было. Ванночку номер один он наполнил раствором из бутыли номер один, ванночку номер два — из бутыли номер два, а ванночка номер три наполнялась просто водой. Врач не спешил. До обеда оставалось почти два часа, а его обязанности корабельного доктора были однообразными и скучными. Последние два дня он просматривал статьи о тропических болезнях — посещение Кубы он предвкушал ничуть не меньше остальных членов команды. Глядишь, повезёт, и кто-нибудь из матросов подхватит редкое заболевание. Тогда он сможет заняться чем-то интересным.

Петров поставил лабораторный таймер на семьдесят пять секунд, погрузил рамку в первую ванночку и нажал кнопку таймера. В тусклом красном свете он следил за таймером, размышляя о том, продолжают ли кубинцы гнать ром из сахарного тростника. Несколько лет назад ему довелось побывать на Кубе, и он отдал должное этому напитку. Как всякий истинный русский, он любил родную водку, но при случае не отказывался от экзотики.

Таймер прозвонил, и врач извлёк рамку из ванночки, тщательно стряхнув лишнюю жидкость. Нельзя допустить, чтобы проявитель — что-то вроде нитрата серебра? — попал на лабораторный халат. Петров погрузил рамку во вторую ванночку и снова установил таймер на предписанное инструкцией время. Жаль, что приказы были такими секретными и он узнал о них слишком поздно, продолжал грезить Петров, а то можно было бы захватить с собой одежду полегче. Теперь придётся париться на кубинской жаре, как поросёнку. Разумеется, тамошние дикари никогда не моются. Впрочем, за пятнадцать лет они могли чему-то и научиться, а? Посмотрим.

Снова зазвонил таймер, Петров достал рамку из второй ванночки, встряхнул её и опустил в третью, наполненную водой. Слава Богу, закончено ещё одно нудное дело. Ну почему бы кому-то из матросов не свалиться с трапа и не сломать себе что-нибудь? Ему так хочется проверить новый рентгеновский аппарат, изготовленный в ГДР, на настоящем пациенте. Откровенно говоря, он не слишком доверял немцам, будь они марксистами или нет, однако их медицинское оборудование, в том числе и рентгеновский аппарат, установленный на лодке, и автоклав, и почти все лекарства были на уровне. Снова прозвенел звонок. Петров достал рамку из ванночки и приложил вместе с плёнками к экрану заранее включённого рентгеновского аппарата.

— Ничего себе! — пробормотал врач. Надо подумать. Полоска первого дозиметра казалась потемневшей. Петров посмотрел на номер значка — 3–4–8: третья серия, кадр пятьдесят четыре (медпункт, камбуз), корма (каюты офицеров).

Хотя полоски были всего двухсантиметровой длины, чувствительность их варьировалась. Деление плёнки на десять вертикальных колонок позволяло определить уровень облучения. Петров увидел, что его собственная полоска потемнела вплоть до четвёртого деления. Плёнки матросов, работающих в машинном отделении, стали тёмными до пятого деления, тогда как торпедистов, проводивших всё время в носовой части лодки, только в первом.

— Проклятье… — пробормотал врач. Уровни чувствительности он знал наизусть. Но на всякий случай взял инструкцию, чтобы проверить себя. К счастью, деления были логарифмическими. Сам он получил двенадцать единиц, радиационное облучение у механиков составляло от пятнадцати до двадцати пяти. Итак, от двенадцати до двадцати пяти единиц за двое суток — это не представляет особой опасности. Вообще-то угрозы для жизни нет, но всё-таки… Петров вернулся в медпункт, оставив плёнки в лаборатории. Он поднял трубку телефона.

— Товарищ командир? Говорит Петров. Не могли бы вы зайти в медпункт?

— Иду, товарищ доктор.

Рамиус не спешил. Он знал, о чём хочет поговорить с ним врач. За день до выхода в море, пока Петров на берегу пополнял лекарствами аптечку, Бородин подверг дозиметры рентгеновскому облучению.

— В чём дело, товарищ Петров? — спросил Рамиус, войдя в медпункт и закрыв за собой дверь.

— Товарищ командир, на борту корабля происходит утечка радиации.

— Чепуха. Наши приборы сразу обнаружили бы это.

Врач принёс из лаборатории проявленные плёнки и показал их Рамиусу.

— Убедитесь сами.

Рамиус поднял плёнки к свету и просмотрел их все, с первой до последней. Лицо его нахмурилось.

— Кто знает об этом?

— Только мы с вами, товарищ командир.

— Никому ни слова, ни одна живая душа не должна об этом знать. — Рамиус задумался. — А не может случиться так, что с плёнками что-то не в порядке, что вы допустили ошибку во время проявления?

Петров выразительно покачал головой.

— Нет, товарищ командир. Только вы, капитан Бородин и я имеем право доступа к ним. Как вам известно, я произвёл проверку качества дозиметров за три дня до выхода в море — проявил выбранные произвольно образцы из каждой партии. — Петров никогда не признался бы, что он, как поступают обычно все, просто взял из коробки сверху несколько образцов, так что такой процесс отбора произвольным не назовёшь.

— Я вижу, что максимальная доза радиации от десяти до двадцати рад. — Рамиус намеренно слегка занизил цифры. — Кому принадлежат эти дозиметры?

— Булганину и Сурпе. У торпедистов в носовой части лодки уровень радиации не превышает трех рад.

— Хорошо. Таким образом, нам удалось обнаружить незначительную — незначительную, Петров, — утечку радиации в машинном отделении. В худшем случае это какая-то утечка радиоактивных газов. Такое случалось и раньше, и никто не умер. Место утечки будет найдено и загерметизировано. Мы с вами сохраним это в тайне. Нет смысла будоражить людей из-за подобной ерунды.

Петров кивнул, хотя ему было известно, что в 1970 году из-за утечки радиации на подлодке «Ворошилов» погибли несколько человек, а при аналогичной аварии на атомном ледоколе «Ленин» погибших было гораздо больше. Это случилось много лет назад, и врач не сомневался, что Рамиус справится с возникшей проблемой. Почему бы нет?

Пентагон

Кольцо «Е» было наружным и самым протяжённым в здании Пентагона, а поскольку из его окон открывался более привлекательный вид, чем зрелище мрачных дворов, куда никогда не заглядывает солнце, здесь размещались кабинеты самых высокопоставленных служащих Министерства обороны. Один из таких кабинетов принадлежал начальнику оперативного управления Объединённого комитета начальников штабов — J-3. В настоящий момент кабинет пустовал. Его хозяин находился в полуподвальном помещении, которое обитатели Пентагона называли «танком». Его металлические стены были усеяны электронными излучателями шумов, исключавшими всякое электронное подслушивание.

Он находился там уже двадцать четыре часа, чего нельзя было сказать по его внешнему виду. Зелёные брюки начальника оперативного управления выглядели отменно отглаженными, рубашка цвета хаки сохраняла складки, воротник безукоризненную форму, а галстук аккуратно удерживала на месте золотая булавка с эмблемой корпуса морской пехоты. Генерал-лейтенант Эдвин Харрис не был дипломатом, но сейчас он выступал в роли миротворца. Странное занятие для морского пехотинца.

— Черт побери! — послышался голос адмирала Блэкборна, главнокомандующего Атлантическим флотом. Рядом с ним сидел начальник его оперативного управления контр-адмирал Пит Станфорд. — Да разве можно так вести операцию?

В помещении присутствовали также все члены Объединённого комитета начальников штабов, и все были согласны с Блэкборном.

— Послушай, Блэки, я ведь говорил, кто отдал такой приказ. — Голос генерала Хилтона, председателя Объединённого комитета начальников штабов, звучал устало.

— Я все понимаю, генерал, но это операция, проводимая главным образом подлодками, верно? Мне нужно подключить к ней Винса Галлери, а тебе с твоей стороны было бы неплохо задействовать Сэма Доджа. Мы с Дэном — лётчики-истребители, а Пит — специалист по противолодочной обороне, нам нужен настоящий подводник.

— Господа, — негромко произнёс Харрис, — сейчас от нас требуется лишь одно: представить президенту план борьбы с советской угрозой. Давайте отложим пока проблему сбежавшего русского ракетоносца, а?

— Согласен, — кивнул Станфорд. — У нас и без него дел выше головы.

Все внимание восьми генералов и адмиралов сосредоточилось на столе с картами. Пятьдесят восемь советских подлодок и двадцать восемь надводных военных кораблей, а также множество танкеров и вспомогательных судов несомненно направлялись к берегам Северной Америки. Американский военно-морской флот мог выставить против этой опасности всего один авианосец. Второй — британский «Инвинсибл» — намного уступал «Кеннеди» по своей ударной мощи. Таким образом, угроза была несомненной. В общей сложности советские корабли имели на борту более трехсот крылатых ракет класса «корабль-корабль». И хотя считалось, что ракеты такого класса предназначены главным образом для борьбы с вражескими кораблями, по меньшей мере треть из них несли ядерные боеголовки, а такого количества было вполне достаточно, чтобы полностью опустошить Восточное побережье Соединённых Штатов. Находись советские корабли где-то у Нью-Джерси, в сферу поражения ракет попадали американские города от Бостона до Норфолка.

— Джош Пейнтер предлагает держать «Кеннеди» у побережья, — заметил адмирал Блэкборн. — Он хочет вести противолодочные операции с авианосца, перебросив эскадрильи своих лёгких ударных самолётов на береговые аэродромы и заменив их S-3. Тогда он разместит «Инвинсибл» на своём правом фланге, обращённом в сторону моря.

— Мне это не нравится, — произнёс генерал Харрис. Такой план был не по душе и Питу Станфорду, и они заранее договорились, что оперативное управление J-3 выдвинет свой план, отличный от замысла Пейнтера. — Господа, если в нашем распоряжении окажется только одна авианосная палуба, нам нужно полностью использовать все преимущества авианосца, а не превращать его в огромную платформу для противолодочной обороны.

— Что ты предлагаешь, Эдди? — спросил Хилтон.

— Давайте переместим «Кеннеди» вот сюда. — Он передвинул значок, обозначающий авианосец, к западу от Азорских островов. — У Джоша останутся его ударные эскадрильи. «Инвинсибл» окажется ближе к берегу и займётся противолодочной обороной. Ведь англичане для этого его и готовили, верно? Говорят, что в противолодочной обороне им нет равных. «Кеннеди» — мощный наступательный авианосец, его задача заключается в том, чтобы создать угрозу русским. Если мы разместим наши силы таким образом, «Кеннеди» и составит подобную угрозу. Занимая положение вот здесь, он сможет угрожать русским надводным кораблям за пределами дальности действия их крылатых ракет «корабль-корабль»…

— А что ещё лучше, — вмешался Станфорд, указывая на силуэты кораблей на карте, — составит угрозу их силам поддержки. Если русские потеряют свои танкеры, у них не хватит топлива для возвращения домой. Чтобы ликвидировать угрозу со стороны нашего авианосца, им придётся произвести передислокацию своих сил. Для начала они будут вынуждены перевести авианосец «Киев» дальше от берега и таким образом в какой-то мере обеспечить вспомогательным судам прикрытие от «Кеннеди». Мы сможем использовать освободившиеся S-3 с береговых аэродромов, и они по-прежнему будут патрулировать те же самые районы. — Он провёл линию в пятистах милях от берега.

— При этом, однако, «Инвинсибл» окажется оголённым, — заметил адмирал Фостер, командующий морскими операциями.

— Джош просил несколько S-3 для прикрытия англичан. — Блэкборн посмотрел на начальника штаба ВВС генерала Клэра Барнза.

— Раз просит — дадим, — сказал Барнз. — Начиная с раннего утра завтрашнего дня над «Инвинсиблом» будет барражировать самолёт раннего радиолокационного обнаружения «сентри», а если вы переместите его ближе к побережью, будем поддерживать это круглые сутки. Если хотите, могу подбросить для усиления авиакрыло «иглов».

— Что ты хочешь взамен, Макс? — спросил Фостер. Только Барнза никто не осмеливался называть по имени.

— Я вот вижу, что здесь находится авиакрыло с «Саратоги», которое бездельничает. О'кей, к субботе я размещу пятьсот тактических истребителей на базах от Дувра до Лоринга. Однако мои ребята не шибко разбираются в борьбе с кораблями. Им придётся научиться этому, и как можно быстрее. Я хочу, чтобы вы послали своих парней, которые работали бы вместе с моими, и мне нужны ваши «томкэты». Мне нравится сочетание действий истребителей с ракетами. Пусть одна эскадрилья действует с Исландии, а другая — из Новой Англии. Таким образом мы сможем следить за русскими «медведями», которые направятся в нашу сторону. Пожалуй, я готов ещё пойти вам навстречу — если хотите, мы пошлём несколько заправщиков в Ладжес, чтобы снабжать птички «Кеннеди» горючим и помочь им дольше оставаться в воздухе.

— Твоё мнение, Блэки? — спросил Фостер.

— Согласен, — кивнул Блэкборн. — Меня беспокоит лишь то, что у «Инвинсибла» противолодочная мощь не так велика.

— Давайте усилим её, — предложил Станфорд. — Как вы отнесётесь к тому, адмирал, если мы выведем «Тараву» из базы в Литтл-Крик и объединим её с группой «Нью-Джерси»? Тогда у них будет дюжина противолодочных вертолётов и семь или восемь «харриеров».

— Отличная мысль, — тут же отозвался Харрис. — В этом случае два миниавианосца с внушительной ударной силой встанут прямо на пути русских соединений. Тогда «Кеннеди» займёт позицию тигра в засаде к востоку от них, а к западу разместятся несколько сотен тактических истребителей. И в этом случае русские попадут в ловушку, из которой выход только в одну сторону — назад. Тогда у нас появится больше возможностей бороться с подводной угрозой, чем при любой другой ситуации.

— А сможет «Кеннеди» в одиночку справиться с задачей? — спросил Хилтон.

— Без сомнения, — ответил Блэкборн. — Мы в состоянии ликвидировать любую из этих групп, а то и две из четырех в течение одного часа. А уж те, что ближе к побережью, — твоя забота, Макс.

— Сколько времени вы вдвоём репетировали эту сцену? — спросил генерал Максуэлл, командующий корпусом морской пехоты, у начальника оперативного управления.

Все засмеялись.

Подводный ракетоносец «Красный Октябрь»

Прежде чем приступить к поискам источника радиации, старший механик Мелехин убрал из реакторного отсека всех матросов. Здесь остались только Рамиус и Петров, вахтенные механики и один из молодых лейтенантов, Свиядов. У всех трех офицеров в руках были счётчики Гейгера.

Реакторный отсек был огромным, так как должен был соответствовать колоссальным размерам бочкообразного стального реактора. Хотя реактор был заглушён, на ощупь он был ещё тёплым. Автоматические датчики радиации находились во всех углах помещения, место размещения каждого из них было обозначено красным кругом. Датчики были установлены также на носовой и кормовой переборках. Из всех отсеков подлодки это помещение было самым чистым — его стальные палуба и переборки были белоснежными, чтобы при выходе из строя даже всех датчиков радиации малейшая утечка охлаждающей жидкости из реактора, была бы тут же видна.

Свиядов взобрался по алюминиевой лестнице, укреплённой на кожухе реактора, чтобы провести датчиком по каждому сварному шву и стыку. Громкость сигнала счётчика Гейгера была установлена на максимум, так что все, кто находились в отсеке, могли его услышать. Кроме того, Свиядов вставил в ухо крохотный наушник с ещё большей чувствительностью. Лейтенанту был всего двадцать один год, и он изрядно нервничал. Только дурак чувствует себя в безопасности, занимаясь проверкой реактора. В советских ВМС бытовала шутка: «Как отличить моряка с Северного флота?» — «Он светится в темноте». Только на берегу такая шутка могла казаться смешной. Свиядов знал, что ему поручили искать место утечки, потому что он самый молодой, наименее опытный и в крайнем случае без него можно обойтись. Пытаясь дотянуться до всех стыков и швов на трубопроводах реактора, он с трудом сдерживал дрожь в коленках.

Счётчик Гейгера не молчал, и при каждом щелчке, вызванном пролётом случайной частички через трубку с ионизированным газом, что-то судорожно сжималось у лейтенанта в желудке. Свиядов постоянно поглядывал на показания счётчика. До сих пор уровень радиации оставался в допустимых пределах, излучение почти не регистрировалось. Кожух реактора был четырехслойным, а каждый слой из особопрочной нержавеющей стали имел в толщину несколько сантиметров. Пространства между этими стальными слоями были заполнены поочерёдно смесью бария с водой, свинцом и, наконец, полиэтиленом. Все это предназначалось для того, чтобы не допустить утечки нейтронов и гамма-частиц. Сочетание стали, бария, свинца и пластика успешно удерживало опасные элементы атомного распада, позволяя выделяться лишь небольшому количеству тепла. Цифры на счётчике Гейгера — к великому облегчению лейтенанта Свиядова — были заметно ниже, чем на солнечном пляже в Сочи. Выше всего показания оказались рядом с лампочкой накаливания, так что молодой офицер удовлетворённо улыбнулся.

— Все показания в норме, — доложил он.

— Повторите проверку ещё раз, — приказал Мелехин, — с самого начала.

Через двадцать минут Свиядов, весь взмокший от жары под потолком отсека, доложил об аналогичных результатах повторного осмотра, затем неуклюже спустился вниз, с трудом передвигая затёкшие руки и ноги.

— Можете курить, — разрешил Рамиус. — Вы хорошо поработали, товарищ лейтенант.

— Спасибо, товарищ командир. Там чертовски жарко от ламп и труб, охлаждающих реактор. — Лейтенант передал Мелехину счётчик Гейгера. На нижней шкале, регистрирующей суммарную дозу, цифра была заметно ниже допустимой.

— Не исключено, что к нам попали заражённые дозиметры, — недовольно проворчал старший механик. — И это не в первый раз. Какой-нибудь шутник на заводе или на складе — занятие для наших друзей из ГРУ. Вредители! За такую шутку можно схлопотать и пулю в затылок.

— Пожалуй, — усмехнулся Рамиус. — Помните случай на «Ленине»? — Командир имел в виду атомный ледокол, который два года простоял у причала — его не выпускали в море из-за повышенной радиации в реакторном отсеке. — А там все дело было в том, что какой-то чокнутый механик посоветовал коку прожарить заскорузлые от нагара сковородки на пару из реактора. Так вот, этот идиот спустился к парогенератору, открыл контрольный клапан и сунул под пар свои сковородки!

— Как же, конечно помню! — Мелехин закатил в ужасе глаза. — Я служил тогда в инженерном управлении штаба флота. Командир ледокола попросил, чтобы ему прислали кока-казаха…

— Да, командиру нравился плов с кониной, — заметил Рамиус.

— … вот и прислали кока, который не имел ни малейшего представления о корабле. И сам погиб, и ещё троих матросов загубил, и весь долбаный реакторный отсек заразил на двенадцать месяцев! Командир ледокола только в прошлом году вышел из лагеря строгого режима.

— Зато сковородки свои кок наверняка вычистил, — усмехнулся Рамиус.

— Это уж точно, Марк Александрович, — лет через пятьдесят ими даже можно будет пользоваться! — хрипло захохотал Мелехин.

Не та шутка при молодом офицере, подумал Петров. Нет ничего смешного, абсолютно ничего, в повышенной радиации. Впрочем, Мелехин славился своим черным юмором, и врач пришёл к выводу, что после двадцати лет работы с реакторами старший механик и командир научились равнодушно относиться к потенциальной опасности. К тому же в рассказе было и разумное предостережение: никогда не пускайте в реакторный отсек тех, кто не имеют к нему отношения.

— Очень хорошо, — произнёс Мелехин, — а теперь проверим трубы в генераторном отсеке. Пошли, Свиядов, нам все ещё нужны ваши молодые ноги.

В следующем отсеке, расположенном ближе к корме, размещались теплообменник и парогенератор, турбогенераторы переменного тока и вспомогательное оборудование. Главные турбины находились в соседнем отсеке, который сейчас бездействовал, потому что гусеница работала на электроприводе. В любом случае пар, приводивший их во вращение, был чистым, поскольку радиоактивность допускалась лишь во внутреннем контуре. Хладагент, несущий в себе непродолжительную, но опасную радиоактивность, никогда не превращался в пар. Пар образовывался во внешнем цикле из незараженной воды. Две системы водоснабжения встречались, но никогда не смешивались внутри теплообменника, который являлся наиболее вероятным местом утечки хладагента из-за многочисленных стыков и клапанов.

Для проверки этой более сложной системы с множеством труб потребовалось пятьдесят минут. Эти трубы не были так хорошо изолированы, как в предыдущем отсеке. Свиядов дважды едва не обжёгся, и, когда закончил первую проверку, его лицо было мокрым от пота.

— Показания и здесь в норме, — доложил он.

— Отлично, — кивнул Мелехин. — Спуститесь вниз, отдохните и затем повторите проверку.

Свиядов едва удержался от того, чтобы поблагодарить своего начальника за проявленную заботу, но это было бы ошибкой. Для молодого преданного офицера и комсомольца никакой труд не в тягость. Он осторожно спустился на палубу, и Мелехин дал ему ещё одну сигарету. Старший механик поседел на службе и требовал от своих людей максимальной бдительности, хотя и заботился об их благополучии.

— Спасибо, товарищ стармех, — поблагодарил его Свиядов. Петров подставил складной стул.

— Садитесь, товарищ лейтенант, отдохните немного.

Лейтенант Свиядов опустился на подставленный стул и вытянул ноги, чтобы восстановить кровообращение. Офицеры в училище подводного плавания имени Ленинского комсомола говорили, что ему повезло с этим назначением. Рамиус и Мелехин были лучшими офицерами на флоте, способными, как никто другой, и научить молодых лейтенантов профессиональным навыкам, и позаботиться о них.

— Эти трубы действительно нуждаются в более качественной изоляции, — заметил Рамиус.

Мелехин отрицательно покачал головой.

— Тогда их проверка станет слишком сложной, — возразил он и передал командиру счётчик Гейгера.

— Никакой опасности, — заметил Рамиус, считав суммарные данные с нижней шкалы счётчика. — Можно больше облучиться, поработав на огороде.

— Совершенно верно, — согласился Мелехин. — Шахтёры и то получают большую дозу от радона, скапливающегося в шахтах. А у нас дело, скорее всего, в дефектных дозиметрах, у меня нет другого объяснения. Разве нельзя проверить всю партию?

— Можно, конечно, — ответил Петров, — но в этом случае из-за продолжительности нашего плавания придётся несколько дней не пользоваться значками-дозиметрами. Боюсь, это противоречит существующим правилам.

