загрузка...
Перескочить к меню

Выбираю таран (fb2)

файл не оценён - Выбираю таран (а.с. Дело №...) 5597K, 389с. (скачать fb2) - Людмила Николаевна Жукова

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Людмила ЖУКОВА ВЫБИРАЮ ТАРАН

Посвящаю светлой памяти моего отца — летчика-фронтовика Жукова Николая Ивановича и его собратьев по небу


От автора

Мы, дети ветеранов Великой Отечественной, знаем о ней многое, мы слышали о ней из первых уст, и эти рассказы отцов и матерей заменяли нам вечерние сказки, а книги и кинофильмы расширяли наши познания, но все-таки…

Как трудно нам, выросшим под мирным небом, постичь разумом то, что, казалось, легко постигалось сердцем в детстве! Мы знали тогда, что отцы воевали и отдавали свои жизни за то, чтобы мы, дети, жили. Что ждало нас, тогда малышей, если б отцы не отстояли нашу землю?

«Мы ведем войну не для того, чтоб законсервировать своего противника, а чтоб уничтожить его! — напутствовал своих генералов накануне вторжения в СССР Гитлер. — Русский должен умереть, чтобы мы жили!»

Но не только русский… Задолго до войны нацисты подсчитали, какой процент славянских, кавказских, прибалтийских, поволжских, сибирских и среднеазиатских народов надо уничтожить, чтобы оставшиеся, устрашенные и сломленные, безропотно приняли «новый порядок» и покорно работали на «высшую расу».

Чтобы не случилось этого, шли наши отцы в атаки навстречу огню, стояли насмерть на безымянных высотках, бросались под танки с гранатами, закрывали амбразуры дотов своим телом, направляли горящие самолеты на скопления вражеской техники, разили тараном вражеские танки, корабли, самолеты.

«Вы воюете не по правилам! — возмущались пленные фашистские офицеры. — Этого нет в уставах!» В воинских уставах действительно не предусмотрены ни подвиги матросовцев и гастелловцев, ни воздушные тараны. Устав Советской Армии просто призывает защищать Родину… А у русского воина есть свой устав — устав сердца, устав любви к Отчизне.

«Памятка германского солдата» требовала: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание — убивай всякого советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай!» Директивы германского командования приказывали «применять к советскому населению массовые насильственные меры» и одновременно снимали с солдат и офицеров «всякую ответственность за преступления против населения оккупированных советских территорий». Они требовали «сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы не кормить население после оккупации этих городов…», а земли Латвии, Эстонии, Литвы, Белоруссии, Украины и Европейской России заселить немцами, оставив малую толику местного населения, которые, как писал подручный Гитлера Гейдрих, «будут на нас работать как рабы».

А воины-защитники, освободив родную землю и Европу от фашистской чумы и войдя в Берлин, начали с освобождения узников концлагерей, с раздачи бесплатных обедов мирному населению, с ремонта метро…

Таков уж наш вековой обычай — побежденного не бить.

Фашистская пропагандистская машина готовила из молодых немцев третьего рейха хладнокровных убийц и грабителей, планируя их руками «выкачать из советских территорий все экономические ресурсы», нужные для дальнейшего покорения мира. И потому еще накануне войны гитлеровские финансисты разработали систему денежного поощрения солдат и офицеров.

Особенно щедрой была оплата в военно-воздушных силах — люфтваффе: за сбитый истребитель — тысяча марок, за сбитый У-2, летающий к партизанам, — две тысячи. Определенная сумма выдавалась за разбомбленные объекты, эшелоны и корабли с эвакуированными.

Не смогли финансисты определить цену лишь «русскому феномену» — воздушному тарану: при этом пришлось бы определить цену жизни фашистского аса, а он хотел остаться живым, дожить до эры господства «высшей расы»!

Но отвага отваге рознь! Отвага оплачиваемая, даже так щедро, как в гитлеровских ВВС, всегда имеет границы — до того предела, за которым жизнь соприкасается со смертью. Не потому ли в ситуациях, которые считаются безвыходными — когда иссяк боезапас, когда отказало бортовое оружие, — фашистские летчики, которым не откажешь в мастерстве и храбрости, выходили из боя или сдавались в плен — такова «война по правилам»! А советские — выбирали таран.

«Русские дерутся до последнего человека, — писал в дневнике начальник генштаба германских сухопутных сил Гальдер. — Фанатики! Они не знают страха смерти!»

Но они не рождались бесстрашными — они стали бесстрашными в те дни, когда над Родиной нависла смертельная опасность, когда от доблести, благородства, отваги и самоотверженности защитников зависела ее судьба.

«Славяне никогда ничего не поймут в воздушной войне — это оружие могущественных людей, германская форма боя!» — вещал фюрер.

«Никто и никогда не сможет добиться преимущества в воздухе над германскими асами!» — вторил командующий фашистскими ВВС Геринг.

Но воздушные тараны первых дней войны заставили Геринга после долгих дебатов с генералами ВВС издать циркуляр: «…Не приближаться к советским самолетам ближе чем на 100 метров во избежание тарана».

Это было первое моральное поражение хваленой «германской формы боя» и первая моральная победа советских летчиков.

Еще так далеко было до сражения на Орловско-Курской дуге, где советские военно-воздушные силы завоюют превосходство над врагом, еще так далеко было до Победы… И пока еще разрабатывались в гитлеровском генштабе, уверенном в поражении СССР за 14 дней, планы вторжения в Англию, бассейн Средиземного моря, Северную Африку, Ближний и Средний Восток, Индию и перенесение военных действий в Америку, прежде всего в США… Над этими планами гитлеровское командование прекратило работать на пятый (!) день после вторжения в СССР.

Долгое время считалось, что на воздушные тараны решались только наши летчики, но изыскания последних лет показали, что в апреле 1945 года русский смертоносный таранный удар попытались взять на вооружение в немецко-фашистских ВВС. Однако эскадра специально подготовленных летчиков-таранщиков была направлена не против советских асов, а на англо-американские бомбардировщики. Один из них, простреленный, подожженный, в мстительном отчаянии направил свой «ланкастер» на подбивший его «мессер».

Значит, бывают на войне такие мгновения, когда в душах даже дисциплинированных, осмотрительных, стремящихся выжить в мясорубке боев воинов пробуждается чувство благородной ярости и требует мести…

Но мы, в большинстве своем, забыли об этом естественном для человека-воина чувстве, раз дали волю «ревизорам» подвига обсуждать его «целесообразность», раз позволили злорадно преувеличивать наши потери в той страшной воине против сильного врага, завоевавшего за недели всю Европу, и обвинять в «просчетах и ошибках» наших военачальников.

Сегодня само тревожное время заставляет вспомнить всех нас о святых подвигах самопожертвования наших отцов и дедов, совершенных ради того, чтобы наперекор безумной идее Гитлера русские продолжали жить.


«РУССКИЕ ИДУТ НА ТАРАН!»

Черным-черно было небо в тот ранний час 22 июня 1941 года от тысяч вражеских самолетов — гудящее, громыхающее, несущее смерть. Уже через минуты первые бомбы упали на приграничные аэродромы, куда недавно пришла новая авиатехника, уничтожив более восьмисот первоклассных новых машин. Гудела, раскалывалась, взметалась ввысь земля вместе с обломками краснозвездных машин.

Что могли противопоставить скорости, огневой мощи, превосходящей численности фашистской авиации наши летчики на оставшихся самолетах в основном устаревших конструкций? Только свое мужество, только свою беззаветную любовь к Родине… В неравных боях первого дня войны в небе было сбито еще четыреста наших самолетов…

Фашистское командование торжествовало — в первые дни было достигнуто подавляющее превосходство над советской авиацией. «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника, — заявил Гитлер. — Практически он войну проиграл. Хорошо, что мы разгромили танковые и военно-воздушные силы русских в самом начале. Русские не смогут их больше восстановить».

Оставалось лишь, как считало германское командование, сровнять с землей города Москву и Ленинград, что возлагалось на бомбардировочную авиацию. За три-четыре недели блицкрига, по первоначальным планам «Барбаросса», прорваться к линии Астрахань — Архангельск и милостиво принять капитуляцию. Для достижения этого авантюрного плана впервые в истории войн войска агрессора наступали по фронту небывалой протяженности — 4500 км, от Баренцева до Черного моря.

Но в первые же дни войны в штаб люфтваффе стали приходить смятенные сообщения с фронтов: «Русские идут на таран!»…

22 июня наши летчики сбили 200 самолетов врага, 16 из них — воздушным тараном. Героям-таранщикам было в то время двадцать с небольшим лет, четырнадцать из них были необстрелянными лейтенантами. А сражаться им пришлось с опытным врагом.

22 июня 1941 года в 4.05–4.15[1] у польского города Замбрув Дмитрий Кокорев крылом «мига» отрубил хвост фашистскому самолету-разведчику, уходящему на запад с отснятой фотопленкой. Советский летчик благополучно сел на крестьянское поле, а затем вернулся в свой полк.

В 4.25 Иван Иванов винтом своего И-16 срезал хвостовое оперение Хе-111, не дав сбросить смертоносные бомбы на аэродром у Млинова. Раненный советский летчик сумел посадить свой самолет, умер в госпитале от потери крови. В этом же квадрате неба в 1914 году при первом в мире воздушном таране погиб Петр Николаевич Нестеров…

В 5.15 под Галичем сбил один «юнкере» и таранил второй Леонид Бутелин. Советский летчик погиб, но бомбы врага не упали на боевые позиции наших войск.

В 5.20, отражая налет вражеских самолетов на Пружаны, близ Бреста, сбил один Хе-111, а второй уничтожил тараном своего горящего «ястребка» смертельно раненный Степан Гудимов.

Между 6.00 и 7.00 в районе Долубова, в Белоруссии, таранным ударом сразил фашистский самолет Василий Лобода. Погиб…

В 7.00 над аэродромом в Черляны, сбив самолет противника, таранил второй и погиб смертью героя Анатолий Протасов.

В 8.30, отогнав группу «юнкерсов» от аэродрома и продолжая патрулирование, Евгений Панфилов и Георгий Алаев вступили в бой с группой «мессеров». Самолет Алаева был подбит, у Панфилова кончился боезапас, он пошел на таран. Сам летчик приземлился на парашюте.

В 10.00 в неравном бою над Брестом (четыре наших самолета против восьми фашистских) таранил врага на И-153 («чайке») Петр Рябцев. Летчик остался жив.

Список героических таранов первого дня войны на разных участках фронта продолжили: политрук Андрей Данилов в районе Гродно — Лида, Тарас Малиенко над городом Трембовля, Александр Мокляк над Бессарабией, Николай Игнатьев в районе Харькова, Иван Ковтун над городом Стрый… А. Пачин и П. Кузьмин на подступах к Гродно, Н. Ковтун в районе Львова…

Страх перед тараном заставлял подавляющее большинство фашистских асов сворачивать с курса перед идущим в лобовую атаку советским самолетом и в панике сбрасывать бомбы куда попало, даже на собственные войска. Был случай, когда, устрашась тарана, фашистский ас вогнал свой самолет в воды Псковского озера!

Этот прием наших бесстрашных летчиков фашистские асы, вслед за ними и западные историки и, к сожалению, даже наши доморощенные «ревизоры» истории войны как только не называли: «азиатчина», «варварство», «безумие», «животный инстинкт защиты родного дома»…

«Азиатчина» и «варварство» — потому что не входил этот сопряженный с риском для жизни маневр ни в один устав ВВС мира, а значит, никто не требовал его выполнения от летчика. «Животный инстинкт защиты родного дома» — потому что большая часть таранов совершена в первые трудные годы войны, а в 1943 году, когда советский тыл дал фронту новую технику, в том числе самолеты, и господство в воздухе перешло к советской авиации, число таранов резко снизилось. Но как объяснить «животным инстинктом защиты родного дома» тот факт, что вдали от родного крова славные сыны России, Армении, Грузии, Азербайджана, Татарии шли на таран в небе Украины, Белоруссии, Молдавии?

Далеко был родной городок двадцатидвухлетнего Михаила Джушшудовича Галустяна — Маргушеван — от Украины, в небе которой 4 июля 1944 года он таранил фашистский разведчик «фокке-вульф».

Далеко и утопающее в персиковых садах село Негиберово Глечкарского района Грузинской ССР от Курска, в небе над которым 6 мая 1943 года таранил фашистский самолет Иван Михайлович Габуния.

Более шестисот воздушных таранов за четыре года Великой Отечественной войны совершили наши славные летчики, некоторые из них — неоднократно.

Среди героев тарана — сыны многих народов СССР.

Грузины — Чичико Бенделиани, Вано Беришвили, Вано Габуния, Давид Джабидзе, Аристотель Кавтарадзе, Моисей Табатадзе, Отари Чечелашвили; армянин Михаил Галустян, еврей Лев Бинов, азербайджанец Владимир Багиров, татарин Султан Амет-Хан.

А список огненных таранов, когда летчик направлял пылающий самолет на скопление врагов на земле, открывает имя командира героического экипажа белоруса Николая Гастелло.

«Русский феномен» — такое определение тарану дали западные историки. А феномен — это все, что необъяснимо, что непонятно и удивительно.

Да и в самом деле — трудно понять психологию летчика, идущего на таран, трудно представить миг, в который он решается на смертельный риск.

«Безумие?» Но попробуем представить себе этот решающий миг, именно миг, за который надо успеть принять решение, провести в уме молниеносные расчеты — уравнять скорость с самолетом врага (причем с преимуществом всего в 5–10 метров!), подняться над ним и, приблизившись почти вплотную, находясь справа или слева, чтобы не задели обломки вражеской машины, рубануть винтом по хвосту или плоскости самолета врага… Все это — в пылу атаки, за мгновения, на огромных скоростях! И вот он — страшный удар! Оглушающий треск, скрежет, встряска всей мощной машины, приводившая часто и атакуемого, и атакующего к потере сознания…

Короткий миг от 0,15 до 1 секунды, но это — от 30 до 75 ударов по машине врага вращающимся винтом!

Нет, не похож на безумие такой расчетливый маневр! Видный английский специалист в области военной авиации Роберт Джексон в книге «Красные соколы», изданной в Лондоне в 1970 году, пишет: «Имелось немало случаев, когда советские летчики-истребители таранили вражеские самолеты, но вопреки распространенному мнению это не было жестом отчаяния, а хладнокровно продуманным приемом боя, требовавшим высочайшего мастерства и стальных нервов… Хотя немецкие истребители Ме-109 и Ме-110 обладали большей скоростью, чем И-16 и И-153, советские летчики умело использовали лучшую маневренность своих самолетов на виражах. Когда русский пилот оказывался в трудном положении в воздушной схватке, он закладывал крутой вираж и на полной скорости устремлялся на ближайший «мессершмитт»… Эта тактика обычно срабатывала, нервы немцев не выдерживали, и они сразу выходили из боя».

«Когда советский самолет догнал меня и врезался в мой «мессер», мне показалось, что на меня обрушилось небо!» — признался на допросе пленный фашистский ас.

Ощущение «обрушившегося неба» испытывали и атакующие, но…

Дважды шли на таран десятки наших соколов, трижды — Алексей Хлобыстов. Четырежды — Борис Ковзан.

Большинство воздушных таранов совершено в небе на подступах к Москве, Ленинграду, Сталинграду, куда шли и шли обвешанные бомбами крестатые машины. Их нужно было остановить любой ценой…

Считалось, что таран вызывают лишь две причины — отказ бортового оружия и иссякший боезапас. Но, защищая товарища в бою, спасая эвакуированных от бомбежки, наши летчики шли, бывало, в таранную атаку с полным боекомплектом и исправным оружием — если дело решали секунды и на необходимый для истребителя разворот для новой атаки не было времени.

«Воздушный таран — это не только виртуозное владение машиной, исключительная храбрость и самообладание, это одна из форм проявления героизма, того самого морального фактора, который не учел враг да и не мог учесть, так как имел о нашем народе… весьма смутное представление», — сказал дважды Герой Советского Союза Главный маршал авиации Александр Александрович Новиков, возглавлявший в первые годы войны военно-воздушные силы Ленинградского фронта.

Как объясняли свой поступок сами летчики?

Спартак Маковский, сбивший за войну 18 самолетов врага, один из них — таранным ударом, на вопрос, думал ли он о своей жизни, идя на таран, ответил: «Нет, не думал. Я просто знал, что внизу бьются мои друзья, что им тяжело и, если гитлеровцы прорвутся туда, им еще тяжелее станет. Значит, надо уничтожить врага. А уж каким способом — значения не имеет».

Дмитрий Никитин объяснил свой шаг с позиций летчика и гражданина: «Настоящий летчик в первую очередь всегда расчетлив. Каждый из нас знал, сколько труда уходит на создание одной боевой машины. Знали мы и о тех безусых мальчишках у станков, что работают, подставив по малости роста под ноги ящик. А сколько возятся с каждым самолетом техники на аэродроме! Так что на таран я шел не из геройства — по необходимости. По-другому не выходило».

«По-другому» — означало выйти из боя, воевать по правилам врага.

Тараны совершались не только на истребителях — машинах, специально предназначенных для маневренного боя, но и на штурмовиках, дальних пикирующих бомбардировщиках, ближних бомбардировщиках, англо-американских «подарках» — «томагавках», «аэрокобрах», «хар-рикейнах», «киттихауках».

Разящие удары обрушивались на врага не только днем, но и ночью. Зарегистрированы двойные и тройные тараны: пока враг не рухнул вниз, бил его дважды, трижды своим самолетом советский летчик.

В списке поверженных тараном — фашистские самолеты всех марок: «дорнье», «мессеры», «фокке-вульфы», «юнкерсы», «хейнкели», «бранденбурги», «хеншели»…

Но долго не хотели верить в возможность сознательного тарана фашистские асы, объясняя его случайным столкновением.

И такое, конечно, случалось в горячке боя, в «собачьей свалке», как называли наши летчики воздушные битвы десятков и даже сотен машин с обеих сторон, или в ночных поединках при плохой видимости. Немало известно объяснений наших асов: «То был не таран, а случайное столкновение». Но в истории Великой Отечественной остались и ушедшие в радиоэфир гордые слова: «Иду на таран!» и — радостные крики товарищам по бою: «Я его тараном, братцы!» Многие летчики готовились к рискованному удару еще на земле, производя расчеты, чертя схемы «рубки» винтом или плоскостью, чтобы быть готовым к тарану «на крайний случай».

Тогда еще советские летчики не знали, что авиаконструкторы Германии, Англии, Америки и Японии, изучив этот «удалой прием русских» и его возможности применения в своих ВВС, решили разработать самолеты-тараны, наведя которые на цель, пилот должен был катапультироваться или, как в японских ВВС, погибнуть. Остановило их работы, уже в 50-е годы, появление реактивных машин — казалось, на них таран невозможен…

Советские пилоты превратили этот сопряженный с риском для жизни подвиг в прием воздушного боя. За годы войны были выработаны своеобразная методика ударов и их классификация.

Таран прямой, ударный, всей массой машины — аналогичен морскому тарану (сюда же можно отнести лобовой удар), он самый опасный для жизни атакующего (такой был у Скобарихина, у Прохорова, четвертый раз — у Ковзана).

Таран неполный, с подсеканием, или условно — с чирканьем (по примеру Нестерова).

Наконец, таран безударный, то есть «рубание», как говорят летчики, винтом или крылом по главным частям вражеской машины, чаще всего по хвостовому оперению. Это так называемый классический, или «культурный», таран, при котором, как правило, летчик благополучно садится и после замены покореженного винта или ремонта плоскости может снова подняться в небо. Таких таранов среди известных ныне — большинство.

Еще в августе 1941 года, только узнав об очередном заявлении Гитлера о том, что «воздушная война — германская форма боя», замечательный советский писатель Алексей Толстой встретился с первыми героями таранов и написал в «Красной звезде»:

«Нет, господа гитлеровские вороны! Богатыри — не вы! Воздух принадлежит смелым, сильным, талантливым, инициативным советским крылатым людям! Авиация — это русская форма боя! Небо над нашей Родиной было и будет наше!»

Воздушный таран — это история и в то же время нынешний день, потому что герои-таранщики еще живут среди нас. И от встреч с ними, седыми ветеранами, и с молодым обаятельным Валентином Куляпиным (таран 1981 года) остается даже после долгих расспросов удивление: такой необычайный подвиг — и такой обычный, простой человек!

Но нет, необычный все же! Не каждый смелый летчик готов сознательно пойти на сшибку своей машины с другой — на огромных скоростях, умножающих мощь удара, высоко над спасительной землей.

И не потому ли всегда были и есть у необычного подвига его стойкие приверженцы и, к сожалению, сомневающиеся «ревизоры»? Придется не раз в этой книге, рассказывая о том или ином герое тарана, вспоминать и о его приверженцах-подвижниках, увековечивающих память о нем, и о критиканах, пытающихся умалить его славу.


АСЫ И ТАРАНЫ

Таран — имя древнего бога грома-молнии, войны и побед у кельтских племен, бородатого гиганта с символами вечного движения в руках — колесом и спиралями. Предки нынешних французов, англичан, германцев приносили ему в жертву врагов. Но тщетно искать это слово в их лексиконе — забылось. (На немецком «таранить» — rammen; на английском «таран» — ram.) Часть кельтов («боевых топоров»), переселившись в Прикарпатье и срединную Русь, слилась со славянами, заменила Тарана (Тора) на громовержца Перуна, но имя древнего бога сохранилось у нас в названии грозного стенобитного орудия и яростной сшибки боевых судов, а позже самолетов, танков и других машин. И случайно ли, что идущий на таран готов принести в жертву жизнь врага и свою собственную?

Словом «ас» (дерзкий, опытный; в буквальном переводе с французского — туз) в годы Первой мировой войны называли летчиков, сбивших пять самолетов противника. Германцам оно напоминало имя богов из окружения Одина-Вотана-Тора — «ассов» (с двумя «с»), но своих летчиков они предпочитали называть «экспертами» — опытными.

Совсем не случаен и выбор фашистским руководством Германии кодового сигнала к началу вторжения в СССР: «Сказание о героях. Вотан. Некар. 15». Бог войны Вотан, по преданию, даровал победу тем, кто первым начинает сражение, им он открывает и тайну заветного клада с несметными богатствами…

Главный пропагандист и манипулятор сознанием миллионов германцев Геббельс в первые же дни войны посулил немецким домохозяйкам, уставшим от эрзац-продуктов и маргарина, скорые эшелоны с Украины и южных житниц России с хлебом, маслом, сахаром и даже сметаной. А для внушения солдатам веры в молниеносную победу над СССР на пряжках их ремней отчеканены были кощунственные слова: «С нами Бог!» Привести их к господству над всем миром призван был безобидный когда-то, общий для славян и всех европейцев по их арийскому прошлому символ солнца — свастика.

Но победителем стал народ, живущий с недавних пор в горделивом безбожии, но с готовностью исполнять главную заповедь — не щадить жизни «за други своя»!

Не потому ли так разнится отношение к подвигу: у наших бойцов — до самопожертвования, у германских — до определенных границ? Не потому ли тактика воздушного боя у наших летчиков строится на приоритете группового боя и взаимовыручке, у германских — на индивидуальной результативности? Главной задачей нашей истребительной авиации считается взаимодействие с наземными частями и помощь им в боевых действиях, а личный счет — это потом, а в германской — воздушные бои и число личных побед.

В советских ВВС счет побед велся по двум параметрам — сбитые лично и в группе. У немцев сбитые группой машины записывались на счет командира группы, как правило — известного аса-эксперта. В случае атаки парой — обоим асам.


«Победителей не судят!» — этот завет презрели после Второй мировой войны многие историки на Западе и, как ни парадоксально, кое-кто из наших соотечественников, постоянно напоминая, что, например, «их асы» сбили по 100 и более советских самолетов, а супер-ас Эрих Хартман — аж 352! Тогда как лучшие советские летчики Покрышкин — 59, Кожедуб — 62 (если, правда, прибавить самолеты, сбитые ими в группе, — у каждого более ста).

Можно бы таким «знатокам» воздушных баталий напомнить слова Геббельса, записанные им в дневнике в марте 1945 года: «Какая польза от производства огромного числа самолетов, если нет летчиков для их использования?» — да на том и закончить спор. Но не унимаются поклонники германских асов! А многие наши летчики давно там, в неизвестном для живущих далеке. И чтобы защитить их, многие наши исследователи не жалеют времени на изыскания, анализы боев, поиск доказательств…

Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР Георгий Артурович Баевский, в первый тяжкий период войны ушедший на фронт и в 45 воздушных боях сбивший 16 самолетов врага, в замечательной своей книге «С авиацией через век» пишет: «Немецкие асы могли иметь больший, чем советские, счет побед до 1943 года, когда люфтваффе имели количественное и качественное превосходство в самолетах, а также более эффективно использовали их тактически (по прямому назначению — для уничтожения самолетов противника в воздушных боях). Нашим же истребителям приходилось выполнять очень много заданий по разведке и штурмовке наземных целей.

Но чем сложнее была для немцев обстановка (особенно после Курской битвы), чем выше становилось наше мастерство, тем — удивительно!., но количество побед у немецких асов вырастало! Похоже, что это скорее «успех» пропаганды доктора Геббельса (известного своим кредо: «Врите, врите, что-нибудь да останется! — Л. Ж.). Непрерывно отступая, как могли немецкие асы указывать место падения якобы сбитого самолета? Очевидно, главным арбитром становился фотопулемет (без подтверждения свидетелей с земли), который фиксировал любое попадание и малейшее повреждение нашего самолета, зачастую благополучно долетавшего до своих». Но, добавим, прибавлявший на счет немецкого аса две или три победы — по числу попаданий. Эти рассуждения ветерана подтверждает и один из немецких летчиков в английском журнале «Летное обозрение» (1965. №4): «Большинство самолетов, сбитых в последний период войны, не могли быть проверены официально. Однако их подтверждение в министерстве было предрешено».

Генерал-майор авиации, ветеран Великой Отечественной войны И. В. Тимохович в статье «Вызывает сомнение…» («Военно-исторический журнал». 1990. № 9), проанализировав разные методики подсчета побед в наших и германских ВВС, отвечает отечественным «ревизорам», искажающим историю воздушных сражений Великой Отечественной войны. «В советских ВВС считался сбитым самолет, если доклад летчика подкреплен был данными постов наземного наблюдения (ВНОС). В дальнейшем эти сведения контролировались дополнительно еще и фотоаппаратурой». (Добавим, что для подтверждения многих побед, особенно в таранных атаках, создавались — даже в самые напряженные дни Московской битвы! — специальные комиссии, вылетавшие на место боя… для поиска вещдоков: обломков вражеской машины и таблички с номером ее мотора! Вот такая бюрократическая была волынка со счетом побед. — Л. Ж.)

Летчикам, не знавшим, доживут ли они до завтрашнего дня, оставалось махнуть рукой и не настаивать на занесении победы на свой личный счет, как это сделал Петр Еремеев, тараном остановивший вражеский самолет под Москвой, ночью, за 9 суток до Талалихина.

«У немцев, — продолжает генерал Тимохович, — подсчет сбитых машин велся даже по количеству подбитых моторов, и потому за подбитые или сбитые двухмоторные, четырехмоторные штурмовики и бомбардировщики личные счета асов прилично возрастали».

Вспомним, что в первый период войны, как справедливо пишет участник тех боев ас Баевский, наши летчики, потеряв в первые дни нападения 800 машин новых типов на земле от бомбежек и 400 — в воздухе, вынуждены были держать оборону в основном на самолетах устаревших конструкций И-153, И-16, со скоростью намного ниже фашистских «мессеров». Малые скорости и маневренность еще более снижали множество заплаток, наложенных авиатехниками на пробоины, и покрытие обшивки самолета вместо лака его заменителями и грубыми красками. На большинстве наших самолетов радиосвязи не было, в бою общались условными сигналами. У немцев радиосвязь была и между бортами, и с землей.

Все эти малоизвестные несведущим в авиации людям серьезные минусы советской авиации первого периода отступлений наших войск унесли жизни многих талантливых летчиков, сбивших даже на этих «старичках» по десять и более самолетов врага. В 1942–1943 годах на смену павшим приходили новые воздушные бойцы, как правило сразу получавшие более совершенные машины, не уступавшие немецким или даже превосходившие их по всем показателям.

В конце 1942-го, после года полетов в разведку, начал свое блистательное восхождение к высотам истребительского мастерства легендарный Александр Покрышкин, в марте 1943-го — Иван Кожедуб и многие другие советские летчики, вошедшие в историю мировой авиации.


Более всего западные и отечественные поклонники «германской формы боя» ломали перья из-за супераса люфтваффе Эриха Хартмана с его потрясающим воображение количеством побед — 352. Один из таких поклонников, обличая наших летчиков, и прежде всего таранщиков, в неумении «вести бой и стрелять», сражает защитников тарана напоминанием: «Того же немецкого аса Э. Хартмана сбивали не раз. Но он «не направлял свой самолет на…», а возвращался в свою часть и продолжал уверенно увеличивать счет сбитых наших самолетов». Напомним, что мастера воздушного боя Хартмана не только не раз сбивали наши летчики, но и брали в плен, откуда ему посчастливилось бежать, и не раз он совершал вынужденную посадку, а дважды, оказавшись в квадрате неба одновременно с нашим прославленным асом Покрышкиным, просто уклонился от боя с ним.

Фронтовикам и исследователям с той и другой стороны хорошо известно, что не раз звучало в радиоэфире паническое предупреждение немецким эскадрам: «Ахтунг! Ахтунг! В районе ваших действий — Покрышкин!»

И эскадры поворачивали восвояси! Но ни разу никто на русском не кричал заполошно: «Внимание! Внимание! В воздухе — Хартман (или Ралль, или Мюллер и т. д.)!» Раздавались другие возгласы: «Атакую «червонного туза»! Прикройте!», «Сбил «дракона»! Ура!», «Иду на «орла»! Прикройте!»

А по поводу того, что Хартман «не направлял свой самолет на…», вчитаемся в признания самого аса в книге американских историков Р. Толивера и Т. Констебла «Эрих Хартман — белокурый рыцарь рейха», продиктованные им самим.

«Белокурый рыцарь» считал, что изобрел магическую формулу войны: «Увидел — решил — атаковал — оторвался». (Сравните с формулой победы Александра Покрышкина: «Высота — скорость — маневр — огонь!» И кредо советского аса: «Подвиг требует мысли, мастерства и риска!»)

Кредо Хартмана — минимальный риск. Читаем: «…Если ты увидел противника, реши, можно ли его атаковать, захватив врасплох; атакуй его, сразу после атаки отрывайся; отрывайся, и если он заметил тебя до того, как ты нанес удар. Ожидай, чтобы атаковать противника в удобных условиях; не позволяй завлечь себя в маневренный бой с противником, который тебя видит». И — главное нравоучение молодым: «Ищи отставших от группы одиночек, выбирай новичков — их видно по поведению».

Язвительный Ю. И. Мухин, автор книги «Асы и пропаганда», комментирует эти признания: «Представьте, что некий тип из-за угла глушит прохожих, а если оглушить не удается, сразу же удирает. Потом заявляет, что так как он оглушил 352 человека, то является чемпионом мира по боксу…»

Но откуда все же взялась фантастическая цифра 352? Ведь попал-то Хартман на фронт в конце 1942-го, когда погнали мы немцев на Запад! — задается вопросом дотошный исследователь. — Ведь, судя по книге американцев, у Хартмана сохранилась только одна его летная книжка с занесением 150 побед. Другая, с записями остальных, — украдена, как он заявил, американцами, когда он «после капитуляции полез сдаваться им в плен». Оказывается, его остальные 202 победы восстановили американские авторы по письмам-отчетам невесте Урсуле и дневнику боевых действий эскадры. И вот, составив сравнительную табличку перечисленных сбитых самолетов по типам и датам, Мухин предлагает самим читателям убедиться, насколько преувеличено число побед в хвастливых письмах к Урсуле.

Вывод исследователя: геббельсовская пропаганда создавала культ «белокурого рыцаря рейха» — для поклонения, подражания, для истории.


Исследователь-публицист Константин Смирнов — уже из поколения внуков ветеранов (нашего полку прибывает!) — взглянул на затянувшийся спор по-новому, с позиций точных наук. В своей статье «Загадки успехов воздушных асов» (За семью печатями. 1995. № 11) он рассуждает так. Допустим, Хартман сбил все 352 машины, но учтем, что сбил он их в 825 боях. Иван Кожедуб, пришедший на фронт в 1943 году, сбил 62 машины, но ему пришлось участвовать всего в 120 боях. Едва ли у кого вызовет сомнение допущение, что, пройди Кожедуб 825 боев, он вполне мог сбить не меньше Хартмана. «Поэтому оценивать качества летчика-истребителя нужно не по количеству сбитых самолетов, — делает вывод молодой исследователь, — а по некоторому коэффициенту, равному отношению числа сбитых машин к количеству проведенных боев. Назовем его — коэффициент эффективности одного воздушного боя». Простым делением получим коэффициент Хартмана — 0,43. То есть он при своем коэффициенте сбил бы в 120 боях 51 машину — меньше, чем Кожедуб. Покрышкин имеет коэффициент (подсчитайте!), близкий к коэффициенту Хартмана, Речкалов — Баркгорна, Евстигнеев — Ралля, Ворожейкин — Навотны и т. д.

Вывод исследователя: лучшим летчиком-асом Второй мировой войны является Иван Кожедуб. Иными словами, можно утверждать, что никакой «загадки высокой результативности асов люфтваффе нет (если даже допустить правильность их личных счетов). Просто немецким асам пришлось больше летать по причине огромных потерь летных кадров».

Из сотен тысяч воздушных боев Великой Отечественной войны всего 500 были таранные, но вклад их в победу неизмеримо велик. Среди выдающихся асов, применивших таран, — Амет-Хан Султан, Головачев, Хлобыстов, Терехин…

Вот данные самого большого знатока истории воздушных таранов генерал-майора авиации профессора А. Д. Зайцева:

«Таран за годы Великой Отечественной войны совершил 561 летчик-истребитель. Из них 33 сделали это дважды. Герой Советского Союза Хлобыстов — трижды, Герой Советского Союза Ковзан — четырежды. Среди таранщиков — 19 экипажей штурмовиков и 18 — бомбардировщиков».

«Ревизоры» истории пытались внушить нам мысль, что все герои тарана — смертники, наподобие японских камикадзе. У генерала Зайцева в статье «Хроника воздушных таранов» («Военно-исторический журнал». 1989. № 3) находим такие сведения: «233 летчика благополучно посадили свои машины, 176 спаслись с парашютом. Но 216 погибли (частично уже во время посадки — от поломки машины, от ран, от вовремя неоказанной медицинской помощи) и 11 пропали без вести».

Генерал Зайцев подсчитал и внушительные безвозвратные потери врага от таранов: «272 бомбардировщика, 313 истребителей, 48 разведчиков и 3 транспортных самолета. С учетом численности экипажей (истребители — 1–2, остальные — 2–4) вражеская авиация лишилась более 1500 лиц летного состава». То есть потерь от таранов (какая-то часть сбитых экипажей спасалась с парашютом) противник понес примерно в 6 раз больше, чем наши ВВС. А психологический эффект, угнетающий боевой дух врага, неисчислим в цифрах.

В мемуарах германских летчиков, спасшихся с парашютом после таранного удара, находим эмоциональные описания ощущений в этот страшный миг и указание его времени вплоть до минут, что помогает определить: речь идет о беспощадном ударе Ивана Иванова, Константина Оборина, Анатолия Морозова. Командир экипажа, сбитого лейтенантом Груниным 9 сентября 1941 года под Москвой, Рудольф Люгер (на его счету сотни боевых вылетов в Западной Европе) был потрясен тараном: «С советскими летчиками мы встретились впервые, мы поражены их мужеством и бесстрашием. О таране слышали, но не верили… какая это страшная вещь».

В канун 50-летия Победы над фашизмом командование ВВС Германии через Российский комитет ветеранов пригласило в Берлин известных советских асов. На встречу прибыли семь Героев Советского Союза во главе с маршалом авиации, дважды Героем Советского Союза Н. М. Скомороховым, сбившим за войну 35 немецких самолетов. Во время товарищеского ужина германский ас Юган Яров попросил маршала найти русского летчика, который нанес сокрушительный удар по его «юнкерсу». «Какой это был ужасный момент в моей жизни! — вспоминал немецкий пилот. — Он по сей день в моей памяти, я много раз переживал этот страх во сне и просыпался в холодном поту. Мы должны встретиться и посмотреть в глаза друг другу. Найдите этого героя, мы его примем как самого родного человека. Тот бой проходил на подступах к Киеву 23 июля 1943 года»…

Но поиски героя-таранщика не увенчались успехом: или не зафиксирован этот факт в архивных документах, или пока не найден исследователями. Но это значит, что таранов значительно больше известного количества.


В советской печати долгое время бытовало мнение, что немецкие летчики ни разу не пошли на таран. Но изыскания недавних лет и неизвестные ранее публикации на Западе опровергли это утверждение.

В упоминавшейся уже книге Ю. Мухина приводится подготовленный Герингом в конце 1943 года приказ, пункт второй которого гласил: «Каждый истребитель, совершивший посадку на исправном самолете и не добившийся результата в воздушном бою, будет предан суду военного трибунала!», а пункт третий: «Если на самолете закончился боекомплект или отказало бортовое оружие, летчик обязан таранить бомбардировщик противника!»

Генерал-фельдмаршал Мильх опротестовал приказ с комментарием: «Летчики могут быть морально раздавлены им!»

Но в конце 1944 года командование люфтваффе пошло на то, чтобы спешно сформировать из добровольцев и штрафников группы летчиков, готовых на таранные удары.

В дневнике обличителя этого «варварского приема русских» Геббельса находим запись от 8 апреля 1945 года: «В течение дня против вторжения вражеских истребителей впервые были использованы наши истребители для таранного боя; результаты еще неизвестны, но, кажется, успехи не так велики, как хотелось бы. Правда, это первая попытка, и от эксперимента отказываться еще преждевременно…» Это в апреле-то 1945-го!


Сегодня ветераны Второй мировой войны с той и другой стороны встречаются на международных форумах и конференциях, вспоминают былые бои. На одной из таких встреч известный ас люфтваффе и один из руководителей послевоенных ВВС НАТО Гюнтер Ралль признался (цитирую по книге Героя Советского Союза Г. А. Баевского «С авиацией через век»), что «всегда испытывал глубокое уважение к мужеству и мастерству советских летчиков, равных которым он не встречал».

В ожесточенных боях за Курск, в небе над которым сражались и Баевский, и Ралль, погиб цвет немецких ВВС. Только из первой полсотни лучших экспертов выбыло из строя навсегда 14 результативных, имевших по 20, 50 и более побед.

«Герой, выполняющий долг, не боится ничего на свете, кроме забвения, — писал в дни ожесточенной битвы за Москву писатель, а тогда — военный корреспондент Леонид Леонов. — Но ему не страшно и оно, когда подвиг перерастает размеры долга. Тогда он сам вступает в сердце и разум народа… и, как скала, меняет русло исторической реки, становясь частицей национального характера». (Выделено мною. — Л. Ж.)

Многим героям-таранщикам грозило забвение — не до представления к высоким наградам было иным командирам в первую тревожную пору вторжения, и из шестнадцати таранщиков первого дня войны лишь один Иван Иванович Иванов был удостоен звания Героя Советского Союза.

После Победы память о героях побудила бескорыстную армию подвижников начать свой кропотливый труд, отыскивая имена и восстанавливая биографии таранщиков — по воспоминаниям ветеранов, по материалам архивов, по публикациям во фронтовых газетах. К 70–80-м годам прошлого века была составлена довольно полная хроника таранных боев, которую открывает славное имя легендарного штабс-капитана Петра Николаевича Нестерова. Вторым следует забытый советскими историками авиации ас асов Первой мировой войны Александр Казаков.


«ВРАГА НИЗВЕРГНУВ, ПОГИБ ГЕРОЕМ…»

Предыстория подвига

Не успел аэроплан братьев Райт впервые подняться над землей в декабре 1903 года, а человечество — помечтать о скоростных путешествиях из края в край планеты, как один из его создателей, Уильбур Райт, на вопрос анкеты о перспективах авиации категорически заявил: «Аэроплан — военная машина! Будущее самолета, по-моему, лежит всецело в области применения его на войне как боевого средства…»

Но «всецело» — не получилось. Человечество желало видеть в ставшем явью ковре-самолете прежде всего средство передвижения.

Первые храбрецы пилоты на первых аэропланах, называемых «летающими этажерками», гастролировали по городам мира, демонстрируя многотысячной восторженной публике свое мастерство. Первые аэропланы часто терпели катастрофы со смертельным исходом для пилотов и пассажиров, и все же, невзирая на риск, от желающих «прокатиться» за солидную плату отбоя не было. «Дамы из буржуазок, — писали газеты, — гордятся масляными пятнами от моторов аэропланов на своих дорогих светлых нарядах…»

Совсем другими глазами смотрели на новорожденное дитя прогресса военные чины и конструкторы оружия.

Изобретатель знаменитого пулемета Хайрэм Максим, еще в 90-х годах XIX века строивший так и не взлетевшие аэропланы на паровом двигателе, пугает английское общество, втолковывая: «Аэроплан своим появлением ставит ряд вопросов, при промедлении с решением которых… придется вносить изменения в пограничную раскраску наших географических карт…» И обдумывает, каким образом пристроить на аэропланах пулеметы и подвесить бомбы.

В России, славу которой в науке воздухоплавания принесли А. Ф. Можайский, Н. Е. Жуковский и К. Э. Циолковский, авиация тоже развивается по двум направлениям — войны и мира.

С 1908 года в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Харькове, Саратове и других городах энтузиасты создают кружки, клубы и общества для постройки аэропланов, обучения полетам, разработки теоретических проблем, проведения состязаний и пропаганды авиации.

Но первым летчиком России становится выученный во Франции Михаил Ефимов, получивший диплом пилота в 1910 году и, несмотря на кабальный договор со «спонсорами» тех лет на гастроли в Европе, совершивший первые полеты на «фармане» на Родине, в Одессе, куда съехалось множество людей из разных городов страны.

Вторым в 1910 году стал журналист Николай Попов, научившийся летать самостоятельно во время работы в фирме «Ариэль», занимавшейся продажей и эксплуатацией самолетов фирмы «Райт». К печали многих его поклонников, Н. Попов в том же 1910 году в Петербурге при испытании «раита» для сдачи военному ведомству потерпел аварию, получил тяжелые травмы, долго лечился за границей, и измученный болезнями, покончил с собой.

Третьим русским летчиком стал знаменитый в те годы мото- и автогонщик, спортсмен-воздухоплаватель, отчаянный смельчак Сергей Уточкин, который, присмотревшись к пилотированию Ефимова, без дорогостоящей французской выучки решился на самостоятельные полеты в Одессе, затем сдал экзамен в Одесском аэроклубе на звание пилота-авиатора и первым из летчиков устроил турне по городам России с показательными полетами.

В 1911 году авиашкола «Гамаюн» выдала диплом первой русской женщине-авиатору — Лидии Зверевой, дочери генерала, жене летчика В. Слюсаренко. Следом за ней летное дело освоили спортсменка Евдокия Анатра и певица Любовь Голанчикова.

С 1910 года и военное ведомство начало готовить армейских и морских летчиков в созданных авиашколах — Гатчинской под Петербургом и Севастопольской на речке Каче, близ Севастополя, более известной как Качинская. Открывались частные авиашколы пилотов. К 1917 году общее число школ выросло до десяти. Только Гатчинская, Московская и Севастопольская (Качинская) школы выпустили к концу 1916 года 1037 летчиков, из них 342 военных пилота.

А двенадцать созданных в те же годы в России авиазаводов с 1914 по 1917 год произвели свыше 5000 самолетов; правда, из них только 2000 — отечественных конструкций, но зато каких! На первом в мире четырехмоторном гиганте «Илья Муромец» Игоря Ивановича Сикорского пассажирам предоставлялся смотровой «балкон» и плетеные кресла в салоне, в «военном» варианте были предусмотрены и установка пулеметов, и подвеска бомб. А летающие лодки Дмитрия Павловича Григоровича, оснащенные мощным по тому времени бортовым оружием — пулеметами, а позже — пушкой, послужили прототипом аналогичных конструкций, созданных в Италии и США.

Но на закупаемых для русской армии самолетах зарубежных конструкторов Фармана, Вуазена, Морана, Ньюпора в соответствии с инструкцией военного ведомства пулеметы были не положены…

Объяснялась и причина — пугающее число катастроф из-за неустойчивости аэроплана в воздухе, когда от порывов ветра любой крен мог вызвать аварию, бросить его в смертельно опасный, необоримый тогда летчиками штопор… Какие уж тут пулеметы! Подождите, когда авиаконструкторы изобретут приспособления (лучше — автоматические!) для устойчивого, без всяких кренов полета аппаратов. А пока летайте по прямой, с плавными поворотами «тарелочкой»…

Над таким автоматическим устройством работал во Франции известный своим перелетом через Ла-Манш летчик и авиаконструктор Луи Блерио, параллельно изобретая парашют для спасения пилотов при аварии.

При испытательном прыжке с парашютом храбрец спортсмен Селестин-Адольф Пегу, наблюдая вместе с конструктором, как брошенный им аэроплан, перевернувшись, вновь занял горизонтальное положение и, никем не пилотируемый, мягко приземлился, решил повторить такой же полет вниз головой, сознательно перевернув аппарат вверх колесами… И прочертил в небе зигзаг в виде полупетли… Пресса тут же донесла эту весть до России.

Но газеты Франции через несколько дней опубликовали письмо русского летчика Нестерова со схемой его полета по спирали в вертикальной плоскости — полную «мертвую петлю», после которой пилот благополучно посадил свой аппарат. Пегу благородно признал первенство Нестерова. 27 августа (9 сентября по новому стилю) с тех пор считается днем рождения высшего пилотажа. А Блерио, как и многие другие авиаконструкторы мира, прекратил свои работы по созданию автоматического устройства для «устойчивости» полета аэропланов.

Но родоначальник высшего пилотажа одарил мировую авиацию и многими другими идеями и нововведениями: предложил использовать самолеты для корректировки точности артиллерийской стрельбы, вести с них аэрофотосъемку местности для уточнения географических карт, а во время военных действий — боевых позиций неприятеля; первым начал осваивать полеты ночью, что на Западе еще долго считалось невозможным, спроектировал два самолета необычной конструкции для мирных перелетов и одновременно обосновывал возможность ведения воздушного боя — умелым маневрированием, оружием на борту или тараном своего самолета аппарата противника…

Однако военное ведомство России продолжало держаться пацифистской инструкции: «аэропланам пулеметы не положены» и в 1912 году, во время Балканской войны, когда русская авиация впервые приняла участие в боевых действиях, и в первые два года Первой мировой войны. Не поколебала его упорства даже трагическая гибель летчика-героя Петра Нестерова при таранном ударе его безоружного «морана» по самолету противника…

Лишь устрашающие германские бомбардировки летом 1916 года заставили отменить эту инструкцию, вооружить самолеты и создать первые русские истребительные авиаотряды под командованием Александра Казакова и Ев-графа Крутеня.

Осенью того же 1916 года русский летчик Константин Арцеулов (племянник художника Айвазовского) впервые ввел свой аппарат в преднамеренный штопор и, согласно своим теоретическим расчетам, вновь вывел его в горизонтальный полет. Гибельный штопор стал с той поры одной из фигур высшего пилотажа. Самолет перестал быть «игрушкой стихии». Авиация вошла в армию мира особым родом войск.

НЕСТЕРОВ ПЕТР НИКОЛАЕВИЧ (1887–1914)

Штабс-капитан, командир XI авиаотряда Юго-Западного фронта, основоположник высшего пилотажа, совершил семь боевых вылетов на безоружном «моране».

8 сентября (по новому стилю) над городом Жолкевом (Жолквой) близ Львова впервые в мире на безоружном двухместном «моране» преднамеренно таранил, чиркнув колесами сверху, австрийский «альбатрос» с двумя пилотами на борту. Погиб… Похоронен на Лукьяновском кладбище в Киеве.

Награды: орден Святой Анны III степени, орден Святого Станислава III степени, орден Георгия Победоносца IV степени (посмертно), медали.

Мне посчастливилось не раз посещать маленькую однокомнатную квартирку дочери П. Н. Нестерова Маргариты Петровны в центре города Горького (теперь — Нижний Новгород). При ее жизни здесь побывали тысячи гостей со всех уголков страны. Она была рада всем. Вела экскурсии по квартире, ставшей неофициальным филиалом областного историко-архитектурного музея. Показывала семейные фотоальбомы с портретами предков, которые листал когда-то кадет Петр Нестеров, подводила к фотографиям своего отца, во множестве висевшим на стенах, рассказывала все, что помнила о нем. Поила чаем со вкусной «бабкой» из яблок, которую стряпали в семье Нестеровых. Водила в общественный музей Алексея Пешкова (Максима Горького), что был тогда напротив ее дома, где гостей встречала тогдашний директор и создатель «Пешковского дома» учитель истории Татьяна Тартыжова, собравшая здесь большую экспозицию, посвященную Нестерову: книги и статьи о нем, фотографии, модели самолетов — тех, на которых он летал, и тех, которые проектировал и которые помешала построить и испытать война.

Яркие, живые (все-таки актриса в прошлом!) рассказы Маргариты Петровны о семье Нестеровых и ее традициях, личный архив и собрание книг об отце помогали проникнуться «мятежным духом исканий», с каким прожил свою короткую — в 27 лет! — жизнь этот необыкновенный человек.


Летная биография всемирно известного летчика, основоположника высшего пилотажа, первооткрывателя междугородных сообщений, ночных полетов, аэрофотосъемки, автора двух проектов самолетов Петра Николаевича Нестерова насчитывает всего два года — с 1912 по 1914 год. 8 сентября в миг первого в мире воздушного тарана оборвалась его «короткая до боли в сердце, но яркая, как факелом горящее сердце Данко, жизнь…» Так сказал о человеке, пример которого привел его в авиацию, первый космонавт Земли Юрий Гагарин.

Очень противоречивы мнения и воспоминания современников о Нестерове.

«Нервен и капризен. В минуты раздражения не всегда владеет собой, хотя добродушен. С большим самомнением», — писал в рапорте о семнадцатилетнем кадете Нестерове директор Нижегородского кадетского корпуса.

«Летчик выдающийся. Технически подготовлен отлично. Нравственные качества очень хорошие» — это из аттестата на двадцатичетырехлетнего, никому еще не известного выпускника Гатчинской авиашколы.

«Передо мной стоял красивый юноша. Голубые глаза, так похожие на синеву неба, смотрели серьезно… Рассказывал он просто, умалчивая о самом себе… «Только, пожалуйста, не пишите обо мне ничего, — как-то конфузливо обратился он ко мне на прощанье. — Скажут — ищет рекламы… Не стоит». И на мою просьбу заснять его у аппарата, отмахнувшись, пошел к ангару…» Это сообщение корреспондента газеты «Русское слово», датированное июлем 1914 года, — после беспримерного перелета Нестерова из Москвы в Гатчину, за полтора месяца до гибели.

А вот характеристики, которые ходили среди военных чинов и летчиков той поры: «циркач», «бесшабашная голова» и… «очень осторожный летчик»…

Трудно совместить столь разноречивые мнения, трудно составить по ним портрет человека. Но этот человек был необыкновенным, он был и остается национальным героем России.

Когда он погиб, поклониться его праху пришли все — от великих князей царской фамилии до рядовых солдат его отряда. В пышном обилии венков затерялся скромный солдатский венок из полевых цветов с надписью: «Дорогому командиру и другу Петру Николаевичу Нестерову — мятежному духу исканий»… Не в этих ли словах о «мятежном духе исканий» кроется разгадка необыкновенной нестеровской судьбы?


Ученые-психологи справедливо утверждают, что личность человека формируют не только нравственные устои общества и традиции семьи, но и окружающая среда: тесный дворик в городских трущобах — это один тип личности, деревня в степном или лесном приволье — другой; горы и возвышенности, с которых озираешь землю далеко-далече, — это третий; овеянные славой предков пяди земли — особый, четвертый…

Семья офицера-воспитателя Нижегородского кадетского корпуса Николая Федоровича Нестерова жила на земле, отмеченной самой Историей: на территории древнего Нижегородского кремля, рядом с церковью, в пределе которой похоронен великий гражданин России Кузьма Минин, первым начавший собирать народное ополчение для изгнания польских захватчиков.

А кремль и весь исторический город раскинулся на высоченном берегу Волги. Здесь так круты, так отвесны волжские берега, что их с незапамятных времен зовут горами.

Обманчивое чувство легкости полета с волжского правого берега жило в нижегородцах с самого рождения. Оно томило знаменитого изобретателя Ивана Кулибина. Оно еще в детстве завладело Петром Нестеровым. «Вот бы так научиться летать, как ястреб, — признавался кадет Петр Нестеров другу. — Взмахнет крылом раза два, а потом долго парит в воздухе…» «Бывало, возьмет Петя в руки голубя и долго, внимательно рассматривает каждое перышко на его крыльях, как бы стараясь найти разгадку их чудесной способности летать», — вспоминала мать Маргарита Викторовна.

XIX век прощался с миром под железный лязг паровозов, победные свистки пароходов, треск рвущихся к небу крыльев первых планёров, оставляя в наследство веку XX мечту о свободном полете на машинах тяжелее воздуха и множество их проектов.

В 1896 году на очередной Нижегородской ярмарке учебный воздухоплавательный парк устроил для восторженных посетителей подъемы на привязном аэростате. В эти дни ноги сами несли Петю прямо из кадетского корпуса на выставку. Но поднимать на аэростате детей строго запрещалось, и сколько же было пролито мальчишеских слез перед грозными кассирами!..

А в далекой Америке, на берегу Атлантического океана, в пустынной местности, название которой станет вскоре известно всему человечеству — Китти-Хаук, в декабре 1903 года впервые поднялись в воздух на машине тяжелее воздуха — аэроплане братья Райт.

Петру в 1903 году — 16 лет, через год — выпуск из корпуса. Кем ему быть? Этот вопрос обсуждается на семейных советах в гостиной, где с портрета смотрит молодое, доброе и, как казалось Пете, печальное лицо отца.

«Кадет 7-го класса Петр Нестеров. 16 лет, сын умершего воспитателя корпуса штабс-капитана Н. Ф. Нестерова, обладает острым умом, любит математику, физику, рисование и черчение. Чрезвычайно настойчив в принятых решениях, проявляет динамический характер, полностью унаследованный им от покойного отца.

Благотворное влияние высокообразованной матери сильно сказалось на воспитаннике и выработало в нем с юных лет сознание воинского долга, честность, правдивость и чувство высокого патриотизма.

Кадет Петр Нестеров — идеальный тип будущего офицера, с ярко выраженными высокими моральными качествами и храбростью, могущего увлечь за собой своих подчиненных в бою».

Эта аттестация, данная воспитателями корпуса по итогам семилетней учебы, военных занятий, летних лагерей и маневров, сыграла главную роль в выборе профессии — он должен быть военным! А любовь к математике, физике, черчению должна помочь стать артиллерийским офицером. Полеты? Авиация? Но в России пока нет авиационных частей в армии, зато артиллерийская наука изучает баллистику — полет снарядов, пуль… Это уже ближе к мечте.

Без сожалений были отметены щедрые дары судьбы: незаурядные музыкальные способности, благодаря которым Петр легко выучился играть на народных струнных инструментах, любимым из которых была балалайка, и прекрасный тенор — профессор Петербургской консерватории Глазунов даже сделает ему соблазнительное предложение петь солистом в опере, и способности к живописи — его пейзажи могли поспорить с работами профессионалов, и тем более поэтический дар мать сказала, что его стихам до пушкинских далеко, а быть посредственным поэтом недостойно.

В какой-то момент он решил подавить в себе все эти увлечения, пусть даже таланты, навсегда, но мудрая Маргарита Викторовна поправила дело — разве помешает кадровому военному пение, музыка, рисование, поэзия?


Он не знает, что его ждет, как не знает, что «Песня о Соколе» еще одного нижегородца через десять лет подскажет его друзьям слова прощания: «Как Сокол смелый, летал ты в небе, врага низвергнув, погиб героем».

Не дано человеку приоткрыть завесу времени, не дано Петру Нестерову знать, что на высоком берегу, где он завидовал полету птиц, ему будет воздвигнут памятник, а неподалеку — памятник еще одному великому нижегородцу, появившемуся на свет в год отъезда Нестерова из Нижнего, — Валерию Чкалову, который назовет себя наследником Нестерова.


Он любил писать письма, любил вести дневники, записывая в них свои впечатления об увиденном и продуманном, и благодаря записям мог легко восстановить любое давнее событие. И хотя он знал, что мать никогда не позволит себе прочесть его записи, некоторые из них зашифровал — те, что касались Дины Галецкой.

Когда впервые увидел ее, идущую с подружками из гимназии — маленькую, с умным горделивым личиком и так не идущими этому горделивому выражению печальными глазами, сердце замерло. Жалость сильного к слабому, желание защитить, помочь охватили его. Он вскоре узнал о ней все — Надя, приемная дочь поляков Галецких, получившая в новой семье имя Дина, была отдана им на воспитание многодетной вдовой. Девочка знала об этом и, когда мать через много лет как-то приехала, чтобы повидаться с ней, отшатнувшись, тихо проронила:

Вы меня не любили, если отдали. Я не могу с вами разговаривать, — и убежала.

«Я женюсь на ней!» Он решил это сразу, не задумываясь, и больше уже никогда не колебался в выборе.

Он попросил представить его ей, стал бывать в доме Галецких. Дина, оказалось, увлекалась тем же, чем и он: пела серебристым звонким голоском романсы и русские народные песни, играла на фортепиано и гитаре, очень недурно рисовала, особенно хороши были портреты — словно живые смотрели с листов ее альбома педагоги гимназии, подружки. Чтобы не компрометировать девушку, Петр приходил к ней в дом с другом Володей Докучаевым, и тот не замедлил влюбиться в нее. Что же, придется посвятить Дину в планы на их общее будущее — она все должна знать, и со всей решимостью он сказал ей:

— Вам придется ждать меня два года, пока я закончу артиллерийское училище…

— Хорошо, — просто сказала Дина. — Только пишите мне чаще.

Давая обещание жениться, Петр еще не знал, что офицерам не разрешалось жениться до 25 лет, если они не могут представить под залог пять тысяч рублей на обеспечение семьи в случае своей смерти. Денег таких, конечно, в семье вдовы Нестерова, растившей четверых детей на пенсию в 50 рублей в месяц, не было. Он расспрашивает бывалых офицеров и узнает, что сей строгий закон не распространяется на офицеров Дальневосточного округа, обескровленного русско-японской войной. Что же, он будет проситься туда.

— Почему ты так спешишь, сынок? — спрашивает мать. А он и впрямь чувствует, что спешит жить, старается многое узнать, понять. В Петербурге он после лекций бежал то в Артиллерийский музей, то в архив, то в библиотеку. Читал все, что выходило по артиллерии и воздухоплаванию. Поразила книжка никому не известного чудака из Калуги Циолковского «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Захватило дух — человек может вырваться в космос! Мало кто верил калужскому учителю, а Нестеров поверил сразу.

«Он горячо начал убеждать нас, — вспоминает товарищ Петра Николаевича В. Федоров, — что не пройдет и 25–30 лет, как все мы будем свидетелями успехов гениального замысла основоположника реактивной техники».

В октябре 1905 года он пишет матери, что, несмотря на строгий запрет выходить из училища в гражданском платье, переоделся и был на митинге студенческой молодежи в университете. Надо ждать больших событий…

В декабрьской Москве — баррикады, а в Питере тихо. Но для слушателей училища порядки ужесточаются. Наступила пора подготовки к выпускным экзаменам. Петр штудирует баллистику особенно тщательно, как и историю зарождения пушек (сразу после Куликовской битвы), историю ракет. Он уже знает, что еще запорожские казаки пугали турок ракетами, зажигающими осажденный город, а генерал Засядько, потомок запорожского казака, вводил ракетные установки в русской армии.

Циолковский прав: ракеты помогут человеку оторваться от земли, но они будут нужны и авиации! Труды Жуковского, которые он внимательно изучил, крепкий фундамент для развития отечественной авиации.

Он сдает экзамены на «отлично». Ему предрекают блестящее будущее в артиллерийской науке, но он просится служить на Дальний Восток. Вскоре туда приехала Дина с приемной матерью, состоялась веселая свадьба.

Здесь родился их первый ребенок — дочь Маргарита, Дука, как прозвал ее счастливый отец, в 1911 году — сын Петр.

Супруги живут на редкость согласно. Стоит Петру рассказать, что кто-то из офицеров грубо разговаривает с «нижними чинами», как Дина предлагает вывесить над входом в их дом плакат: «Чины оставлять за дверями!» — и приглашать на «нестеровские» музыкальные вечера и офицеров, и солдат. Солдаты становятся постоянными читателями личной библиотеки поручика Нестерова и по его просьбе называют его не «ваше благородие», как положено, а «господин офицер».

«Панибратство с солдатами, которое идет от Нестерова, нужно прекратить!» — решает командование.

На счастье, от Нестерова лежало несколько рапортов о переводе в только создающуюся авиационную часть в Петербурге. Что же, переведем в воздухоплавательный парк… Владивостока!

Там он впервые поднялся в воздух. Увидел землю с высоты птичьего полета и птиц, пролетавших рядом — только руку протяни. А как величественна бухта Золотой Рог в лучах восходящего солнца! Но первый восторг быстро улегся — воздушный шар, как когда-то змей на ниточке, был накрепко привязан к земле, но если попробовать вести с него корректировку артиллерийских стрельб, с высоты точнее можно навести на цель орудия. Он доложил об этом артиллерийскому начальству, принял участие в первых корректируемых с воздуха стрельбах и продолжал писать свои рапорты о переводе в авиацию. А вечерами разрабатывал конструкцию самолета-моноплана: верткого, как голубь-турман, говоря военным языком — маневренного. Он даже внешними очертаниями был похож на птицу. Проект отправил в Главное инженерное управление в Петербург.

Медленно текут известия из центра на далекую восточную окраину. Не сразу узнает Нестеров о том, что уже с 1908 года во всех уголках России стихийно возникают кружки пионеров авиации, аэроклубы, воздухоплавательные общества, строятся планёры, в Питере на Литейном проспекте создан Всероссийский аэроклуб. А Русский морской союз во главе с Б. Б. Голицыным (будущим советским академиком) борется за создание правительственного органа, ведающего вопросами освоения воздушного океана.

Кстати, именно моряки первыми поняли необходимость освоения воздуха, от них и остались в авиационной терминологии морские понятия: воздушный океан, воздушный флот, воздушный корабль, компас. Да и многие первые летчики были из моряков. Моряки же передали часть средств от пожертвований на восстановление военно-морского флота, погубленного в русско-японскую войну, на создание русского воздушного флота. А Всероссийский аэроклуб с этой же целью тоже провел всенародный сбор.

Но, к возмущению общественности, правительство истратило эти средства не на развитие российской авиационной промышленности и строительство отечественных самолетов, хотя русские конструкторы разработали к этому времени 35 проектов, а на покупку иностранных аэропланов и посылку за границу русских летчиков для обучения полетам. Вот почему и не рассматривались всерьез проекты русских конструкторов, и Нестерова в том числе.

В ответ на упорные требования обучать летчиков на Родине, в России, где авиационная наука во главе с Жуковским далеко опередила зарубежную, 1 мая 1911 года на аэродроме в Гатчине под Петербургом был открыт авиационный отдел офицерской воздухоплавательной школы… Туда и просится Нестеров.

В 1911 году свой отпуск он собирался провести по просьбе Дины на Кавказе, но уговорил ее поехать в Нижний Новгород. Была у него задумка, возникшая после того, как он увидел первый полет всемирно известного летчика Уточкина.