— Вы совершенно правы, товарищ доктор, — согласился Рамиус. — С другой стороны, нагрудные значки всего лишь подстраховывают вот эти более надёжные приборы. — Он показал на датчики в отсеке.

— Вы действительно хотите ещё раз проверить надёжность труб? — спросил Мелехин.

— Думаю, это необходимо, — ответил Рамиус. Свиядов выругался про себя, уставясь в палубу.

— Когда речь идёт о безопасности личного состава, лишних мер предосторожности не бывает, — назидательно произнёс Петров. — Ничего не поделаешь, товарищ лейтенант.

До начала проверки корабельный врач испытывал глубокое чувство беспокойства, а теперь его страхи исчезли.

Час спустя вторая проверка генераторного отсека была завершена. Петров отвёл Свиядова в медпункт, где дал ему соляные таблетки и напоил чаем, чтобы ликвидировать последствия обезвоживания организма. Старшие офицеры разошлись, и Мелехин приказал снова включить реактор.

Матросы вернулись в машинное отделение и заняли свои места, с беспокойством поглядывая друг на друга. Случайно ли офицеры только что провели проверку «горячих» отсеков на радиацию? Матрос, исполнявший обязанности санитара, казался бледнее обычного и не отвечал на вопросы. Многие механики тревожно ощупывали свои нагрудные значки-дозиметры и поглядывали на часы, с нетерпением ожидая конца вахты.

День восьмой Пятница, 10 декабря

Авианосец Королевского флота «Инвинсибл»

Райан проснулся в темноте. Шторки на двух маленьких иллюминаторах были задёрнуты. Он несколько раз тряхнул головой, стараясь отогнать сон, и огляделся по сторонам, оценивая, что происходит вокруг. «Инвинсибл» раскачивался на волнах — хотя и меньше прежнего. Райан встал, подошёл к иллюминатору, отодвинул шторку и увидел за кормой багряный свет заката под низко клубящимися облаками. Он посмотрел на часы и после несложных подсчётов заключил, что по местному времени сейчас шесть часов вечера. Следовательно, ему удалось проспать почти шесть часов. Райан чувствовал лёгкую головную боль, явно от бренди — лишний аргумент против теории, что после хорошего спиртного голова болеть не будет. Мышцы тоже одеревенели, и он сделал несколько приседаний, чтобы размяться.

Рядом с каютой находился небольшой туалет — гальюн, поправил себя Райан. Он несколько раз плеснул в лицо холодной водой и прополоскал рот, стараясь не смотреть в зеркало. Впрочем, сделать это придётся, решил он. Самозванец он или нет, а форма морского офицера обязывает. Понадобилась минута, чтобы пригладить волосы и привести в порядок мундир. В ЦРУ неплохо сумели его подогнать, особенно если принять во внимание недостаток времени. Закончив, он вышел в коридор и направился к адмиральскому мостику.

— Чувствуете себя лучше, Джек? — Адмирал Уайт сделал жест в сторону подноса с чашками. В них был всего лишь чай, но для начала годилось и это.

— Благодарю вас, адмирал. Я вполне пришёл в себя. Полагаю, что успел к ужину.

— К завтраку, — улыбнулся Уайт.

— Что… извините, адмирал? — Райан недоуменно покачал головой. Он всё ещё не пришёл в себя.

— Это восход, капитан, а не закат. Приказы изменились, и мы снова направляемся на запад. «Кеннеди» полным ходом идёт на восток, а наше соединение займёт позицию у побережья.

— Кто отдал такой приказ?

— ГЛАВКОМАТФЛОТ. Насколько я понял, это совсем не понравилось Джошуа. Пока вам приказали оставаться с нами, и при таких обстоятельствах мне показалось разумным не будить вас. Вам нужно было выспаться.

Значит, я проспал восемнадцать часов, подумал Райан. Не мудрено, что так затекли мышцы.

— Зато теперь выглядите вы куда лучше. — Уайт встал со своего кожаного вращающегося кресла, взял Райана под руку и повёл в сторону кормы. — Пора завтракать. Я ждал вас. Капитан Хантер посвятит вас в изменившиеся планы. Мне сообщили, что через несколько дней погода улучшится. Эскортные корабли меняются местами. Теперь мы будем действовать с вашей группой «Нью-Джерси». Через двенадцать часов начинаем противолодочные операции. Хорошо, что сумели выспаться, дружище. Поверьте, это вам весьма пригодится.

— Где можно побриться, сэр? — Райан провёл ладонью по лицу.

— У нас по-прежнему разрешено носить бороды. Давайте подождём до конца завтрака.

Хотя адмиральские апартаменты на авианосце флота Её величества «Инвинсибл» и уступали по роскоши каюте адмирала Пойнтера на «Кеннеди», но лишь немногим. У адмирала Уайта была собственная столовая. Стюард в белой ливрее умело обслужил их, приготовив третий прибор для капитана первого ранга Хантера, который появился через несколько минут. Когда между офицерами начался разговор, стюард неслышно удалился.

— Итак, через два часа у нас состоится рандеву с парой ваших фрегатов типа «нокс». Мы уже видим их на экране радиолокаторов. Ещё два фрегата 1052-х, а также танкер и два «перри» присоединятся к нам в течение следующих тридцати шести часов. Они шли домой из Средиземного моря. Вместе с нашими собственными эскортными кораблями это составит девять боевых единиц. Мне кажется, достаточно внушительная эскадра. Мы займём позицию в пятистах милях от побережья, причём соединение «Тарава» — «Нью-Джерси» будет находиться в двухстах милях к западу от нас.

— «Тарава»? — недоуменно спросил Райан. — Зачем нам полк морской пехоты?

— Между прочим, не такая уж плохая мысль, — закончил краткое объяснение Хантер. — Мне представляется забавным, что теперь, когда «Кеннеди» устремился к Азорам, на нас возложена задача охранять американское побережье. — Он усмехнулся. — Пожалуй, впервые Королевский военно-морской флот занимается этим — во всяком случае с тех времён, когда побережье принадлежало нам.

— А что русские?

— Первые «альфы» достигнут ваших берегов сегодня вечером, четыре из них опережают остальные. Советский надводный флот вчера вечером прошёл Исландию. Он разделён на три эскадры. Первая концентрируется вокруг авианосца «Киев», в неё входят два крейсера и четыре эсминца; вторая, по-видимому флагманская, состоит из «Кирова» с тремя крейсерами и шестью эсминцами; в состав третьей эскадры входит «Москва», сопровождаемая ещё тремя крейсерами и семью эсминцами. У меня создалось впечатление, что Советы собираются использовать соединения «Киева» и «Москвы» ближе к побережью, а боевая группа «Кирова» будет прикрывать их со стороны моря. Однако передислокация «Кеннеди» может заставить русских изменить свои планы. Независимо от всего этого у советского флота большое количество ракет класса «корабль-корабль», и мы чувствуем себя потенциально в немалой опасности. Чтобы помочь нам, ваше командование ВВС выделило один Е-3 «сентри», который прибудет сюда через час для совместных учений с нашими «харриерами», а когда наше соединение перейдёт дальше на запад, мы получим поддержку со стороны самолётов, базирующихся на береговых аэродромах. В целом нашему положению трудно позавидовать, но и у Ивана положение не лучше. Что касается обнаружения «Красного Октября», — Хантер пожал плечами, — организация поиска будет зависеть от того, как русские разместят свои силы. Сейчас мы занимаемся главным образом слежением. Передовая «альфа» находится в восьмидесяти милях к северо-западу от нас и мчится со скоростью больше сорока узлов. За ней следует наш вертолёт — в этом и заключается слежение, — закончил начальник оперативного управления британского соединения. — Вы не хотите пройти с нами вниз?

— Как ваше мнение, адмирал? — Райану хотелось побывать в центре боевой информации «Инвинсибла».

— Да, конечно.

Через тридцать минут Райан оказался в тёмном тихом помещении, стены которого покрывали многочисленные электронные приборы и экраны с проецируемыми на них картами. Атлантический океан кишел русскими подводными лодками.

Белый дом

Советский посол вошёл в Овальный кабинет минутой раньше назначенного срока, в 10.59. Это был невысокий полный мужчина с широким славянским лицом и непроницаемым взглядом, которым мог бы гордиться профессиональный картёжник. Он был кадровым дипломатом, занимал видные посты, работал во многих Западных странах, словом, уже тридцать лет был в номенклатуре Иностранного отдела ЦК КПСС.

— Доброе утро, господин президент, доктор Пелт, — вежливо приветствовал Алексей Арбатов американцев, находившихся в кабинете. Он сразу обратил внимание на то, что президент остался сидеть за письменным столом. Раньше он всегда вставал навстречу, обменивался с ним рукопожатием и затем садился рядом.

— Если желаете, налейте себе кофе, — произнёс доктор Пелт. Арбатов был хорошо знаком с помощником президента по национальной безопасности. До службы в Белом доме Джеффри Пелт являлся видным политологом и сотрудником Центра стратегических и международных исследований Джорджтаунского университета — враг, но хорошо воспитанный, культурный враг. Арбатов любил хорошие манеры и культурное поведение. Сегодня Пелт стоял рядом со своим боссом, не желая слишком близко подходить к «русскому медведю». Арбатов решил воздержаться от кофе.

— Господин посол, — начал Пелт, — мы обратили внимание на заметный рост числа советских кораблей в Северной Атлантике, что немало нас тревожит.

— Вот как? — Брови Арбатова удивлённо поползли на лоб, что, впрочем, никого не обмануло. Он отлично понимал это. — Я не знал этого. Как вам известно, я никогда не служил на флоте.

— Может быть, не станем морочить друг другу голову, а? — заметил президент. Подобная резкость ничуть не удивила Арбатова. Наоборот, она напомнила послу поведение советских руководителей, и рядом с американским президентом, как и в России, стояли профессионалы вроде доктора Пелта, готовые сгладить острые углы. — Почти сотня советских боевых кораблей действует сейчас в Северной Атлантике или направляется к нашим берегам. Несколько лет назад председатель Нармонов и мой предшественник договорились, что подобные операции не будут проводиться без заблаговременного уведомления. Как вам известно, такая договорённость была достигнута для того, чтобы не допустить возникновения ситуации, которая могла бы показаться провокационной другой стороне. Эта договорённость строго выдерживалась — до сих пор.

И вот теперь мои военные советники докладывают мне, что в Северной Атлантике проводится нечто, крайне напоминающее военные манёвры, более того, грозящее стать началом военных действий. Каким образом можно провести разграничительную черту между первым и вторым? Сейчас ваши корабли проходят к востоку от Исландии и скоро окажутся способными перерезать наши торговые коммуникации с Европой. Возникла ситуация, которая является по меньшей мере тревожной, более того, способной повлечь за собой серьёзные и непредсказуемые последствия. Масштабы предпринятых вами действий ещё не стали известны широкой публике. Но это скоро изменится, и тогда, Алекс, американский народ потребует от меня решительных действий.

Президент сделал паузу, ожидая ответной реакции от советского посла, но тот всего лишь кивнул.

— Господин посол, — теперь речь президента продолжил Пелт, — ваша страна сочла возможным нарушить соглашение, которое в течение ряда лет служило образцом сотрудничества между Востоком и Западом. Неужели вы полагаете, что мы можем отнестись к вашим действиям как-то иначе, чем как провокации?

— Господин президент, доктор Пелт, уверяю вас, я не имею ни малейшего представления о происходящем. — Арбатов лгал с предельной искренностью, достойной настоящего дипломата. — Я обещаю немедленно связаться с Москвой и запросить факты, имеющие отношение к делу. Вы не желаете передать что-нибудь от вашего имени?

— Да. И вы сами и ваши руководители в Москве не можете не понимать, что мы развернём наши корабли и самолёты для наблюдения за вашими кораблями, — заявил президент. — Этого требует элементарная осторожность. Мы не имеем ни малейшего желания вмешиваться в проводимые вашими силами законные операции. Мы отнюдь не собираемся предпринимать действия, которые могут быть истолкованы как провокационные, но в соответствии с духом и буквой соглашения между нашими странами имеем право знать, что происходит, господин посол. До тех пор пока ситуация не прояснится, мы не сможем дать своим силам определённые указания. Вашему правительству следует принять во внимание, что такое близкое соприкосновение ваших кораблей и самолётов с нашими кораблями и самолётами может привести к очень опасным последствиям. Не исключены несчастные случаи. Действия, предпринятые одной стороной и при другой ситуации истолкованные как не вызывающие опасений, могут теперь приобрести совершенно иную окраску. Вот так и начинаются войны, господин посол. — Президент откинулся на спинку кресла, давая возможность послу лучше уяснить сказанное. Когда он снова заговорил, его тон был менее резким. — Разумеется, я считаю такую возможность маловероятной, но разве не безответственно идти на подобный риск?

— Господин президент, вы, как всегда, ясно выразили свою точку зрения, но ведь вам известно, что морское пространство свободно для прохода всех кораблей, и потому…

— Господин посол, — прервал Арбатова доктор Пелт, — давайте рассмотрим простой пример. Ваш сосед начинает расхаживать по своему участку с заряженным ружьём в руках, в то время как рядом, в вашем собственном дворе, играют ваши дети. В нашей стране подобные действия не будут считаться нарушением закона — с формальной точки зрения. Но даже в этом случае, неужели это не вызовет у вас беспокойства?

— Да, конечно, доктор Пелт, но ситуация, которую вы описали, резко отличается…

В разговор снова вмешался президент.

— Вы совершенно правы, господин посол, ситуация действительно совершенно иная. Более того, сейчас она куда более опасная. Возникшая ситуация является нарушением достигнутого соглашения, и я считаю такое нарушение вызывающим особую тревогу. Я надеялся, что начинается новая эра в отношениях между Советским Союзом и Америкой. Мы урегулировали наши торговые разногласия, только что подписали договор о поставках зерна. Вы, господин посол, сыграли в этом видную роль. Америка и Советский Союз начали продвигаться вперёд в своих отношениях — так неужели происходящее станет концом всему? — Президент выразительно покачал головой. — Я не верю в это, но выбор пути зависит теперь от вас. Отношения между нашими странами могут основываться только на доверии. Господин посол, надеюсь, я не слишком встревожил вас. Вы знаете, что я предпочитаю говорить прямо. Мне не нравятся хитрые игры и изощрённые уловки дипломатии. Когда возникают подобные ситуации, мы должны устранять их быстро и решительно. Мои военные крайне озабочены и мне необходимо знать — сегодня, — что замышляет ваш флот. Не позже семи вечера я жду ответа. В противном случае я свяжусь прямо с Москвой и потребую объяснений.

Арбатов встал.

— Господин президент, я немедленно передам ваш запрос. Прошу вас, однако, принять во внимание разницу во времени между Москвой и Вашингтоном…

— Мне известно, что у вас уже начался уик-энд и что Советский Союз — земной рай для трудящихся, но всё-таки надеюсь, что кто-то из ваших руководителей, несущих ответственность за судьбу страны, находится на рабочем месте. Короче говоря, я больше не смею задерживать вас. До свиданья.

Пелт проводил Арбатова и затем вернулся в Овальный кабинет.

— Может быть, я говорил с ним излишне резко, — заметил президент.

— Да, сэр. — По мнению Пелта, президент явно вышел за пределы разумной вежливости. Сам Пелт не испытывал к советскому послу особого расположения, но считал необходимым соблюдать тонкости дипломатического этикета. — Думаю, вам удалось дать понять ему, что нас беспокоит.

— Он знает, в чём дело.

— Знает, конечно. Но не догадывается, что и нам это известно.

— «Мы полагаем», — по лицу президента пробежала гримаса отвращения. — Какими безумными играми нам приходится заниматься! И с каким сожалением, Пелт, я вспоминаю, как безмятежно жилось мне в бытность судьёй. Сажал мафиози за решётку… Ты думаешь, он проглотит приманку, которую я подкинул ему?

— Насчёт «законных операций»? Ещё как! Вы видели, как дёрнулись у него руки, когда он услышал эту фразу? Да он накинется на неё, как щука на пескаря! — Пелт подошёл к кофеварке и наполнил свою чашку. Ему нравился этот кофейный сервиз с элегантной золотой каёмочкой. — Интересно, какое название для этих «законных операций» придумают русские? Скорее всего… да, пожалуй, назовут это «спасательной операцией». Если сообщат, что это флотские учения, то признают, что нарушили протокол о заблаговременном предупреждении. А вот «спасательная операция» оправдывает резкое увеличение активности, поспешность, с которой она проводится, и скрытность действий. В советской прессе никогда не сообщают о таких мерах. Так что, думаю, русские назовут это «спасательной операцией», заявят, скажем, что пропала подводная лодка, может быть, пойдут так далеко, что сообщат об исчезновении подводного ракетоносца.

— Нет, на это они не решатся. У нас ведь заключено соглашение о том, что ракетоносцы не должны находиться у берегов обеих стран ближе, чем за пятьсот миль. Думаю, Арбатов уже получил инструкции о том, что ответить нам, но он постарается затянуть с ответом как можно дольше. Кроме того, нельзя исключить и того, что он не ознакомлен со всеми подробностями случившегося. Ты ведь знаешь, как у русских с секретностью — они скрывают друг от друга все, что возможно. Тебе не кажется, что мы преувеличиваем его способность напускать дипломатический туман?

— Не думаю, сэр. Один из принципов дипломатии, — заметил Пелт, — заключается в том, что для убедительной лжи нужно знать хотя бы часть правды.

Президент улыбнулся.

— Ну что ж, для такой игры у них было предостаточно времени. Надеюсь, моя запоздалая реакция их не разочарует.

— Нет, сэр. Алекс ожидал, наверно, что вы вышвырнете его за дверь.

— Должен заметить, что мне приходила в голову такая мысль. Его дипломатическое обаяние на меня не действует. У русских есть любопытная черта: уж очень они напоминают мне главарей мафии, с которыми мне приходилось иметь дело в суде. Такой же внешний лоск, культура и кажущаяся образованность, а под ними — полное отсутствие моральных принципов. — Президент недовольно покачал головой — он снова походил на ястреба. — Не уходи далеко, Джефф. Через несколько минут придёт Джордж Фармер, но ты понадобишься мне, когда вернётся наш русский друг.

Пелт вышел в коридор и направился к себе в кабинет, размышляя над последним замечанием президента. Оно было точным, признался он, хотя и слишком грубым. Нет большего оскорбления для образованного русского, чем назвать его некультурным — впрочем, перевод не передаёт всех оттенков значения. Скорее, человеком с низким интеллектом. Ведь те же самые люди, что сидят в позолоченных ложах Большого театра и способны прослезиться при последних тактах «Бориса Годунова», могут тут же, не моргнув глазом, отдать приказ о ликвидации сотни людей. Странные люди, ещё более странные из-за их политической философии. Но президент бывает временами излишне резок, и Пелту хотелось, чтобы он научился сдерживаться. Одно дело — выступать перед ветеранами «Американского легиона» и совсем иное — беседа с послом иностранной державы.

Штаб-квартира ЦРУ

— У Кардинала неприятности, судья. — Риттер вошёл в кабинет директора ЦРУ и сел.

— Ничего удивительного. — Мур снял очки и потёр уставшие глаза. Когда Райан читал последнее донесение Кардинала, ему не показали сопроводительную записку от главы московской резидентуры, в которой говорилось, что Кардинал, посылая своё последнее донесение, обошёл половину цепи связных, доставляющих его материалы из Кремля в посольство США. К старости этот агент становился излишне смелым. — И что говорится в донесении резидента? Дословно!

— Там сказано, что Кардинал слёг в больницу с воспалением лёгких. Может быть, это и так, но…

— Он уже старик, там суровая зима, однако трудно верить в совпадения. — Мур посмотрел через стол на своего заместителя. — Как ты считаешь, а что будет, если русские сделают его двойным агентом и заставят работать на себя?

— Он тихо и незаметно выйдет из игры — умрёт, так сказать. Всё зависит от того, кто займётся этим. Если КГБ, им захочется что-то получить от него, тем более что после смерти нашего друга Андропова их престиж заметно упал. Но я так не думаю. Принимая во внимание то какую должность занимает его покровитель, это вызовет слишком большой скандал. То же самое, если ту же попытку сделает ГРУ. Нет, они потратят несколько недель на допросы, затем незаметно покончат с ним. Открытый процесс принесёт больше вреда, чем пользы.

Судья Мур нахмурился. Разговор напоминал беседу врачей, обсуждающих судьбу смертельно больного пациента. Мур даже не знал Кардинала в лицо. Где-то в досье хранилась его фотография, но директор ЦРУ не видел её. Так всегда проще. Занимая должность судьи в апелляционном суде, Мур никогда не встречался с обвиняемым лицом к лицу — он всего лишь изучал приговор с точки зрения его законности. Перейдя в ЦРУ, он попытался перенести такую отрешённость и сюда. Мур знал, что его поведение могут истолковать как трусость и оно резко отличается от поведения, которого ждут от директора ЦРУ, но стареют даже шпионы, у стариков возникают сомнения и угрызения совести, что редко случается с молодыми сотрудниками. Да, пришло время покинуть ЦРУ. Почти три года на посту директора, вполне достаточно. Он достиг того, чего от него ждали.

— Передай главе резидентуры, чтобы он оставил его в покое. Никаких запросов относительно Кардинала. Если он действительно болен, то выздоровеет и снова свяжется с нами. Если нет, то и об этом нам скоро станет известно.

— Понял, сэр.

Риттеру удалось проверить достоверность донесений Кардинала. От одного агента ему стало известно, что советский флот, вышедший в море, усилен дополнительными политруками. Другой агент сообщил, что надводными кораблями командует известный адмирал, завоевавший высокую репутацию своими научными разработками, друг Горшкова. Он прилетел в Североморск и поднялся на борт «Кирова» за несколько минут до отплытия. Стало известно, что вместе с ним отправился инженер, принимавший участие в проектировании «Красного Октября». Британский агент прислал донесение, где говорилось, что детонаторы для различных систем вооружения были поспешно доставлены на борт кораблей с военно-морских складов на берегу. Наконец, прибыл ещё не подтверждённый доклад, что адмирал Коров, командующий Северным Флотом, исчез со своего командного пункта и его местонахождение установить не удалось. Все это стало достаточным подтверждением донесения «ИВЫ». В Лэнгли ожидали дальнейших докладов.

Военно-морская академия США

— Скип?

— А-а, как поживаете, адмирал? Не хотите посидеть со мной? — Тайлер указал на свободный стул у обеденного стола.

— Из Пентагона для вас сообщение. — Суперинтендант Военно-морской академии, бывший офицер-подводник, опустился на стул. — Вам назначено прибыть туда сегодня в 19.30. Это все, что передали.

— Отлично! — воскликнул Тайлер. Он только что закончил ланч. Начиная с понедельника, день ото дня он почти круглые сутки занимался разработкой программы, и теперь она была близка к завершению. Сообщение из Пентагона означало, что сегодня вечером ему предоставят компьютерное время на суперкомпьютере «Крей-2», принадлежащем ВВС.

— А в чём дело?

— Извините, сэр, не имею права рассказывать об этом. Вы ведь понимаете.

Белый дом

Советский посол прибыл в резиденцию главы исполнительной власти в четыре вечера. Чтобы избежать внимания прессы, он вошёл в здание министерства финансов на противоположной стороне улицы, и оттуда по подземному туннелю — о существовании которого мало кто знал — его провели в Белый дом. Президент рассчитывал, что такая процедура встревожит Арбатова.

Пелт поспешно вошёл в Овальный кабинет за несколько минут до посла.

— Господин президент, — доложил Арбатов, вытянувшись по стойке смирно. Президент не знал, что посол когда-то проходил воинскую службу. — Мне поручено передать вам сожаление нашего правительства по поводу того, что оно не сумело раньше проинформировать вас о сложившейся ситуации. Исчезла одна из наших атомных подлодок, и мы опасаемся, что с ней произошло несчастье. Сейчас проводится срочная операция по поиску подлодки и её спасению.

Президент понимающе кивнул и пригласил посла сесть в кресло. Пелт сел рядом.

— Видите ли, господин президент, возникла неловкая ситуация. Вам хорошо известно, что служба на атомных подлодках у нас на флоте, как и у вас, исключительно ответственна и потому мы отбираем для такой службы наших самых образованных моряков, людей, на которых можно положиться. В данном случае несколько членов команды — офицеров конечно — являются сыновьями высокопоставленных партийных деятелей. Один из них — я не могу, разумеется, назвать его фамилию — сын члена Центрального комитета КПСС. Так что усилия, предпринятые военно-морским флотом по поиску и спасению верных сынов родины, вполне объяснимы, хотя и, должен признаться, несколько беспорядочны. — Арбатов мастерски играл роль человека, смущённого создавшейся ситуацией и вынужденного открыть сокровенную семейную тайну. — Вот почему это вылилось в то, что ваши моряки называют операцией, в которой задействованы все силы. Вам известно, разумеется, что меры по спасению были приняты практически за одну ночь.

— Понимаю. — В голосе президента звучало сочувствие. — Теперь мне спокойнее, Алекс. Джефф, день подходит к концу. Не выпить ли нам чего-нибудь, а? Вам бурбон, Алекс?

— Да, сэр, благодарю.

Пелт подошёл к шкафчику розового дерева у стены. В старинном шкафчике с изысканной инкрустацией находился небольшой бар с ведёрком для льда, который ежедневно обновлялся. Президент порой любил пропустить стаканчик-другой перед ужином, чем напоминал Арбатову своих соотечественников. У доктора Пелта накопился немалый опыт по части исполнения обязанностей бармена при президенте. Через несколько минут он вернулся со стаканами в руках.

— Признаться, мы и сами думали, что это спасательная операция, — доверительно сказал Пелт.

— Не знаю, как бы наши парни справились со столь опасной работой, — заметил президент, делая несколько глотков. Арбатов не счёл нужным сдерживать себя и осушил стакан. На здешних приёмах с коктейлями он часто говорил, что предпочитает американский бурбон родной водке. Может быть, это и соответствовало истине. — Насколько я припоминаю, мы тоже в своё время потеряли две атомные подлодки. А какие потери у вас, Алекс — три или четыре?

— Не знаю, господин президент. Полагаю, ваши сведения надёжнее моих, сэр. — Президент отметил, что советский посол впервые за вечер сказал правду. — Но я согласен с вами — профессия подводника весьма изнурительная и опасная.

— Сколько людей на борту пропавшей подлодки, Алекс? — спросил президент.

— Не имею представления. Думаю, человек сто, а может, и меньше. Мне ни разу не приходилось бывать на военном корабле.

— Зелёные юнцы, наверно, как в составе наших команд. Весьма печально, что взаимные подозрения вынуждают наши страны подвергать так много молодых людей подобным опасностям, когда существует риск не вернуться обратно. Но что поделаешь? — Президент замолчал и повернулся к окну.

На Южной лужайке таял снег. Пауза затягивалась, пора было произносить следующую реплику.

— А ведь мы, пожалуй, сможем прийти на помощь, — произнёс президент, словно размышляя вслух. — Да, конечно, следует воспользоваться этой трагедией, чтобы хоть чуточку уменьшить взаимные подозрения. Может быть, из этого удастся извлечь какую-то пользу, продемонстрировать миру, что отношения между нашими странами улучшились.

Пелт отвернулся в поисках своей трубки. За столько лет дружбы с президентом он так и не понял, каким образом тому удаётся обернуть, казалось бы, самую проигрышную ситуацию в свою пользу. Они встретились ещё в Вашингтонском университете, где президент завершал юридическое образование, тогда как сам Пелт специализировался в политологии. В то время будущий президент страны был президентом любительского театрального общества. Не приходилось сомневаться, что актёрские навыки немало способствовали его дальнейшей карьере. Ходили слухи, что по крайней мере один «крёстный отец» был осуждён и отправлен в тюрьму исключительно благодаря голой риторике прокурора. Президент любил говорить, что при исполнении своих обязанностей руководствовался только искренностью.

— Господин посол, я предлагаю вам помощь и ради поиска пропавшей подлодки и ваших соотечественников отдаю в распоряжение вашей страны все ресурсы Соединённых Штатов.

— Это весьма любезно с вашей стороны, господин президент, но…

— Никаких «но», Алекс. — Президент поднял руку. — Если мы не можем сотрудничать в столь трагический момент, как же нам рассчитывать на сотрудничество в других серьёзных делах? Если мне не изменяет память, в прошлом году один из патрульных самолётов нашего флота потерпел аварию возле Алеутских островов, и ваш рыболовный траулер — на самом деле это было судно, занимающееся электронной разведкой, — взял на борт наших лётчиков, спас им жизни. Алекс, мы перед вами в долгу, это долг чести, и никто не посмеет заявить, что Соединённые Штаты не платят свои долги! — Президент сделал эффектную паузу. — Только, увы, скорее всего, все они уже погибли. Не думаю, что при аварии подводной лодки у её команды больше шансов уцелеть, чем при авиакатастрофе. Но по крайней мере семьи погибших будут знать, что случилось с их парнями. Джефф, у нас есть специальное снаряжение для спасения подводных лодок, попавших в беду?

— При тех огромных ассигнованиях, которые выделяются флоту? Наверняка есть. Я позвоню адмиралу Фостеру.

— Отлично, — кивнул президент. — Алекс, наивно рассчитывать, что наши взаимные подозрения исчезнут из-за помощи в таком пустяшном деле. И ваша история и наша красноречиво говорят об этом. Но пусть это станет первым крошечным шагом на пути к доверию между нашими странами. Если мы можем пожимать друг другу руки в космосе или за столом переговоров в Вене, может быть, это удастся нам и здесь. Я отдам необходимые распоряжения командующим родами войск, как только мы закончим нашу беседу.

— Спасибо, господин президент. — Арбатов старался скрыть беспокойство.

— И прошу вас передать мои самые глубокие соболезнования президенту Нармонову, а также семьям пропавших молодых людей. Я высоко ценю его доверие — и ваше тоже, — что нам была предоставлена эта информация.

— Непременно, господин президент. — Посол встал, обменялся с американцами рукопожатиями и покинул Овальный кабинет. Что же задумали американцы? Ведь он предостерегал Москву: стоит назвать поиски «Красного Октября» спасательной операцией, как они начнут соваться со своей помощью. Сейчас на дворе это их дурацкое Рождество, а американцы помешаны на «хэппи энде». Просто безумие не назвать поиски беглецов как-то иначе — и наплевать на дипломатический протокол.

И всё-таки, несмотря ни на что, посол не мог не восхищаться американским президентом. Странный человек, такой, казалось бы, простодушный, а полон коварства, почти всегда дружелюбный — и в то же время постоянно готов воспользоваться любой слабостью противника. Арбатов вспомнил рассказы бабушки о том, как цыгане подменивали младенцев — уж очень что-то президент походил на русского.

— Ну что ж, — заметил президент, после того как за советским послом закрылась дверь Овального кабинета, — теперь мы сможем внимательно следить за их действиями, и у русских не будет оснований на жалобы. Они лгут, и мы знаем об этом, а вот сами не подозревают, что нам это известно. Мы тоже лжём, и у них, несомненно, есть основания подозревать нас в этом, но они не могут понять, почему мы лжём. Боже милостивый! А ведь только сегодня утром я сказал ему, что опасность заключается в том, что мы не знаем причины происходящего. Так вот. Джефф, я всё обдумал. Мне не нравится, что столько русских военных кораблей находится у наших берегов. Райан был прав, когда сказал, что Атлантика — это наш океан. Я хочу, чтобы наша авиация и военно-морской флот сплошь покрыли Северную Атлантику. Это действительно наш океан, и я хочу, чтобы русские поняли это, черт побери. — Президент осушил стакан. — Что касается сбежавшей лодки, пусть наши люди как следует осмотрят её, а если кто-то из команды попросит политического убежища, мы позаботимся о них. Не поднимая шума, разумеется.

— Да, конечно. Практически заполучить русских офицеров с «Красного Октября» — достижение ничуть не меньшее, чем захват самого ракетоносца.

— Однако военно-морской флот всё-таки хотел бы сохранить его.

— Не представляю, как можно сделать это без устранения всей команды, а этого делать мы не будем.

— Да, ты прав. — Президент вызвал звонком секретаря. — Соедините меня с генералом Хилтоном.

Пентагон

Вычислительный центр военно-воздушных сил находился в полуподвальном помещении Пентагона. Температура здесь была заметно ниже семидесяти градусов по Фаренгейту. Этого было достаточно, чтобы у Тайлера заныла нога — в том месте, где культя соединялась с протезом из металла и пластика. Но он уже привык к таким болям.

Тайлер сидел у пульта управления. Он только что закончил экспериментальный прогон своей программы, которую назвал «Мурена» — по имени хищного угря, населяющего океанские рифы. Скип Тайлер гордился своими способностями программиста. Он взял допотопную программу из картотеки в лаборатории Тейлора, адаптировал её к языку, применяющемуся в министерстве обороны, АДА, названному так в честь леди Ады Лавлейс, дочери лорда Байрона, а затем сжал её. У большинства программистов на это ушёл бы месяц. Скип сделал все за четверо суток, работая почти без сна, и не только потому, что ему посулили большие деньги, но ещё и по той причине, что это был профессиональный вызов. И теперь он был доволен собой: он не только сумел уложиться в практически немыслимый срок, но сделал это даже раньше. Сейчас было восемь вечера. Он только что прогнал «Мурену» через тест одной переменной, и сбоя не произошло. Он был готов к работе.

Ему ещё не приходилось видеть суперкомпьютер «Крей-2», разве что на фотографиях, и теперь Скип был доволен, что представилась возможность поработать на нём. «Крей-2» состоял из пяти блоков, — каждый с независимым электропитанием, все они имели форму пятиугольника около шести футов высотой и четырех в поперечнике. Наиболее крупный блок представлял собой универсальную вычислительную машину с процессором; остальные четыре, примыкавшие к нему в виде креста, были блоками памяти. Тайлер ввёл команду загрузить набор переменных. Для каждого из главных параметров «Красного Октября» — длины, ширины и высоты — он ввёл по десять дискретных цифровых величин. Затем пришла очередь шести слегка различающихся величин, касающихся формы корпуса лодки и коэффициентов преломления. Существовало пять вариантов размеров туннелей. В результате образовалось более тридцати тысяч возможных перестановок. Далее Скип ввёл восемнадцать энергетических переменных, способных охватить диапазон вероятных двигательных установок. «Крей-2» принял эту информацию и разместил все числа в соответствующем порядке. Теперь он был готов к работе.

— О'кей, действуйте, — объявил Тайлер оператору, главному сержанту ВВС.

— Приступаю. — Сержант набрал на клавиатуре своего терминала команду «Выполнить». «Крей-2» приступил к работе. Тайлер подошёл к пульту сержанта.

— Вы ввели неслабую программу, сэр. — Сержант выложил десятидолларовую банкноту на крышку консоли. — Держу пари, что моя крошка справится с нею за десять минут.

— Никогда в жизни. — Тайлер положил рядом с сержантской свою банкноту. — Не менее пятнадцати минут, а то и больше.

— Разницу делим пополам?

— Идёт. Где здесь гальюн?

— Как выйдете отсюда, сэр, поверните направо, вдоль по коридору, и увидите дверь слева.

Тайлер направился к двери. Его раздражала неуклюжесть собственной походки, но за четыре года он притерпелся и научился справляться с собой. Главное, что он уцелел. Несчастный случай произошёл холодной безоблачной ночью в Гротоне, штат Коннектикут, всего в квартале от главных ворот верфи. В три утра пятницы он ехал домой после двадцати часов работы на верфи, где готовил к выходу в море свою новую лодку. У штатского рабочего верфи позади был тоже длинный тяжёлый день, и он заехал в любимый бар, где принял не один стаканчик — так потом установила полиция. Рабочий сел за руль, проехал на красный свет и врезался прямо в бок его «понтиака» на скорости пятьдесят миль. Для самого рабочего несчастный случай оказался смертельным. Скипу повезло больше. Катастрофа произошла на перекрёстке, он ехал на зелёный свет и, когда заметил капот «форда» всего в футе от своей левой дверцы, было уже слишком поздно. Он не помнил, как влетел в витрину ломбарда, а вся следующая неделя, когда Скип барахтался между жизнью и смертью в больнице Нью-Хейвена, полностью стёрлась из его памяти. Зато у него навсегда остался в памяти момент, когда он пришёл в себя — потом ему сказали, что это произошло через восемь суток, — и увидел жену, Джин, которая сидела рядом и держала его за руку. До этого момента его семейная жизнь оставляла желать лучшего, что не было редкостью среди морских офицеров, плавающих на атомных подводных лодках. В тот момент Джин не выглядела красавицей — красные от слез глаза, растрёпанные волосы, — но ещё никогда она не казалась ему такой прекрасной. Раньше ему не приходило в голову, насколько она важна для него — куда важнее, чем потерянная половина ноги.

— Скип? Скип Тайлер!

Бывший подводник нескладно повернулся и увидел морского офицера, бегущего ему навстречу.

— Джонни Коулман! Как ты поживаешь, черт побери?

Теперь капитан первого ранга Коулман, заметил Тайлер. Дважды они вместе плавали на одной лодке — один год на «Текумсе», другой — на «Шарке». Коулман, специалист по вооружению, за это время командовал уже не одной атомной подлодкой.

— Как семья, Скип?

— С Джин все в порядке. У нас теперь пятеро, ждём шестого.

— Чёрт возьми! — Они радостно пожали друг другу руки. — Ну, ты по этой части всегда был на высоте. Слышал, ты преподаёшь в Аннаполисе?

— Да, и время от времени занимаюсь техническими проектами.

— А здесь что делаешь?

— Да вот, прогоняю программу на компьютере ВВС. Надо проверить новую конфигурацию корабля для Управления морских систем. — Ответ прозвучал вполне правдоподобно. — А ты сейчас где?

— Работаю в ОР-02 начальником штаба у адмирала Доджа.

— Вот как?! — Слова друга произвели впечатление на Тайлера. Вице-адмирал Сэм Додж возглавлял в настоящее время управление ОР-02. Управление заместителя командующего морскими операциями по подводной войне контролировало все стороны деятельности подводных сил. — Наверно, работы — не продохнуть?

— Ещё бы! А сейчас и вообще выше головы.

— Что ты имеешь в виду? — Тайлер не слушал новостей и не читал газет с прошлого понедельника.

— Ты что, шутишь?

— Я занимался этой компьютерной программой по двадцать часов в сутки с понедельника, да и оперативных донесений больше не получаю. — Тайлер нахмурился. На днях он слышал что-то в академии, но пропустил мимо ушей. Он принадлежал к числу людей, которые способны с головой уйти в работу.

Коулман посмотрел по сторонам. Был поздний вечер пятницы, и в коридоре было пусто.

— Пожалуй, я могу тебе рассказать. Наши русские друзья проводят какие-то крупные манёвры. Весь их Северный флот, или почти весь, вышел в море. Их подлодки шныряют по всей Северной Атлантике.

— И чем занимаются?

— У нас нет точного представления. Похоже, проводят крупную поисково-спасательную операцию. Вот только вопрос, в чём она заключается? Четыре русских «альфы» несутся сейчас полным ходом к нашему побережью, а за ними следом гонится стая «викторов» и «чарли». Сначала мы беспокоились, что они собираются перерезать наши морские коммуникации, но русские промчались мимо них. Они определённо устремились к нашим берегам, и, хотя мы не знаем, что у них на уме, информацию получаем тоннами.

— Какими силами они располагают?

— Пятьдесят восемь атомных подлодок и примерно тридцать крупных надводных кораблей.

— Господи! КОМАТФЛОТ, должно быть, сходит с ума!

— Можешь не сомневаться. Весь наш флот тоже в море, все до последнего. Атомные подлодки поспешно меняют дислокацию. Все Р-3 «локхиды» или сейчас над Атлантикой, или спешат туда. — Коулман сделал паузу. — У тебя по-прежнему есть допуск?

— Разумеется, я ведь работаю с парнями из Кристалл-Сити. Принимал участие в оценке тактико-технических данных нового «Кирова».

— Мне показалось, что я узнал твой почерк. Ты всегда был отличным инженером. Знаешь, старик все ещё вспоминает о том, что ты проделал для него на старом «Текумсе». Может быть, Мне удастся убедить его дать тебе возможность посмотреть на происходящее. Обязательно поговорю с ним.

Сразу после выпуска из инженерного училища подводников в Айдахо Тайлер получил назначение на подлодку к Доджу. Там он сумел закончить сложный ремонт вспомогательного реакторного оборудования на две недели раньше положенного благодаря технической сообразительности и дружеским каналам, с помощью которых удалось вовремя добыть запчасти. За это они с Доджем получили по благодарности и кучу цветистых похвал от начальства.

— Не сомневаюсь, старик будет рад повидаться с тобой. Ты когда здесь закончишь?

— Думаю, через полчаса.

— Знаешь, где найти меня?

— Разве ОР-02 перевели в другое помещение?

— Нет, мы находимся там же. Позвони мне, когда закончишь. Мой внутренний — 78730. Договорились? Мне пора.

— Пока. — Тайлер смотрел вслед старому другу, пока тот не скрылся, затем направился к туалету. Что же ещё придумали русские? Как бы то ни было, происходит что-то важное, если вице-адмирал и капитан первого ранга, его заместитель, до ночи сидят вечером пятницы, да ещё когда на носу Рождество.

— Одиннадцать минут 51.18 секунды, сэр, — доложил сержант, пряча в карман обе банкноты.

Компьютерная распечатка составила более двухсот страниц, сплошь покрытых цифрами. На верхнем листе была изображена волнистая колоколообразная кривая скоростных характеристик, а под нею кривая вероятности возможных шумов. Дальше шли решения для каждого варианта. Как и следовало ожидать, кривые выглядели довольно беспорядочно. Для кривой скорости большинство решений находится в диапазоне от десяти до двенадцати узлов, а его полная ширина охватывала величины от семи до восемнадцати узлов. Кривая шума была поразительно низкой.

— Сержант, у вас чертовски умная машина.

— Вы совершенно правы, сэр. И очень надёжная. За весь месяц у нас не было ни одного электронного сбоя.

— Можно отсюда позвонить?

— Конечно, сэр, выбирайте любой из телефонов.

— Спасибо, сержант. — Тайлер взял трубку самого ближнего. — Да, чуть не забыл. Сотрите программу.

— О'кей. — Сержант набрал инструкции на клавиатуре терминала. — «Мурена»… стёрта. Надеюсь, у вас остался второй экземпляр, сэр.

Тайлер кивнул и набрал номер.

— ОР-02А, капитан первого ранга Коулман слушает.

— Джонни, это Скип.

— Отлично! Знаешь, старик ждёт тебя с нетерпением. Иди прямо к нам.

Тайлер положил распечатку в портфель и запер его. Он ещё раз поблагодарил сержанта и поковылял к двери. Снова оглянувшись на «Крей-2», он подумал, что хорошо бы ещё когда-нибудь поработать на этой машине.

Ему не удалось найти действующий лифт и потому пришлось тащиться вверх по пологому пандусу. Через пять минут у входа в коридор он увидел морского пехотинца.

— Вы — капитан третьего ранга Тайлер, сэр? — спросил охранник. — У вас есть удостоверение личности?

Тайлер показал капралу свой пропуск в Пентагон, одновременно пытаясь понять, сколько одноногих офицеров-подводников может проходить здесь за сутки.

— Спасибо, капитан. Идите по этому коридору. Вы знаете номер комнаты?

— Да, конечно. Спасибо, капрал.

Вице-адмирал Додж сидел на краю стола, читая донесения, отпечатанные на папиросной бумаге. Это был небольшой напористый мужчина, он завоевал репутацию боевого командира-подводника за время командования тремя различными подлодками, а затем руководил программой разработки и освоения ударной подлодки типа «лос-анджелес», длившейся продолжительное время. Теперь он был «Великим дельфином» — старшим адмиралом-подводником, воюющим с Конгрессом.

— Скип Тайлер! Хорошо выглядишь, парень. — Додж незаметно посмотрел на искалеченную ногу Тайлера, встал и подошёл к нему, чтобы пожать руку. — Слышал про твои успехи в академии.

— Вроде не жалуются, сэр. Иногда даже доверяют отбор игроков для некоторых встреч.

— Гм-м, жаль, что тебе не доверили отбор игроков для армейской сборной.

Тайлер театрально покачал головой.

— Мне доверили-таки посмотреть на игры их команды, сэр, — вздохнул он. — Просто в этом году они уж очень здорово играли. Вы ведь слышали об их куотербеке?

— Нет, а кто он? — поинтересовался Додж.

— Он выбрал бронетанковые войска, и его тут же послали в Форт-Нокс — только не осваивать танки, а самому стать танком.

— Вот это да! — засмеялся Додж. — Джонни говорит, что у тебя целая куча новых детишек.