«Зрелище полета Уточкина вызвало у меня некоторую досаду. Самолет представлял собой неуклюжее сооружение, перепутанное многочисленными проводами и еле-еле тащившееся по воздуху, а летчик сидел открыто, скрючившись на тонких жердочках, и казалось, что не он повелевает машиной, а она им, и во мне пробудилась новаторская жилка — стремление внести в конструкцию самолетов свое, новое, создать самолет легкий, стройный, способный резвиться в воздухе подобно птице…» — признавался он газетчикам.

Второй проект самолета надо разработать так детально, с такими убедительными расчетами, чтобы Главное инженерное управление не могло ответить вторым обидным отказом. Значит, нужно проверить свои соображения и предварительные расчеты в деле. Но как? Построить планёр!

На его счастье, в Нижнем тем же летом 1911 года оказался Петр Соколов — ученик великого Жуковского. Его увлекает идея Нестерова.

— Прошу тебя, мама, освободи от мебели веранду: по размерам она как раз годится для планёра, — просит Петр.

— Ты все-таки хочешь из артиллерии перейти в авиацию?

— Да, это решено…

«Мне часто казалось, что Петя не в силах будет преодолеть все помехи, которые возникали у него на пути его стремления в авиационную школу. Я, наконец, боялась и того, что если хлопоты Пети с зачислением в авиационную школу не увенчаются успехом, он какой-нибудь резкостью испортит себе служебную карьеру в артиллерии, создав себе репутацию беспокойного и недисциплинированного офицера», — вспоминала Маргарита Викторовна.

Но строительство планёра увлекло всю семью — каждый что-нибудь делал: мать согласилась шить полотнища для крыльев, младший сын Миша, влюбленный в брата, охотно выполнял роль «подай — отнеси», а «два Петра», как называла их Маргарита Викторовна, не спали ночами, то стуча на веранде молотками, то споря у стола с чертежами.

И вот наступил долгожданный день. Он выдался солнечным, теплым, как обычно в августе на Волге. Местом для полета избрали поле рядом с Петропавловским кладбищем. Подрядили извозчика с резвой лошаденкой, от скорости бега которой зависел взлет безмоторной крылатой машины. Нашли и трос, которым прицепили планёр к упряжке. Что же делать — первый взлет придется совершить с помощью извечного гужевого транспорта! В альбомах дочери Нестерова Маргариты Петровны сохранился фотоснимок — окруженный толпой мальчишек планёр. Вплотную к его крыльям, ухватившись за рейки на них, стоит Нестеров в мундире и фуражке. Все готово к полету… Но разогнавшаяся «лошадиная сила» только и смогла, что поднять планёр и пилота, повисшего под крыльями, на высоту двух-трех метров, и тут оробевший возчик, как сказано ему было, бросил конец каната. Планёр, красиво спланировав, приземлился. Что увидел Нестеров с высоты двух-трех метров? Кресты над могилами Петропавловского кладбища да мальчишек, восторженно орущих «ура!».

Но зато во многом проверены расчеты и выкладки будущего самолета, и вскоре решено отвезти готовый проект в Главное инженерное управление самому, благо срок отпуска кончается, а ответа на рапорты о переводе в авиашколу нет. Соколов считает, что конструкция моноплана Нестерова вполне заслуживает внимания, хотя инженерные чины едва ли в силах понять и оценить его новаторство.

«Интересна система управления его самолетом, — пишет известный знаток самолетостроения в России В. Шавров, — при которой крылья могли менять свой угол установки посредством эксцентриков, а дополнительные рычаги на крыльях позволяли еще вдвое увеличить значение этого угла на концах крыльев путем перекоса их. Обе половины горизонтального оперения могли отклоняться в разные стороны и таким образом заменять действие вертикального оперения, которого на самолете не было… Прогрессивной была его идея об аэродинамических тормозах, которая только через два-три десятка лет была воплощена в жизнь в виде тормозных щитков для ограничения скорости пикирования, а также в виде парашюта, раскрываемого при посадке… А идея установки крыла на эксцентриках жизненна и теперь».

Эти нестеровские находки пригодились конструкторам реактивных скоростных самолетов… через десятки лет после его смерти. Как верна мысль, что гений видит далеко вперед. Людям обычным не дано постичь высоты его провидения, и они снисходительно считают его чудаком, фантазером, безумцем… И как же нелегко ему жить…

«Долгое время мои просьбы оставались тщетными, — пишет Нестеров в 1914 году в статье «Как я стал летчиком и петлистом» об этой трудной поре своей жизни, — но я не отчаивался и решил всеми возможными и невозможными средствами добиться своего. Но тогда у нас широко пользовались протекциями… Протекции у меня не было, заручиться ею я считал невозможным и недостойным для себя и продолжал работать над авиацией теоретически, пополняя свои знания в механике и других науках, готовил чертежи и т. п.

Наконец мне стало невтерпеж, и я решился на рискованный шаг… Без всякого разрешения я явился к генералу Поливанову (помощнику военного министра. — Л. Ж.), рискуя навлечь на себя неприятности по службе за нарушение воинской дисциплины, и рассказал ему с полной откровенностью о своих мытарствах. Генерал Поливанов отнесся очень сочувственно ко мне, принял горячее участие и отдал распоряжение о зачислении меня в школу. Я был счастлив…»


В Нижний Новгород полетело письмо к матери: «В моменты неудач, когда казалось, что все рухнуло, я не предавался унынию и отчаянию. Наоборот, какая-то особая энергия рождалась в душе, и каждая постигшая неудача всегда давала мне новые силы… Сейчас, когда меня назначили в авиационную школу, я готов отдать жизнь ради скорейшего достижения своей заветной мечты стать летчиком. Можешь поверить, что делаю это я от всего сердца…»

Он был готов отдать жизнь за свою мечту… Он не знал, что до дня, когда судьба предоставит ему этот выбор — жизнь или смерть, — остается всего лишь три года.

Но за эти три года он сделал столько, на что у другого не хватило бы и долгой жизни.

…С назначением в авиашколу опять были проволочки. Военные чины, получив указание Поливанова, сделали вид, что не совсем поняли помощника военного министра, и зачислили Нестерова в офицерскую воздухоплавательную школу. Пришлось целый год потратить на презираемые им воздушные шары и даже совершать свободные полеты на них над Ладожским и Онежским озерами, и однажды он залетел аж в Архангельскую губернию, на родину великого Ломоносова, впервые построившего когда-то летающую модель… Зато за этот год он закончил проект самолета и передал его в Главное инженерное управление. О, как отечески разговаривал с ним полковник Найденов, пытаясь втолковать, что идеи его фантастичны и он откажется от них, как только сам станет летчиком. Как можно, чтобы самолет кувыркался в небе как голубь, если даже легкий крен приводит к аварии? Вы же знаете, сколько жертв уже насчитывает авиация! Нет, молодой человек, аэроплан даже поворот должен делать без крена — «тарелочкой», «блинчиком». Конструкторы мира работают сейчас над созданием автоматических устройств, обеспечивающих устойчивость самолета в полете. Вот будущее авиации! А вы что предлагаете?! Абсурд!

В ответ новый рапорт — о зачислении в летную школу… Наконец-то долгожданная победа! Он учится летному делу всего год: страстное стремление быстрее освоить желанную профессию задает скоростной темп. Раньше других — самостоятельные полеты, раньше других — освоение материальной части машин.

Зависть? Наверное, ему завидовали, но вряд ли он обращал на это внимание — не было времени. Зато за этот год он приобрел много верных друзей и почитателей.

«Поручик Нестеров… требователен к себе, инициативен, решителен и, кроме того, обладает крупными качествами исследователя и экспериментатора» — это строчки из характеристики инструкторов Гатчинской военно-авиационной школы.

Он допоздна задерживается на аэродроме у самолетов, исправляя неполадки вместе с мотористами и механиками, собирает книги по авиации и предлагает всем будущим пилотам отчислять один процент жалованья на покупку книжных новинок по летному делу — в итоге собирается большая библиотека при школе. Он подбивает слушателей школы на выпуск рукописного «Альманаха» и первым приносит стихи, карикатуры. Но главное — самолеты.

Их учат летать на неуклюжих «фарманах», а из зарубежных журналов известно, что появились «ньюпоры» — они маневренней. Надо изучить и их!

20–25 самостоятельных удачных полетов — и можно сдавать экзамены на пилота-авиатора. Потом уже после ежедневных 15 тренировочных полетов — экзамен по особой программе на звание военного летчика…

В сентябре 1911 года Петр Николаевич сдал первый экзамен, а 5 октября — второй. Он — военный летчик!


«Как я рад, что живу, что дышу, что летаю!» — эти слова он часто повторял в те дни. Началась полоса везенья: его командировали в Варшаву для обучения полетам на «ньюпоре», который он так хотел освоить; там, в Варшаве, попав в ситуацию, которая должна была кончиться трагически, он остался живым и невредимым.

«Дорогая Дина! — пишет он жене. — Сегодня я был в маленькой опасности. У меня в воздухе загорелся бензин в карбюраторе и остановился мотор. Летел я по направлению к городу на ангары на высоте 75 метров. Нужно было спускаться, так как винт остановился. Я круто повернул на планирующем спуске, чем избег спуска на ангары. Спустился очень хорошо, несмотря на то, что только второй раз летел на этом аппарате. На земле, кажется, очень перепугались за меня, так как бензин из трубки лился и горел на всех стойках и рессорах. Когда я спустился на землю, то прокатился и стал в луже. Бензин разлился по льду и горел кругом, грозя спалить самолет.

Мне кричат, чтобы вылезал скорее из аппарата, а у меня пояс не расстегивается. Вижу, что если буду торопиться, то только попорчу, спокойно выдержал момент, осмотрел пояс и, расстегнув его, вылез из аппарата. Затем оттащил самолет из воды, затушил бензин…»

«Повезло» — так думали многие тогда, но письмо говорит о другой причине — самообладании: «спокойно выдержал момент, осмотрел пояс…»

В конце письма Нестеров шутливо объясняет испуг коллег тем, что они оказались под впечатлением недавней картины «Драма авиатора», где «авиатор разбивается вследствие взрыва бака с бензином».

Но спасло его и еще одно обстоятельство. На той ничтожной высоте перед ангарами, когда остановился мотор, он с глубоким креном развернул самолет на 180 градусов, что «в этих условиях трудно выполнить даже при современной технике пилотирования» (по воспоминаниям В. Федорова). Крутой вираж — вот что спасло его, тот вираж, который считался невозможным и который никто до Нестерова не делал! Он еще раз убедился, уже на практике, что его идея совершать на самолетах виражи и развороты и в конце концов перевороты — вполне выполнима.

Этот сверхординарный случай и отличная характеристика Гатчинской школы способствовали назначению его исполняющим обязанности командира вновь созданного XI авиаотряда в Киеве (на самом деле отряд по числу был третьим — после петербургского и московского).

Первые же беседы командира с летчиками, прошедшими школу полетов «блинчиком-тарелочкой», были ошеломляющими: «Безопасность полета может быть достигнута не с помощью каких-то автоматов, удерживающих равновесие самолета, напротив, умением летчика выводить аппарат в горизонтальный полет из любого положения! А «чертовы петли», которые проделывает разогнавшийся велосипедист по куполу цирка, выполнимы и на самолете!»

«Одно обольщение, вопреки всем законам природы» — так характеризовали эти идеи высшие чины.

«Пусть многим мои мысли о «мертвой петле» кажутся фантастичными, но они не отвлеченный вымысел, они, по самым моим строгим расчетам, находятся на грани возможного. Это наше завтра», — отвечал он.

Еще в школе он много говорил о «мертвой петле», тщетно испрашивая разрешения на ее выполнение, и в рукописном «Альманахе» появились иронические стихи-загадка «Кто он?»:

Ненавидящий банальность
Полупризнанный герой.
Бьет он на оригинальность
Своею «мертвою петлей».

Петр Николаевич отвечает следующим экспромтом:

Коль написано «петля»,
То, конечно, это я.
Но ручаюсь вам, друзья,
На «петлю» осмелюсь я!
Одного хочу лишь я,
Свою петлю осуществляя,
Чтобы «мертвая петля»
Стала в воздухе живая!
Не мир хочу я удивить,
Не для забавы иль задора,
А вас хочу лишь убедить,
Что в воздухе — везде опора.

Ровно через год «полупризнанный герой», не дождавшись согласия начальства, «осмелился» на петлю, доказав всему миру истинность своей идеи: «в воздухе везде есть опора», и стал всемирно известным летчиком. Но целый год до того ушел на опыты, расчеты, на то, чтоб приучить самолет (и себя!) к увеличению кренов при виражах от 45 до 85 градусов, когда крылья становились почти вертикально к земле и не хватало лишь пяти градусов до прямого угла…

У мотористов и механиков, следящих за его полетами-опытами, вырывались крики ужаса и восторга, когда Нестеров, остановив мотор и уловив момент, при котором самолет вот-вот должен скользнуть на крыло или спарашютировать, выправлял его, и каждый раз из все более критического положения.


Все было давно готово к выполнению петли, о которой уже год с гатчинских времен шли пересуды среди летчиков, и вдруг газетное сообщение: «Французский спортсмен летчик Пегу совершил «мертвую петлю». Значит, Франция — первая в покорении пятого океана?

Это был черный день в жизни Нестерова.

Но вскоре газеты принесли подробности и схему полета Пегу — он выполнил полет, траектория которого напоминала букву S, то есть лишь начало петли, задуманной Нестеровым.

И вот 27 августа (9 сентября по новому стилю), так и не получив согласия начальства, не предупредив коллег, Нестеров решил проверить свой расчет.

«Было жутко только решиться, но как только я закрыл бензин, чтобы перейти в планирование, мне сразу стало легко, и я занялся своею работой.

Наклонив «ньюпор» почти вертикально, я начал планировать, следя за высотой, чтобы иметь запас на случай неудачи. Примерно на высоте 600 метров начал выравнивать самолет и, когда он начал переходить горизонт, открыл бензин. Мотор очень хорошо заработал, самолет полез в небо и начал ложиться на спину… Одно мгновение мне показалось, что я слишком долго не вижу земли, но… чуть больше потянув за ручку, я увидел землю… Закрыв бензин снова и выровняв самолет, я начал планировать к ангарам.

Во время этого десятисекундного полета я чувствовал себя так же, как при горизонтальном полете с креном градусов 70–80, то есть ощущал телом поворот машины, как, например, лежа в поезде, чувствуешь телом поворот поезда. Сидя несколько мгновений вниз головой, я не чувствовал прилива крови…»

Это рассказ испытателя, ученого-экспериментатора, знающего, что за ним пойдут другие и этим другим нужно передать умение, уверенность — проложить дорогу.

В рассказе впервые проскользнула правда о не очень крепком здоровье Петра Николаевича: «Я очень малокровный, стоит мне немного поработать в кабине «ньюпора», и от прилива крови — сильное головокружение…»

На беду, газетчики опубликовали эту фразу и сделали тайное явным. Но — спасибо им! Зная об этом, еще большее преклонение испытываешь перед человеком, который, несмотря на физическое недомогание, превозмогал себя силой воли и выбрал профессию, где превозмогать приходилось постоянно, ежедневно. Не смог этого только однажды — при таране… Но при «петле» малокровие не помешало — она вышла в небе красивой, четкой — полный круг, как по циркулю. Первенство в рождении высшего пилотажа осталось за Россией.

Но боже, какой разноречивой была оценка этого поворотного момента в развитии мировой авиации!

Полковник Найденов писал в журнале: «Полет поручика Нестерова обнаружил отвагу, но в нем больше преобладает акробатизм, чем здравый смысл… Он был на волосок от смерти и с этой стороны заслуживает порицания и наказания… мне лично кажется справедливым, если Нестерова поблагодарят за смелость и посадят под арест на 30 суток».

Директор французской фирмы «Ньюпор» вместо благодарности за рекламу своего самолета, выдержавшего жестокие испытания «мертвой петлей», недовольно сообщил прессе: «Проблемы устойчивости «мертвая петля» не решает… Эта самая существенная задача авиации будет решена лишь с изобретением самолета, который нельзя будет повернуть в воздухе ни по воле ветра, ни по воле летчика… Не надо искушать самолюбия или честолюбия тех, кто не обладает всеми талантами Нестерова…»

«Кто не обладает…» — эта шпилька заставила смельчака авиатора Пегу тут же, изучив петлю Нестерова, совершить похожую. «Циркач, трюкач, русский Пегу», — называли Нестерова в прессе. В ответ — твердое и решительное слово Нестерова в «Санкт-Петербургской газете»: «В некоторых газетах появилась обидная заметка: «Он рисковал собой и аппаратом без разрешения начальства!» На это я должен заметить, что я не зеленый юноша, служу офицером восьмой год. Имею жену, двух детишек и мать, которой по возможности помогаю. Следовательно, рисковать собой для получения кличек вроде «русский Пегу» и т. п. мне не приходится». Далее Нестеров объясняет разницу между своим полетом и полетом Пегу: «Меня в полете центробежная сила прижимала к сиденью, и аппарат упирался вверх о воздух. Пегу центробежная сила выбрасывала из аппарата, а самый аппарат упирался вниз обратной стороной крыльев: бензин у него вытекал, и мотор не мог работать».

«В общем, все это доказывает, что аэроплан сделал обыкновенный поворот, только в вертикальной оси» — этот вывод Нестерова очень пришелся по душе отцу авиации Н. Е. Жуковскому. Изучив петлю Нестерова, он стал рассказывать о ней в докладах, на лекциях, потому что «значение этих полетов важно тем, что делает летчика, их изучившего, полным хозяином движения аэроплана в воздухе!».

Киевское общество воздухоплавания награждает Нестерова Золотой медалью за «мертвую петлю», а он стесняется ее принять и объясняет это в письме жене тем, что «ведь такой медалью награжден великий Жуковский!».

На вопрос: «Почему вы решились на рискованный шаг?» — Нестеров ответил: «Меньше всего я думал о себе: все мои мысли были о судьбе отечественной авиации. Я счастлив, что сделал полезное для России дело. Очень прошу сообщить об этом в газетах скромно и не создавать ненужного шуму».

Но тщетно предупреждать об этом газетчиков — шума было много. Прокатился он по всему миру. В Москву вскоре приехал авиатор-спортсмен Селестин-Адольф Пегу. Вечером 14 мая 1914 года он выступал в Политехническом музее в Москве после доклада Жуковского об успехах авиации.

Во время рассказа Пегу кто-то из зала передал записку, что знаменитый Нестеров находится в зале, сидит в первом ряду.

Экспансивный француз сбежал с трибуны, под гром рукоплесканий втащил Петра Николаевича на сцену и, указывая на Нестерова, произнес исторические слова: «Я считаю недостойным для себя выступать с докладом о «мертвой петле» в то время, когда здесь присутствует ее автор…»

Так встретились два знаменитых летчика, отвага которых была равна благородству их душ. После полетов Пегу в России, из которых ни единого не пропустил Нестеров, они долго горячо обсуждали каждый «трюк» — как выражался Пегу, «каждый маневр» — как называл эти «трюки» Нестеров. После отъезда Пегу Нестеров сделал обстоятельный доклад в Московском обществе воздухоплавания для любителей авиации и пилотов: «Знакомство с управлением аппаратами и взгляд на причину катастроф».

«Летая таким образом, всегда можно уничтожить неприятельский самолет. Вот в чем значение «мертвой петли», — говорил Нестеров. — Я свободно могу подлетать к любому самолету на расстояние двадцати метров и описывать вокруг него всякие пируэты, а это крайне важно для военных целей…» Вот с какого момента можно отсчитывать зарождение истребительной авиации. Два месяца оставалось до Первой мировой войны, и хотя самих самолетов в германской, французской и русской армиях было немало, но безоружные, пилотируемые летчиками, боявшимися крена, они не представляли опасности для войск, тем более что небольшая высота полета позволяла сбивать их с земли. Штабисты отводили им в военных действиях скромные роли разведчиков да корректировщиков артиллерийской стрельбы. Вторую — по предложению Нестерова, который в 1913 году на правах командира отряда испытал шесть способов целеуказания с самолета: четыре способа корректировки стрельбы и два — наводки орудий по летящим самолетам. Провел он и первые в мире опыты связи — флагами, звуковыми сигналами, включением-выключением мотора. Артиллеристы были особенно довольны: авиация показала, что может быть не только «ушами и глазами», но и «биноклем и телефоном» армии.

Так что же, самолет — лишь военное оружие? Эта мысль военных чинов опять встретилась с противодействием Нестерова: «Нет, самолеты прежде всего — средство передвижения и перевозки грузов!» Как, люди и грузы на этих хлипких этажерках?! Да далеко ли они улетят?!

Нестеров решил доказать, что далеко. Еще 10 августа 1913 года он, объяснив, что хочет подготовить летчиков своего отряда к предстоящим маневрам, группой в три самолета совершил перелет Киев — Остер — Нежин — Киев протяженностью 320 километров. На борт Нестеров взял кинооператора, просив его снимать землю сверху. Этот фильм, демонстрировавшийся в киевском кинотеатре, впервые показал людям землю с птичьего полета — реки Днепр, Десну, города Киев, Остер, Нежин… А в штаб пошла докладная записка поручика Нестерова о пользе аэрофотосъемки, при которой легко получить карту позиций и передвижений противника.

За этим перелетом последовала целая серия других. В жестокий шторм — по трассе Киев — Одесса — Севастополь, где его встречали летчики Качинской авиашколы. И накануне войны — Москва — Петербург, тоже в сильный ветер. Дальними перелетами Нестеров доказал, насколько ошибаются военспецы, считая, что самолет можно использовать лишь в тихую погоду — нет, во всякую! Нужно только умение им управлять. Можно летать и совершать посадку и ночью при кострах — это первым сделал летчик отряда Нестерова Михаил Передков, а Нестеров стал обучать ночному полету и посадке остальных.

Очень нашумевшим был его перелет из Киева в Петербург: огромное расстояние в 1250 километров он преодолел за восемь часов (не считая посадок), и не один, а с пассажиром — мотористом Нелидовым. Сделано это было, как обычно у Нестерова, без огласки, без приготовлений.

— Откуда вы взялись? Вы же в Киеве? — встретили его удивленные возгласы гатчинских летчиков.

— Да, сегодня утром были еще там, — отвечал Нестеров. Его пригласили на товарищеский офицерский ужин, но Нестеров, заметив, что неприглашенный унтер-офицер Нелидов скромно отошел в сторону, резко сказал:

— Без Нелидова принять приглашение не смогу. Только с ним.

Так, вдвоем, они вошли в офицерский зал, куда не допускались низшие чины, сели за праздничный стол, за которым собрались для чествования признанного героя не только гатчинцы, но известные ученые, высшие чины, писатели.

Открывая торжество, генерал Кованько, начальник Петербургской офицерской воздухоплавательной школы, отец двух сыновей-летчиков, сказал:

— Русским нечего завидовать и учиться у иностранцев. Что же касается смелости, то они могут очень и очень поучиться у нас. Примером тому является виновник нашего торжества штабс-капитан Нестеров.

Первым горячо зааплодировал сын генерала поручик Александр Кованько, «Еж» — как называл его Петр Николаевич.

Ответное выступление великого летчика запомнилось многим.

— Военный летчик никак не может обойтись без умения делать фигуры высшего пилотажа… Участие авиации в будущей воздушной войне сведется к борьбе самолетов разных типов… Неизбежные воздушные бои будут схожи с нападениями ястребов на ворон… Только пройдя школу фигурного летания, практически освоив «мертвую петлю», летчики будут обладать основным оружием ястребов в их нападении на менее искусных ворон. А кто из вас захочет быть вороной?

Слушали эти слова с разным чувством: кто — с иронической ухмылкой, кто — с вниманием примерного ученика, кто — с нескрываемым восторгом. Писатель Куприн — с неподдельным почтением. Далекий от авиации, этот талантливый русский человек понимал значение Нестерова для России.

«Много погибло на Святой Руси талантливых людей… — сказал он. — Мы счастливы, что воспитанная Петром Николаевичем воля и твердость в достижении цели привела его к таким крупным успехам в деле развития русской авиации. Да здравствует русская наука, да здравствует несокрушимая воля и всепобеждающий дух русского человека, да здравствуют и умножатся дальнейшие успехи Петра Николаевича!..»

Александр Кованько в своих воспоминаниях приводит запавшие ему в память слова Нестерова об очень далеком будущем авиации, которые трезвомыслящие слушатели восприняли как фантастику: «Какого обладания аэропланом желал бы я себе? Я хотел бы лететь то быстро, то медленно и плавно, как лебедь, поднимаясь с места без разбега и опускаться… на простыню. Но мечтать легко — достичь труднее. И еще. Петля петлей, да и перелеты, откровенно говоря, не дают еще мне права на такое чествование.

Вот пожелайте мне, чтобы я почувствовал себя на аппарате как на автомобиле, — за это я и буду благодарен. Пока же несовершенство аэропланов и моторов до сих пор заставляет нас больше надеяться на Бога, чем доверять многообещающим победам на ежегодных конкурсах аппаратов».

Кстати, как только началась война, поручик Александр Кованько попросился в действующую армию и 7 сентября 1914 года прибыл в XI авиаотряд Нестерова. А молодому другу Нестерова Евграфу Крутеню, будущему создателю второго отряда (первый был создан Александром Казаковым) истребителей — «ястребков», запомнились на этом банкете слова Нестерова о новой идее: «Я не фокусник. Моя «мертвая петля» — доказательство моей теории: в воздухе везде опора… Необходимо лишь самообладание… Теперь меня занимает мысль об уничтожении неприятельских самолетов таранным способом, пользуясь быстроходностью и быстроподъемностью аэроплана. Например, ударив на лету своими шасси неприятельский самолет сверху… При встрече с самолетом противника, поднявшись над ним, протаранить врага и спуститься скольжением на хвост — это не более опасно, чем столкновение конника с конником…»

Петр Нестеров уже тогда думал о возможности воздушного тарана… Уже тогда читал книгу лейтенанта флота, участника двух кругосветных плаваний Николая Яцука «Воздухоплавание в морской войне», где такой таран теоретически предсказывался. Уже тогда не раз сидел с ним за столом, рассчитывая новый опасный маневр. Деревянным мягким винтом современных им машин такой удар невозможен. Вот если его создать из металла…

А пока поразить неприятельский аэроплан можно, лишь чиркнув сверху колесами.

Н. Яцук предсказывал: «…Нет ничего невозможного в том, что ближайшая война явит нам случаи, когда воздухоплавательный аппарат с целью помешать разведке воздушного противника пожертвует собой, ударившись о него, чтоб вызвать его падение хотя бы ценой своей гибели…»

Вопреки этому трагическому выводу Нестеров обдумывал таранный удар с расчетом на жизнь атакующего.

При этом в тайне надеялся все же, что войны может и не быть, и разрабатывал проект самолета для мирной жизни. Нестеров уже стал знаменитостью, чего не могли не признавать высшие чины, и наконец-то им волей-неволей пришлось заняться его проектом самолета. Нет, он не забывал о нем все эти три года — он переделал хвостовое оперение одного «ньюпора», предназначенного к списанию, укоротив его фюзеляж, и самолет стал значительно маневренней своих собратьев. Он в сотый раз перечерчивал и свой проект, внося в него изменения, и когда получил наконец разрешение на постройку самолета на заводе «Дукс» в Москве, где строились «мораны» для русской армии, спешно направился туда.

— Построю самолет, испытаю — должно получиться! — и уйду в отставку. Стану мирным человеком, просто конструктором, — говаривал он жене, успокаивая, когда та делилась своими опасениями за его жизнь.

— Ну а если со мной случится что, — полушутя-полусерьезно сказал он ей как-то, — дай слово, что сделаешь все, чтобы мой самолет был достроен, — это мое завещание…

Он, военный летчик, первым открывший многие боевые возможности авиации, мечтал построить свой самолет для мирных целей: перевозки людей, грузов, фотосъемки и мечтал еще о самолете-малыше, «чтоб на нем любой мог летать почти так же просто, как ездить на мотоциклете».

Летчику-спортсмену А. Шиукову, предложившему установить на самолете пулемет, он удивленно сказал: «Как странно, что вы, гражданский человек, думаете о вооружении самолета, а я, кадровый офицер, мечтаю о создании самолета, полезного в мирной жизни нашего народа…»


14 июня 1914 года газеты сообщили, что послезавтра начнется 40-дневный дальний перелет Петербург — Киев на четырехмоторном отечественном самолете «Илья Муромец». Нестеров мог радоваться: многие его идеи, не принятые военным ведомством, в «Муромце» были воплощены — русский богатырь мог поднимать груз до 1300 килограммов (мировой рекорд!) или брать на борт 16 пассажиров, а на случай войны мог быть вооружен пушкой и пулеметами. Такого самолета не знала ни одна страна мира.

Им гордилась вся Россия и недоумевала: почему же на вооружение русской армии по-прежнему шли самолеты иностранных конструкций и они же строились на русских заводах? Перелет «Ильи Муромца» мог бы изменить положение.

Но 15 июня первые полосы газет с тревогой сообщили о выстреле в сербском городе Сараево в наследника австро-венгерского престола Фердинанда. Это означало мировую войну…

Петр Николаевич, наблюдавший за строительством своего самолета и «моранов» для армии на московском заводе «Дукс», срочно отбыл в Киев и там получил приказ уже 17 июня быть в действующей армии под Львовом.

Прощайте, мечты об отставке, о тихой жизни конструктора, о мирных самолетах. Жизнь заставляла воевать…

16 июня — последний день в Киеве, последний день в семье, последние слова плачущей Дине: «Не горюй, не беспокойся… Ты знаешь ведь, что сил и энергии у меня много».

Как странно! Сколько раз эта маленькая женщина провожала его в опасные полеты — всегда выдержанная, улыбчивая, уверенная в его успехе. А тут слезы льются и льются по родному лицу, и он не знает, как ее утешить.

— Возьми два абонемента в оперный театр. Война, я думаю, скоро кончится, — говорит он.

— Не утешай… Не надо, — справляется наконец со слезами Дина. — Иди, Петрусь, и возвращайся с победой.

Первые разведывательные полеты вызывают в нем боль, гнев, недоумение, скорбь. Он пишет Дине: «Встречаются картины страшного разрушения, и приходят вполне определенные мысли о зверстве и бессмысленности войны».

Его отряд базируется близ старинного Жолкева, известного в истории тем, что издавна облюбовал его орден монахов-доминиканцев, управлявших беспощадной инквизицией. Их угрюмый собор — хороший ориентир для летчиков. А вот аэродром близ города неудобен, летчики ворчат: аппараты и так несовершенны, то и дело ломаются, а на таком аэродроме чего от них ждать?

— Приличных посадочных площадок в этом районе нет, но это не страшно, — уговаривает ворчунов Нестеров. — Нам придется только вспомнить школьный расчет посадки на точность.

Он, двадцатисемилетний человек, легко входит в роль отца-командира, хотя среди подчиненных есть и ровесники, и постарше, и солдаты-новобранцы, они в основном с Украины, — зеленые юнцы. На их плечах все аэродромное хозяйство: палаточные ангары для самолетов, сами самолеты и охрана их. Нешуточные обязанности. А кое-кто из пилотов явно продолжает держать дистанцию с низшими чинами.

— Сейчас война, а потому никто не должен отказываться от любой работы, какое бы положение ни занимал, — строго внушает Нестеров офицерам на разборах полетов.

Он вместе с мотористами заправляет машины горючим, помогает солдатам ставить палатки-ангары и следит, чтобы все как следует отдыхали, повторяя: «Невыспавшийся летчик — пол-летчика, выспавшийся — два летчика!»

— Наши машины отлетали свое, моторы выходят из строя в воздухе, как лететь в тыл на разведку? — задают ему законный вопрос.

Что он мог ответить? Он сам чудом избежал плена, когда, вылетев на разведку под Львов со штабс-капитаном Лазаревым, был вынужден сесть за вражеской линией обороны. Жители ближайшего села помогли поджечь самолет, снабдили едой и проводили к линии фронта. А там и вовсе повезло: взяли в плен часового, он оказался русин — так называли себя карпатские украинцы, обрадовался, поняв, что может уйти вместе с «братушками» от проклятых австрияков, провел через линию фронта.

Первое, что сделал Нестеров, вернувшись, — написал рапорт о необходимости пулеметов на борту самолетов.

Пришел отказ: самолет не способен вести воздушный бой, потому пулеметы авиаотрядам не положены инструкцией.

Пришлось воззвать к летной изобретательности. Поручик Розенберг, с первых дней войны под общий смех «забронировавший» сиденье в кабине чугунной сковородкой, внес второе дельное предложение: приспособить к самолету пятифунтовую гирю на тросе и попробовать опутывать ею винт неприятельской машины — должна рухнуть! Нестеров решил приладить к носу самолета нож — им можно вспарывать аэростаты. Все летали, вооруженные карабинами и браунингами, но толку было мало — попробуй попасть с движущегося объекта по движущейся цели! И бывало, расстреляв патроны, противники разлетались, грозя друг другу кулаками или с досады швырнув в противника пустой карабин.

Нет, надо проверить давнюю идею Яцука — таран.

«Гром сотен пушек утром 18 августа 1914 года возвестил начало наступления русской 8-й армии генерала Брусилова. 19 августа перешла в наступление 3-я армия генерала Рузского. Авиация армии, в том числе и авиаотряд П. Н. Нестерова, вела интенсивную воздушную разведку» — так описывают фронтовую обстановку тех дней К. Трунов и М. Голышев в книге «Петр Нестеров».

…7 сентября группа летчиков задержалась в штабе армии, оживленно обсуждая события дня и результаты воздушной разведки.

— Большое спасибо вам, господа офицеры, за ценные сведения, которые вы нам представили, — сказал генерал-квартирмейстер штаба 3-й армии полковник Бонч-Бруевич. — Только авиация помогла нам во многом прояснить обстановку на фронте и получить сведения о противнике. Но положение остается чрезвычайно тяжелым. Дальнейшая судьба наших операций во многом зависит от того, удастся ли нам скрыть от австрийцев направление движения наших корпусов. Ведь у противника также имеется авиация, и она действует весьма активно. Особенно нас беспокоят разведывательные полеты одного австрийского «альбатроса». На этом самолете, видимо, летает весьма опытный разведчик. Совершенно недопустимо, чтобы мы могли терпеть наглые полеты австрийца, который может сорвать наши намерения.

— А как вы, господин полковник, полагаете прекратить полеты этого австрийца, когда у нас на самолетах нет никакого оружия, кроме револьвера? — задал вопрос присутствовавший при этом разговоре Нестеров.

— Что делать? — бросил полковник. — Надо придумать способ атаки и напасть. Мы на войне, а не на маневрах. Надо рисковать, раз требует обстановка. Я верю в храбрость русских летчиков!

Это прозвучало как вызов.

— Я даю вам, господин полковник, слово русского офицера, что австриец перестанет летать, раз это необходимо.

— Верю вам, господин штабс-капитан.


«Вчера три неприятельских самолета хотели нагло прорваться, но стоило мне в «милочке» подняться, как сразу же утекли назад, — пишет Нестеров жене. — Ну, покажись они еще раз над моим аэродромом! Я придумал против них одно средство — буду биться в воздухе! Только ты не беспокойся, риску в этом никакого!»

В ночь перед воздушным боем, к которому готовился Нестеров, разразилась буря. Одетые в легкое летнее обмундирование люди, насквозь промокшие и продрогшие, крепили тросы палаточных ангаров, Нестеров подбадривал их:

— Ребята! Мы должны спасти самолеты, а то и воевать будет не на чем! А буря скоро утихнет!

У этого человека сил было на десятерых, хотя многие знали: в полете у него бывают головокружения. А летает он с первого дня войны почти ежедневно, для чего держит два «морана»: одноместный (он называл его «милочкой») и двухместный; пока один чинят, другой готов к полету, и только сам летчик не знает отдыха…

К утру развиднелось, буря стихла. Развели костры и сушили вымокшую одежду, перешучиваясь, вспоминали бурную ночь. День обещал быть ясным, солнечным — летным.

И появились три «австрийца»: они словно хотели выяснить, что осталось здесь после бури.

— Аппарат! — вскричал Нестеров и бросился навстречу выводимому Нелидовым из ангара «морану» — самому быстроходному в отряде и самому «вооруженному» — к нему был прикреплен трос с гирей для опутывания винта врага. Но трос оборвался при взлете, а мотор, едва подняв самолет, чихнул и остановился. Пришлось садиться.

— Срочно почините мотор, а пока приготовьте двухместный «моран». Если прилетят — вызывайте! — приказал Нестеров и пошел в штаб.

«Австриец» прилетел вскоре. Один. Он кружил над ангарами. Собирается сбросить бомбу? Нестерову сообщили о том по телефону, он примчался, но готов к полету был только двухместный «моран».

— Я с вами, — кинулся за ним поручик Александр Кованько. — Лететь одному нет смысла, а «альбатроса» в одиночку не заставишь сесть.

— Нет, я один. Второй «моран» будет готов только через час. Неужели ты думаешь, что «альбатрос» прилетит в третий раз?

— Но чтобы вынудить его сесть, нужно лететь вдвоем!

— Я лечу, Еж, попробую все сделать один!

— Я возьму револьвер и попытаюсь пулей достать австрийца.

— Револьвер не годится. Тут надо наверняка! — твердо закончил разговор Нестеров и вскочил в аппарат.

«Моран» взвился в воздух, и австрийский «альбатрос», завидев его, пошел в сторону. «Моран» Нестерова быстро догонял его.

По рассказу очевидца, летчика 9-го авиационного отряда поручика В. Г. Соколова, события в воздухе развернулись так.

Австриец летел над городом прямо на запад, на высоте 1000–1500 метров. С земли велась по «альбатросу» беспорядочная ружейная стрельба. Нестеров на своем быстроходном «моране» обходил город с южной стороны и, набирая высоту, шел наперерез австрийцу. Вскоре они летели уже на одной высоте. Нестеров поднялся еще выше, сделал над противником круг.

Маневры П. Н. Нестерова были быстры и решительны. Так мог действовать человек, который все заранее обдумал, был уверен в себе и принял непоколебимое решение — уничтожить врага. Австриец, заметив опасного и решительного противника, стал увеличивать скорость за счет снижения при полных оборотах мотора. Он понимал, что уйти от быстроходного «морана» ему не удастся.

Нестеров зашел в хвост австрийцу и ударил по «альбатросу» своим «мораном». После удара «моран» стал по спирали падать вниз. Австрийский «альбатрос» еще несколько мгновений держался в воздухе, затем завалился набок, вошел в пике и стал стремительно падать.

Сотни военных, а также жители города напряженно следили за драмой в воздухе. Из штаба армии к месту падения самолетов помчалась штабная легковая машина с врачом. По воспоминаниям поручика Соколова, он в другом автомобиле вместе с офицером также помчался к месту катастрофы.

Свой таран Нестеров выполнил километрах в шести от Жолкева, с левой стороны шоссе, идущего на Раву-Русскую. «Моран» упал на сухое поле около болота. Дальше, шагах в двадцати к западу, недвижно лежало тело Нестерова. Его положили в автомобиль и увезли.

Сбежавшиеся солдаты и казаки вскоре вытащили из болота двухместный «альбатрос». В нем обнаружили трупы австрийских летчиков — лейтенанта барона Розенталя и унтер-офицера Франца Малины.

«Нестеров на «моране» разбил австрийский аэроплан и разбился насмерть. Подготовьте жену», — телеграфировали сослуживцы в Киев.

Дина, получив страшное известие, в тот же день выехала в Жолкев. Мысль, что в какое-то мгновение навстречу промчался поезд с гробом Петра Николаевича, была невыносима, но… так и случилось. Пришлось возвращаться. В Киеве ее окружили репортеры. Она сказала только:

— К смерти мужа я подготовлена с того момента, как он стал летать… Перед отъездом на фронт он взял с меня слово, что в случае его гибели я приложу все усилия, чтобы постройка его самолета была завершена…

Но Нестеровой не удалось выполнить заветную мечту мужа: завод «Дукс» перешел на военные заказы, и в постройке «мирного» самолета было отказано…

* * *

И долго еще в прессе появлялись статьи ученых, писателей, летчиков о жертвенном подвиге героя. Знаменитый путешественник Семенов-Тян-Шанский через газеты обратился к правительству с предложением наградить Петра Николаевича посмертно орденом Святого Георгия Победоносца — высшей боевой наградой России, и вскоре последовал высочайший указ. Многие призывали создать мемориальный музей национального героя России. Французский авиационный журнал опубликовал стихи «На смерть героя», в России их перевели и положили на музыку.

Предо мною образ павшего Героя,
Не могу я думать ни о чем другом.
Он поднялся в небо, небо голубое
Мощным, смелым, гордым,
Пламенным орлом…
Он увидел — тенью черной птицы
«Альбатрос» австрийский над родной землей.
Вспыхнули отвагой зоркие зеницы,
Он взметнулся грозною стрелой…
И не стало мрачной хищной тени,
Но за Родину погиб и сам Герой…
Хочется невольно преклонить колени
Перед памятью его заветной и святой.

В газете «Новое время» было опубликовано письмо молодого летчика Е. Крутеня, заканчивающееся словами: «Итак, начало бою в воздухе положено. И первым бойцом явился он, русский герой, носитель венца славы за «мертвую петлю» — Петр Николаевич Нестеров. И наверное, после удара мертвеющие губы шептали: «Мы русские! Не нам учиться у иноземцев». Слава тебе, русский герой! Слава богу, что русские таковы!»

Летчик-ас Евграф Крутень — автор первых книжек-наставлений «Воздушный бой» и «Истребительная авиация». Он погиб в июне 1917 года, имея на счету 23 сбитых самолета врага.

Оба выдающихся летчика перезахоронены на Лукьяновском кладбище в Киеве.

Среди летчиков долго бытовала легенда, что Нестеров был жив после столкновения — ведь самолет планировал к земле! Но Петр Николаевич не был привязан к сиденью и, потеряв сознание от страшного удара, выпал из самолета.

Пресса еще долго продолжала публиковать мнения военных чинов о «невозможности и безумии тарана», но летчик Александр Казаков через год повторил его — тоже на безоружном «моране» и тоже против «альбатроса» — и благополучно приземлился. Это было ответом всем неверующим и блестящим подтверждением правоты Нестерова. Рассказывали, что Казаков с товарищами приходил к «Аскольдовой могиле», где первоначально был похоронен Петр Николаевич, и, по старому русскому обычаю обращаясь к ушедшему, рассказал о совершенном таране.

Только на полтора месяца пережил старшего брата Михаил Николаевич Нестеров. На фронте он был хорошим воздушным разведчиком, но захотел, как старший брат, летать на маневренных «моранах». Погиб 21 октября 1914 года в тренировочном полете.

* * *

XI авиаотряд штабс-капитана Нестерова возглавил после его героической гибели поручик Александр Кованько.

26 декабря 1914 года его невооруженный самолет был подбит австрийцами. Раненый Кованько попал в плен, вернулся из него в 1918 году тяжелобольным, истощенным. Жена увезла его в Одессу, позже в Крым, откуда он вместе с армией Врангеля эмигрировал в Турцию, затем служил в сербских ВВС. Погиб при тренировочном полете на «бранденбурге» под Белградом на Новосадском аэродроме.

В 1918 году XI авиаотряд был переименован в истребительный авиадивизион, затем в 1-ю Петроградскую Краснознаменную истребительную эскадрилью, известную в истории советской авиации как эскадрилья имени Ленина. В ней служили многие известные летчики. В 1924–1927 годах в ней проходил службу другой великий нижегородец Валерий Чкалов.


…Шла очередная отработка стрельбы по шарам. В воздухе — самолет Чкалова. Атака, еще атака. Но простреленный шар, медленно выпуская воздух, продолжает покачиваться на длинном тросе. С земли видно, как истребитель Чкалова разворачивается и проносится вплотную к шару. На глазах у всех надутый пузырь мгновенно худеет и обвисает.

— Что случилось? Почему не стрелял? Почему лопнул шар? — недоуменно спрашивает командир неспешно вылезающего из самолета Чкалова.

— Один пулемет отказал. У второго кончились патроны. Я пошел на таран, как Нестеров!

В этом ответе знаменитого дальними перелетами и высшим пилотажем летчика названы две технические причины таранного удара: когда отказывает оружие и когда кончаются патроны.

Чкалов не дожил до того грозного времени, когда таран становился иногда единственным и последним оружием в неравной схватке с врагом. Но летчики 29-го истребительного авиаполка, сформированного на базе 1-й Петроградской истребительной эскадрильи имени Ленина, сбили на боевом пути от Москвы до Берлина 347 машин со свастикой, две из них — таранными ударами! Он первым среди истребительных полков получил звание гвардейского — 6 декабря 1941 года, в первые дни разгрома немецко-фашистских оккупантов под Москвой.


АЛЕКСАНДР КАЗАКОВ. ВОСКРЕШЕННОЕ ИМЯ

Предыстория подвига

Асом асов называли в годы Первой мировой войны в России и за рубежом Александра Казакова. На его счету — 32 победы. Причем первые самолеты буквально «сняты» с неба на безоружном «моране» хитроумным приспособлением — «кошкой»-якорем. Один из них, когда «кошка» не сработала, — тараном.

Во французских и германских ВВС самолеты вооружались пулеметами уже с 1912 года. Знаменитый французский летчик Р. Гарро одним из первых установил пулемет с синхронизатором, стреляющий сквозь вращающийся пропеллер. Был сбит в бою над позициями германцев. Авиаконструктор Фоккер, изучив бортовое оружие Гарро, создал свой пулемет и поставил его на самолеты своей фирмы.

В России тоже задолго до войны предлагали военному ведомству свои конструкции огнестрельного бортового оружия летчики-изобретатели Виктор Поплавко, Василий Иордан и другие. Но следовал стандартный ответ: «По инструкции пулеметы авиаотрядам не положены…»

Все, что могли сделать наши авиаторы при встрече с неприятельскими самолетами в военном небе первых двух лет войны, — это, как гласят донесения с фронтов, «угрозой столкновения отогнать аэропланы противника от позиций наших войск» (то есть продемонстрировать намерение к тарану!) и, по воспоминаниям самих летчиков, — в бессильной ярости грозить кулаком.

Но успехи германско-австрийских войск на Восточном фронте и отступление нашей плохо вооруженной пехоты (бывало, одно ружье на троих!) многие военные спецы России все чаще стали связывать со страшным уроном от нового рода войск в германской армии — бомбардировочной авиации.

Впервые в истории войн за считанные минуты гибли и калечились тысячи солдат, бесчеловечно добивались раненые в санитарных поездах.

Восторг от массированных бомбежек в России цинично передал известный германский ас Манфред фон Рихтгофен в своих воспоминаниях «Красный истребитель» (он летал на «фоккере» красного цвета): «Мы бросали бомбы на их замечательные железнодорожные сооружения… Место называлось Маневичи. Русские планировали наступление (Брусиловский прорыв. — Л. Ж.), и вокзал был забит огромными поездами… Сбросив бомбы, ты чувствуешь, что чего-то достиг… Я был в восторге от бомбометания и часто вылетал дважды в день».

В перечне побед барона фон Рихтгофена — 80 сбитых на Западном фронте французских и английских самолетов, пилоты и наблюдатели которых педантично перечислены пофамильно. Русских имен среди них нет — русские на безоружных аэропланах одним угрожающим маневрированием отгоняли бомбёров от цели. Тактика же Рихтгофена-истребителя заключалась в том, «чтобы уничтожать максимум сил противника при минимальном риске для себя и своих коллег». «Возможно, это — неблагородная позиция, — комментирует автор предисловия, — но термин «рыцарство» вообще излишне муссировался в описаниях Первой мировой войны».

Это восторженное варварство германских асов и «неблагородная позиция» не могли не вызвать яростной ненависти к бомбёрам.

Истребительную авиацию (от русского, не оставляющего надежд на спасение слова «истреблять») первыми, как ответ на вызов германских бомбардировщиков, создали русские летчики.

Командиром первой истребительной авиагруппы был назначен летом 1916 года ротмистр 4-го корпусного отряда Западного фронта Александр Казаков, известный своим истреблением неприятельских самолетов «кошкой», и вторым — после Нестерова — таранным ударом весной 1915 года, когда «кошка» подвела.

Казаков вместе с Евграфом Крутенем, командиром 2-й истребительной авиагруппы на Юго-Западном фронте, у Брусилова, стали создателями тактики русского воздушного боя. Но если о Крутене, погибшем летом 1917 года, многое можно узнать из книг по истории авиации, энциклопедий и справочников, то об Александре Казакове, пережившем Октябрь, прочтем лишь сухую констатацию: «В 1915 г. повторил подвиг воздушного тарана П. Н. Нестерова и остался в живых, чем снял трагическую печать с этого смертельно рискованного, как считалось, приема воздушного боя».


Слово о подвижниках

Собирая в 1969 году материал о героях воздушного тарана, узнала от бывалых исследователей причину умолчания имени аса асов: «Он то ли к белым перешел, то ли эмигрировал. Вот красные историки и соскоблили его имя со скрижалей истории авиации».

Умолчание в СССР имени аса асов привело к тому, что и в зарубежных изданиях оно либо опускается, либо перевирается, а число побед преуменьшается. Так, к примеру, во французской мини-энциклопедии Д. Прюнье «Великие летчики» только из контекста понимаешь, что речь идет о Казакове: «Казабов (именно так. — Л. Ж.) Александр. Русский ас 1915 года (позднее обладатель 17 побед), придумавший оригинальный способ отправки на землю своих врагов: со своего «морана» он спускал на веревке якорь, которым отрывал крылья у самолетов противника».

Между тем по отечественным источникам блистательный список побед русских асов выглядит так:

Александр Казаков — 32

Евграф Крутень — 23

Петр Маринович — 22 (война застала его, семнадцатилетнего, во Франции, там и сражался)

Павел Аргеев — 15

Виктор Федоров — 15

Александр Прокофьев — 13

Иван Смирнов — 12

Борис Сергиевский — 11 и 3 привязных аэростата

Михаил Сафонов — 11

Иван Орлов — 10


…Какая-то неведомая сила не дает стереть со скрижалей истории имена Героев! Будто по наитию свыше, кому-нибудь из бескорыстных подвижников, воссоздающих родную историю, чудом попадает в руки информация о забытом Герое, чтобы снова воссияло в созвездии отважных его имя. Таких подвижников в благом деле воскрешения имени русского аса асов оказалось трое: А. Матвеев, Э. Меос, В. Лавринец-Семенюк.

В 30-е годы XX века в Германии русский летчик Александр Матвеев, сослуживец Казакова, на свои скудные средства эмигранта издал книгу «Разбитые крылья» — о русском асе, хорошо известном в кругах германских ветеранов авиации.

В 1937 году судьба сводит его в Варшаве с эстонцем Эдгаром Меосом, в недавнем прошлом также русским авиатором, выпускником Гатчинской авиашколы. Первая мировая война застала Э. Меоса на стажировке во Франции, где он и сражался храбро в знаменитой группе воздушного боя «Аисты» и сбил известного немецкого аса К. Менкгофа. После разрушения Российской империи и выхода Эстонии из ее состава служил на родине летчиком, был рано списан, занялся военной журналистикой. (Во время фашистской оккупации Эстонии был заключен в концлагерь, освобожден Красной Армией в сентябре 1944 года. Снова занялся военной историей.)

«Бойцы вспоминали минувшие дни» за столиком уличного кафе, молча поднимали рюмки за погибших товарищей, сетовали, что забыто имя их общего кумира — Александра Казакова. Эдгар Иванович, получив в подарок книгу «Разбитые крылья», поклялся, что сделает все возможное и невозможное, чтобы воскресить имя Героя в советской России.

В эстонской печати его очерки о Казакове публиковались еще до начала Великой Отечественной. Книга Матвеева «Разбитые крылья», пока Эдгар Меос томился в концлагере, исчезла. Хорошо, что в архивах сохранились газеты с его публикациями.

Их-то Э. Меос и послал Всеволоду Ивановичу Лавринцу-Семенюку в Москву, прочтя в периодике 50–60-х годов его статьи о русских первооткрывателях в авиации и космонавтике.

Но даже у В. И. Лавринца-Семенюка, лауреата Ленинской премии, не брали к публикации очерк о Казакове. И только в 2003 году смог он включить его в свой двухтомник «История русской авиации и практической космонавтики».

В марте 2004 года мы с ним встретились, говорили о том, что так ничего и не знаем о личной жизни русского аса — откуда родом, кто родители, был ли женат? Нет о том упоминаний ни в материалах Эдгара Меоса, ни в неизданной рукописи Вячеслава Ткачева, начальника Полевого управления авиации и воздухоплавания действующей армии в 1917 году, под началом которого был истребительный авиаотряд Казакова, ни в найденной мной статье старейшего авиатора и авиаконструктора России А. В. Шиукова, опубликованной в журнале «Вестник воздушного флота» в знаменательный 1945 год!

— Насколько помню, — говорит Всеволод Иванович, — Меос со слов Матвеева сообщил, что Казаков был холост, а вот любимая девушка у него была. Но сумятица Первой мировой войны, переросшей в братоубийственную Гражданскую, развела их далеко друг от друга.

…И все же мы порадовались, что теперь многое знаем о жизни, незаурядном характере и ратном пути аса асов.

КАЗАКОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ (1889–1919)

Ротмистр 4-го корпусного авиаотряда 5-й армии Западного фронта.

1 апреля (по новому стилю) 1915 года в районе польских местечек Воля Шидловска — Гузов, западнее Вислы, сбил германский «альбатрос»-разведчик на подходе к нашему аэродрому чиркнув его сверху колесами своего «морана». То есть полностью повторил таран Нестерова — «чирканьем».

Приземлился на аэроплане с погнутыми колесами и оторванной лопастью винта.

1 августа 1919 года его «сопвич», сделав прощальный круг над пароходом, увозящим друзей-летчиков в Архангельск, а далее — в армию Колчака, вдруг камнем рухнул вниз. Друзья сочли эту трагедию самоубийством.

Похоронен на кладбище города Березник Архангельской области.

Награды: орден Святого Георгия, Золотое Георгиевское оружие «За храбрость», орден Святого Владимира, пять боевых медалей, высший военный орден Великобритании «За отличную боевую службу».


«Летал Александр Казаков много… смело, уверенно и, как говаривали солдаты, всегда радостно, — вспоминает о своем командире Александр Матвеев в книге «Разбитые крылья». — Его боготворили. Когда наш командир проходил, все расступались, давая дорогу и козыряя высокому худощавому штабс-ротмистру… Голубоглазый блондин с молодецкими усами казака и нежным лицом юноши. Кожаная куртка, фуражка с цветным околышем, золотые погоны с черными знаками летчика…

Сослуживцы знали, что он терпеть не может облаков, — продолжает воспоминания А. Матвеев, — и в этом проявлялась нелюбовь его ко всему неясному, мутному. «Говорите правду!» — требовал он от подчиненных, и казалось, в его васильковых глазах отражается ясность восприятия правды и серый туман понятой лжи…»

Его боготворили… За что? Только ли за первое место по победам среди русских асов? Только ли за отчаянную храбрость? Только ли за требование высокой правды от других и от себя — в первую очередь?

Он утвердил обычай хоронить врагов — сбитых летчиков по-христиански, предавая земле с почестями. Но он бесстрашно выходил на смертельный бой с ними, потому что они несли смерть русским солдатам, мирному населению. И тут никакого противоречия с христианской заповедью «Не убий!» он не видел, коль останавливал убийство соотчичей.

Выпускник Гатчинской авиашколы двадцатилетний Александр Казаков прибыл на фронт 28 декабря 1914 года, через четыре месяца после трагической гибели П. Н. Нестерова, «мертвую петлю» которого, как и другие фигуры высшего пилотажа, он исполнял с ювелирной точностью. К тому же отличался незаурядной изобретательностью, часами просиживал за схемами и чертежами.

«Голь на выдумки хитра!» — со вздохом произнес начальник Гатчинской авиашколы Сергей Алексеевич Ульянин, сам изобретатель и конструктор, создавший первый в России аппарат для аэрофотосъемки. Вспомнил он русскую пословицу, услышав от выпускника Казакова просьбу испытать устройство «для снятия аэропланов с неба». Сложное по управлению, оно требовало от летчика хладнокровия, трезвого расчета и жертвенности. Вот что пишет в своих воспоминаниях Алексей Владимирович Шиуков:

«Под брюхом самолета подвешивался 100-метровый стальной крюк, на верхнем конце которого укреплялась полупудовая гиря, а на нижнем — многолапая «кошка». Посредством миниатюрной лебедки летчик мог в полете сматывать-разматывать трос. Расчет был таков: заметив вражеский самолет, летчик выпускал трос, затем сближался с противником и, пройдя над ним с превышением в 50–60 метров, старался зацепить «кошкой» за крылья или оперение самолета. В случае удачи, в момент зацепления «кошкой» неприятельского самолета, специально приспособленный нож перерезал проволоку, удерживающую гирю. Гиря при падении должна была описать кривую вокруг неприятельского самолета и, опутав его тросом, вызвать катастрофу.

Мне довелось быть свидетелем испытаний, которые проводились на Гатчинском аэродроме осенью 1914 года. Здесь же я и познакомился с самим Казаковым.

Опыты проводились следующим образом: в узком пролете между небольшими группами деревьев на высоте 5–6 метров от земли был натянут канат. Казаков на самолете с выпущенной «кошкой» с разгона задевал ею канат. При удачном зацеплении гиря срывалась с самолета и вместе со стальным канатом падала на землю».

На фронт «поохотиться за австро-германскими самолетами» Александр Казаков прибыл с тяжеленными ящиками, скрывавшими гири и тросы, и вскоре в первом же воздушном поединке опробовал свое оружие. И одержал первую победу. Но и его жизнь висела в тот миг на волоске.

А. В. Шиуков оставил нам описание того первого воздушного боя:

«Нагнав немецкий самолет, он выпустил «кошку» и зацепил ее лапой крыло вражеской машины.

Но против ожидания трос не сразу сорвался, и обе машины оказались как бы связанными меж собой. Германский летчик с «кошкой» в теле машины стал падать и тянуть за собой самолет Казакова. И только самообладание помогло ему несколькими движениями сорвать трос, отцепить свой аэроплан от вражеского и пойти на посадку».

Еще четыре самолета врага «снял с неба» таким рискованным способом Александр Казаков, заслужив почетное в летной среде звание аса. С «кошкой» на борту отправлялся в полет ротмистр Казаков и в несчастливый для европейцев день 13 апреля 1915 года.

Весело пошутив с техниками и мотористами, собиравшими хитроумное и опасное устройство, он перемахнул Вислу на быстроходном «моране» и вскоре обнаружил между польскими местечками Воля Шидловска и Гузов, обозначенными на полетной карте еле видными точками, немецкий биплан «альбатрос» — «жука», как прозвали его русские летчики за характерное жужжание мотора «мерседес».

Казаков начал преследование. Нагнав австрияка и поднявшись над ним, попытался зацепить его «кошкой». Неудача! Второй заход…

В. М. Ткачев, тогда есаул, командир авиаотряда, воспроизвел по памяти доклад ротмистра, вернувшегося на покалеченном самолете, в своей книге «Крылья России»:

«Но проклятая кошка зацепилась и болтается под днищем самолета! — объяснял Казаков. — Два фронта — сорок тысяч глаз, русских и немецких, смотрят из окопов!»

Можно представить ощущение пилотов австрийского «альбатроса», которых невидимая сила понуждает к падению, и все усилия удержаться в воздухе тщетны. Можно представить, что творилось в авиационных частях противника, узнавших от тысяч очевидцев — пехотинцев — подробности уникального поединка.

«— Тогда я решил ударить «альбатрос» колесами сверху, — продолжал доклад невозмутимый Казаков. — Недолго думая, дал руль вниз. Что-то рвануло, толкнуло, засвистело… в локоть ударил кусок от крыла моего «морана». «Альбатрос» наклонился сначала набок, потом сложил крылья и полетел камнем вниз.

Я выключил мотор — одной лопасти на моем винте не было. Начал планировать (вспомним, что парашютов тогда в русской авиации не было, и единственная надежда уцелеть — на умение планировать на поврежденном самолете и произвести посадку. — Л. Ж.)… потерял ориентировку и только по разрывам шрапнелей догадался, где русский фронт. Садился, парашютируя, но на земле перевернулся. Оказывается, удар колесами был настолько силен, что шасси было вогнуто под крылья».

Европейские журналисты, описывая этот беспримерный подвиг, напоминали читателям об удалых казаках атамана Платова, кони которых процокали по мостовым Парижа и Берлина сто лет назад. А командование германо-австрийской авиации назначило особую премию за уничтожение «русского Казака».

О высокой цене за свою буйную головушку Казаков узнал от сбитого и плененного им немецкого летчика. Тот сообщил победителю, что, вернувшись, даст бог, из русского плена, будет с гордостью рассказывать, что сразил его «сам русский Казак».


За таранный поединок ротмистр Казаков был произведен в штабс-ротмистры и награжден высокочтимым в России крестом ордена Святого Георгия Победоносца и Георгиевским оружием — клинком с надписью на позолоченном эфесе «За храбрость».

По статусу ордена, им удостаивались не просто за подвиг, а за подвиг особый, причем воины без различия в происхождении: «Ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважение при удостоении к ордену св. Георгия за воинские подвиги: удостаивается же оного единственно тот, кто не только обязательность свою исполнил во всем по присяге, чести и долгу, но сверху сего ознаменовал себя на пользу и славу Российского оружия особенным отличием».

Ордена положено обмывать, но ас асов и тут удивлял сослуживцев полным отказом от спиртного: «Голова должна быть ясной, особенно на войне».


Второй в мире воздушный таран, совершенный, как все понимали, от беспомощности русских самолетов при встрече с противником, заставил наконец русское командование форсировать разработку пулеметных установок для аэропланов. Но неповоротливый военно-чиновничий аппарат России умел растягивать даже простые дела на долгие годы.

Только после страшных германских бомбардировок железнодорожных станций Маневичи, Ружище, Луцк, нанесших огромный урон войскам и мирному населению, шеф авиации великий князь Александр Михайлович, известный своей гражданской позицией, решительно потребовал от Министерства финансов средств и на разработку огнестрельного бортового оружия, и на закупку французских скоростных и маневренных «ньюпоров», вооруженных пулеметами.

Теперь реальной стала давно созревшая в среде русских авиаторов мысль о создании особого рода военной авиации — истребительной. Главная цель истребителей была определена на полвека вперед — прежде всего защищать наземные позиции наших войск и тылы от бомбежек.

Среди личных дел пилотов-«моранистов» с бойцовским характером, запрошенных шефом авиации, характеристика на аса Казакова выделялась: «Прекрасный летчик, летает на многих типах самолетов и имеет возможность руководить полетами. Выполняет задания часто, во всякую погоду». А про пять личных побед на безоружном «моране» знала вся Россия.

Казаков был назначен командиром первого истребительного авиаотряда, носящего, правда, номер 19. Командиром второго стал его задушевный друг по Гатчине и доброжелательный соперник Евграф Крутень.

Вскоре прибыли одноместные «ньюпоры», к которым прилагались густо смазанные маслом пулеметы «виккерс», и еще несколько двухместных «ньюпоров» в качестве учебных. Разработки бортового оружия русских конструкторов по-прежнему тормозились. И все-таки умелец Василий Иордан, известный пулеметами своей конструкции для уникальных четырехмоторных гигантов И. Сикорского «Илья Муромец», создал персональное огнестрельное бортовое оружие для Александра Казакова.