— В конце февраля ожидаем шестого, — не без гордости заметил Тайлер.

— Шестого? Но ведь ты же не мормон и не католик. Откуда такая страсть к высиживанию птенцов?

Тайлер искоса бросил взгляд на своего бывшего начальника. Ему всегда претило предубеждение против многодетных семей, бытовавшее в атомном флоте. Начало этому, как и презрительное «высиживать птенцов», принадлежало Риковеру, который всякую семью, где больше одного ребёнка, считал многодетной. Чёрт возьми, что плохого в том, чтобы иметь детей?

— Поскольку я больше не ныряю, надо же мне чем-то занять ночи и уик-энды. — Тайлер игриво поднял брови. — Между прочим, я слышал, что русские затевают какие-то странные игры.

На лице Доджа мгновенно появилось серьёзное выражение.

— Это уж точно. Пятьдесят восемь ударных подлодок Северного флота — все до единой атомные — мчат к нашим берегам вместе с большим соединением надводных кораблей и в сопровождении почти всех своих вспомогательных судов.

— И с какой же целью?

— Может быть, ты сможешь рассказать нам об этом. Пройдём-ка в святая святых.

Додж открыл дверь, и они вошли в просторное помещение, где Скип увидел последнюю техническую новинку: обзорный экран, на котором отражалась ситуация во всей Северной Атлантике — от Тропика Рака до арктических паковых льдов. На огромном экране виднелись сотни кораблей. Торговые суда были белыми с флагами, обозначающими их национальную принадлежность; советские корабли — красными и по форме соответствовали классам судов; а американские и союзные корабли — синими. Океан в самом деле казался переполненным.

— Господи!

— Ты совершенно прав, парень, — мрачно кивнул адмирал. — У тебя какой допуск?

— Высшей степени секретности, и я допущен также к специальным проектам. Просматриваю все, что у нас есть по их технике, а также занимаюсь работой с Управлением морских систем.

— Джонни сказал, что это ты производил оценку тактико-технических характеристик нового «Кирова», только что посланного в Тихий океан, — ничего не скажешь, хорошая работа.

— Эти две «альфы» идут к Норфолку?

— Похоже на то. И сколько нейтронов сжигают по пути! — Додж указал на одну из подлодок. — Вот эта идёт к Лонг-Айленду, словно собирается блокировать вход в Нью-Лондон, а эта, мне кажется, направляется к Бостону. Вот эти «Викторы» поотстали, но не очень. Русские лодки уже стоят у входа в большинство британских портов. К понедельнику у них будет по две, а то и больше у каждого из наших.

— Мне это совсем не нравится, сэр.

— И мне тоже. Как видишь, мы вывели в море почти все наши силы. И вот любопытная штука — всё-таки не понятно, ради чего они все это делают. Я… — Вошёл капитан Коулман.

— Вижу, что вы встретились с блудным сыном, сэр, — сказал капитан.

— Будь с ним повежливей, Джонни. Помнится, он был отменным подводником. Короче говоря, сначала походило на то, что они намерены блокировать наши морские коммуникации, но они прошли мимо, не запнувшись. А вот эти «альфы» наводят меня на мысль, что русские намерены организовать блокаду нашего побережья.

— А что на западе?

— Ничего. Абсолютно ничего, все как обычно.

— Тогда непонятно, — возразил Тайлер. — Как можно оставить в стороне половину флота? Правда, если собираешься начинать войну, нет смысла оповещать об этом противника, выпуская в море все и вся.

— Русские — странные люди, Скип, — напомнил ему Коулман.

— Адмирал, если мы начнем пальбу…

— То нанесем русским большие потери, — закончил Додж. — Благодаря реву, с которым мчатся их подлодки, нам удалось установить местоположение почти каждой из них. И они знают об этом. По этой причине я считаю, что русские не собираются предпринимать чего-то по-настоящему отчаянного. У них хватит ума не делать таких очевидно враждебных шагов — если только они не хотят, чтобы мы так и подумали.

— Они представили какое-то объяснение? — спросил Тайлер.

— Русский посол утверждает, что у них пропала подводная лодка, а поскольку в составе команды несколько сыновей больших партийных бонз, то и развернута столь широкая операция по поиску и спасению. Говорю тебе то, что мне передали.

Тайлер поставил портфель на пол и подошел ближе к экрану.

— Да, похоже на поисково-спасательную операцию, но тогда зачем блокировать наши порты? — Он задумался и быстро окинул взглядом верхнюю часть экрана. — Однако я не вижу здесь ни одного русского ракетоносца, сэр.

— Они все в своих портах — на обоих океанах. Последняя «дельта» вошла в порт несколько часов назад. Это мне тоже кажется странным, — произнес Додж, глядя на экран.

— Все до единого, сэр? — Тайлер постарался, чтобы его вопрос прозвучал как можно небрежнее. Ему только что пришла в голову любопытная мысль. На обзорном экране он увидел в Баренцевом море американскую ударную подлодку «Бремертон», но там не было русской лодки, за которой она должна была бы следить. Тайлер подождал несколько секунд, ожидая ответа. Не получив его, он обернулся и увидел, что оба офицера внимательно смотрят на него.

— Почему ты спрашиваешь об этом, сынок? — мягко поинтересовался адмирал. Скип знал, что мягкость тона у Сэма Доджа означает нечто вроде предупредительного флага.

Тайлер на мгновение задумался. Он дал Райану слово. Сумеет ли он таким образом сформулировать ответ, чтобы не нарушить его и все-таки узнать то, что ему хочется? Да, сумеет, решил он наконец. Любопытство было в характере у Скипа Тайлера, и если он начинал что-то подозревать, то не мог удержаться, чтобы не выяснить все до конца.

— Адмирал, у русских находится в море подводный ракетоносец совершенно новой конструкции?

Додж выпрямился. Даже стоя в полный рост, ему пришлось поднять взгляд, чтобы посмотреть в глаза Тайлера. Когда он заговорил, его голос был ледяным.

— Мне нужно точно знать, откуда вы получили эту информацию, капитан?

— Извините, адмирал, но я не могу этого сказать, — покачал головой Тайлер. — Она является секретной и не подлежит оглашению. Мне кажется, что вам следует знать об этом, и я постараюсь сделать так, чтобы вас поставили в известность.

Додж отступил и попытался зайти с другой стороны.

— Вы служили раньше у меня, Скип, — сказал он. Адмирал испытывал разочарование. Он нарушил правила и показал кое-что своему бывшему подчиненному, потому что хорошо знал его и жалел, что Тайлер не получил командование подлодкой, к чему тот так стремился. Строго говоря, сейчас Тайлер был штатским, хотя и носил морскую форму. А хуже всего то, что ему что-то известно, но он не поделился этим в ответ.

— Сэр, я дал слово, — произнес Скип, как бы извиняясь. — Я приложу все силы, чтобы вам сообщили об этом. Обещаю, сэр. Отсюда можно позвонить?

— Из приемной, — сухо ответил Додж. На столе адмирала, отчетливо видел Тайлер, стояло четыре телефонных аппарата.

Тайлер вышел из кабинета и сел за стол секретаря. Он достал из кармана кителя записную книжку и набрал номер, оставленный ему Райаном.

— «Площадь», — послышался женский голос.

— Я могу поговорить с доктором Райаном?

— Сейчас доктор Райан отсутствует.

— Тогда… соедините меня с адмиралом Гриром, пожалуйста.

— Минутку.

— Джеймс Грир? — За спиной Тайлера стоял Додж: — Ты работаешь на него?

— Грир слушает. Вас зовут Скип Тайлер?

— Да, сэр.

— У вас есть для меня эти сведения?

— Да, сэр, есть.

— Где вы сейчас?

— В Пентагоне, сэр.

— О'кей, сейчас же приезжайте ко мне. Вы знаете, где мы находимся? Охрана у ворот будет вас ждать. Выезжай немедленно, сынок. — Грир положил трубку.

— Ты работаешь на ЦРУ? — спросил Додж.

— Сэр, я не могу ответить на ваш вопрос. Извините меня, сэр, но мне нужно срочно доставить информацию.

— Мою?! — рявкнул адмирал.

— Нет, сэр. Она была уже у меня с собой, когда я пришёл к вам. Честное слово, адмирал. И я постараюсь, чтобы она вернулась к вам.

— Позвоните мне, — приказал Додж. — Мы останемся здесь на всю ночь.

Штаб-квартира ЦРУ

Поездка по Джордж Вашингтон-паркуэй оказалась проще, чем ожидал Тайлер. Старое шоссе было забито машинами, владельцы которых совершали рождественские покупки, но двигались автомобили довольно быстро и почти без остановок. Он свернул с шоссе на нужной развилке и подъехал к посту охранника перед главным въездом в Лэнгли. Шлагбаум был опущен.

— Ваше имя Тайлер, Оливер У.? — спросил охранник. — Удостоверение, пожалуйста.

Тайлер передал ему свой пропуск в Пентагон.

— О'кей, капитан. Подъезжайте прямо к главным воротам. Там вас встретят.

Понадобилось две минуты, чтобы проехать к главному входу через почти пустые автостоянки, покрытые льдом после вчерашней оттепели. Вооружённый охранник, ожидавший его, попытался помочь Тайлеру выйти из машины. Скип не любил, когда ему помогали, и отстранил руку охранника. Под навесом главного входа в здание его ждал ещё один встречающий, и Тайлера пропустили прямо к лифту.

Адмирал Грир сидел перед камином в своём кабинете и словно дремал. Скип не знал, что заместитель директора ЦРУ по разведывательной деятельности всего несколько часов назад вернулся из Англии. Адмирал поднялся и отпустил своего офицера службы безопасности, одетого в штатское.

— Вы, должно быть, Скип Тайлер. Подойдите сюда, присаживайтесь.

— У вас отлично горит камин, сэр.

— Его не стоило разжигать. Когда я смотрю на огонь, меня клонит ко сну. Впрочем, сейчас было бы неплохо вздремнуть. Итак, что вы привезли мне?

— Можно спросить, где сейчас Джек?

— Можно. Он в отъезде.

— Понятно. — Тайлер открыл замок портфеля и достал оттуда распечатку. — Сэр, я смоделировал ходовые данные русской подлодки. Я могу узнать её название?

— Да, заслужил это, — усмехнулся Грир. — Она называется «Красный Октябрь». Извини меня, сынок. Последние два дня я был очень занят, а когда устаю, забываю о правилах поведения. Джек сказал, что ты умён и сообразителен. То же самое говорится в твоём досье. А теперь расскажи мне, что ты сумел выяснить. На что способна эта подлодка?

— Видите ли, адмирал, у нас обширный объём данных о ней, и…

— Покороче, капитан. Я не играю с компьютерами. Для этого у меня есть специалисты.

— Её скорость от семи до восемнадцати узлов, наиболее оптимальная — от десяти до двенадцати. При такой скорости её шум примерно такой же, как и у «янки»[14] при шести узлах, но там следует принять во внимание и шум реакторной установки. Более того, характер шума резко отличается от того, к которому мы привыкли. Эти модели с несколькими импеллерами не издают нормального шума при движении, как подлодки с гребными винтами. У них образуется нечто похожее на грохот с неравномерными гармониками. Джек говорил вам об этом? Такой шум объясняется тем, что в туннелях создаётся обратная волна, создающая сопротивление потоку воды, отчего и возникает грохот. По-видимому, избежать этого невозможно. Наши парни потратили два года, пытаясь как-то отделаться от такого шума, и вместо этого открыли новый закон гидродинамики. Вода ведёт себя почти как воздух в турбореактивном двигателе на холостом ходу или при малых оборотах, если не считать того, что она не поддаётся сжатию, как это происходит с воздухом. Таким образом, наши парни сумеют обнаружить какой-то шум, но его характер будет иным. Им придётся привыкнуть к совершенно иному акустическому почерку. К этому нужно прибавить более низкую интенсивность издаваемого звукового сигнала, и перед вами подводная лодка, которую труднее обнаружить, чем любую другую, имеющуюся сейчас в распоряжении русских.

— Значит, все это объясняется вот здесь. — Грир перелистал страницы распечатки.

— Совершенно верно, сэр. Вам следует показать распечатку своим специалистам. Модель — то есть программу — можно было бы немного улучшить, но меня поджимало время. Джек сказал, что результаты нужны срочно. Разрешите задать вопрос, сэр?

— Попробуйте. — Грир откинулся на спинку кресла, потирая уставшие глаза.

— Этот, э-э, «Красный Октябрь» сейчас в море? В этом всё дело, правда? Они пытаются обнаружить его? — спросил Тайлер невинным голосом.

— Ага, что-то вроде того. Мы не могли понять назначение этих люков. Райан сказал, что вы сможете разгадать эту тайну, и, я думаю, он был прав. Вы заработали свои деньги, капитан. Эти данные могут помочь нам обнаружить лодку.

— Адмирал, мне кажется, что «Красный Октябрь» что-то затевает, может быть, даже пытается перейти на нашу сторону, чтобы сдаться Соединённым Штатам.

Грир резко повернул голову и посмотрел на Тайлера.

— Почему вы так считаете?

— Русские проводят сейчас крупную флотскую операцию. Их подлодки шныряют по всей Атлантике и, похоже, намерены заблокировать наше Восточное побережье. Они объясняют это поисками пропавшей подводной лодки. Я мог бы согласиться с этим, но в понедельник ко мне приехал Джек с фотографиями нового подводного ракетоносца, а сегодня мне стало известно, что все остальные русские ракетоносцы отозваны в порты. — Тайлер улыбнулся. — Странное совпадение, сэр.

Грир повернулся к камину и посмотрел на яркое пламя. Он только поступил на службу в РУМО, Разведывательное управление Министерства обороны, когда армия и военно-воздушные силы провели дерзкий рейд на концентрационный лагерь в Сонг-Тей, расположенный в двадцати милях к западу от Ханоя. Рейд оказался неудачным, потому что за несколько недель до этого вьетнамцы вывезли из лагеря всех захваченных в плен американских лётчиков, что определить с помощью аэрофотосъёмки было невозможно. Однако сама операция прошла идеально. Проникнув на сотни миль внутрь вражеской территории, группа захвата появилась перед лагерем совершенно неожиданно и в буквальном смысле застала охранников со спущенными штанами. «Зелёные береты» действовали в точном соответствии с полученными инструкциями. Они ворвались в лагерь и затем столь же успешно ушли из него. Во время операции было уничтожено несколько сотен солдат противника, а единственным пострадавшим среди американцев стал десантник, сломавший лодыжку. Наиболее впечатляющей частью рейда, однако, была полная секретность при его подготовке. Операция «Кингпин» готовилась несколько месяцев, и все это время её цель и метод проведения оставались в тайне, так что никто — ни противник, ни американские войска — не могли узнать об этом. Не могли до самого последнего дня, когда молодой капитан из разведслужбы ВВС вошёл в кабинет своего генерала и задал вопрос о готовящемся рейде в глубь Северного Вьетнама с целью освобождения американских лётчиков из лагеря военнопленных близ Сонг-Тея. Поражённый генерал принялся допрашивать капитана и узнал, что умный и проницательный офицер сумел составить из множества разрозненных слухов чёткую картину готовящейся операции. Вот из-за таких-то случаев и возникает язва желудка у сотрудников разведывательных служб.

— «Красный Октябрь» намерен просить у нас политического убежища, не правда ли? — повторил свой вопрос Тайлер.

Если бы адмирал больше спал предыдущие сутки, он, может быть, и сумел бы как-то выкрутиться, но Грир слишком устал, и ответ выдал его.

— Вы узнали об этом от Райана?

— Сэр, я не говорил с Джеком с понедельника. Это абсолютная правда, сэр.

— Тогда откуда у вас вся эта информация? — резко бросил Грир.

— Адмирал, когда-то я сам был офицером-подводником. Многие мои друзья все ещё служат на флоте. До меня дошли слухи, — уклончиво заметил Тайлер. — А час назад картина прояснилась. Русские ещё никогда не отзывали в порты все свои подводные ракетоносцы. Я знаю это, потому что охотился за ними.

— Джек придерживается такой же точки зрения, — вздохнул Грир. — Сейчас он в море, на одном из кораблей. Капитан, если вы кому-нибудь пикнете об этом, я установлю у себя на каминной доске вашу вторую ногу. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр. Как мы собираемся поступить с этой лодкой? — Тайлер внутренне улыбнулся, уж он-то как старший консультант Управления морских систем получит возможность осмотреть настоящую русскую подлодку.

— Вернём её обратно? После того как внимательно изучим, разумеется. Но слишком многое может произойти, чтобы помешать этому.

Скипу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что сказал адмирал Грир.

— Вернём её? Но почему, ради всего святого?

— Капитан, как вы оцениваете происходящее? Неужели вы считаете, что вся команда русской подлодки, до единого человека, вот так, сразу, захотела обратиться к нам с просьбой о политическом убежище? — Грир покачал головой. — Разумнее всего предположить, что такое решение приняли одни офицеры, да и то не все, скорее всего, и сейчас они пытаются довести подводную лодку до наших берегов, скрывая свои намерения от остальной команды.

— А-а… — Тайлер задумался. — Полагаю, вы правы. Но зачем отдавать её обратно? Мы ведь не Япония. Если кто-то посадит у нас МиГ-25, мы не вернём его русским.

— В данном случае речь идёт не о том, чтобы оставить себе сбежавший истребитель. Подводный ракетоносец стоит миллиард долларов, а то и гораздо больше, если прибавить ракеты и ядерные боеголовки. К тому же президент считает, что, с юридической точки зрения, лодка принадлежит русским. Таким образом, если они узнают, что она у нас, то потребуют вернуть её, и нам придётся удовлетворить это требование. Вы можете спросить — как русские узнают, что лодка у нас? Те члены команды, которые не пожелают остаться в Америке, захотят вернуться домой. Всех, кто изъявят такое желание, мы отправим на родину.

— Вы не можете не знать, сэр, что всякий, кто вернётся в Россию, тут же окажется по горло в дерьме — извините меня, сэр.

— Не по горло, а с головой. — Тайлер не знал, что Грир прошёл всю служебную лестницу и мог ругаться не хуже любого матроса. — Некоторые захотят остаться, но большинство потребуют, чтобы их послали домой. У них семьи. Догадываюсь, что сейчас вы зададите мне вопрос: а почему бы не организовать исчезновение команды?

— Я в самом деле подумал об этом, — признался Тайлер.

— Как и мы. Но это не путь. Убить сотню людей? Даже если бы мы и решились на это, в наше время скрыть подобное невозможно. Чёрт возьми, сомневаюсь, что даже Советы способны на это. К тому же в мирное время так просто-напросто не поступают. В этом разница между нами и русскими. Можете рассматривать указанные причины в любом порядке.

— Значит, если бы не команда, мы оставили бы «Красный Октябрь» у себя…

— Да, вот только нужно найти способ спрятать его. Будь у свиньи крылья, она бы полетела.

— Существует масса мест, где можно укрыть подлодку, адмирал. Мне известно несколько прямо в Чесапикском заливе, а если переправить её вокруг мыса Горн, в Тихом океане миллион годных на то маленьких атоллов — и все принадлежат нам.

— Но команда узнает об этом, и, когда мы вернём их домой, они расскажут своему начальству, — терпеливо объяснил Грир. — И тогда Москва потребует вернуть ракетоносец. Да, конечно, у нас будет около недели для проверки, скажем, годности лодки к плаванию, карантина, осмотра, чтобы убедиться, не пытаются ли члены команды тайно переправить к нам кокаин. — Грир засмеялся. — Один британский адмирал предложил сослаться на старый закон о работорговле. Это сделали однажды во время второй мировой войны, чтобы захватить немецкий корабль, нарушивший блокаду, за несколько дней до того, как мы выступили на стороне союзников. Таким образом, вернём ли мы лодку или нет, в нашем распоряжении окажутся горы ценной информации.

— Было бы куда лучше оставить лодку у себя, поработать над ней, разобрать на части… — Тайлер мечтательно уставился на оранжевые языки пламени, которые плясали на дубовых поленьях в камине. Но как удержать её? — Адмирал, что если мы сможем снять команду с «Красного Октября», а они и не заподозрят, что лодка у нас?

— Ваше полное имя Оливер Уэнделл Тайлер? Видите ли, дорогой, если бы вас назвали в честь Гарри Гудини,[15] а не в честь члена Верховного суда, я бы… — Грир посмотрел в лицо морского инженера. — У вас есть конкретное предложение?

Грир внимательно выслушал Тайлера.

— Чтобы осуществить это, необходимо немедленно привлечь военно-морской флот. И в особенности нам понадобится помощь адмирала Доджа. Если я не ошибаюсь в своих расчётах относительно скорости лодки, следует действовать быстро.

Грир встал и несколько раз обошёл вокруг дивана, разминая ноги.

— Интересная мысль, — произнёс он. — Правда, потребуется практически нереальное совпадение по времени.

— Я и не говорил, сэр, что осуществить это будет легко. Просто сказал, что такое возможно.

— Позвоните домой, Тайлер. Скажите жене, что не сможете вернуться, заняты на работе. Если мне не придётся спать сегодня, то не придётся и вам. Вон позади стола кофеварка, налейте себе кофе. Сначала мне нужно позвонить судье, потом мы поговорим с Сэмом Доджем.

Ударная подлодка «Поги»

— «Поги», это «Чёрная Чайка-4». У нас кончается топливо. Возвращаемся на базу, — сообщил координатор тактических действий «Ориона», потягиваясь после десяти часов, проведённых у обзорного экрана. — Вам что-нибудь доставить? Приём.

— Да, пусть пришлют пару ящиков пива, — ответил капитан третьего ранга Вуд. Это была обычная шутка, которой обменивались экипажи патрульных самолётов Р-3 и подводных лодок. — Спасибо за поддержку. Теперь будем действовать самостоятельно. Конец связи.

Высоко в небе «локхид-орион» увеличил скорость и повернул на юго-запад. Сегодня за ужином каждый член его экипажа в дополнение к обычному рациону выпьет кружку-другую пива за своих друзей на подлодке.

— Мистер Дайсон, глубина двести футов. Скорость — одна треть.

Вахтенный офицер отдал соответствующие распоряжения, а капитан Вуд подошёл к прокладочному столику.