Про войну в истреботряде на время забыли: изучали новую технику, осваивали новые машины, с нескрываемой радостью разбирали-собирали пулеметы, занимались стрельбой по неподвижным и движущимся мишеням — вначале на земле. Поднявшись, наконец, в воздух, стреляли по несущимся ввысь шарам-зондам. Сдав экзамены строгому командиру, посчитали себя готовыми к встрече с противником в небе.

Оставалось выбрать для первого истребительного авиаотряда опознавательный знак. У других отрядов на борту красовались белые орлы, лики русских витязей или, как у Б. К. Веллинга, — арийская свастика.

Казаков предпочел череп с перекрещенными костями — истребители призваны уничтожать противника, а значит, должны быть готовы не щадить жизни ни врагов, ни своих.

Но может быть и другое объяснение: на черном знамени одного из прославленных казачьих полков — 17-го Баклановского и папахах казаков устрашающе красовался череп с костями.


Сохранившиеся в архиве донесения с фронта лаконично рассказывают о первых воздушных боях новорожденной истребительной авиации, сразу же показавшей свое бесстрашие:

«Происходили боевые столкновения с немецкими аэропланами наших летчиков: штабс-ротмистра Казакова, поручика Дукалу и прапорщика Башинского, причем каждый раз неприятельские аппараты, атакованные нашими, не выдерживали атаки и отступали».

А вот краткое сообщение от 1915 года: «Соединенные авиационные отряды армейской группы Штольц атаковали аэродром нашей 5-й армии под Двинском, успев сбросить до 40 бомб. Немедленно поднялись в воздух наши 12 аппаратов и атаковали немцев, принудив к поспешному отступлению, во время которого противник для облегчения себя сбрасывал бомбы в поле.

При этом командир 19-го авиаотряда штабс-ротмистр Казаков, избрав для своей атаки ближайший немецкий самолет, преследовал его до озера Дрисвяты, где после ожесточенной схватки сбил над районом деревень Скрипки — Шакштели».

Лето 1916 года вошло в историю Первой мировой войны знаменитым Брусиловским прорывом. Схемы позиций врага добыла генералу безоружная разведывательная авиация. 12 сентября 1916 года Брусилов сообщал заведующему авиацией и воздухоплавания: «В настоящее время лишился воздушной разведки, столь драгоценной для управления, что ставит дело управления в крайне трудное положение».

В пору Брусиловского прорыва малочисленная русская истребительная авиация продолжала закреплять свои успехи. Воздушные бои стали обычным явлением. Вячеслав Ткачев, за годы войны дослужившийся от казачьего есаула до полевого генерал-инспектора военно-вооруженных сил воздушного флота при Верховном главнокомандующем, так сформулировал особенности тактики русской истребительной авиации: «Действиями первой боевой группы Казакова в сентябре 1916 года было положено начало организованного применения истребительной авиации. Здесь впервые появилась групповая тактика и определилось значение господства в воздухе. Интересно подчеркнуть, что под Луцком в сентябре 1916 года повторилось примерно то, что произошло в феврале того же года под Верденом: наша истребительная авиация полностью обезопасила тылы русских войск в районе Луцка от ударов с воздуха». (Выделено мною. — Л. Ж.)

Тактика воздушной войны, выработанная Казаковым, на десятилетия вперед определила приоритеты русской авиации.

«Обычно Казаков шел на противника с твердым решением не сворачивать никуда в сторону, — свидетельствует Алексей Шиуков. — На предельной скорости сближения давал короткую пулеметную очередь и чаще всего сражал пилота. Редко кому удавалось уйти от него живым. Если его попытка оказывалась безрезультатной, он повторял атаку до тех пор, пока противник не был сбит или принужден к бегству».

Казаков высчитывал еще на земле подходы к вооруженному пулеметом аэроплану противника с выгодной для себя позиции — со стороны солнца, и вел атаки, невзирая на огонь врага.

Бывал ранен, но каждый раз легко. Судьба хранила.


Двинск (Даугавпилс) — Луцк — Проскуров (Хмельницкий) — таков район боевых действий истребительного авиаотряда штабс-ротмистра Казакова, сопряженных с частым и спешным перебазированием с аэродрома на аэродром — на помощь наземным войскам, попавшим в сложное положение.

30 июля при таком спешном перелете в ветреную погоду, когда легкие «ньюпоры» мотало, бросало, кренило в воздушных потоках, случилось несчастье, которое очень изменило невозмутимого до того аса асов. «Во время перелета штабс-ротмистра Казакова на новую стоянку, — сообщается в донесении, — вследствие сильного рему (болтанки) и попадания в воздушную яму около 10 часов утра с высоты пятьсот метров выпал летевший с ним механик Петр Кире и разбился насмерть. Летчику удалось выправить самолет и благополучно опуститься».

Но в душе Казакова «благополучия» уже не будет никогда. Вина за гибель боевого товарища и друга угнетала, не давала покоя. С этого дня он исправно отсылал вдове Кирса деньги. У его могилы не смог сказать прощального слова — прерывался голос. С того дня перестал радоваться своим воздушным победам.

«Ничего не понимаю! Что за поздравления? К чему? Вы ведь знаете, что я с предрассудками: не люблю считать свои победы!» — досадливо отбивался Казаков от поздравлений боевых товарищей, спеша к сбитому им австрийскому «бранденбургу».

Он с отрешенным лицом глядел на обломки самолета, на недвижное тело погибшего пилота с Железным крестом на груди, на чудом оставшегося в живых молоденького австрийского летчика-наблюдателя. Устремив взор в небо, выслушал доклад поручика Карпова и пошел прочь, нервно покусывая травинку.

Александру Матвееву врезалась в память речь Александра Казакова на похоронах сбитого им в трудном бою немецкого лейтенанта Франца Миллера: «Последние звуки, которые ты слышишь, летчик: треск мотора своего «фоккера», треск пулемета и… глухой стук комьев земли о твою гробовую крышку…». Но, сострадая погибшему врагу, командир наставляет своих молодых летчиков: «Поэтому присутствующим здесь надо помнить, что всем победам, одержанным асом в воздушных боях, он обязан лишь самому себе, своей отваге, своей находчивости и главное — летному мастерству, которое следует неустанно совершенствовать».


Заканчивался третий год мировой бойни, унесшей уже миллионы жизней с обеих сторон и не меньше сделавшей калеками навсегда. Брусиловский прорыв, не развитый армиями, вызвал разочарование в войсках и обществе и неверие в победу.

«Наступление по существу выдохлось. Наши войска несли большие потери, — напишет через много лет участник тех боев, Георгиевский кавалер, унтер-офицер, будущий маршал Победы Георгий Константинович Жуков. — Среди солдат нарастало недовольство, особенно когда приходили письма из дому, в которых сообщалось о голоде и страшной разрухе. Солдаты уже понимали, что они становятся калеками и гибнут не за свои интересы, а ради «сильных мира сего», за тех, кто с них же драл, как говорится, последнюю шкуру».

Желание прекратить взаимное истребление вызвало небывалое в истории войн явление — братание недавно стрелявших друг в друга врагов под лозунгом: «Штык — в землю и — по домам!»

В начавшемся хаосе авиачасти по-прежнему оставались верны воинской присяге, но на пилотов с той, вражеской, стороны теперь глядели как на братьев по небу, волею правителей своих государств принуждаемых убивать.

Вячеслав Михайлович Ткачев, куратор 19-го корпусного авиаотряда Казакова, отправляя пленных летчиков в тыл, стал разрешать им писать письма матерям и женам и сам сбрасывал их в капсулах над неприятельскими позициями.

Прославленный ас Евграф Крутень, встретив задушевного друга Казакова в Луцке, признался, что стал жалеть врагов. Недавно вот передали ему солдаты бумажник сбитого им германского аса с довоенной фотографией: молодой счастливый парень в летной форме обнимает улыбающуюся жену и сынишку. Места себе не находил, пока не сбросил снимок в капсуле над немецким аэродромом с запиской: «Сожалею об убитом муже и отце. Но война есть война: не я его, так он меня».

19 июня 1917-го убили его…

Боевой дух войска, который и созидает победу, истощился с обеих сторон к концу 1916 года. Но даже после отречения императора Николая II от престола перехватившее власть в стране Временное правительство Керенского продолжало призывать к войне «до победного конца». Но армия, что недавно показывала чудеса храбрости, отступила за реку Збруч.

Истребительная авиагруппа Казакова перебазировалась в местечко Дунаевцы, что северней Каменец-Подольского. Летчики на общем сборе приняли решение не заниматься политикой — воевать! Тем более что противник, видя воочию разброд и шатание в русской армии, усилил напор.


…В августе 1917 года в Петрограде, как была переименована столица с началом войны на русский лад, всерьез ждали появления немцев. А почему бы нет, если их корабли почти беспрепятственно бороздят Балтику и даже Баренцево море, стоят в Архангельске, на Западной Двине?

Многие бегут из Питера — кто в глубь России, кто за ее пределы. Газеты пишут, что старейший русский изобретатель Александр Николаевич Лодыгин, творец первой в мире электролампы, создатель электролета по типу вертолета, строивший в 1916 году в своей квартире в Питере боевой самолет для русских асов, ожидая, что вот-вот немцы войдут в город, порубил топором уже готовый аэроплан и отбыл с семьей за границу…

Но русские летчики продолжали держать оборону в небе даже в октябре 1917 года. Донесения тех месяцев свидетельствуют, как нелегко давались победы над врагом нашим истребителям. Казаков получает ранения, но продолжает сражаться.

27 июня: «Штабс-ротмистр Казаков сбил неприятельский самолет, опустившийся в своем расположении. Во втором бою с тремя немецкими самолетами Казаков ранен в правую руку».

28 июля: «В воздушном бою четырьмя пулями ранен в правую руку доблестный летчик штабс-ротмистр Казаков».

8 августа: «Во время воздушного боя в районе Кудринцы легко ранен в правую ногу штабс-ротмистр Казаков».

Служивший в группе Казакова известный ас Иван Смирнов (на его счету 12 побед) свидетельствует, что, по подсчетам группы, командиром одержаны 32 победы: 17 — над нашей территорией, 15 — над вражеской, не засчитанные как не подлежащие проверке. Эту же цифру — 32 — называют В. М. Ткачев и Э. И. Меос.


Пытаясь сохранить престиж Временного правительства в армии, военный министр провел массовое повышение в чинах солдат и офицеров.

В конце сентября Казаков после трех лет пребывания в штабс-ротмистрах был произведен в подполковники. Уже в начале октября — в полковники. Не успел сменить погоны, как разразилась Октябрьская революция, отменившая чины, сословия, звания и даже заслуженные личной храбростью награды. (Эта несправедливость стала в России дурной традицией — ныне «отменены» советские ордена и медали…)

По указанию новоявленного народного комиссара военных и морских дел Льва Троцкого, автора лозунга «Ни мира, ни войны!», командиры, особо отличившиеся перед старой властью, подлежали переизбранию. Отмеченный многими наградами бывший полковник Казаков — в первую очередь.

Новым командиром был избран Иван Ульянович Павлов. Тоже выпускник Гатчины, он недавно прибыл на русский фронт из Франции, где стажировался в авиашколе города Шартра, в школе воздушного боя г. По, в школе воздушной стрельбы в Казо. За короткий срок службы в группе Казакова проявил себя, по аттестации самого командира, «отличным воздушным стрелком». После октябрьского переворота, как тогда называлась революция, действительно совершившая переворот в общественном устройстве страны, Павлов перешел на сторону Советской власти. (За бои на фронтах Гражданской войны был награжден тремя орденами Красного Знамени, занимал высокие посты в советских ВВС до самой своей кончины в 1936 году.)

Павлов предложил Казакову остаться в отряде рядовым летчиком. Невозмутимый, как всегда, Казаков только покачал головой. Его избирают командиром 7-го авиадивизиона, но массовое дезертирство из армии парализует и авиацию. Уверенный, что служить Родине нужно при любом правительстве, Казаков с товарищами после четырех лет пребывания на фронте едет в Петроград, чтобы понять, что происходит в стране, что ждет его любимую авиацию.

Многие фронтовики — солдаты, офицеры и даже генералы переходят на службу в создаваемую Красную Армию. Среди них и знаменитый генерал А. А. Брусилов, и потомственный военный, генерал граф А. А. Игнатьев, автор мемуаров «50 лет в строю»; полковник Б. М. Шапошников, в 1941–1942 годах бывший начальником Генштаба Красной Армии; генерал М. Д. Бонч-Бруевич, в 1917–1918 годах — начальник штаба Верховного главнокомандующего… Вокруг Бонч-Бруевича — сотни военных чинов, наслышанных о знаменитом асе. Они и определяют Казакова военспецом — помогать в организации Красного воздушного флота. Но он-то хочет летать сам! Как уже летают в красных авиачастях многие фронтовики — Бабушкин, Бруни, покоритель штопора Арцеулов…

Такие же, как Казаков, отлученные от неба военспецы-авиаторы на одном из совещаний требуют от нарком-военмора Троцкого вернуть их к летной работе. «Но «демон революции», — как пишет Александр Матвеев в книге «Разбитые крылья», — не доверял бывшим офицерам, считая, что «эти орлы» хотят сделать «красный» воздушный флот «белым», и в оскорбительной форме отказал в желанном возвращении в небо».


— Мы в слепом полете, — грустно шутили пилоты. — Ни зги не видно по курсу. Где приземляться?

Кто-то заговорил об адмирале Колчаке — он собрал большие силы в Сибири, объявил себя Верховным правителем Российского государства, но, по слухам, принимает помощь иностранных государств вплоть до Японии! Кто-то звал на юг, в белую армию, к генералу Деникину. А между прочим, страны Антанты продолжают войну с Германией на Западном фронте. Вот где они, фронтовики, по-настоящему нужны.

К Казакову явился летчик Сергей Карлович Модрах, ставший летом 1917 года, после гибели Евграфа Крутеня, командиром истребгруппы. Поделился новостью — англичане высадились на Русском Севере, интернировали, между прочим, германские суда с Западной Двины — вон куда действительно дотянулись было загребущие руки Германии, если б не спасители-англичане! Некий сэр Хиль вербует в Москве русских летчиков в создаваемый в Архангельске Британо-Славянский корпус, чтобы перебросить его во Францию, на Западный театр военных действий.

«Казаков колебался, — вспоминает Александр Матвеев, — но его уговорил Модрах. Завербованные офицеры, снабженные шифрованными явками, бежали в Архангельск. Казаков, руководитель группы, отправил по договоренности с Хилем телеграмму: «Мурманск. Английское командование. По предписанию капитана английской миссии в Москве сэра Хиля пять русских летчиков и тридцать офицеров пробрались до разъезда 26. Примите паровоз и вагон».

Фронтовики затерялись в толпах мешочников, без особых приключений добрались до означенного разъезда.

Англичане отвели русским авиаторам базу в 30 километрах от Архангельска, в городе Березник, на берегу хмурой Северной Двины. Выделили два десятка «сопвичей» — обучайтесь!

Сконструированная профессиональным летчиком, англичанином Сопвичем, эта летающая лодка была известна нашим пилотам по восторженным сообщениям в печати: на международных соревнованиях именно биплан Сопвича вышел победителем. С мотором в 80 лошадиных сил он развил скорость до 150 километров в час, обойдя все остальные гидросамолеты.

«Сопвич» мог легко взлетать с воды и садиться на воду. Считалось, что у него высокий уровень мореходности, то есть способность надежно держаться на воде при волне. Но это — на спокойных реках Европы. А при яростно дующих со студеного моря ветрах, на штормовых волнах могучей Северной Двины «сопвич» сдавал позиции, что скоро почувствовали на себе видавшие виды ветераны.

Значительно надежней вели себя летающие лодки русского конструктора Дмитрия Григоровича — М-4, М-5 и самая известная М-9, «девятка», с высокими летными и мореходными качествами, вооруженная либо пулеметом, либо первыми на гидросамолетах пушками типа «эрликон». Но «девятками» вооружен Красный воздушный флот — Григорович на их стороне…

Вскоре прибыли в Березник летчики Коссовский, Абрамов, затем совсем юный Александр Матвеев, очень подружившийся с Казаковым. На «ньюпоре» прилетел Бересневич.

Но англичане, как оказалось, и не собирались отправлять русских авиаторов на европейский театр войны. На их вопрос: «Когда же нас пошлют сражаться с немцами?» — последовал ответ командира Британо-Славянского корпуса полковника британских ВВС Моллера: «Где большевики, там и немцы. Зачем вам ехать их искать? Воюйте здесь».

Бессилие, полная зависимость от союзников, в одночасье ставших хозяевами, усугубилась моральным унижением.

Казаков был «произведен» из полковников… в капитаны, капитаны Свешников, Шебалин и Модрах (последний более всего разочарованный в лукавстве хитроумных сэров) — в лейтенанты. Летчики-наблюдатели и техсостав вовсе разжалованы в рядовые. Фронтовики только горько усмехнулись: в чужой монастырь со своим уставом не сунешься.

Из русских сформировали два летных отряда, назначив командирами капитанов Казакова и Белоусовича. Но со своими, русскими, воевать оказалось во сто крат опаснее, чем с германцами и австрийцами. Или, может быть, не меток, не прицелен был огонь фронтовиков по своим, которые, напротив, палили по «сопвичам» зло и яростно, считая, что бьют по «англичашкам».

В первых же налетах от меткого огня корабельных и береговых батарей красной флотилии погибли поручики Абрамов и Кравец, подпоручик Карелин, капитан Свешников. Все — боевые опытные летчики; капитан Свешников — подающий надежды авиаконструктор, создатель трех самолетов, развивающих скорость более 100 километров в час. В 1914 году 27-летний Александр Свешников добровольцем ушел на фронт, отменно командовал одним из истреботрядов боевой группы Евграфа Крутеня. Там, на войне с чужеземцами, остался жив. А здесь…

Во время разведывательного полета от огня батарей у «сопвича» Свешникова загорелся мотор. При вынужденной посадке крыло машины задело ель. Перелом ног лишил пилота возможности выбраться из кабины. Нашли его в канун Рождества, замерзшим, припорошенным снегом. Тяжелое молчание царило на похоронах этого неуспевшего реализовать себя гения. Впервые никто, даже философ Казаков, не знали, что сказать.

Политические и иные новости доходили до затерявшегося на Русском Севере городка с большим опозданием, обросшие слухами и домыслами архангельских газетчиков и комментариями «хозяев» — англичан. Слышали, что 3 марта 1918 года новое правительство России заключило «позорный», как считают британцы, мир с Германией и ее союзниками — Австро-Венгрией, Турцией, Болгарией. Потеряны большие территории, на земле которых не успела высохнуть кровь погибших русских воинов.

Взорвавшая Германию революция, прокомментированная газетами как «мина замедленного действия, заложенная большевиками совместно с их немецкими друзьями — социал-демократами», заставила германское правительство капитулировать 11 ноября 1918 года.

Но англичане и американцы продолжали сидеть на Русском Севере. Как и на нефтяном Кавказе, как и в Средней Азии. А французы — в Крыму и на юге Украины. Американцы и японцы — на Дальнем Востоке…

Не оставалось сомнений, что замысел их — разделить ослабевшую от войны Россию между собой. Их интервенция и финансовая помощь белым армиям — керосиновый ливень в уже возгоревшийся костер братоубийственной Гражданской войны.

Но не каждому русскому позволит душа хладнокровно стрелять в своих. Похороны в русских авиаотрядах продолжались.

Британское командование для поднятия духа русских провело повышение в чинах и раздало награды. Казакову был присвоен чин майора и высший британский орден «ДСО».


В январе 1919 года Казаков встретил над Северной Двиной летающую лодку М-9, грозную «девятку» Д. Григоровича. Она смело помчалась ему навстречу и облила свинцом пуль. Казаков ответил… («Не я его, так он меня»…)

Это была его 33-я победа, и последняя, никем из боевых товарищей не засчитанная, будто помнить о ней не хотели.

Эдгар Меос со слов Матвеева так объяснил то трагическое положение, в какое попал ас асов: «Сбив летающую лодку Красного воздушного флота, он окончательно перекрыл себе путь возвращения в Советскую Россию».

…Он впервые не отказался от кружки спирта. Ему уже не нужна была ясная голова. А доходившие из Архангельска вести о хозяйничанье британцев хотелось тут же забыть: больше 50 тысяч русских брошены в тюрьмы, тысячи расстреляны и потоплены вместе с баржами… Не могли же все эти тысячи быть большевиками?

Вскоре пришла другая страшная весть. Попавший в плен к красным капитан Коссовский расстрелян по приговору ревсовета «за измену Родине»…

Но — какой Родине? На этот вопрос ответить было не просто.

Потери среди русских летчиков подвигли вновь назначенного командира Британо-Славянского корпуса полковника Вандерспая «поучить русских летать… в штормовых условиях». Но учения 5 марта 1919 года проводил он на земле и столь долго, что три из поднявшихся при сильном ветре самолета разбились вдребезги. Погибли поручик Кропинов и мичман Смирнов, подпоручик Байдак получил тяжелые ранения.

На похоронах опять царило тягостное молчание, а через два дня поручик Аникин перелетел к красным. По скоро дошедшей вести — «его простили, летает». Кто знает, не встретят ли Аникина летчики Британо-Славянского корпуса в небе? И как стрелять в недавнего боевого товарища? А он, Аникин, будет ли палить в них?

Через считанные дни следом за Аникиным, но — поневоле, к красным попал виновник гибели Кропинова и Смирнова полковник Вандерспай: сел на вынужденную, бежал, был пойман в болотах красными и этапирован в Москву.

На одном из совещаний Казаков с Белоусовичем услышали и о немалых потерях в английских войсках: их били не только бойцы Красной Армии и моряки Двинской флотилии, их били простые русские люди — как захватчиков, оккупантов, врагов.

Но и русские летчики, как и английские, ходили в такой же военной британской форме — френчи, галифе, высокие ботинки на шнуровке, кожаные куртки, шлемы. На улицах города они ощущали себя чужими, ловя косые взгляды и часто слыша вслед брань.

Кто-то стал спешно учить английский язык — по всему было видно, что англичане готовятся к эвакуации.

Летом 1919 года Казаков получил официальное предложение отбыть в составе Британо-Славянского корпуса в Англию. На берегу тихой и ясной в тот вечер Северной Двины русские летчики негромко обсуждали создавшееся положение. Кто-то решил уехать с англичанами, а дальше как бог даст — хорошие летчики в Европе и США не пропадут. Отчаянные Модрах, Белоусович и Слюсаренко решили рискнуть пробиться к Колчаку с экспедицией Б. А. Вилькицкого, что сначала снаряжена была советским правительством для изучения Северного морского пути, но затем тридцатитрехлетний бывалый полярник перешел на сторону белогвардейского правительства Севера и интервентов, получил приказ доставить груз Колчаку. С ним и собрались отправиться в опасный путь через Северный Ледовитый океан трое летчиков — к устью Енисея. А там до Красноярска рукой подать…

Казаков молчал, опустив голову и потирая ладонью левую сторону груди: у этого крепкого здоровьем человека, перенесшего с десяток легких ранений, стало побаливать сердце.

«Эвакуироваться из Архангельска и как майор британских ВВС выехать в Англию он наотрез отказался, — свидетельствует Александр Матвеев, — перейти к Колчаку не хотел. К красным дорога была закрыта. Что ему оставалось?..»

Кто узнает, какое смятение чувств царило в душе этого бесстрашного человека, четыре года войны с честью выполнявшего свой воинский долг перед русским народом, который вдруг раскололся на две враждующие, ненавидящие друг друга части, безжалостно истребляющие друг друга…

«Не участвуй в делах тьмы», — гласит Священное Писание, а он — участвует… Впереди — та самая неясная муть, которую он так не любил ни в небе, ни на земле. Но в небе он был обязан летать и при плохой видимости, и летал. А жить на покрытой мглой земле обязан ли?

1 августа 1919 года Модрах и Белоусович уходили на пристань.

— Я провожу вас на «сопвиче», — будто озаренный какой-то мыслью, молвил вдруг Казаков и быстро зашагал, почти побежал к ангару.

У «летающей лодки» возился механик в новой кожаной куртке.

— Опять обновка? — спросил командир.

— Чужая! — махнул рукой механик. — Англичане перед отъездом подарили.

Свидетелю этого разговора Александру Матвееву навсегда врезались в память слова командира — последние его слова в этой жизни, что объясняют непрощаемый православием грех самоубийства: «Чужая… Да, все здесь чужое. Аэропланы, ангары, даже форма на мне… Только вот земля еще наша… Выводи!»

Он был спокоен. В васильковых глазах под нахмуренными бровями — решимость и неизъяснимая мука. Он шел по аэродрому медленно, о чем-то напряженно думая. Сорвал стебелек травы и, кусая его, опустил голову, зашагал еще медленней. Очнулся, лишь когда увидел перед собой «сопвич». По своему обыкновению, перекрестился, проверил рули и, взлетев, сделал обычный круг над аэродромом.

«От уплывавшего по течению парохода с боевыми друзьями стелился тонкой змейкой дымок. Казаков поднялся еще выше, как бы желая набрать достаточную высоту и быстро догнать уходящий пароход, — печально заканчивает свои воспоминания Александр Матвеев. — Вдруг… Резкий поворот… Камнем полетел «сопвич» вниз, грохнулся возле своего ангара. Треск, пыль… Тишина. Даже слышно, как в траве трещат кузнечики.

Издали сипло свистел пароход.

Бежали к разбитому аэроплану люди. Стоял возле груды обломков с непокрытой головой механик. Тут же лежал Казаков. Тонкой струйкой сочилась изо рта кровь. Он был мертв».

Бросил руль управления от безысходности или разорвалось изболевшееся сердце?

На кладбище в Березнике под двумя крест-накрест сколоченными воздушными винтами прибили строганую белую дощечку с надписью: «Полковник Александр Александрович Казаков. 1 августа 1919 года».

* * *

В Париже, в православном соборе святого Александра Невского на улице Дарю, в 20-е годы XX века русские летчики-эмигранты Александр Саков и Роман Нижевский установили икону-памятник русскому воздушному флоту и составили список всех погибших и усопших воздухоплавателей и авиаторов Российской империи. Есть в нем имя и аса асов Александра Казакова.


О первых дерзновенных таранах Нестерова и Казакова хорошо знали как белые, так и красные летчики.

Потому, когда красвоенлет Я. Гуляев на «ньюпоре», завидев пять самолетов белогвардейцев, готовящихся разбомбить понтонный мост над Каховкой, стал угрожать им тараном, все пятеро решили благоразумно покинуть поле боя. В донесении этот факт изложен коротко: «Угрожая тараном, красвоенлет Гуляев разогнал пять самолетов белой армии».

Через семнадцать лет первые воздушные тараны в истории ВВС Красной Армии совершат советские летчики в Испании, ночью первым сразит таранным ударом вражеский самолет Евгений Степанов.


«НА ГРАНИЦЕ ТУЧИ ХОДЯТ ХМУРО…»

Предыстория подвига

Кайзеровская Германия капитулировала в ноябре 1918 года. Среди стран, подписавших Версальский мирный договор: Франция, Англия, США, Италия, Бельгия, Япония и другие — с одной стороны, и побежденная Германия — с другой, не было России, не раз за войну спасавшей союзников в критической для их войск ситуации.

По этому договору Германия, показавшая себя в войне мощной авиационной державой, не должна была иметь согласно статье 209 военную и военно-морскую авиацию.

Но частному мировому капиталу мало дела до договоров между правительствами. Известные авиафирмы Германии «Юнкере», «Дорнье», «Хейнкель», а с 1926 года — «Мессершмитт» быстро перевели производство самолетов в зарубежные страны.

Советские политики, питавшие большие надежды на победу в Германии на президентских выборах 1925 и 1932 годов вождя германских коммунистов Эрнста Тельмана в союзе с социал-демократами, а значит, на крепкую дружбу с такой будущей Германией, заключили договор с известным авиаконструктором Гуго Юнкерсом на строительство в предместье Москвы — в Филях авиазавода по производству транспортных самолетов для первых пассажирских воздушных линий России. В учебно-летном центре в городе Липецке проходили обучение на «фоккерах» 450 немецких летчиков.

Но в 1933 году к власти в Германии пришел Адольф Гитлер, бросивший Тельмана и тысячи его сподвижников в концлагеря и не скрывавший, что «жизненное пространство для немецкой нации» намерен расширять за счет стран Восточной Европы и прежде всего — России.

Договор с немцами об использовании учебно-летного центра в Липецке был аннулирован советским правительством, немецкие летчики срочно отбыли в фатерлянд, а в учебных корпусах и на летном поле вскоре стали обучаться советские летчики.

Созданный Гитлером военный блок — тройственный союз, в который кроме Германии вошли фашистская Италия и императорская Япония, открыто поддерживал планы Гитлера на новый территориальный передел мира.

Первой пробой сил стала Испания в 1937 году. Через год, когда японские войска, продолжая оккупацию Китая, вторглись в его центральные районы, гоминьдановское правительство Китая запросило помощь у СССР и США. Обе страны прислали прежде всего летные отряды.

28 мая 1938 года над городом Ханькоу впервые в мире Антон Губенко сбил японский бомбардировщик безударным тараном, названным позже классическим, — ударив вращающимся винтом по хвосту вражеской машины. При таком таране, как правило, летчик сохраняет и свою жизнь, и самолет.

Через год, летом 1939-го, когда японцы перешли границу дружественной нам Монголии у реки Халхин-Гол, уже несколько летчиков в воздушных сражениях таранными ударами свалили с неба вражеские самолеты.

14 августа 1939 года экипаж батальонного комиссара Михаила Ююкина совершил первый огненный таран, направив горящий самолет на вражеские позиции. Чудом остались живы штурман Александр Морковкин и второй пилот Владимир Яковенко.


В небе Китая

В мае 1937 года три летчика полка, которым командовал Антон Алексеевич Губенко, получили разрешение отправиться в Испанию сражаться с фашистами. Командир, кряжистый богатырь с обычно невозмутимым лицом, ходил «как раненный в самое сердце» — так пишет однополчанин и друг Губенко Герой Советского Союза Борис Смирнов. Почему не пустили в Испанию его, Губенко, одного из немногих кавалеров ордена Ленина, удостоенного этой высокой награды за войсковые испытания нового самолета Н. Поликарпова И-16?

ГУБЕНКО АНТОН АЛЕКСЕЕВИЧ (1908–1939)

Капитан, летчик-доброволец в Китае.

31 мая 1938 года, в день рождения японского императора, в небывалом до этого дня массовом бою — до двухсот машин с обеих сторон в районе Ханькоу винтом своего И-15 срубил руль высоты у японского истребителя и благополучно совершил посадку на своем аэродроме.

Погиб под Смоленском в авиационной катастрофе 31 марта 1939 года. Похоронен у стены Смоленского кремля.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, два ордена Ленина, орден Красного Знамени.

…Было это еще в 1935 году. Государственные испытания И-16 блестяще провел Валерий Павлович Чкалов. Но конструктор в чем-то продолжал не доверять машине. Полк Губенко провел войсковые испытания отлично и за весьма короткий срок — на полтора месяца раньше установленного, потому что командир придумал новый метод испытаний: за 28 минут — каскад фигур высшего пилотажа, посадка — и в воздух поднимается другой пилот. Снова за 28 минут — каскад фигур… По конвейеру!

Поликарпов же, поблагодарив за тщательность испытаний, попросил самого Губенко провести полет на предельных перегрузках, говоря языком летчиков — опробовать самолет на слом. Почему командира? Не только потому, что он летал лучше всех и сумел за короткий срок обучить весь полк летать отлично, но и потому, что был он заядлым парашютистом, так что в случае аварии…

«Мы впервые увидели полет, от которого по телу побежали мурашки, — вспоминает Смирнов. — Самолет на огромной скорости то устремлялся вертикально к земле, то вдруг взмывал ввысь, оставляя за консолями крыльев длинные шлейфы белых струй закрученного воздуха. Эти струи свидетельствовали о наличии перегрузок, превышающих все допустимые нормы. Иногда в момент вывода из пикирования самолет покачивался с крыла на крыло, теряя устойчивость. Фигуры высшего пилотажа следовали одна за другой в стремительном каскаде.

Нам этот полет был неприятен: мы любили своего командира и боялись его потерять.

Поликарпов стоял среди нас. Его лицо казалось окаменевшим, и только бледные губы шептали какие-то слова.

Наконец самолет пошел на посадку. Все облегченно вздохнули. Командир вышел из кабины усталый и недовольный. Все бросились к нему. Обнимая и целуя его по-отцовски, Поликарпов сказал лишь два слова:

— Ну, молодец!

Губенко вытер потное лицо и, как бы оправдываясь, ответил:

— Не за что хвалить, Николай Николаевич! Это вам спасибо. Машина крепкая. Не поддается. Надо слетать еще раз».

Но техники после осмотра резюмировали: вся конструкция самолета оказалась основательно деформированной, еще несколько минут в воздухе — и она развалилась бы на куски. О ремонте не могло быть и речи, о повторном полете тем более. Зато Поликарпов, разобрав по косточкам то, что с ней сталось после полета Губенко, смог довести конструкцию до желанного уровня, и до самого 1941 года И-16 был одной из лучших машин мира, пока не устарел морально — как называют отставание техники от новых лучших образцов. Но за эти шесть лет жизни в небе «ишачок» принес множество побед советским летчикам. Воздушные тараны Скобарихина на Халхин-Голе, Жукова, Харитонова и Здоровцева — под Ленинградом, Талалихина — над Москвой совершены на И-16. Впервые в мире именно на И-16 были опробованы реактивные снаряды — PC — на Халхин-Голе.

А тогда, в 1935 году, за ускоренные испытания И-16 и мастерство, проявленное при этом, Губенко был награжден орденом Ленина.

Эта запись была внесена в его короткую летную анкету: «Родился в 1908 году в деревне Чичерино Ждановского района Донецкой области, украинец, окончил семь классов, затем профтехшколу. С 1927 года — в рядах Красной Армии. Окончил Военно-теоретическую школу летчиков в Ленинграде, Качинскую военную школу летчиков в Крыму. Служил летчиком, командиром звена, инструктором техники и пилотирования».

В 1938 году появилась новая запись: «…Отбыл из полка для выполнения особого задания». За этими строками — участие в войне с японскими захватчиками в Китае.

Китай 1938 года — это почти 400 миллионов нищих. Но именно эти бедняки вливались в 8-ю национально-революционную армию, стоически сражавшуюся с японскими захватчиками. Гоминьдановская же армия Чан Кайши не раз отступала, даже имея выгодные позиции, целые части сдавались в плен без боя, а самозваный генералиссимус Чан Кайши неоднократно намеревался капитулировать, да боялся возмущения масс.

Из нескольких сотен подготовленных китайских летчиков, в основном отпрысков высокопоставленных чиновников, согласились сражаться с японцами только семеро! Но эти семеро были настоящими храбрецами. Просились в летчики и бедняки — пришлось отправить их обучаться в Советский Союз. Но пока они обучались, воевать приходилось советским летчикам.

Чтобы побеждать противника, нужно изучить его тактику и, изучив, уметь навязать свою волю в бою — такую задачу ставили командиры и опытные боевые летчики, прибывшие в Китай после боев в Испании. Об этом говорил и командир эскадрильи А. С. Благовещенский.

Японцы воевали по определенной схеме — нападали, подкравшись за облаками, внезапно. Обычно — со стороны солнца. Подходили к цели с двух направлений: два клина бомбовозов в сопровождении истребителей. Истребители бой старались вести короткий, атакующий, а бомбардировщики, сбросив бомбы, стремились быстро уйти восвояси — запас бензина у них был невелик.

На летных разборах были приняты встречные меры: постоянное дежурство летчиков с парашютами за спиной в самолетах, с тем чтобы по сигналу — синему флагу, поднятому наблюдателем на вышке, мгновенно подняться в воздух. Китайские техники, быстро разобравшись в советских машинах, держали их в боевой готовности, сноровисто латали пробоины.

— Фейцзи! — кричали техники, завидев японский самолет, и тут же по-русски: — Са-мо-лет!

Они очень старались быстрей выучить русский язык, завели самодельные словарики.

— Не бойтесь, если подобьют, — говорил китайский летчик Ли Антону Губенко. — Парашют… садись… люди будут… рады.

Это было в самом деле так. В одном из первых боев, сбив японский истребитель, Губенко выбросился с парашютом из своего подбитого. Крестьяне напоили-накормили его, сообщили в часть.

А потом был воздушный бой над Ханькоу, вошедший в историю авиации. Теплый солнечный день 31 мая 1938 года. Был день рождения японского императора, и тот ждал от своих воздушных богатырей «подарка» — победного боя. С той и другой стороны участвовало почти по сотне самолетов.

Еще крутилась огненная карусель боя, когда Губенко заметил, как японские летчики сбрасывают пустые бензобаки — значит, горючего у них теперь надолго не хватит. И в самом деле: самураи стали выходить из боя один за другим. Шальная мысль мелькнула у Губенко: «А что, если пригнать на свой аэродром живого самурая вместе с его истребителем? Ведь тогда можно толком изучить материальную часть самолета врага, а значит, легче воевать будет всем, особенно молодым ребятам».

Перед вылетом на «именинный» бой, в момент боевой тревоги, техники меняли мотор на машине Губенко, но сам он не захотел оставаться на земле и попросил другой самолет. Был такой, но у него действовал только один пулемет, и когда Антон выпустил из него все патроны, можно было выйти из боя. Но ведь бой продолжали товарищи!

Он знаками показал самураю, вышедшему из боя, следовать на наш аэродром. Тот и не подумал подчиниться, поняв, что у советского пилота тоже кончился боезапас.

Ну что же! Русские и без патронов воюют!

«Я осторожно решил тронуть его руль высоты своим винтом, — рассказывал потом Губенко Б. Смирнову. — В этот миг все мои нервы сжались в комок. Нужно было сделать короткий рывок вперед, и так, чтобы японец не успел и глазом моргнуть».

— Ты что, давно обдумывал таран? — спрашивали у Губенко друзья.

— Про Нестерова знал, что он таранил шасси. А я помню, что как-то на аэродроме столкнулся самолет молодого летчика, рулящего на посадку, со стоящими машинами. И что же? Стоящий развалился, так как удар пришелся по его хвосту, а таранящий случайно — нет! Только винт покорежил. Тогда я понял, что удар по хвосту — самый безопасный.

Генерал-полковник авиации А. Г. Рытов, бывший в отряде советских летчиков в Китае комиссаром, в своей книге «Рыцари пятого океана» так описывает возвращение Антона Губенко после исторического боя:

«Подбегаем к самолету и не верим своим глазам: винт погнут, фюзеляж изрешечен. Как же Антон сумел довести его и посадить?

Губенко спокойно вылез из кабины, снял парашют, неторопливо обошел машину.

— Хорошо изукрасили, — растягивая слова, сказал он и горько улыбнулся.

— Что случилось, Антон?

— Да вот, рубанул.

— Как рубанул? — не сразу сообразил я.

— Так вот и рубанул. — И снова усмехнулся».

Удивительно, как не похож был Губенко неторопливостью движений и уравновешенностью характера на обычно подвижных, быстрых летчиков-истребителей! «Ему бы в бомбардировочной авиации служить» — так казалось на первый взгляд тем, кто не видел его молниеносных виражей в воздухе, находчивости и смекалки в бою.

«Подошел я к японцу вплотную, собрался полоснуть винтом по рулю высоты, да вспомнил, что не отстегнулся от сиденья, — на летном разборе делился опытом таранщик. — Отстал немного, чтобы рассчитать удар, потом снова сблизился и рубанул его. Он завалился набок, перевернулся и стал падать… А мой мотор застучал, и я сразу приготовился к прыжку. Но потом вижу: тянет. Значит, кое-какая силенка осталась. Тяни, милый, тяни. Выпрыгнуть всегда успею…» Губенко открыл планшет, развернул карту и указал примерное падение вражеского самолета.

На следующий день поступило подтверждение: все верно. Разбитая японская машина валялась недалеко от озера, указанного Губенко, а труп летчика, выброшенного сильным ударом, нашли поодаль.

…Когда японскому императору доложили результаты «именинного» боя, он сместил многих военных чинов.

* * *

Антон Губенко, сбивший за полгода войны в Китае пять японских машин, мечтал быть летчиком-испытателем. Он просился в Военно-воздушную академию на инженерный факультет. Но командование распорядилось иначе: в августе 1938 года его как опытнейшего летчика назначили заместителем начальника ВВС Белорусского Особого военного округа. В случае вероятной войны западное направление считалось главным. 22 февраля 1939 года за образцовое выполнение специальных заданий правительства А. А. Губенко был удостоен звания Героя Советского Союза.

…Он погиб 31 марта 1939 года при выполнении учебного задания. В этот день должна была приехать с Украины его мать. Но поезд опаздывал часа на четыре, и Антон Алексеевич вернулся на аэродром, решив еще раз слетать на учебное задание. И, выполняя привычное рядовое задание, не рассчитал высоту…

Прием таранного удара Антона Губенко сохранил жизнь многим десяткам летчиков, бесстрашных и сильных духом, решившихся на этот подвиг.

А об опыте воздушных боев с самураями рассказала в те годы книга «Крылья Китая», написанная капитаном Ван Си. Но под этим китайским именем скрывались истинные авторы: летчик-доброволец Антон Губенко и литературный обработчик рассказов журналист-международник Юрий Жуков.


Халхин-Гол — монгольская река

В 1932 году, когда японцы вошли в Северный Китай, Витт Скобарихин попросился в истребители. Отбирал кандидатов известный летчик Хользунов, ему понравилась смелая и четкая техника молодого пилота, предложил перейти на И-15, а в 1937 году пришли И-156 Поликарпова.

27 мая 1939 года полк подняли по тревоге, объявили, что японцы перешли границу Монголии, выдали мобилизационные карты, и самолеты вылетели в монгольский город Тамсаг-Булак.

Первая новость — тревожная: в первых боях японские самураи уничтожили несколько наших самолетов.

Вторая новость — обнадеживающая: командующим советскими войсками в Монголии назначен генерал Г. К. Жуков, из Белорусского военного округа, а командующим ВВС — знаменитый по боям в Испании дважды Герой Советского Союза Я. Смушкевич. С ним прилетели летчики-герои, отличившиеся в небе Испании и Китая, — 21 человек! Будут обучать искусству ведения воздушного боя.

СКОБАРИХИН ВИТТ ФЕДОРОВИЧ (1910–1989)

Старший лейтенант, помощник командира эскадрильи 22-го истребительного авиаполка.

20 июля 1939 года в Монголии в районе реки Халхин-Гол с полным боекомплектом пошел в лобовую атаку на японский истребитель, атакующий его ведомого. Японец свернул с курса в последний миг, и Скобарихин пропорол его брюхо винтом своего И-16. Приземлился на самолете с «трофеем» в фюзеляже — колесом японской машины.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, два ордена Ленина, два ордена Красного Знамени, три ордена Отечественной войны I и II степени, орден Красной Звезды, медали, а также три монгольских и один чешский ордена.

Витта Скобарихина и его эскадрилью обучал «испанец» и друг Антона Губенко, Герой Советского Союза Борис Смирнов. Пришлось по-другому взглянуть на знакомую машину. Что такое истребитель? Машина для нападения! Если хочешь победить — нападай сверху. Но японцы — опытные бойцы, сами всегда нападают сверху. Скорость у японского истребителя И-96 меньше, чем у «ишачка», но маневренность — лучше. Значит, надо заставить его спуститься к тебе, и тогда будешь на равных. А на пикировании на полном газу наш «ишачок» (он потяжелее!) японский и вовсе легко догонит и обгонит.

Не забывай и о защите! Хвост-то у И-16 не защищен! Значит, успевай в бою и пилотировать, и ориентировку вести, и стрелять из всех четырех пулеметов, и за хвостом приглядывать!

Главное же, чему учили «испанцы», — сплоченности в бою. И взаимовыручке. У японцев — радио, им легче. У нас пока нет. Значит, надо разработать зрительные сигналы — покачиванием крыльев.

— Знаете, что самое страшное было на Халхин-Голе? — спросил Скобарихин. — Никогда не угадаете! Комары и мошка! О них, проклятых, даже Георгий Константинович Жуков в мемуарах не забыл упомянуть — почитайте. Ходили мы облепленные гнусом, опухшие от укусов, а ели, накрывшись с головой кожанкой. Зелено-голубые наши самолеты черными казались — сплошь мошкой были покрыты. Только в воздухе и отдыхали от этих кровопийц. Так что все в бой рвались! — смеется Витт Федорович. — Да еще мучила изнуряющая жара до тридцати — сорока градусов, и летали кто в гимнастерке, кто в рубашке — не до формы было.

…22 июня 1939 года в воздушном бою участвовало 215 самолетов — 95 наших и 120 японских. Невиданным казалось тогда это зрелище — в глазах рябило у наблюдавших с земли! И никто не мог знать, что случится в этот день ровно через два года…

— Впервые в том бою мы показали японцам силу советской авиации, — рассказывает Скобарихин. — 31 самолет противника ушел к земле, а ведь японцы — летчики отличные и стрелки меткие. Сильный противник.

Вот мы после этого боя, ободренные победой, уверенные в себе, уходили в небо в приподнятом настроении — наша возьмет! Да и монголы на нас очень надеялись. Приезжал сам Чойбалсан, главком монгольских армий, премьер-министр МНР, беседовал и с монгольскими летчиками, и с нами. Монгольские летчики по твердости характера и храбрости — закаленные воины, все из аратов — потомственных конников. Но было их тогда мало. Я запомнил Гонсурена Радна — технику пилотирования его проверял. Бесстрашный парень до того, что я про себя думал — доживет ли до старости? А недавно был в Монголии, расспросил о нем — жив! Отлетал свое и теперь на заслуженном отдыхе. Да, ушла наша молодость, там, на Халхин-Голе, осталась…

Витт Федорович задумался.

Мне хочется представить себе то далекое время, ту землю, в небе которой советские летчики сбили 647 японских самолетов.

— А какая она, Халхин-Гол?

— Река-то? Да как Клязьма наша или Москва-река в верховьях — неширокая, от 50 до 130 метров. Но глубокая: где до двух, где до трех метров. Потому с военной точки зрения «сложная водная преграда», как Жуков пишет. Течение быстрое, а по берегам заросли кустарника, заболоченные места и солончаки.

Смотрю на карту Монголии. Голубой змейкой вьется с гор Халхин-Гол — монгольская река, которая тогда, в 1939 году, так и осталась монгольской. Вокруг нее во все четыре стороны — унылая желтая краска — пустыня. А это — барханы, верблюжьи колючки, редкие, очень редкие поселения.

— В городе, где мы стояли, десяток глинобитных домиков было да юрты. Мы жили в юртах, — оживляется Витт Федорович, бросив взгляд на карту. — Приспособились, кровати поставили, столы, но на кошме даже удобнее и сидеть, и спать. Она толстая, мягкая. С водой было туговато — солончаки кругом, а до ближайшего населенного пункта, откуда воду возили, 750 километров, а дрова доставляли за 500 километров.

Но мы были молоды и, несмотря на гнус, зной, жажду и однообразную еду, очень любили петь, плясать, байки летные травить. Гармошки с собой возили, балалайки, гитары. А веселье — это оружие!

Объявляют тревогу — мы веселые, бодрые. Поднимаемся в воздух — с отвагой и удалью в сердце!

— А в тот бой, где таран пришлось вам совершить, тоже таким уходили?

— А как же! В бой надо идти с верой в победу, иначе и ходить незачем, — ответил Витт Федорович и махнул рукой. — А газеты тогда войсковые знаете с какими призывами выходили?

Он показывает книгу с фотографиями газеты «Атака», заголовки статей: «Уничтожить самурайскую банду!», «Подлый враг зажат в железное кольцо…»

— Чувствуете дух того времени? Пахло мировой войной, фашисты уже проглотили большой кусок Европы, мы должны были быть готовы отразить возможное нападение, и тон статей — резкий, военный.

— Расскажите, как ваш таранный бой проходил?

— Да просто. Я на него на встречном курсе пошел. Кто струхнет и первым свернет? Про себя знаю: я — ни за что! Значит, самурай должен свернуть! Он тоже не свернул, а когда оставалось всего ничего до столкновения, поднял нос передо мной, подставив брюхо… Вот так…

Витт Федорович достал из шкафа две модели самолетов — серебристого «ишачка» и черного, незнакомого («Это мне техник мой сделал на память»). Его руки ведут самолеты навстречу друг другу. В сантиметре от серебристого черный поднимает нос и подставляет незащищенное брюхо.

— Тут я его винтом снизу — под фюзеляж. Удар! Все!

Он показал, как серебристый пронесся, рубанув винтом, и пока черный падал свечой вниз, серебристый, медленно крутясь, по спирали шел к земле. И в нем был молодой Витт Скобарихин. Как-то ему там, после страшного удара?

— Я на какой-то момент сознание потерял. Удар был ошеломляющий, показалось, выбрасывает меня из самолета. С этой мыслью сознание и отключилось. Пришел в себя, сразу опробовал мотор, а он дрожит как в лихорадке, не тянет. Рули не слушаются. Собрался прыгать, хотел отстегнуть ремни, а они порваны! Вот так силища удара! Тогда почувствовал, что живот и грудная клетка болят, да не до того было. Гляжу, земля еще далеко — тысячи две метров, время есть мотор укротить, так попробую. Начал спокойно подбирать режимы. То прибавлю газ, то убавлю. Начал мой самолет выходить за горизонт. Гляжу, моя эскадрилья разогнала японцев. Значит, можно мне домой лететь. Добрался, доложил Григорию Кравченко — прославленный летчик был, за бои в небе Китая Звезду Героя получил, за Халхин-Гол — вторую. Он с недоумением говорит: «Как же это ты при лобовом таране — и жив остался? Может, не лобовой?» Тут техник Танетко докладывает: «Кусок черной резины от колеса с японскими иероглифами торчит в фюзеляже «ишака», так что таран лобовой был».

В общем, еще бы пять сантиметров — и удар пришелся бы не о резиновое колесо японской машины, а о металлическую ногу. Тут бы мне и конец! — закрутил головой Скобарихин, удивляясь счастливой случайности и себе самому, молодому, рисковому. — Да, прилетели мои хлопцы, а я в сторонке стоял. Слышу, Федя Голубь, которому я руководство эскадрильей передал, когда в лобовую на того самурая решил пойти, докладывает: «Боевое задание выполнено. Комэск Скобарихин, спасая Вусса, таранил самолет противника и погиб. Вусс сел на вынужденную».

А у самого слезы в голосе.

«Вот он, твой Скобарихин, — рассмеялся Кравченко, — оглянись». Обнимались мы, целовались на радостях. Все спрашивали, не болит ли у меня что после таранного удара. А мне совестно было сказать, что весь верх живота разламывается. Видно, и печень, и селезенку тряхнуло, да молод был, здоров, все до свадьбы зажило, врачи на медосмотрах не замечали даже.

— Но вы, Витт Федорович, так и не рассказали, что заставило вас пойти на таран?

— Мог погибнуть Вася Вусс. Он тогда в первый раз в бою был, и я, как командир эскадрильи, отвечал за него.

А к нему подошел самурай, и я видел, как пулеметная трасса — дымчатая такая — проскочила от японца к Вуссу. А японцы меткие стрелки, вот я и ринулся на него, отвлекая от Вусса.

— После вас таран повторили другие летчики на Халхин-Голе…

— Да. Москвич Виктор Кустов 3 августа остановил бомбардировщик ударом по фюзеляжу, не дал сбросить бомбы на наши позиции. Погиб…

Скобарихин склонил голову, помолчал, отдавая дань памяти героя.

— И третий таран — Александра Мошина, отрубившего хвост японскому истребителю. Мошин рубанул по хвосту, как Губенко. Этот прием самый верный. И знаете, я видел в годы Великой Отечественной четыре тарана. Один бой был очень похож на мой с самураем.

— Расскажите, пожалуйста!

— Я в 1942-м был отозван с дальневосточной границы, где командовал полком, и назначен заместителем командира 201-й истребительной дивизии, позже переименованной в 10-ю гвардейскую. Дивизия наша базировалась на Таманском полуострове у станции Крымская. Задача была — прикрывать наши позиции, особенно танковые части, от бомбежек.

И вот как-то вижу: наш «ястребок» идет на встречном курсе на «мессера». В лоб, как я когда-то! Наш не сворачивает, а фашист сдрейфил, свернул в сторону: у них же приказ был — «во избежание таранных атак советских асов не приближаться к ним ближе чем на 100 метров». Он и выполнял приказ! Немцы в большинстве своем очень дисциплинированны, все инструкции и циркуляры выполняют. С одной стороны, это хорошо, а с другой — сколько гнусных дел они натворили, а потом оправдывались тем, что, дескать, приказ выполняли, не виноваты!.. Да, так вот дальше. Наш «ястребок» догоняет улизнувшего фашиста и снова идет в лоб. А трасс от выстрелов не видно! Патроны, видно, у обоих кончились. Вижу, фашист перед самым ястребком нос поднял, чтоб вверх уйти, как мой самурай. А «ястребок» его винтом в угол меж фюзеляжем и плоскостью — бах! Фашистский «мессер» развалился на две части, а наш загорелся, и летчик выпрыгнул с парашютом.

Я давай его разыскивать по войсковым частям. Оказывается, сел у танкистов, те своего защитника и накормили, и перевязали — у него лицо было слегка обожжено. Узнал я его фамилию — Владимир Прохоров, курянин. Прошел всю войну, уволился в запас.

А я пока его бой наблюдал — свой заново пережил. И казалось мне, что мой бой был давным-давно, а на самом деле всего-то три года назад.

— А где место вашего тарана?

— Между озером Буир-Нур и излучиной Халхин-Гола, над солончаками.

— Если бы вам пришлось выбрасываться с парашютом, то ближе были японцы, а наши — дальше…

— Кто ж о себе в бою думает?


В ПЕРВОЕ УТРО ВОЙНЫ

Предыстория подвига

Через 13 лет после фашистского вторжения писатель Сергей Сергеевич Смирнов первым рассказал о подвиге гарнизона Брестской крепости, почти месяц державшего упорную оборону в глубоком тылу прорвавшегося далеко на восток врага.

Брестская крепость держалась без связи, без воды. Через двадцать дней осады в ответ на призывы беспрерывно атакующего врага: «Сдавайтесь!» — защитники вывесили на видном месте цитадели белое полотнище с какой-то надписью. «Капитулируют! Наконец-то!» — возрадовались враги и прильнули к биноклям. На белом полотнище четко выделялась надпись: «Все умрем за Родину, но не сдадимся!» Буквы были красно-коричневого цвета: защитники крепости кровью написали эти гордые слова.

Чудом оставшиеся в живых герои рассказали писателю С. С. Смирнову о воздушной схватке в небе над Брестом в первое утро вторжения, которую наблюдали и они, и враги.

Примерно в 10.00 утра четыре наших истребителя И-153 («чайка») вступили в бой с восемью «мессершмиттами». Три сбили огнем, но пять «мессеров» продолжали наседать, и тогда один из наших летчиков, опасно сблизившись с противником, нанес удар крылом «чайки» по крылу его машины.

«Охваченные пламенем, оба самолета пошли к земле, — вспоминал политрук Самвел Матевосян, — и наши бойцы сняли фуражки…»

Самопожертвование неизвестного пилота потрясло защитников крепости и придало им новые силы для сопротивления.

Именно это слово — «сопротивление» наиболее часто встречается в боевых донесениях с русского фронта, в дневниковых записях гитлеровских генералов, в послевоенных мемуарах. «Несмотря на то что мы продвигаемся вперед на значительные расстояния, — сообщает в письме в Германию капитан 18-й танковой армии, — нет того чувства, что мы вступили в побежденную страну, которое мы испытали во Франции. Вместо этого — сопротивление, сопротивление, каким бы безнадежным оно ни было».

Сергей Сергеевич Смирнов после первых своих публикаций и выступлений по радио с рассказом о безымянном герое воздушного тарана первого утра войны вскоре получил десятки писем из разных уголков страны. Бывшие фронтовики назвали имя героя тарана над Брестской крепостью — Петр Рябцев, летчик 123-го истребительного авиаполка. Тогда он не погиб, как считали защитники Брестской крепости, спустился на парашюте. Пуля врага настигла его 31 июля 1941 года в бою за Ленинград.

В письмах фронтовики сообщали и о других воздушных таранах, совершенных еще раньше Рябцева, в самые первые часы вторжения. Сергей Сергеевич обратился в архив Министерства обороны и выверил эти сообщения по донесениям из полков. Публикуя итоговую статью о своих находках в «Военно-историческом журнале» за 1968 год, Сергей Сергеевич Смирнов называет воскрешенные имена героев и время их таранного удара: Дмитрий Кокорев — 4.05–4.15 в окрестностях города Замбрув, Иван Иванов — 4.20 близ Дубно, Леонид Бутелин — 5.15 над Галичем, Петр Рябцев — 10.00 над Брестом…

Многие из исследователей затеяли спор: кто первым совершил таран? Может быть, не Кокорев, а Иванов? Мудрый писатель дал такой ответ: «Думаю, установить это со всей точностью будет очень сложно. Да и важно ли это в конце концов?

Пусть все эти имена: Дмитрия Кокорева и Ивана Иванова, Леонида Бутелина и Петра Рябцева будут отныне и навсегда вписаны в боевую историю нашей авиации, и Родина воздаст должное памяти отважных летчиков, славных продолжателей знаменитого русского летчика Петра Нестерова, которые в прямом смысле грудью прикрыли небо Родины в грозный час войны…»

Множество людей всех профессий и возрастов горячо поддержали писателя-подвижника. Поиск неизвестных героев, защищавших Родину на земле, в небе, на море, увлек многих молодых исследователей. К 1970-м годам число подтвержденных архивными данными воздушных таранов достигло 200. К нынешнему дню новые исследователи и краеведы восстановили биографии более 600 героев воздушного тарана — с 1914 по 1981 год и более 500 — огненных.

Шестнадцать летчиков остановили ударом своей машины самолеты со свастикой в первое утро Великой Отечественной войны.

Письма Дмитрия Кокорева с границы сохранила его вдова Екатерина Гордеевна. По ним видно — ждали наши летчики фашистское вторжение, предвидели…


«Пишу тебе с границы…»

КОКОРЕВ ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1918-1941) 

Младший лейтенант, командир звена 124-го истребительного авиаполка.

22 июня 1941 года полк в 4.00 поднялся в воздух по боевой тревоге, огнем отогнал эскадру машин со свастикой от своего аэродрома. Кокорев погнался вслед разведчику До-215, но бортовое оружие новенького «мига» отказало, и тогда он крылом своего самолета срезал хвостовое оперение машины врага. Приземлился на поврежденном самолете.

Погиб 12 октября 1941 года под Ленинградом во время налета на аэродром противника, защищая наш бомбардировщик от огня «мессера».

Награды: орден Красного Знамени.

«Катюша! Пишу, пишу на бумаге твое имя и не верю своему счастью, что у меня есть ты… Погода установилась солнечная. Дуют теплые ветры. А ты далеко-далеко… Смотри, не делай ничего тяжелого! Поняла? Ведь ты скоро будешь мамой! Как это красиво и гордо звучит, правда, Катюша

Летал я опять к границе на дежурство. Ох и зол я на тех, кто стоит по ту сторону! Из-за них, фашистов, мы не вместе. Из-за них, проклятых, в тревоге и разлуке не мы одни — много людей.

От войны защищая тебя, нашего сына или дочь, которые будут, нашу землю родную, стараюсь я летать лучше.

Будь спокойна, будь счастлива, моя хорошая».

Это письмо перечитывала Катя в тот день, 21 июня 1941 года, еще не зная, что ждет ее и всю нашу страну завтра, и писала ответ — туда, на границу, в маленький городок Высоко-Мазовец (Высоке Мазовецке — по-польски.

Они писали друг другу каждый день. Кате это было легко — времени много, только когда родилась дочь и начались бессонные ночи, письма ее стали не такими длинными. А Дмитрий мог сесть за письмо только в короткие минуты отдыха — после дежурных полетов, после занятий учебной стрельбой с молодыми летчиками своего звена, после осмотра новых «мигов», присланных весной в их часть. А еще он, любящий ремесло — ведь и трактористом в колхозе был, и слесарил до самой армии, — вместе с техниками у машин возился, помогал устранять неполадки.

«Мои дорогие! Докладываю вам с посадочной площадки на самой границе: по ночам на той стороне приглушенно шумят моторы, часто посверкивают фары. Что-то мерзкое затевают фашисты. Подлые, подлые звери: им нужна война! Как вырвусь в небо, всегда думаю: что я должен сделать, когда будет бой?

Туча надвигается. Увидел бы тебя, доченьку, поцеловал бы — и можно умирать. А думаю не о смерти. О том, как жестоко бить буду фашистское кровожадное зверье…»

Тревожный сигнал боевой тревоги разбудил летчиков в четвертом часу. Едва всходило солнце, небо без облачка, синее-синее…

Они поспешили к самолетам — боевые тревоги были часты в последнее время. По дороге перешучивались, потом, собравшись у машин, ждали команды, пока не услышали в небе тяжкий чужой гул… К их аэродрому с Запада — а там ведь граница! — шли самолеты. Один, два, три, четыре… двадцать семь!

Война! Они, летавшие у границы, лучше всех были подготовлены к ней, и все же… война? Они спрашивали друг друга глазами, надеясь, что это объяснится как-то по-другому.

— По машинам! — раздалась команда.

Не дожидаясь, когда первые бомбы взметнут ввысь дремавшую землю, взмыли в небо острокрылые «миги», дружно ринулись на врага и, увидев, что бомбы сброшены врагом куда попало и он уходит, стали возвращаться. Но среди них не было Дмитрия Кокорева. Кто-то видел, как он погнался за фашистским разведчиком, вертевшимся в стороне от бомбовозов и явно снимавшим и аэродром, и боевые позиции пограничных войск.

Только к вечеру на аэродроме появился Кокорев. Пропыленный, усталый, он добирался на попутных более ста километров.

— Что случилось? Где ты был? Где самолет? Дмитрий козырнул командиру полка майору Полунину и доложил:

— Товарищ командир! При преследовании фашистского разведчика у моего «мига» отказал пулемет. Пришлось пойти на таран. Срезал винтом хвостовое оперение вражеского самолета. Но и мой самолет потерял управление, я сел у села Табенз, на крестьянском поле.

А потом сокрушался: плохо таран провел — свой «миг» загубил!

— Зато сам жив, машину посадил! А фашиста нету! Пусть знают наших! — ободряли друзья.

Сворачивались палатки, укладывались чехлы от самолетов — полк готовился к перелету куда-то на северо-запад.

Несколько коротких минут выдалось у Дмитрия, и он, привалившись спиной к шелестящей березке, перечитывал последнее письмо Кати, но ответить на него удалось лишь с нового места службы:

«Дорогая Катюша! 21-го получил от тебя последнее письмо, и ответа дать не пришлось… Когда я слушаю последние известия по радио, у меня от злости дрожат все мускулы и слезы капают из глаз.

Но недолго извергам этим гулять по нашим полям. Нет и не будет вовек силы, которая могла бы победить Красную Армию.

Ты помнишь наш спор о твердости характера? Кто кому должен уступить? И помнишь мои слова: «Я никогда никому не уступлю»? Так и вышло.

А что именно — потом узнаешь… Дело произошло 22 июня на рассвете. Вот об этом и все».

Он понимал, что война — это война, что любой полет может закончиться гибелью и надо приготовить Катю к этой потере, к беде, и дать ей силы перенести ее, если нагрянет. И он дописал сбоку листа — места уже не хватило: «Крошить фашистов буду на мелкие части. Смерть им, нарушившим мир!

Катюша, родная! Как растет доченька? Очень жаль, что мне увидеть ее так и не удалось».

Каждый день нес смерть, рядом гибли товарищи. Ведь юным ребятам, недавно закончившим авиашколу, приходилось выходить на бой с обстрелянными в небе Европы фашистскими асами и каждый раз — в бой неравный: один против семи — десяти врагов. И тогда живым приходилось воевать за павших вчера.

Под Ленинградом, куда перевели их полк, завязались тяжелые бои. Шли и шли к городу самолеты со свастикой, неся свой смертоносный груз, и наши истребители любой ценой должны были остановить их, не пропустить к Ленинграду. Но наших отважных «ястребков» было во много раз меньше, и боезапас часто кончался в бою, когда недобитых врагов было еще много. И тогда летчики шли на таран.

8 июля 1941 года трем летчикам — Степану Здоровцеву, Михаилу Жукову и Петру Харитонову за таран было присвоено звание Героя Советского Союза, первым в Великой Отечественной войне. Петр Харитонов вскоре вторично таранил врага, но приземлился не в пределах видимости однополчан, и они посчитали, что он погиб. Ленинградское радио передало уже эту печальную весть, когда в студии объявился живой и невредимый Харитонов. Приглашенный к микрофону, он обратился к ленинградцам:

— Смысл жизни мы, летчики, видим в смертельной битве с фашизмом, в его истреблении… Когда советские летчики стали таранить фашистских стервятников, гитлеровский обер-брехун Геббельс заявил по радио, что таран — выдумка большевиков, что тарана как рассчитанного, продуманного метода воздушного боя не существует. Что же ответить Геббельсу?! «Рожденный ползать летать не может!» Но если бы Геббельсу удалось подняться в небо, он бы узнал, что такое советский таран, как это успели узнать на своей шкуре сотни фашистских летчиков. Мне самому довелось дважды таранить врага. Надо будет, пойду на третий…

На подступах к Ленинграду было совершено около 40 таранов. 10 июля сообщалось о двух таранах, совершенных в одном бою Николаем Терехиным — он сбил двух «хейнкелей» с полной бомбовой загрузкой!

Но шли и шли к Ленинграду машины со свастикой…

* * *

У Дмитрия Кокорева к началу октября было 100 боевых вылетов, пять сбитых самолетов. Он был награжден орденом Красного Знамени.

Как-то, когда он сел на последних каплях горючего, авиатехник проворчал:

— Мотор еле тянет, а ты опять хочешь лезть в бой? Дай отлажу. Или смерти ищешь?

— Да нет, — вздохнув, ответил Дмитрий. — Жить очень хочется! За жизнь и воюем насмерть.

Эти поразительные слова запомнились однополчанам.

В те октябрьские дни он еле нашел минутку, чтобы написать жене:

«Здравствуйте, мои дорогие Катюша и Мусенька! Извините, что долго не писал. Не имел возможности: совсем нету времени.

Сейчас нахожусь под Ленинградом и буду драться до последней капли крови за этот знаменитый город.

За меня, Катюша, не беспокойся: если теперь погибну, то уж недаром.

Здоров по-прежнему. Только стал очень злой и буду зол до тех пор, пока не уничтожим всех фашистов.

Если со мной что случится, то помни, Катюша, помни, родная девочка, — тебя, доченьку и Родину я любил больше жизни».


12 октября разведка донесла, что на аэродроме в Сиверской обнаружено большое скопление «юнкерсов».

Погода стояла нелетная — обычная октябрьская в Ленинграде. Фашисты по такой погоде не летали и не ждали наших самолетов.

Шесть пикирующих бомбардировщиков Пе-2 («пешки») в сопровождении тринадцати «мигов», появившихся над Сиверской, были полной неожиданностью для врага. С малой высоты точно в цель — в ряды фашистских бомбовозов легли зажигательные бомбы «пешек», истребители добивали их пулеметным огнем и реактивными снарядами. В воздух успел взлететь лишь один «мессер», но «пешки», отбомбившись, уже уходили. Только один наш Пе-2 задержался, и за ним сразу же устремился «мессер». Мгновение отделяло экипаж бомбардировщика от гибели над чужим аэродромом, когда наперерез врагу пошел истребитель Кокорева.

Фашист, забыв о легкой добыче, развернулся, чтобы отразить атаку «ястребка», но было поздно: огненные трассы «мига» прошили его насквозь, и он, загоревшись, врезался в ряд своих же самолетов. И тогда, оправившись от внезапности, открыла шквальный огонь фашистская зенитная артиллерия. В поле ее обстрела был лишь МиГ-3 Дмитрия Кокорева… Горящей свечой он падал вниз, на родную землю, занятую врагом…

Почта долгими путями — через Урал — несла последнее письмо Дмитрия на Рязанщину, жене, и были в нем слова, готовившие ее к удару: «Если теперь и погибну, то уж недаром…»


Таран русского Ивана

ИВАНОВ ИВАН ИВАНОВИЧ (1909–1941)

Старший лейтенант, командир звена 46-го истребительного авиаполка.

22 июня 1941 года в 10 часов 25 (или 55) минут, израсходовав боезапас в двух неравных боях, винтом своего И-16 срезал хвост Хе-111 на подступах к аэродрому в Млынове. Был ранен, но сумел посадить свой самолет. Умер в госпитале в городе Дубне. Могила его неизвестна.

2 августа 1941 года указом Президиума Верховного Совета СССР удостоен звания Героя Советского Союза.

Предки Ивана Ивановича Иванова были кузнецами и из поколения в поколение называли старших сыновей Иванами. Росли они, с малолетства помогая отцам раздувать горн, бить молотом по наковальне, сильными и храбрыми.

— Отец вертел пудовую гирю на мизинце играючи! — рассказывает сын героя Владимир Иванович. — Хотя был среднего роста и вовсе не богатырского сложения. И что еще «не богатырского» было в нем, так это замечательный лирический тенор и добрая ямочка на подбородке. Но плечи его широченные и руки железные, которыми он подхватывал меня, четырехлетнего, и бросал под потолок, — одно из немногих воспоминаний того лета 1941 года, когда у меня еще был отец…

…В армию сельского кузнеца Ивана Иванова призвали поздно, когда ему исполнилось 22 года. Он только что познакомился с Верой Бочаровой, строгой, даже суровой с виду девушкой. Побаиваясь, что гордые, грамотные и состоятельные Бочаровы не отдадут дочь за недоучку-кузнеца, сказал ей грустно: «Жаль, Вера, что образования у меня маловато — всего четыре класса. Мне бы на рабфак попасть, а там — в летную школу. Хочу я летчиком стать. Веришь? Будешь ждать, пока выучусь и посватаю?»

И Вера ответила: «Верю. Подожду, сколько нужно будет».

Провожала в армию Ивана вся деревня Чижово и окрестные селения подмосковного Щелковского района. Узнала тогда Вера о своем Иване многое: и как в Гребневскую школу за тридевять земель с Петром Галаниным бегал, и что учился лучше всех да еще успевал отцу в кузнице помогать, и как вместе с Петром «живую газету» создавал — по примеру популярных в 20-е годы агитбригад «Синяя блуза». Только назвали они свою агитбригаду «Красная блуза», потому что в сельпо нашлись блузы только красного цвета.


На призывном пункте Ивану, заикнувшемуся о летной школе, сказали: «С четырьмя-то классами? Тебе и в артиллерии служить нелегко будет! Учиться придется».

Он и стал учиться — на армейских курсах изучал алгебру, геометрию, физику, в библиотеке перечитал всю русскую классику. Не скрывал ни от кого, что собирается поступать в летную школу.

Помогла исполниться его мечте природная удаль.

Как-то подозвал его командир и сказал:

— С вашей удалью вам и вправду лучше в летчики идти. Буду ходатайствовать за вас.

— Какая удаль? — не понял Иван.

— Да видел я в бинокль, как вы речку в ледоход форсировали.

А было так. Красноармеец Иванов получил извещение на посылку от матери, пошел вместе с другом получать ее на почту в соседний поселок. А дело было весной, солнце жарко светило. Туда прошли по льду речки, а обратно возвращаются — льдины как острова плывут. Срок увольнительной кончается через час. Товарищ предлагает бегом к мосту бежать, а он километров за пять-шесть.

Иван, прикрыв рукой глаза от солнца, глядел-глядел на ледовый ход и воскликнул: «Айда за мной! Я курс проложил!»

Прыгнул на прибившуюся к берегу льдину, потом на другую, третью… Товарищ — за ним. Так и проскочили.

В 1933 году, отслужив в армии, поступил в Одесскую школу пилотов, где готовили бомбардировщиков, истребителей, разведчиков.

В молодом государстве, только строящем свой воздушный флот, самолеты были в дефиците, и нужно было показать в учебном полете инструктору, сидящему во второй кабине, что тебе можно доверить машину для самостоятельного полета.

Именно то, первое поколение советских летчиков, и совершало в 1930-е годы рекордные перелеты из конца в конец страны и за ее пределы, до самой Америки, именно оно взрастило первых Героев Советского Союза, спасших в суровых условиях Арктики полярников Шмидта с затертого льдами «Челюскина», именно оно вписало в историю мировой авиации имена Громова, Чкалова, Гризодубовой и многих других, на которых равнялся Иван Иванов.

Служебные характеристики на пилота Иванова 30-х годов свидетельствуют: «Отлично летает днем, ночью, вслепую и овладел полетами на больших высотах до 8 тысяч метров». Последним умением Иван овладел благодаря несокрушимому здоровью — переносить кислородное голодание на больших высотах не каждый мог, а кислородные приборы тогда только вводились.


Летом 1935 года, в шикарной летной темно-синей форме с командирскими «кубарями» на воротнике, в пилотке, лихо заломленной набекрень, пришел Иван сватать Веру Бочарову.

За прошедшие четыре года Бочаровы оценили достоинства упорного соискателя руки их дочери и ее верность жениху и дали согласие.

«Муж участвовал в освободительном походе в Западную Украину в 1939-м, — рассказывала Вера Владимировна после войны. — А мне говорил, что будет отсутствовать несколько месяцев из-за «полетов по заданию». Прилетел за нами с Вовой в 1939-м возмужавший, в островерхой буденовке. Зимой 1939/40-го опять — «полеты по заданию». Вернувшись, рассказал, что участвовал в боевых действиях с белофиннами».

Летчику Иванову та война преподнесла свой суровый урок. Совершив семь боевых вылетов на тяжелом бомбардировщике, из них три — ночных, он вдруг понял, что бомбардировщиком быть не может! Жене объяснил: «Бомбы, как пули-дуры, не разбирают, кого убивают — ярого врага, деревенского парня в шинели или мирных жителей. Душе тошно… Буду писать рапорт о переводе в истребители. Истребитель бьется в честном бою с таким же истребителем или сбивает бомбёров, не давая им сбросить бомбы на наших солдат или мирных жителей. Тут все справедливо».

В заключении аттестационной комиссии за 1939 год читаем: «Воздушный бой ведет хорошо. Материальную часть и моторы знает хорошо, эксплуатирует грамотно. Аварий, поломок и блудежек (потеря курса. — Л. Ж.) не имеет. Занимается с летчиками по теории воздушной стрельбы, передавать опыт умеет и передает. Дисциплина в звене хорошая. Звено сколочено».

В 1940 году И. И. Иванов, как лучший летчик полка, был выбран для участия в первомайском параде на Красной площади.

В служебной характеристике за 1940 год читаем: «Имеет 224 часа налета, 2240 посадок.

Достоин по личным способностям продвижения на должность командира эскадрильи с присвоением звания «капитан».

Но не получил он «капитана» и не стал комэска. Как-то в столовой обронил вместе с талонами на обед карточку кандидата в члены ВКП(б). А однополчанин подобрал ее тихонько и отнес… в политчасть. Корили там, корили Иванова за расхлябанное отношение к важному документу, пока он сгоряча не оборвал ретивого моралиста не по уставу грубо.

Сын старшего лейтенанта Иванова запомнил канун черного дня 22 июня — субботу.

Они с матерью приехали из Дубно в летние лагеря в Млынов, где отец снял для них комнату в хате под соломенной крышей.

В полку знали, что именно близ Млынова стоял когда-то отряд штабс-капитана Нестерова, и много говорили о его первом воздушном таране, совершенном как раз в этом квадрате неба, над 50-й параллелью.

«Значит, мы летаем в небе Нестерова! — запомнил слова И. Иванова однополчанин С. Молодов. — Это же здорово, братцы!»

21 июня Иван пришел с полетов очень радостный, потому что комиссия из Москвы на «отлично» оценила учебно-боевую работу и стрельбу по мишеням его звена.

«Вечером пришли гости, сидели, пели песни, — вспоминает Владимир Иванович. — Отец заводил. Голос-то у него был лемешевский. Ему часто говаривали: «Тебе бы, Ваня, в Большой театр пойти!» — «Пошел бы, если б не было авиации», — отвечал отец».

А в три часа утра — стук в окно и голос вестового: «Товарищ старший лейтенант! Тревога!»

— Спи, Верунь, — шепнул, собираясь, Иван. — Видно, московская комиссия решила еще раз проверить нашу боевую готовность. Не забудь — сегодня вечером концерт!

Выпрыгнул в окно, чтобы хозяйку не будить, и только прошуршали по песку шины его велосипеда…

«Рано утром разбудил нас с мамой громкий взволнованный голос: «Война! Две минуты на сборы. Берите самое необходимое», — продолжает Владимир Иванович. — Мать схватила фотографии, документы и теплые пальто — свое и мое. Ими и укрывались в пути ночами».

В подмосковном Никольском после бомбежек, смертей и плача поразила тишина. Но в июле и сюда стали долетать фашистские самолеты. Первые бомбы упали на соседнее Реутово…

2 августа в газете «Правда» был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР за подписью М. И. Калинина:

«За образцовое выполнение боевого задания командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом мужество и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» 1) Мл. лейтенанту Зайцеву Дмитрию Александровичу; 2) Ст. лейтенанту Иванову Ивану Ивановичу; 3) Капитану Сдобнову Николаю Андреевичу…»

Не хотела верить Вера Владимировна в гибель мужа и написала письмо лично Калинину. Вскоре пришел ответ за подписью самого Всесоюзного старосты: «Уважаемая Вера Владимировна! По сообщению военного командования Ваш муж старший лейтенант Иванов Иван Иванович в боях за Советскую Родину погиб смертью храбрых. За геройский подвиг, совершенный вашим мужем, Иваном Ивановичем Ивановым, в борьбе с германским фашизмом, Президиум Верховного Совета СССР указом от 2 августа 1941 года присвоил ему высшую степень отличия — звание Героя Советского Союза.

Посылаю Вам грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашему мужу звания Героя Советского Союза для хранения как память о муже-Герое, подвиг которого никогда не забудется нашим народом». Не только «Правда», «Известия» и «Красная звезда» писали о таране Иванова, но даже «Пионерская правда». Ее корреспондент скупо сообщал из действующей армии: «Вдали показался вражеский бомбардировщик… Тов. Иванов тотчас же взмыл вверх и несмотря на то, что горючее было на исходе, а пулеметы уже не стреляли, решил отбить нападение. Со всего размаха он ринулся на противника и всей тяжестью своего самолета врезался в него…»


Но правду говорят — жизнь газетных вестей недолговечна… Через 16 лет все эти публикации забылись, и когда Сергей Сергеевич Смирнов в 1957 году напечатал в «Комсомольской правде» статью «Первый таран», сочтя, по рассказам защитников Брестской крепости, что в 10.00 22 июня 1941 года остановил тараном вражеский самолет первым Петр Рябцев, в пришедших на его имя множестве писем не было упоминаний о газетных публикациях лета 1941 года… Очевидцы таранных схваток первого утра войны и однополчане героев-таранщиков напомнили забытые имена Ивана Иванова, Дмитрия Кокорева, Леонида Бутелина, Василия Лободы… Причем первыми назывались двое — Дмитрий Кокорев и Иван Иванов.

Два фронтовых летчика — подполковник в отставке Н. С. Андрюковский из Ярославля и полковник запаса С. В. Молодов из Киева сообщили, что в первый час войны в районе города Дубно над аэродромом Млынов на Западной Украине совершил воздушный таран летчик 46-го истребительного авиационного полка старший лейтенант Иван Иванович Иванов. Гвардии майор В. Нарваткин, авиатор послевоенного поколения, прислал выписку из истории полка:

«22 июня 1941 года тысячи бомбардировщиков с черной свастикой на крыльях сбросили бомбы на мирные города нашей Родины. Советские летчики впервые встретились с немецкими бомбовозами. Завязался бой. У Иванова скоро кончились боеприпасы, а противник все еще продолжал идти к цели. Иванов принял твердое решение не пропустить врага. Пристроившись в хвост одному из бомбардировщиков, И-16 пошел на сближение. Расстояние между советским ястребком и немецким Хе-111 сокращалось с каждой секундой. Какое-то мгновение — и раздался треск. Винтом своего самолета Иванов обрубил хвост фашистскому стервятнику. Потеряв управление, вражеский бомбардировщик перешел в беспорядочное падение.

Но погиб и Иванов — низкая высота, на которой он совершил таран, не позволила ему выброситься с парашютом».

Эта последняя фраза о «низкой высоте» из написанной через много лет истории полка стала кочевать из публикации в публикацию, хотя в полковых донесениях означена вполне достаточная для прыжка высота — 2000 метров.

Но старший лейтенант вряд ли собирался прыгать — его машину целехонькой нашли на крестьянском поле прибывшие минут через двадцать к месту посадки батальонный комиссар С. Бушуев и старшина И. Симоненко. Старшина через много лет после войны на открытии памятника И. Иванову в городе Дубно рассказал сыну героя: «Винт «ишачка» Иванова был погнут, что позволило засвидетельствовать факт тарана. Горючее в бензобаке — почти на нуле, потому самолет и не мог взорваться. Но нашли мы машину на холмистой взгористой местности, уткнувшейся носом в кустарник. Видимо, при посадке она претерпела сильный удар на неровностях поля. Иван Иванович был без сознания, а часы на руке остановились на времени 4 часа 25 минут. Это замершее мгновение мы и посчитали временем тарана».

Насчет времени тарана поправку внес бывший научный сотрудник архива Министерства обороны СССР Георгий Сергеевич Петров, приславший в ответ на запрос районного музея города Щелково восстановленную им по донесениям полка картину того исторического боя:

«Звено И-16: командир ст. лейтенант Иванов, летчики Сегодин и Диев поднялись в воздух по боевой тревоге в 4.10.

— «Сокол»! «Сокол»! Я «Ястреб»! Пять «юнкерсов» внизу справа! — сообщил Сегодин командиру.

— «Ястреб», я «Сокол». Приготовиться к бою! — ответил Иванов. — Я атакую головную машину. Прикройте.

Но ведущий группы бомбардировщиков, облитый огнем Иванова, не захотел принять бой, уклонился влево. «Юнкерсы», сбросив бомбы, легли на обратный курс.

Но тут же появились еще три «юнкерса». Звено по команде командира атаковало врага по всем правилам воздушного боя, и опять «юнкерсы», встретив стену огня, не пожелали ввязываться в перестрелку с «ястребками», ушли на запад.

Звено было уже более 30 минут в воздухе, бензин у всех на исходе, и старший лейтенант Иванов дал команду на посадку. Сам, еще раз совершив круг над аэродромом и проведя, как принято у истребителей, осмотр неба, заметил тройку «Хейнкелей-111». Чуть ниже его «ишачка», на высоте 2000 метров.

Перейдя в пикирование, атаковал их сзади со стороны солнца. Один против трех! Но главное задержать бомбежку, а там наверняка подскочат товарищи.

Иванов нажал на гашетки пулеметов, но знакомого звука выстрелов не услышал. Боезапас иссяк.

Тогда Иванов пошел на головную машину в лобовую атаку.

Но гитлеровец переворотом через левое крыло с последующим пикированием попытался выйти из-под прямого удара, но не успел выполнить фигуру до конца. Иванов, прибавив газу, пристроился к хвосту «хейнкеля» и стремительно пошел на сближение, пока винт его И-16 не срубил хвостовое оперение врага и тот ни рухнул вниз. А наш «ястребок» пошел на посадку».

Однополчане, возвращавшиеся в эти минуты с футбольного матча из Львова, и среди них авиатехник звена Ивана Иванова Евгений Петрович Соловьев, подтвердили верность этой реставрации событий:

«Наша машина неслась из Львова по шоссе. Заметив перестрелку бомбёров с нашими «ястребками», мы поняли, что это война. Момент, когда наш «ишачок» врезал «хейнкелю» по хвосту и тот камнем повалился вниз, видели все. И что наш пошел на посадку — тоже.

А прибыв в полк, мы узнали, что в сторону затихшего боя выехали Бушуев и Симоненко, не дождавшись врача».

Симоненко рассказывал, что, когда они с комиссаром выносили Ивана Ивановича из кабины, он был в крови, без сознания. Поскольку врача с ними не было, помчались в госпиталь в Дубно. Но там застали весь медперсонал в панике — им было предписано срочно эвакуироваться. Ивана Ивановича все же приняли, санитары унесли его на носилках.

Бушуев и Симоненко ждали, помогая грузить оборудование и больных в машины. Потом вышел врач и сказал: «Летчик умер».

«Мы похоронили его на кладбище, — вспоминал Симоненко, — поставили столбик с табличкой. Думалось, что отгоним немцев быстро, — установим памятник».

Памятник, и даже не один, установили, но через многие годы: на Украине при въезде в Дубно и на родине, в бывшей деревне Чижово, ставшей ныне одним из районов города Фрязино.

В 1960–1970-е годы имя Героя Советского Союза Ивана Иванова носили улицы на Украине в Ровенской области и в Подмосковье, школы на малой родине и в городе Дубно. В музеях Москвы, Щелково и Дубно посвящались ему экспозиции.

На торжественные церемонии приглашались родные Героя и однополчане. Центральные газеты печатали о нем очерки, приуроченные к 22 июня, цитируя слова командира 46-го истребительного авиаполка, генерала Ивана Подгорного: «Таран — это не просто акт самопожертвования. Прежде всего — это особый прием боя. 85 советских летчиков были удостоены за таранные удары звания Героя Советского Союза. И мы гордимся, что среди них — Иван Иванович Иванов, первым среди летчиков полка принявший бой с захватчиками, сорвавший им бомбежку нашего аэродрома».

…Но меняются времена, меняются и нравы. Улица героя воздушного тарана Ивана Иванова в Дубно, как стало известно его сыну, теперь носит имя пособника гитлеровцев Степана Бандеры…

Памятник герою во Фрязине под предлогом строительства теплотрассы начали было сносить, да возмутились памятливые земляки, поднялись, остановили варваров, подправили разрушения.

Музей героя во фрязинской школе, который создан поколениями учеников и учителей и который его директор Т. М. Ануфриева мечтает сделать музеем всех героев таранного удара — так много в нем собрано материалов, находится под угрозой: школьное здание мешает каким-то планам перестройки этого места.

Журналист Михаил Зефиров в книге «Асы люфтваффе. Бомбардировочная авиация», написанной на основе исследований германских историков и мемуаров немецких летчиков, нашел описание таранного боя первого утра войны, в котором Хе-111 унтер-офицера Вернера Бехрингера получил тяжелые повреждения от удара советского самолета и упал в 20 километрах южнее Дубно. Экипаж, кроме погибшего в столкновении бортстрелка ефрейтора Оскара Рештемейера, успел выпрыгнуть с парашютом, но в часть не вернулся… Пропавшими без вести в тот день числятся еще 20 экипажей «хейнкелей», отправленных на бомбежку советских аэродромов.


Над Брестской крепостью

С высоты 3500 метров они видели полыхающие огнем старинные красно-коричневые казематы Брестской крепости — четверо советских истребителей: капитан Мажаев, лейтенанты Рябцев, Назаров и Жидов, вступившие в неравную воздушную схватку с восемью «мессершмиттами».

РЯБЦЕВ ПЕТР СЕРГЕЕВИЧ (1915–1941)

Лейтенант, командир звена 123-го истребительного авиаполка ПВО.

22 июня 1941 года в 10 часов в воздушном бою над Брестской крепостью, спасая товарища, крылом своего И-153 подрезал крыло вражеского истребителя. Приземлился на парашюте.

Погиб 31 июля 1941 года под Ленинградом во время налета фашистских самолетов на аэродром полка.

Через 42 года награжден орденом Отечественной войны I степени (посмертно).

Но их отчаянный бой на стареньких «чайках» с новейшими мощными Me-109 наблюдали с земли защитники осажденной цитадели, вот уже третий час упорно отбивающие атаки врага. На одной вертикали пространства — в воздухе и на земле — защитники Отечества давали врагу первый отпор.

За те 8–10 минут короткого воздушного боя наши «ястребки» сбили двух «мессеров», и каждый кувырок вниз горящего вражеского самолета защитники крепости встречали радостным «Ура!».

Но вот один из наших «ястребков» пошел вдруг на снижение… Подбит? На другого нашего пикирует с высоты «мессер», которого он явно не замечает. «Собьет, гад, собьет!» — переживают на земле. Но опасный маневр врага замечает другой наш истребитель, устремляется наперерез «мессеру», не стреляет, но стальным крылом своей «чайки» как ножом срезает крыло атакующего врага.

Многие очевидцы того боя, зарядившего защитников Брестской твердыни отчаянной решимостью стоять до конца, погибли. Но немногие уцелевшие запомнили ту десятиминутную схватку на всю оставшуюся жизнь.

«Мы отбивали атаки немцев в крепостном дворе, — рассказывал писателю С. С. Смирнову Самвел Матевосян, — когда заметили в небе бой наших четырех «чаек» с группой «мессеров». Сражались они отчаянно, сбили две или три вражеские машины. Спасая товарища от атаки «мессера», один из них таранил врага крылом по крылу. Обе машины пошли к земле и скрылись из виду. Мы были уверены, что летчик-герой погиб, и сняли фуражки… Потом, в самые трудные моменты нашей обороны, мы вспоминали его отважный поступок, и приливали нам новые силы для сопротивления».

Но бесстрашный пилот не погиб. И когда Сергей Смирнов в 1954 году рассказал в «Комсомольской правде» о том бое как о легенде, сохранившейся среди защитников Брестской твердыни, откликнулось множество людей — боевые товарищи, друзья, родня. А архив 123-го иап помог воссоздать всю короткую, в 26 лет, жизнь героя, имя которому — Петр Сергеевич Рябцев.

…Петр, добравшись на попутной машине, появился в полку часа через полтора после того первого боя и застал весь летно-технический состав в красном уголке у радиоприемника — в 12 часов ожидалось правительственное сообщение…

— Братцы! Петя Рябцев вернулся! Жив наш таранщик! — вскричал Мажаев ликующе.

— С того света! — пошутил Петр. — И памятку оттуда принес: когда спускался с парашютом, фриц пытался расстрелять меня, но срезал пулей только любимую мозоль! — И он продемонстрировал прорванный пулей сапог.

Раскатистый молодой смех прервало ожившее радио. Петр посерьезнел, замолк, Назаров и Жидов, просветлев лицом, крепко обняли его за плечи, и так, обнявшись, друзья и просидели всю недолгую речь наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова.

В тот миг вся огромная многомиллионная страна, раскинувшаяся на одной шестой части земной тверди, в домах, на улицах, площадях, в цехах слушала эту спокойную речь:

«Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города…

Не первый раз нашему народу приходилось иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху».

При этих словах летчики оживились: все знали, что близ городка Кобрина, места их базирования, в 1812 году армия генерала Тормасова одержала победу над саксонским корпусом Наполеона. Тогда, в 1812-м, немцы шли на Россию в составе бонапартовской орды, как шли они на Русь и в 1242 году, да встретили их славные дружинники Александра Невского на Чудском озере. Неймется завоевать Россию…

А Молотов продолжал: «То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

…Наше дело правое! Враг будет разбит. Победа будет за нами!»


Но путь к победе во все века прокладывают герои, осознанно идущие на смертельный риск…

«Таран Петра Рябцева — не случайное столкновение, как это имело иногда место в дни войны, — писал С. С. Смирнову соратник Петра по легендарному бою Николай Павлович Мажаев, в 1954 году — гвардии полковник запаса. Именно ему спас жизнь Петр Рябцев, пойдя на таран. — И не результат безвыходного положения. Выход был — выйти из боя, коли кончились патроны. Таран лейтенанта Рябцева — это сознательный, расчетливый, смелый и связанный с определенным риском маневр бойца во имя победы. Лейтенант Рябцев, уже не имея патронов, совершает таран, и этим приводит в смятение врагов — не мы, а они выходят из боя!»

Победа духа в первом же бою… Причем победа над врагом, превосходившим не только числом, но и качеством своих самолетов. Сравним. И-153 («чайка» Н. Поликарпова 1938 года выпуска): двигатель — 1000 л. с, максимальная скорость — 443 км/час, вооружение — 4 пулемета калибра 7,62 мм. Для 1938–1939 годов в Испании и на Халхин-Голе — прекрасная машина, но в 1941 году сравнения с «мессерами» уже не выдерживала. Ме-109Е: двигатель — 1150 л. с, скорость — 570 км/час, вооружение — пушка 20 мм и два пулемета 7,92 мм.

Значит, главное для победы все же не сила оружия, а сила духа!

«Петр Рябцев никогда бы не позволил себе выйти из боя! — объясняет его таранный удар другой соратник по той воздушной схватке Герой Советского Союза полковник Жидов. — У него характер уж такой был — горячий, неуступчивый, бойцовский. Он и в обыденной жизни терпеть не мог несправедливости, закипал от возмущения, приходилось сдерживать…»

О горячем нраве Петра пишут и другие, знавшие его по жизни и фронту.

Сослуживец К. Г. Кетов: «Петр был смелым, задорным и веселым, он не мог уйти от врага, пока с ним не расквитается».

Г. П. Давыдов: «Даже в мирной обстановке Петр был таким же горячим и очень честным, приходилось резонными доводами уговаривать его что-то стерпеть, где-то промолчать…»

Д. Р. Зубков: «Лейтенант Рябцев хороший товарищ, горячий, бесстрашный летчик…»

Такие горячие парни не всем командирам нравятся. Не потому ли не получил никакой награды за свой подвиг Петр Рябцев, как получили другие герои таранов первого дня войны?

Правда, однополчанин Петра В. Т. Дерюгин вспоминает, что командир полка майор Сурин с гордостью рассказывал им, молодым, о таране Петра Рябцева, но и он вскоре погиб в воздушном бою. Может быть, просто не до представлений к наградам было 123-му полку, стоявшему близ города Кобрина Гродненской области, если уже 23 июня наши войска оставили город Гродно и командованию авиаполка пришлось срочно эвакуировать семьи на восток и следом самим лететь к Москве?

Жена Петра Сергеевича Рябцева Ольга Давыдовна писала из города Энгельса: «В день того таранного боя я сказала ему: «Ты своей жизнью рисковал. А твоему сыну всего два годика. Побереги себя, милый!» А он даже голос повысил: «Разговорчики в строю! Что значит — рисковал? Это ж война! На ней без риска не победишь! Чтоб я больше не слышал таких паникерских разговоров!»

И не услышал больше — эвакоэшелон увез Ольгу Давыдовну с сыном Валерой в Башкирию.

В те тревожные дни летчик Скляров встретил Петра Рябцева в маленьком городке Пружаны, где размещался штаб крупной воинской части. Прихрамывающий Петр, завидев товарища, заулыбался, крепко пожал руку. На вопрос: «Что с ногой?» — живописно изобразил, как стрелял по нему германский рыцарь воздуха, как, ловко работая стропами, увернулся от очереди, но все-таки получил «шикарное» ранение. Он так заразительно смеялся, рассказывая, что Скляров не сразу уяснил, что «шикарное ранение» получено после рискованного таранного удара.

А вот что припомнил бывший авиатехник 123-го истребительного авиаполка В. М. Графский, прибывший в полк уже после первых боев и не знавший о таране Рябцева: «О своем таране Петр Сергеевич рассказал мне случайно. Однажды близ аэродрома Едрово, под Ленинградом, мы с ним видели воздушный бой. Два И-16 («ишачки», как их тогда называли) атаковали двух Me-109. Стоящий рядом со мной Петр Сергеевич оживленно жестикулировал и кричал: «Руби гаду хвост! Хвост руби!» Я заметил ему: «Учить со стороны легче, чем самому рубить». На это Петр Сергеевич, глядя мне прямо в глаза (привычка у него такая была — глядеть прямо, не отводя своих веселых глаз) стал со смехом рассказывать: «Ты знаешь, 22 июня мне удалось таранить Me-109. Больше выхода не было — боеприпасы все кончились. Конечно, опасность была велика, но это я потом осознал. А тогда некогда было думать о себе, был поглощен одной мыслью — скорее уничтожить гада. Я даже в горячке плохо рассчитал свой удар, и нос моей «чайки» врезался с силой в крыло Me-109 (очевидцам, мы знаем, казалось, что «чайка» крылом срезала крыло самолета врага. — Л. Ж.). Эх, поспешил я, можно было легче таранить и самолет спасти. Меня так тряхнуло, что я потерял горизонт… А когда очнулся, то кабину лизали языки пламени, а земля-матушка так близко, что, опоздай я на секунду оставить кабину, и парашют бы меня не спас».

Будучи проездом в Москве, Петр забежал к брату Филиппу, а тот в то фронтовое время дневал и ночевал на оборонном заводе. Петр оставил ему под дверью записку в своей бравурной манере: «Дорогой братишка! Был проездом. Жаль, что не застал, времени в обрез, еду получать новую машину. Я уже чокнулся с одним гитлеровским молодчиком. Вогнал его, подлеца, в землю. Ну, бывай здоров. Крепко обнимаю тебя, твою жинку и сына. Петро».

О том, что «чокнулся» Петр с фашистским асом, Филипп тут же написал матери Ирине Игнатьевне в Донбасс, в заводской поселок при заводе имени Петровского, что близ города Красный Луч, и в родные города всем братьям. А было их, братьев Рябцевых, девять. Трое из них отдали жизнь за Родину: Федор, директор одного из ленинградских заводов, отказавшись от брони, пал в 1941 году под Можайском, защищая Москву; Алексей, зенитчик, в первые дни войны погиб под Гродно, на той пяди земли, которую защищал Петр в небе; и сам Петр — на подступах к Ленинграду.

Младший из братьев, Виктор, получив похоронки, пошел в военкомат и попросился в летную школу — занять место погибшего брата. В те дни он написал Филиппу в Москву пылкое юношеское письмо самым высоким патриотическим слогом, какой был вполне обычным для мальчишек тех военных лет: «Здравствуй, братан! Зубы сжимаются от злости, когда думаешь о том, что троих наших братьев уже нет в живых. Сволочь Гитлер протянул свою кровавую лапу к нашей стране, он хочет отнять у нас свободу, хочет потопить в крови то, за что боролись наши отцы, чем жили мы все эти 24 года.

Не бывать этому! Всех Рябцевых не убьешь! Я подал заявление в летную школу, буду мстить фашистским стервецам за Петра, за всех, за нашу Родину-мать!»

Отомстил Виктор Рябцев сполна, хотя попал на фронт в конце 1943 года. На его счету две сотни штурмовок наземных целей врага и более 10 сбитых фашистских самолетов. После войны уже на реактивных самолетах охранял границы Отечества.

«Петр был добрый, горячий, но отходчивый, умел сочувствовать чужой беде, жалеть и помогать чем мог», — вспоминал Виктор Сергеевич о любимом брате.

На фотографии, что прислала в «Комсомольскую правду» мать героя Ирина Игнатьевна Рябцева, семнадцатилетний Петр — курсант летной школы, со смелым открытым лицом, со значком «Ворошиловского стрелка» на кителе. На обороте — выцветшая карандашная надпись: «Родным маме, папе и братьям от Петра Рябцева». И короткая приписка для матери, жаловавшейся в письме сыну на нелегкое житье-бытье в 1934-м, еще голодном на Украине, году: «Мама! Не горюйте, крепитесь!»

Ни в одном из почти сотни писем о Петре его близких и друзей нет упоминаний о том, что Петр выказывал обиду, что за свой подвиг не был отмечен наградой, хотя весь июль 1941 года печатали газеты и сообщало радио о присвоении звания Героя Советского Союза и награждении орденами — за тараны. Не за награды воюют герои…

…Вот такой он был, Петр Сергеевич Рябцев, человек с типичной трудовой биографией — семилетка, школа ФЗУ при химическом заводе имени Петровского, работа электромонтером, призыв в Красную Армию в 1934 году, военная авиашкола пилотов, служба в авиаполку Западного Особого военного округа и сорок дней войны…

Документов о фронтовой жизни Петра Рябцева сохранилось так немного за эти сорок дней, что хочется сохранить для истории все живые свидетельства.

Из донесения 123-го иап от 22 июня 1941 года: «…В конце боя у лейтенанта Рябцева был израсходован весь боекомплект. Лейтенант Рябцев, не считаясь с опасностью для жизни, повел свой самолет на противника и таранным ударом заставил его обломками рухнуть на землю. В том бою сбито 3 фашистских истребителя при одной своей потере самолета».

Запись от 22 июня 1941 года поста ВНОС, вошедшая в книгу «Войска ПВО страны в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Краткая хроника»: «Летчик 123-го истребительного авиаполка лейтенант Петр Рябцев во время воздушного боя на подступах к Бресту таранил вражеский самолет».

А вот статья от 17 июля 1957 года в забытой ныне газете «Советская авиация» соратника Рябцева по первому воздушному бою, Героя Советского Союза Георгия Никаноровича Жидова, на счету которого только за первый год войны — 266 боевых вылетов, 8 сбитых лично и 13 — в группе фашистских самолетов.

«…Стояла ясная погода. Между девятью и десятью часами утра 22 июня 1941 года вражеские самолеты стали бомбить штаб одного из наших соединений, расположенный недалеко от аэродрома. Фашистских бомбардировщиков прикрывала группа истребителей.

Мы вылетели звеном — капитан Мажаев, лейтенанты Рябцев, Назаров и я. На высоте примерно 3500 метров нам встретилась группа самолетов противника — Me-109. Завязался напряженный бой. Атака следовала за атакой. Наши летчики старались держаться вместе, чтобы можно было прикрывать друг друга.

Бой продолжался 8–10 минут. Встретив упорное сопротивление советских летчиков, гитлеровцы пошли на хитрость. Четыре самолета Me-109 вошли в глубокий вираж, а четыре продолжали с нами бой. Кроме того, Хе-111 атаковали нас сверху. Создалось очень трудное положение.

Я пошел в атаку на врага, а меня в свою очередь преследовал «мессер». Капитан Мажаев взял его под обстрел. Одновременно фашистские Me-109, ранее вышедшие из боя и набравшие высоту, вновь стремятся атаковать Мажаева.

И тут наперерез врагу ринулся лейтенант Рябцев. В пылу боя Петр израсходовал боекомплект, а преградить путь к самолету Мажаева надо было во что бы то ни стало. Вот тут и созрело у отважного Петра, как он потом рассказывал, решение таранить ведущий истребитель врага. Резко развернув свою «чайку», Рябцев пошел на сближение с противником лоб в лоб. Видим, фашист не хочет уступать. Но его нервы не выдерживают, он накреняет самолет и пытается уйти вниз. Но поздно!

Рябцев плоскостью своего самолета ударяет по плоскости вражеской машины. И тут же истребители, немецкий и наш, пошли к земле. Вскоре в воздухе появилось белое пятнышко — парашют. Мы, занятые боем, не смогли определить, кто спускался на нем».

Но всем очень хотелось, чтоб это был Петр. И, приземлившись, они так и доложили майору Сурину: «Рябцев таранил. Надеемся, жив».


Вскоре полк получил новые истребители Як-1 и перебазировался на аэродром Едрово вблизи железнодорожной станции Бологое — середины пути между Москвой и Ленинградом. Немецкая авиация бомбила Бологое нещадно, стараясь и раскрошить все проходящие здесь эшелоны, и вывести из строя пути. Когда удавалось — железнодорожники тут же ремонтировали их, и эшелоны снова шли. Но чаще вражеские бомбежки успешно срывали наши летчики, воевавшие теперь на Як-1, не уступавших «мессерам» в техническом отношении: двигатель — 1050 л. с, скорость — 580 км/час, вооружение — 1 пушка 20 мм и 2 пулемета 7,62 мм.

Вот что повествует история 123-го истребительного авиаполка о воздушных схватках второго месяца войны:

«В воздушных боях, проведенных по прикрытию ж.-д. узла Бологое, летчики группы уничтожили 19 немецких самолетов, свои потери при этом — 7 самолетов.

Только 30 июля группа летчиков: лейтенанты Жидов, Рябцев, Сахно, Грозный, Фунтусов и др. при отражении штурмового налета на аэродром базирования сбили 4 самолета Me-110 и один Хе-111. В момент налета на аэродром Едрово в самолетах дежурило звено лейтенанта Рябцева с летчиками Калабушкиным и Фунтусовым. Получив сигнал «Воздух!» дежурное звено моментально вылетело и с ходу в лоб врезалось в группу фашистских штурмовиков, заставив их с первой же атаки перейти к круговой обороне.

Тем временем успела взлететь и подойти пятерка лейтенанта Жидова, и соединившись со звеном Рябцева, группа завязала ожесточенный бой. Фашистским стервятникам некогда стало думать о штурмовке аэродрома. Они не успевали отражать крепкие удары наших славных истребителей и заполнять свои редевшие от падающих и горящих «мессеров» ряды.

Восьмерка наших истребителей мастерски провела этот воздушный бой, завершив его блестящей победой: четыре Me-110 и один Хе-111 нашли себе могилу в районе Едрово. Наши потери — только один самолет, летчик которого спасся с парашютом».

Это — последняя запись боевых действий полка с упоминанием имени Петра Рябцева.


На другой день, 31 июля, в книге учета чрезвычайных происшествий 123-го истребительного авиаполка появилась печальная запись: «Самолет Як-1 1919, пилотируемый заместителем командира эскадрильи лейтенантом Рябцевым Петром Сергеевичем, сбит в воздушном бою в районе аэродрома Едрово. Самолет разбит. Летчик погиб…»

Вот что добавили к этой трагической записи боевые товарищи. Бывший командир звена Д. Р. Зубков:

«Во время штурмовки немецкими истребителями аэродрома лейтенант Рябцев, пренебрегая опасностью, произвел взлет. На высоте 30 метров был сбит».

Боевой товарищ Петра, Герой Советского Союза Г. Н. Жидов:

«Хорошо помню раннее утро 31 июля 1941 года. На небе ни облачка, тишина. Техники и механики осматривают самолеты. Летчики, расположившись неподалеку в густом кустарнике, ведут разговоры о ходе военных действий. Слышен, как всегда, смех и шутки неунывающего Петра Рябцева. И вдруг вдали — гул немецких моторов — мы уже научились их определять по заунывному звуку. Все бросились к самолетам. Но первым успел запустить мотор и начал разбег скорый во всем Петр. Первым его и атаковали с разных направлений сразу три «мессершмитта». Еще у земли, не успевшего набрать спасительную для самолета высоту…

В полку нашем, ставшем позже 7-м истребительным авиакорпусом ПВО, выросла целая плеяда замечательных летчиков. На примере их героических дел — начиная с подвига Петра Рябцева — воспитывается ныне молодое поколение летчиков, готовя себя к защите Отечества»…

Полковник Н. П. Мажаев:

«Жаль Петра Рябцева, рано погиб! Еще больше жаль, что забыли о нем. Петр Рябцев погиб 31 июля 1941 года при взлете в момент штурмового налета большой группы самолетов Me-110 на наш аэродром.

Упал Петр в 2000 метрах от наблюдательного пункта штаба дивизии, в густой кустарник. Искали его два-три дня, обнаружили с воздуха, оказалось, что самолет перевернут, шасси не убраны (он их, очевидно, не успел убрать), в бронеспинке и фонаре кабины — множественные осколочные пробоины, — очевидно, он был поражен осколками в голову».

…Все, что помнил об отце сын Петра Сергеевича Валерий, — это крепкие руки, подбрасывающие его высоко-высоко, и первый восторг, а вовсе не страх от этой выси. Фотография отца с веселыми глазами висела над его письменным столом, а статьи и воспоминания о нем в газетах и журналах, начиная с первой — Сергея Сергеевича Смирнова, он бережно собирал в красивую, разрисованную самолетами папку.

Окончив 10 классов, он, конечно, подал заявление в военное летное училище. Но конкурс туда, в конце 1950-х, был преогромный. Многих мальчишек-абитуриентов сопровождали отцы — летчики, с «большими» звездами на погонах, с фронтовыми наградами. Подбадривали сыновей, утешали, поругивали.

У Валеры в нагрудном кармане была фотография отца. Так остро, как тогда, он, может быть, никогда не переживал его утрату…

Конкурс Валерий не прошел. Но — упорный, в отца! — поступил в авиатехническое училище и все равно стал служить авиации.

6 мая 1965 года, к 20-летию Победы нашего народа над фашизмом, многие ветераны Великой Отечественной войны, живущие и погибшие, были удостоены высоких наград за былые подвиги. Вспомнили и одного из первых героев воздушных таранов — Петра Рябцева. Он был награжден орденом Отечественной войны I степени. Посмертно…

Но никак не вяжется это горькое слово — посмертно… — с образом человека, созданным рассказами многих знавших его — жизнерадостного, задорного, веселого… Они рассказывали о нем как о живом. Может быть, потому, что никто не видел его мертвым?

Спеша взлететь, Петр, как и его тезка штабс-капитан Нестеров, не успел закрепить привязные ремни и, пораженный пулями, выпал, как и первооткрыватель тарана, из перевернувшегося самолета. Тело его однополчане не нашли…

Взлетев первым и вызвав огонь штурмовиков на себя, лейтенант Рябцев выиграл у врага минуты, за которые успели взмыть в небо его боевые друзья, чем спасли машины от бомбежки на земле и отразили налет противника.


ПЕРВЫЕ ЗОЛОТЫЕ ЗВЕЗДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ

Предыстория подвига

8 июля 1941 года после тревожных сообщений радио и газет о первых семнадцати днях тяжелых боев, о сдаче городов Гродно, Вильнюса, Минска, Львова, Риги многие люди на фронте и в тылу, даже сильные духом, были на грани отчаяния, как вдруг прозвучало необычайное сообщение: Президиум Верховного Совета СССР издал указ о присвоении высокого звания Героя Советского Союза трем летчикам 158-го истребительного авиаполка, оборонявшего Ленинград, — Петру Харитонову, Степану Здоров-цеву и Михаилу Жукову «за образцовое выполнение боевого задания командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом отвагу и геройство».

Слово «таран» в указе не упоминалось. Но из радиоинтервью с первыми героями летчиками, из статей в газетах и стихов известных поэтов страна узнала, что награждены они за необычайный подвиг — воздушный таран, которым прервали полет фашистских бомбардировщиков к Ленинграду, и при этом — что вызывало особый подъем духа, — вернулись в часть живыми, на своих самолетах!

Поэт Лебедев-Кумач, автор слов песни «Широка страна моя родная» и легендарного марша «Вставай, страна огромная», в эти дни написал стихи:

Здоровцев, Харитонов, Жуков!
Вас обнимает вся страна!
И все, от дедов и до внуков,
Твердят родные имена.
Пусть множатся ряды героев,
Пусть в наши грозовые дни
Дерутся все, как эти трое,
И побеждают, как они!

Александр Твардовский тоже посвятил героям стихотворение, в котором были строки:

И сколько еще себя в схватках лихих
Покажут советские люди!
Мы многих прославим, но этих троих
Уже никогда не забудем!

Командующий ВВС Ленинградского военного округа Александр Александрович Новиков (с 1944 года — Главный маршал авиации) узнал о победных разящих ударах в день их свершения: Харитоновым и Здоровцевым — 28 июня, Жуковым — 29 июня.

— Что это вы, генерал, сегодня такой радостный? — спросил его А. А. Жданов, секретарь Ленинградского обкома партии, получавший в те дни сообщения одно тревожнее другого. — Уж не одержали ли крупную победу?

— Самую настоящую победу, товарищ Жданов! — твердо ответил Новиков. — И я, и вы, и все ленинградские летчики!

«В тот же день, — вспоминал маршал после войны, — Жданов при мне позвонил в Москву и доложил Сталину о героях-летчиках… Сталин поддержал наше представление о награждении их званием Героя Советского Союза».

Указ от 8 июля 1941 года послужил официальным признанием подвига таранщиков. Многие командиры авиаполков и дивизий вспомнили о подобных сокрушающих ударах первых дней войны и представили своих отважных летчиков к высоким наградам.

2 августа одним Указом Верховного Совета СССР были удостоены звания Героя Советского Союза Иван Иванович Иванов (посмертно) — за таран в первое утро войны и Дмитрий Александрович Зайцев (приземлился на самолете) — за таран 4 июля 1941 года на подступах к Киеву.

В один день с Зайцевым — 4 июля, но под Ленинградом, и в том же 158-м золотозвездном авиаполку сразил тараном вражеский истребитель еще один боевой товарищ первых кавалеров Золотой Звезды — старшина Николай Тотмин (приземлился на парашюте). Звание Героя присвоено 22 июля 1941 года.

При отражении налета на Ленинград, израсходовав патроны, концом плоскости своего «ястребка» срезал хвост вражескому бомбардировщику капитан 154-го иап Владимир Матвеев (приземлился на самолете). Звание Героя присвоено 22 июля 1941 года.

8 июля, в день обнародования этого указа, тараном остановил «юнкере» на подступах к Ленинграду еще один летчик золотозвездного 158-го авиаполка — Давид Джабидзе. Но представление его к званию Героя затерялось, и получил он его только в 1946 году, и не за таран, а за 22 сбитых самолета врага.

И хотя случаи награждения таранщиков по горячим следам подвига еще бывали — Виктору Талалихину за бесстрашную сшибку с бомбардировщиком противника на подступах к Москве в ночь на 8 июля звание Героя присвоено на следующий день, все же из 600 таранщиков Великой Отечественной войны лишь немногим более 170 удостоены звания Героя Советского Союза.

…Маршал Новиков сетовал, что слишком поздно ему доложили о таране, совершенном Иваном Титовичем Мисяковым над Мурманском 27 июля 1941 года, — за день до Харитонова и Здоровцева. Летчик был награжден орденом Ленина — посмертно.

Чаще, чем «звездочку», за таранный подвиг герои получали ордена Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды или — ничего, как Петр Еремеев, Василий Захаров, или как Василий Шаповалов, который в августе 1941 года на подступах к Ленинграду в составе шестерки ястребков в бою против пятидесяти бомбардировщиков и истребителей противника сбил два самолета огнем, а третий — тараном, и через несколько дней, 27 августа, был подбит зенитным огнем при штурмовке и ушел от нас навсегда с единственной наградой — медалью «За отвагу»…

Отчего такая несправедливость к беззаветным героям, в самый опасный для Отечества час сознательно ринувшимся туда, где, как говаривал дважды ходивший на таран Петр Тимофеевич Харитонов, «жизнь со смертью сливаются»?


Слово в защиту героев тарана

Уже в дни войны этот смертельно опасный феномен вызывал к себе противоречивое отношение командиров, чиновников наградных отделов и даже самих летчиков. Еще более обострилось к нему внимание и раскололись мнения о нем после войны.

Как ни странно, но самую высокую и парадоксальную оценку «удалому приему русских» дают серьезные исследователи «с той стороны». Генерал В. Швабедиссен, в годы войны командир 2-й истребительной авиадивизии люфтваффе, обобщив мнения немецких асов о первых месяцах воздушных боев, заключает в книге «Сталинские соколы. Анализ действий советской авиации в 1941–1945 годах»: «Русские ВВС своей упорной решительностью и гигантскими жертвами (вспомним опыт таранов немецких бомбардировщиков) смогли предотвратить свое полное уничтожение и заложить предпосылки своего будущего возрождения». (Выделено мною. — Л. Ж.)

По Швабедиссену, именно отчаянная готовность наших летчиков к саможертвованию во имя Победы сохранила русские военно-воздушные силы, потому что не щадящий своей жизни воин сильнее духом лучше вооруженного и превосходящего в числе противника.

«Холодная», то есть психологическая, война, начатая против СССР недавними союзниками по Второй мировой, учитывала фактор силы духа, и не потому ли столь язвительно и коварно велась ревизия подвигов Великой Отечественной, которую начало ЦРУ США еще в конце 1950-х годов и в которую, к сожалению, было втянуто немало наших историков, журналистов и даже летчиков-ветеранов?

Книга Г. К. Климова «Князь мира сего», вышедшая на русском языке огромными тиражами в годы горбачевской перестройки, была известна многим еще с поры хрущевской оттепели.

Ее автор, уроженец Новочеркасска, в годы войны изучал иностранные языки в московских вузах. После войны, находясь на службе в советской военной администрации Берлина, перебежал в Западную Германию, стал автором нашумевших антисоветских — как тогда говорили — книг, затем вырос до (цитирую дословно) «блестящего руководителя одного из засекреченных спецпроектов США (Гарвардского) и стал заслуженным асом американской психологической войны».

Главный персонаж этой книги генерал Руднев, начальник придуманного автором 13-го отдела НКВД, приоткрывает «тайны» своих методов психологической обработки «гомо советикус» на предмет подготовки их к геройским подвигам, в том числе — воздушным и огненным таранам:

«…Первых трех добровольцев мы подготовили… Вскоре в газетах появилось сообщение о необычайном подвиге трех советских летчиков-истребителей на подступах к Ленинграду. Оставшись без амуниции (перебежчик подзабыл русское слово «боеприпасы». — Л. Ж.), они бросались грудью своих беспомощных ястребков на немецкие бомбардировщики и погибали вместе со сбитыми врагами. Всем троим было присвоено звание Героя Советского Союза….Потом мы им создали ореол и, так сказать, открыли «райские врата». Остальные шли сами в эти врата (то есть на верную смерть! — Л. Ж.)….Немецкие асы не знали, что делать с этими молокососами».

Читатели, черпавшие из этого климовского бреда свои познания о героической истории Родины, не дали себе труда проверить правдивость фактов «гибели» трех летчиков-таранщиков в небе Ленинграда или задать автору вопрос: а кто обрабатывал сознание героев первых таранов — Нестерова в 1914 году, Казакова в 1916-м, Степанова, Губенко, Скобарихина и других — в конце 1930-х, Кокорева, Иванова и десятков иных, совершивших тараны в первые дни войны?

В хрущевские времена попытался пропагандировать идейки Климова поверивший, как видно, в них журналист С. Гершберг в книге «Завтра газета выходит». Правда, на всякий случай обличения вложил в уста, точнее — во фронтовые записки погибшего военкора, у которого (цитирую) «еще в начале войны возникли сомнения в разумности так называемого «тарана» в воздушном бою.

Летчиков награждали посмертно, печать широко освещала эти героические эпизоды. Но маршал Новиков поддержал пытливого журналиста, высказав мысль, что сегодня (то есть в первые, самые тяжкие месяцы войны! — Л. Ж.) таран — это азиатчина, это варварство, к которому прибегает тот, кто не умеет драться».

Многочисленные возмущенные письма ветеранов и молодых летчиков-перехватчиков приостановили это глумление над подвигом, а тогда еще здравствующий маршал Новиков, инициатор, как известно, присвоения трем ленинградским таранщикам — первым за войну! — звания Героя, опубликовал в журнале «Авиация и космонавтика» гневную отповедь: «Только тот, кто на себе испытал первые месяцы войны, когда с фронтов поступали сообщения одно хуже другого, повергавшие в смятение даже закаленных опытных командиров, только тот по-настоящему поймет, что значило в то время узнать о таком подвиге и что означал сам этот подвиг».

И все же нелепая ложь о таране посеяла семена сомнения по отношению к необычному подвигу даже среди фронтовых летчиков, когда-то храбро защищавших Родину.

Один из них, летчик-штурмовик, пришедший на фронт осенью 1942 года, воевал на тяжелом двухмоторном «иле», не предназначенном для воздушного боя, хотя и на нем таранили врага В. Палагин, Н. Печенов и другие. В книге воспоминаний штурмовик-ветеран незаслуженно оскорбил своих собратьев-истребителей, охранявших идущие на штурмовку «крылатые танки» и по первому радиозову: «Маленькие! Прикройте!» — мчавшихся на выручку. «Воздушный таран не оружие мастера, а жест отчаяния. Мастерски владея самолетом и оружием, не было необходимости идти на таран…» — вот так по ним, отважным летчикам бесстрашных «ястребков», «маленьких», не умевшим, оказывается, «владеть самолетом и оружием», бьет то ли сам ветеран, то ли литературный обработчик или редактор его книги.

Поневоле вспомнишь библейские слова о последних временах, когда живущие позавидуют мертвым, ибо те не видят и не слышат.

А вдруг — и видят, и слышат? Там, в горней выси, куда ушли во цвете лет ради того, чтобы мы жили?

Как же встретят там герои обличающих их соотечественников и немецкого генерала, понявшего сокровенный смысл их жертвенного подвига?..


Что означали три воздушных тарана — в одном полку, почти одновременно! — для фашистского командования, считавшего, что советская авиация уничтожена в результате внезапных бомбежек аэродромов и в воздушных сражениях (по немецким данным, из 9621 самолета на западных границах СССР с 22 по 28 июня уничтожено: 700 самолетов на северных участках фронта, 1570 — на центральных, 1360 — на южных)?

Означали одно — боевой дух русских воздушных бойцов не сломлен. Этот пример массового героизма был замечен и в наземных войсках — начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта Ф. Гальдер в первую неделю вторжения записал в дневнике: «Общая обстановка показывает, что колосс Россия… был нами недооценен…»

Надежды на победу за 3–4 недели испарились и у фашистских люфтваффе после схваток с летчиками 158-го авиаполка, летавшими, как известно, на устаревших И-16. Они уступали в скорости немецким истребителям, еле равны по ней были бомбардировщикам, к тому же, как писал В. Швабедиссен, «весьма легко воспламенялись при обстреле сверху и сбоку» — по причине деревянного фюзеляжа, обтянутого перкалем. Но, по донесениям немецких асов, оказалось, что «русские летчики на И-16 «ратах» (крысах. — Л. Ж.) были смелыми до безрассудства, что временами приводило к таранным атакам», «отличались дисциплинированностью и упрямством в достижении нужных результатов» и, несмотря на тяжелые потери, «бились от души и с отчаянной храбростью».

Фашистские пропагандисты, изучавшие эти донесения по горячим следам, нервно искали объяснения русской отчаянной храбрости и «нашли» его в отчете известного аса майора Мейера:

«1) русские пилоты в большинстве своем выходцы из рабочей среды с ее простыми отношениями;

2) они не развили в себе черты и силы индивидуального бойца-рыцаря, сражающегося по правилам (турнирных поединков. — Л. Ж.), оттого идут на нарушение уставов;

3) русские пилоты подчиняются стадному инстинкту, предпочитая групповые бои, слепо и фанатично выполняя приказы командиров, действуют по принуждению и по воле комиссаров».

Умный генерал Швабедиссен, процитировав этот анализ, сухо замечает: «Это мнение, однако, оспаривают многие эксперты, которые не согласны с таким радикальным суждением о личности советского летчика».

И вовсе перевернется это мнение у многих немецких летчиков после войны, когда, проанализировав причины своих поражений, они будут их объяснять «неприхотливостью и выносливостью советских летчиков, выходцев из рабоче-крестьянской среды, их умением вести групповые бои и взаимовыручкой до самопожертвования».

Генерал не без удовлетворения отмечает, что и «русские летчики с почтением относятся к проверенным в боях и хорошо обученным немецким пилотам».

Для фашистских асов, в большинстве своем выходцев из потомственных военных фамилий, часто с баронской приставкой «фон», рабоче-крестьянское происхождение трех таранщиков, удостоенных самой высокой награды СССР, о которых на всех волнах вещало советское радио, наверное, было нешуточным ударом.

А для гитлеровских пропагандистов, делавших ставку на недовольство властью именно крестьян — за раскулачивание, раскрестьянивание, расказачивание и репрессии, — еще большим. Но «народ простил власти голод, лишения и несправедливости, когда на родную землю вступил враг», — объясняет феномен массового героизма известный писатель, из крестьян Поволжья, ветеран Великой Отечественной войны Михаил Алексеев. «Народ» — это и наши первые герои-таранщики. Двое пережили раскрестьянивание, один — расказачивание.

ЗДОРОВЦЕВ СТЕПАН ИВАНОВИЧ (1916–1941)

Младший лейтенант, командир звена 158-го истребительного авиаполка.

Вечером 28 июня 1941 года на высоте 6000 метров на И-16 метким огнем сразил обоих стрелков вражеского «Хейнкеля-111», а когда кончились патроны, дважды (двойным тараном!) ударил винтом по хвосту вражеского бомбардировщика и поверг его наземь. Произвел посадку на аэродроме.

9 июля 1941 года погиб в бою с превосходящими силами врага. Место падения самолета не найдено.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина.

Степан Иванович Здоровцев родился на хуторе Золотаревском Семикаракорского района Ростовской области. Потомственный донской казак. В 15 лет поступил в тракторно-механическую школу, выучился на моториста рыбачьего баркаса и оправился на рыбный промысел в Астрахань. За активный характер был выдвинут промысловой артелью рыбаков в Нижневолжский комитет профсоюза речников. В 1938 году был призван в армию, попросился в авиацию. И пожалел лишь об одном: что пришлось с непокорным чубом расстаться — в Сталинградском военном авиационном училище летчиков к внешнему виду курсантов относились строго. И лишь попав в 158-й авиаполк, Степан снова завел лихой чуб. Друзья, давшие ему прозвище сначала «Здоровец» за крепкую кряжистую фигуру, звали потом то «Чубом», то «Казаком».

ХАРИТОНОВ ПЕТР ТИМОФЕЕВИЧ (1916–1987)

Младший лейтенант, летчик 158-го истребительного авиаполка.

28 июня 1941 года в районе города Остров Псковской области на поврежденном И-16 при отказе бортового оружия добил «Юнкерс-88» ударом винта по хвосту. Сел на аэродроме.

25 августа в неравном бою против большой группы «хейнкелей» сбил один самолет противника, второй сразил ударом крыла о крыло.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, два ордена Ленина, орден Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, медали.


Харитонов Петр Тимофеевич родился в деревне Княжево Алгосовского (Моршанского) района Тамбовской области. В отрочестве был свидетелем крестьянского восстания Антонова, подавленного войсками Тухачевского.

В 1932 году отправился на покорение, как тогда говорили, забайкальской тайги, работал плотником в Улан-Удэ. Начав обучаться летному делу в городском аэроклубе, ни о чем другом мечтать не захотел. В 1938 году был призван в армию, поступил в Батайскую военную авиационную школу в Ростовской области. В полку, познакомившись со Степаном Здоровцевым, разговорились.

— Так ты, значит, над родиной моей летать учился? — задумчиво спросил Степан. — Ну, понравилась тебе наша степь?

— Так и у нас, на Тамбовщине, такая же, — рассмеялся Петр. — Ровная, как стол! Но бывают и овраги!

ЖУКОВ МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ (1917–1943)

Младший лейтенант, летчик 158-го истребительного авиаполка.

29 июня 1941 года в воздушном бою над Псковом, исчерпав боезапас, таранным ударом своего И-16 вогнал самолет врага в волны легендарного Чудского озера. Приземлился на самолете.

12 января 1943 года погиб в воздушном бою на «киттихауке».

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, орден Отечественной войны I степени.


Михаил Петрович Жуков родился в деревне Ружбово ныне Череповецкого района Вологодчины. Закончив семилетку, поступил в школу фабрично-заводского обучения Ярославского резинового комбината, работал слесарем.

Ярославский аэроклуб круто изменил его судьбу.

В 1938 году был призван в армию, попал в Сталинградское военное авиаучилище летчиков. Уже тогда приметил кряжистого лихого казака — Здоровцева. В увольнениях в одной компании гуляли по городу, со вздохом поглядывая на витрины с разными яствами и дружно собирая курсантские копейки на два-три стакана морса. За распитие более крепких напитков, даже пива, из училища беспощадно исключали.