Подводная лодка ВМС США «Поги» находилась сейчас в трехстах милях к северо-востоку от Норфолка, ожидая появления двух советских подлодок типа «альфа», за которыми, сменяя друг друга, следили несколько противолодочных патрульных самолётов от самой Исландии. Подлодка «Поги» получила своё название в честь знаменитой подводной лодки американского флота, отличившейся во время второй мировой войны, которая, в свою очередь, была названа по имени ничем не примечательной морской рыбы. «Поги» находилась в море в течение восемнадцати часов, она только что вышла из капитального ремонта на верфях Ньюпорт-Ньюз. Почти все её оборудование либо только что было доставлено с заводов-изготовителей, либо прошло через умелые руки кораблестроителей с Джеймс-Ривер. Впрочем, это не означало, что все работало идеально. Кое-какие приборы так или иначе «подгуляли» во время пробных испытаний на прошлой неделе, что было не столько необычным, сколько достойным сожаления, по мнению капитана Вуда. Команда на «Поги» тоже сменилась. Для самого Вуда это было первым назначением на должность командира подлодки после года, проведённого на штабной работе в Вашингтоне. Многие матросы на борту были недавними выпускниками школы подводного плавания в Нью-Лондоне и все ещё обвыкались в своём первом походе. Для людей, привыкших к синему небу над головой и свежему воздуху, не так просто научиться жить внутри стальной трубы диаметром тридцать два фута. Даже опытным подводникам приходилось заново привыкать к своей новой лодке и другим офицерам.

«Поги» сумела показать свою предельную скорость в тридцать три узла на ходовых испытаниях сразу после капитального ремонта. Для подлодки такого типа это была достаточно высокая скорость, но тут она уступала русским «альфам», которых прослушивала. Подобно всем американским подлодкам, её козырем была способность двигаться незаметно, украдкой. «Альфы» не имели представления, где находится «Поги», а потому станут лёгкой целью для американских торпед, особенно если принять во внимание, что «орионы», патрулировавшие над русскими подлодками, передавали на «Поги» точные координаты и расстояние до целей. При обычных условиях эти данные приходилось рассчитывать на прокладочном столике с помощью пассивной гидролокации.

Капитан-лейтенант Том Рейнолдс, помощник командира, координирующий боевые действия, склонился над столиком.

— Тридцать шесть миль до ближайшей «альфы» и сорок до дальней. — На огневом дисплее русские подлодки были обозначены, как «наживка 1 Поги» и «наживка 2 Поги», — вместе с названием самой подлодки эти обозначения казались особенно забавными.

— Скорость сорок два узла? — спросил Вуд.

— Да, капитан. — Рейнолдс вёл радиопереговоры до тех пор, пока «Чёрная Чайка-4» не сообщила о своём намерении вернуться на базу. — Они гонят свои лодки полным ходом и прямо на нас. У нас готовы огневые решения для обеих. Как вы думаете, что они замышляют?

— Из штаба командующего передали, будто их посол сообщил, что это поисково-спасательная операция — у них пропала подлодка. — По тону командира нетрудно было догадаться, какого мнения он об этом заявлении советского посла.

— Поисково-спасательная операция? — Рейнолдс пожал плечами. — Ну что ж, может быть, они думают, что лодка потонула у мыса Пойнт-Комфорт, потому что если в ближайшее время не сбавят скорость, то окажутся именно там же. Никогда не слышал, чтобы русские «альфы» действовали так близко у нашего побережья. А вы, сэр?

— Нет. — Вуд нахмурился. Характерными особенностями «альф» были большая скорость и шумы. Согласно советской военной доктрине их якобы предполагалось использовать главным образом в оборонительных целях: как «подлодки-перехватчики» они могли защищать собственные ракетоносцы, а при большой скорости атаковать ударные американские подлодки и затем уходить от ответного удара. Вуд не считал, что это разумно, но его такая тактика устраивала.

— Может быть, они собираются блокировать Норфолк, — предположил Рейнолдс.

— Не исключено, — согласился Вуд. — Как бы то ни было, мы останемся на этой позиции, сохраняя полную тишину. Дадим русским промчаться мимо. После пересечения линии континентального шельфа им придётся сбавить скорость, и мы последуем за ними, незаметно и тихо.

— Слушаюсь, капитан, — ответил Рейнолдс.

Оба офицера подумали о том, что если дойдёт до стрельбы, то они смогут убедиться в прочности корпусов этих «альф». Ходили слухи, что они из титана, и офицерам хотелось узнать, действительно ли они способны выдержать силу взрыва в несколько сотен фунтов взрывчатки при прямом попадании. Новая боеголовка кумулятивного типа[16] торпеды «Марк-48» была разработана именно для этой цели и для борьбы с не менее прочными ракетоносцами типа «тайфун». Офицеры тут же отмахнулись от этих мыслей. Их задача заключалась в том, чтобы вести наблюдение.

Ударная подлодка «Е. С. Политовский»

Лодка, обозначенная американцами как «наживка-2 Поги», в советском военно-морском флоте носила название «Е. С. Политовский» в честь начальника инженерного управления Российского флота, который обошёл вокруг света и погиб в Цусимском сражении. Евгений Сигизмундович Политовский верой и правдой служил императору, как и подобало русскому морскому офицеру. Однако в своём дневнике, обнаруженном много лет спустя в Ленинграде, блестящий морской офицер страстно обличал коррупцию и разложение царского режима, что явилось резким контрастом тому беззаветному патриотизму, с которым он сознательно пошёл на явную смерть от артиллерии адмирала Того. Это сделало его настоящим героем в глазах советских моряков, стремящихся походить на него. И советское государство назвало в его честь свою самую совершенную подлодку. Однако, к сожалению, подводную лодку «Политовский» преследовали такие же неудачи, как и человека, в честь которого она была названа.

По акустическому почерку подлодку «Политовский» американцы отнесли к категории «альфа-3». Это было неверно — среди ударных лодок такого типа она была первой. Небольшая, веретенообразная ударная подлодка достигла скорости сорок три узла через три часа после начала ходовых испытаний. И уже через минуту после этого испытания пришлось прекратить из-за невероятного происшествия: каким-то образом на пути лодки оказался пятидесятитонный кит, и «Политовский» врезался прямо в бок несчастного животного. При столкновении было смято десять квадратных метров носовой обшивки, уничтожен купол гидролокатора, перекошена торпедная труба и почти залит торпедный отсек. Список этих повреждений не учитывает ущерба, нанесённого почти всем внутренним системам подлодки от электронного оборудования до плиты на камбузе. По мнению многих подводников, если бы командиром лодки был любой другой офицер, а не знаменитый вильнюсский мастер, она непременно погибла бы. С тех пор двухметровое китовье ребро украшает офицерский клуб в Североморске, наглядно демонстрируя прочность советских подводных лодок. На устранение полученных повреждений потребовалось больше года, и когда «Политовский» снова вошёл в строй, уже спустили на воду две другие «альфы». Через два дня ходовых испытаний с подлодкой случилось очередное крупное несчастье: на этот раз вышла из строя турбина высокого давления, и на её замену потребовалось шесть месяцев. Далее с лодкой произошли три аварии, правда, не столь значительные, и за «Политовским» прочно укрепилась репутация неудачника.

Старший механик подлодки Владимир Печкосов был правоверным членом партии и убеждённым атеистом, но, будучи моряком, не мог не быть суеверным человеком. В старое доброе время его лодку освятили бы при спуске на воду и всякий раз окропляли бы святой водой перед выходом в море. Это был впечатляющий обряд — с бородатым батюшкой, кадилом и молитвами. Но… времена те прошли, и ему пришлось выйти в море без всего этого, о чём он искренне сожалел. Везения не помешало бы. Дело в том, что у Печкосова возникли проблемы с реактором.

Реактор «альфы» невелик из-за относительно маленького корпуса самой подлодки. Однако несмотря на небольшие размеры, он обладает значительной мощностью, а у «Политовского» он работал на полной мощности уже более четырех суток. Они мчались к побережью Америки со скоростью больше сорока двух узлов. Это была предельная скорость, которую мог развить реактор, построенный восемь лет назад. «Политовского» планировалось поставить на капитальный ремонт, чтобы установить новое гидролокационное оборудование, компьютеры нового поколения и новую систему управления реактором. Печкосов считал безответственным — даже безумным — гнать лодку на пределе возможностей, хотя пока все на ней функционировало должным образом. Ещё никогда ни на одной «альфе» реактор не доводили до такого предела, даже новый, а на «Политовском» он дышал на ладан, а теперь стармех заметил первые тревожные признаки.

Начать с того, что в основном насосе высокого давления, прокачивающем хладагент по первичному контуру охлаждения, появилась вибрация, а это зловещий признак. Можно было включить вместо основного насоса запасной, но мощность его была пониже, и это означало, что скорость упадёт узлов на восемь. «Альфа» обладала такой высокой мощностью не благодаря натриевой системе охлаждения, как считали американцы, а просто из-за намного более высокого давления, чем у любого корабельного реактора, и применения принципиально новой системы теплообмена, увеличивающей общую тепловую эффективность до сорока одного процента, что намного превышало соответствующую величину у любой другой подводной лодки. Но за все надо платить — и при работе на полной мощности стрелки на всех приборах дрожали у красной черты, и это не было символическим пределом, а означало подлинную опасность.

Это обстоятельство вместе с вибрирующим насосом серьёзно беспокоило Печкосова; час назад он обратился к командиру лодки с настоятельной просьбой разрешить на несколько часов сбавить скорость, чтобы дать возможность высококвалифицированным механикам БЧ-5,[17] настоящим мастерам своего дела, провести ремонт. В конце концов, не исключено, что дело всего лишь в подшипнике, а у механиков имелись запасные. Насос был сконструирован таким образом, что легко поддавался ремонту. Капитан заколебался, хотел было согласиться, но вмешался политрук, указав на то, что полученный ими приказ недвусмысленно требует занять выделенную позицию как можно быстрее, так что любое отступление «политически неоправданно». И это решило вопрос.

Печкосов с горечью вспомнил затравленный взгляд капитана. Какой смысл иметь командира на борту корабля, если каждый его приказ должен быть одобрен партийным подхалимом, умеющим всего лишь твердить как попугай предписания партийных боссов. Печкосов был преданным коммунистом и всегда следовал партийной линии, как говорится, с октябрятского возраста, но — черт побери! — зачем тогда специалисты и механики? Неужели партия считает, что физические законы природы можно перекроить по капризу аппаратчика только потому, что у того кабинет с письменным столом и дача в Подмосковье? Старший механик выругался про себя.

Он стоял один у главного пульта управления, который размещался в машинном отделении, в сторону кормы от реакторного отсека. Здесь же размещались теплообменник и паротурбина, которая была установлена прямо по центру тяжести подлодки. Давление в реакторе достигало 2800 фунтов на квадратный дюйм — больше 170 килограммов на квадратный сантиметр. Только часть этого давления была результатом работы насоса. С повышением давления повышалась температура кипения. В данном случае вода нагревалась до температуры выше 900 градусов по Цельсию и образовывала пар, собирающийся в верхней части реактора; сформировавшийся там паровой пузырь давил на воду внизу и препятствовал образованию большего количества пара. Пар и вода удерживали друг друга в неустойчивом равновесии. Причём в результате реакций распада в урановых стержнях радиоактивность воды была опасно высокой. Назначение управляющих стержней состояло в том, чтобы регулировать ход атомной реакции. И здесь равновесие было неустойчивым. В лучшем случае стержни могли поглотить чуть меньше одного процента потока нейтронов, но этого было достаточно, чтобы начать или прекратить реакцию.

Разбуди Печкосова среди ночи, он наизусть отчеканил бы все эти данные. Он мог по памяти начертить схему всей двигательной установки и мгновенно схватывал малейшие отклонения в показаниях приборов. Сейчас он замер у пульта управления, перебегая взглядом от прибора к прибору, и не спускал руки с аварийного выключателя реактора. Вторая его рука лежала на кнопке системы охлаждения.

Вибрация не прекращалась. Не иначе это неисправный подшипник. Судя по неравномерности стука, он вот-вот должен окончательно развалиться. Тогда насос заест и его придётся немедленно остановить. При такой аварии, хотя и не опасной для живучести лодки, на ремонт — если вообще насос можно будет отремонтировать — потребуется несколько суток. Однако ситуация была намного хуже, чем предполагал Печкосов, — от вибрации происходили перепады давления в хладагенте.

Чтобы эффективно использовать новейший теплообменник, вода в двигательной установке «альфы» должна быстро проходить через многочисленные контуры и клапаны. Для этого требовался мощный насос, обеспечивающий давление 150 фунтов на квадратный дюйм — почти в десять раз больше, чем считалось безопасным на реакторах западного типа. При таком мощном насосе, когда лодка шла на высокой скорости, в машинном отделении стоял невероятный шум, как в сборочном цехе, где производилась клёпка, и вибрация насоса нарушала показания контрольных приборов. Печкосов заметил, что стрелки приборов вздрагивают. Старший механик был прав и одновременно ошибался. Стрелки приборов, регистрирующих давление, действительно колебались из-за тридцатифунтовых волн перегрузки, проносящихся по системе охлаждения. Печкосов не сумел распознать причину колебаний стрелок. Он слишком долго оставался на вахте.

Внутри кожуха реактора эти перепады приближались к резонансной частоте оборудования. Примерно в середине на внутренней поверхности кожуха находился титановый фитинг, составляющий часть запасной системы охлаждения. В случае утечки охлаждающей жидкости и после успешного аварийного заглушения реактора откроются клапаны внутри и снаружи кожуха, охлаждая реактор либо смесью воды с барием, либо в крайнем случае морской водой, которая может быть введена в кожух и выведена из него ценой разрушения самого реактора. Однажды такое решение было принято, и хотя обошлось весьма дорого, действия молодого механика спасли ударную подлодку типа «виктор», иначе бы реактор расплавился.

Сегодня внутренний клапан был закрыт вместе с фитингом, проходящим через корпус лодки. Клапаны были изготовлены из титана, так как только титан гарантировал надёжность после продолжительного воздействия высоких температур. Кроме того, титан устойчив к коррозии, а коррелирующее действие воды при высокой температуре особенно губительно. Однако конструкторы не приняли во внимание, что после многих лет непрерывного интенсивного радиоактивного облучения титановый сплав становится хрупким. И вот, когда частота вибрации насоса стала приближаться к той частоте, с которой волны гидравлического давления били по створке клапана, створка всё сильнее и сильнее била по запорному кольцу. По краям металла пошли трещины.

Первым этот низкий звук, проносящийся по переборкам, услышал мичман, который находился в передней части отсека. Он подумал, что это гул от системы внутренней корабельной трансляции, и медлил проверить его происхождение. А когда створка клапана вылетела из выпускного отверстия, проверять было уже поздно. Отверстие было небольшим — всего десять сантиметров в диаметре при толщине металла пять миллиметров. Такой тип фитинга носит название клапан-бабочка, и створка действительно походила на бабочку, когда стала кувыркаться в потоке воды. Будь она из нержавеющей стали, оказалась бы достаточно тяжёлой и упала бы на дно кожуха. Но титан, хотя и прочнее стали, намного легче её. И поток хладагента понёс створку вверх, к выпускной трубе.

Поток воды затащил створку в трубу с внутренним диаметром пятнадцать сантиметров. Труба была из нержавеющей стали, из сваренных двухметровых отрезков, чтобы их легче заменять в тесном помещении при ремонте. Створку быстро понесло к теплообменнику. Здесь труба изгибалась под углом сорок пять градусов, и створка мгновенно застряла. Это наполовину заблокировало трубу, и прежде чем напор сдвинул застрявшую створку, успело произойти слишком многое. Движущаяся вода, обладая значительной инерцией, столкнувшись с препятствием, образовала внутри трубы обратную волну. Общее давление моментально подскочило до 3400 фунтов на квадратный дюйм, и труба сдвинулась на несколько миллиметров. Возросшее давление, боковое смещение сварного шва и накопившееся воздействие высокотемпературной эрозии стали разрушили шов. Образовалось отверстие диаметром с карандашное острие. Вырвавшаяся через него вода моментально превратилась в пар, и тут же сработали датчики тревоги в реакторном отсеке и соседних с ним помещениях. Вода быстро разрушала шов, стремительно увеличивая отверстие, пока хладагент реактора не начал фонтаном вырываться наружу. Струя пара вывела из строя кабели системы управления реактором. Произошло самое страшное, что могло с ним случиться, — потеря охлаждающей жидкости (ПОЖ).

В течение трех секунд давление внутри реактора упало до нуля. Многие галлоны хладагента превратились в пар, наполнивший соседние отсеки. Аварийные датчики на главном щите тут же сработали, сигнализируя о катастрофе, и в мгновение ока Владимир Печкосов воочию столкнулся с кошмаром, постоянно преследующим каждого механика, управляющего атомным реактором. Его первой автоматической реакцией было нажать на кнопку системы аварийного отключения реактора и заглушить его, однако пар в кожухе вывел из строя систему управления стержнями, и на решение проблемы не было времени. Печкосов мгновенно понял, что его корабль обречён. Он тут же открыл аварийные клапаны охлаждения реактора, впустив в него морскую воду. И тут же автоматически включились сигналы тревоги по всей лодке.

Капитан, находившийся в центральном посту, мгновенно понял характер аварии. Они были на глубине ста пятидесяти метров. Следовало немедленно поднять лодку на поверхность. Капитан отдал приказ сбросить балласт и поднять вверх до предела рули глубины.

Авария подчинялась теперь физическим законам. Поскольку внутри реактора не осталось хладагента, способного поглощать тепло, выделяемое урановыми стержнями, атомная реакция практически прекратилась — в реакторе не было воды, которая приняла бы поток нейтронов. Это, однако, не решило проблемы, потому что остаточного тепла распада хватило для того, чтобы расплавить все, что находилось в реакторном отсеке. Холодная вода, хлынувшая в реактор, понизила температуру, но при этом задержала слишком большое количество нейтронов внутри реактора. Это вызвало самопроизвольную атомную реакцию, в результате которой образовалось ещё большее количество тепла, которое не мог контролировать никакой охладитель. То, что началось с потери хладагента, превратилось в нечто гораздо худшее: аварию с холодной водой. Оставались считанные минуты до того, как расплавится весь реактор, а до поверхности «Политовскому» было ещё далеко.

Печкосов оставался на своём посту в машинном отделении и делал всё возможное. Он знал, что наверняка погибнет, но хотел дать капитану время вывести лодку на поверхность. Механики часто проводили учения, принимая во внимание именно такую ситуацию, и старший механик отдал приказ прибегнуть к аварийным правилам. Однако это только ухудшило положение.

Дежурный электрик побежал вдоль линии электрических щитов, переключая электрическую сеть лодки с основной на аварийную, потому что пар, ещё оставшийся в турбогенераторах, вот-вот кончится и тогда управление лодкой будет полностью зависеть от аккумуляторных батарей.

Подача электричества на триммеры, расположенные на задних плоскостях рулей глубины, прекратилась, и произошло автоматическое переключение на электрогидравлическое управление, контролирующее не только маленькие триммеры, но и рули глубины целиком. Системы управления тут же переключились на угол подъёма в пятнадцать градусов — а ведь лодка продолжала идти со скоростью тридцать девять узлов. Поскольку сжатый воздух, действующий в аварийном режиме, полностью выбросил воду из балластных цистерн, подлодка стала очень лёгкой и помчалась вверх, как самолёт, набирающий высоту. Через несколько секунд подводники, находившиеся в центральном посту, с изумлением почувствовали, что лодка поднимается уже под углом сорок пять градусов и этот угол все увеличивается. Ещё через мгновение их единственной заботой было удержаться на ногах. Теперь «альфа» поднималась почти вертикально вверх со скоростью тридцать миль в час. Всех членов экипажа и незакреплённые предметы понесло в сторону кормы.

В кормовом моторном отсеке матрос упал на главный распределительный щит, замкнув телом все его контакты, и подача электричества полностью прекратилась. Кок, который в момент аварии проводил осмотр спасательного снаряжения в носовом торпедном отсеке, успел натянуть гидрокостюм и забраться в спасательный цилиндр. Имея за плечами всего год плавания на подводных лодках, он всё-таки догадался, что значат ревущие сигналы тревоги и странное поведение подлодки. Кок задраил люк и нажал на рычаг выброса, как его учили в школе подводников.

«Политовский», словно гигантский кит, взмыл над поверхностью Атлантики на три четверти своей длины и тут же рухнул обратно.

Ударная подлодка «Поги»

— Капитан, вызывает гидропост.

— Слушаю, гидропост. Это капитан.

— Шкипер, вам нужно бы послушать это. С «наживкой 2» что-то стряслось, — доложил старший акустик.

Вуд через несколько секунд был уже в гидропосту. Он надел наушники, подключённые к магнитофону, действующему с опозданием на две минуты, и услышал рёв воды, врывающейся в корпус лодки. Шум двигателя смолк. Через несколько секунд послышался взрыв сжатого воздуха и потрескивание корпуса лодки, быстро меняющей глубину.

— Что там происходит? — с недоумением спросил Вуд.

Ударная подлодка «Е. С. Политовский»

В реакторе «Политовского» самопроизвольная атомная реакция практически уничтожила как поступающую сюда морскую воду, так и топливные урановые стержни. Их остатки скопились в кормовой части кожуха реактора. Через минуту образовалась метровая лужа радиоактивного расплава, достаточно большая, чтобы там в свою очередь образовалась своя критическая масса. Атомная реакция продолжалась, ничуть не ослабевая. На этот раз она была направлена непосредственно против прочной брони кожуха, сделанного из нержавеющей стали. Ничто созданное руками человека не в состоянии выдержать температуру в пять тысяч градусов. Через десять секунд стенки кожуха реактора не выдержали. Расплавленная масса урана прорвалась через образовавшееся отверстие на кормовую переборку.

Теперь у Печкосова не было сомнений, что он погиб. Старший механик увидел, как почернела краска на переборке перед ним, и последнее, что предстало его взору, — это появление окружённой голубым сиянием тёмной массы. Через мгновение тело стармеха превратилось в пар, и радиоактивная масса набросилась на следующую кормовую переборку.

Почти вертикальное положение лодки стало меняться. Сжатый воздух вырвался из нижних балластных цистерн, и они наполнились водой, снижая угол подъёма лодки и погружая её в воду. Из носового отсека доносились панические крики. С трудом поднявшись и не обращая внимания на сломанную ногу, капитан как-то пытался овладеть положением и помочь команде выбраться из подводной лодки, прежде чем станет слишком поздно. Однако рок Евгения Сигизмундовича Политовского продолжал преследовать лодку. Спасся всего один человек. Кок сумел открыть спасательный люк и выбраться наружу. Следуя наставлениям, полученным в школе подводников, он попытался закрепить крышку люка, чтобы остальные члены команды могли последовать за ним, однако, когда лодка скользнула вниз, водой его отшвырнуло от корпуса.

Когда угол подлодки изменился, расплав урана выбросило на палубу машинного отделения. Сначала он прожёг стальную палубу, а затем титан корпуса. Через пять секунд в машинном отделении образовалось отверстие, и самый крупный отсек «Политовского» быстро наполнился водой. В результате это уничтожило тот небольшой запас плавучести, который ещё оставался у подлодки, и она начала своё последнее погружение.

Корма опустилась вниз как раз в тот момент, когда капитан сумел заставить матросов снова подчиняться приказам, но тут его швырнуло головой о щит управления. Со смертью капитана погибли и те слабые надежды на спасение, которые ещё оставались у команды. «Политовский» устремился вниз, к морскому дну, и его винт под потоком мчащейся навстречу воды вращался в обратную сторону.

Ударная подлодка «Поги»

— Шкипер, я служил на «Чоппере» в шестьдесят девятом, — сказал старший механик, имея в виду ужасную катастрофу этой дизельной подводной лодки.

— Да, похоже на то, — согласился капитан, прислушиваясь к отдалённым звукам в акустической установке. Ошибиться в этом невозможно. Было слышно, как заполнялись балластные цистерны; это могло означать только одно: во внутренние отсеки ворвалась вода. Будь они ближе, услышали бы ещё и крики людей, обречённых на смерть в металлической ловушке. Слава Богу, что они этого не слышали. Рёв воды, врывающейся в корпус гибнущей лодки, был страшен и без этого. Там, в морской глубине, гибли люди. Это были русские, враги его, Вуда, страны, но это тоже были люди, мало чем отличающиеся от него самого, а он был бессилен им помочь.

Капитан Вуд отметил, что вторая «альфа», «наживка 1», продолжала мчаться вперёд, не заметив гибели своей спутницы.

Ударная подлодка «Е. С. Политовский»

Понадобилось девять минут, чтобы «Политовский» опустился на две тысячи футов к морскому дну. Падение было столь стремительным, что подлодка со страшной силой ударилась о твёрдый песок континентального шельфа. К чести её строителей внутренние переборки выдержали удар. Все отсеки от реакторного и до кормовых были затоплены, и в них погибла половина команды, однако носовые отсеки остались герметичными. Но даже это было, скорее, проклятием, чем благом. Поскольку воспользоваться резервным запасом воздуха, который находился в кормовых цилиндрах, оказалось невозможно, а сложные системы очистки работали только от аварийных аккумуляторных батарей, у сорока подводников остался всего лишь ограниченный запас воздуха. Они спаслись от мгновенной смерти в ледяных водах Северной Атлантики лишь для того, чтобы принять медленную смерть от удушья.

День девятый Суббота, 11 декабря

Пентагон

Женщина в форме старшины первой статьи придержала дверь перед Тайлером. Он вошёл в кабинет и увидел генерала Харриса, который стоял перед огромным столом с разложенными на нём картами, изучая расположение крошечных фигурок кораблей.

— Вы, должно быть, Скип Тайлер, — поднял голову Харрис.

— Да, сэр. — Тайлер замер по стойке смирно, насколько это позволял его протез. Харрис быстро подошёл к нему и пожал руку.

— Грир говорит, вы в прошлом футболист.

— Так точно, генерал. Был правым защитником, играл за Аннаполис. Хорошее было время. — Тайлер улыбнулся, разминая пальцы — у Харриса была медвежья хватка.

— О'кей, раз вы играли в футбол, называйте меня Эдом. — Харрис дружески ткнул его в грудь. — У вас был номер семьдесят восемь, и вас включили в сборную «все звезды», верно?

— Второй состав, сэр. Приятно, что кто-то ещё помнит об этом.

— Я находился тогда несколько месяцев на временной службе в академии и побывал на паре матчей. Никогда не забываю хорошо атакующего защитника. Когда-то я и сам играл в Монтане, в тамошней сборной. Впрочем, это было так давно. Что у вас с ногой?

— В мою машину врезался пьяный водитель. Мне ещё повезло, а вот сам он погиб.

— Так ему и надо, сукину сыну.

Тайлер согласно кивнул, но почти тут же вспомнил, что у пьяного рабочего с верфи осталась семья, о чём ему сообщили позже в полиции.

— Куда делись все остальные? — спросил он.

— Члены Объединённого комитета начальников штабов принимают участие в обычном — обычном для рабочих дней недели, не для субботы, — брифинге по разведке. Вернутся через несколько минут. Значит, теперь вы преподаёте на инженерном факультете в Аннаполисе, верно?

— Да, сэр. Я имею степень доктора.

— Меня зовут Эд. Итак, сегодня утром вы намерены рассказать нам, как мы сумеем сохранить у себя сбежавшую русскую подлодку?

— Да, сэр, — то есть, Эд.

— Расскажите мне, но сначала давайте выпьем кофе.

Они подошли к угловому столику, где их ждали чашки с кофе и тарелки с пончиками. Минут пять Харрис молча слушал объяснения молодого человека, поглощая один пончик за другим и запивая их кофе. Не просто насытить человека такой комплекции, подумал Тайлер.

— Чёрт возьми, — заметил начальник управления J-3, когда Тайлер закончил свой рассказ, и подошёл к карте. — Весьма интересно. Правда, успех вашей идеи требует ловкости рук. Однако держать их придётся подальше от того места, где мы собираемся все это провернуть. Примерно вот здесь, а? — Харрис постучал ногтем по карте.

— Да, генерал. Судя по ходу их операции, мы сможем сделать это мористее от них…

— И провести за нос обоих. Мне нравится эта мысль. Точно, нравится, но Дэн Фостер не придёт в восторг, когда узнает, что ему предстоит потерять одну из собственных подлодок.

— Я бы сказал, что такой обмен — в нашу пользу.

— Я тоже, — согласился Харрис. — Но это не мои лодки. А где после этого мы спрячем ракетоносец — если сумеем заполучить его?

— Генерал, есть несколько отличных мест прямо здесь, в Чесапикском заливе. Одно глубокое место в реке Йорк и ещё одно в реке Патьюксент, причём оба принадлежат ВМС и обозначены на картах, как запрещённые для мореплавания. У подлодок есть одно хорошее свойство — они считаются невидимыми. Надо только найти достаточно глубокое место и заполнить балластные цистерны. Разумеется, я предлагаю всего лишь временное решение проблемы. Для постоянной стоянки можно выбрать атоллы Трук или Кваджелейн в Тихом океане. Славные местечки и далёкие отовсюду.

— И вы полагаете, что Советы не обратят внимания, что там неожиданно появился тендер для обслуживания подлодки и три сотни инженеров-подводников? К тому же вы не забыли, что эти острова больше нам не принадлежат, а?

Тайлер и не рассчитывал, что генерал окажется тупицей.

— Ну и что случится, если русские узнают об этом через несколько месяцев? Что они сделают, заявят об этом на весь мир? Не думаю. К тому времени вся нужная нам информация будет у нас в руках, а для офицеров, попросивших политического убежища, мы устроим впечатляющую пресс-конференцию. Как им это понравится? К тому же через некоторое время мы разберём ракетоносец. Реактор отправим для испытаний в Айдахо. Ракеты и боеголовки снимем. Электронное снаряжение отправим в Калифорнию для исследования, а ЦРУ, АНБ и морская разведка кинутся на шифровальное оборудование. Опустевший корпус отведём на место поглубже и затопим. Никаких улик. Нам ведь не нужно вечно хранить это в тайне, достаточно нескольких месяцев.

— Извините, что я выступаю в роли адвоката дьявола. — Генерал поставил на стол пустую чашку. — Вижу, вы все продумали. Отлично, мне представляется, что этим можно заняться всерьёз. Понадобится координация действий, но это не станет помехой тому, чем мы занимаемся сейчас. О'кей, вы убедили меня.

Через несколько минут прибыли члены Объединённого комитета начальников штабов. Тайлер ещё никогда не видел такого скопления генеральских и адмиральских звёзд.

— Ты хотел встретиться с нами, Эдди? — спросил Хилтон.

— Да, генерал. Познакомьтесь, это доктор Скип Тайлер.

Адмирал Фостер подошёл к нему первым и пожал руку.

— Значит, это вы расщелкали нам технические характеристики «Красного Октября», о которых мы только что слышали на брифинге. Отличная работа, капитан.

— Доктор Тайлер считает, что нам следует оставить этот ракетоносец у себя, если, конечно, удастся заполучить его. — Лицо Харриса было непроницаемым. — И, по его мнению, есть способ осуществить это.

— Была мысль ликвидировать всю команду… — сказал командующий корпусом морской пехоты генерал Максуэлл, — однако президент не пожелал и слышать об этом.

— Господа, а если я скажу вам, что есть способ отправить членов команды домой и они не будут даже подозревать, что подлодка осталась у нас? Ведь в это упирается вся проблема, правда? Необходимо вернуть членов команды в Россию-матушку. И я утверждаю, что существует способ сделать это, остаётся лишь вопрос, где спрятать ракетоносец.

— Слушаем вас. — В голосе Хилтона звучало недоверие.

— Так вот, сэр, следует действовать чрезвычайно быстро. Нужно срочно перевести «Авалон» с Западного побережья. «Мистик»[18] уже на борту «Пиджина» в Чарлстоне. Нам понадобятся оба и ещё какой-нибудь наш старый ракетоносец, без которого мы можем обойтись. Это материальная часть. Однако самое трудное заключается в точном расчёте времени — и нам нужно найти «Красный Октябрь». Это может оказаться самым сложным.

— Может быть, и нет, — покачал головой Фостер. — Сегодня утром адмирал Галлери доложил, что «Даллас» вроде бы обнаружил его. Доклад адмирала почти полностью совпадает с вашей компьютерной моделью. Через несколько дней будем иметь более точные данные. Продолжайте.

Тайлер начал объяснять. Ему потребовалось десять минут, поскольку пришлось отвечать на вопросы и изобразить на диаграмме ограничения по времени и месту. Когда он кончил, генерал Барнз уже стоя у телефона, говорил с командующим военно-транспортной авиации, Фостер вышел из комнаты, чтобы связаться с Норфолком, а Хилтон поехал в Белый дом.

Подводный ракетоносец «Красный Октябрь»

В кают-компании собрались все офицеры, за исключением тех, кто находились на вахте. Дверь снова была заперта на замок, на столе стояло несколько чайников, к которым никто не прикоснулся.

— Товарищи, — доложил доктор Петров, — заражённым оказался и второй комплект радиационных значков.

Рамиус заметил, что Петров выглядел потрясённым. Заражёнными оказались не первый и не второй комплект, а третий и четвёртый после выхода в море. Он правильно выбрал судового врача.

— Надо же, испорченные дозиметры… — проворчал Мелехин. — Какой-то мерзавец или шутник в Североморске, — а может, и шпион, играющий в свои империалистические игры… Пусть только поймают этого подонка, я лично пристрелю его, кем бы он не оказался! Это же самая настоящая измена!

— В соответствии с инструкцией я обязан был доложить об этом, — заметил Петров. — Несмотря на то что стационарные датчики не показывают повышенный уровень радиации.

— Вы правильно поступили, товарищ доктор. Объявляю вам за это благодарность, — произнёс Рамиус. — Инструкции требуют, чтобы мы провели дальнейшую проверку. Мелехин, вы и товарищ Бородин лично займётесь этим. Сначала проверьте сами стационарные датчики — убедитесь, насколько правильно они измеряют уровень радиации внутри подлодки. Если они функционируют нормально, тогда портативные дозиметры — нагрудные значки, которые носит каждый из нас, — либо имели дефекты, либо кто-то намеренно их испортил. Если ситуация обстоит именно так, я в своём отчёте о случившемся потребую принятия соответствующих мер. — Были известны случаи, когда пьяных рабочих судовой верфи отправляли в лагеря на исправительные работы. — Товарищи, я считаю, что пока у нас нет оснований для беспокойства. Если бы действительно происходила утечка радиации, товарищ Мелехин обнаружил бы её несколько суток назад. Так что возвращайтесь к работе.

Спустя полчаса все офицеры снова собрались в кают-компании. Проходящие мимо матросы заметили это, и по лодке поползли слухи.

— Товарищи, у нас возникла серьёзная проблема, — сообщил старший механик.

Офицеры, особенно молодые, казались бледнее обычного. На столе лежал разобранный на части счётчик Гейгера. Рядом находился датчик радиации, снятый с переборки реакторного отсека. С него была снята крышка.

— Мы стали жертвой вредительства, — яростно прошипел Мелехин. — Это было страшное слово, от которого бросало в дрожь всякого советского гражданина. В кают-компании воцарилась мёртвая тишина, и Рамиус заметил, что Свиядов с трудом сохраняет самообладание. — Товарищи, с технической точки зрения эти приборы очень простые. Как вы знаете, у счётчика Гейгера десять различных степеней установки. Мы можем выбрать десять разных уровней чувствительности и с помощью этого прибора обнаружить крошечную утечку радиации или измерить значительную. Это делается с помощью набора вот этого селектора, который включает один из электрических резисторов с возрастающим уровнем внутреннего сопротивления. Даже ребёнок может справиться с этим, испортить его или отремонтировать. — Старший механик постучал пальцем по нижней стороне циферблата селектора. — В данном случае кто-то снял обычные резисторы и впаял на их место новые. Резисторы от первого до восьмого имеют одинаковое сопротивление. За три дня до выхода в море все наши счётчики радиации подверглись осмотру одним и тем же техником на верфи. Вот документ, подтверждающий проведённую им инспекцию. — Мелехин с презрением бросил на стол листок бумаги.

— Или он, или другой вражеский агент вывел из строя этот и все остальные счётчики, которые я осмотрел. Квалифицированному специалисту на это нужно не более часа. Теперь относительно вот этого прибора. — Старший механик перевернул стационарный датчик. — Вы видите, что его электрическая схема, кроме испытательного контура, который был перемонтирован, отсоединена. Мы с товарищем Бородиным сняли этот прибор с передней переборки. Все сделано весьма профессионально, дилетанту с этим не справиться. Я пришёл к выводу, что враг провёл на нашем корабле акт вредительства. Сначала он вывел из строя приборы контроля за радиацией, затем, скорее всего, устроил небольшую утечку радиоактивных газов на трубах горячего контура. Мне представляется, товарищи, что доктор Петров был прав. Где-то, по-видимому, происходит утечка радиации. Приношу нашему врачу свои извинения.

Петров нервно кивнул. Он вполне мог бы обойтись без таких комплиментов.

— Доза радиации, товарищ Петров?

— Самая высокая у матросов в машинном отделении, конечно. Больше всего — по пятьдесят рад — у товарищей Мелехина и Свиядова. У остальных механиков — от двадцати до сорока пяти; накопленная радиация быстро уменьшается по мере удаления от кормы. У торпедистов — примерно пять рад, а то и меньше. У офицеров — за исключением тех, кто работают в машинном отделении, — от десяти до двадцати пяти. — Петров сделал паузу, стараясь говорить как можно убедительнее. — Товарищи, это не смертельные дозы. Человек способен выдержать дозу до сотни рад без отрицательных последствий для своего здоровья и выжить при нескольких сотнях. Мы столкнулись с серьёзной проблемой, но для наших жизней угрозы ещё нет.

— Что скажете, Мелехин? — спросил командир.

— Это моя реакторная установка, и я несу за неё ответственность. Мы ещё не знаем, существует ли на самом деле утечка радиации. Нагрудные дозиметры могут быть дефектными или выведенными из строя. Все это может оказаться злобным психологическим трюком со стороны нашего главного противника, направленным на то, чтобы деморализовать нас. Бородин поможет мне. Мы собственными руками отремонтируем эти приборы и проведём тщательный осмотр всех реакторных систем. Я слишком стар, чтобы заводить детей. А пока вношу предложение заглушить реактор и продолжать движение на аккумуляторных батареях. Осмотр потребует не больше четырех часов. Кроме того, я посоветовал бы сократить продолжительность смен у матросов машинного отделения до двух часов. Вы согласны со мной, командир?

— Конечно, товарищ старший механик. Я знаю, что вы способны отремонтировать что угодно.

— Извините меня, товарищ командир, — послышался голос Иванова. — Разве нам не следует сообщить о случившемся в штаб флота?

— У нас приказ — сохранять полное радиомолчание, — ответил Рамиус.

— Зная заранее о приказах, враг вывел из строя наши приборы… чтобы вынудить нас воспользоваться радиопередатчиком, и тем самым обнаружить себя? — спросил Бородин.

— Да, это не исключено, — ответил Рамиус. — Сначала мы определим, существует ли эта проблема, потом решим, насколько она серьёзна. Товарищи, у нас отличная команда и лучшие на флоте офицеры. Мы решим наши проблемы и продолжим выполнение задания. Мы доберёмся до Кубы, чёрт возьми, вопреки всем проискам империалистов!

— Хорошо сказано, — кивнул Мелехин.

— Товарищи, давайте сохраним это в тайне. Не следует будоражить команду из-за того, что вполне может оказаться пустяком, а в крайнем случае мы и сами решим эту проблему, — закончил собрание Рамиус.

Петров был настроен менее оптимистично, а Свиядов всеми силами старался сдержать охватившую его дрожь. Дома его ждала невеста, и он надеялся, что когда-нибудь у них будут дети. Молодой лейтенант был отлично подготовлен, он понимал все, что происходит в реакторе, и знал, как следует поступать в случае нарушений в его работе. Свиядова несколько утешала мысль, что решение проблем, возникающих в реакторе, по большей части можно отыскать в учебнике, кое-кто из авторов которого присутствовали сейчас в кают-компании. Но несмотря на всё это, он не мог отделаться от ощущения, будто что-то невидимое и неощутимое вторглось в его тело, и это не могло не вызвать страха у всякого нормального человека.

Совещание закончилось. Мелехин и Бородин прошли на корму, где находился технический склад. Вместе с ними прошёл и электрик-мичман, чтобы помочь выбрать необходимые детали. Он обратил внимание на то, что офицеры читают инструкцию по обслуживанию радиационного датчика. Через час мичман сменился с вахты, и вся команда уже знала, что реактор снова заглушили. Мичман посовещался со своим соседом по койке, техником, обслуживающим ракетные установки. Они обсудили причины переборки полудюжины счётчиков Гейгера и других приборов, измеряющих радиацию, вывод был очевиден.

Боцман подлодки услышал их разговор и пришёл к собственному выводу. Хотя боцман служил на атомных подлодках уже добрый десяток лет, он был человеком достаточно невежественным и ко всему, что происходило в реакторном отсеке, относился, как к нечистой силе. Оттуда она приводила в действие корабль, а вот каким образом — этого он постичь не мог и не сомневался, что не без участия бесовского отродья. И сейчас в его представлении эта нечистая сила вырвалась из стального барабана. Не прошло и двух часов, как вся команда знала, что произошло что-то необычное и офицеры ещё не придумали, как с этим справиться.

Коки, разнося пишу из камбуза в носовые кубрики, теперь задерживались там как можно дольше. Матросы, которые несли вахту в центральном отсеке, заметил Рамиус, беспокойно переминались с ноги на ногу и после смены тут же спешили в носовые отсеки.

Линейный корабль «Нью-Джерси»

К этому нужно привыкнуть, размышлял коммодор Захари Итон. Когда его флагманский корабль был спущен на воду, он сам ещё пускал кораблики в ванне.[19] В то время русские были союзниками, но союзниками по необходимости — их объединял с американцами общий враг, а не общая цель. Подобно китайцам сегодня, подумал он. В то время врагами были немцы и японцы. За двадцать шесть лет своей службы он часто бывал в обеих странах, а первый корабль, которым он командовал, эскадренный миноносец, вообще базировался в порту Йокосука. Действительно, странный этот мир…

У его флагманского корабля было немало достоинств. Несмотря на огромные размеры, лёгкое покачивание на десятифутовых волнах напоминало, что он находится в море, а не за столом у себя в квартире. Видимость была около десяти миль, и где-то там, далеко, за её пределами, милях в восьмистах, находился русский флот. К встрече с ним, как и в старые времена, словно авианосцы так и не появились на свет, готовился его линейный корабль. Эсминцы «Кэрон» и «Стамп» находились в пяти милях от него по каждому борту. Чуть дальше по носу держались крейсеры «Биддл» и «Уэйнрайт», которые обшаривали горизонт своими радарами. Боевая группа надводных кораблей просто крейсировала на месте, вместо того чтобы направиться вперёд, как бы хотелось коммодору. От побережья Нью-Джерси в сопровождении двух фрегатов к ним спешил десантный вертолётоносец «Тарава».[20] На его палубе находились десять ударных истребителей AV-8B «харриер» и четырнадцать противолодочных вертолётов, предназначенных для усиления воздушной мощи боевой группы «Нью-Джерси». Это было нелишним, но не особенно волновало Итона. С баз ВВС в штате Мэн действовало авиакрыло «Саратога» и значительное количество самолётов наземного базирования ВВС, прилагающих немало усилий, чтобы освоить искусство нанесения морских ударов. Авианосец Королевского флота «Инвинсибл» находился в двухстах милях к востоку и занимался противолодочным патрулированием, а в восьмистах милях от этой боевой группы плыл «Кеннеди», скрывающийся под атмосферным фронтом недалеко от Азорских островов. Итона несколько раздражала помощь британцев. С каких это пор американский военно-морской флот нуждался в чьей-то помощи при защите своих берегов? Впрочем, мы оказали англичанам немало услуг в прошлом.

Русские разделились на три соединения, причём авианосец «Киев» находился на восточном фланге против боевой группы «Кеннеди». Группа «Нью-Джерси» отвечала за соединение, где флагманом была «Москва», тогда как британскому авианосцу «Инвинсибл» противостояло соединение во главе с «Кировым». Данные по всем трём русским соединениям постоянно поступали в центр управления огнём линкора, и оперативный штаб непрерывно перерабатывал их, составляя флагманский план. И всё-таки коммодор не мог понять, что замышляют русские.

Итону сообщили, что якобы они ищут пропавшую подлодку, но он верил этому ничуть не больше, чем, например, известию о продаже Бруклинского моста.

Скорее всего, подумал он, они хотят продемонстрировать, что обладают мощным океанским флотом и могут в любой момент подойти к нашим берегам, создав тем самым прецедент.

Это не нравилось Итону.