У города Сталинграда было тогда, как писали газетчики, «молодое лицо». На строительство первых гигантов тракторной, металлургической, нефтеперерабатывающей индустрии съезжались веселые парни и девчата со всех уголков страны. Вдоль берега широченной здесь Волги возводились быстро и споро заводы, дома культуры, жилые дома, высаживались тысячи деревьев и цветов. Курсанты вносили свою лепту в озеленение города на воскресниках. И никто не знал, что всю эту рукотворную красоту всего через два года враг превратит в обугленные руины.

* * *

Они летали в 158-м истребительном авиаполку на И-16. И это обстоятельство более менее объясняло фашистским психоаналитикам причины их сознательной, смертельно опасной для них сшибки с превосходящими их «ишачок» по летно-техническим характеристикам самолетами противника.

Хаяли «ишачка» авиатеоретики за «недостаточную статистическую устойчивость в воздухе», длительный, в сравнении с «мессерами», вираж — 15 секунд, ухудшающий маневренность, за слабое вооружение, объясняя неудачи атак на И-16 избитой фразой: «Пули винтовочного калибра пулеметов ШКАС не принесли серьезного вреда самолету врага».

Но как совместить эти объяснения с мнением английского военного историка Роберта Джексона, высказанным в книге «Красные соколы»: «Хотя немецкие истребители Me-109 и Me-110 обладали более высокой скоростью, чем И-16 и И-153, советские летчики умело использовали лучшую маневренность своих самолетов на виражах. Когда русский пилот оказывался в трудном положении в воздушной схватке, он закладывал крутой вираж и на полной скорости устремлялся на ближайший «мессершмигг». Эта тактика обычно срабатывала, и немецкие асы резко выходили из боя».

Как совместить утверждение о плохом вооружении с ходящей в летной среде байкой («Чистая правда!» — клянутся и сегодня ветераны), что в кабинете Гитлера стоял ШКАС — в напоминание немецким авиаконструкторам, что такого скорострельного пулемета они так и не придумали!

В самом деле, ШКАС (Шпитальный и Комаровский, автоматический скорострельный), созданный по подобию знаменитой русской трехлинейки, делал 1800 выстрелов в минуту! При меткости пилота поражение врага было предсказуемым! А после установки на борту последних модификаций И-16 пушки и даже PC (реактивных снарядов) — тем более! Но не забудем: во-первых, деревянный «ишачок» легко загорался от попадания пули, и, во-вторых, при скорострельности «шкасов» летчик в пылу боя мог быстро расстрелять боезапас.

Именно в такую передрягу и попали азартные Здоровцев и Жуков — расстреляли патроны и пошли на таран.

А вот у Харитонова была другая, от него не зависящая причина — заклинило саму пулеметную установку.

После того таранного боя 28 июня, выпрыгнув из кабины после приземления на поврежденном самолете, он попал в объятия друзей, потом — на доклад к командиру, где объяснил причину тарана: «Расстрелял боезапас…»

А потом отвел в сторону оружейников и спросил:

— Кто готовил пулеметы? — И добавил совсем по-ребячьи (было-то ему всего 23 года!): — Вот ка-ак дам по шеям!

— Так ведь боеприпас кончился, командир! — опешили оружейники.

— Не боеприпасы! Это я вас прикрыл! Ну-ка, разберите пулеметы, разгильдяи! Чуть не угробили!

Петр оказался прав — не сработали «шкасы». Но узнавший о том командир полка не добился от Петра признания. Однако в оперативной сводке штаба ленинградских военно-воздушных сил осталось для истории вот это сообщение: «Летчик 158-го истребительного авиаполка Петр Харитонов, ведя воздушный бой с вражеским бомбардировщиком «Юнкерс-88» в районе юго-западнее Пскова, попал под огонь воздушного стрелка противника. Машина младшего лейтенанта Харитонова получила повреждения, отказали пулеметы. (Получается, вроде как от огня противника отказали. Такое объяснение придумали штабисты. — Л. Ж.) Тогда летчик подвел свой истребитель И-16 к хвосту бомбардировщика и воздушным винтом отрубил ему руль высоты. Лишившись управления, фашистский бомбардировщик врезался в землю. Харитонов дотянул до аэродрома и благополучно посадил свою поврежденную машину».

Петр Тимофеевич, единственный из трех первых кавалеров Золотой Звезды довоевавший до Победы, вспоминал в послевоенном интервью Н. Алексееву, однополчанину, ставшему журналистом: «Не патроны тогда у меня кончились, а пулеметы не стреляли!.. Да уж, ладно, слушай по порядку. Патрулирую я на «ишачке», вижу одиночный Ю-88. Вспомнил совет одного капитана из оперативного отдела: «Бей по наиболее уязвимым местам!» Атакую и прицеливаюсь по бензобаку. Но не стреляют мои пулеметы. И вдруг — что за черт! — противник, дымя, идет на снижение. Перезаряжаю пулеметы и снова атакую. Опять пулеметы молчат, а фашист все снижается, оставляя за хвостом полосу дыма. Догадался я, что включили они форсаж моторов, хотят обмануть меня, имитируют, будто подбит самолет и вот-вот рухнет. Ну, думаю, не на такого напали. Иду еще раз в атаку и вижу, что метрах в пятидесяти — семидесяти от меня выровнялся бомбардировщик и уходит туда, откуда пришел. Разозлился я страшно и решил таранить… Подобрался к хвосту «юнкерса». Расстояние сокращается с каждой секундой. Сбавил скорость, прикинул, куда ударить получше, и винтом обрубил ему рули глубины. Тут уж бомбардировщик действительно пошел к земле. Трое из экипажа сгорели, четвертый выбросился с парашютом, его в плен взяли. Он-то и показал: экипаж состоял из опытных асов, за бомбардировку городов Англии и Франции все имели Железные кресты. Ну, а я, как говорится, на родную землю без потерь приземлился. Многому меня научил этот бой, и прежде всего тому, чтобы хорошо проверить себя, готов ли ты к встрече с врагом.

— Но почему же тогда, в сорок первом, не рассказывал об этом?

— Знаешь ведь, какие были тогда доводы: «Наше оружие не должно отказывать в бою». Скажи, что пулеметы не стреляли, подорвешь веру в силу нашего оружия. А если разобраться — кто виноват? Виноват был разгильдяй, плохо подготовивший его к бою. Наложить бы взыскание на такого оружейника — другим предупреждение. Да я рассуждал примерно так: не все ли равно, как сбит фашист, важно, что сбит и никогда больше не будет угрожать Ленинграду».

* * *

О таране Степана Здоровцева поведал ленинградский журналист Н. Петров, восстановивший события по рассказам однополчан.

Утром 28 июня на боевое задание вылетало два звена «ястребков» — на юг, для прикрытия железной дороги, по которой двигались эшелоны с нашими войсками. Только скрылись из виду, как завыла сирена: тревога, приказ на вылет.

Набрав высоту, Степан увидел на горизонте три точки — к нашему аэродрому шла тройка «юнкерсов». Заметив «ишачка» Степана, сбросили бомбы, не доходя до летного поля, и легли на обратный курс.

Степан кинулся вдогонку, благо скорость И-16 на высоте в шесть тысяч метров позволяла догнать тяжелые бомбардировщики. Здоровцев занял исходное положение для атаки и дал очередь по уходящему «юнкерсу». Рановато, не достал! Зато «юнкере» стал огрызаться не на шутку. Здоровцев поспешил найти «мертвый конус» позади бомбардировщика, не простреливаемый его пулеметами, и прицельно сразил первого и второго стрелков. А когда навел прицел на кабину летчика — пулеметы замолкли.

— А что оставалось делать? — объяснял он потом в полку. — Не упускать же стервеца, чтоб снова разбойничал! Подвел «ишачка» к хвосту бомбёра, взял ручку управления на себя и секанул, как саблей! Да, видно, очень уж хотел на «ишачке» домой вернуться — не слишком сильно секанул, летит, стервец, покачиваясь. Тогда я уже от души секанул…

Он вел подрагивающего, как конь после скачки, крылатого друга к аэродрому и наблюдал, как спускаются под куполами парашютов летчик и штурман с фашистского бомбовоза. Куда их отнесет ветром? Кажется, к нашим позициям. Так и вышло — вечером пришло сообщение, что фашистские пилоты пойманы, оба с Железными крестами на мундирах за бомбежки Лондона. Ну, теперь отбомбились навсегда.

Через несколько дней пришло письмо от жены, передавшей просьбу местных газетчиков к Степану рассказать свою фронтовую биографию.

Степан улегся под крылом «ишачка» и, пока мотористы опробовали двигатель, начеркал несколько строк:

«…История моей фронтовой биографии — несколько коротких дней войны — уже довольно велика, но писать обо всем, что произошло, не имею ни одной свободной минуты. Даже сплю на ходу, и то максимум один час в сутки.

Идут ожесточенные бои, в которых мы, авиаторы, играем большую роль. Мне довелось отправить на тот свет три вражеских самолета. Вот и все. Сам жив и здоров. Пока невредим. Остальное сама скоро узнаешь. Живи спокойно, моя родная.

Твой Степан».

На другой день после победных таранов Здоровцева и Харитонова полк сражался с особым душевным подъемом. Двенадцать раз налеты фашистских бомбовозов заставляли подниматься в воздух воздушных защитников Ленинграда. Тринадцать самолетов со свастикой рухнули на землю. Одного из тринадцати скинул с неба тараном Михаил Жуков.

* * *

По публикациям во фронтовой печати можно так представить картину того действительно рыцарского поединка его «ишачка» с «юнкерсом», который, к сожалению, не наблюдал обвинявший русских пилотов «в стадности» и нежелании вести турниры майор Мейер.

29 июля младший лейтенант Жуков поднялся по сигналу боевой тревоги в числе восьмерки И-16 на перехват идущих к аэродрому двенадцати «юнкерсов». Но те, заметив наших, исчезли в облаках.

Восьмерка, в соответствии с заданием, барражировала над Псковом, над которым проходили в те дни маршруты фашистских бомбардировщиков к Ленинграду.

Наших самолетов не хватает для полного перекрытия воздушных путей, они рассредоточиваются по большому пространству не тройками, как тогда было принято, а по одному.

Михаил держит курс на Чудско-Псковское озеро, что стало могилой панцирной конницы псов-рыцарей семь веков назад, но, видно, за давностью лет забыт их потомками тот грозный урок.

Оглядывает горизонт летчик и замечает, как выходит из облаков прямо позади него тяжелый «юнкере» с грузом бомб.

Разворот к Чудскому озеру, атака, огонь по стрелку в хвосте «юнкерса», и, сблизившись метров на пятьдесят, Михаил ловит на миг краем глаза уткнувшееся в прицел мертвенно-бледное лицо стрелка.

Теперь свалить разоруженный «юнкере» — секундное дело, но… сколько ни жмет на гашетки пулеметов Михаил, огненных трасс от его «шкасов» не видно…

— Нерасчетливо тратил боезапас, — ругнет он себя на летном разборе.

Но хвост «юнкерса» с ненавистной свастикой в нескольких метрах от него, под яростно вращающимся винтом. Решение созревает мгновенно — рубануть винтом, как вчера Харитонов и Здоровцев! Только, чтобы не задели обломки врага его «ишачок», надо подняться чуть повыше и — справа… Пошел! Скрежет, встряска и — снова ровный гул мотора, уверенно держащего истребитель в полете до самого дома. А «юнкере» кувыркается по спирали вниз и врезается в волны Чудского озера, к истлевшим небось за семь веков костям пращуров в бронированных латах. «Кто с мечом к нам придет…»

Хотя погнутый винт приземлившегося «ишачка» подтверждал доклад летчика о таранном ударе, победа засчитывалась лишь в случае подтверждения факта — наличии останков сбитого самолета. Михаил был готов молиться, чтобы илистое дно озера не затянуло тяжеловесный бомбёр под воду бесследно. Но, к счастью, вылетевшая на место комиссия с удовлетворением зафиксировала торчащий из прибрежного мелководья хвост со свастикой.


Через несколько дней, со взятием врагом Даугавпилса, полк вынужден был перебазироваться ближе к Ленинграду.

А на десятый день после трех победных таранов, 8 июля, когда и самим героям за бессонными днями-ночами и беспрерывными вылетами те дни казались далекими, будто года прошли, прозвучал по радио указ о награждении трех однополчан Золотыми Звездами Героев.

На следующий день на аэродром нагрянули журналисты. Ждали возвращения героев с боевых заданий. Дождались Харитонова и Жукова.

Здоровцев с задания не вернулся…

В тот последний для него день на земле, наверное, он мог бы остаться целым и невредимым, если бы не его казачья горячность.

Он выполнял разведывательный полет в район бывшего своего аэродрома и должен был всего лишь пересчитать находящиеся там фашистские самолеты, а также нанести на карту линию соприкосновения наших войск с вражескими. При этом, по железному правилу разведки, — не вступать в бой с противником.

Линию соприкосновения он нанес, но, оказавшись над еще недавно своим летным полем, где поздравляли его друзья с победной таранной атакой, не стерпел, сердце, видно, загорелось мщением. Сделал боевой разворот, снизился и всю мощь огня своих скорострельных «шкасов» обрушил на ряды машин со свастикой. Убедившись, что полыхает «добре», повернул к своему аэродрому.

Но за ним погнались несколько уцелевших самолетов, а что стоит при их скоростях догнать тихоходный «ишачок»…

Вылетевшие на розыски Здоровцева товарищи заметили дым пожара на недавно родном аэродроме… «Пропал без вести» — такими скорбными словами закончилась фронтовая биография донского казака.


Михаила Жукова, вернувшегося с очередного боевого задания, поджидал ленинградский журналист Александр Буров. Описал героя так: широкоплечий, статный, карие глаза, черные волосы, загорелое мужественное лицо.

Не заметил только того, о чем вспоминали однополчане, — Михаил очень любил смеяться, громко, заразительно, не хочешь — а засмеешься в ответ. Не заметил потому, что омрачило жизнь полка гнетущее известие о Степане Здоровцеве.

Да и интервью посуровевший Михаил давал с трудом. Разговорился лишь, когда журналист спросил о семье.

— Отца рано потерял. Мать вырастила нас одна. Старшие мои братья Александр, Павел, Афанасий и Иван тоже бьются с врагом. Сестра Евдокия работает медсестрой. Младшие Семен и Тимофей — при матери, допризывники…

Журналист понял, почему волнуется за мать с братишками Михаил — фронт стремительно приближается к Ленинграду. Немцы уже бомбят Бологое и Череповец.

К Анне Матвеевне в Ружбово съездил корреспондент «Красной звезды», попросил написать письмо сыну-герою через газету. Мать написала: «Дорогой и любимый Миша! Даю тебе наказ: продолжай так же бесстрашно и мужественно громить фашистских псов. — Потом задумалась и приписала, уже обращаясь не только к Михаилу, но и к остальным четверым своим сыновьям-фронтовикам: — И другим сыновьям говорю: мои дорогие, любимые, отстаивайте каждую пядь советской земли, деритесь с проклятым врагом до последней капли крови!» Михаил дрался в ленинградском небе.

— Вы, случайно, не родня Георгию Константиновичу? — спрашивали гости ленинградских делегаций.

— Мы все ему родня — и Жуковы, и Харитоновы, и Здоровцевы, и Ивановы, Петровы, и вы тоже. Все вместе за одну победу бьемся! — уверенно отвечал Михаил, и гость соглашался: пожалуй, что мы и вправду все сегодня — родня.

Фронтовые газеты сберегли описание двух воздушных боев, в которых участвовал в 1942 и 1943 годах Михаил Петрович Жуков.

«Утром 26 июня 1942 года 56 «Юнкерсов-88», 9 «Мес-сершмиттов-109» и 3 «Мессершмитта-110» предприняли массированный налет на Волховстрой, пытаясь разрушить главную энергетическую базу Ленинграда. Десять воздушных богатырей противостояли этой армаде! Сбили 13 фашистских стервятников, не потеряв ни одного своего самолета! Бой продолжался один час десять минут».

Богатыри, иначе не скажешь, уже шли на посадку, когда получили новый приказ командира авиадивизии генерала Жданова: «К Волховстрою идут 18 «Юнкерсов-88». Атакуйте!»

Горючее на исходе, боеприпасы — тоже, но летчики искусно имитировали атаки, пугая фашистов угрозой тарана, в чем особенно отличился опытный таранный боец Михаил Жуков. И фашисты повернули вспять, а наши герои садились на последних каплях горючего.

В конце 1942 года на смену обстрелянным, но тихоходным «ишачкам» в полк пришли американские «китти-хауки», очень не полюбившиеся нашим пилотам — скорость хоть и за 500 километров в час, а потолок за 8000 метров, но по маневренности заокеанский «подарок» явно уступал привычному «ишачку».

Потери, по анализу генерала Швабедиссена архивных отчетов летчиков люфтваффе, наши пилоты на них несли немалые.

Утром 12 января 1943 года старший лейтенант Жуков в составе четверки истребителей в районе Мга — Верхняя Дубровка прикрывал наступавшие войска. Нашу четверку «киттихауков» атаковали девять фашистских истребителей.

Михаил Петрович ввязался в бой с одним из них. Другой, подошедший незаметно со стороны солнца, подбил «киттихаук»…

Это был 263 боевой вылет Героя.

* * *

Из славной троицы Героев только один Петр Тимофеевич Харитонов долетел до Победы.

Он испытал судьбу еще раз: вторично пошел на таран.

Рассказывал:

«В тот день, 25 августа 1941-го, помню, шел дождь. Я и лейтенант Иозица — странная фамилия у него была, чешская, кажется, — сидели на поле в готовности номер один. К самолетам привезли обед. Но поесть нам так и не удалось: было приказано срочно вылететь на перехват фашистских бомбардировщиков, направляющихся к Ленинграду.

Поднявшись в воздух, мы сразу же обнаружили самолеты противника и, подойдя к ним поближе, завязали бой. Фашисты не ожидали столь стремительного нападения и на какое-то мгновение замешкались. Это решило исход боя. Через несколько минут два бомбардировщика были сбиты, а третий, тоже изрядно изрешеченный, лег на обратный курс. Я лечу над ним и веду огонь с возможно более близкой дистанции. Противник, естественно, огрызается, и мне приходится постоянно маневрировать. Но вот боезапас израсходован. Что делать? Кружусь над этим проклятым «Хейнкелем-111», размышлять особенно некогда, чувствую, — еще немного и уйдет. Принимаю решение — таранить. Падаю вниз, выжимая из «ишачка» всю возможную скорость, рублю плоскостью по хвостовому оперению бомбардировщика. Конечно, обе машины потеряли управление… Еле выбрался из кабины.

Плыву под куполом парашюта, слышу, пули свистят. Поднял голову: весь экипаж «хейнкеля» надо мной, четверо их, гадов. Подтянул стропы, чтобы ускорить падение, и так ударился ногами о твердый грунт, что голенища сапог лопнули!

Сгоряча и боли не почувствовал. Постепенно освободился от парашюта, перезарядил пистолет и стал наблюдать, маскируясь в кустах. Господи! Неужели я, летчик, на земле погибну! И вдруг — тра-та-та-та! Это Иозица меня сверху прикрывает. Ну, думаю, вдвоем-то мы еще повоюем. Летает мой лейтенант и поливает их свинцом на бреющем, чуть ли не к самой земле прижимается. Одного, самого прыткого фашиста он уложил, остальных взяли в плен наши солдаты, прибежавшие на выстрелы. Только после этого осмотрел я себя, ощупал. Гляжу, пробит пулей левый рукав и левый карман гимнастерки. Обрадовался: рядом была смертяшка и пролетела — значит, счастливчик я. А посмотрел на ноги — ахнул. Распухли, как колоды, не слушаются, не идут…»

Уже после второго тарана, за который был награжден орденом Ленина, Харитонов был переведен в 964-й истребительный авиаполк командиром эскадрильи.

К концу войны на его личном счету было 14 только подтвержденных личных побед, десятки — в группе, сотни штурмовок наземных войск противника.

После Победы из армии не ушел. В 1953 году закончил Военно-воздушную академию. После нее обычно прямая дорога в генералы. Но Петр Тимофеевич, то ли в силу своей прямой натуры, то ли по причине больных ног — следствию второго тарана, через два года ушел в отставку молодым, в 49 лет, в чине полковника. Поселился в Донецке.

Часто бывал в местах боев — званым и всегда желанным гостем части, где совершил с боевыми друзьями три тарана через неделю после вторжения врага. Рассказывал молодым «летунам», как он называл и себя шутливо, как оно было им там, на войне.

— Сейчас немало памятников воздвигается по стране героям Великой Отечественной. Каким бы вы хотели видеть памятник себе или другим героям воздушного тарана? — спросил его как-то молодой политработник.

Петр Тимофеевич только на миг задумался и ответил:

— Торчащий из воды Чудского озера хвост «юнкерса» со свастикой, а над ним — взмывающий в небо «ишачок» Миши Жукова. Пусть враги помнят…


ВО МГЛЕ НОЧИ

Предыстория подвига

Слава часто выбирает среди многих героев, равных по подвигу, кого-то одного. Так, среди более 170 самоотверженных героев, закрывших своим телом амбразуру вражеского дота, широко известен лишь Александр Матросов; среди более 500 экипажей, бросивших свой горящий самолет на вражеские позиции, — Николай Гастелло; среди более 600 летчиков, уничтоживших вражеский самолет таранным ударом, — Петр Нестеров (1914) и Виктор Талалихин (1941).

После победы в Великой Отечественной начали открываться новые имена воздушных таранщиков первых дней войны, и таран Талалихина стали называть первым ночным.

Но кропотливая работа исследователей и свидетельства ветеранов выявили, что первым в мире совершил ночной таран в октябре 1937 года в далекой Испании, раздираемой гражданской войной, летчик-доброволец Евгений Степанов. Приземлился на самолете.

Первым в годы Великой Отечественной войны, на третьи сутки вторжения, в ночь на 25 июня остановил полет фашистского бомбардировщика в районе Одесса-Кишинев Константин Оборин. Приземлился на самолете.

Вторым, в ночь на 29 июля, не подпустил к Москве «юнкере» Петр Еремеев. Приземлился на парашюте.

Третьим, в ночь на 7 августа, преградил своим истребителем дорогу на Москву воздушному убийце легендарный Виктор Талалихин.

Четвертым, в ночь с 9 на 10 августа, тараном «сбросил» с неба бомбардировщик на подступах к Москве Виктор Киселев. Приземлился на парашюте.

Пятым, в ночь на 5 ноября 1941 года, сокрушительным ударом своего истребителя свалил начиненный бомбами «Хейнкель-111» над Ленинградом (немецкий самолет упал в Таврический сад) Алексей Севастьянов. Всего ночных таранов за войну — более десяти.

Были попытки объяснить ночные тараны случайным столкновением: пилот не в силах точно определить расстояние на больших скоростях и в полной темноте.

Тьма действительно скрадывает расстояние, искажает очертания, и глаз пилота не сразу адаптируется к ориентировке в темноте. Но пилотов еще в летных школах обучают слепым и ночным полетам: курсант, сидя под зашторенным колпаком, учится пилотированию по приборам, затем совершает учебные полеты в ночном небе и условиях плохой видимости.

Настольной книгой, по признанию многих асов, в предвоенное время была работа американского летчика Ассена Джорданова «Полеты в облаках». В летной среде стали крылатыми его слова: «Летное искусство испытывается не в ясную, а в туманную погоду…»

Но о полетах в кромешной мгле А. Джорданов ничего не писал — в мировой авиации, тогда не имевшей радиосвязи и не управляемой с земли, ночные полеты считались смерти подобными. Но только не в России, накопившей богатый опыт «смерти подобных» полетов при освоении Арктики и Северного морского пути, спасении затертых во льдах судов и просто на обычных маршрутах в районах Крайнего Севера. Многие наши летчики носили звание «мастер слепых и ночных полетов».

И когда фашистская авиация, напрактиковавшаяся в ночных бомбежках сначала городов Испании, а затем Лондона, Парижа и других, попыталась нанести столь же сокрушительные ночные удары по Москве и Ленинграду, то потери неожиданно понесла столь великие, а результаты налетов были столь малоэффективны, что к весне 1942 года массированные налеты были прекращены. Почему?

Потому, видно, что из 10 тысяч самолетов люфтваффе, направленных к Москве, через зенитный заслон и контратаки истребителей ПВО смогли прорваться всего три процента бомбардировщиков, около 20 процентов их не вернулись на базы. А защищали небо столицы поначалу всего 1500 истребителей ПВО, из которых 65 процентов составляли поликарповские И-16, отстававшие в скорости от «мессеров», вспомним, почти на 100 километров в час, что, казалось, не давало им и надежд на победу, 25 процентов — еще более несовершенные И-153 («чайки») и лишь 10 процентов было высотных «мигов», теряющих при снижении в скорости, мощности мотора и соответственно в маневренности и снятых с производства в конце 1942 года. И совсем немного было Як-1, единственно сопоставимых по летно-техническим характеристикам с «мессерами».

Так какими же храбрецами и мастерами ночного воздушного боя были наши летчики, если даже английский историк авиации Р. Джексон, проанализировав ход битвы за Москву, констатирует: «Хотя у русских не хватало ночных истребителей, они ни разу не утратили господства в воздухе над столицей… Советские летчики компенсировали недостатки техники личной отвагой и высоким летным мастерством. Имелось немало случаев намеренных таранов… Одним из пионеров использования приема был младший лейтенант В. Талалихин, таранивший Ю-88 во время ночного налета немцев на Москву».

В книге-энциклопедии английских историков Т. По-лака и К. Шоурза «Асы Сталина» читаем о Талалихине: «Это был не первый таран войны, но первый в ночное время (об Оборине и Еремееве на Западе так и неизвестно. — Л. Ж.). Подвиг Талалихина широко известен, а сам он был воспринят советским народом как первый летчик-герой. Через два дня награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза и орденом Ленина. После этого сбил еще четыре самолета… в общей сложности 8 самолетов, а за обе войны (финскую и Великую Отечественную. — Л. Ж.) — 11».

Вот такая мировая слава у Виктора Талалихина!

Но на скрижалях истории должны быть начертаны и одиннадцать имен его собратьев по ночному тарану.


Над ночной Барселоной

СТЕПАНОВ ЕВГЕНИЙ НИКОЛАЕВИЧ (1911–1996)

Лейтенант, летчик-доброволец эскадрильи Анатолия Серова, воевавшей в составе ВВС Испанской республики.

В ночь на 25 октября 1937 года, отражая на своем И-15 налет немецко-итальянских бомбардировщиков на Барселону, поджег крыло «Савойи-Мар-кетти-81», но вражеский самолет продолжал полет, пытаясь сбить пламя, и Степанов, оказавшись в безопасном «мертвом» пространстве почти вплотную к нему, применил нестеровский таран чирканьем колесами. Приземлился на самолете.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, два ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени, два ордена Красной Звезды, орден Красного Знамени I степени Монгольской Народной Республики, медали.

В начале 1980-х годов, работая над первой своей книгой, я часто бывала в библиотеке Центрального дома авиации и космонавтики в Москве и неоднократно обращалась за консультацией к научному сотруднику Евгению Николаевичу Степанову, моложавому, с быстрыми движениями и веселым прищуром светлых глаз, в ладно сидящем сером костюме с Золотой Звездой на груди.

Справочный материал о героях тарана он охотно помогал найти, давал номера и адреса многих тогда еще здравствующих таранщиков, а вот о своем участии в гражданской войне в Испании рассказывал скупо, объясняя: «Все, что можно рассказать о тех давних, абсолютно засекреченных тогда событиях, неплохо изложено в книге Сергея Шингарева «Чатос идут в атаку» («чато» — курносый, так называли испанцы наш И-15, во множественном числе — «чатос»). Нового-то я ничего не смогу добавить!»

Действительно, когда в 1936 году в Испании вспыхнул мятеж против республики, поддержанный фашистскими режимами Гитлера и Муссолини, а страны Запада и США провозгласили «политику невмешательства», нелегальными путями стали прибывать на помощь законной республиканской власти в Испании добровольцы более чем из пятидесяти стран мира, в том числе и из СССР. Но сражались они под испанскими именами. Степанова испанцы называли «камарада Эухенио».

Какими показались советские летчики и их самолеты фашистским асам при первых встречах в Испании, свидетельствует немецкий генерал В. Швабедиссен в книге «Сталинские соколы…»: «Будучи неплохими бойцами, русские пилоты проигрывали немецким оппонентам из-за неправильной тактики группового боя и недостатков своего командования. Это положение не изменилось даже после появления прекрасного по тем временам истребителя И-16». И еще одна характеристика русских пилотов из той же книги: «Жесткие и уверенные в себе по природе, они справлялись со многими трудностями».

Последуем совету Е. Н. Степанова и обратимся к описанию первого в мире ночного тарана в книге С. Шингарева.

Ночь выдалась ветреная. Подсвеченные лунным сиянием, по небу бежали рваные облака.

Боевое дежурство на Сабаделе с двух часов несли Евгений Степанов и Илья Финн.

…«Чатос» набирали высоту. Внизу, в стороне от курса полета, угадывалось размытое светом луны сероватое пятно моря. Южнее лежала невидимая с воздуха Барселона. Евгений внимательно осматривал воздушное пространство. Чтобы не потерять и доли секунды перед атакой, он заранее откинул предохранитель пулеметов.

Облако, закрывшее луну, сползло к морю. Взглянув вверх, Евгений встрепенулся. Над ним, тем же курсом, что и его истребитель, летело звено бомбардировщиков.

…Евгений отчетливо видел ярко освещенный луной бомбардировщик, летевший к Барселоне. «Да ведь это «Савойя-Маркетти-81»! В этот момент из-под фюзеляжа «савойи» ударил пулеметной очередью нижний стрелок. Заметили! В нескольких метрах выше И-15 друг за другом мелькнули короткие красно-зеленые строчки. «И верхний стрелок лупит! Не видит, а все равно стреляет наугад. Пора и мне!»

Степанов утопил сразу все гашетки. Его пулеметы кинжальным огнем резанули бомбардировщик. Истребитель находился так близко от фашистской машины, что, когда вспыхнуло ее левое крыло, Степанова на миг ослепило. Ничего не видя, он вывел истребитель из атаки. Боевой разворот. «Чато» быстро поглощал расстояние, отделявшее его от подбитой машины.

Роняя в темноту хлопья горящего бензина, бомбовоз шел прежним курсом. «Если я его сейчас не свалю, будет поздно, бомбы упадут на город»…

Он знал, что происходит там, внизу. Надрывно ревут в порту гудки пароходов. На улицах стоит пронзительный вой сирен. Переполнены женщинами, детьми, стариками подвалы домов и небольшие станции метро…

Евгений подвел истребитель к хвостовому оперению «савойи». От всех его четырех пулеметов вспыхнуло и правое крыло бомбардировщика, но от курса фашист не уклонился!

«Чато» находился теперь в так называемом «мертвом конусе», и стрелки бомбовоза не могли поразить его. «Живуч, проклятый! Все равно не уйдешь! Буду бить колесами по хвосту».

Степанов резко развернул истребитель. Удар! Летчика бросило вперед, и он едва не разбил лицо о приборную доску…

Сильно затрясло мотор. Описывая крутую дугу, истребитель несся к земле. Евгений уменьшил обороты двигателя и вывел машину в горизонтальный полет. Огненная вспышка выхватила из темноты громады гор и окраины Барселоны. Это взорвался внизу фашистский бомбардировщик.

…Через какие-то минуты Степанов заметил еще одну «савойю», уходящую к морю. В азарте недавней победы понесся за ней, догнал уже над морем и впорол заряд зажигательных пуль в крылья и фюзеляж бомбовоза.

Когда наконец Евгений сел на аэродроме в Сабаделе, вышел из машины и, прижавшись спиной к фюзеляжу, долго стоял неподвижно, не в силах пошевельнуться…

На другое утро Серов пригласил героя осмотреть машину. Фюзеляж и крылья во многих местах были пробиты пулями, у воздушного винта погнуты концы лопастей. Изуродованное левое колесо было уже снято с оси и лежало рядом на траве.

— Я его, Толя, хотел колесами по рулю поворота ударить, но в темноте и от волнения немного не рассчитал, — извиняющимся тоном объяснял Степанов.

Тут же решено было осмотреть место падения сбитой тараном «савойи» — в нашей авиации засчитывались только подтвержденные победы.

Не доезжая Барселоны, лимузин свернул с широкого шоссе. По горной дороге, несмотря на ранний час, двигались большие группы людей. Много их было и на месте взрыва «савойи», которая, падая, вырубила широкую просеку в апельсиновой роще. Кругом валялись разметанные взрывом куски металла — все, что осталось от итальянского бомбовоза.

К Степанову подошла женщина и протянула ему маленькую девочку в голубом платьице.

— Она просит подержать девочку на руках, — объяснила переводчица. — У испанцев есть поверье: если победитель подержит ребенка на руках, это принесет счастье.

Испанки одна за другой подводили к Степанову своих детей. Переводчица еле успевала переводить восторженные слова благодарности.

— Я не заслужил такого внимания, — объяснял Степанов подъехавшему командующему Испанской республиканской армии.

Запомните, Эухенио, — ответил тот. — Испанские женщины доверяют своих детей только тому, в кого безраздельно верят. Это высшая честь для мужчины в Испании».

…Рассказывать о таранном бое, как и вообще об участии в той гражданской войне в Испании, было еще долго нельзя. И о первом ночном таране, и о первых дневных в Испании было известно лишь малому кругу летчиков-«испанцев», вскоре попавших в жаркие схватки с японцами, пересекшими государственную границу Монголии.

Здесь из первых уст узнавали о технике рискованного приема молодые пилоты Витт Скобарихин, Александр Мошин, Виктор Кустов, вскоре уничтожившие самолеты врага этим смертоносным ударом.


«В лунном сиянье…»

ОБОРИН КОНСТАНТИН ПЕТРОВИЧ (1911–1941)

Старший лейтенант, заместитель командира эскадрильи 146-го истребительного авиаполка.

В ночь на 25 июня в районе Одесса — Кишинев, когда отказало бортовое оружие, винтом своего МиГ-3 срезал крыло фашистского бомбардировщика. Свой поврежденный самолет привел на аэродром.

Умер от ран 18 августа 1941 года.

Награды: орден Ленина.

Военных публикаций о герое первого в Великой Отечественной ночного тарана было очень немного, а послевоенные основывались на личном деле старшего лейтенанта Оборина и воспоминаниях сослуживцев.

Родился и вырос в Перми, откуда, кстати, родом и Валентин Куляпин, завершивший список советских таранщиков: в 1981 году остановил беспощадным ударом своей реактивной машины полет нарушителя государственной границы СССР. О подвиге земляка К. П. Оборина Валентин знал со школьных лет из экспозиции Пермского музея. Но если Валентин сразу после школы поступил в летное военное училище, то у Константина Оборина путь в небо был долгим, а выбор кажется на первый взгляд случайным.

Окончил 6 классов, в 14 лет поступил учеником в цех холодной обработки металла и семь лет простоял за металлорежущим станком.

По характеру «мягкий, отзывчивый, но настойчивый в достижении цели» — это из характеристики на курсанта Оренбургской школы военных летчиков и летчиков-наблюдателей, куда Константин устремился без долгих раздумий, когда страну облетел первый клич: «Комсомолец! На самолет! Стране нужны летчики!»

Вероятно, как раз за отмеченные командованием «мягкость и отзывчивость», но «настойчивость в достижении цели» пермяк Оборин не раз избирался товарищами секретарем комсомольской организации, многие курсанты были в числе его близких друзей.

Но не нравилась Константину в профессии летчика-наблюдателя некая созерцательность, он жаждал действия! И потому поступил в Борисоглебскую 2-ю военную школу летчиков-истребителей. Что требуется от истребителя? Мгновенная оценка обстановки, мгновенное принятие решения и стремительное его выполнение с уверенностью в непременной победе.

Но начальство заметило в нем «мягкость и отзывчивость» — редкие качества в молодых людях, и назначило летчика-истребителя Оборина начальником парашютно-десантной службы, а по существу — наставником и воспитателем молодых сорвиголов, идущих по зову сердца в новый род войск. Попав, наконец, в авиаполк, был назначен адъютантом эскадрильи — к нему обращались летчики по самым разным поводам.

Но когда с той стороны западной границы стал доноситься лязг гусениц танков и все чаще «случайно» начали залетать на нашу территорию самолеты со свастикой, старший лейтенант Оборин настойчиво попросил перевода на летную должность. И вскоре был назначен командиром звена, затем — заместителем командира эскадрильи. Его 146-й истребительный авиаполк стоял на аэродроме в Тарутине, близ Кишинева. Граница с Румынией, союзницей фашистской Германии, — рядом.

* * *

В ночь на 22 июня, когда под бомбами тысяч крестатых машин гибли на своих аэродромах, не успев подняться в воздух, сотни наших самолетов, 146-й полк был начеку, успел поднять свои «миги» в воздух и преградить путь незваным гостям.

Два следующих после вторжения дня летчики 146-го иап забыли, что такое сон, — наземные части просили то прикрыть от бомбардировщиков и штурмовиков, то провести разведку вражеских позиций.

Вздремнуть часок-другой под крылом бело-голубых «мигов» считалось счастьем, после которого — снова ввысь, в тревожное небо.

В ночь на 25 июня кто-то уже вернулся с задания и шел на доклад к начальству, кто-то готовился к вылету, оружейники проверяли работу пулеметов.

Оборин, недавно приземлившись, успел на скорую руку поужинать и собрал эскадрилью.

3.20 ночи. Луна сияет. И вспоминается часто исполняемый по радио романс «В лунном сиянье море блистает…» А море в самом деле с высоты полета все серебрится под луной. Но не до романсов и не до красот природы летчикам, несущим боевое дежурство в кабинах самолетов. У великана Оборина от тесноты кабины затекают ноги. Но терпеть пришлось недолго.

«В лунном сиянье» вырисовывается силуэт самолета. Летит с запада.

По сигналу ракеты зенитчики, несущие охрану аэродрома, начинают палить по врагу, а Оборин устремляет свой «миг» в небо сквозь их огненные трассы — свои ж все-таки, не собьют!

В лунном сиянии уже четко различим знакомый силуэт — похоже, Хе-111. А это — три пулемета крупного калибра 7,92 миллиметра, скорость до 400 километров в час, экипаж — четыре человека. И до ста килограммов бомб, несущих гибель сотням людей. А что у «мига» для противоборства? Два пулемета помельче калибром — 7,62 миллиметра, но один мощный — 12,7. На него и ставка. Скорость на больших высотах, а бой пойдет на 5000 метрах, — все 640 километров в час. Экипаж — он один, и летчик, и стрелок. Правда, бортовое оружие нередко выходит из строя, оружейники объясняют эту беду заводскими недоделками, и потому, чтобы проверить работу огневых точек, Оборин посылает в сторону «хейнкеля» короткие очереди. Фашисты, попав под огонь сначала зениток, а потом «ястребка», сбрасывают бомбы куда придется. Пришлись — на холм за аэродромом, из которого взметнулись останки древнего славянского захоронения. Утром увидели там летчики череп коня, человеческие кости и чаши для пиршества. Потревожил вечный сон славянского воина фашистский стервятник.

Отогнать бомбёра от аэродрома и сорвать бомбежку — уже хорошо, но «настойчивость в достижении цели» гонит Оборина вслед за убегающим врагом: заберет новый груз бомб — и снова вернется! Оборин увеличивает обороты двигателя, догоняет беглеца, но пулеметы молчат… Заело, как потом выяснилось на земле. Не назад же поворачивать и дать уйти стервецу! А он — почти рядом. Поворот налево — рубящий удар винтом по хвосту! «В лунном сиянье!»

Потом на земле рассказывал товарищам: «Все тело так тряхнуло, что лбом о прицел стукнулся. Знаю теперь, что значит — «искры из глаз посыпались»! Но тряхнул головой — пришел в себя. Выровнял машину. Ищу «хейнкель». А он заваливается на крыло, кувыркнулся и камнем вниз. «В лунном сиянье…» Ну а теперь давайте выясним, кто мои пулеметы готовил? Почему — замолкли?» Серые, обычно добрые глаза Оборина смотрят строго и безжалостно.

* * *

Даже в неразберихе тех первых дней войны ночной таран Константина Оборина был замечен командованием Одесского военного округа.

Летчик-герой Константин Оборин был награжден за ночной таран высшим орденом страны — орденом Ленина. И в том, что после отпора первых дней нашествия румынские и немецкие летчики уже не рисковали ходить на бомбежку в одиночку, следствие и того таранного удара.

К 18 августа 1941 года на счету старшего лейтенанта Оборина два лично сбитых самолета, 30 боевых вылетов на разведку и срыв бомбардировок врага, 11 воздушных боев в группе, которая, ведомая им, возвращалась в целости. А вот себя командир не уберег…

«18 августа 1941 года старший лейтенант Оборин скончался от ран…» — скупо сообщается в донесении полка.

Ничего не известно о семье тридцатилетнего героя. Жаль…

А 146-й истребительный авиаполк помнил о нем, равнялся на него. Получил почетное звание гвардейского в сентябре 1943 года, храбро воевал на Брянском фронте, потом на 1-м Украинском. 1 мая победного 1945 года участвовал в массированном налете на Берлин. Прославился своими бесстрашными асами, вернувшимися с войны Героями Советского Союза: В. Н. Буяновым — 14 личных побед, А. Ф. Коссом — 12, Г. М. Лобовым — 27, К. В. Новоселовым — 24, П. И. Песковым — 26, А. В. Ворожейкиным — 65 побед и другими.

Но с войны не всем суждено возвращаться…


В послевоенных очерках об известном германском летчике-бомбардировщике бароне фон Бесте, командире эскадры «хейнкелей», летавшей на бомбежку южных рубежей нашей Родины с 22 июня 1941 года, рассказывалось о товарищеской взаимовыручке, царившей в эскадре, и в качестве примера приводится воздушный бой в ночь на 25 июня на подступах к Одессе. Один из «хейнкелей» был сбит таранным ударом советского истребителя МиГ-3, упал на территории советских войск. Но рядом с ним тут же приземлился другой «хейнкель», взял на борт оставшихся в живых членов экипажа и доставил в часть.

Мы знаем, кто остановил немецкий бомбардировщик на подступах к Одессе в ту ночь…


«Не за «звездочки» воюем, братцы!»

ЕРЕМЕЕВ ПЕТР ВАСИЛЬЕВИЧ (1911-1941)

Старший лейтенант, командир эскадрильи 27-го истребительного авиаполка ПВО.

В ночь на 29 июля 1941 года на подступах к Москве, израсходовав боезапас, в лучах прожекторов срезал винтом своего И-16 хвост немецкого бомбардировщика «Юнкерс-87».

Награды: орден Красного Знамени, Золотая Звезда Героя Российской Федерации (1995).

В найденных после Победы архивах люфтваффе сохранилась запись о том, что в ночь на 29 июля 1941 года известный мастер ночных налетов на столицы Европы командир экипажа «Юнкерса-88» А. Церабек был сбит на подступах к Москве таранным ударом.

Наши исследователи встали в тупик: первым героем ночного тарана считался Виктор Талалихин, сразивший яростной сшибкой «Хейнкель-111» на десять дней позже — в ночь на 7 августа.

Пришлось припомнить, что действительно в двадцатых числах июля на Манежной площади Москвы, близ Кремля, демонстрировался хвост фашистского «юнкерса», срезанный, как гласил поясняющий щит, винтом И-16 старшего лейтенанта Петра Еремеева. Но исправлять устоявшуюся версию страниц истории во все времена не любят, и имя Еремеева официальные лица постарались вновь предать забвению.

…В страшную ночь на 22 июля 1941 года около 250 бомбардировщиков врага впервые шли на бомбежку нашей столицы.

По плану фашистского командования этот налет должен был уничтожить центр Москвы. Но зенитчики и летчики-истребители ПВО дали врагу такой неожиданный мощный отпор, что воздушная армада рассеялась уже на подступах к городу, и лишь несколько воздушных убийц, прорвавшись, смогли поджечь здания в разных местах, огонь которых бросились тушить пожарные и дежурившие на крышах москвичи.

В тот день 30-летний старший лейтенант Еремеев, командир звена 27-го истребительного авиаполка ПВО, открыл свой личный счет — завалил «Юнкерс-87», не дав ему сбросить бомбы на столицу. Но фашист успел огрызнуться, и его пуля просекла щеку Петра. Сбил бомбёра он на «старичке» И-16. В умелых руках верткий «ишачок» и в боях с «мессерами», превосходящими его в скорости, как мы уже знаем, выходил победителем, а тем более с груженными бомбами «юнкерсами» с их скоростью 300–310 километров в час.

Через два дня после боевого крещения Петру Еремееву, еще с повязкой через все лицо, перед строем товарищей торжественно вручили орден Красного Знамени, о чем тут же сообщила газета «Красная звезда», и вскоре пошли ему письма от родных и знакомых — из Башкирии, Челябинской области, Златоуста — отовсюду, где жил, учился, работал, от однокашников по 3-й военной школе летчиков и летнабов имени Ворошилова, воюющих на разных участках фронта, растянувшегося от Баренцева моря до Черного.

Через неделю врачи допустили Петра к полетам, и получил он новенький, бело-голубой, под цвет неба, МиГ-3. Скорость его даже для «мессеров» недостягаема — 640! Правда, она такова на больших высотах, а с потерей высоты падает. Но немцы, опасаясь зениток, сами предпочитают высокий потолок. Вооружен «миг» тремя пулеметами.

По поводу отметины на лице друзья шутили: «Мужчину шрамы украшают! Обрати внимание, как на тебя девушки заглядываются!» Но Петр был женат и, как писали тогда в характеристиках, «морально устойчив».

«А вот пошутить, посмеяться он был большой любитель, — вспоминает о нем однополчанин, Герой Советского Союза (за таран в стратосфере) Алексей Николаевич Катрич. — К себе и подчиненным был требователен, строг. Как-то быстро, мигом переходил от веселой шутки к серьезному разговору. Среднего роста, худощавый, очень подвижный — шаг у него был быстрый и легкий, летящий. Бежит к самолету по сигналу тревоги, подпрыгнет — и уже в кабине, будто взлетел!»

…Всего три дня отвел себе требовательный Петр на освоение новой техники и — в небо!

29 июля 1941 года в начале второго ночи его звено на «мигах» вылетело на перехват идущей, как сообщали посты наземного наблюдения, к Москве группе фашистских самолетов (точнее подсчитать число мешала ночная тьма).

Посты прожектористов, недавно рассредоточенные на волоколамском направлении, неустанно обшаривали несколько квадратных километров неба. Вели заботливо от поста к посту, по эстафете, и звено Еремеева. По воспоминаниям однополчан попытаемся восстановить тот боевой вылет Петра.

В районе Истра — Волоколамск в перекрестье световых лучей появляется крестик самолета, идущего встречным курсом на Москву. Судя по силуэту — «Юнкерс-87». Где-то в темноте идут к столице и другие его подельники, но этот бандит — его, Еремеева.

Бомбёр несется чуть ниже «мига», пытаясь выскользнуть из освещенной зоны, поэтому Петр быстро пикирует, но «юнкере», рванув в сторону, успевает раствориться во мгле. Еремеев делает разворот, а молодцы-прожектористы в азарте охоты мечут лучи то вправо, то влево. Петр вертит шеей на все 180 градусов вслед за ними и, наконец, видит в перекрестье света вражеский самолет. Он теперь намного выше «мига» и впереди, кажется, метров на сто с небольшим. Или — больше? Длинные пулеметные очереди летят от «мига» к бомбёру, но тот несется невредимым дальше. Значит, расстояние больше двухсот метров? Форсаж, еще форсаж, и нервная пальба, за которую потом будет ругать себя Еремеев на летном разборе. Но вот темная туша «юнкерса», тоже нервно извергающего огонь, перед ним.

Жмет на гашетки Еремеев, но пулеметы, поперхнувшись, замолкли. То ли, как бывает с «мигом», заклинило бортовое оружие, то ли растрачен боезапас? Но перед глазами — тонкое предхвостье, будто специально созданное для рубящего удара винтом. Доли секунды — на принятие решения, еще доля — на расчет удара. И — скрежет металла под винтом «мига», шум в ушах, короткая потеря сознания. Но за эти мгновения высотный «миг» потерял спасительную высоту, а значит, мощность своего мотора, и теперь никак не удается перевести самолет в горизонтальный полет. Значит, выручай, друг-парашют.

«Когда мне доложили, что Еремеев совершил ночной таран, — вспоминал после войны командир 6-го авиакорпуса Московской зоны ПВО генерал-полковник авиации в отставке Иван Дмитриевич Климов, — я не сразу поверил. Нам ведь не было известно тогда случаев ночного тарана, это же до Талалихина произошло.

29 июля, когда он вернулся в полк, я разговаривал с ним по телефону. Петр Васильевич доложил, как все произошло. Затем комиссия, созданная специально для установления факта ночного тарана, сообщила, что найдены обломки стабилизатора вражеского самолета и концы лопастей от винта истребителя Еремеева. Их перевезли в Москву и выставили на Манежной площади, около Кремля, для обозрения москвичей».

Как мы уже знаем, с крупной надписью на щите: «Хвост фашистского бомбардировщика, сбитого под Москвой ст. лейтенантом Еремеевым».

То-то было радости у измученных недельной бомбежкой жителей осажденной столицы, впервые увидавших обломки ненавистного «юнкерса» распластанными на земле. То-то прибавилось веры в неминуемую победу.

В те дни на устах москвичей было это имя — Петр Еремеев!

Но за этот необычный, описанный газетами подвиг ночного тарана старший лейтенант Еремеев награжден не был… Почему?

— Представление к награждению орденом Ленина Петра Васильевича писали, — вспоминал поверивший наконец в реальность ночного тарана генерал-полковник Климов. — От нас потребовали документы и оружие с протараненного бомбардировщика».

В дни продолжавшихся бомбардировок столицы на поиски места падения «юнкерса» была направлена группа солдат. К счастью, через неделю прожектористы 14-го зенитного артполка, урвав время от сна и отдыха, нашли сбитый «юнкере» без хвоста, сняли с борта документы экипажа и бортовое оружие.

«Но по вине штабистов, — объясняет Климов, — на этот раз документы на представление к награде не были отправлены из полка. А в конце августа Еремеева назначили командиром эскадрильи в другой, 28-й иап, который вышел из состава 6-го корпуса, то есть из моего подчинения…»

Видно по всему, крутые были объяснения у старшего лейтенанта Еремеева со штабистами, коль, переведенный в другой полк, он не стал рассказывать о втором своем сбитом тараном самолете врага, так и не вписанном при его жизни в летную книжку!

Зато по всей стране прогремело имя Виктора Талалихина, в ночь на 7 августа, через восемь дней после Еремеева, сбившего таранным ударом бомбардировщик противника и уже через день удостоенного звания Героя Советского Союза.

Герою-летчику Талалихину повезло больше — информацию о его подвиге прочли в «Красной звезде» Калинин и Сталин и, обойдя бюрократическую волокиту с представлением на награду из полка, издали указ о присвоении высокого звания.

Случайно встретившие Петра Еремеева сослуживцы по 27-му авиаполку посочувствовали:

— Как же так получается! Вите Талалихину — Золотую Звезду, и правильно! Подвиг! А тебе-то, Петя, почему ничего?

— Не за «звездочки» воюем, братцы! — твердо ответил Петр.

Может быть, эти же гордые слова сказал он и штабистам, требующим вещественных доказательств ночного тарана? А такие слова кое-кто из начальства прощать не любит…

Но корреспонденты газеты «Красная звезда» пытались исправить ошибку штабных бюрократов. 16 августа знаменитый писатель Алексей Николаевич Толстой опубликовал в «Красной звезде» очерк «Таран», в котором рассказал о ночных таранных ударах и Еремеева, и Талалихина. На следующий день, 17 августа, газета поместила статью о подвиге Еремеева под названием «На подмосковном аэродроме».

Но все усилия газеты оказались тщетными. Или кроется за этой несправедливостью какая-то неизвестная пока нам тайна?

Никто тогда не знал, что ночной таран Еремеева найдет неоспоримое подтверждение в немецких документах: время таранной атаки на бомбардировщик А. Церабека совпадает до минуты.

Но Еремеев, похоже, обжегшись на обидном недоверии, не пожелал рассказывать в новом полку о своем подвиге. Даже в характеристике на него от 1 октября 1941 года, подписанной командиром 28-го иап Рындиным и военным комиссаром старшим политруком Десятченко, нет упоминаний о сбитом им тараном самолете (будто они не читали «Красную звезду»!):

«Старший лейтенант Еремеев П. В. свою боевую работу начал с охраны города Москвы в системе ПВО с начала Отечественной войны до 26 августа 1941 года. За это время на истребителях И-16 и МиГ-3 имел больше 50 ночных вылетов на фашистских стервятников, совершавших налеты на Москву. В результате этого им был сбит самолет противника. Указом Президиума Верховного Совета СССР тов. Еремеев награжден орденом Красного Знамени.

С 26 августа 1941 года по настоящее время тов. Еремеев продолжает боевую работу на Северо-Западном фронте в составе 4-й сад (смешанной авиадивизии. — Л. Ж.) в должности командира эскадрильи».

А на следующий день, 2 октября, Петр Еремеев погиб в неравном бою с превосходящими силами противника. Как это случилось, можно восстановить по скупому донесению из полка.

2 октября над деревней Красуха Калининской (ныне Тверской) области две пары «мигов» под командованием Еремеева вступили в бой с шестеркой «мессеров». Немецкие асы, уже зная уязвимость «мигов» при снижении, круто ушли в пике. Наши истребители последовали за ними, продолжая бой на навязанных им высотах. Видя опасность для ведомых им молодых пилотов, Еремеев повел свой «миг» наперерез палящим «мессерам», приняв огонь на себя…

* * *

Что знаем мы о довоенной биографии героя? Родился в деревне Бердино Уфимского района Башкирии. Русский. После сельской семилетки переехал с родителями в город Ашу Челябинской области. Работал клепальщиком-молотобойцем, мечтал стать металлургом и поступил в Златоустовский металлургический техникум. В 1933 году был призван в армию. Военком, завидев коренастого паренька со смелым взглядом больших серых глаз, сказал вдруг: «На кого-то ты похож… На Чкалова! Небось в летчики хочешь?»

Петр вмиг принял решение: «В летчики!» Он закончил 3-ю военную школу летчиков имени Ворошилова в Оренбурге и с июня 1938 года служил младшим летчиком в отдельной истребительной эскадрилье особого назначения в Московском военном округе, затем — командиром звена, начальником связи и штурманом эскадрильи, заместителем командира эскадрильи 27-го истребительного авиаполка.

Заметим, что после перевода Еремеева в 27-й истребительный авиаполк в нем прославился вторым необычным тараном — в стратосфере, на высоте более 8000 метров, — Алексей Катрич, удостоенный звания Героя Советского Союза.

* * *

…Писатель Алексей Толстой как никто другой понимал, что значит в первые тяжкие месяцы войны для воинов, для всего народа примеры высокого подвига. Процитировав в своей статье «Таран» хвастливые слова Гитлера: «Славяне никогда ничего не поймут в воздушной войне — это оружие могущественных людей, германская форма боя», Толстой напоминает о первом в мире воздушном таране Петра Нестерова в августе 1914 года на безоружном самолете, рассказывает о Еремееве и Талалихине и ободряет читателей: «Ныне советские летчики значительно пополнили список «подсеченных» немецких машин… Советских летчиков толкает на это сама природа, психология русского крылатого воина, упорство, ненависть к врагу, соколиная удаль и пламенный патриотизм…»

Через четыре месяца после этих слов наши войска, поддерживаемые авиацией, отогнали захватчиков от Москвы. Через два года славянская форма боя победила германскую, завоевав превосходство в воздухе над «оружием могущественных людей».

Тогда, в августе 1941 года, Еремеев, как и все летчики, читал эту статью и на недоуменные вопросы однополчан по-прежнему отвечал твердо: «Не за «звездочки» воюем, братцы!»


И все-таки Золотая Звезда его нашла…

В июле 1973 года в поселке Румянцево, что между Истрой и Волоколамском, старожилы, помнившие тот страшный бой в лучах прожекторов, вписали имя таранщика Петра Еремеева на мемориальную доску среди героических защитников, сражавшихся и павших на этом малом пятачке русской земле. В день освобождения Ново-Петровского района от оккупантов и 9 мая собираются к мемориалу ветераны Добровольческой дивизии и местные жители и поминают павших героев.

Директор школы № 3 Александр Дмитриевич Карташов, установив по архивным материалам, что герой Петр Еремеев обойден наградой за тот ночной бой, был вдохновителем обращения общественности Ново-Петровского района и Комитета ветеранов области в правительство России с просьбой присвоить летчику звание Героя посмертно.

Указом № 196, подписанным президентом России 21 сентября 1995 года, «За мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов, звание Героя Российской Федерации присвоено старшему лейтенанту Петру Васильевичу Еремееву (посмертно)».

Нет больше той великой страны, за которую не жалел своей жизни Петр Еремеев, но остались люди, благодарные тем, кто бесстрашно защитил ее от нашествия захватчиков в те давние годы.


«Когда не остается ничего, кроме человека и машины…»

ТАЛАЛИХИН ВИКТОР ВАСИЛЬЕВИЧ (1918-1941)

Младший лейтенант, заместитель командира эскадрильи 177-го истребительного авиаполка.

В ночь на 7 августа 1941 года при свете луны на высоте 4500 метров винтом и двигателем И-16 срезал хвостовое оперение «Хейнкеля-111», груженного бомбами. Приземлился на парашюте.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, ордена Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды.

Из десятков тысяч сбитых в небе с обеих сторон крылатых машин, среди которых около 600 — таранным ударом, сохранились, похоже, останки только двух: обрубленный винтом талалихинского И-16 хвост со свастикой бронированного «Хейнкеля-111» — в Центральном музее Вооруженных Сил да проржавевшие останки самоотверженного «ишачка» — в музее московской школы № 480, носящей имя легендарного героя-летчика. Учителя сберегли здесь экспозицию даже в 1990-е годы — годы разрушения СССР и угодливого уничтожения слабодушными наставниками многих школьных музеев боевой славы.

Но слава Виктора Талалихина не прошла, не померкла, ее удержали и даже преумножили бескорыстные подвижники.

Именно в последние десятилетия во дворе школы № 480 имени Талалихина установлен бюст Героя. Рядом, в Калитниках, на улице Талалихина, на высоком пьедестале встал юноша из металла в летной форме, взыскующе и печально устремивший взор к небу.

Величественный монумент Герою сооружен на высоком холме у Подольска, близ аэродрома Кузнечики, где стоял в дни Московской битвы и стоит сегодня его полк.

Выходит, сам народ не пожелал забывать его имя, выбранное волею самого Случая из более 600 таранщиков символом их жертвенности во славу Родины. И потому воспринимаются мемориалы Талалихину как памятники всем таранщикам.

* * *

…В августе 1941 года, когда сводки Совинформбюро несли только тревожные слова: «отступили», «оставили», «упорно обороняются», все газеты страны обошли фотографии обаятельного улыбчивого паренька 23 лет от роду с запоминающейся фамилией Талалихин (от диалектного «талалить» — травить байки, шутки-прибаутки). Вот он рядом с матерью в белом платочке, с недоверчивой улыбкой слушающей явно успокаивающий рассказ сына о смертельной схватке. На гимнастерке пока только орден Красной Звезды — за спасение командира в воздушном бою с белофиннами зимой 1939 года. Вот он — с перевязанной рукой у распластанного на земле «хейнкеля»: шел на таран, уже раненный в правую руку. А вот поздравляют его боевые друзья с высокой наградой — Звездой Героя на аэродроме, у строя И-16, «маленьких, как муха», по словам летчиков, рядом с громоздкими бомбардировщиками врага. И еще много фотографий, уже со Звездой и орденом Ленина на груди — среди москвичей: рабочих заводов и фабрик, родного для Героя мясокомбината имени Микояна, в окружении всеми любимых киноартистов Михаила Жарова, Николая Крючкова, Любови Орловой в подаренной летчиками пилотке.

Фотокорреспонденты запечатлевали буквально каждый его шаг после того победного тарана, когда из-за ранения в руку по приказу высокого начальства он был отпущен в отпуск на излечение и доставлен в Москву на автомобиле до самого мясокомбината в Калитниках. Многие фронтовики знают, какое это несказанное счастье — после бесконечных боев, в которых гибнут товарищи и ты сам можешь сгинуть в любой следующий миг, побывать дома. Об этом мечтали все, и лучшей наградой за подвиг, дороже орденов и медалей, считался кратковременный, хоть на денек, отпуск домой.

Мать Веру Игнатьевну Виктор застал в клубе мясокомбината, где она в тревоге слушала радио, волнуясь, что сообщали лишь о подвиге, но молчали, жив ли герой? Отец, строитель комбината и школы № 480 (кстати!), в этот момент поливал цветы. Бросил шланг, подбежал к сыну: «Спасибо, сынок! Прославил нашу фамилию!»

Три сына Василия Ивановича защищали в те грозовые дни небо Родины: Александр — над Ленинградом, Николай — над Мурманском, Виктор — над Москвой. Вот такое крылатое племя вырастил саратовский крестьянин Василий Талалихин, сорванный с земли голодными неурожаями в Поволжье 1920-х годов и жестокими продразверстками. И сыновей из семьи потомственных хлебопашцев не прельстило колбасное изобилие мясокомбината даже в те несытые годы, устремились в неизвестную романтическую профессию — покорять небо.

…Объятиям, поцелуям и поздравлениям набежавших друзей-товарищей по школе ФЗО и цеху не было конца, так и отправился Виктор к родному дому в окружении родных и друзей по неказистой улочке, не зная, что будет носить она его имя…

А на другой день приехала невеста Виктора, Шура… Вот такими счастливыми были несколько дней в августе 1941 года для Виктора.

После торжественного вручения в Кремле Золотой Звезды Героя Талалихина принял Сталин.

Содержание разговора неизвестно, но, по воспоминаниям Александра Печеневского, боевого товарища и ведомого Талалихина, командир рассказывал ему, что Сталин спрашивал, могут ли наши летчики успешно биться с врагом на имеющихся у них машинах и чем им нужно помочь в первую очередь.

Прямодушный Талалихин не оробел, отвечал смело: побеждать, мол, и на имеющихся самолетах побеждаем, хотя ждем «ястребков» поскоростней «ишаков» и вооруженных помощнее. А вот с прожекторами прямо беда — маловато их на подольском направлении (Виктор дрался с фашистским бомбовозом при свете луны).

Вскоре и на подольском направлении прибавилось постов прожектористов, а вот новые «миги» пришли в полк лишь в конце декабря, через два месяца после гибели Талалихина…

Боевые друзья поклялись мстить за него врагу до самой Победы. Звено Печеневского из трех «мигов», поднятое с задачей сорвать бомбежку Горьковской железной дороги большой группой «хейнкелей», ознаменовало приближающуюся печальную годовщину гибели Талалихина: два бомбардировщика были сбиты огнем, третьего сразил Печеневский — тараном! — «Это вам, гады, за Виктора!»

Печеневский за таран награды не получил: представление на Героя где-то затерялось. Но за память о друге и командире в прямом смысле пришлось ему побороться в 1970-е годы, но то было позже.


А в августе 1941 года Виктор был весел и даже во сне, как рассказывала мать, улыбался чему-то. В газетах печатались статьи и очерки о нем, массовым тиражом была выпущена для распространения на всех фронтах листовка из серии «Герои и подвиги» с заглавием «Богатырский удар летчика Талалихина».