От собственной роли в операции он тоже не был в восторге. Поставленные перед ним задачи не сочетались друг с другом. Следить за действиями русских подводных лодок было достаточно трудно само по себе. «Викинги» из авиакрыла «Саратога» не действовали в выделенном ему районе, несмотря на посланный запрос, да и большинство «орионов» находилось мористее, ближе к «Инвинсиблу». Его собственные противолодочные силы были едва достаточными для защиты от вражеских подводных лодок и не могли принять участия в преследовании русских субмарин. С прибытием «Таравы» ситуация изменится, но одновременно расширится и район его действий. Вторая задача Итона заключалась в том, чтобы установить и поддерживать контакт с группой «Москва» и немедленно докладывать о любой необычной активности кораблей этой группы главнокомандующему Атлантическим флотом. Вот это имело смысл — по крайней мере до некоторой степени. Если русские надводные корабли предпримут агрессивные действия, в распоряжении Итона достаточно средств справиться с этим. Сейчас принималось решение, на каком расстоянии будет осуществляться слежение за ними.

Проблема заключалась в том, находиться ли поблизости или сохранять дистанцию. Поблизости означало расстояние в двадцать миль — дальность артиллерийской стрельбы. У «Москвы» было десять эскортных кораблей, ни один из них не выдержит двух попаданий его шестнадцатидюймовых снарядов, чтобы остаться наплаву. На расстоянии двадцати миль коммодор мог выбирать: использовать обычные полнокалиберные или подкалиберные снаряды, причём последние наводились на цель с помощью лазерного прицела, установленного на вершине главной мачты линкора. Испытания, проведённые в прошлом году, показали, что он может вести непрерывный артиллерийский огонь со скоростью три снаряда в минуту, причём лазерное наведение будет переключаться с одной цели на другую до тех пор, пока их больше не останется. Однако при этом и сам линкор и сопровождающие его корабли станут уязвимыми для торпедного и ракетного огня русских кораблей.

Отойдя подальше, Итон по-прежнему мог вести огонь подкалиберными снарядами с расстояния в пятьдесят миль, но при этом снаряды будут направляться на цель лазерным прицелом, находящимся на вертолёте линкора. При этом вертушка окажется уязвимой для обстрела ракетами «земля-воздух» и для атак советских вертолётов, вооружённых по имеющимся сведениям, ракетами «воздух-воздух». Для решения этой проблемы «Тарава» доставит сюда два ударных вертолёта типа «апач», вооружённых лазерами, ракетами типа «воздух-воздух» и собственными ракетами типа «воздух-земля» — это были противотанковые ракеты, и предполагалось, что они окажутся эффективными против небольших кораблей.

В этом случае корабли его боевой группы окажутся уязвимыми для ракетного огня, но за свой флагманский корабль Итон не боялся. Если только у русских нет ракет с ядерными боеголовками, их противокорабельные ракеты не смогут нанести серьёзного ущерба линкору — он был покрыт бронированными плитами толщиной более фута. Разумеется, русские ракеты могут вывести из строя его радиолокационное снаряжение и средства связи и, что того хуже, потопить эскортные корабли боевой группы, у которых тонкая броня. На его кораблях находились свои противокорабельные ракеты — «гарпуны»[21] и «томагавки»[22] — хотя их было не так много, как хотелось бы коммодору.

А что если за ними охотится русская подводная лодка? Итона не информировали об этом, но ведь никогда не знаешь, где скрывается вражеская субмарина. Ну да ладно — нет смысла беспокоиться обо всём сразу. Подводная лодка может потопить «Нью-Джерси», но для этого ей придётся изрядно потрудиться. Если русские действительно готовы на агрессивные действия, они успеют выстрелить первыми, но Итон будет предупреждён об опасности, успеет выпустить свои ракеты и открыть артиллерийский огонь, одновременно вызвав воздушную поддержку. Впрочем, ничего этого не случится, он не сомневался.

Он пришёл к выводу, что русские решили провести что-то вроде разведывательной операции и что его задача продемонстрировать им всю опасность подобных действий.

Авиабаза ВМС США, Норт-Айленд, Калифорния

Огромный трактор с прицепом медленно вползал в грузовой отсек транспортного самолёта С-5А «гэлэкси». С него не сводили глаз сержант, ответственный за погрузку, два офицера ВВС и шесть морских офицеров. Как ни странно, только последние, хотя и не имели знаков принадлежности к авиации, хорошо разбирались в процедуре погрузки. На тракторе был точно помечен центр тяжести, и морские офицеры наблюдали за тем, как отметка приближается к определённой цифре, выгравированной на полу грузового отсека гигантского самолёта. Погрузка должна быть выполнена с максимальной точностью. Любая ошибка роковым образом нарушит дифферент самолёта и подвергнет смертельной опасности жизни экипажа и сопровождающих груз пассажиров.

— О'кей, стоп! — скомандовал старший офицер. Водитель был только рад этому приказу. Он оставил ключи в замке зажигания, затянул тормоза и, поставив рычаг переключения передачи на скорость, спустился из кабины. Кто-то другой выведет трактор с прицепом из самолёта на противоположном побережье страны. Сержант и шестеро солдат тут же принялись за работу, прикрепляя стальные тросы к рым-болтам на тракторе и прицепе, чтобы накрепко застопорить тяжёлый груз. При смещении груза самолёт редко удавалось спасти, а С-5А не был оснащён катапультируемыми креслами.

Убедившись, что его подчинённые работают должным образом, сержант подошёл к пилоту. Ему было двадцать пять лет, и он любил этих летающих гигантов, несмотря на их несколько подмоченную репутацию.

— Капитан, а что это за штуковина?

— Это ГСУ — глубоководное спасательное устройство, сержант.

— А сзади написано «Авалон», сэр, — не успокоился сержант.

— Значит, у него есть имя. Это что-то вроде спасательной шлюпки для подводников. Спускается на большую глубину, чтобы вызволить команду, когда с подлодкой что-то случается.

— А-а. — Сержант задумался. Ему приходилось перевозить танки, вертолёты, другие грузы, однажды целый батальон на своём — он считал самолёт своим — «Гэлэкси». Но впервые доводилось перевозить корабль. Если у него есть название, решил сержант, значит, это корабль. Черт побери, выходит, «Гэлэкси» на все способен! — А куда мы должны доставить его, сэр?

— На базу ВМС в Норфолке, я сам там ни разу не был. — Пилот внимательно наблюдал, как укрепляют груз. Дюжину тросов уже протянули, после того как протянут ещё двенадцать, их закрепят, чтобы не допустить ни малейшего смещения груза. — По нашим расчётам на перелёт потребуется пять часов сорок минут — полностью на топливе внутренних баков. Струйное течение сегодня попутное. Погоду обещают приличную до самого Восточного побережья. Там сутки отдохнём, вернёмся в понедельник утром.

— Парни ваши быстро работают. — Старший из флотских офицеров, лейтенант Эймс, подошёл к лётчику.

— Да, лейтенант, ещё двадцать минут, и всё будет готово. — Пилот посмотрел на часы. — Вылетим вовремя.

— Не спешите, капитан. Если эта хреновина сдвинется во время полёта, у нас пропадёт весь день. Где мне разместить людей?

— Впереди, в носовом отсеке верхней палубы. Там хватит места человек для пятнадцати.

Лейтенант Эймс знал об этом и сам, но промолчал. Ему не раз доводилось летать со своим ГСУ через Атлантику, а однажды и через Тихий океан, и всякий раз на С-5, но каждый раз на другом.

— Вы не знаете, из-за чего такая спешка? — поинтересовался пилот.

— Представления не имею, — ответил Эймс. — Приказали, чтобы я со своей крошкой прибыл в Норфолк.

— А вы на самом деле опускаетесь на глубину в этой красотке? — не успокаивался сержант.

— За это мне и платят. Однажды я опускался в ней на глубину четыре тысячи восемьсот футов, почти на милю. — Эймс с гордостью посмотрел на свой подводный корабль.

— На целую милю под водой? Боже милостивый! Э-э, извините меня, сэр, и вам не страшно? Давление воды и все такое?

— Не так чтобы очень. Я опускался на двадцать тысяч футов в «Триесте».[23] На такой глубине очень интересно. Столько необыкновенных рыб. — Хотя Эймс являлся кадровым подводником, его призванием были научные исследования. Он имел учёную степень по океанографии и опускался в морские глубины или командовал всеми глубоководными устройствами военно-морского флота, за исключением атомного NR-1. — Разумеется, давление воды превратит тебя в лепёшку, если что-то случится, но все произойдёт так быстро, что ничего не успеешь заметить. Если вы, парни, хотите побывать со мной под водой, может быть, мне удастся договориться об этом. Поверьте, там, внизу, совершенно другой мир.

— Спасибо, сэр, не стоит. — Сержант отправился поторопить своих ребят.

— Вы ведь несерьёзно? — поинтересовался пилот.

— Почему же? Ничего страшного. Мы всё время опускаемся со штатскими пассажирами, и, поверьте, это куда менее опасно, чем управлять вот этим огромным белым китом во время дозаправки в воздухе.

— Пожалуй, — с сомнением кивнул пилот. Он осуществлял дозаправку в воздухе сотни раз. Для него это была самая обычная работа, и пилота удивило, что кто-то считает её опасной. Конечно, нужна осторожность, но ведь, чёрт возьми, она не лишняя и на шоссе, когда утром едешь на службу. Пилот был уверен, что в случае катастрофы с этой карманной подлодкой от человека останется так мало, что и креветкам на завтрак не хватит. В конце концов, каждому своё, решил лётчик.

— Но ведь вы не выходите в море на этой штуке сами по себе?

— Нет, обычно мы работаем с борта спасательного судна «Пиджин» или «Ортолан». Можем действовать также и с обычной подлодки. Это приспособление, которое вы видите вон там, на прицепе, называется соединительной манжетой. Мы опускаемся на кормовую часть подводной лодки у её спасательного люка, закрепляемся там, и подводная лодка доставляет нас, куда нужно.

— Это как-то связано с шумихой на Восточном побережье?

— Весьма вероятно, но официально никто ничего нам не говорил. В газетах пишут, что у русских пропала подлодка. Если это так, мы опустимся вниз, осмотрим её, может быть, спасём тех членов команды, которые остались в живых. За один раз мы можем поднять от двадцати до двадцати пяти человек. Наша соединительная манжета спроектирована таким образом, что годится как для русских, так и для наших подлодок.

— Тот же размер?

— Почти. — Эймс многозначительно поднял брови. — Стараемся предусмотреть все нештатные ситуации.

— Интересно.

Северная Атлантика

Истребитель Як-36 взлетел с палубы «Киева» полчаса назад. Сначала его курс определял гирокомпас, а затем локатор на коротком стабилизаторе руля. Задача у старшего лейтенанта Виктора Шаврова была непростой. Ему предстояло приблизиться к американскому самолёту раннего электронного обнаружения Е-3А «сентри» — последние трое суток один из них постоянно следовал за его соединением. Американский самолёт типа АВАКС проявлял осторожность и всегда барражировал за пределами дальности действия ракет типа «корабль-воздух», но держался достаточно близко к советской эскадре и докладывал на базу о каждом её манёвре. Он походил на грабителя, следящего за чьей-то квартирой на глазах владельца, который не в силах что-либо предпринять.

Задача Шаврова состояла в том, чтобы что-то предпринять. Разумеется, он не имел права открывать огонь. Приказ адмирала Штралбо на авианосце «Киров» был недвусмысленным. И всё-таки у Шаврова висели под крыльями две ракеты теплового наведения типа «атолл», и уж, будьте уверены, буржуи их увидят. Лётчик, как и его адмирал, полагал, что таким образом американцам будет преподан урок: советский военно-морской флот не любит, чтобы вокруг крутились империалистические ищейки, и не ровен час… Его миссия заслуживала затраченных усилий.

А усилия требовались весьма значительные. Чтобы избежать обнаружения радаром, Шаврову пришлось лететь так медленно и низко, как только позволяли возможности самолёта — всего в двадцати метрах над бушующей Атлантикой. Таким образом он надеялся затеряться в бликах, отражающихся от морских волн на экране радара. Его скорость составляла двести узлов. Это способствовало экономии горючего, чтобы запаса хватило на продолжительный полет. Но из-за малой высоты истребитель резко бросало в неспокойном над бушующими волнами воздухе. Над самой морской поверхностью висел туман, ограничивающий видимость несколькими километрами. Тем лучше, подумал Шавров. Из-за характера операции выбор не случайно пал на него. Шавров был одним из немногих советских лётчиков, имевших опыт полётов на малой высоте. Он стал морским лётчиком не сразу. Сначала он летал на штурмовых вертолётах фронтовой авиации в Афганистане, и после года кровавых боев его повысили и перевели в штурмовую авиацию. Шавров стал мастером бреющих полётов по необходимости — преследовал бандитов и контрреволюционеров, которые бежали в горы, словно крысы от воды. Этот опыт был ценным для морской авиации, и лейтенанта перевели на авианосцы, даже не поинтересовавшись его согласием. За несколько месяцев Шавров освоился с новой службой, тем более что дополнительные блага и более высокое жалование выгодно отличали её от прежней на авиабазе у китайской границы. Шавров был причислен к нескольким сотням советских лётчиков, получивших право летать с авианосцев, и это смягчило горечь того, что теперь он не мог попробовать новый МиГ-27, хотя, если повезёт и будет наконец закончено строительство первого полноразмерного советского авианосца, у него появится шанс полетать на морском варианте этой замечательной птички. Ради этого можно было и подождать, а после нескольких успешных вылетов вроде нынешнего ему могут дать и эскадрилью.

Однако в сторону мечтания. Операция требует особой сосредоточенности. Вот это дело для настоящего лётчика! Шавров никогда не мерялся силами с американцами, только изучал оружие, которым они снабжали афганских бандитов. Немало его друзей погибли от этого оружия, а несколько сбитых, но уцелевших, встретили кровавую смерть от рук бандитов, причём по сравнению с их жестокостью даже немецкие изуверства казались детскими шалостями. Неплохо бы преподать урок империалистам!

Радиолокационный сигнал становился всё сильнее. Магнитофон под его катапультируемым креслом непрерывно записывал характеристики радиолокационных сигналов, излучаемых американским АВАКСом, чтобы затем советские учёные нашли способы, как глушить и ставить в тупик этот хвалёный американский летающий глаз. Их воздушный радар представлял собой всего лишь переоборудованный Боинг-707, знаменитый гражданский извозчик, вряд ли являющийся достойным противником для такого аса, как он. Шавров сверился с картой. Нужно побыстрее обнаружить противника. Затем он проверил запас топлива. Последний подвесной бак он сбросил несколько минут назад, и теперь летел на горючем во внутренних баках. Турбовентиляторный двигатель прямо-таки жрал топливо, и с датчика горючего нельзя спускать глаз. Обычно он так рассчитывал запас топлива, чтобы при посадке на авианосец его оставалось на пять или десять минут лётного времени. Это его не беспокоило: он совершил уже больше сотни посадок.

Наконец-то! Острый глаз Шаврова заметил солнечный блик, отразившийся от металла в направлении на час. Он плавно потянул рычаг на себя и несколько увеличил мощность двигателя, набирая высоту. Через минуту он достиг высоты две тысячи метров. Теперь он отчётливо видел «сентри», голубая окраска которого сливалась с цветом темнеющего неба. Шавров заходил ему под хвост, и в случае удачи хвостовое оперение американского самолёта заслонит его от вращающейся радиолокационной антенны. Просто блеск! Он промчится несколько раз мимо «сентри», даст возможность экипажу увидеть висящие под крыльями «атоллы» и затем…

Шаврову понадобилось несколько мгновений, чтобы заметить летящий рядом истребитель.

Два истребителя.

В пятидесяти метрах слева и справа летела пара американских «иглов». Прямо на него из-под тёмной маски смотрели глаза американского лётчика.

— Як-106, Як-106, отвечайте на вызов. — Голос по каналу единой полосы радиочастот говорил по-русски безупречно, без малейшего акцента.

Шавров не отозвался. Они прочли номер его самолёта на кожухе двигателя ещё до того, как он успел их заметить.

— Сто шестой, сто шестой, вы приближаетесь к самолёту «сентри». Просим назвать себя и сообщить о намерениях. Нам не нравится, когда к нам приближается истребитель, поэтому последние сто километров за вами следуют три наших перехватчика.

Три? Шавров повернул голову и посмотрел назад. Третий «игл» с четырьмя ракетами «спэрроу» под крыльями висел в пятидесяти метрах от его хвоста, в направлении точно на шесть часов.

— Сто шестой! Наши парни просят передать вам своё восхищение вашим умением летать так медленно и низко.

Лейтенант Шавров буквально дрожал от ярости. Он уже миновал отметку четыре тысячи метров, но все ещё находился на восемь тысяч ниже американского АВАКСа. Как так, ведь при подлёте к цели он проверял свой хвост каждые тридцать секунд! Американцы, по-видимому, сначала поотстали, спрятались в тумане, а потом направились к нему по сигналу с «сентри». Шавров выругался про себя, продолжая лететь к цели. Он проучит этот АВАКС!

— Немедленно отверните, сто шестой. — Голос звучал холодно, без всяких эмоций, разве что с оттенком иронии. — Сто шестой, если вы немедленно не отвернёте, мы будем считать ваши намерения враждебными. Подумайте об этом, сто шестой. Вы уже за пределами дальности действия радиолокаторов своих кораблей и ещё не вошли в сферу действия наших ракет.

Шавров посмотрел направо. «Игл» отворачивал в сторону, и левый истребитель делал то же самое. Что это значит? Жест доброй воли? Они отпускают его, ожидая, что и он ответит тем же? Или дают возможность открыть огонь истребителю, находящемуся сзади? Черт знает, что придёт в голову этим гадам империалистам! Он по-прежнему находился по крайней мере в минуте от дальности действия их ракет. Шавров был далеко не трусом. При этом, однако, он не был и дураком. Он наклонил ручку и отвернул на несколько градусов вправо.

— Спасибо, сто шестой, — отозвался голос. — Тут на борту нашего АВАКСа несколько стажёров, и двое из них — женщины. Нам бы не хотелось расстраивать их при первом же вылете.

Это было уже слишком. Шавров не выдержал и нажал на кнопку радиопередатчика.

— Сказать, что тебе делать с твоими бабами, янки?

— Вы грубиян, сто шестой, — укоризненно упрекнул американец. — По-видимому, ваши нервы пострадали от продолжительного полёта над волнами. У вас на пределе запас горючего, сто шестой. И погода не шепчет… Вам не нужна проверка координат?

— Проваливай, янки!

— Как нехорошо, сто шестой. Обратный курс к «Киеву» — сто восемьдесят пять градусов по гирокомпасу. Знаете, в таких высоких широтах пользоваться магнитным компасом следует с большой осторожностью. Расстояние до «Киева» — 318,6 километра. Предупреждаю — с юго-запада быстро надвигается холодный фронт, так что через пару часов летать будет ещё хуже. Вам не нужен эскорт до «Киева»?

Вот свинья! — мысленно выругался Шавров. Он выключил радио, кляня себя за несдержанность — допустить, чтобы американцы так задели его самолюбие! Как и у большинства лётчиков-истребителей, у него было больное самолюбие.

— Сто шестой, мы не приняли вашей последней передачи. Два моих «игла» летят в сторону вашего авианосца и проследят за тем, чтобы вы благополучно вернулись домой. Желаю удачи, товарищ. Это был «сентри-новембер», конец связи.

Американский лейтенант повернулся к своему полковнику, его распирало от смеха.

— Господи, я думал, лопну от такого разговорчика! — Он отпил из пластмассового стаканчика кока-колы. — Подумать только, он всерьёз был уверен, что сумел подкрасться к нам незамеченным.

— Надо думать, ты обратил внимание, что ему удалось подлететь почти на дальность своего «атолла» — оставалось меньше мили, а у нас не было разрешения открывать огонь, если он не выпустит ракету первым в одного из нас. Это испортило бы нам весь день, — проворчал полковник. — А ты здорово накрутил ему хвост, лейтенант.

— Получил огромное удовольствие, полковник. — Оператор посмотрел на экран. — Ну что ж, он возвращается к мамочке, а «Кобра-3» и «Кобра-4» висят у него на хвосте. Не завидую этому русскому, когда он вернётся домой. Если вернётся. Даже с подвесными баками он был на пределе дальности полёта. — Лейтенант задумался. — Как вы считаете, полковник, если они снова выкинут такую штуку, не предложить ли парню перелететь к нам?

— Из-за Яка? Зачем он нам? Если только морская авиация не прочь заполучить самолёт, чтобы поиграть с ним. У них мало русских самолётов, но ведь этот Як только на металлолом и годен.


Шавров с трудом преодолел искушение включить двигатель на форсаж. Для одного дня он и так уже проявил достаточную слабость. К тому же его Як может превысить скорость звука только при крутом пике, тогда как американские «иглы» в состоянии сделать это при наборе высоты и у них много топлива. Он видел у них дополнительные баки, прикреплённые вдоль бортов. Да с ними они смогут пересечь океан! Черт бы побрал этих американцев с их высокомерием! Черт бы побрал офицера разведотдела авианосца, который сказал, что Шавров сможет незаметно подкрасться к «сентри»! Пусть туда летают Ту-22М[24] с ракетами «воздух-воздух». Вот они справятся с этим хвалёным пассажирским автобусом, собьют быстрее, чем успеют отреагировать охраняющие его истребители.

Шавров заметил, что американцы не лгали насчёт погоды. В сторону северо-востока нёс облака холодный шквальный ветер, и он увидел их на горизонте в тот момент, когда приблизился к «Киеву». При виде русского соединения американские истребители развернулись и разошлись. Один истребитель, пролетев рядом, покачал крыльями. В ответ на прощальный жест Шаврова американец кивнул. «Иглы» выстроились в пару и повернули на север.

Через пять минут после этого его Як совершил посадку на палубу авианосца. Как только под колеса подставили тормозные башмаки, Шавров, все ещё бледный от едва сдерживаемой ярости, спрыгнул на палубу и направился к командиру эскадрильи.

Кремль

Москва по праву славится своим метрополитеном. Буквально за гроши люди могут проехать практически в любое место гигантского города в сверкающих вагонах современной и удобной электрической подземки. В случае войны подземные туннели могут миллионам москвичей послужить бомбоубежищем. Этим горожане обязаны Никите Хрущёву. Когда в середине тридцатых годов началось строительство метро, он высказал Сталину мысль, что закладывать туннели следует поглубже. Сталин одобрил эту идею. Строительство туннелей глубокого залегания на десятилетия опередило время: деление атомного ядра было тогда ещё только теорией, а о термоядерной реакции даже и не думали.

От ветки, соединяющей площадь Свердлова со старым аэропортом, проходящей рядом с Кремлём, проложили туннель, который впоследствии закрыли десятиметровыми железобетонными плитами. Это стометровое подземное помещение соединялось с правительственными зданиями Кремля двумя шахтными лифтами. С течением времени помещение превратилось в аварийный центр управления страной, откуда Политбюро могло руководить жизнью гигантской империи. Туннель позволял также тайно добраться до маленького аэродрома, с которого члены Политбюро могли перелететь в тайное убежище, расположенное под гранитным монолитом в Жигулях. Ни один из этих центров управления не представлял собой тайны для Запада — оба существовали для этого слишком долго, — но КГБ уверенно заявляло, что в западных арсеналах нет оружия, способного проникнуть сквозь сотни метров скального грунта, отделявшего эти убежища от поверхности.

Такого рода предосторожности мало трогали адмирала Юрия Ильича Падорина. Он сидел на дальнем конце длинного стола и смотрел на мрачные лица десяти членов Политбюро. Это был узкий круг руководителей, принимавших стратегические решения, определяющие судьбу всей страны. Ни один из них не был военным. Кадровые военные лишь отчитывались перед ними. Слева от Падорина сидел адмирал Сергей Горшков, который сумел искусно отмежеваться от неприятного инцидента — он даже раздобыл письмо, где возражал против назначения Рамиуса на должность командира «Красного Октября». Падорин, занимавший должность начальника Главного политического управления ВМФ, воспротивился тогда переводу Рамиуса на новую должность, сославшись на то, что подводник, выдвинутый Горшковым на пост командира «Красного Октября», порой запаздывал с уплатой членских взносов и слишком редко для офицера, являющегося кандидатом на столь важный пост, выступал на партийных собраниях. На самом же деле офицер, предложенный Горшковым на должность командира ракетоносца, был более слабым специалистом, чем Рамиус, которого Горшков хотел включить в состав своего оперативного управления и отчего Рамиусу до сих пор удавалось успешно увёртываться.

Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Советского Союза и президент СССР Андрей Нармонов перевёл взгляд на Падорина. Лицо его, как всегда, было непроницаемым. По его выражению никто никогда ничего не мог определить, если только Нармонов сам не хотел продемонстрировать это окружающим. Нармонов занял пост генерального секретаря после Андропова, когда тот скончался от инфаркта. О смерти Андропова ходило много слухов, но в Советском Союзе все окружено слухами. Ещё никогда со времени Лаврентия Берии глава Комитета госбезопасности не оказывался так близко к вершине власти — старейшие члены Политбюро позволили себе забыть о прошлом. Теперь об этом не забывал никто. Понадобился целый год, чтобы снова подчинить КГБ партийной власти. Это явилось первоочередной мерой по защите привилегий партийной элиты от предполагаемых андроповских реформ.

Как аппаратчик Нармонов не имел себе равных. Он стал известен, будучи директором завода, за которым установилась репутация человека, способного выполнять и перевыполнять планы, любой ценой добиваться результатов. Потом он постепенно поднимался по служебной лестнице, используя собственные незаурядные способностями и прибегая в случае необходимости к помощи других, награждая тех, кто были нужны, и пренебрегая теми, без кого можно было обойтись. Власть генерального секретаря КПСС ещё не перешла полностью в руки Нармонова. Он всё ещё относился к числу «молодых» партийных деятелей и был вынужден искать поддержку со стороны постоянно меняющейся коалиции других членов Политбюро, которые не были его друзьями, поскольку у таких людей не бывает друзей. Взлёт на должность генерального секретаря явился результатом, скорее, связей внутри партийного аппарата, чем личных способностей, и его положение в течение нескольких следующих лет будет зависеть от коллективного мнения остальных членов Политбюро, пока не наступит момент, когда он сам сможет диктовать политическую линию партии.

Падорин заметил, что тёмные глаза Нармонова покраснели от табачного дыма. Вентиляционная система в этом подземном бункере никогда не работала должным образом. Генеральный секретарь с прищуром смотрел на Падорина с противоположного конца стола, решая, что сказать, что может понравиться членам этой дворцовой камарильи, этим десяти равнодушным ко всему старикам.

— Товарищ адмирал, — начал он холодно, — мы уже знаем от товарища Горшкова, каковы шансы найти и уничтожить мятежную подводную лодку, прежде чем она завершит своё безумное преступление. Мы не удовлетворены его сообщением, равно как и возмущены невероятной ошибкой, совершенной вами при оценке людей, в результате которой командование лучшей стратегической подлодкой советского военно-морского флота попало в руки этого мозгляка и предателя. Мне хотелось бы узнать от вас, товарищ адмирал, что случилось с замполитом «Красного Октября» и какие меры приняты вами для того, чтобы подобное преступление не повторилось.

В голосе Нармонова не было страха, но Падорин знал, что генеральный секретарь напуган. В конечном итоге именно его могут обвинить в этой «невероятной ошибке» те, кто давно стараются посадить в кресло главы партии своего человека, если только Нармонову не удастся переложить вину на кого-то другого, найти козла отпущения. Лучше всего для этой роли подходил он, адмирал Падорин. А для Нармонова было обычным делом спустить шкуру с подчинённого.

Падорин несколько дней готовил себя к этой экзекуции. Он прошёл в своё время через пекло непрерывных боев, ему чудом удалось не раз спастись с гибнущих кораблей. И хотя с годами сил не прибавилось, но ум его не оскудел. Каким бы не было наказание, он встретит свою судьбу с достоинством. Если они увидят во мне дурака, то пусть помнят, что это был мужественный дурак. В любом случае у него почти не осталось того, ради чего стоило жить.

— Товарищ генеральный секретарь, — начал он, — замполит на борту «Красного Октября» — капитан второго ранга Иван Юрьевич Путин, преданный член партии, несгибаемый коммунист. Я не могу представить себе…

— Товарищ Падорин, — прервал его министр обороны Устинов, — мы исходим из того, что вы также не могли представить себе неслыханное предательство этого Рамиуса. Неужели вы считаете, что мы сможем положиться на ваше суждение о высоких моральных качествах замполита?

— Нас больше всего беспокоит то обстоятельство, — добавил Михаил Александров, главный теоретик партии, сменивший на этом посту умершего Михаила Суслова и стремящийся теперь доказать, что он защищает чистоту партийной доктрины даже лучше, чем скончавшийся партийный идеолог, — с какой терпимостью относилось Главное политическое управление к этому ренегату. Это кажется тем более невероятным, что предатель даже не скрывал своих усилий, создавая собственный культ среди офицеров-подводников, причём, судя по всему, даже среди политработников. Ваше преступное стремление не обращать внимания на это очевидное отклонение от политики партии ещё более ослабляет наше доверие к тому, как вы оцениваете политические качества людей.

— Товарищи, вы совершенно правильно указываете на то, что я совершил грубую ошибку, поддержав кандидатуру Рамиуса на должность командира «Красного Октября», и что мы позволили ему лично выбрать большинство старших офицеров при комплектовании команды ракетоносца. В то же самое время я хочу обратить ваше внимание на то, что несколько лет назад мы приняли решение придерживаться именно такой политики при комплектовании команд подлодок, стараться, чтобы офицеры подольше оставались на одной и той же подлодке, предоставив её командиру самостоятельно решать вопросы, касающиеся службы этих офицеров. Это оперативная проблема, а не политическая.

— Мы уже обсуждали это, — ответил Нармонов. — Действительно, в данной ошибке нельзя винить только одного человека.

Горшков продолжал сидеть словно высеченный из камня, однако слова генерального секретаря ясно показывали, что его усилия выйти сухим из воды оказались тщетными. Нармонову было наплевать, сколько голов понадобится для того, чтобы укрепить его пошатнувшийся трон.

— Товарищ генеральный секретарь, — возразил Горшков, — эффективность нашего флота…

— Эффективность? — перебил Александров. — Значит, речь идёт об эффективности. Этот литовский полукровка эффективно дурачит весь флот вместе с отобранными им офицерами, пока наши остальные корабли носятся по океану, как только что кастрированные быки. — Александров тем самым намекнул на то, что начинал свой трудовой путь в совхозе. Нельзя придумать более подходящего начала для идеолога партии, считали многие, поскольку его ненавидели как чуму, но в Политбюро такой человек был необходим. Именно он определял идеологическую политику партии, был «серым кардиналом», делом его рук был выбор «королей», и от него во многом зависело, кто займёт пост генерального секретаря. На чьей стороне он теперь — кроме собственной, разумеется?

— Вероятнее всего, Путин убит, — продолжил Падорин. — У него единственного остались дома жена и дети.

— Вот это мой второй вопрос, — вставил Нармонов, заметив слабое место противника. — Почему никто из офицеров «Красного Октября» не имеет семей? Разве это о чём-то не говорит? Неужели мы, члены Политбюро, должны следить даже за такой ерундой? Вы что, не можете думать самостоятельно?

Как будто вы разрешите нам это, подумал Падорин.

— Товарищ генеральный секретарь, большинство командиров наших подлодок предпочитают, чтобы у них служили молодые неженатые офицеры. Морская служба требует от человека всех сил, а мысли одиноких мужчин меньше отвлекаются на проблемы, не связанные с морем. Более того, каждый старший офицер подводного ракетоносца «Красный Октябрь» является достойным членом партии и отлично проявил себя в прошлом. Я не отрицаю, что Рамиус оказался предателем, и я с радостью придушил бы этого мерзавца собственными руками, но он обманул больше умных людей, чем находится сейчас в этом помещении.

— Вот как? — заметил Александров. — Раз мы оказались теперь по горло в дерьме, как нам выбраться из него?

Падорин сделал глубокий вдох. Это был вопрос, которого он ждал.

— Товарищи, на борту «Красного Октября» есть ещё один агент главного политического управления, о существовании которого не известно ни Путину, ни Рамиусу.

— Что?! — воскликнул Горшков. — Почему мне не известно об этом?

— Это первые разумные слова, которые мы услышали сегодня, — улыбнулся Александров. — Продолжайте.

— Этот человек входит в состав команды в качестве рядового матроса. Он связан непосредственно с центральным аппаратом ГПУ, минуя все оперативные и политические каналы. Его зовут Игорь Логинов. Ему двадцать четыре года…

— Двадцать четыре! — негодующе воскликнул Нармонов. — Как вы могли доверить мальчишке столь ответственное поручение?

— Товарищ генеральный секретарь, задача Логинова в том, чтобы ничем не выделяться среди остальных матросов, слушать их разговоры и искать возможных предателей, шпионов и саботажников. На самом деле он выглядит ещё моложе. Логинов служит с молодыми людьми призывного возраста и потому сам должен быть молодым. В действительности же он закончил Высшее военно-морское политическое училище в Киеве и Разведывательную академию ГРУ. Он сын Аркадия Ивановича Логинова, директора казанского сталелитейного завода имени Ленина. Многие из вас знакомы с его отцом. — Сидевшие за столом закивали, вместе с ними кивнул и Нармонов. В глазах его промелькнула искорка интереса. — Для выполнения такого задания выбираются самые надёжные и проверенные люди. Я сам встретился и побеседовал с этим молодым человеком. У него безупречное прошлое, и он советский патриот до мозга костей.

— Я знаком с его отцом, — подтвердил Нармонов. — Аркадий Иванович — отличный человек и воспитал достойных сыновей. Какие поручения даны этому юноше?

— Как я уже сказал, товарищ генеральный секретарь, при обычных обстоятельствах он должен прислушиваться к разговорам членов команды, присматриваться к ним и докладывать о том, что ему удалось выяснить. Логинов занимался этим два года и отлично проявил себя. Он не связан с замполитом подлодки и посылает свои донесения прямо в Москву или встречается с одним из моих представителей. С замполитом ему приказано связаться в крайнем случае. Если Путин жив — а я сомневаюсь в этом, — он должен быть одним из предателей, и тогда Логинов не обратится к нему. В случае самой крайней необходимости он получил приказ взорвать корабль и спастись.

— Это действительно возможно? — спросил Нармонов. — Что скажете. Горшков?

— Товарищи, на всех наших кораблях, особенно на подводных лодках, установлены мощные подрывные заряды, способные быстро затопить судно.

— К сожалению, — покачал головой Падорин, — они, как правило, лишены взрывателей и установить их может только капитан. После случая со «Сторожевым» нам в Главном политическом управлении пришлось признать, что подобное может повториться и наиболее опасная ситуация создастся в том случае, если это произойдёт с подводной лодкой, вооружённой ядерными ракетами стратегического назначения.

— А-а, — не выдержал Нармонов, — этот юноша служит техником и обслуживает ракетные установки?

— Нет, товарищ генеральный секретарь, он корабельный кок, — ответил Падорин.

— Великолепно! Весь день варит картошку! — Нармонов вскинул вверх руки. Он почувствовал, что его надежды рассыпались в прах и перестал сдерживать ярость. — Вы понимаете, Падорин, что вам угрожает расстрел?

— Товарищ генеральный секретарь, будучи коком, он вне всяких подозрений. — Падорин говорил спокойно и хладнокровно, стараясь показать этим людям, что не боится смерти. — На «Красном Октябре» камбуз и офицерская кают-компания находятся на корме. Кубрики команды — в носовой части, и матросы едят там, потому что у них нет общего помещения. Между камбузом на корме и матросскими кубриками в носу расположен ракетный отсек, и кок вынужден проходить через него десятки раз в день, так что его присутствие в ракетном отсеке не является чем-то необычным. Корабельный морозильник расположен на нижней передней ракетной палубе. Наш план принимает во внимание то обстоятельство, что командир ракетоносца может извлечь взрыватели из подрывных зарядов и спрятать. Прошу принять во внимание, товарищи, что мы тщательно продумали все детали нашего плана.

— Продолжайте, — пробурчал Нармонов.

— Как объяснил раньше товарищ Горшков, на борту «Красного Октября» находятся двадцать шесть баллистических ракет класса «морской ястреб». Они работают на твёрдом топливе, и на одной ракете находится предохранительное взрывное устройство, срабатывающее на расстоянии.

— Взрывное устройство, срабатывающее на расстоянии? — В голосе Нармонова прозвучало недоумение.

До этого момента остальные военные, приглашённые на заседание, сидели молча. Падорина удивило, когда тишину нарушил генерал В. М. Вышенков, командующий Ракетными войсками стратегического назначения.

— Эти детали прорабатывались нашими исследовательскими бюро несколько лет назад. Как вам известно, при испытании ракет на них устанавливают предохранительные взрывные устройства, действующие на расстоянии. Они предназначены для того, чтобы взорвать ракету, если она отклонится от заданной траектории. В противном случае ракета может упасть на один из наших городов. С баллистических ракет, состоящих на боевом дежурстве, эти устройства обычно сняты — по очевидной причине, иначе империалисты могут найти способ взрывать их в полёте.

— Значит, наш юный товарищ из ГРУ взорвёт ракету. А что случится с боеголовками? — спросил Нармонов. Будучи инженером по образованию, он всегда интересовался техническими подробностями, и умные идеи привлекали его.

— Товарищ генеральный секретарь, — продолжал Вышенков, — боеголовки на баллистических ракетах приводятся в боевую готовность с помощью акселерометров. Таким образом, взрывные механизмы не будут взведены до тех пор, пока ракеты не достигнут расчётной скорости. Американцы пользуются аналогичной системой и по той же причине, чтобы избежать вредительства. Эти системы абсолютно надёжны. Вы можете сбросить такую боеголовку с вершины московской телевизионной башни на стальную плиту, и она не взорвётся. — Генерал имел в виду огромную телевизионную башню в Останкино, строительством которой руководил лично Нармонов в бытность министром связи. Вышенков неплохо разбирался в политике.

— На ракете с твёрдым топливом, — добавил Падорин, понимая, что теперь он в долгу у Вышенкова, и надеясь, что сумеет прожить достаточно долго, чтобы вернуть долг, — предохранительное устройство воспламеняет одновременно все три ступени ракеты.

— Значит, ракета взлетает? — спросил Александров.

— Нет, товарищ академик. Третья ступень может взлететь, если сумеет пробить крышку ракетной установки. При этом ракетный отсек будет затоплен, и субмарина пойдёт ко дну. Но даже если этого не произойдёт, первые две ступени содержат столько тепловой энергии, что вся подводная лодка превратится в массу расплавленного металла, а это в двадцать раз больше, чем требуется, чтобы потопить её. Логинов знает, как обойти предохранительную систему на ракете, подготовить к взрыву дистанционный механизм, установить таймер и выброситься из подлодки с помощью спасательной капсулы.

— Значит, его задача заключается не только в том, чтобы просто уничтожить корабль? — спросил Нармонов.

— Товарищ генеральный секретарь, — ответил Падорин, — нельзя требовать от молодого человека, чтобы он исполнил свой долг, зная, что при этом его ждёт неминуемая смерть. Было бы нереально требовать от него такого самопожертвования. У него должна остаться хоть какая-то надежда на спасение, в противном случае человеческая слабость может помешать ему выполнить поставленную задачу.

— Это разумно, — кивнул Александров. — Молодёжь питает надежда, а не страх. В случае успеха Логинов может рассчитывать на высокую награду.

— И он получит её, — согласился Нармонов. — Мы должны принять все меры, чтобы спасти этого молодого человека, Горшков.

— Если только на него действительно можно положиться, — добавил Александров.

— Я знаю, товарищ академик, что от этого зависит моя жизнь. — Падорин выпрямился, глядя прямо перед собой. Он не услышал ответа, только увидел, как почти одновременно кивнули сидевшие за столом. Он не раз смотрел в глаза смерти и сейчас был в том возрасте, когда для мужчины главное — сохранить достоинство.

Белый дом

Арбатов вошёл в Овальный кабинет в конце дня, когда часы показывали без десяти пять. Президент и доктор Пелт сидели в креслах у письменного стола.

— Заходите, Алекс. Хотите кофе? — Президент указал в сторону подноса на краю стола. Арбатов заметил, что сегодня нигде не видно стакана с виски.

— Нет, господин президент, спасибо. Могу я спросить…

— Нам кажется, что мы нашли вашу подлодку, господин посол, — ответил Пелт. — Нам только что принесли вот эти донесения, и мы просматриваем их. — Советник по национальной безопасности поднял кверху толстую папку с бланками радиотелеграмм. — Где её обнаружили, разрешите спросить? — Лицо советского посла было непроницаемым.

— Примерно в трехстах милях к северо-востоку от Норфолка. Точные координаты ещё не определены. Один из наших кораблей зарегистрировал подводный взрыв в этом районе — впрочем, нет, всё было по-другому. Взрыв был записан на плёнку и обнаружен спустя несколько часов при проверке плёнки. По мнению подводников, в результате этого взрыва лодка затонула. Извините, господин посол, — виновато покачал головой Пелт, — мне не следовало брать на себя столь сложные объяснения без помощи переводчика. Скажите, на вашем флоте тоже принято говорить на своём, морском языке?

— Военным не хочется, чтобы их понимали штатские, — улыбнулся Арбатов. — Так повелось с тех пор, как доисторический человек впервые поднял камень.

— Короче говоря, сейчас район предполагаемой катастрофы прочёсывают корабли и патрульные самолёты. Президент поднял голову.

— Алекс, несколько минут назад я говорил с командующим морскими операциями, Дэном Фостером. По его мнению вряд ли следует надеяться, что удастся спасти кого-нибудь. Глубина там больше тысячи футов, и вы знаете, какой бушует шторм. Мне сказали, что это на самой границе континентального шельфа.

— Норфолкский каньон, сэр, — добавил Пелт.

— Мы ведём самые тщательные поиски, — продолжал президент. — Флот перебрасывает туда специальное спасательное снаряжение, поисковое оборудование и тому подобное. Если удастся обнаружить субмарину, мы опустим на неё спасательное устройство — может быть, кто-то остался в живых. Командующий морскими операциями считает возможным, что внутренние стенки — он назвал их переборками, по-моему, — могли уцелеть. Немаловажная проблема, по его мнению, заключается в запасе воздуха. Боюсь, что это вопрос времени. Подумать только, мы закупаем для них спасательное снаряжение по фантастическим ценам, а они не могут обнаружить утонувшую подлодку прямо у нашего побережья.

Арбатов постарался запомнить слова президента. Фразу о недостаточной эффективности в действиях американских подводников стоит упомянуть в донесении. Случается, что иногда президент допускает…

— Между прочим, господин посол, чем занималась там ваша подводная лодка?

— Не имею представления, доктор Пелт.

— Надеюсь, это не был подводный ракетоносец, — заметил Пелт. — Между нашими странами заключено соглашение, что подлодки этого класса не будут приближаться к берегам каждой из стран меньше чем на пятьсот миль. Разумеется, обломки подвергнутся осмотру нашим спасательным батискафом. Если мы узнаем, что это действительно подводный ракетоносец…

— Ваше замечание принято к сведению. И всё-таки это международные воды.

— В такой же степени, как Финский залив и, насколько я помню, Чёрное море, — подчеркнул президент. — Я искренне надеюсь, что мы не хотим возврата к прежнему противостоянию. Скажите, Алекс, это подводный ракетоносец?

— Честное слово, господин президент, не имею представления. Разумеется, надеюсь, что это не ракетоносец.

Президент обратил внимание на то, как искусно сформулирована эта ложь. Интересно, подумал он, признают ли русские, что лодкой командовал офицер, отказавшийся повиноваться приказам. Нет, скорее, будут ссылаться на ошибку в навигации.

— Хорошо. В любом случае мы сами будем вести операции по поискам лодки и спасению уцелевших моряков. Скоро узнаем, что это за подлодка. — Внезапно лицо президента приняло озабоченное выражение. — Тут вот Фостер упомянул ещё об одном. Если мы обнаружим тела — извините, что приходится говорить о таких трагических вещах, особенно вечером субботы, — полагаю, вы захотите, чтобы их отправили на родину?

— По этому поводу я не получил никаких указаний, — честно ответил посол, которого вопрос президента застал врасплох.

— Мне объяснили, и даже слишком подробно, что происходит с человеческими телами при подобной смерти. Попросту говоря, давление воды сплющивает их, и мало кто в состоянии выдержать подобное зрелище. Но это люди, и они заслуживают, чтобы им были отданы последние почести.

— Если это возможно, — согласился Арбатов, — то советский народ, разумеется, оценит столь гуманный жест со стороны Америки.

— Мы сделаем все, что в наших силах.

Все, что в силах Америки, вспомнил Арбатов, включая корабль под названием «Гломар эксплорер». Это знаменитое исследовательское судно было построено по заказу ЦРУ с единственной целью: поднять со дна Тихого океана советский подводный ракетоносец типа