О кратком мгновении, когда пулемет вдруг замолк и летчик принял решение таранить врага, в листовке повествуется так: «Вот нас разделяет уже каких-нибудь 9–10 метров. Я вижу бронированное брюхо вражеского самолета. В это время враг выпустил очередь из крупнокалиберного пулемета. Обожгло правую руку. Сразу дал газ и уже не винтом, а всей своей машиной протаранил противника. Раздался страшный треск. Мой ястребок перевернулся колесами. Надо было скорее выбрасываться с парашютом. Отстегнул ремень, поджал ноги, ползком добрался до отверстия и выбросился. Примерно 800 метров летел затяжным прыжком. И только когда услышал гул от падающего моего ястребка, раскрыл парашют. Взглянув вверх, увидел, как все больше воспламеняется вражеский бомбардировщик, как наконец взорвался и рухнул вниз…»

А вот что пишет в своей книге «Цель жизни» авиаконструктор А. С. Яковлев, восстановивший талалихинский ночной поединок по фронтовым статьям: «Чтобы дать представление о противовоздушной обороне Москвы, приведу один пример, рисующий борьбу с фашистскими пиратами на подступах к городу.

По сигналу воздушной тревоги на множестве аэродромов, опоясавших столицу, поднимались в воздух десятки и сотни истребителей, ведомых молодыми отважными летчиками истребительной авиации противовоздушной обороны, которые первыми принимали на себя удар врага. В ночь с 6 на 7 августа на одном из подмосковных аэродромов раздался сигнал тревоги. Посты воздушного наблюдения донесли о приближении фашистских бомбардировщиков.

Дежурные пилоты бросились к своим истребителям. Одним из них был комсомолец младший лейтенант Виктор Талалихин, лишь недавно окончивший аэроклуб имени Чкалова, а затем школу военных летчиков.

Лунная ночь позволила ему хорошо вести наблюдение. Вдруг на фоне желтого диска луны он заметил темный силуэт промелькнувшего самолета. Летчик дал полный газ своему истребителю. Нужно было догнать замеченный самолет и определить, свой он или чужой. Расстояние быстро сокращалось. И когда оставалось каких-нибудь 20–30 метров, Виктор ясно увидел на хвосте самолета фашистскую свастику, а на крыльях и по бокам фюзеляжа немецкие опознавательные знаки в виде черного перекрестья. Самолет был двухмоторным, и по его очертаниям Талалихин определил — «Хейн-кель-111»!

Летчик наклонился к прицелу, нажал гашетку на ручке управления. С первой же очереди один из моторов «хейнкеля» задымил, а затем из-под капота стало выбиваться пламя. Однако фашисту удалось развернуться. С горящим двигателем он пытался скрыться.

Талалихин нервничал. Неужели уйдет? Он боялся потерять противника в ночном небе, но горящий двигатель бомбардировщика был хорошим ориентиром. Талалихин догнал противника и сразу дал несколько длинных очередей, но, видимо, на этот раз промахнулся, потому что «хейнкель» продолжал уходить.

Виктор подошел к нему ближе, нажал на гашетки, но патронов больше не было. И он решил отрубить винтом своего истребителя хвостовое оперение врага.

Рванув сектор газа до упора, он стал быстро достигать противника. В этот момент стрелок из «хейнкеля» очередью прошил кабину истребителя, и рикошетом одна из пуль обожгла Талалихину правую руку, которой он управлял самолетом.

Обливаясь кровью, Талалихин решил во что бы то ни стало таранить врага. Он догнал фашиста. Истребитель на огромной скорости врезался в бомбардировщик, и тот, охваченный пламенем, камнем пошел к земле.

Самолет Талалихина от удара взмыл кверху и стал разваливаться. Летчик выбросился с парашютом, благополучно приземлился и вскоре был доставлен на свой аэродром.

На другой день Виктор поехал осмотреть тараненный им вражеский бомбардировщик. На месте падения «хейнкеля» была лишь груда обломков. Рядом с ним — бомбы, которые он не успел сбросить.

Под кустами невдалеке от самолета лежали четыре трупа, один из них — подполковник, на мундире — Железный крест. По-видимому, он собирался весело пожить в России: в его карманах нашли штопор, запасную вставную челюсть и пачку порнографических открыток…»

Кое-что из скарба немецких летчиков солдаты вручили победителю в качестве трофеев на память, и он демонстрировал москвичам эти вещи: железную этикетку с названием типа самолета, нашивку на командирском кителе за бомбардировку Нарвика, объясняя: «Нарвик, это норвежский порт, жестоко разбомбленный фашистами в апреле — мае 1940 года, после чего был выброшен мощный десант, которому пытались противостоять соединенные силы англо-франко-польско-норвежских войск, но фашисты оказались сильнее. А мы сражаемся с ними в одиночку и — держимся, не сдадим Москву! Честное слово!»

Свой таран объяснил просто: «Случается, когда использованы все боевые средства, нет больше горючего, не остается ничего, кроме человека и машины (выделено мною. — Л. Ж.). И все же враг не должен уйти! Его необходимо уничтожить хотя бы ценою своей жизни! Их в бомбардировщике — четверо, а я, если и погибну, — один!»

Командир полка майор Королев, услышав о такой готовности «уничтожить врага ценою своей жизни», поправил: «Надо думать о смерти врага, а не о своей! И все сделать, чтобы противника уничтожить и остаться живым!»

И Виктор, через месяц оправившись от раны, сбил еще два самолета врага. Вызванный в Москву на первый антифашистский митинг в Колонном зале Дома союзов, он произнес необычную речь о таране как об образе жизни в те годы испытаний всех граждан страны — на фронте и в тылу. Радио транслировало эти удивительные слова на всю страну: «Наши советские пилоты, не щадя жизни, идут на поединок с врагом, а когда нужно, бьют его тараном. Тут, конечно, мало одной храбрости. Нужны знания, умение, выдержка. Советские пилоты не боятся смерти, но мы не хотим погибать! Мы хотим уничтожать врага, а сами оставаться в живых, чтобы бить его, черную гадину, до победного конца!»

И отложив заготовленную речь, обратился в зал, к молодым фронтовикам, партизанам и труженикам тыла: «Молодые фронтовые друзья! Я называю всю нашу молодежь фронтовой, потому что сейчас вся наша Родина — фронт! Обращаюсь ко всем, независимо от того, кто вы — юноши или девушки, пилоты или трактористы, телефонистки или шахтеры, ученые или хлеборобы, слесари или ткачихи. Призываю всех смело и решительно на своем боевом посту или рабочем месте идти на таран гитлеровской банды! До победы над лютым врагом!»

Он был прав, 23-летний герой: вся страна была фронтом, и каждый на своем месте — на боевых позициях, в тылу врага или в мирной дали от фронта воевал, работал, учился с таким напряжением сил, будто шел на таран — трудностей, невзгод, препятствий, отчаяния и страха. Тем и победили.

Только Виктора Талалихина не было в июне 1945 года среди чеканивших шаг по брусчатке Красной площади Героев…

* * *

Сергей Утехин, автор биографической повести о Талалихине, расспросил многих однополчан о последних днях жизни Героя и восстановил тот трагический день 27 октября 1941 года.

Туманным утром эскадрилья ястребков под командованием Талалихина шла на бреющем полете на прикрытие наших войск в район маленькой деревни Каменки. Там шли тяжелые бои: фашистские танки упорно рвались к Варшавскому шоссе, грохот артиллерии сотрясал поля и леса, над рекой Нарой ползли клубы черного дыма, а где-то в темных тучах шли, как оповещали посты наземного наблюдения, армады немецких бомбардировщиков.

Шестерка их вынырнула из облаков в 11 часов по курсу наших ястребков.

— «Мессеры» слева! Атакуем! Действовать смело, решительно! — приказал по радио командир и первым ринулся в бой. За ним — ведомые. Машина Александра Богданова вслед за комэска облила огнем ведущего группы противника, и тот рухнул вниз. Остальные ушли в облака.

Но через минуты по курсу — новая группа. Сколько — не до счета. Быстро сманеврировав, Виктор сбил одну машину со свастикой. Но и его «ишачок» попал под огонь врага.

И-16 Виктора Талалихина не был объят пламенем, но неуклонно шел к земле… Значит, тяжело ранен или убит летчик…

Машина упала на нейтральной полосе, в полутора-двух километрах северо-западнее Каменки, в лесу. Вылетевший на место падения на У-2 начальник штаба Ф. А. Таран с летчиком нашли упавший самолет и Виктора с простреленной головой.

Вырезанные из газет портреты Героя летчики его эскадрильи Печеневский, Богданов, Тяпин, Фунтов прикрепили в кабинах своих ястребков — пусть Виктор летает с нами до Победы! 

И он — долетал с ними…


Через много лет после гибели командира Александр Дмитриевич Печеневский, уже 70-летним, переехал в Подольск и все силы стал отдавать воспитанию молодежи, рассказывая в школах, техникумах, на заводах и, конечно, в авиаполку, в строй которого навечно зачислен старший лейтенант Талалихин, о его короткой жизни и о его подвиге.

И до самой своей кончины приводил он молодых ребят к высокому холму, с которого далеко видно окрест.

Это место и выбрало новое поколение подвижников для сооружения памятника Герою, изваянного в металле художником В. В. Глебовым.

В документально-публицистический фильм, снятый недавно подольским тележурналистом Вячеславом Ерохиным, вошло и сохранившееся интервью с Печеневским, и рассказ художника о том, как рождался этот величественный монумент.


В лучах прожекторов

СЕВАСТЬЯНОВ АЛЕКСЕЙ ТИХОНОВИЧ (1917–1942)

Младший лейтенант, командир звена 26-го истребительного авиаполка.

В ночь на 5 ноября 1941 года в воздушном бою над Ленинградом на И-153 («чайке») срезал крыло бомбардировщика Хе-111. Приземлился с парашютом.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина.

Блокада… Это английское слово, означающее «систему военных, экономических и иных мер для полной изоляции государства или города от мира», в планах фашистского командования третьего рейха означало еще и полное истребление населения бомбежками с воздуха, артобстрелами и голодом.

«Фюрер принял твердое решение, — записал 8 июля 1941 года начальник генерального штаба сухопутных войск третьего рейха Ф. Гальдер в своем «Военном дневнике», — сровнять с землей Москву и Ленинград, чтобы там не осталось людей, которых нам бы пришлось кормить».

8 сентября 1941 года немецко-финские войска вышли к Ладожскому озеру в районе Шлиссельбурга. Кольцо вокруг Ленинграда замкнулось. Линия фронта проходила там, где начинались пригородные трамвайные маршруты. С фашистских аэродромов, расположившихся в предместьях города, оставалось лету до осажденного города две-три минуты…

Чтобы срывать бомбежки врага и подавлять артиллерию противника штурмовками с воздуха, наши летчики совершали в сутки по четыре, пять и более вылетов. И когда они, усталые, вваливались, наконец, в землянки, засыпали мгновенно, чтобы через три-четыре часа снова быть готовыми к вылету.

…Полк Алексея Севастьянова встретил фашистские армады еще под Брестом. В полку было известно: в первое утро войны пилот соседнего 123-го полка Петр Рябцев, растратив боезапас в неравном бою, пошел на таран. О ленинградских летчиках Харитонове, Здоровцеве, Жукове, первыми получивших Золотые Звезды Героев в Великой Отечественной войне, было известно каждому. О ночных таранах Еремеева и Талалихина — тоже. Но все они шли на смертоносный удар по двум причинам: если вышло из строя бортовое оружие и если расстрелян боезапас.

Алексей Севастьянов, летавший на отражение ночных бомбардировок врага, обозначил третью причину: «В темноте, когда фашистский самолет лишь на какие-то мгновения попадает в перекрестье прожекторных лучей и огонь «чайки» может не дать желаемого результата, надо таранить!»

Эти слова Севастьянова на летном разборе запомнились его товарищу, комиссару эскадрильи Георгию Агеевичу Лобову.

В своих воспоминаниях об Алексее Севастьянове, опубликованных в 1965 году, генерал-майор авиации Г.А. Лобов рассказывает, что в их эскадрилье на восемь летчиков было всего четыре «мига», три «яка» и две «чайки» И-153 — устаревшие по летно-техническим данным, а точнее — по скорости (443 километра в час) в сравнении с «мессерами» (570 километров в час). Но прекрасная маневренность машины, убираемые в полете шасси (или лыжи), четыре скорострельных пулемета «шкаса» возмещали, казалось бы роковой, разрыв в скорости. На это и уповал мастер ночных слепых полетов 23-летний великан Алексей Севастьянов.

«Этот парень, от которого так и веяло буйной русской силушкой, был застенчив, как ребенок», — вспоминал об Алексее художник Яр-Кравченко, попросивший высоченного плечистого летчика после его знаменитого тарана позировать ему для портрета.

Алексей был хорошим сыном и, по детской привычке докладывать матери о своих школьных успехах, с войны писал ей в минуты передышек коротенькие письма-отчеты. 29 сентября 1941 года извещал: «С 21 сентября участвую в боях. Успел сбить уже пару фашистов, бомбардировщика и истребителя. В одном из боев мой самолет получил повреждение, а я незначительное ранение, которое не помешало мне на другой день вновь полететь в бой. Сейчас настроение бодрое. Здоровье нормальное. Всем привет. Желаю здоровья. Ваш сын Алексей».

26 сентября он в паре с Моховым сбил третьего стервятника, «Юнкерс-88», над Шлиссельбургом. Эта древнерусская крепость Орешек, построенная еще новгородцами, отбитая у шведов в 1702 году Петром Первым, была переименована царем, обожавшим немецкую культуру, в Шлиссельбург, от слова «шлиссен» — замыкать, закрывать. Крепость Шлиссельбург, высящаяся у истоков Невы, действительно «закрывала» город.

В ночь на 28 сентября Севастьянов на своем И-153 уничтожил фашистский аэростат, с которого немцы вели корректировку артиллерийского обстрела Невского проспекта, уносившего много жизней. Аэростат парил в небе под охраной истребителей и прикрытием зенитных батарей. Помогла сбить соглядатая завидная маневренность «чайки», послушно выполняющей каскад разворотов и виражей между огнем зениток и «мессеров».

3 ноября, за несколько дней до традиционного в советские годы праздника Октябрьской революции, фашистские самолеты разбросали над городом листовки с угрозой «качнуть» Ленинград мощными бомбежками с воздуха и массированным огнем артиллерии.

4 ноября такой массированный артобстрел сотен дальнобойных пушек обрушился на город.

В ночь на 5 ноября пара ночников — Севастьянов в своей прошедшей «Крым и Рым» «чайке» и Щербина на «миге» дежурили в кабинах, готовые по первому сигналу подняться в темное небо. И когда взмыла зеленая ракета, ринулись ввысь.

Лобов видел с земли в лучах прожекторов очертания немецкого бомбардировщика примерно на высоте 5000 метров и несущегося к нему нашего «ястребка», будто впившегося на мгновение в фашиста.

Вскоре на аэродром вернулся Николай Щербина, крикнул с крыла «мига»: «Братцы! Лешик фрица таранил! Обе машины развалились на куски. Лешика я видел под куполом парашюта. Должен приземлиться где-то в центре города».

А с Лешиком, как звали богатыря Севастьянова друзья, в те минуты происходили трагикомические события.

С Севастьянова при выбросе из самолета сорвало ветром меховые унты. В одних носках, но в комбинезоне и шлеме, опустился он на парашюте во двор какого-то завода. Не успел собрать парашют, как был окружен яростно кричавшими рабочими: «Ах ты, фриц, бандит проклятый! Попался!» А женщины давай лупить его по широкой спине кулаками.

Алексей, улыбаясь, пытался перекрыть гвалт своим зычным баском:

— Да не фриц я! Свой, русский!

— Ну да, видели, видели, как ты с бомбардировщика сиганул! А теперь сдрейфил и по-русски заговорил! Предатель! Если русский — совсем убьем!

И только когда Алексей попросил достать из нагрудного кармана свои документы, добровольные конвоиры, а это были рабочие Невского машиностроительного завода, позвонили в штаб обороны города, получили подтверждение — свой! И ненависть сменилась пылкой любовью и восхищением.

Кто-то принес кружку кипятка: «Согрейся, соколик!» Кто-то — крошечный осколок рафинада: «Подсласти хоть…» А закутанная в платок худенькая женщина, больше всех кричавшая и толкавшая его кулачками в спину, вынула из кармана ватника тонкий ломтик хлеба: «Не обессудь, чем богаты…»

Рабочим-ленинградцам выдавали в ноябре по 250 граммов хлеба на день… Изредка — банку консервов, пакетик крупы и несколько кусочков сахара-рафинада.

— Спасибо, родные вы мои, — растрогался Алексей. — Я сыт. Нас ведь получше вас кормят.

— Да ведь он босый! — вскричала, всплеснув руками, девчонка в веснушках. Убежала куда-то, вскоре вернулась с валенками. — Это отцовские, большие. Подойдут. Мы теперь на казарменном положении. Все необходимое с собой из дома принесли.

Вскоре за Алексеем приехала милиция. Отвезла к большому дому с непроницаемыми окнами. Только в просторной комнате, где ему навстречу шагнул человек в генеральской форме, было светло от электрической лампы.

— Товарищ генерал! Младший лейтенант Севастьянов… — попытался щелкнуть каблуками, забыв, что он в залатанных валенках, Алексей.

— Знаю, все знаю. Молодец! — прервал его генерал. — Вот, можете полюбоваться на аса, которого вы сбили тараном. Над всей Европой летал. Говорит, больше двадцати раз бомбил Лондон. Два Железных креста. Теперь к нам пожаловал. А вы его так недружелюбно встретили!

И обратился к переводчику:

— Переведите пленному, что это и есть тот самый летчик, который сбил его неизвестным ему приемом.

Перед Алексеем стоял невзрачный белобрысый человек, протягивал ему руку, что-то лопотал, изображая приветливость.

— Он говорит, что уважает храбрых советских асов, — пояснил переводчик.

— Поневоле зауважаешь, когда заставили, — сухо ответил Севастьянов. — Скажите ему, что я пока не ас, а обыкновенный летчик, каких у нас много. И еще скажите, что его рыцарство мне ни к чему. Но встрече с ним рад, рад, что отлетался коршун и бомбить Ленинград больше не будет.

В полку, радостно встретившем Алексея, уже знали из сообщений Ленинградского радио, что его подбитая «чайка» упала в Басковом переулке, а Хе-111 — в Таврическом саду.

И вторая радость ждала Алексея в тот день — пробился сквозь блокаду почтовый самолет У-2 и привез долгожданные письма Алексею от матери Марии Ниловны и брата Виктора, из Лихославля, что в Калининской области, большую часть которой занимали немцы.

* * *

Мать растила шестерых сыновей одна — отец умер рано. Лешик родился в деревне Холм, близ Лихославля. Детство пришлось на голодные 1920-е годы. Зимой учился в школе в соседнем селе Первитино, а летом работал в родной деревушке Холм подпаском. Однажды сидел на том самом высоком холме, что дал имя деревне, и услышал необычный гул над головой: в синем ясном небе летела диковинная бело-голубая птица. Лешик вскочил, запрыгал, замахал ей руками. И оттуда, из самолета, пилот тоже махнул ему рукой. Будто звал с собой…

Алексей учился потом в Лихославльской железнодорожной школе-семилетке, в Калининском вагоностроительном техникуме, но часто видел во сне тот бело-голубой самолет, которым управлял он, Алексей Севастьянов.

Нечего и говорить, что когда раздался призыв «Комсомолец! На самолет!», Алексей отправился в Лихославльский райком комсомола, а оттуда — в военкомат.

Его, здорового высоченного парня, студента техникума, отобрали сразу. И как же гордилась им мать, когда он приезжал в отпуск из Севастопольской военной авиационной школы, из знаменитой Качи!

Ждала она его в очередной отпуск и в июне 1941 года, но пришло письмо: «Дорогая мама! Отпуска мне не дают в связи с международным положением. Очень много работаем — по 10–11 часов в сутки. Работа требует большого напряжения. Так что письма смогу писать редко, не волнуйтесь, если будут задержки».

Летчики на западной границе понимали, что могут случиться такие события, когда возможны станут задержки с письмами…

А вот письмо Алексея после знаменательного таранного боя, сохраненное в семье Севастьяновых:

«Здравствуйте, родные мама и Витя! К великой моей радости, я сегодня получил от вас письмо. Действительно, это очень большая радость, потому что из письма я узнал о том, что вас фашистское зверье не тревожило и живете вы хорошо.

У меня жизнь протекает тоже хорошо. Об этом можете судить по тому, что почти каждый ленинградец знает мою фамилию. И все из-за того, что я ночью сбил фашистский самолет, который упал в городе.

Здоровье у меня отличное. Настроение, как у каждого патриота, хорошее и уверенное…

Крепко целую.

Ваш Алексей».

Его и в самом деле знали все ленинградцы. Неизвестные люди, и конечно девушки, писали ему душевные послания, посылали в подарок кисеты, носки, приглашали выступить на заводах. Ленинградские хлебопеки привезли в полк ночных истребителей «выборгский крендель» из черно-серой блокадной муки, и первый кусок его отломили Алексею Тихоновичу, как уважительно называли героя ленинградцы. Представление на высокую награду еще только ушло из полка в Москву, но боевые друзья уже подшучивали: «Сверли дырочки на гимнастерке, Лешик».


Еще полгода воевал Алексей Тихонович в полку, теперь уже в должности командира эскадрильи. Обучал ночным и слепым полетам молодых летчиков, отгонял фашистских бомбёров от Дороги жизни через замерзшее Ладожское озеро, по которой прорывались в город под непрерывным огнем врага автомашины с продовольствием, медикаментами и даже семенами и рассадой. Обратно вывозили изготовленные героическими ленинградцами пушки и минометы.

Донесения полка, сохранившиеся в архиве, сообщают, что в ночь на 13 марта 1942 года Севастьянов со своей эскадрильей трижды поднимался в небо, отгоняя фашистские бомбардировщики от Дороги жизни, что сбили летчики два фашистских самолета с бомбами.

Но чаще его, мастера ночных и слепых полетов, посылали в разведку — без права вступать в бой, чтобы непременно доставить разведданные. 16 апреля он собрал ценные сведения о расположении вражеских аэродромов и численности машин. В следующую ночь наши штурмовики и бомбардировщики нанесли сокрушительный удар по стоящим самолетам. Шефу люфтваффе Герингу пришлось восполнять поредевший самолетный парк под Ленинградом дивизиями, снятыми с Западного фронта, из Франции, Греции и даже из Испании.

* * *

23 апреля Севастьянов уходил в полет. Он не знал, что живет последние минуты на земле.

«Днем, примерно после обеда, Севастьянов забежал в землянку и приказал мне немедленно подготовить самолет к вылету, — рассказывал журналисту А. Фролову техник Голубев. — Я выбежал по тревоге вместе с ним к самолету, быстро запустил двигатель, опробовал его и уступил место командиру.

Над ближним селом в это время шла воздушная схватка. Гитлеровские самолеты разбились на две группы. Одна вела бой с нашими летчиками, а другая ходила за облаками, блокируя наш аэродром.

Севастьянов находился в самом невыгодном положении. Ему нужно было взлететь и вступить в бой в условиях, когда «мессершмитты» ожидали взлета наших машин. Он мог переждать опасный момент на земле. Но я знал, что командир решит помочь товарищам и не пощадит своей жизни.

Севастьянов дал газ. Самолет взлетел. И на первом же развороте два блокирующих наше взлетное поле «мессера» выскочили из облаков и атаковали набирающую высоту «чайку» Севастьянова…»

Летчик Цыганенко, один из той пары, что вела воздушную схватку с группой «мессеров», добавил: «Молтенинов и я поднялись в воздух. Фашистские летчики имели преимущество в высоте и сразу пошли на нас в атаку. Видя наше тяжелое положение, командир полка решил отправить нам на помощь еще две машины.

Но Севастьянов, не дожидаясь приказа, уже ринулся в небо, за ним — Щербина. Алексей Севастьянов оказался в самом невыгодном положении, так как фашисты сохраняли преимущество в высоте и тут же спикировали на тихоходную «чайку», поливая пулеметно-пушечным огнем…»

Все ждали, что из запылавшей машины вот-вот выпрыгнет пилот. Но она падала и падала, будто свеча негасимая.

Александр Щербина, в момент смертельной атаки на друга проскочивший опасность, в ожесточении облил свинцом двигатель и кабину сбившего Лешика самолета. Убийца Лешика не успел и полминуты торжествовать свою победу, как отправился вслед за русским героем.

Остальные машины повернули, как водилось у немцев после встречного отпора, восвояси.

Николай Григорьевич Щербина воевал на самолете с надписью «За Лешика» до Победы. Сбил одиннадцать вражеских самолетов в боях, причем трех из них — в ночных. Двенадцать машин уничтожил на аэродромах штурмовкой. 22 августа 1944 года удостоен звания Героя Советского Союза.

Полк в том предпобедном году переучился летать на английских «Спитфайрах-IX». После войны Щербина выбрал рискованную специальность летчика-испытателя. Погиб во время испытаний 21 ноября 1952 года.

22 ноября 1942 года за мужество и геройство в боях за Родину 26-й иап получил почетное звание гвардейского с сохранением — что не часто бывает — своего первоначального номера.

В 26-м гвардейском полку, в списки которого навечно зачислен летчик-герой Алексей Севастьянов, проходил службу Космонавт-2 Герман Титов.

А Алексею Тихоновичу Севастьянову звание Героя Советского Союза было присвоено с большим опозданием — 6 июня 1942 года, через полтора года после подвига, через 10 месяцев после гибели.

Долго оставалось неизвестным место гибели летчика. Товарищи свидетельствовали: его «чайка» падала в районе станции Рахья.

Лишь в июне 1971 года однополчане и следопыты-школьники нашли самолет, извлекли из вязкого грунта.

21 июня 1971 года, за день до 30-й годовщины вторжения фашистских орд в СССР, тысячи блокадников с детьми и внуками проводили Героя в последний путь на Чесменское военное кладбище.

В Русском музее города-героя Ленинграда, теперь Санкт-Петербурга, хранится небольшой портрет летчика, написанный художником-блокадником Яр-Кравченко. Рослый, плечистый парень с волевым крупным лицом, в гимнастерке поверх летного свитера, сидит на табурете, не зная, куда девать привыкшие к делу большие руки.

«Когда я впервые увидел Севастьянова, — вспоминал художник, — он мне удивительно напомнил молодого Горького. Такой же высокий, слегка сутулый. Меня сразу потянуло к нему. Я хотел зарисовать его, но этот парень, от которого так и веяло буйной русской силушкой, был застенчив, как ребенок».

Просто Герой тогда был еще очень молод — шел ему 24 год. И не был женат. Но ждала его одна милая девушка, которой он не решался сказать — ведь война идет! — главные слова.


ЗВАНИЕ «ГЕРОЙ» ГЕРОЮ НЕ ПРИСВОЕНО…

Предыстория подвига

Первые месяцы нашествия гитлеровских орд некоторые историки называют временем «позорного отступления» и даже «панического бегства» наших войск, при котором нашей авиации в воздухе и видно не было. На отдельных участках гигантского фронта от Баренцева до Черного моря так, конечно, бывало, но типичней — упорное сопротивление. Тем ценней сегодня мнение о первом этапе войны с той, немецкой, стороны.

Вот дневниковые записи офицера 2-й роты 36-го танкового полка (архив Министерства обороны, опись 229), попавшего в плен в Полесье при контратаке наших войск:

«Я нахожусь в головной походной заставе. Около 20 неприятельских бомбардировщиков атакует нас. Бомба за бомбой падают на нас, мы прячемся за танками… Истребители расстреливают нас. Наших истребителей не видно… Война с русскими будет тяжелой».

Спустя три дня:

«Трудно приходится нам воевать. Один взвод танков полностью уничтожен. Никто из нас еще не участвовал в таких боях, как здесь, в России. Поле сражения имеет ужасный вид. Такое мы еще не переживали…»

Немецкий генерал А. Филиппи итожит:

«Бои на Киевском направлении, особенно в лесисто-болотистой Припятской области, были тяжелыми и кровопролитными. Постоянное наращивание сил противника, усиление его сопротивления, активизация артиллерии, переход его от обороны к контрударам и контратакам, в силу чего наши войска несли большие потери — до 200 человек в сутки на дивизию, все это рассеяло надежды на достижение успеха в ближайшее время».

Немецкий генштабист Греффрат в послевоенных мемуарах свидетельствует:

«За период с 22 июня по 5 июля 1941 года немецкие ВВС потеряли 807 самолетов всех типов, а за период с 6 по 19 июля — 477. Эти потери говорят о том, что, несмотря на достигнутую немцами внезапность, русские сумели найти время и силы для оказания противодействия».

Таким образом, общее количество сбитых за этот период немецких самолетов — 1284 лишь сравнялось с количеством советских машин — 1200, уничтоженных бомбардировщиками на земле в первое утро войны…

В уже упоминавшейся книге известного своей объективностью немецкого генерала Вальтера Швабедиссена «Сталинские соколы. Анализ действий советской авиации в 1941–1945 годах» дана такая оценка «началу русской кампании»:

«При попытке суммировать общее впечатление авиационных, армейских и флотских офицеров о советских ВВС 1941 года вырисовывается следующая картина:

1) советские ВВС использовались исключительно для поддержки действий наземных войск, и авиационные части при выполнении этих заданий иногда демонстрировали похвальную агрессивность и известную энергичность. Их неудачи объяснялись в первую очередь тем фактом, что люфтваффе добились превосходства в воздухе;

2) …тем не менее на некоторых участках фронта в определенные периоды русские имели превосходство в воздухе, что влияло больше на эмоции немецких армейских командиров, чем на картину в целом;

3) слабость советских ВВС объяснялась в основном следующими факторами: потерей большого количества самолетов на земле и в воздухе во время первой неожиданной атаки немцев; недостаточной тактической, летной и общей подготовкой советского летного состава и отсутствием боевого опыта; отсталостью самолетного парка, вооружения и другого оборудования в начале кампании; разрушением советской наземной службы в результате боев, потерь аэродромов при быстром продвижении немецких сухопутных частей».

«Замысел противника, — читаем в книге маршала Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления» о тех первых неделях нападения, — состоял в том, чтобы рассечь наш Западный фронт мощными ударными группировками, окружить основную группу войск в районе Смоленска и открыть путь на Москву… Уже в начале наступления ему удалось осуществить глубокие прорывы в районе Полоцка, Витебска, севернее и южнее Могилева… Соединения 13-й армии, упорно оборонявшие Могилев, были окружены…»

«Но тем не менее русские продолжали сражаться с неукротимым героизмом, — подтверждает слова маршала английский военный историк Алан Кларк в книге «Крах блицкрига», — и их «дикое упорство», на которое будет часто сетовать в своем дневнике генерал Гальдер, постепенно подтачивало вооруженную мощь вермахта».

В эти июльские дни «неукротимого героизма» советская авиация действительно, как отмечает генерал Швабедиссен, используется исключительно для поддержки наземных войск, ведущих оборонительные бои и наносящих контрудары.

161-й истребительный авиаполк прикрывает расположение штаба упорно сопротивляющейся даже в окружении 13-й армии. Выдающийся пример неукротимого героизма, вошедший в историю Второй мировой войны, демонстрирует командир эскадрильи полка старший лейтенант Терехин.


«Скучно ему было по земле ходить…» — записал в военном дневнике известный поэт, фронтовой корреспондент «Красной звезды» Константин Симонов. Он приехал в полк вскоре после беспримерного боя, но не застал раненого, как было ему известно, Николая Терехина в госпитале, а встретил его на аэродроме, только что прилетевшего на связном У-2. Пока герой подруливал, Симонов узнал от вездесущих авиатехников, что тот уже на второй-третий день после фантастического боя, едва дав медикам обработать раны и ушибы, взмыл в небо на своем И-16, заметив приближающийся фашистский бомбардировщик, и расстрелял его на подступах к аэродрому.

ТЕРЕХИН НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1916–1942)

Старший лейтенант, командир эскадрильи 161-го истребительного авиаполка.

28 июня 1941 года в неравном бою с группой бомбардировщиков Хе-111 над городом Могилевом огнем сбил один самолет, а когда замолчал пулемет, два других самолета за несколько минут боя сразил таранными ударами. Приземлился с парашютом.

8 июля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР награжден орденом Ленина.

10 июля угрозой тарана вогнал в землю немецкий «юнкере».

Погиб в воздушном бою 30 декабря 1942 года при невыясненных обстоятельствах.

Награды: орден Ленина, орден Отечественной войны I степени.

После разговора с героем поэт написал балладу «Секрет победы», которая была напечатана в «Красной звезде» 5 августа 1941 года с подзаголовком «Посвящается истребителю Николаю Терехину», в которой были такие строки:

И если уж думать о смерти,
То только о смерти врага!

8 июля 1941 года Николай Терехин Указом Президиума Верховного Совета СССР был награжден орденом Ленина. Газета «Правда» в тот же день, «Известия» — на следующий в своих передовых статьях подробно рассказали о его подвиге.

Картина боя по описаниям газет и рассказам очевидцев представляется так.

Два дежурных звена на И-16 поднялись в воздух с аэродрома в Пуховичах, близ Могилева, и взяли курс на запад. Через несколько минут с земли донесся тревожный голос старшины Архипова:

— Истребители! Истребители! Группа бомбёров подходит к аэродрому на высоте 2000 метров! «Хейнкели-111».

Старший лейтенант Терехин развернул группу «ястребков» на обратный курс. Имея преимущество в высоте, они напали на «хейнкелей» сверху, со стороны солнца. Терехин, опытный боец — сражался с японцами на Халхин-Голе в 1939 году, — атаковал, как велит тактика боя, ведущего группы бомбардировщика. «Но пули винтовочного калибра не принесли ему особого вреда», — объясняет причину неудачи фронтовой корреспондент.

А дело было, видимо, в дальности расстояния до противника. Лишь сблизившись с ведущим «хейнкелем», Терехин поджег его, и тот факелом рухнул вниз. Но пулеметы замолчали — заело или кончились патроны? Разбираться некогда. Ясно одно — полет остальных начиненных бомбами стервятников можно теперь остановить лишь тараном.

И Терехин прервал полет второго «хейнкеля» ударом крыла своего И-16 по его хвосту. Этот второй, чадя, понесся к земле.

Помутнело в голове, сотряслась машина. В кабине запахло гарью. Это третий «хейнкель», зайдя сзади, всадил в «ишачок» серию очередей — и замолк. То ли оттого, что тоже кончился боезапас, то ли оттого, что был уверен: советский летчик, если еще жив, выбросится с парашютом из горящей машины.

Конечно, он выбросится, но прежде направит свой пылающий «ястребок» на тебя! Удар!

Три «хейнкеля» вместе с грузом бомб один за другим повалились в болота Полесья. Остальные повернули на запад. Бомбежка была сорвана.

Спускающийся с парашютом Николай Терехин заметил два белых купола, под которыми качались немецкие летчики с подбитых им самолетов, дал знак подбегавшим к нему пехотинцам повернуть к фрицам и сам, приземлившись, с пистолетом в руке побежал к ним. Немецкие летчики подняли руки. С захваченными «языками» Николай Терехин героем дня вернулся в полк.

* * *

Что значили для молодых необстрелянных летчиков полка эти три победы комэска на седьмом дне войны, объясняет выписка из донесения штаба 43-й истребительной авиадивизии, в состав которой входил авиаполк: «161-й иап в составе 37 боевых самолетов базируется на аэродроме в Пуховичах…

С 21.6.1941 по 25.6.1941 год полк произвел 250 самолето-вылетов, полком сбито 2 самолета противника».

При 250 боевых вылетах — сбито лишь два вражеских самолета…

То есть «действия русских в первые дни войны превратились в бесконечные и бесполезные вылеты с большим перевесом сил», как позже напишет известный немецкий ас майор Ралль, после войны — один из руководителей ВВС НАТО. Именно эту порочную тактику «бесполезных вылетов с большим перевесом сил» решил сломать старший лейтенант Николай Терехин, вылетевший 28 июня 1941 года на патрулирование всего с двумя ведомыми и с твердым настроем на победу. И — сломал! И — доказал, что сильного врага бить можно и на устаревших «ишачках», используя их хорошую маневренность и скорострельность пулеметов «шкас».

Правы были командиры Липецких высших тактических курсов усовершенствования начальствующего состава, еще в 1938 году давшие ему характеристику:

«Как командир смелый, решительный, инициативный. Требователен к себе и подчиненным. В своих решениях настойчив и проводит их в жизнь. Дисциплинирован отлично.

Личная подготовка: летное дело за короткий период времени освоил на отлично. Стреляет как в воздухе, так и на земле только на отлично. Штурманская подготовка отличная. Летает ночью на самолете И-16 отлично.

Высотой и боевым применением на высоте 9 тысяч метров овладел отлично.

Летает на У-2, Р-5, УТИ-4, И-16. (Вскоре в этот перечень войдут И-15, И-153, в годы войны — новые истребители ЛаГГ-3, МиГ-3 и американский «киттихаук». — Л. Ж.). Умело руководит подчиненными и умело передает свои знания и опыт».

Терехин заразил однополчан победным духом, показав собственным примером, что бить сильного противника даже в неравном бою можно и тогда, когда ты остался безоружным: винт самолета, крыло самолета, вся несущая тебя в небе машина — это тоже оружие!

Ну а пленение комэска еще и двух фашистских летчиков, пригнанных связанными в полк, пристыженных, потерявших самоуверенность, довершило воспитательный урок. Но продолжил его командир и в последующие дни, сбивая на глазах молодых летчиков вражеские самолеты: 30 июня, 1 июля, 10 июля…

Правда, после боя с тяжелым истребителем Me-110 техники насчитали в «ишачке» командира 60 пробоин! Ранен был в том бою и сам командир, но медикам приказал: «Перевяжите и не мешайте летать!»

А 27 июля комэска только угрозой тарана вогнал бомбардировщик До-217 в землю вместе с бомбами, так и не упавшими на наши наземные войска. Слава об этом ошеломляющем поединке распространилась широко по фронту.

В сентябре 1941 года 25-летний Николай Васильевич Терехин, уже в звании майора, был назначен командиром 10-го истребительного авиаполка, базировавшегося под Ленинградом. За несколько месяцев командования личным составом полка было сбито 24 самолета противника и штурмовкой уничтожено на аэродромах более 10 машин. Личный счет молодых летчиков полка: у старшего лейтенанта Соболева — 6 побед, у старшего лейтенанта Максименко — 7. У самого командира полка майора Те-рехина, как гласит архивный документ от 20 июня 1942 года, — 15 сбитых самолетов врага.

А за 10 сбитых самолетов по приказу Народного Комитета Обороны № 0299 от 1941 года летчик должен был быть представлен к высшей награде — званию Героя Советского Союза, как и — согласно пункту третьему этого приказа — за 40 боевых вылетов.

У Терехина боевых вылетов насчитывалось 150, из них 30 — на штурмовки, «которые провел успешно».

«Успешно» — это означало, что фотокамера на борту «ястребка» зафиксировала зримый ущерб врагу: горящие эшелоны с техникой и живой силой, цистернами с горючим, покрытые клубами дыма укрепления врага.

Но звания Героя Советского Союза признанный летчик-герой Терехин так и не был удостоен…

31 декабря 1942 года он не вернулся с боевого задания. Нашли однополчане в землянке командира письмо жены:

«Жалко, что не успела родить тебе сына или дочку. Береги себя, Коленька, хотя понимаю, как нелегко уберечься в бою…»

* * *

Прошли годы, и о храбрейшем, самоотверженном герое, казалось, все забыли. Остались лишь скупые сведения о его беспримерном бое на седьмом дне войны в томах «Истории Великой Отечественной войны» и краткая биография в книге-справочнике «Герои воздушных таранов» генерала авиации А. Д. Зайцева, в которой, к сожалению, место исторического боя — под Могилевом — перенесено на Ленинградский фронт и неверно указана его дата.

Эти неточности легко объяснимы — обстоятельства гибели аса Терехина до сих пор окутаны загадками, документы его личного дела не полны, на запросы исследователей в архив Министерства обороны, почему майор Терехин не удостоен заслуженной им Золотой Звезды, многие годы приходил однотипный ответ: «Представления на звание Героя Советского Союза в архиве не имеется»…

* * *

… В первые дни 1943 года узнал из фронтовых газет о гибели Николая Терехина его однокашник по военной авиашколе в городе Энгельсе Василий Хованов, в то время летчик 177-го истребительного авиаполка, который прославил подвигом ночного тарана в августе 1941 года Виктор Талалихин.

Следя за фронтовой судьбой своего друга Николая Терехина, изредка переписываясь, когда время позволяло, Хованов, зная о пятнадцати сбитых им самолетах еще к июню 1942 года, ждал вот-вот награждения друга Золотой Звездой Героя. Услышав печальную весть о его гибели, никак не мог поверить, что аса из асов Колю Терехина могли сбить, пусть даже в неравном бою.

На фронтовых дорогах встретил однополчан Николая, засыпал вопросами. Те поведали, что сами немало удивлены. Во-первых, тоже ожидали присвоения звания Героя своему командиру, так как представление отсылалось еще летом 1942 года, когда на счету Терехина уже было 15 побед и 150 боевых вылетов. Почему не выполнен этот приказ в отношении всем известного героя Николая Терехина — непонятно. И во-вторых, рассказывая о гибели своего бесстрашного командира, однополчане произносили загадочную фразу: «Группа, которую возглавлял комполка Терехин, по приказу кого-то с земли сменила курс и ушла, не предупредив о том командира. А через несколько минут полета его «киттихаук» атаковали шесть «мессеров»…» Где упал самолет комполка — точно не знают.

Тогда и загорелось от обиды за друга сердце Василия Хованова, как он объяснял уже после войны, когда стал писать запросы в Центральный архив Министерства обороны СССР. Ответили, что в личном деле Терехина Н. В. нет представления на звание Героя. Подумал, подумал Хованов, да и написал Сталину: просил заставить чиновников из наградного отдела выполнить приказ № 0299–41. Но до Сталина письмо, видимо, не дошло, а от чиновников пришел ответ: «В личном деле представления не обнаружено, ищите другой способ увековечить подвиг боевого товарища».

Подобные ответы получал и позже — от хрущевских, брежневских, андроповских помощников. Собралась целая папка. «Другой способ» увековечить память друга В. П. Хованов нашел: после ухода из армии, поселившись в подмосковном Подольске, вместе с Печеневским, ведомым Талалихина, стал проводить в школах и техникумах города военно-патриотическую работу, рассказывая ребятам о героях тарана Николае Терехине, Викторе Талалихине и многих других.

Его рассказы услышали как-то два молодых человека — майор (теперь подполковник) Олег Аслангериевич Хотягов и журналист Вячеслав Михайлович Ерохин, собиравший в ту пору материал для фильма о Талалихине, и они включились в поиск правды о забытом герое Николае Терехине.

Вячеслав Ерохин работал тогда в журнале «Молодая гвардия» и предложил В. П. Хованову написать воспоминания о Николае Терехине в номер, посвященный 45-летию Победы над фашизмом, — вдруг кто-нибудь из фронтовиков откликнется, прольет свет на загадки фронтовой судьбы советского аса и его гибели.

Василий Петрович написал, но до публикации воспоминаний в журнале не дожил… И тогда молодые подвижники продолжили поиск сами.

Их бескорыстные хлопоты быстро увенчались успехом: в личном деле майора Терехина они нашли копию наградного листа на звание Героя Советского Союза, подписанного командующим ВВС 52-й армии полковником Брайко и военным комиссаром ВВС 52-й армии полковым комиссаром Присяжником еще 20 июня 1942 года — за полгода до гибели летчика.

Копия наградного листа
на Терехина Николая Васильевича

Военное звание — майор.

Занимаемая должность — командир 10-го истребительного авиаполка.

К чему представляется: Званию «Герой Советского Союза» и ордену «Отечественной войны I степени».

Год рождения: 1916.

Национальность — Русский.

В Красной Армии с 1934 года. Член ВКП(б) с 1939 года.

Принимал участие в МНР в 1939 году и Западной Белоруссии в 1939 году. В Отечественной войне с начала военных действий.

Имел ранение в июле 1941 года.

Награжден орденом Ленина в июле месяце 1941 года за личную храбрость в воздушном бою с превосходящим противником.

Майор Терехин как летчик подготовлен хорошо. Имеет большой боевой опыт. Тактическая подготовка достаточная. В воздушных боях проявляет личную храбрость и умение ведения боя. Воюет не количеством, а умением. В Отечественной войне участвует с первых дней. 10 июля 1941 году в одном из воздушных боев пулеметным огнем сбил самолет противника «Хейнкель-111». И израсходовав все боеприпасы, тараном сбил 2-й «Хейнкель-111». И уже поврежденной своей машиной вторым тараном сбил 3-й «Хейнкель-111». За геройство и умение воздушного боя с превосходящим противником тов. Терехин награжден орденом Ленина.

27.7.41 года на исходе воздушного боя, не имея боеприпасов, умелым маневром вогнал в землю самолет противника «Д-17».

На 30 мая 1942 года имеет лично сбитых самолетов противника 15 штук. В сложной боевой обстановке находчив. Не теряя самообладания, всегда готов на выручку и помощь. Имеет 150 боевых вылетов, из них 30 на штурмовку войск противника, которые провел успешно.

Личный состав полка воспитывает и учит искусству ведения воздушного боя.

Полк, которым командует тов. Терехин, за период с октября 1941 по июнь 1942 года имеет 1808 боевых вылетов. В воздушных боях личным составом полка сбито 24 самолета противника и уничтожено на аэродроме 10 самолетов. Как командир полка Терехин умело мобилизует личный состав на выполнение боевых заданий.

Являясь истинным патриотом нашей Родины, до конца предан делу партии Ленина — Сталина. Горит жгучей ненавистью против врагов Советского Союза.

Вывод: За личную храбрость, умение ведения воздушного боя, за сбитых лично 15 самолетов противника в соответствии с приказом НКО № 0299 от 1941 года майор Терехин достоин высшей правительственной награды «Звания Героя Советского Союза» и в соответствии указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 20.5.42 года ордена «Отечественной войны I степени».


Дата исторического боя — 10 июля, это, конечно, досадная описка штабистов, так как еще 8 июля Терехин получил за него орден Ленина, наградной лист на который сохранился.

А вот ходатайство о награждении Терехина одновременно с Золотой Звездой еще и орденом Отечественной войны I степени — ошибка уже непростительная, поскольку всем штабным работникам должно было быть хорошо известно: одним наградным листом представлять к двум наградам не положено!

Формалисты из наградного отдела Наркомата обороны, вместо того чтобы сообщить командованию 52-й армии о допущенной грубой ошибке, дали ход представлению лишь на одну из наград — орден Отечественной войны.

Но и этот скромный, но уважаемый в среде фронтовиков орден не успел привинтить к своей гимнастерке герой: прислан он был в полк как новогодний подарок… через полгода после представления, к 31 декабря 1942 года, на следующий день после того, как командир полка не вернулся из боя.

Новый, 1943 год в полку отмечать никто не мог. Не чокаясь, молча выпили спирт за погибшего командира и поклялись отомстить за его смерть врагам. И мстили, сбивая фашистские самолеты со свастикой на американских «киттихауках» с русской надписью на борту: «За Николая Терехина!»

Многие в полку причину гибели летчика искали в изъяне двигателя американского самолета — отказывал он при длительной работе на форсированных режимах. Вспоминали, что последними словами прославленного аса Бориса Сафонова, воевавшего тоже на «летающем тигре», были: «Подбил третьего. Мотор…»

Но многим другим, как мы помним из воспоминаний Василия Петровича Хованова о встречах с однополчанами Терехина, показался странным чей-то приказ с земли — об уходе сковывающей группы из-под начала комполка Терехина, которого о том даже не поставили в известность. Он остался в ленинградском небе, кишащем фашистскими машинами, один с ведомым — необстрелянным новичком сержантом Шияновым, даже имя которого оказалось невозможно установить.

И продолжатели дела Василия Петровича Хованова решили не пожалеть времени на дальнейший поиск документов, восстанавливающих фронтовую биографию Николая Терехина.

Нашли запись выступления комиссара Яковлева на совещании командного состава ВВС 52-й армии. Комиссар констатирует, что «много самолетов в армии выходит из строя, тогда как их катастрофически не хватает, зато 10-й иап с 24 апреля 1942 года, то есть в течение месяца уже, работает без аварий».

Был найден второй документ, еще раз подтверждающий факт представления майора Терехина к Золотой Звезде. В архивах 14-й воздушной армии, которой оперативно подчинялись ВВС 52-й армии, хранился со времен войны «Именной список лиц начальствующего состава, представленных к правительственной награде за образцовое выполнение боевых заданий, от 16 июля 1942 года». В этом списке первым значится «Терехин Николай Васильевич, командир 10-го иап, 1916 года рождения, представленный к званию Героя Советского Союза».

* * *

Полковника Хованова, будь он жив, такие подтверждения его давним догадкам несказанно бы порадовали, как и похвала в адрес друга.

В своих воспоминаниях он рассказал о замеченном еще командирами авиашколы в Энгельсе редком даре Терехина к летному делу.

«Впервые Колю Терехина я увидел в августе 1933 года на аттестационной комиссии, проводившей спецнабор в военную школу летчиков города Энгельса (на Волге), — пишет Хованов. — Терехин был направлен в ВШЛ из автодорожного техникума, где был секретарем комсомольской организации, а я из автодорожного института. Мы быстро нашли общий язык и подружились».

…Их назначили старшинами двух соседних отделений, они стали неразлучными друзьями, и только ему, Василию, семнадцатилетний Николай читал свои стихи, а позже рукопись повести о курсантах — будущих военлетах. «Меня поразило, насколько точно и подробно он предвосхитил в своих набросках повести многие реальные ситуации, с которыми мы столкнулись во время войны…»

Но ближайшую цель себе Николай ставил — стать летчиком высокого класса.

«…Когда курсанты ВШЛ приступили к практическим полетам, Николай не совершил еще и половины запланированного числа «вывозных полетов», то есть вместе с инструктором, — вспоминает Хованов. — Но попросил инструктора доложить командиру звена о готовности курсанта Терехина к самостоятельному вождению самолета. Командир звена не поверил в досрочную готовность курсанта, и сам вылетел с Терехиным «на спарке». Курсант действительно уверенно вел машину, и комзвена послал рапорт о готовности курсанта к самостоятельным вылетам командиру отряда. Тот тоже усомнился и сам полетел с Терехиным.

Наконец, этот процесс проверки дошел до начальника школы, и… курсант Терехин был первым допущен к самостоятельным полетам».

После окончания летной школы Терехина и Хованова оставили в полку — осваивать новейший по тем временам истребитель И-16 конструкции Н. Поликарпова, а затем распределили в Бобруйскую истребительную авиабригаду — летайте, соколы, совершенствуйтесь, сколько душа просит. А душа Терехина не просто просила — рвалась в небо!

Он стал первым в бригаде летчиком-высотником, легко, без кислородной маски, переносящим высоту до пяти тысяч метров и более. Вырос в мастера высшего пилотажа, виртуозно исполнявшего иммельманы, «бочки», «мертвые петли», лихие виражи… Первым самостоятельно начал осваивать ночные полеты. Он предчувствовал, что рано или поздно все это летчику-истребителю пригодится — в 1940 году в «воздухе пахло грозой».

Друзья вскоре расстались: Хованова направили в Военно-политическую академию, Терехина — в «горячую точку» на монгольской реке Халхин-Гол, где японская армия, до того уже захватившая большую часть Китая, теперь решила прихватить и Монголию, имевшую с Советским Союзом договор о взаимопомощи.

Там впервые Николай услышал о воздушных таранах Николая Губенко, Витта Скобарихина и других, потом прочел все попавшиеся ему книги о Петре Нестерове и уже тогда, двадцатидвухлетним пилотом, представлял заход истребителя сверху или снизу самолета противника, разящий удар винтом или плоскостью… Прикидывал, проигрывал возможные ощущения, вплоть до краткой потери сознания, и решил: выдержу! Только нужно усложнить тренировки и увеличить физическую нагрузку.

Вернувшись в часть, стоящую у западной границы, в Белоруссии, усиленно занялся спортом, приучая организм после прыжка на землю с высоты вмиг восстанавливать равновесие. Не потому ли он выдержал два сокрушительных таранных удара, хотя даже от одного многие наши летчики теряли сознание, а немецким пилотам казалось, что на них «обрушилось небо».

* * *

…В 1942 году в Красную Армию стала поступать по ленд-лизу боевая техника союзников.

В фондах 22-го запасного авиаполка (зап) сохранилась служебная характеристика на командира 10-го иап майора Терехина, датированная 8 ноября 1942 года, из которой явствует, что с 12 июля по начало ноября 1942 года личный состав полка находился при 22-м запасном авиаполке на переучивании — осваивали прибывший из США истребитель «киттихаук».

Летом 1942 года Военно-Воздушные Силы СССР уже могли позволить себе снимать с передовой поредевшие авиаполки для переучивания, отдыха, подготовки пополнения. Фашистский план блицкрига был окончательно сорван, фашистские орды встретили ожесточенное сопротивление, впереди были сражения за Сталинград, Кавказ, Ленинград…

Командир 22-го зап полковник Родин приводит в служебной характеристике итоги боевых действий полка, прибывшего на переучивание: «Сбит личным составом полка 31 самолет противника. Свои потери полк имеет: сбитых в воздушных боях — 21 самолет ЛаГГ-3. Погибло — 7 летчиков и 4 не вернулось с боевого задания».

Серийное производство истребителя ЛаГГ-3, аббревиатуру которого в летной среде за сложность в управлении с черным юмором расшифровывали как «лакированный авиационный гарантированный гроб», вскоре было прекращено.

«За период нахождения на переучивании, — сообщает далее полковник Родин, — при 22-й зап с 12 июля 1942 года тов. Терехин сумел организовать и мобилизовать личный состав на быстрейшее изучение и освоение новой иностранной материальной части — самолета «киттихаук» в короткий срок.

Общий налет летного состава в период нахождения в 22-й зап 530 часов и 1931 посадка. Имели аварию — одну и мелких поломок — четыре.

Личный состав сплочен и готов выполнять любое задание командования…»

…Летчики пытались перевести заморское имя своего нового самолета. Выяснилось — «летающие тигры»! Создан на базе американского истребителя Р-36А. Боевую карьеру «летающие тигры» начали на Тихом океане, много их погибло при бомбежке японцами американской базы Пёрл-Харбор. Максимальная скорость на высоте 1500 метров — 539 километров в час. Дальность полета — 1368 километров. Потолок — 8840 метров, что хорошо для летчиков-высотников, каким слыл Терехин. Вооружение — шесть пулеметов калибра 12,7 мм плюс бомбы: одна под фюзеляжем и две под крылом. Он тебе и истребитель, и штурмовик, и бомбардировщик. Сложная машина. В воздушном бою, правда, бомбы только помеха, не дай бог, пуля хоть чуть их коснется… Значит, идя на штурмовку, моли бога, чтобы не встретить самолеты врага. Ведь сбросить их куда попало, как делают немцы, нельзя: внизу позиции наших войск или населенный пункт, и везде — наши люди.

* * *

30 ноября 1942 года 10-й истребительный авиаполк Терехина в составе всего двух эскадрилий «киттихауков» вошел в состав 239-й истребительной авиадивизии 6-й воздушной армии Северо-Западного фронта и перебазировался на аэродром Выползово в Ленинградской области. Они обороняли Ленинград с юга, Москву — с севера.

По отчетам полка, написанным майором Терехиным, видно, что полк тратит много времени на тренировочные полеты и изучение материальной части, воздушно-стрелковую и навигационную подготовку, изучение тактики ВВС противника. Чтобы побеждать, надо знать о своем и вражеском самолете все! А про «киттихаук» ходили упорные слухи, что двигатель его не выдерживает длительных форсажей…

Отчет от 30 декабря написан уже батальонным комиссаром Мильчицким, когда уже стало известно, что комполка Терехин в часть никогда не вернется…

В этом отчете и нашли исследователи ответ на вопрос: как погиб Терехин?

«7 самолетов под командованием майора Терехина вылетели в район станции Лола для встречи и сопровождения штурмовиков Ил-2, — сообщает комиссар. — В 10.55 над станцией Лола сковывающая группа из-за неправильно принятого решения потеряла из виду группу непосредственного прикрытия майора Терехина. Группа майора Терехина на высоте 1000 метров обнаружила шесть Ме-109Ф, из которых два стали сближаться и произвели атаку на самолет майора Терехина».

«Мессершмитт-109Ф» более совершенен, чем Me-109, по аэродинамическим формам, мощности мотора и вооружению», — пишет А. С. Яковлев в книге «Советские самолеты».

Встреча с ним для «летающего тигра» серьезна, а атака сразу двух, тем более при слабом летчике-ведомом, — серьезна вдвойне.

К сожалению, хода боя в полку никто не видел, констатировали лишь трагический финал: «В результате боя были сбиты майор Терехин и сержант Шиянов. Самолет майора Терехина упал в 4–5 километрах северо-западнее озера Вершинское»…

Что это за «неправильно принятое решение», которое повлекло трагическую гибель опытного летчика и необстрелянного новичка сержанта Шиянова?

Расшифровка туманной фразы нашлась в политдонесении 239-й истребительной авиадивизии от 3 января 1943 года, видимо, написанном уже после проведенного расследования: «…Командир сковывающей группы… ушел по сигналу с земли на атаку вражеских истребителей без разрешения командира всей группы майора Терехина».

Фамилии командира сковывающей группы и того, кто дал ему с земли сигнал на уход, не поставив в известность Терехина, в донесении не указаны… Понесли ли виновные наказание за гибель двух летчиков — документов не найдено.


…В землянке командира полка нашли боевые товарищи фото миловидной молодой женщины — его жены Натальи Ивановны и письма от нее. И было там послание из родного села Чардым Лопатинского района Пензенской области, от отца Василия Панкратовича и матери Ирины Киреевны, присланное еще в июле 1941 года, когда газеты сообщили о награждении летчика Терехина за два тарана в одном бою орденом Ленина.

«Дорогой наш сын Николай! Трудно выразить словами чувства, что мы пережили, когда узнали, что Родина удостоила тебя высокой награды за доблесть и мужество. Мы гордимся тобой и даем тебе наказ. На награду ответь новыми подвигами, беспощадно громи фашистских стервятников!

Колхозники твоего родного села также гордятся тобой, своим земляком.

Урожай у нас ожидается высокий, мы уберем его без потерь, чтобы фронту было больше хлеба. Мне, твоему отцу, уже 70 лет, но я не буду сидеть дома. Ждем тебя с полной победой!»


В сквере города Лопатино Пензенской области есть Аллея героев, которую открывает портрет Николая Васильевича Терехина, при детском центре — маленький музей боевой славы, в нем стенд, посвященный герою-летчику. Создала музей Вера Михайловна Кузьмичева с помощницами.

Среди экспонатов музея находятся два документа, очень ценных для восстановления фронтовой биографии летчика-героя.

Прежде всего, это послужной список майора Терехина, в котором зафиксировано прохождение воинской службы с 16 августа 1934 года — дня поступления в 14-ю Военную школу летчиков в городе Энгельсе. Затем до начала Великой Отечественной он совершенствовал летное и командирское мастерство последовательно в 33-й истребительной авиаэскадрилье — младшим летчиком, в 35-м истребительном авиаполку — командиром звена и командиром эскадрильи, а с 13 марта 1939 по 1 декабря 1940 года служил уже в должности военкома 122-го истребительного авиаполка. Оттуда и был направлен на Высшие курсы усовершенствования начальствующего состава в город Липецк.

Далее послужной список приводим полностью:

«15.6.1941–25.7.1941 год — командир авиаэскадрильи 161-го иап;

25.7.1941–23.9.1941 год — заместитель командира 425-го истребительного авиаполка;

23.9.1941–15.6.1942 год — командир 10-го истребительного авиаполка;

15.6.1942–9.7.1942 год — командир 2-го гвардейского истребительного авиаполка (бывшего 526-го иап. — Л. Ж.);

9.7.1942 год — командир 10-го истребительного авиаполка».

«Послужной список составлен 16 августа 1942 года, заверен подписью командира и гербовой печатью 22-го запасного авиаполка», — заканчивает свой ответ архивист на запрос Лопатинского музея. Второй документ — ответ на запрос музея о представлении летчика к званию Героя Советского Союза: «В проверенных документах отдела кадров Волховского фронта, отдела кадров ВВС Волховского фронта, 52-й армии, 239-й истребительной дивизии, 10-го истребительного авиационного полка Наградного листа на Терехина Н. В. не имеется и сведений о представлении его к званию Героя Советского Союза нет…» (Но сведения, как мы знаем, были!)

В этом же документе содержатся сведения о месте захоронения Николая Васильевича Терехина:

«В именных списках безвозвратных потерь 239-й истребительной дивизии значится:

10. Терехин Николай Васильевич, майор, командир 10-го истребительного авиаполка, самолет «киттихаук»… 30.12.1942 года погиб в воздушном бою в районе озера Вертинское (тут, вероятно, опечатка — Вершинское. — Л. Ж.)9 станция Лола. Похоронен на кладбище села Добывалово Валдайского района Ленинградской области».

После войны прах Н. В. Терехина был перезахоронен в городе Валдае в Сквере Героев. На серой каменной плите высечено: «Майор Терехин геройски погиб в воздушном бою с немецко-фашистскими захватчиками над городом Валдаем в 1942 году».

* * *

Вышедшая на русском языке книга-энциклопедия английских исследователей Томаса Полака и Кристофера Шоурза «Асы Сталина. Война в воздухе. Статистика побед и поражений. 1918–1953» задала новые загадки.

В списке «Полки истребительной авиации» среди названных 979 истребительных авиаполков отсутствует 10-й гвардейский, видимо, не нашли о нем документов английские историки. А вот что сообщают они об асе Терехине: «Николай Васильевич Терехин, старший лейтенант… В первые недели войны получил значительный боевой опыт, ко 2 августа имел на своем счету шесть побед, в том числе три — тараном. После этой даты сведений нет».

Исследователям, имеющим доступ к нашим, германским, английским, американским архивам, не удалось узнать многого о советском асе и его дальнейших победах. Но и то, что они сообщают, вносит разночтения в сведения, собранные нашими исследователями.

В таблице «Подтвержденные победы» на личном счету Терехина английские историки числят шесть сбитых самолетов врага до 10 июля 1941 года: 28 июня — три Хе-111 (один тараном, но не два, как у нас); 30 июня — один Ме-110; 1 июля — один Ю-88 (таран); 10 июля — один Ю-88 (таран).

При всей противоречивости западных и наших данных общее в них одно — в первые дни войны Терехин сбил шесть вражеских машин, из них три — тараном (английские исследователи имеют в виду врезавшийся в землю от угрозы тарана бомбёр, или это мы не знаем о еще одном таране аса?). Нам известно о сбитых Терехиным к июню 1942 года 15 самолетах врага, и пока неведомо о победах последних месяцев его воздушных сражений.

«Звания Героя Советского Союза достоин. Но больше нет страны, за которую он сражался», — ответил один из чиновников Министерства обороны РФ.

Но нынешняя Россия потому и существует сегодня, что была такая страна — Советский Союз, которую спасли, как и Европу, как США, как весь мир, от фашистского мирового господства такие герои, как Николай Терехин. И есть в ней звание «Герой России».


В СТРАТОСФЕРЕ НАД МОСКВОЙ 41-го

Предыстория подвига

«…На вопрос, почему немецкие войска не смогли взять Москву, стратег, фронтовой командир, летчик и экономист дадут разные ответы, — пишет в своей книге «Война Гитлера против России» Пауль Карелл (под этим псевдонимом выступил Пауль Шмидт, бывший начальник отдела печати министерства иностранных дел гитлеровской Германии. — …Каждый немецкий летчик, участвовавший в сражении под Москвой, знает ответ. Русские создали сильную противовоздушную оборону вокруг столицы. Прилегающие к Москве леса были густо усеяны батареями зенитных орудий. К тому же немецкие военно-воздушные силы на Восточном фронте, так же как и сухопутные войска, понесли крупные потери в непрерывных боях и были вынуждены уступить превосходство в воздухе советской авиации, которая была над Москвой более многочисленной, чем немецкая…»

Но другой немецкий автор, К. Рейнгардт, в книге «Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии» опровергает численное превосходство советской авиации над люфтваффе: «В период с 22 июня 1941 по 10 ноября 1941 года немецкие ВВС потеряли 5180 боевых самолетов, в том числе 2966 машин, уничтоженных на аэродромах… Для восполнения этих потерь на фронт было поставлено 5124 самолета». Отправленные, как следует из контекста, в основном к Москве.

«К тому же, — продолжает обосновывать поражение люфтваффе под Москвой П. Карелл, — советские самолеты базировались на хорошо оборудованных аэродромах с теплыми ангарами, неподалеку от линии фронта, что позволяло им быстро подниматься в воздух и совершать по нескольку боевых вылетов независимо от погодных условий. Немецкие же самолеты использовали, как правило, полевые аэродромы и летали только в хорошую погоду».

Но бывший в годы войны председателем Моссовета и одновременно начальником Московской противовоздушной обороны В. П. Пронин справедливо напоминает: «После захвата противником Можайска, Волоколамска и Солнечногорска… аэродромы, с которых поднимались самолеты врага, вплотную приблизились к городу. Время подлета к столице сократилось до немногих минут, бомбардировщики летали под прикрытием истребителей, противодействующих нашим истребителям ПВО.

Только 9 ноября Государственный Комитет Обороны принял решение о ПВО Москвы, согласно которому втрое увеличивалось число истребительных полков и вчетверо аэростатов заграждения…»

Каковы же результаты бомбардировок Москвы и во что они обошлись врагу? В налетах (по апрель 1942 г.) участвовало 8600 машин, из них 1392 были уничтожены. К городу смогли прорваться 234 самолета — менее трех процентов. Они сбросили 1610 фугасных и около 100 тысяч зажигательных бомб, которые привели к возникновению 700 крупных и около 3 тысяч мелких пожаров. Примерно третья часть попала в ложные цели (то есть фальшивые здания, выстроенные на площадях, тогда как исторические постройки были камуфлированы, на крышах некоторых из них «строили» даже пруды).

Но благодаря огню зениток и контратакам наших истребителей ПВО, число идущих к столице вражеских машин неуклонно снижалось, фашистские ВВС при массированных налетах большими группами несли столь значительные потери, что многие немецкие летчики, которым не откажешь в храбрости, стали ходить на бомбежку в одиночку, при этом одновременно фотографируя с борта подступы к столице с больших «безопасных» высот.

Но при встрече с нашими МиГ-3, «мигарями», как называли их пилоты, предназначенными как раз для боя на больших высотах порядка восьми-девяти тысяч метров, со скоростью там, в стратосфере, за 640 километров в час и дальности полета 1250 километров, с хорошим бортовым оружием (один пулемет 12,7 мм и два — 7,62), вражеские высотные соглядатаи с грузом бомб были, как правило, обречены…

Блестящие качества «мигаря» ухудшались, как мы уже знаем, при резком снижении — слабела мощность мотора, падала маневренность. Но бывалые летчики знали об этом и старались в первые же мгновения боя, еще на большой высоте, поразить противника.

Широко известен в истории ВВС мира поединок лейтенанта Алексея Катрича на «миге» с бомбардировщиком-разведчиком До-217 на высоте почти в девять тысяч метров, в стратосфере.

В первые полгода войны наши летчики на разных участках фронта более 200 раз прибегали к тарану фашистских самолетов.

«А как русские объясняют «чудо» под Москвой? — задает вопрос автор книги «Война Гитлера против России» и не без сарказма отвечает: «Их ответ во всех военных отчетах прост: мы победили потому, что должны были победить. Мы сражались лучше, мы были сильнее, потому что социализм лучше и сильнее других систем».

Ну что ж, так объясняют нашу Победу все — от маршала Жукова до простого рядового солдата, так отвечал и 88-летний Герой Советского Союза Алексей Николаевич Катрич: «С первых дней войны мы, несмотря на успехи немцев, были уверены в своей победе».


Свой рассказ о давних годах фронтовой молодости А. Н. Катрич начинает не с воспоминаний о таране, а о смешном, как ему кажется сегодня, эпизоде, произошедшем уже после того исторического боя и награждения Золотой Звездой Героя Советского Союза.

— Меня однажды… в плен взяли! Только свои. Очень комично вышло. Правда, мне тогда, двадцатичетырехлетнему, было совсем не смешно, а досадно на себя.

КАТРИЧ АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ (1917–2004)

Лейтенант, командир звена 27-го истребительного авиаполка ПВО.

11 августа 1941 года, атакуя «Дорнье-217» и обнаружив, что пулеметы «мига» заклинило, отрубил стабилизатор бомбардировщика винтом своей машины. Приземлился на поврежденном самолете на своем аэродроме.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, четыре ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды, медали, нагрудный знак «Заслуженный военный летчик СССР».

Это было поздней осенью 1941 года, уже снег кругом твердым настом улегся. Я завалил «мессера», а другой подбил в это время меня. Первый раз за войну я был сбит и — в последний! Пришлось выбрасываться с парашютом. Но по присущей молодым небрежности, а точнее по лени, я слабо привязал унты и получил хороший урок: от ветра один унт свалился с ноги.

Приземлился на твердый наст. Иду, проваливаюсь, нога замерзает. Что делать? Догадался крагу — кожаную на меху перчатку — натянуть на ногу и хромаю дальше к шоссе. Вижу, ко мне наши автоматчики бегут, на ходу кричат: «Хенде хох, фриц поганый!» Обменялся я с ними «любезностями» на родном богатом нашем языке, и они уже вполне вежливо препроводили меня до легковушки. А в ней узнаю самого генерала, будущего маршала, Конева! Генерал пригласил меня в машину, довез до части. О чем-то своем думал. Ну и я молчал всю дорогу.

Потом через много лет рыбачили мы с ним вместе в санатории, в Крыму. Я ему напомнил о том казусе. Он, оказывается, помнил. Рассмеялся: «А что ж ты мне тогда не признался, кто ты есть?» А зачем? Да я и в комбинезоне был, стыдно в таком непрезентабельном виде — с перчаткой на ноге — героем себя объявлять.

* * *

…В тот день, 11 августа 1941 года, мне повезло четырежды. По законам войны — слишком много, и должно было хоть раз это везенье сорваться и заставить применить и уменье. Так возражал Суворов своим завистникам: «Все везенье да везенье! Помилуй бог, когда-нибудь надобно и уменье!»

Так вот, в первый раз мне повезло, когда, идя на излюбленной для «мига» высоте около восьми тысяч метров, заметил тянущийся с запада на восток белый шлейф от идущего надо мной самолета. Здоровье позволяло мне тогда летать без кислородной маски и повыше. И я нагнал его, забравшись на девять тысяч метров.

Это был До-217, двухмоторный бомбардировщик, очень похожий на «юнкере» внешне, но двухкилевой и чуть выше его по скорости. Экипаж — четыре человека.

Второе везенье — солнышко светит мне в затылок, а им в лицо. Они меня не видят, а я наблюдаю и делаю вывод: снимают, гады, на фотокамеру железную дорогу Москва — Ленинград. А по ней — эшелон за эшелоном, а при той ясной погоде — и эшелоны, и все узловые станции как на ладони. Не встреть я этого «фотографа» — придет следом косяк бомбёров, разбомбят!

Третье везенье — первой же очередью я поразил их стрелка, и один мотор задымил. Они — в драп. Я следом, жму на гашетки, а пулемет заклинило! Боеприпас есть — на земле потом проверил всенародно, — пулеметы молчат. В подобные моменты такая страшная злость охватывает, что ни о чем другом не думаешь, кроме одного — сбить! Конечно, мысль мелькнула: а вдруг погибну, неточно рассчитав удар? Это мне почти девять тысяч метров кувыркаться, и то если при сшибке жив останусь. Пришла эта мысль и ушла: если и погибну, с собой свиту из четырех вражин утащу! Незряшная моя смерть будет. За нами — Москва, не просто столица — символ! Где ж тут о собственной жизни думать.

И везет мне в четвертый раз: таранил — и остался жив!

Думаю, помогла выучка парадов на Красной площади, когда мы шли точно на метр друг от друга, вырисовывая в небе сложные фигуры.

Ну, а как провести удар, чтоб живым остаться, я теоретически знал и не раз прикидывал еще на земле, как многие наши летчики, свои действия. Произвел расчет скоростей, зашел сверху справа, чтобы под его обломки не попасть, и рубанул винтом по стабилизатору.

Скрежет металла. Тряхнуло меня. Мотор издал какой-то утробный надсадный рев. Все…

Он пошел вниз, а я отслеживал внимательно место его падения, у нас ведь в ВВС на слово не поверят, вещественное доказательство — рухнувший самолет врага — потребуют. Он грохнулся, как я определил по карте, на окраине города Зубова, при впадении в Волгу реки Вазузы.

А я на своем еле дышащем моторе «мигаря», не любящего крутые пике, осторожно дотянул до родного поля в Мигалово под Калинином и сел как положено.


…Прибежал полковой фотограф, поворчал, что техники, поспешив, сняли покореженный, оплавленный винт с самолета и положили на землю. Но делать нечего: снял Алексея с друзьями, стоящими около винта. А потом — одного Алексея, раскуривающего шикарную трубку: модно тогда было среди фронтовиков трубки курить.

Командир после доклада пилота не удержался, обнял: спасибо, герой!

Техники быстро заменили винт, и Катрич на другой день снова поднялся в небо.

В небе он был и 28 октября 1941 года, когда по радио читали указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Приземлился — друзья в шутку перед ним выстроились, поздравляют.

В те военные годы радио в домах никогда не выключалось, даже на оккупированных территориях слушали сводки Информбюро партизаны и подпольщики. Услышали на оккупированной Харьковщине тот указ народные мстители, помчались с радостной вестью к леснику Николаю Григорьевичу Катричу, что прятал в глухих лесах сотни людей, спасая от угона в фашистскую неволю.

— Ну, с такими хлопцами, как ваш Алексей, немчуру от Москвы скоро отгоним! — приподнято говорил командир, пожимая руку отцу героя.

— Не ваш, а наш, — поправил отец.


Алексей и вправду был для всех «наш», потому что здесь, в селе Алексеевка Краснокутского района, закончил семилетку, отсюда проводили его всем селом на рабфак при Харьковском зооинституте. Собирался он, получив профессию зоотехника, работать в родном селе. В 1935 году был призван в армию. В военкомате его уговорили пойти в авиацию.

Учился Алексей в знаменитом Чугуевском военном авиационном училище. Потом служба в 27-м истребительном авиаполку, встреча с девушкой-гордячкой Тамарой…

За красавцем летчиком, высоким, статным, многие девушки хоть на край света готовы были мчаться. А эта держалась строго и, когда он напрямик спросил, уезжая в другую часть, в Клин: «Поедешь со мной?» — помолчала и серьезно ответила: «Подумаю».

«Приезжай!» — написал он ей в письме. «Если надо, сам за мной приедешь», — ответила Тамара.

Пришлось Катричу просить отпуск «по семейным обстоятельствам» и ехать за невестой.

Вскоре родился первенец — сын Борис, и вскоре же пришлось срочно собираться в эвакуацию. При прощании с мужем Тамара не плакала: чтобы запомнил ее спокойной, уверенной в том, что с ним ничего не случится.

А вот услышав по радио в маленьком городке на Урале указ о присвоении ее Алексею звания Героя и рассказ корреспондента о таране фашистского самолета на огромной высоте, заплакала навзрыд!

— Что ж ты плачешь? — удивились прибежавшие ее поздравить соседки. — Радоваться нужно!

— Как же радоваться, когда он столько пережил!

…Так любил Алексей свою царицу Тамару, что родившуюся после войны дочку тоже Тамарой назвал. Теперь, когда сын Борис, тоже в недавнем прошлом летчик, живет на Украине, по месту своей последней службы, окружают вниманием и заботой Алексея Николаевича две Тамары и внук Андрей с семьей.


Но сам герой считает, что вовсе не 11 августа, идя на рискованный таран, а позже, в ноябре 1941 года, пережил действительно роковые минуты. Из его 14 побед эта была не только самая трудная, но и мистическая.

Летел он на «яке», построенном на средства саратовского колхозника Ивана Дмитриевича Фролова, и, видно, был заговоренным тот подарок.

Сбив «юнкере», Катрич возвращался с почти пустым боезапасом в Клин, когда налетели на него два «Мес-сершмитта-109» и атаковали поочередно, не жалея патронов. Катрич уходил от обстрела, нажимая то правую «ногу», то левую, и тогда его «як» летел бочком, а вражьи пули рассекали воздух за его «хвостом».

И вдруг внизу, где-то вблизи Ленинградского шоссе, спасительным лучиком блеснула белая церквушка. Выручай, голубушка! Катрич заложил вокруг церкви крутой вираж, немец следом и — врезался в землю! Второй поспешно ушел на запад.

Лет через пятнадцать после войны подполковник Катрич не раз ездил по окрестностям Ленинградки, отметив кружком на карте памятную пядь подмосковной земли. Искал свою спасительницу, чтобы поклониться. Не нашел… Но ведь не привиделась же она ему! Не уцелела в войну, или снесли ее уже в мирное время?..

* * *

В 1943 году, после освобождения Харьковщины, Октябрьский лесхоз собрал деньги на постройку трех самолетов для полка, в котором служил их земляк-герой, уничтоживший уже тогда четырнадцать вражеских самолетов. На вручение «ястребков» приехали в Москву с харьковской делегацией отец и мать Катрича.

После войны А. Н. Катрич командовал полками, дивизиями, армией, учился в Военно-воздушной академии и в Военной академии Генштаба. Стал заместителем Главкома ВВС СССР (по боевой подготовке) маршала Вершинина. Написал «Курс боевой подготовки».

В 1972 году его уговорили пойти заместителем к министру гражданской авиации Борису Павловичу Бугаеву: мол, аэрофлотовская вольница не доведет до добра, все чаще случаются в ГВФ аварийные ситуации, бывают и катастрофы, надо «подтянуть гайки».

Автор одной из книг об истории гражданской авиации так вспоминает службу Катрича в ГВФ: «В военной авиации главным было слово — приказ, его надо выполнить беспрекословно и в срок, все остальное не имело особого значения. А в гражданской авиации действовали какие-то странные для военного понятия: коммерческая загрузка, регулярность полетов, экономия топлива…

Однажды вел Катрич заседание коллегии Министерства гражданской авиации. Обсуждался вопрос о состоянии дел в инженерно-авиационных службах двух близлежащих управлений — Восточно-Сибирском и Якутском. Когда докладчик из Якутии обрисовал бедственное положение в своих авиационно-технических базах, Катрич вдруг прервал его и обратился к главному инженеру из Восточной Сибири:

— Чем вы сможете помочь якутянам?

Застигнутый врасплох столь неожиданным вопросом, тот растерянно замигал.

— Откомандируйте к ним месячишка на два-три группу своих специалистов, надо выручать соседа.

Теперь притих весь зал коллегии. Что значит откомандировать? Это не авиаполк поднять по тревоге и перебросить на помощь другому. Да и откуда у иркутян лишние специалисты? Опять же разница в поясных коэффициентах при оплате труда… Ее что, просто-напросто проигнорировать? А как отнесутся к длительной командировке семьи? Это ведь тоже вопрос немаловажный.

Трудно сказать, чем бы закончилась эта коллегия, если бы на выручку Катричу не пришел председатель ЦК профсоюза авиаработников В. А Зуев. Он деликатно намекнул генералу, что у нас совсем не та специфика, что в армии. В гражданской авиации действуют не присяга и уставы, а трудовой и гражданский кодексы, отраслевое тарифное соглашение, коллективные договоры между администрацией и рабочими и много всякой всячины, которая военному человеку кажется абсурдной.

После этого обсуждение вопроса пошло по другому руслу. А Катрича, кстати, вскоре самого «откомандировали» на прежнее место службы».


…По семейному преданию, род храбрых гайдуков Катричей в XVIII веке перебрался из стонущей под турецким игом Сербии на Украину, недавно вошедшую в состав России, и с тех пор служил верой и правдой новой Родине, провожая на каждую войну против врагов своих сыновей. Проводил и на Великую Отечественную.


НАД РОМНАМИ. ОДНА ПРОТИВ СЕМИ «МЕССЕРОВ»

Предыстория подвига

В том, что гитлеровцам не удалось, согласно плану «Барбаросса», через две-три недели после вторжения захватить Киев и Москву, несомненна заслуга войск Юго-Западного фронта, и прежде всего — 5-й армии генерала М. И. Потапова, державшей фронт и даже совершавшей контрнаступления в районе Луцк — Ровно — Житомир, что вынудило немцев отказаться от немедленного удара на Киев. Ее «полного уничтожения» трижды требовал в своих директивах Гитлер от группы армий «Центр»

«5-я армия держалась до середины сентября, — свидетельствует начальник одного из управлений Генштаба ВС СССР в те дни генерал С. М. Штеменко в книге «Генеральный штаб в годы войны». — На ее долю выпали и тяжкие бои к востоку от Киева. Но жертвы, понесенные в этих боях, оказались не напрасными. Здесь была заложена одна из прочных плит в основание наших последующих побед».

Враг был вынужден избегать фронтальных ударов, маневрировать, искать разрывы в расположении наших войск. Только 15 сентября танки Гудериана и Клейста, обходившие Киев с севера и юга, соединились в районе города Лохвицы.

Треть сил 5-й, 37-й, 26-й, 21-й армий подверглись окружению.

В составе 21-й сражался 135-й ближнебомбардировочный авиаполк, где служила единственная тогда в ВВС женщина-летчица старший лейтенант Екатерина Зеленко.

Летчики 135-го ближнебомбардировочного авиаполка без истребителей сопровождения летали на штурмовки, бомбометание и в разведку, выполняя одну общую для всех войск Юго-Западного фронта цель: «Затормозить темп распространения лавины вражеских войск на самом юго-западном направлении и дать нашим войскам выиграть время для отмобилизовки войск и подготовки обороны на новых рубежах, куда с боями и кровопролитными контрударами по врагу отступает наша армия», — пишет С. М. Штеменко.

12–27 сентября развернулось мощное наступление гитлеровских войск на Левобережной Украине. Ожесточенно сопротивлявшиеся войска Юго-Западного фронта, обойденные противником с флангов, под нависшей угрозой окружения ждали приказа на отступление, но его не было… 18 августа Киев был сдан.

ЗЕЛЕНКО ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА (1916–1941)

Старший лейтенант, заместитель командира эскадрильи 135-го ближнебомбардировочного авиаполка.

12 сентября 1941 года над селом Анастасьевка Ромненского района Сумской области в бою с семью «мессершмиттами» сбила один из них огнем, а затем направила свой подбитый самолет в лобовую атаку на другой.

Награды: орден Красного Знамени, орден Ленина (посмертно).

Звание Героя Советского Союза присвоено в 1990 году по ходатайству однополчан.

В первый день этого вражеского наступления, подкрепленного большими авиагруппами фашистской авиации, два экипажа бомбардировочного авиаполка встретили в небе шестерку «мессеров» и вступили в неравный бой…

День 12 сентября выдался серый, пасмурный, словом, «невеселый», как говорят летчики.

Командир 135-го ближнебомбардировочного авиаполка полковник Янсен вернулся из разведывательного полета с тревожной вестью: к Лохвице с двух сторон движутся танковые соединения.

В полку после тяжелых боев первых недель войны осталась едва половина самолетов, а из оставшихся — многие повреждены. Истребителей, которые должны сопровождать бомбардировщики, на фронте не хватало: сколько их уничтожили фашисты в первое утро войны на аэродромах…

Выручал железный закон бомбардировщиков: плотнее строй — и защищай товарища от врага своим огнем. Что же, сидеть и ждать, когда тыл пришлет истребители? И бомбардировщики частенько летали одни. И несли потери, хотя к пяти «шкасам» на борту Су-2 полковые умельцы добавили шестой пулемет, дегтяревский, — в хвосте. Штурман теперь мог отстреливаться из него от истребителей, атакующих самолет снизу, сзади. Да и сам бомбардировщик ближнего действия Су-2, легкий, одномоторный, достаточно маневренный для этого класса машин, стал в руках опытных пилотов 135-го полка и разведчиком, и штурмовиком, а в критической ситуации — и истребителем.

— Надо слетать мне. И разведать и побомбить, — в ответ на рассказ Янсена предложил помощник командира полка капитан Анатолий Иванович Пушкин, летчик высокого класса, прошедший боевое крещение в небе Китая рядом с Антоном Губенко.

…Спустя много лет генерал-лейтенант авиации в отставке А. И. Пушкин рассказал, что было в тот день дальше.

Пушкин вернулся через 45 минут — обычный тогда срок полета Су-2 на боевое задание.

— Отбомбился, — сообщил он. — Танковые колонны явно идут на соединение в районе Лохвицы. Надо бомбить!

— Товарищ командир! Разрешите мне лететь? — подошла к Янсену старший лейтенант Зеленко.

За плечами Екатерины Зеленко, заместителя командира 5-й эскадрильи, к 12 сентября было 40 боевых вылетов, 12 воздушных боев, 60 уничтоженных танков и автомашин и до батальона немецкой пехоты. Командование полка собиралось представить ее к высокой правительственной награде. Но было в полку и негласное решение: Катю беречь, в боевые полеты пускать пореже — единственная она в полку была женщина.

И Янсен отдал приказание лететь экипажу Лебедева.

А Катя не уходила, стояла навытяжку, смотрела умоляюще.

— Летите в паре с Лебедевым, — решил командир.

— Можно на вашем самолете? — спросила Катя, обратившись к Пушкину.

— Можно.

Уже из кабины Су-2 Катя крикнула:

— Товарищ командир! Тут ваши планшет и краги.

— Ладно, пусть там будут! — махнул рукой Пушкин.

— «Синенький, скромный платочек!» — донеслось сквозь рокот мотора: с этой песней всегда уходила в полет Катя Зеленко.

Пушкин ждал экипажи минут через 45–50, а пока занялся неотложными делами: из штаба ВВС 21-й армии извещали, что вероятно срочное перебазирование полка в город Лебедин Сумской области. К Берестовке, где располагался полк, подходили немцы.

Но ни через 45, ни через 50 минут экипажи не вернулись. Только через час из штаба 21-й воздушной армии позвонил Лебедев и доложил, что они со штурманом капитаном Гавричевым находятся на аэродроме в Лебедине. На них напали семь «мессеров», бомбардировщики приняли бой, но в облачности потеряли друг друга. О судьбе экипажа Зеленко он ничего не знает.

Вслед за звонком Лебедева в полку появился усталый, раненный в руку штурман Кати, лейтенант Павлык. Все бросились к нему:

— Что с Катей? Где она?

— Мы отбивались от семи «мессеров». Экипаж Лебедева потеряли в ходе боя. Я был ранен. Катя приказала:

«Прыгай!» Я открыл люк, оглянулся и увидел: голова Кати клонится к приборной доске. Видно, она была ранена или…

— Не говорите Павлу, — быстро сказал кто-то.

Но капитан Павел Игнатенко, командир 4-й эскадрильи, стоял за спиной Павлыка и, бледный, сжав зубы, слушал рассказ.

— Но ты же не видел ее убитой?! Ведь не видел же! — вскричал он. — Значит, еще ничего не известно!

Он не хотел верить, что Катя погибла. Через день ей должно было исполниться 25 лет.

…Они поженились месяц назад, в августе. Павел уговорил. Идет война, неизвестно, насколько затянется, они должны быть вместе.

Впервые Павел обратил внимание на Катю в харьковском Доме офицеров. Даже не узнал вначале: стройная девушка в белом платье и светлых туфельках грациозно кружилась в вальсе, улыбаясь чему-то радостно и ликующе. Она ли? Павел привык к ее обычному наряду — гимнастерка, бриджи, сапоги, пилотка. А тут — сама грация, сама женственность, и эта радостная улыбка!

Он подошел к ней, так оробев, что долго не знал, что сказать. И наверное, это неловкое молчание и заставило Катю заметить его среди уверенных и быстрых на слово ухажеров. Они стали тайком встречаться — ходили в кино, театр, на концерты.

Вскоре Павел попросил Катю стать его женой.

Но Катя считала, что ей, единственной в полку женщине, неудобно стать замужней дамой. Даже когда поняла, что беременна, утягивалась потуже, чтобы не замечали однополчане изменившейся фигуры, и продолжала летать.

«Перед войной Катя преждевременно родила двойню — сыновей, — рассказывает сестра летчицы Любовь Ивановна Лагода. — Один родился мертвым, другой прожил двенадцать часов. Очень она убивалась… Сохранилось ее письмо с фронта от 6 июля 1941 года: «Я летаю с портретом маленького кучерявого Валентина и с волосиками своего сыночка. Это все у меня в медальоне…»

Валентин — это сын второй нашей сестры, Сони. А волосики — сыночка Кати и Павла».

В мае 1941 года Павла направили на учебу в Москву, в Военно-воздушную академию имени Н. Е. Жуковского.

— Давай, наконец, распишемся, — приступал он к Кате.

— Меня тоже обещают направить в Жуковку через год. Там, в Москве, и распишемся, — отговаривалась она.

Но 22 июня 1941 года смешало все планы.

«Паша, мой любый! Сегодня лечу на фронт, пожелай мне удачи. Я знаю, Паша, что война будет для меня суровым испытанием, но я уверена в себе — вынесу, переборю любые трудности. Я их никогда не боялась и не боюсь.

Мое поступление в академию, сам понимаешь, придется пока отложить до времени, пока полностью разобьем врага.

Твоя Катюша».


Павел с этим письмом в руке пошел проситься назад, в полк, и, прибыв туда, твердо сказал, что надо сыграть свадьбу. Пусть все знают, что они муж и жена. Уговорил. После боевых вылетов собрались летчики 4-й и 5-й эскадрилий в большой палатке, накрыли стол.

Было много тостов за жениха и невесту, за мир и лад в семье, за любовь…


Нет, не мог Павел поверить, что Кати больше нет, никогда не будет… Он расспрашивал наблюдателей из батальонов аэродромного обслуживания, не видели ли того боя 12 сентября, но тот, что мог видеть, перебазировался на другой участок фронта.

Он писал запросы в госпитали Харькова и Москвы: разнесся слух, что кто-то видел тяжело раненную девушку-летчицу в санитарном поезде, уходящем в Харьков. Но ведь в боевых авиачастях Катя была тогда одна-единственная! Однополчане, сочувствуя товарищу, тоже везде расспрашивали о Кате, и кто-то сказал, что женщину-летчицу эвакуировали на Урал вместе с госпиталем. Павел написал на Урал и ждал ответа. Шли бои, и Павел не просто сражался — он мстил за Катю.

Погиб он по трагической нелепости — попал под винт рулящего самолета. Это было в 1943 году, в командировке на Урале, где он получал новые самолеты для полка и где рухнула его последняя надежда после известия: «Зеленко Е. И. в уральские госпитали не поступала…»

Шло время, но, несмотря на ожесточенные бои и частые перебазировки, в полку помнили о Кате. Еще в ноябре 1941 года полк представил старшего лейтенанта Зеленко к званию Героя Советского Союза — за 40 успешных боевых вылетов, за 12 воздушных боев, за уничтоженную вражескую технику и еще за то, что в день 12 сентября 1941 года, оставшись одна против семи «мессеров», не вышла из боя, не дрогнула. Екатерину Зеленко наградили орденом Ленина посмертно.


Это была ее вторая награда. Первую — орден Красного Знамени она получила за участие в войне с белофиннами, где она, единственная девушка-летчица, наравне с мужчинами вела бомбардировки, летала на разведку, и, как свидетельствуют документы, «разведывательные данные, доставляемые Зеленко, всегда отличались точностью не только в пределах срока и объема задания, но и дополнялись ценными сведениями, добываемыми разумной инициативой».

В дни финской кампании ее впервые увидел комиссар А. Г. Рытов, позже генерал-полковник авиации, и оставил такой рассказ:

«Однажды я приехал в полк, располагавшийся на озерном аэродроме. На берегу стояло несколько домиков, в которых жили летчики. Захожу в один из них. На полу ни соринки, на окнах марлевые занавески, стол накрыт скатертью и даже еловая веточка с шишками в банке красуется.

— Вот это порядок! — похвалил я летчиков. — Молодцы! Кто же у вас такой уют создает?

Летчики стоят, многозначительно улыбаются. Потом один из них с гордостью говорит:

— Беспорядка не терпит наша хозяйка.

— Какая такая хозяйка?

А самая настоящая. Вот за этой занавеской.

И летчик показал рукой на ситцевый полог, висевший на телефонном проводе.

И верно: приподнимается край занавески, и оттуда выходит девушка. На ней унты, ладно пригнанная гимнастерка, подпоясанная офицерским ремнем. На голубых петлицах по три кубика.

— Старший лейтенант Екатерина Зеленко! — браво рапортует она и смущенно добавляет: — Екатериной представляюсь потому, чтоб не путали с мужчиной.

С виду Зеленко в какой-то мере напоминала парня. Женщину в ней выдавали карие жгучие глаза и маленькие пунцово-красные губы.

— Вот не знал, что у нас в армии есть летчица!

— Она не только летчица, но и сущий милиционер в этом доме, — шутливо заметил стоящий у окна капитан. — Житья от нее нет.

Екатерина улыбнулась:

— Что верно, то верно. Могу доложить, товарищ комиссар, что ни пьянства, ни табачного дыма, ни мата в этом доме вы не увидите и не услышите.

— И они терпят? — указываю глазами на летчиков.

— Ворчат, но терпят, — сквозь смех отвечает Зеленко.

— И все ж среди мужчин вам, наверное, неудобно?

— Поначалу было неудобно. А сейчас и они со мной смирились, да и я к ним привыкла. Ребята они хорошие. В обиду меня не дают.

Капитан, стоящий у окна, рассмеялся:

— Наша Катя кого хочешь сама может обидеть. Попадись только ей. Язычок что бритва.

…Екатерина Зеленко была единственной девушкой-летчицей, принимавшей участие в войне с белофиннами. О ней немало хорошего слышал я и в начале Отечественной войны. Но потом следы ее затерялись».

Только после войны А. Г. Рытов узнал о совершенном Екатериной Зеленко воздушном таране и написал: «В Великую Отечественную войну в рядах авиации сражалось немало женщин. Но Кате Зеленко принадлежит пальма первенства».

…Пальму первенства, но только скромную, в масштабах улиц Горького и Веселой в городе Курске, она завоевала еще в детстве: лучше всех мальчишек лазила по деревьям, не плакала и не ябедничала и, наконец, когда все пацаны с Веселой улицы договорились прыгать с зонтиками с крыш сараев, изображая парашютистов, Катя прыгнула первой. «Я буду летчицей!» — сказала она тогда под общий смех большой семьи, в которой Катя была десятым ребенком. Мать Кати, Наталья Васильевна Максимова, была родом из Костромской области, села Назаровки. Отец — из села Велико-Михайловское Курской области. Старшие два брата ее были в авиации и, узнав о мечте сестренки, посоветовали поступать в авиационный техникум в Воронеже, где жила старшая сестра Софья. Катя не знала, собираясь в отъезд, что отцу осталось жить считанные дни: он уже был тяжело болен.

Она училась уже на втором курсе техникума, когда в Воронеже открылся аэроклуб. Значит, можно все же стать летчицей? Их было несколько девчонок среди сотни парней, и приходилось снова доказывать свою силу, ловкость, смелость. Она старалась прыгать с парашютом больше всех, летать на самолетах лучше всех.

В 1933 году в Воронежский аэроклуб прибыла комиссия ВВС отбирать кандидатов в военные авиаучилища. Катя Зеленко и ее подруга Нина Русакова выдержали самые строгие испытания и вскоре были направлены в Оренбургское военное авиационное училище. В 1936 году, закончив училище, стали одними из первых военных летчиц страны.

Услышав, что предполагается рекордный высотный полет на самолете без кислородного прибора, Катя подала рапорт: готовить ее — как «выносливую, не устающую от перегрузок спортсменку и призера Харьковского военного округа по метанию молота». С ней согласились, подготовка началась. Но медики вскоре решили, что такой полет бессмыслен: не стоит испытывать людей на выносливость, лучше создавать новые самолеты и безотказную кислородную аппаратуру.

Зато ее рапорт об отправке на Карельский перешеек для участия в боях с белофиннами кто-то, не заметив в подписи «лейтенант Е. И. Зеленко» ничего необычного, подписал, и она оказалась на войне.

«Я здорова, Сонечка! Какие тут прекрасные места! Словами передать просто невозможно, — писала она в Воронеж сестре, заменившей ей умершую в 1937 году мать. — Если бы я была поэтом, обязательно бы стихи написала. Представь себе: лес да лес без конца и без краю, озера, снег, много снегу. Одним словом, что-то несравненное, удивительное. Если бы не война…

Мне уже много раз доводилось отвозить «ворошиловские килограммы» белофинским бандитам. Приятные гостинцы, как ты думаешь?»

Из другого письма Соне:

«Я стала заядлым парашютистом. Как видишь, Соня, недаром я с хлева прыгала с зонтиком! Есть большое желание прыгать больше…»

В наградном листе на орден Красного Знамени есть такие слова: «На боевые задания летает с большим желанием, в плохих метеоусловиях и сложной обстановке хладнокровна и расчетлива. Обстрелянная зенитной артиллерией, смело продолжает вести бой, задание выполняет отлично».

После участия в войне с белофиннами Катя вернулась в Харьков, и как опытный пилот была назначена командиром звена 135-го ближнебомбардировочного полка.

— Я прошу зачислить меня в первую эскадрилью, — попросила она.

— Но эта эскадрилья принимает с авиазавода новые самолеты Су-2, осваивает их и учит других летчиков!

— Именно поэтому я и прошусь туда.

Знания, полученные в авиатехникуме, помогли ей быстро разобраться в новых самолетах. Она бывала в цехах, где собирали Су-2, проводила их испытания.

Кате было неполных 24 года, когда в качестве летчика-инструктора она помогала осваивать новые Су-2 командному составу семи полков, где встречались ученики гораздо старше ее по возрасту. Но умела молодая летчица учить других так, что никто не считал зазорным учиться у женщины, сдавать ей технику пилотирования и не обижался на суровую требовательность. Может быть, оттого, что сама Катя летала безукоризненно?

«Некоторые летчики недолюбливают парашют, и кое-кто пытался ускользнуть от учебных прыжков, — вспоминает однополчанин Кати, генерал-майор авиации Николай Ильич Ганичев, — так мы таких тогда, в 1940 году, направляли в группу Кати. Все знали, как любит и умеет она прыгать и как не решаются при ней наши летчики показать свою робость перед парашютом».

* * *

В 1943 году, когда Сумская область была освобождена от фашистов, в областной военкомат пришла учительница Анастасия Пантелеймоновна Марченко и принесла комсомольский билет с пятнами крови. Вот что рассказала она:

«Это билет летчицы, таранившей фашистский самолет. Мы, жители села Анастасьевка, в тот день, 12 сентября 1941 года, спешили убрать урожай в поле и спрятать. Ждали, что вот-вот появятся немцы. Над нами разыгрался бой: семь фашистских самолетов окружили один советский. Он отстреливался, и один вражеский самолет загорелся и понесся к земле. Потом советский самолет ринулся на фашистский с налету, и оба рухнули наземь. Фашистский — на лес, а наш — на край поля, в казацкую могилу — так у нас скифские курганы зовут».

Старый Мусий Хоменко, бывалый солдат, и Анастасия Марченко первыми подбежали к самолету. Среди его обломков лежал пилот в обгоревшем комбинезоне. Достали из нагрудного кармана документы.

— Це дивчина! Та яка молодэнька! — печально сказал старый Мусий и склонил голову.

Анастасия Пантелеймоновна посмотрела документы — удостоверение личности, орденскую книжку, комсомольский билет.

— Комсомольский билет № 7463250… Екатерина Ивановна Зеленко… Год рождения 1916-й…

— Надо схоронить дивчину, а то скоро немцы могут нагрянуть, — спохватился старый Хоменко.

Похоронили Катю на опушке, неподалеку от того места, где упал ее самолет. А вечером Анастасьевку заняли немцы.


После войны, когда украинские журналисты рассказали о подвиге Екатерины Зеленко и попросили всех знавших ее откликнуться, посыпались письма однополчан, родственников, знакомых. Среди писем была весточка из Гомеля — от В. А. Сочинской, военнослужащей, бывшей в день 12 сентября среди наблюдателей 267-го батальона аэродромного обслуживания у села Берестовка, того самого батальона, который безуспешно разыскивал Павел Игнатенко.

«Этот бой врезался мне в память навсегда, — вспоминала Сочинская. — Один самолет — против семи фашистских! Бомбардировщик — против истребителей! Он подбил одного «мессера», но мы понимали, что он обречен, а мы ничем не можем помочь. Из него уже не вылетали красные жгуты — кончились патроны. И вдруг он бросился на «мессера» — безоружный, беззащитный. Он словно на миг слился с врагом, а потом от фашистского отделился парашют. Меня всегда мучила мысль, что никто не узнает имя летчика, таранившего врага, — ведь нам был дан срочный приказ перебазироваться в другой район. Но верно говорят — ничто не забыто, никто не забыт!»

Очень помогли эти свидетельства установить истину, потому что в ответ на ходатайство однополчан о присвоении Зеленко звания Героя Советского Союза создавались комиссии, давшие категорическое заключение: «Факт тарана не подтверждается». Но и после «подтверждения» звания Героя Екатерина Зеленко так и не была удостоена…

В Курске улица Веселая называется теперь ее именем. Есть улица Екатерины Зеленко в Воронеже и Сумах, есть школы ее имени, есть (или теперь уже — был?) корабль «Катя Зеленко», а на заводах Харькова, Воронежа, Сум и Курска были бригады, включившие ее в свой состав и перечислявшие ее зарплату в Фонд мира.

«Эх, Соня, как все изменилось! — писала Катя сестре в первый месяц войны. — Какие планы были! Как хорошо было жить! А теперь — война…

А я собиралась в летних лагерях варить варенье, там ягоды очень много, особенно земляники…

Пишу письмо под крылом самолета. Вот-вот полечу на задание. Не беспокойся за меня. Кто из наших идет на фронт?

Привет от Павлика.

Ваша Катя».

Как удивительно просто все в ней сочеталось: и грусть по несваренному варенью, и стремление идти в бой, и любовь к Павлу, и постоянная готовность защищать родную землю до последнего удара сердца…

«Это был летчик высокого класса! — закончил свой рассказ о Кате ее однополчанин, генерал-лейтенант авиации, Герой Советского Союза, заслуженный летчик СССР А. И. Пушкин. — Она родилась для авиации, как птица для полета!»

Ученый-астроном Крымской обсерватории Тамара Смирнова, открыв новую малую планету Солнечной системы, назвала ее в честь Екатерины Зеленко «Катюшей» — пусть не забывается ее имя в веках!


МАРЕСЬЕВ ЗАПОЛЯРЬЯ

Предыстория подвига

Уже в конце второго месяца «русского неожиданно упорного сопротивления с отчаянными контрударами» (Алан Кларк) западным политикам, пережившим шок от быстрых побед Гитлера в континентальной Европе и смертельную панику от разрушительных бомбежек Англии, стало ясно, что в СССР план «молниеносной войны» сорван.

26 августа было подписано советско-английское соглашение о товарообороте, кредите и клиринге.

31 августа — исторический день! — в Архангельск добрался через шторм и фашистские бомбежки первый английский конвой морских судов под кодовым названием «Дервиш» с военными грузами.

29 сентября в Москве состоялась конференция представителей СССР, США и Великобритании по вопросам взаимных поставок. Вскоре каждый человек на фронте и в тылу узнал, что заокеанское словосочетание «ленд-лиз» означает передачу Америкой взаймы или в аренду вооружения, боеприпасов, продовольствия и других материальных ресурсов, и в частях Красной Армии появились американские самолеты, танки и автомобили, а также тушенка, галеты, яичный порошок и даже шоколад.

Пришла эта помощь от союзников явно ко времени. В советскую авиацию, где потери матчасти в первые два месяца войны были критическими, только из США прибыло около 14 тысяч самолетов.

Первыми получали английские, а затем американские самолеты летчики Северного фронта, его полки морской авиации, главной целью которых стало срывать фашистские бомбардировки морских конвоев союзников и незамерзающего порта Мурманска.

И если на первых порах вторжения германское командование уделяло мало внимания Северному фронту, делая здесь ставку в основном на финские ВВС (а это не более 500 боевых самолетов), то со ставшими систематическими походами морских конвоев в Мурманск и Архангельск вынуждено было перебросить сюда, в непривычные для немцев условия надвигающейся полярной ночи, элитные части люфтваффе с Западного театра военных действий, в том числе авиагруппу асов «Гордость Германии».

Прославившийся в первые месяцы войны шестнадцатью победами Герой Советского Союза Борис Феоктистович Сафонов уже в сентябре 1941 года пересел на английский «хокер харрикейн»; за совместные с английскими асами бои с фашистскими самолетами был награжден британским орденом «За летные боевые заслуги». Вскоре его 72-й истребительный авиаполк был переименован во 2-й гвардейский и получил американские «Кертисс Р-40 киттихаук», а в других полках морских летчиков появились заморские «спитфайры», «аэрокобры», торпедоносцы «бостоны».

Сопровождая очередной морской конвой на «киттихауке», Сафонов в одном бою сбил три «мессершмитта». Из этого боя он не вернулся.

Но продолжали нести опасную вахту на охране конвоев ученики и наследники Бориса Сафонова.


Родился 3. А. Сорокин в таежном селе Глубокое Каменского района Новосибирской области. Его отец, Артем Николаевич, был печником. Кроме Захара, в семье было еще трое детей: Иван, Александр и Мария.

Когда Захару было восемь лет, отец стал все чаще прихварывать — у него были застужены легкие, и сельский врач посоветовал уехать на юг, к горам.

После долгих размышлений послали Ивана на разведку на юг. Тот вскоре прислал письмо из Тихорецка: хорошо здесь, тепло, жить можно и работа есть. Он уже работает учеником электросварщика.

СОРОКИН ЗАХАР АРТЕМЬЕВИЧ (1917–1978)

Старший лейтенант, заместитель командира эскадрильи 7-го смешанного авиаполка ВВС Северного флота.

25 октября 1941 года в сумеречном небе Заполярья в районе Териберка в паре с ведомым вступил в бой с четверкой Me-110. Сбил ведущего группы огнем, но при атаке на второй самолет Сорокина замолчал, и раненный в ногу летчик винтом своего «мига» срезал хвост Me-110. Посадил машину в тундре. Но два пилота протараненного «мессера» тоже сумели посадить свой самолет. В завязавшейся перестрелке Сорокин сразил врагов, затем шесть суток добирался по тундре до своих. Он обморозил ноги, и ему ампутировали обе ступни. Мужественный летчик добился возвращения в строй и сбил еще шесть самолетов врага.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, три ордена Красного Знамени, медали, орден Британской империи V степени.

Взял отец сибирской землицы, завернул в платок — на память, и поехали…

В Тихорецке отец устроился истопником в школе, где учился Захарка. Тот и на переменах прибегал в кочегарку, и после занятий здесь, пристроившись за колченогим столом, уроки готовил и успевал отцу помочь.

— Работай, сынок, — подбадривал отец, — не бойся физического труда. Он человеком делает.

«Мне уже шел пятнадцатый год, когда на нашу страну обрушилось несчастье — начался голод, — вспоминал Захар Артемьевич о 1931–1932 годах. — Хлебнули горя и жители хлебородных прикубанских краев. Кулаки Кубани прятали хлеб в землю, в колодцы, иногда и уничтожали — лишь бы не досталось их добро тем, кто голоден… Из молодых активистов были созданы отряды по борьбе с кулачеством. В одну из таких бригад вошел и я».

В 1939 году Захар записался в авиакружок при Осоавиахиме.

«Есть мечты большие, которые определяют жизнь человека. За них приходится бороться, идти через трудности. К человеку приходит энергия во время борьбы, — говорил Захар Артемьевич, — и если ты все время ощущаешь себя борцом, пускай даже маленьким, только за свои идеалы, если ты идешь навстречу испытаниям, если каждый день ставишь перед собой новые задачи, — твоя жизнь будет интересной».

К детской мечте — стать летчиком дорога была непростая: планёрный кружок, потом аэроклуб, куда принимали только рабочих, и пришлось поступить в ФЗУ при паровозоремонтном заводе, работать кузнецом.

«Я с детских лет любил тяжелый физический труд, мне всегда хотелось стать очень сильным. Но как натренировать свое тело? Как развить мускулатуру? Я замечал, что сильнее всех среди рабочих бывали кузнецы. И решил: буду учиться на кузнеца».

Правда, пришлось при этом выдержать трудный разговор с обидевшимся за свою профессию отцом.

«Работая в кузнечном цехе Тихорецкого паровозоремонтного завода, я развивал в себе силу, ловкость, выносливость, то есть те качества, которые необходимы летчику, — рассказывал Захар Артемьевич. — И еще изучал историю авиации — не зная истории своей профессии, никогда не полюбишь ее, не станешь мастером своего дела. Эта история воплощалась в людях, имена которых мы произносили с благоговением, — Петр Нестеров, Михаил Ефимов, Николай Егорович Жуковский, Константин Эдуардович Циолковский, Валерий Чкалов, Михаил Громов, первые Герои Советского Союза Каманин, Слепнев, Доронин, Молоков, Водопьянов, Леваневский, Ляпидевский… Жизнь и подвиги этих людей будили в нас жажду подвига, мы готовы были вершить чудеса, летать выше всех, дальше всех и быстрее всех, и в случае, если Родина окажется в опасности, — защищать ее, не жалея жизни». Захар Сорокин в аэроклубе рвался быть всюду первым, пристрастился к парашютному делу и, бывало, в один день трижды прыгал с двумя парашютами. Первым попросился он и лететь на У-2, но, оказавшись во взмывающем самолете за спиной инструктора Рубанова, невольно схватился за борта кабины.

— Не упирайся в кабину, Сорокин! — крикнул Рубанов, заметив состояние учлета. — Смотри на аэродром, знакомься с ним с воздуха.

И уже не было времени пугаться, да и прошел он сразу, первый испуг.

Он уже стал кузнецом четвертого разряда и инструктором в аэроклубе, когда в 1937 году специальная комиссия для отбора учлетов в военные авиационные училища одним из первых заметила его и предложила поступить в Ейское военно-морское авиационное училище.

Полной неожиданностью были напутственные слова отца:

— Берут — иди. Только смотри: не справишься с делами своими истребительскими и вернешься ни с чем домой — выпорю! Вот тебе мое слово, Захарка!

Справился. На «отлично» сдал материальную часть истребителя И-16, теорию полета, аэродинамику, теорию воздушных стрельб. Радостно отписал о том отцу с матерью. Ждал ответа. Пришла короткая телеграмма: «Отцу плохо. Выезжай».

В 1938 году он потерял отца. Тогда, на кладбище, он дал себе клятву выполнить завет отца: стать хорошим истребителем.

После окончания училища Сорокина направили в истребительный авиаполк военно-воздушных сил Черноморского флота.

Он был женат на милой домовитой женщине и, идя с полетов, знал, что ждет его дома уют и чистота, накрытый стол. Словом, размеренная, спокойная жизнь. Она была нарушена в ночь на 22 июня ударом приклада в дверь. Посыльный выкрикнул: «Боевая тревога!»

Недели через две его и еще нескольких пилотов перевели в Заполярье: там очень нуждались в летчиках, знающих новый радиофицированный истребитель МиГ-3, поступавший на вооружение в авиацию Северного фронта.

…Шел первый месяц трудных сражений, тяжелых отступлений, кровопролитных контрнаступлений. Но молодые пилоты были направлены на укрепление северных рубежей державы, откуда скоро морским путем начнет приходить от союзников боевая техника.

Шел июль 1941 года. На Кольском полуострове стоял полярный день. И первый бой в лучах северного солнца хорошо запомнился Захару Артемьевичу.

«Я ведомый. Моя задача — прикрывать ведущего, не отставать от него ни на метр. Но в азарте боя я забываю об этом. Меня увлекает желание испробовать и свое оружие. Надо только выбрать цель! Пока я выбираю, забыв о роли ведомого, правую плоскость моего «мига» прошивает пулеметная очередь пронесшегося мимо «мессера»… Догоняю его, дистанция большая — метров триста. Но я не выдерживаю, открываю огонь. Мимо, конечно, никак не могу немца ввести в сетку прицела. Пули идут выше. Наконец поймал. Даю длинную очередь и замечаю, что «мессер» пошел, дымя, вниз. Из горла вырывается торжествующий крик. Но меня отрезвляет голос ведущего Кухаренко:

— Кама-7, где вы? Почему бросили меня? Я в районе Ура-Губы. Высота три семьсот.

— Атаковал «мессера», — бодро объясняю я, ожидая похвалы и скромно умолчав, что фашистский самолет сбит.

— Так не воюют! — слышу голос Сафонова по радиосвязи.

Неужели это ко мне? От волнения я промазал при посадке и приземлился метров на сто дальше».

— Один в воздухе не воин, — отчитывал Сорокина прославленный летчик Сафонов. — Боевая единица в воздухе — двое. Запомните это. За то, что сбили самолет противника, выношу благодарность. А за то, что нарушили устав и бросили в бою командира, — пять суток ареста. Будет время обдумать свои действия.

Повторив ошибку Сорокина, в те дни погибли три советских летчика. Об этой беде с ужасом узнал от дежурных на «губе» Захар и поклялся вернуть себе уважение Сафонова.

Борис Феоктистович Сафонов. Это имя стало известно врагам в первые же дни войны. Самые опытные фашистские асы боялись встречи с ним: его И-16 был неуязвим для них, пули и снаряды летели всегда мимо. Уже в июле на счету Бориса Сафонова было десять сбитых самолетов врага, а в первые дни августа, уже на глазах Захара Сорокина, он уничтожил еще пять.

В полку выработался даже особый, сафоновский стиль боя, девиз которого — нападать! В каждом бою Сафонов держал инициативу в своих руках от начала и до конца, а бил врага всегда наверняка, в упор, с короткой дистанции в 180–120 и менее метров. Кроме того, могучее здоровье Сафонова позволяло выдерживать предельные перегрузки при фигурах высшего пилотажа, оттого, искусно маневрируя, уходил он от прицельного огня врага.

Известный в истории советской авиации бой семерки советских истребителей против 52 вражеских самолетов прошел под командованием Сафонова. Тогда полсотни «юнкерсов», решив по атакам наших ястребков, то выныривающих из облаков, то исчезающих в них, что советских машин десятки, побросали бомбы куда попало, а в эфире неслось на немецком: «Спасайтесь! Мы окружены!»

За первые три месяца войны капитан Сорокин сбил шесть фашистских самолетов.

* * *

В сумеречный день 25 октября он уходит в боевой вылет вместе с другом, летчиком-черноморцем Дмитрием Соколовым: служба наблюдения известила, что к Мурманску идут четыре двухмоторных Ме-110 — истребителей-бомбардировщиков, несущих по 300–400 килограммов бомб. Нельзя дать им прорваться к Мурманску!

«С высоты я пошел на ведущий самолет, вот он в рамке оптического прицела, — рассказывал Захар Артемьевич. — Нажимаю на гашетку и даю длинную очередь… Один есть! Кажется, остальные растерялись. Мгновенно я рванул самолет влево и пристроился ко второму «мессеру». За третьим погнался Соколов. Даю короткую очередь… патронов больше нет? Или пулемет заело? И вдруг — тупая боль в правом бедре. Ранен?! Но это — потом. Сейчас главное — как быть дальше. Я безоружен. Значит, таран? Погибну, но не дам им уйти! Я пошел наперерез «мессеру», целясь винтом в его двухкилевой хвост… Резкий толчок — какая-то сила выталкивает меня из кабины, но выдержали привязные ремни.

Фашист камнем несется вниз, но и мой МиГ-3 поврежден, срывается в штопор. С трудом вывожу его из стремительного падения, быстро бежит навстречу земля. Сопки, крутые скалы, куда же посадить самолет? Вот на то замерзшее озерцо в ущелье? Я выключил зажигание и перекрыл краны бензобаков, чтобы предупредить пожар в самолете от толчка. Потом подумал, что нужно сдвинуть очки на лоб и упереться свободной левой рукой в передний край кабины. Не выпуская шасси, посадил МиГ на лед».

…В небе рокот мотора. Это Дмитрий Соколов кружится, кружится над ним, качает крыльями, ободряя, и улетает за сопки. Когда-то прилетит теперь помощь? Одет Захар тепло — меховые унты, комбинезон на меху, шерстяное белье и свитер, — пожалуй, выдержать холод ему, сибиряку, удастся.

Сорокин освобождается от парашюта, открывает стеклянный колпак машины. Но что это? На него с хриплым лаем несется огромный… волк? Захар захлопывает колпак и тут же видит через стекло оскаленную пасть и медную бляху на ошейнике. Немецкая овчарка! Откуда? Значит, близок враг! Он приоткрывает колпак и стреляет в мгновенно бросившуюся на него овчарку.

Теперь можно и осмотреться. Черт возьми! Метрах в двухстах от «мига» — двухмоторный Ме-110 с крестами и свастикой… Тот, подбитый тараном. Значит, овчарка с самолета. Пижонят фашисты — возят собак на борту.

К Сорокину, вылезшему из машины, проваливаясь в снегу, бежит фашистский летчик с пистолетом в руке. Сорокин стреляет, и тот, схватившись за живот, падает. И тут Сорокин видит второго. Он крадется, прячась за валунами, но, увидев, что обнаружен, открывает пальбу.

Сорокин выстрелил, но пистолет дал осечку, а гитлеровец в этот момент прыгнул на него с ножом, рассек лицо и повалил навзничь. Лицо врага в рыжей щетине склонилось над ним, цепкие руки подбирались к горлу.

Как помогла Захару в этот миг сибирская богатырская закваска и сила кузнеца!

Тишина какая… Звенящая. Он прислонился к самолету, снял шлемофон — жарко. Что теперь делать? Надо идти! Только подкрепиться бы сперва. Но квадратик шоколада «Мокко» вызвал страшную боль: зубы еле держались в деснах от удара фашиста. И он зашагал через сопки, увязая в снегу…

Он брел шесть суток…

Много раз слышал гул самолетов — его искали, но как в этой полярной тьме увидеть точку на снегу? Он проваливался под лед и брел, заледенелый, голодный, дальше. Он не раз в эти бесконечные шесть дней вспоминал ободряющие слова отца: «Ты же сибиряк!»

На седьмые сутки, когда он медленно, кое-где ползком, забрался, наверное, на тысячную сопку, — увидел море, катер и избушку на берегу.

— Стой, кто идет? — окликнул часовой.

— Летчик Сорокин… — тихо ответил он и упал, потеряв сознание…

Очнулся в госпитале города Полярного, где его тут же навестили однополчане. Здесь впервые услышал от врача:

— Делать нечего, Сорокин, третья степень обморожения ног. Сейчас отрежем только ступни, через неделю придется отнимать выше колен.

Девять месяцев продолжалось лечение, ему сделали удачные протезы, и он не сразу, но научился на них ходить. Боль, поначалу острая, нестерпимая, притуплялась, он ее почти не замечал. Но военная врачебная комиссия предложила демобилизацию. Сорокин так яростно возражал, часто повторяя: «Ведь я летчик! Летчик!» — что медики решили признать годным… к нестроевой службе в тылу и откомандировали в резерв — в морской экипаж в Москву.

А в Москве — Наркомат военно-морского флота, и Захар Артемьевич стал писать туда рапорты с просьбой вернуть его в морскую авиацию. Последний, принесший удачу, относил сам дежурному офицеру: рапорт этот дошел до адмирала Н. Г. Кузнецова.

«Я бросил свою палку в бюро пропусков и, стараясь идти четким шагом, вошел в кабинет наркома, — вспоминает Сорокин.

— Как себя чувствуете? — спросил нарком.

— Стою и хожу устойчиво, — уверенно ответил я.

Но когда нарком показал мне на стул, я пошатнулся и схватился за край письменного стола.

Николай Герасимович выслушал меня внимательно, участливо и сказал:

— Пройдите еще раз военно-врачебную комиссию. Если у вас не найдут других физических недостатков, разрешу, как исключение, летать».

Может ли человек летать на невидимых миру крыльях? Может! Такую окрыленность чувствовал Захар Сорокин, выйдя из наркомата.

* * *

19 апреля 1943 года Захар Сорокин снова поднял истребитель в небо и в этот же день сбил седьмой фашистский самолет. С этого самолета он повел новый счет — счет за сбитого в неравном бою Сафонова, имя которого стал носить 2-й гвардейский истребительный Краснознаменный авиаполк Северного морского флота.

19 августа 1944 года Захару Артемьевичу Сорокину, сбившему 18 вражеских самолетов, совершившему 267 боевых вылетов, было присвоено звание Героя Советского Союза.

Последний год войны он летал на персональном самолете «Тихорецкий комсомолец», построенном на средства рабочих родного паровозоремонтного завода. Они приглашали его в гости, и осенью 1944 года он взял краткосрочный отпуск и съездил в Тихорецк.

— Бей, сынок, фашистов так, чтобы они больше не нападали на нас, — сказала мать, провожая сына. — И поскорее возвращайся с победой.

Он воевал так, что его имя знали и английские союзники, корабли которых он охранял от фашистских истребителей, получив за то британский орден, и враги, которым он поклялся отомстить за Сафонова. «Было известно, что сбил Сафонова летчик Рудольф Мюллер, летавший на «фоккевульфе», заметном по огромной черной свастике на хвосте. За ним охотится весь сафоновский 2-й гвардейский полк. И сбив «фоккера» со свастикой, каждый надеялся, что отомстил за гибель Бати.

Но сбить Мюллера повезло Николаю Бокию в паре с Петром Сгибневым. А Захару Сорокину удалось сбить еще одного аса из «Гордости Германии», потребовавшего показать ему «опытного русского аса», сразившего его. В комнату, на плохо гнущихся ногах, вошел молодой летчик — Сорокин. Переводчик объяснил, что парень воюет на протезах…

Выйдя в отставку, Захар Артемьевич часто выступал перед молодежью, рассказывая о войне и однополчанах. Особенно охотно, с любовью говорил о Борисе Сафонове. Его попросили описать все то, о чем он рассказывает, и он написал несколько книг: «Нет, не отлетался!», «В небе Заполярья», «Крылатые гвардейцы».


ЧЕТЫРЕЖДЫ ТАРАНИВШИЙ

Слово в защиту Бориса Ковзана

Все четыре тарана Ковзан совершил с октября 1941 по август 1942 года, время, которое, по его словам, «не зря называют таранным» — решалась судьба страны, судьба существования самого нашего народа и всего мира.

За войну он совершил 127 боевых вылетов, на его личном счету было 27 побед. Кстати, это же количество викторий указано и в книге английских исследователей Т. Полака и К. Шоурза «Асы Сталина».

После войны один из былых командиров 19-летнего младшего лейтенанта Ковзана в опубликованной беседе за «круглым столом» сказал: «В первом же бою таранным ударом Ковзан сбил самолет противника… при неизрасходованном боекомплекте. Зачем же человек рисковал собой, решаясь на таран? Оказалось, Борис Иванович, ранее летавший на самолете связи, не умеет стрелять!»

Но не прав был командир! Еще накануне войны летал Ковзан на истребителе И-153 бис, а не на самолете связи, но, что чистая правда, 23 июня 1941 года, встретив в небе врага, не открыл по нему огонь, объяснив командирам, что «фриц по нему не стрелял!» Получил тогда «благородный гуманист» крепкий нагоняй «за уклонение от боя» и уже 24 июня открыл личный счет, метким огнем сбив «Хейнкель-111». 29 октября 1941 года, на подступах к Москве, в бою с двухмоторным Me-110 он сразил огнем его стрелка и потом отрубил винтом хвост.

Широко известен в летной среде бой Ковзана с тринадцатью вражескими самолетами (семь «юнкерсов» и шесть «мессеров»). Тогда летчик, продемонстрировав каскад фигур высшего пилотажа, сбил один «мессер», а там подоспела помощь друзей.

Кстати, упомянутый командир Ковзана, обвинивший его в «неумении стрелять», закончил свою речь за «круглым столом» весьма показательно: «Очень жаль, что на груди Бориса Ивановича не заблестела вторая Золотая Звезда Героя Советского Союза. А он заслужил ее своим мужеством, отвагой, героизмом. Это единственный в мире летчик, который провел четыре воздушных тарана!»

Вспомним: из 57 тысяч уничтоженных за войну в воздухе и на земле вражеских самолетов 48 тысяч, по данным дважды Героя Советского Союза, маршала авиации Н. М. Скоморохова, сбиты в небе нашими летчиками. Из них всего более 600 — воздушными таранами. Но крайних ситуаций, требующих готовности к этому рискованному удару, было значительно больше.

Герой Советского Союза (44 только подтвержденные победы) Федор Архипенко рассказывает: «Под Кировоградом я дрался на своей американской «аэрокобре» против нескольких Ю-87. Одного «юнкерса» сбил, а под другого подстроился снизу. Лечу в двух метрах под его хвостом и думаю, что сейчас своим винтом подрублю ему хвост и сделаю таран. Только хотел с ним сблизиться, как он открыл люки и из них стали валиться бомбы. Я выскочил у него из-под хвоста, как пробка из бутылки. Он, можно сказать, спас меня от смерти. И я с тех пор зарекся идти на таран, пока остаются боеприпасы».

Сам Б. Н. Ковзан спустя много лет после войны говорил: «Хватит уже талдычить, что только мы такие храбрецы, на тараны шли, воюя «не по правилам». А тот немец, что при моем четвертом таране в лобовой атаке не свернул с курса — разве не таранщик? Погиб, скорее всего, чертяка! Известны и другие случаи, когда германские асы не сворачивали, несмотря на геринговский циркуляр — избегать таранов с «сумасшедшими русскими». Были, были и у них отчаянные храбрецы! Уважаю! У нас был сильный противник, закаленный в воздушных боях. И если мы его, необстрелянные юнцы, победили, а к 1943 году выбили, как пишут сами немцы, «цвет люфтваффе», значит, в наших ВВС было просто побольше, чем у противника, храбрецов и дух наш боевой был покрепче вражеского.

А я счастлив, что судьба предоставила мне великую честь поразить врага тараном четырежды и — сохранила в назидание всем нынешним и будущим недругам России».

КОВЗАН БОРИС ИВАНОВИЧ (1922–1985)

Младший лейтенант 42-го, затем 744-го истребительных авиаполков.

29 октября 1941 года в районе Зарайска под Москвой, израсходовав боезапас, таранил вражеский Me-110 и винтом своего Як-1 срубил ему хвост. Сел на самолете.

21 февраля 1942 года в районе города Торжок Калининской (ныне Тверской) области в бою с тремя «юнкерсами», расстреляв боезапас, применил таранный удар. Сел на поврежденном самолете.

7 июня 1942 года над железнодорожной станцией Любница Новгородской области, спасая товарища, отвлек на себя двух «мессершмиттов» и, пойдя на одного из них в лобовую атаку, сманеврировал и крылом своего самолета срезал крыло вражеской машины; второй «мессер» покинул поле боя. Сел на поврежденном самолете.

13 августа 1942 года в районе Старой Руссы в бою против пятерки «мессершмиттов» был ранен, пошел на лобовой таран… Приземлился на парашюте.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, два ордена Ленина, орден Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, медали.

Борис Иванович Ковзан родился в городе Шахты Ростовской области. Его отец, белорус, был родом из Бобруйска, и тянуло его в родные края. Увез он жену и двух сыновей в Белоруссию, осел в родном Бобруйске, на реке Березине.

Борис еще в детстве стал строить модели самолетов и на республиканских соревнованиях в Минске занял второе место. А призом победителям было катание на самолете. Правда, Борис уже тогда сказал, что «на самолете не катаются, а летают!»

С седьмого класса он начал учиться в Бобруйском аэроклубе, первый прыжок с парашютом совершил в свой день рождения, 7 апреля. Первый самостоятельный полет на самолете он стал праздновать как свой второй день рождения — день рождения летчика. Позже он скажет:

«Биография многих летчиков-фронтовиков начиналась с аэроклубов Осовиахима. А я и начал, и завершил свою летную жизнь в аэроклубе: после демобилизации был председателем Рязанского аэроклуба ДОСААФ. Отличная школа для пилотов! Закрывались они лишь на краткое время в 1941-м, потому что все инструкторы ушли на фронт. Нас там воспитывали не просто летчиками, но отчаянными и храбрыми бойцами. Мы росли, готовые к подвигу, храбрыми, со стальными нервами».

Весной в Бобруйский аэроклуб приехала комиссия из Одесского летного военного училища имени Героя Советского Союза Полины Осипенко.

Отец, Иван Григорьевич, простой почтовый работник, и мать, Матрена Ивановна, стали отговаривать сына:

— Трудно тебе будет, если в летчики пойдешь. Там сила нужна!

— Не сила, а смелость там нужна! — ответил.

Борис рос маленьким и щуплым и утешало его одно — Суворов тоже был невелик ростом, а стал великим полководцем!

Выбор профессии защитника Родины пришел сам собой, но…

— Знаете, молодой человек, — с сомнением сказал ему врач медицинской комиссии, — здоровье у вас отличное, а вот насчет веса… Даже для вашего роста не хватает тридцати килограммов!

Борис, чувствуя, что сейчас решается его судьба: быть или не быть ему военным летчиком, бодро выпалил:

— Обещаю подрасти и набрать нужный вес! Мне же только семнадцать.

Врач рассмеялся и поставил подпись. Но на мандатной комиссии решено было принять с условием: если плохо будет переносить перегрузки, отчислить.

До 22 июня 1941 года он успел подрасти разве что сантиметра на два, да самую малость раздался в плечах. Было ему девятнадцать, перегрузки в полете он переносил легко.

На второй день войны он не решился открыть огонь по фашистскому самолету, пронесшемуся перед самым носом его истребителя, потому что, как он объяснил командиру, «тот не начал первым».

«Уклонился от боя, — вот как определил его поступок командир. И проворчал: — Детский сад в полку развели».

После этого Борис поднялся в небо, полный решимости стать другим человеком. Он искал в небе врага, чтобы доказать товарищам, каким стойким и хладнокровным воином он может быть. Но патрульный полет над Гомелем уже подходил к концу, горючее на исходе, а фашистов не было.

Он повел свой И-15 бис на большой высоте, в облаках, к аэродрому. Точно рассчитав курс, вынырнул из облаков почти над аэродромом — и увидел врага. Перед глазами мелькнули жирные черные кресты «Хейнкеля-111». Борис тут же нажал на гашетки пулеметов и — закрыл глаза. Он проскочил уже далеко вперед, когда решился открыть их и оглянуться: вражеский самолет камнем падал к земле.

На аэродроме к нему первым подбежал друг Иван Сомов и восторженно крикнул:

— Ну и красиво ты его сбил, Борька! Главное, «бочку» делаешь и — стреляешь! Здорово!

«Какую «бочку»?» — хотел переспросить Борис, зная, что не собирался делать этой фигуры высшего пилотажа. Но быстрым шагом подходил командир полка Немцович и, улыбаясь, повторил слова Сомова:

— Как это ты умудрился и фигуру высшего пилотажа исполнять, и стрелять? Молодец!

«Я понял, как это произошло, — рассказывал впоследствии Борис Иванович, — но тогда сказать не решился: когда я от страха-то глаза зажмурил, самолет перевернулся, сделал «бочку», а я и не заметил! Вот какой я тогда «герой» был!»

Он смеялся над собой, девятнадцатилетним. Борис Иванович Ковзан, единственный в мире герой четырех победных таранов, признался: «Честно говоря, я всегда, когда принимал решение идти на таран, глаза зажмуривал. Тряхнет после удара — первая мысль: жив! Значит, воюем дальше».

…Вскоре после первого воздушного боя Бориса Ковзана вместе с закадычным другом, москвичом Николаем Поляковым, отправили в тыл: осваивать новые самолеты Як-1. Скорость у этого самолета была в два раза больше, чем у И-15 бис, обзор хороший, маневренность великолепная, словом, по всем летно-тактическим данным не уступал истребитель конструктора А. С. Яковлева лучшим истребителям врага — «мессершмиттам».

Месяц осваивал Ковзан новый самолет, изучал по описаниям вражеские — те, с которыми придется встретиться в небе. Me-110, например, в лоб не возьмешь: у него четыре пушки и два крупнокалиберных пулемета спереди. Значит, надо, умело маневрируя (а Як-1 это позволяет), зайти сбоку или в хвост. Ну, а в хвосте у него — стрелок со спаренным крупнокалиберным пулеметом. Значит, надо заставить его замолчать! Но вдруг кончится боезапас? Ковзан читал о таранах ленинградских летчиков Харитонова, Жукова, Здоровцева, первыми в боях Великой Отечественной войны удостоенных звания Героя Советского Союза, расспрашивал бывших халхингольцев о таране Скобарихина. Очень притягивал его этот сокрушительный удар — вращающимся винтом по хвосту машины врага или плоскостью по плоскости.

В октябре 1941 года Бориса Ковзана и Николая Полякова направили в 744-й истребительный авиаполк, которым командовал Герой Советского Союза Ф. И. Шинкаренко, а заместителем его был Г. В. Зимин, впоследствии маршал авиации. Полк стоял под Тулой, в деревне Волово…

* * *

29 октября 1941 года Ковзану предстоял вылет. Синоптики обнадежили: погода летная. Но… с утра моросил дождь, аэродром развезло. Борис и Николай сидели под чехлом самолета, ожидая команды на вылет и с тоской поглядывая в хмурое небо.

Только после обеда развиднелось, и сразу поступило задание: Ковзану, Полякову и Прокопенко вылететь в район Плавска на штурмовку войск врага.

Цель нашли как будто неказистую: конный обоз, тянущийся по грязной дороге на восток, к Москве. Но, полив его пулеметным огнем, заметили взрывы — значит, боеприпасы везли. Стреляли экономно: был приказ до самого приземления держать в запасе до пятидесяти процентов горючего и двадцать пять процентов боеприпасов: вдруг враг появится уже на подходе к аэродрому. Поляков с Прокопенко пошли на посадку, когда слева по курсу машины Ковзана показался Ме-110.

Долгожданная встреча! Он к ней готов! Борис резко бросает свою машину вниз, проскакивает под брюхом «мессера», чтоб избежать его шести стволов, и боевым разворотом, зайдя ему в хвост, стреляет из пулемета и пушки… Все! Фашистский стрелок молчит. Теперь еще очередь, и… Но и его оружие молчит! Вот он, тот случай, когда нет другого выхода: повернешь обратно — враг расстреляет вдогонку. Да никогда и не покинет поле боя Ковзан!

Значит, таран? А для этого что нужно? Уравнять скорость с «мессером», подняться над ним — и лучше всего винтом слева или справа, чтобы обломки вражеской машины не задели, ударить по хвосту… Но фашист, будто поняв замысел Бориса, переводит машину на левое крыло и начинает маневрировать: то отвернет, то наберет высоту, то скользнет вниз. Борис, как прилежный ученик, в точности повторяет эти маневры, стараясь, чтобы фашист посчитал, что потерял его. А минуты летят. Только бы хватило горючего! Под крылом уже Зарайск, далеко затащил его фашист и тащит дальше. Ага, перевел машину в горизонтальный полет, устал, видно, да и решил, что оторвался от преследования. Пора! Борис переводит самолет вправо от «мессера»… Сейчас бешено вращающийся винт врежется в хвостовое оперение врага…

«В этот миг кажется, будто кусок льда проглотил — холодеет внутри, — рассказывал Ковзан. — Это, конечно, тот самый страх, который свойствен всему живому. Но мы же люди, мы перебарываем его в себе! Мне пришлось пройти через этот «холодок» четырежды. Но что интересно: потом, на земле, я обычно мог вспомнить почти весь бой по порядку, словно разум фотографировал каждое мгновение».

…«Ястребок» после удара бросает в сторону, переворачивает вверх шасси (опять «бочка»), и Борис повисает на привязных ремнях головой вниз. На миг помутилось сознание, но он понимает: «Жив!» И машина летит! Она слушается пилота, делает «полубочку» и переходит в горизонтальный полет. Он убирает обороты двигателя, и тряска становится меньше. Правда, на исходе горючее, придется сесть. По карте определил местонахождение — деревня Титово. Сел на поле. К самолету бежали люди, впереди, конечно, мальчишки.

— Ох и здорово вы его, товарищ летчик! — крикнул первый. — А вы не ранены, дядя?

— Не ранен я, не ранен! — ответил Борис. — Только какой я вам дядя? Мне всего девятнадцать.

Тогда, после первого тарана, он сберег свой истребитель и после замены покореженного винта снова взмыл на нем в небо.

…На его счету было уже шесть сбитых самолетов врага, когда при посадке на зимний наст, где-то в Тамбовской области, его выбросило из машины, и в результате он попал в госпиталь в Елец. Там он впервые увидел девушку Надю — в белой накрахмаленной косынке, в белом халате. Она давала лекарства, делала уколы, но лучше всех лекарств лечила ее милая застенчивая улыбка. (Через год Надя станет его женой, а потом матерью двух его сыновей.) Надя и сказала ему о разгроме немцев под Москвой.

«Такая радость охватила, что все кричали «ура!» и целовали друг друга», — вспоминал Борис Иванович.

* * *

…21 февраля 1942 года в 15.00 он полетел на прикрытие шоссе Москва — Ленинград, на участке Валдай — Вышний Волочёк. И через несколько минут подошел к Валдаю: где-то там, внизу, из малого родничка берет начало великая русская река Волга. И сюда, до этого священного места, может дойти враг…

Он снова вышел к шоссе, где-то между Вышним Волочком и Торжком. Внизу двигалась колонна наших войск. Прямо перед собой, на высоте две тысячи метров, увидел трех «юнкерсов». Ринулся на них в атаку — напролом, в лоб, чтобы не успели сбросить бомбы, а вынуждены были отражать его атаку. Вот-вот советский «ястребок», ведя непрерывный огонь, врежется в немецкий клин, и — не выдерживают фашистские асы, отворачивают. Один — влево, другой — вправо. Борис решает атаковать ведущий «юнкере» сзади и снизу, но тот поспешно уходит к Торжку. Борис стреляет по хвосту, стрелок замолкает, но и у Ковзана молчат пулеметы и пушки. Зато хвостовое оперение вражеской машины — вот оно, перед ним! Знакомая ситуация! Удар винтом… «Ястребок» на мгновение замирает, воткнувшись в фюзеляж немецкого самолета, и…

«Мне показалось на миг, что это я сижу в фашистском «юнкерсе»: мурашки по спине от эдакого наваждения! — рассказывал Борис Иванович. — А на самом деле мой самолет врубился винтом в фюзеляж «юнкерса», и винт мой продолжает вращаться, круша машину врага. Тут дело в скорости: не рассчитал я малость, не уравнял, не до того было. Так бы, сцепившись, и летели до земли оба, если бы не удалось мне вырвать свой ястребок из смертельных объятий. Ну, потом мой в штопор свалился, но с этим проще, вывел в горизонтальный полет. А куда садиться? Внизу — Торжок, люди на улицах, ребятишки. Я тяну, чтоб за город перевалить. Удалось, сел на огороде. А в полутора километрах от меня — подбитый «юнкере». Рядом дивизия прославленного Байдукова стояла. Явился туда, доложил, мне машину подремонтировали — и после второго тарана я ее сохранил! И отправился я на новый аэродром — в Крестцы; наш полк перевели на Северо-Западный фронт».

За второй таран младший лейтенант Ковзан был награжден орденом Ленина.


8 июля 1942 года на том же «яке», выдержавшем два таранных удара, Ковзан вылетел в составе группы истребителей на прикрытие бомбардировщиков, наносящих удар по немецкому аэродрому в Демянске, откуда «юн-керсы» летали бомбить Москву и Ленинград.

Задача Ковзана и Манова — отвлечь истребителей врага на себя в случае, если наши бомбардировщики и истребители сопровождения будут замечены фашистами.

Цель была уже близка, когда Ковзан заметил два Me-109, которые устремились к «яку» Манова.

«Выходи из-под удара!» — передает ему по радиосвязи Ковзан и дублирует свой приказ покачиванием крыльев. Но Манов идет по прямой, по-прежнему не замечая врагов.

Надо выручать товарища! Ковзан резко разворачивает свой самолет и открывает заградительный огонь по курсу «мессеров». Ведущий «мессер», а он ближе всех подошел к Манову, взмывает вверх. Ковзан разворачивает «як», но за короткое время, необходимое для разворота, второй «мессер» повторяет маневр Ковзана и отсекает его стеной огня от уходящей группы наших истребителей. Значит, бой.

Один против двух! Над территорией, занятой врагом… Это самое худшее. Какой же выход? Да увести «мессеров» хитрыми маневрами на восток, к своим, а там и драться! Когда-то инструкторы в Одесской авиашколе хвалили его за высший пилотаж. Как же он ему сейчас пригодился! Со стороны можно было подумать, что советский летчик решил продемонстрировать врагам все фигуры высшего пилотажа сразу: «бочки», перевороты, виражи, «мертвую петлю»… А враги не желали быть зрителями, они носились за «артистом», стреляя беспорядочно, неприцельно — «як» никак не желал попадать в их прицел!

А внизу уже станция Любница, внизу теперь — наши!

Маленькая передышка, которую позволяет себе Ков-зан, обрадовавшись, что перехитрил-таки врагов, чуть не становится роковой — пули «мессера» настигают его машину. Пробиты водяная и масляная системы, температура воды — 120 градусов, давление масла упало, в кабине пар, дым. «Як» валится на крыло. На все про все — и на решение, и на бой, и на победу (а он никогда не сомневался в победе!) остается две-три минуты. Что он успеет сделать?

Один «мессер», заметив, что советский истребитель задымился, теперь безбоязненно идет в лобовую атаку, второй заходит в хвост. Остается одно — ударить крылом по крылу того, что идет в лоб. Но такой таран — немалый риск для жизни… Борис отчаянно несется навстречу жизни или смерти, чуть скользит вниз, будто хочет проскочить под самолетом врага, а, подойдя ближе, резко направляет машину на «мессер»… Удар по суммарной скорости получился даже для бывалого таранщика необыкновенно сильным.

«Перед глазами — красные, черные, белые точки, ничего не помню… — рассказывал Борис Иванович. — На этот раз впервые потерял сознание надолго».

Первое, что заметил, придя в себя, — его «ястребок» мчится к земле. Все силы напряг — перевел его в планирование. И тут заглох мотор. Тишина… В небе удаляется точка второго «мессера» — теперь его летчик расскажет «непобедимым» асам Гитлера о таране! Пусть боятся!

Но отчаянную лобовую атаку видели и наши войска — к приземлившемуся самолету Ковзана с шоссе мчится грузовик с солдатами.

И третью таранную сшибку выдержал его стальной крылатый друг! Но после перенесенных испытаний пришлось его наконец заменить.

Борис впервые за два года войны выспался в нормальной постели — в гостинице Торжка. А потом летчика-героя завезли в редакцию газеты, где дотошно расспрашивали его о трех таранах Михаил Матусовский и Сергей Михалков, тогда молодые военные корреспонденты.

Из вечерней сводки Совинформбюро от 11 июля 1942 года страна узнала: «Летчик Борис Ковзан встретил в воздухе двух немецких истребителей «Мессершмитт-109» и вступил с ними в бой. Плоскостью своей машины Ковзан таранил один немецкий самолет. Другой истребитель противника не принял бой и скрылся. Это был третий успешный таран отважного летчика».

* * *

О выдающемся летчике Ковзане писали газеты, журналы. А его бой с тринадцатью вражескими самолетами уже тогда, в годы войны, тщательно разбирался на занятиях с молодыми летчиками-истребителями.

Он не был суеверным, и занимало его в начале боя не роковое число — чертова дюжина, а тактика боя с семеркой «юнкерсов» и шестеркой «мессеров». Пришлось покрутить карусель! То он атаковал бомбовозы, отсекая «мессеров» огнем, то «мессеры» — его, а он продолжал вертеть карусель, из-за которой враги не успевали прицелиться, не могли понять, где он будет в следующий миг. И все-таки когда он ловко ушел от «мессера», зашедшего ему в хвост, сделав «полубочку» и зависнув вниз головой, второй «мессер» пошел в лобовую атаку, и пришлось вести огонь в этом довольно неудобном положении. И ведь сбил он врага!

Теперь — за ведущим бомбовозом, атаковать, сбить с курса. «Юнкере», поняв, что его ждет поединок, сбрасывает бомбы (а внизу — глухие леса) и поворачивает на запад. Наши зенитки мощным огнем отсекают самолеты врага от «яка» Ковзана, на помощь взлетают друзья, и фашисты разворачиваются на запад, не выполнив задания.

Сорок пять минут длился бой одного советского летчика с тринадцатью фашистскими асами! Но самое поразительное — истребитель Ковзана не получил ни одной пробоины!

Вот тебе и роковое число 13! Для врагов — роковое, не летайте чертовой дюжиной!


«На войне нельзя быть суеверным, — подтверждает Борис Иванович. — Хотя был у меня странный случай… Как раз перед четвертым тараном. И кстати, было это 13 августа! Я о нем как-то по своим партийным убеждениям забываю и никому не рассказывал до сих пор… Прямо мистика какая-то случилась!

Ну, раз четвертый таран был 13 августа, то, значит, накануне, 12-го вечером, у нас в полку давали концерт артисты. Женщины в длинных шикарных платьях, в туфлях на каблуках. Но мне предстояло лететь ни свет ни заря, потому пошел я в землянку и завалился спать. А летчиков тогда, на всякий случай, бойцы охраняли.

И вдруг будит меня красавица — в белом облачении, вроде как со светящейся короной на голове и (почему-то помню!) — в странной обуви с ремешками крест-накрест. Будит и говорит: «Пойдем со мной!» А я тогда девчонок чурался. Застеснялся. Отвечаю: «Не могу. В полет мне скоро». Она — настойчиво: «Пойдем со мной!» Я уже в крик: «Да отстань ты! Сказал же — нельзя мне!»

Тут расталкивает меня боец и спрашивает:

— Товарищ старший лейтенант! Я не понял, что вы мне кричите?

— А где красотка, что меня звала? — спрашиваю.

— Да не было здесь никого! Потаращил я глаза и снова спать.

А она тут как тут, грозно так приказывает: «Пойдем со мной!» Я в сердцах отвечаю: «Сказал же, что не могу!» «Пойдем!» — командует. Тут я разозлился и, каюсь, выкрикнул: «Да пошла ты!..»

Она ка-ак двинет меня в правый глаз! Я от страшной боли и проснулся, бойца опять спрашиваю:

— Где эта девка?

— Да не было никого! На кого кричали-то? Плюнул я, решил на стоянку к самолету пойти. А там

мой авиатехник готовит машину, спрашивает:

— Чего, командир, рано встал?

Ну, я пересказываю странный сон, а он:

— Откажись-ка, командир, от задания. Плохой это сон и, может, вещий.

А тут еще наш полковой любимец Дутик крутится вокруг меня, лает тревожно, за галифе от машины оттаскивает. А Дутик всеми уважаемый пес был. Однажды, когда мы гуртом галдели-гоготали на летном поле, стал оттаскивать то одного, то другого в сторону. Мы решили — что-то показать хочет, пошли за ним. А на то место, где мы только что стояли, снаряд упал… Воронка такая была, что никого бы из нас не осталось. С тех пор мы на ошейник Дутику немало Железных крестов с пленных фрицев навешали и с собой при перебазировании возили.

— Вот и Дутик не зря нервничает, — продолжает техник. — Откажись, командир!

Ну, куда там! Я ж упертый! Полетел.

Сейчас думаю: что это было? Ангел-хранитель предупреждал, Богородица или сама смертушка за мной приходила, да помиловала, пожалела молодого дуралея?»

…До этого сна-видения Ковзану не раз приходилось проскакивать на волосок от смерти. Садился на поврежденной машине, чудом державшейся в воздухе. Выбрасывался на парашюте с падавшего самолета на лед озера Ильмень и потом пробирался по заснеженным болотам и лесам в часть, а последние метры до наших окопов пробежал, не зная о том, по минному полю… Узнав, впервые оцепенел от ужаса.

В тот день, 13 августа 1942 года, он, силой воли вытряхнув из памяти непонятный сон и предупреждение верного Дутика, упрямо поднялся в небо.

В районе Старой Руссы на его «як» на высоте семь тысяч метров напали пять Ме-109Ф. Основное отличие этого «Ф» от первоначального варианта — более совершенные аэродинамические формы, мощный мотор и усиленное вооружение.

«Як» Ковзана уже горел, выбрасывая черные клубы дыма, но никак не желал падать, а четыре «мессера» — по два справа и слева — сопровождали его, казалось бы, в последнем полете. Задыхаясь от дыма, Ковзан сорвал стеклянный фонарь машины. Резкая боль пронзила правый глаз. Пятый «мессер», решив добить горящий «ястребок», пошел в лобовую атаку, поливая огнем пулеметов, заставляя или погибнуть, или свернуть с курса.

Но Ковзан не мог дать торжествовать врагу! Он шел навстречу, готовый столкнуться, но не свернуть! Только за миг до столкновения дрогнул враг — пошел вверх, и пылающий «ястребок» на всей скорости пропорол брюхо вражеской машины.

«Дальше ничего не помню — мрак. Пришел в себя — кубарем лечу с парашютом за спиной. Дернул за кольцо — и опять провал. Пришел в себя только в госпитале, понял, что меня от таранного удара вышвырнуло из машины — хорошо, что я догадался фонарь сорвать, — с удивлением качая головой, вспоминал Борис Иванович. — А уже много позже наш командир рассказал, какие я слова в эфир послал: «Пробита голова. Вытекают мозги. Иду на таран». Самое интересное, я совершенно не помню, что говорил такое. Единственное запечатлелось: провожу крагой по лицу, потому что на миг перестал видеть, а она — сырая. Вот и решил — мозги вытекают. А это глаз… Тот самый, правый, в который та дева с нимбом светящимся меня ударила».

…А внизу его уже ждали пехотинцы, свидетели его четвертого тарана. Весь фронт знал имя отважного таранщика, и представлялся он богатырем с саженными плечами, а тут вытащили из трясины небольшого паренька с юным курносым лицом, обгорелого, в копоти, без сознания. У него были переломы рук и ног, треснула челюсть, в крови правый глаз. Фронтовые хирурги сделали все возможное и переправили его в Москву.

В московском госпитале врач, осмотрев его правый глаз, сказал с печалью:

— Должен вас огорчить, молодой человек. Тонкий осколок стекла прошел в глазное яблоко… Придется поставить искусственный.

«Отлетался, сокол», — услышал Борис чьи-то жалостливые слова.

— Это мы еще посмотрим, — пробормотал он. — Моего упрямства на сотню других хватит.

Но, честно говоря, он впервые растерялся.

Борис получил в Кремле из рук Михаила Ивановича Калинина орден Красного Знамени, побродил по Москве в раздумье, что делать. Решил сам явиться в полк.

Но в полку, как ни радовались его возвращению, допустить к полетам не могли. И он опять отправился в Москву. Не считал он тогда, сколько раз пришлось ему обивать порог отдела кадров ВВС, пока не дрогнули сердца кадровиков — дали разрешение пройти медкомиссию.

Попал он к знаменитому Александру Васильевичу Вишневскому, директору Института экспериментальной медицины.

— Да, левый глаз у вас, на ваше счастье, — задумчиво сказал Вишневский, — очень хороший, так что до глубокой старости без очков обойдетесь. А что остальные врачи?

— Допускают без ограничений! — бодро ответил Борис и поглядел, как мог умоляюще, на хирурга.

В итоге — строчки решения медкомиссии, от которых заликовала душа: «Учтя горячее стремление Б. И. Ковза-на на фронт, в индивидуальном порядке признать годным к летной работе без ограничений».

Не скоро, но было ему разрешено летать на истребителе Як-1, но только новеньком. Ковзан, переведенный, подальше от войны, в войска противовоздушной обороны Саратова, получил задание сбить фашистского разведчика, несколько раз безнаказанно уходившего от зенитного огня.

16 июля 1943 года в 10 часов 30 минут по сигналу боевой тревоги, извещавшей, что фашистский Ю-88 вновь появился над Саратовом, Ковзан поднялся в воздух.

Он встретил «юнкере» на высоте шесть тысяч метров и пошел было в атаку, но фашистский самолет был снабжен новым оружием — маленькими бомбами на парашютиках: бомбы взрываются тут же, на высоте, и поражают цель в радиусе до двухсот метров. Пришлось идти за врагом, поливая его огнем из двух пулеметов с большого расстояния. Попал! Фашистские разведчики выбросились с парашютами и были взяты в плен.

…Пожалуй, никогда не было такого радостного голоса у Ковзана за всю войну, как в этот день: «Передаю! Сбил самолет противника в районе Ключи!»

На земле его ждали два других радостных известия. Первое — Надя родила сына и предложила назвать в честь отца Борисом; второе — старшему лейтенанту Ковзану присваивалось очередное звание «капитан».

А вскоре, 24 августа 1943 года, Указом Президиума Верховного Совета СССР Б. И. Ковзану за героизм и мужество в боях с немецко-фашистскими захватчиками было присвоено звание Героя Советского Союза.


…После Великой Отечественной войны Б. И. Ковзан закончил Военно-воздушную академию, занимал командные должности. А когда демобилизовался и решал, чему посвятить свои нерастраченные силы, вспомнил, с чего начинался его путь в небо, и возглавил в Рязани аэроклуб.

У него была хорошая семья, любящая и, как он всегда считал, любимая жена, его гордость — сыновья, летчики гражданской авиации.

Но уж такой неуемный был нрав у героя четырех таранов, что решился он изменить свою сложившуюся судьбу и уехал в Минск, где его второй женой стала Лариса Георгиевна Шипуля, друг детства, журналистка, написавшая по его рассказам книгу «Четыре тарана в небе».


«ХЛОБЫСТНУТЬ ПО ВРАГУ, КАК ХЛОБЫСТОВ!»

Предыстория подвига

О сражениях в Заполярье в воспоминаниях как советских, так и германских военачальников упоминается мало. Это понятно — здесь не было крупномасштабных сухопутных сражений, подобных Сталинградской битве. Но здесь и не прорвались немецко-фашистские и финские войска к обозначенной в плане «Барбаросса» линии Архангельск — Астрахань! Мощное наступление армии противника «Норвегия», начатое 29 июня 1941 года по всем направлениям — мурманскому, Кандалакшскому, ухтинскому, кестеньгскому и редольскому, захлебнулось, благодаря стойкому сопротивлению советских войск, как и наступление финской армии 10 июля на петрозаводском и олонецком направлениях. На поддержку боевых действий сухопутных войск были брошены все скромные силы советской авиации, которая испытывала острую нехватку бомбардировщиков и штурмовиков, — их заменили истребители. С разведки они переключались на штурмовые удары, со штурмовки — на отражение налета фашистских бомбардировщиков, сопровождаемых истребителями. Пресечено было и наступление финских войск в сентябре — октябре 1941 года на мурманском и Кандалакшском направлениях. С той поры противник на самом северном участке фронта вынужден был перейти к стратегической обороне, которая продолжалась до сентября 1944 года, когда Финляндия запросила мира и заявила о разрыве отношений с фашистской Германией, а советские войска тем временем освобождали Прибалтику, не зная, что спустя десятилетия, не фашистов, уничтоживших здесь десятки тысяч людей, а их, освободителей, новая власть назовет оккупантами…

Все четыре года Великой Отечественной ни на день не прекращалась в Заполярье упорная борьба в воздухе, сотни самолетов противника поднимались в небо даже в долгую темную полярную ночь, при жгучем морозе и яростных ветрах.

Гитлеровцы перевозили морским путем вдоль побережья Норвегии железную руду, никель, лес и другое сырье из захваченных Швеции и Норвегии, из союзной им Финляндии — для производства своей боевой техники и для военного строительства. Перед нашими моряками и летчиками стояла боевая задача — топить эти грузовые суда.

Но этим же морским путем, но в обратном направлении, уже с 1941 года потянулись в СССР морские конвои из Англии с грузами для наших войск: порохом, бензином, автотранспортом, танками, самолетами, продовольствием — к незамерзающему порту Мурманск. Их стремились разбомбить фашистские люфтваффе. Но их же спасали от бомбежек и штурмовок врага советские ВВС. В ожесточенных воздушных боях, бывало, участвовало до сотни самолетов с той и другой стороны.

Не будет преувеличением сказать, что этот самый северный «тихий» участок огромной линии фронта влиял на весь ход великой войны.

Защищая бесценные грузы, летчики Заполярья нередко вынуждены были сбивать бомбардировщики и истребители сопровождения таранами, причем на самолетах союзников, о чем в советской военной и послевоенной печати умалчивалось. Причину недомолвок называет и объясняет ее некоторую обоснованность английский историк авиации Роберт Джексон в книге «Красные соколы»:

«В многочисленных статьях и книгах, вышедших после войны на Западе, утверждается, что эти союзнические поставки самолетов помогли русским в 1942 году переломить ход войны в воздухе. Но эти утверждения абсолютно лживы! Многие из самолетов, поставлявшихся Советскому Союзу, значительно уступали военной авиационной технике, которая стала выпускаться в массовом количестве советскими авиазаводами. Это относится, безусловно, к таким самолетам, как «харрикейн» и «томагавк».

Истребители Белл Р-39 «эркобра» и Р-63 «кингкобра» появлялись главным образом потому, что не отвечали оперативным требованиям американских ВВС, хотя русские летчики отзывались об этих самолетах с похвалой».

На «аэрокобре», как у нас называли Р-39, летали одно время прославленные полки Покрышкина и Лавриненко-ва на юго-западных участках фронта и полки Северного и Карельского фронтов.

«Таран был не жестом отчаяния, а хладнокровно продуманным приемом боя, требовавшим высочайшего мастерства и стальных нервов», — это свое утверждение английский историк Р. Джексон иллюстрирует подвигом «лейтенанта Хлобыстова, который в одном вылете успешно таранил два самолета противника»…

Но на каком типе самолета таранил врага герой, долго умалчивалось.

А вот как относились к русскому тарану летчики противной стороны, иллюстрирует письмо финского летчика сыну-призывнику, попавшее в руки наших бойцов в почте сбитого самолета связи.

Финский летчик с истребителя «брустер» описывает сыну бой, в котором советский летчик (как выяснилось — Николай Репнин) лобовым тараном сбил ведущего группы бомбардировщиков, сорвав бомбовый удар по нашим войскам:

«Бой шел между несчастным (!) немецким летчиком и кровожадным (!) большевистским пилотом-фанатиком, добровольно обрекшим себя на смерть. Я вспомнил этот потрясающий, но ненужный героизм русского фанатика потому, что сейчас наши летчики, поступая благоразумно, уклоняются от лобовых атак коммунистов.

Обо мне, мой сын, не беспокойся! Удар в лоб, таран, самопожертвование — такая форма боя неприемлема для нас».

ХЛОБЫСТОВ АЛЕКСЕЙ СТЕПАНОВИЧ (1918–1943)

Лейтенант, командир звена 147-го (позже переименован в 20-й гвардейский) истребительного авиаполка, Карельский фронт.

8 апреля 1942 года в бою восьми наших истребителей против 28 самолетов врага на глазах Хлобыстова погиб, совершив таран, командир эскадрильи А. Поздняков. Расстреляв боезапас, Алексей повторил подвиг командира, сбив двух «мессеров» крылом своего «томагавка». Сел на поврежденном самолете.

14 мая 1942 года, раненный, на своем горящем «томагавке» таранил «юнкере». Приземлился на парашюте.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, два ордена Красного Знамени.

Алексей Хлобыстов с детства знал о бойцовском смысле своей фамилии. Про его прадеда, известного кулачного бойца, в селе Захаровка (Елино) на Рязанщине так и говаривали: «А Хлобыстов — хлобысть ему в лоб!»

Правда, на деда-богатыря Алексей был мало похож, в материнскую породу пошел — тонкая ладная фигура, прямой нос, копна каштановых кудрей, голубые глаза. Они со старшей сестрой рано остались сиротами, Алеше тогда едва минуло два года, и оба жили на попечении всего «мира» — сельчан, пока не вернулся с фронтов Гражданской войны израненный отец.

Сиротское полуголодное детство сказалось на его здоровье. В недавно найденной в архиве Минобороны характеристике на летчика Хлобыстова, выпускника Липецких курсов командного состава 1942 года, после слов признания его высокого мастерства: «Летает уверенно, имеет богатый боевой опыт, мастер таранного удара, осмотрителен, ориентируется отлично», видимо по настоянию медиков, добавлено: «При длительных полетах устает»…

Но верно говорят: дух сильнее плоти! И это подтверждал Алексей Хлобыстов каждым вылетом на боевое задание.

Кстати, в этой характеристике зачеркнуты слова «мастер таранного удара», ведь не входил этот рискованный прием «русских фанатиков» в устав советских ВВС. Решение идти на таран принимал сам пилот, это был его выбор: или выйти из боя, если бортовое оружие замолкло, или превратить в оружие свой самолет.

Осенью 1942 года Хлобыстов на истребителе И-153 в небе Ленинграда встретился с вражеским бомбардировщиком «Юнкерс-87». Экипаж бомбардировщика повернул восвояси. Но Алексей, искусно маневрируя и ведя прицельный огонь, повел его к своему аэродрому, принуждая к посадке. И экипаж фашистского бомбовоза предпочел «гибели, но со славой» русский плен.

Командир полка майор Павел Шевелев поздравил тогда лейтенанта Хлобыстова с первой наградой — орденом Красного Знамени.

А вскоре Хлобыстов был награжден вторым орденом Красного Знамени за двадцать успешных штурмовок.

Алексей Хлобыстов гордился тем, что родился 23 февраля 1918 года — в день, вошедший в историю как день рождения Красной Армии.

…23 февраля 1942 года, еще до прославивших его таранов, он отмечал свой 24-й год жизни.

Со смехом рассказывал, как его группа только что отогнала «юнкерсов» и сопровождавших их истребителей, летевших бомбить недавно пришедший в Мурманск морской конвой. Двух стервецов сбили, двух пуганули угрозой лобовых атак. В результате вся шайка-лейка развернулась, сбросила бомбы в море и улепетнула на запад.

Именинник ждал похвалы комэска, а тот, посуровев лицом, отчитал вдруг своего заместителя и друга: «Хлобыстов стал держать себя самоуверенно. Налицо все признаки известной болезни — головокружения от успехов. А смелость должна быть не безрассудной, а расчетливой, грамотной, хладнокровной».

— Любишь ты поучать, командир, — примирительно укорил Хлобыстов.

— Так из меня, может, и неплохой учитель получился бы, если б не война проклятая, — вздохнув и успокоившись, ответил Поздняков. — Но выводы, Алеша, все же сделай.

С 7 марта 1942 года полк был переименован в 20-й гвардейский, отметили это событие бурно и весело, за общим столом, под бодрые тосты. По молодости лет гвардейцы после первых побед начинали верить в свою неуязвимость. Это — опасный синдром на войне, когда каждый миг ее может стать последним. Об этом и напомнил суровый комэска. Тем более что летали они в условиях полярной ночи, над тундрой, продуваемой свирепыми ветрами с Баренцева моря.

Но к середине апреля полярная ночь пошла на убыль. В Мурманском порту ждали подхода большого конвоя из Англии с грузом по ленд-лизу. Не только с боевой техникой, но и с необходимыми фронту и тылу продуктами — тушенкой, сгущенкой, шоколадом, галетами…

Ждали конвой и враги. Они уже оставили практику летать на бомбежки порта и подходов к нему малыми группами, как делали это над молниеносно побежденной Европой. Шли армадами в десятки самолетов.

* * *

8 апреля 1942 года группа Алексея Позднякова из шести истребителей, четыре из которых вели новички Фадеев, Семенов, Юшин, Бычков, встретила пятнадцать бомбардировщиков «Юнкерс-87» под прикрытием пяти «Мессершмиттов-109», идущих курсом на Мурманск.

Удача наших истребителей, что шли они со стороны солнца, которое слепило глаза фашистам.

Поздняков решил использовать фактор внезапности: атаковать бомбардировщики с их смертоносным грузом на встречном курсе, в лоб, пока не подошли «мессеры».

В первой же стремительной атаке один «юнкере» задымил и кувыркнулся вниз. Но четырнадцать бомбардировщиков, огрызаясь огнем, продолжали держать курс к порту, а догнавшие их «мессеры» завертели вокруг них виражи. И вдруг из серой мглы облаков вышли еще восемь «мессеров»! Атаки наших истребителей следовали одна за другой.

В круговерти боя Хлобыстов хладнокровно выбрал цель — тяжелый двухмоторный Me-110. Впереди — сопка, уйдя за которую, враг может спрятаться от огня Алексея. Очередь, еще очередь — необходимо сбить врага до подхода к сопке. Но замолкают пулеметы, почему — разбираться некогда, успех поединка решают мгновения.

Хлобыстов, как он потом рассказывал друзьям, рассчитал расстояние до «сантиметра» и рубанул по хвосту врага правым крылом «томагавка». Тряхнуло так, что на миг отключилось сознание, поплыли перед глазами радужные круги, но он — жив! И тянет, хоть и кряхтит, мотор «томагавка». Молодец, американец, выдержал русский таран! Значит, продолжим бой. Где молодняк? Ага, вокруг них кружат «мессеры», надо поспешить на выручку. Но опасность, грозящую его молодым летчикам, понял и комэска. Он разворачивается, идет в лоб на головной истребитель врага. Тот пытается увернуться, но Поздняков меняет угол атаки и снова идет в лоб.

От ужаса за командира Хлобыстов непроизвольно зажмурил глаза, а когда открыл их — видит, как, врезавшись друг в друга, машины несутся к земле… Он еще миг смотрит, не выбросится ли комэска с парашютом. Нет… При лобовом таране остаться в живых — чудо…

Но два отчаянных таранных удара за несколько минут боя привели фашистов в замешательство. Они перестали стрелять, видимо вели радиопереговоры друг с другом.

Надо воспользоваться психологическим шоком противника. Хлобыстов кричит в микрофон: «Принимаю команду на себя! Иду в атаку! Прикройте!» И ведет свой «томагавк» с поврежденным крылом и замолкшим бортовым оружием навстречу паре «мессеров», угрожая, по примеру комэска, лобовой атакой, в жуткой реальности которой только что убедились враги.

Первым не выдержал «мессер» слева, отвернул. Второй продолжил полет навстречу Хлобыстову, но, видно, не захотел погибать и свернул перед самым бешено крутящимся винтом самолета Хлобыстова, всего на миг повернувшись боком. И в этот миг Алексей со всей силой ненависти за погибшего друга «хлобыстнул» по проносящемуся хвосту со свастикой опять правым, уже поврежденным, крылом.

За несколько минут боя три тарана увидели враги. Что еще ждать от этих «фанатиков» в следующие секунды боя? Психологический фактор сработал на все сто: армада из оставшихся четырнадцати бомбардировщиков со смертоносным грузом и десяти истребителей сопровождения повернула вспять, сыпя бомбы на безмолвную пустынную тундру…

Алексей летел на своей поврежденной машине следом за четверкой молодняка, ясно осознав, что бессмертие судьба не гарантирует даже героям…

На земле он впервые не попал в объятия боевых друзей: все уже знали о гибели Алексея Позднякова.

Отказавшись от обеда, Хлобыстов спешно пересел в исправную машину и понесся на поиски упавшего самолета друга, пока еще светило солнце.

* * *

…О результатах неравного боя 8 апреля 1942 года, о трех таранах в одном бою, о сорванной бомбежке подходившего к Мурманску каравана судов союзников командование полка доложило по инстанциям и подготовило представление на присвоение звания Героя Советского Союза Алексею Степановичу Хлобыстову и Алексею Петровичу Позднякову (посмертно). Скупы строчки его биографии: родился в 1916 году в селе Тулыновка Тамбовской области. В Красной Армии с 1935 года. Участвовал в боях с белофиннами.

Новым командиром эскадрильи назначался капитан Алексей Степанович Хлобыстов.

…Уставший от долгого и опасного похода морской караван союзников входил в бухту. Наблюдавшие неравный бой в бинокли английские моряки просили познакомить их с героями-летчиками. Но Хлобыстову в те дни было не до встреч — принимал командование эскадрильей, учил молодых летчиков драться смело, расчетливо и хладнокровно, как завещал Алексей Поздняков. Только, проведя инструктаж и учебно-тренировочные полеты, стал добавлять вдруг: «Помните, вы должны довоевать до победы!»

* * *

14 мая 1942 года их снова ждал неравный бой. Хлобыстов сверху врезался в строй противника, расколол его, отвлек внимание от своего молодняка, вызвав огонь на себя.

Он почувствовал, как ожгло руку, ногу, как запахло гарью в кабине. Все мысли Алексея были — сбить пламя с машины резкими маневрами. Но тщетно, чад заполнял кабину. «Умирать — так с музыкой!» Но почему — умирать? Расстрелявший его «мессер», потеряв интерес к подбитому «ястребку», после разворота беспечно несется на близком расстоянии, уже записав очередную победу на свой личный счет, и ждет, когда советский летчик выбросится с парашютом, чтобы расстрелять его.

Алексей уже открыл фонарь кабины для прыжка, но, поняв, что в воздухе его ждет смертельная опасность, молниеносно переменил решение: направил свой горящий самолет на врага: пусть закроется его личный счет!

Удар всем фюзеляжем — пострашнее удара крылом. Голова ударяется о прицел, на миг отключается сознание. Но неистовый порыв северного ветра выбрасывает его из кабины. Сознание возвращается, когда он камнем летит к земле. Рука автоматически дергает кольцо, и снова — беспамятство.

Его вскоре нашли в тундре морские пехотинцы — замерзшего, в летном обмундировании, залитом кровью.

Из медсанбата его уже отправили в госпиталь, когда в полк, прославленный теперь уже четырьмя таранами, прибыл военный корреспондент «Красной звезды» поэт Константин Симонов. Не застав летчика, он описал в очерке свою давнюю встречу с Хлобыстовым в первый год войны и передал разговор с комиссаром полка, поведавшим ему о третьем таране.

— А разве Хлобыстов не мог просто выйти из боя? — спросил Симонов комиссара. — Ведь горел!

— Не знаю, — ответил тот. — Сам он, наверное, скажет, что не мог. У него такой характер: вообще не может видеть, когда от него уходит враг.

«Я вспомнил лицо Хлобыстова в кабине самолета, — заканчивает очерк Симонов. — Непокорную копну волос без шлема. Дерзкие светлые мальчишеские глаза. И я понял, что это один из тех людей, которые иногда ошибаются, иногда без нужды рискуют, но у которых есть такое сердце, какого не найдешь нигде, кроме России, — веселое и неукротимое русское сердце». Он так и назвал свой очерк: «Русское сердце».

Алексей прочел его с большим опозданием. Медсестра положила газету на тумбочку у его постели, в ожидании, пока он проснется. А спал он после своего третьего тарана и большой потери крови суток двое.

Морской летчик Сергей Курзенков, Герой Советского Союза (12 побед), после войны — военный писатель, в книге «Под нами земля и море» так описывает свое пребывание в госпитале ВМФ вместе с Алексеем Хлобыстовым:

«Санитары внесли в палату тяжелораненого… Обескровленное лицо его тонкими чертами походило на девичье. Резко выделялся заострившийся нос. Впадинами темнели закрытые глаза, а на лбу поверх бинта торчали спутанные светлые волосы. Лицо раненого показалось мне знакомым…

На помощь пришел хирург госпиталя Сергей Иванович Дерналов.

— Кто это? — тихо спросил я его.

— Летчик, — так же тихо промолвил он и добавил: — Армеец. Хлобыстов Алексей — знаешь такого?

— Капитан Хлобыстов? Да кто ж его не знает? А что с ним случилось? Сбили?

— Таких не сбивают! — многозначительно произнес хирург. — Два тарана сделал.

(Тут — неточность. Хлобыстов попал в морской госпиталь после третьего тарана. — Л. Ж.)

…Наше знакомство с Алексеем произошло не на земле, а высоко в небе, близ Мурманска, 15 апреля 1942 года.

Под вечер, когда солнце опускалось к западу, маскируясь в его лучах, на больших высотах летело несколько групп вражеских «юнкерсов» и «мессершмиттов». Они хотели нанести по Мурманску мощный бомбовый удар. Посты наблюдения своевременно обнаружили фашистов. Морские истребители двумя полками и армейцы — одним взлетели по тревоге со своих аэродромов.

Первый эшелон вражеских самолетов на дальних подступах к Мурманску встретил полк армейцев, одной эскадрильей командовал капитан Алексей Хлобыстов. Западнее Мурманска, начиная с высоты шесть тысяч метров и до вершин сопок, завертелась сумасшедшая воздушная карусель. Дрались более ста самолетов!

Ревя моторами, распуская за хвостами смрадные дымы, самолеты виражировали, кувыркались, падали в отвесное пике, часто уходили ввысь, мелькали черными крестами, красными звездами, исхлестывая гудящий воздух разноцветными дымящимися трассами.

На сопках горело много черных костров, а с неба большими ослепительно-белыми зонтами медленно опускались сбитые летчики.

В том бою мы уничтожили более двадцати вражеских самолетов, а остальных долго гнали на запад».

В том бою заочно и познакомился Курзенков с Хлобыстовым, узнав после боя, кто возглавлял эскадрилью храбрых армейцев, а через несколько дней в офицерском клубе они скрепили свое знакомство пожатием рук.

И вот — новая встреча в госпитальной палате, пропахшей йодом, хлоркой-карболкой, кровью…

«Отоспавшись за две госпитальные недели, я не сомкнул глаз, дожидаясь, когда проснется мой товарищ, — вспоминает Курзенков. — А проснулся он лишь на рассвете следующего дня и спросил:

— А ты как попал к нам?

— Да не я к вам, а ты — к нам, в военно-морской госпиталь.

— Как же меня угораздило к вам попасть?

— Тебе в этом помогла морская пехота.

— Ну, коль моряки помогли — я молчу. А что с тобой?

— Тоже с «мессерами» не поладил. А ты, я слышал, опять не по правилам дрался вчера — фашисты жалуются.

— Что, телеграмму прислали? Да ну их! Что мы об этих гадах перед завтраком вспоминать будем?


Вскоре в палату ввалилось несколько армейских летчиков в небрежно накинутых халатах. За ними — врачи, сестры, санитары. Замыкали шествие ходячие больные, многие — на костылях.

Друзья поздравляли его за редчайший подвиг в истории авиации — третий таран.

…Дня через три Алексей поднялся и стал требовать отправки в полк.

О своем последнем бое рассказывал в палате неохотно, заметив:

— Не знаю, как и уцелел…

Что стоит за этими словами? Понимание двадцатичетырехлетнего парня, что и герои смертны, что и смелого — пуля берет. Но по-другому — нельзя.

А вскоре его вызвали в Кремль. Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин вручил ему медаль «Золотая Звезда» и орден Ленина, пожелал новых побед и отличного здоровья. «Служу Советскому Союзу!» — ответил Герой, как отвечали тогда все.

В московской гостинице его ждала делегация родного московского Карачаровского завода с просьбой выступить перед рабочими в минуты пересменок — очень хотели люди, работавшие по 10–12 и больше часов, послушать одного из тех героев, для кого они и ковали оружие победы.

…Совсем недавно еще, а точнее три года назад, он был для них просто электромонтером цеха Алешкой, бесстрашно колдовавшем с электроаппаратурой. В Ухтомском аэроклубе под Москвой, взмыв на учебном У-2 на первую тысячу метров, ахнул от восхищения: вот она сверху какая, Москва-река — голубая ленточка в зеленых берегах с бесчисленными, игрушечными деревушками по берегам. И шарахнулся от его рокочущей машины сокол — теперь собрат ему, крылатому.

Вскоре выступил в их клубе прославленный в боях за республиканскую Испанию Герой Советского Союза Иван Лакеев… Уверенный в себе богатырь с орлиным взглядом признался питомцам аэроклуба, что по боям в Пиренеях понял: фашизм непременно пойдет на СССР расширять «жизненное пространство» и откормить за счет России свой народ, сидящий после Первой мировой на карточках и эрзац-продуктах.

Тогда Алексей Хлобыстов и отправился в райвоенкомат: будете, мол, призывать в армию — направьте в школу военных летчиков.

Летчиком его сделала знаменитая «Кача» — летное училище на речушке Каче, близ Севастополя, — кузница первых русских авиаторов.

Алексей описывал сестре в Москву полеты над своенравным Черным морем… Послал свою фотографию в шикарной летной парадной форме — белый китель с золочеными пуговицами, белая фуражка с «крабом».

Дуся ответила: «Получила твое фото. Загорелый, красивый. Не забудь на свадьбу пригласить!»

А он все не мог остановить свой выбор ни на ком. Казалось, самая лучшая — впереди.

На родину он смог вырваться в мае 1942 года, уже после Москвы. Райком партии попросил всем известного летчика-аса выступить перед земляками. Как откажешь?

Когда рассказывал о фронте, о боях, о погибших товарищах, призывал напрячь все силы, не жалеть себя на работе, как они, воины, не жалеют себя в бою. Только тогда и сломаем хребет захватчику. Когда он говорил о павших в боях, его голубые глаза суровели и на лицо набегала тень… Но и посмеяться любил — улыбка у него была яркая, располагающая к себе.

* * *

И снова — Заполярье, боевое дежурство. Теперь уже в кабине английского «харрикейна». Машина вроде не хуже «томагавка». Если у «томагавка» мощность мотора 1080 лошадиных сил, вооружение: два пулемета калибра 12,7 мм, четыре — 7,62, максимальная скорость 533 километра в час, дальность полета — 1077 километров, то у «харрикейна»: мощность мотора — 1280 лошадиных сил, вооружение: 12 пулеметов калибра 7,69 мм, максимальная скорость — 520 километров в час, дальность — 869 километров.

Но фронтовой летчик А. В. Иванкин в своей монографии «8-я воздушная армия в боях за Сталинград» обобщает мнение наших летчиков: «харрикейн» и Р-40 не пользовались любовью летного состава». Выпущенный в 1935 году, «харрикейн» к началу Великой Отечественной войны был уже устаревшим самолетом, по маневренности уступающим нашим И-153 и И-16.

Но не мог же прославленный ас Хлобыстов отказаться от чужестранной устаревшей машины, передав ее новичку, и летать на новой машине, поманевренней…

Он и в боях не о своем личном счете думал, а о том, чтобы помочь молодым летчикам, и щедро записывал победы на личный счет молодых пилотов.

Потому на собственном счету командира эскадрильи числится 24 самолета, сбитых в группе, и только семь — на личном. Не тщеславен был трижды таранивший, трижды подвергавший свою жизнь смертельному риску командир.

Он погиб в роковой для многих день — 13 декабря 1943 года, при выполнении особо важного боевого задания в тылу противника. Подробности неизвестны…


ПО ВЕЧНОЙ ЗАПОВЕДИ: «ЗАДРУГИ СВОЯ»

Слово о забытых таранщиках

Общепринятое мнение, что таран вызывают две сугубо технические причины — отказ бортового оружия и иссякший боезапас, абсолютно неверно. Вспомним, как Алексей Севастьянов и другие летчики, ведущие бой в темном небе в лучах прожекторов, готовили себя к тарану на случай, если бомбардировщик с загрузкой будет ускользать из поля видимости.

Множесто таранов совершалось с неизрасходованным боекомплектом, чтобы не дать бомбардировщику сбросить смерть на транспорт с эвакуированными или войсками, чтобы остановить фашистский истребитель, идущий в атаку на боевого друга или новичка, «за други своя»… Так говорили в старину, когда в битве бросались на врага, занесшего меч над соратником.

Священный список этот велик. Помянем из него хотя бы некоторых героев, совершивших подвиг жертвенности ради других, от Баренцева моря до Черного, с 1941 до победного 1945 года.

Борис Черевко. 10 августа 1941 года в районе города Очакова в бою с тремя бомбардировщиками таранил один из них при попытке сбросить бомбы на крейсер с эвакуированными из города Николаева. Приземлился на парашюте.

Иван Одинцов. 3 июля 1941 года на Ленинградском фронте тараном сбил самолет врага, атаковавший его ведомого. Приземлился на парашюте.

Михаил Жуков. 12 июля 1941 года в районе Заболотья тараном сбил истребитель, заходивший в хвост самолета товарища. Приземлился на самолете.

Николай Дудин. 28 июля 1941 года на Западном фронте в районе Севастьянове в лобовой атаке тараном сбил «мессер», спасая командира эскадрильи. Приземлился на парашюте.

Владимир Грек. В августе 1941 года, прикрывая транспорт с эвакуированными из города Николаева женщинами и детьми, лобовым тараном сбил пикирующий бомбардировщик. Погиб.

Афанасий Охват. 6 сентября 1941 года в районе станции Мга, сам раненный, атакованный двумя «мессерами», спасая товарища, пошел на таран. Погиб.

Иван Беришвили. 15 сентября 1941 года погиб в таранной атаке под Одессой, спасая жизнь комадира эскадрильи.

Ефим Кривошеев. 9 сентября 1942 года на подступах к Мурманску таранил самолет врага, выручая товарища. Погиб.

Василий Книжник. 24 февраля 1942 года на Карельском фронте на встречном курсе тараном сбил истребитель, атаковавший ведомого. Приземлился на самолете.

Михаил Кубышкин. 10 марта 1943 года на курско-белгородском направлении на встречном курсе тараном сбил самолет врага, спасая жизнь командира. Погиб.

Василий Чернопащенко. 2 апреля 1942 года над Черным морем таранным ударом сбил торпедоносец врага, вышедший на боевой курс для атаки нашего морского транспорта. Погиб.

Андрей Голюк. 27 апреля 1943 года пошел на таран, спасая товарища. В бессознательном состоянии попал в плен. Освобожден нашими войсками в конце войны.

Анатолий Добродецкий. В июле 1943 года на Курской дуге тараном сбил вражеский истребитель, спасая своего ведущего. Сел на самолете.

Владимир Гусев. 7 марта 1944 года в районе Тарту тараном сбил «фокке-вульф», атаковавший командира. Погиб.

Петр Иванников (командир Ил-2), Анатолий Сорокале-тов (стрелок). 20 января 1945 года в Польше над станцией Вассовка таранным ударом сбили ведущий бомбардировщик противника, что заставило остальных в панике сбросить бомбы на свои войска. Погибли. 

Александр Филиппов. 20 января 1945 года в воздушном бою над Варшавой, спасая своего ведущего, Героя Советского Союза подполковника Василия Панфилова, крылом своего самолета срезал кабину вражеского истребителя ФВ-190. Приземлился на парашюте.

ЗАХАРОВ ВАСИЛИЙ НИКАНОРОВИЧ (1923–1942)

Сержант, пилот 4-го гвардейского истребительного авиаполка ВВС Краснознаменного Балтийского флота.

28 мая 1942 года группа истребителей И-16 отражала налет более ста фашистских самолетов. Капитан Голубев под прикрытием ведомого сержанта Захарова сбил два самолета противника. Израсходовав боезапас, был атакован вражеским истребителем. Василий Захаров, спасая командира, пошел на таран атакующего «мессершмитта» и вместе с ним рухнул в Ладожское озеро. Погиб.

Награды: орден Красной Звезды (вручен в 1995 году брату героя).

Совсем короткая запись осталась в истории авиации о подвиге Захарова Василия Н. (даже отчество его долгое время не было известно): «Сержант, пилот 4-го авиаполка ВВС Краснознаменного Балтийского флота, комсомолец, 28 мая 1942 года в воздушном бою над Ладожским озером таранил истребитель противника, атаковавший ведущего. Погиб…»

Полковник запаса, заслуженный летчик СССР А. Пятков решил разыскать материалы о Василии Захарове. В результате поисков была восстановлена до боли короткая биография двадцатилетнего паренька из Архангельской области.

…В первые годы войны, когда летчиков не хватало, учить летному мастерству приходилось наскоро. Василий Захаров, курсант Ейского военно-морского авиаучилища, прошел такой ускоренный курс, чему был безмерно рад — скоро наконец на фронт! Не печалило его и невысокое звание «сержант», с которым выпускались ускоренники.

Весной 1942 года он прибыл в 4-й гвардейский истребительный авиаполк, которым командовал капитан Голубев, и доложил:

— Сержант Захаров прибыл для прохождения службы…

— Откуда вы? — поинтересовался комполка, удивившись певучей речи новичка.

— Из Архангельской области, — окая и по-прежнему растягивая слова, ответил сержант.

— Ну, после войны побывать надо у вас, певучих таких! — улыбнулся командир.

Улыбнулся он еще и потому, что заметил, как старательно вытягивается перед ним паренек, чуть на цыпочки не привстает. Ростом маловат!

Когда кто-то из летчиков назвал Василия «малышом», он не обиделся, а, словно песню напевая, ответил:

— Так я еще подрасту. У меня пять лет в запасе — до двадцати пяти растут-то! А у меня и сеструхи, и братаны рослые.

— А сколько их у тебя?

— Со мной восемь будет, — отвечал Василий. — Эскадрилья!

Вскоре он обратился к командиру с просьбой взять его к себе ведомым. Знал Василий, что для ведомого непреложен закон: при любых обстоятельствах не отрываться от ведущего, повторять все его маневры и защищать хвост его машины от атак вражеских самолетов.

Синие глаза сержанта смотрели так преданно и умоляюще и так пришелся по душе Голубеву этот славный паренек, что отказать он не смог…

В апреле — мае 1942 года Дорога жизни, проложенная по льду Ладожского озера, прекратила действовать. Связь с блокированным Ленинградом стала держать Ладожская военная флотилия.

В ночь на 30 мая 1942 года намечался первый большой конвой для перехода на западный берег Ладоги. Погрузка на суда уже шла в Кобонокореджском порту. Командование советских ВВС ждало налета на Кобону фашистских бомбардировщиков: рано утром локаторы обнаружили двух немецких воздушных разведчиков, пролетевших над Кобоной. В 9.40 локаторы засекли несколько групп самолетов врага, идущих на Кобону. Наземные службы оповещения насчитали около 80 бомбардировщиков с истребителями сопровождения.

Казалось, в русском небе нет просвета от множества чужих крестатых машин, меж которыми сновали юркие маневренные «ишачки», явно уступающие в скорости фашистским истребителям сопровождения.

40 минут длился этот неравный бой, почти 20 фашистских самолетов нашли за эти минуты смерть в нашем небе. Двух «хейнкелей» прошил смертельными очередями капитан Голубев под охраной ведомого Захарова.


В бензобаках почти не осталось бензина, когда два «мессера» атаковали самолет Голубева, но его пулемет молчал! Еще миг, и фашистский летчик выпустит очередь в безоружный теперь самолет командира.

И, опережая этот миг, наперерез врагу бросился ведомый. Он всей своей машиной ударил по врагу. За краткий миг, что он несся на перехват, он не мог рассчитать удар, уравнять скорости, подумать о собственной безопасности. Он просто, как ведомый, обязан был спасти командира и — спас.

На следующий день в неравном бою с эскадрой Ю-87 и Me-109 пятерка И-16 под командованием Голубева приняла решение атаковать врага на встречном курсе, сбить ведущих и, имитируя таран, пройти через строй бомбардировщиков… В считанные секунды ведущие всех трех групп, пытаясь уйти от лобовых атак, были сбиты. Остальные, испугавшись столкновения, сворачивали с курса, ломая строй, и голубевцы сбили еще четыре «юнкерса». А корабельные зенитки еще пятерых. В итоге эскадра, потеряв двенадцать машин, повернула вспять, не выполнив задачи.

В этом редчайшем для истории истребительной авиации сражении наши летчики не имели даже серьезных повреждений машин. Успех объяснялся «новизной тактического приема — встречным боем с имитацией тарана, уничтожением ведущих групп и разумным риском».

Командующий Балтийским флотом адмирал Трибуц представил к званию Героя Советского Союза трех участников невиданного по масштабности побед боя: Голубева, Байсултанова и Кожанова…

* * *

…После войны полковник Пятков нашел сестру Василия Захарова, Александру Никаноровну, и она прислала письмо с рассказом о брате: «Жили мы в деревне Исаковской Устьянского района Архангельской области. Семья у нас была дружная, работящая — восемь детей! Летом работали в колхозе. Вася учился в школе и жил там же. Она находилась в 60 километрах от дома. По выходным пробегал он это расстояние домой на лыжах. Потом работал пионервожатым, а еще позже — заведующим избой-читальней. Там все книги об авиации и летчиках прочитал. Рос очень смелым и добрым и очень любил помогать людям, если видел, что им нужна помощь».

Пятков встретился в Москве с Василием Федоровичем Голубевым, Героем Советского Союза, генерал-лейтенантом авиации в отставке, кандидатом военных наук, автором научных трудов.

Он протянул ему фотографию светловолосого паренька с удивительно радостной, доверчивой улыбкой:

— Узнаете?

Голубев бережно держал фотографию, всматривался повлажневшими глазами в юное лицо.

— Он спас мне жизнь, — ответил он.

Василий Федорович Голубев свято помнил о своем спасителе и воевал за двоих: к дню Победы на его счету было 27 сбитых самолетов со свастикой.


ПОБРАТИМ

Предыстория подвига

После первого крупного поражения фашистских войск под Москвой в декабре 1941 года советские войска пытались развить успех в наступательных операциях — Ржевско-Вяземской, Торопецко-Холмской, Барвенково-Лозовской, Демянской, Харьковской… В сводках Информбюро все реже слышалось слово «оставили», все чаще — «освободили».

С зимы 1942 года обнадеживающее «освободили» звучит все чаще. Освобождены вся Московская и Тульская области, города Малоярославец, Медынь, Дорогобуж, Лозовая, Сухиничи, Юхнов…

20 мая 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР введено высокое звание «гвардейские» для особо отличившихся военных частей и соединений.

В Белоруссии, в Орловской, Брянской областях партизаны выбили оккупантов из целых районов, и потому 30 мая 1942 года для координации действий народных мстителей создается Центральный штаб партизанского движения под командованием П. К. Пономаренко, а партизанская война в тылу врага стала тем самым «вторым фронтом», открытия которого от союзников США и Англии пришлось ждать до весны 1944 года…

Оборонные заводы и предприятия наращивают производство боевой техники. И потому к городам, где расположены эти предприятия, идут и идут со смертоносным грузом фашистские бомбардировщики, идут к Ярославлю, Рыбинску, Куйбышеву, Горькому, Астрахани, Саратову…

Для пресечения их полетов в авиацию ПВО этих городов направляют обычно пилотов, прошедших боевое крещение в первые месяцы вторжения, часто — из сильно поредевших или вовсе потерявших всю матчасть и потому расформированных полков.

Но противник отмечает большие изменения в советской авиации.

«Русские истребители заметно прибавили в борьбе за превосходство в воздухе, — замечает о воздушных боях зимы и весны 1942 года полковник люфтваффе фон Бойст. — Медленное, но непрерывное снижение боевого уровня немецкой авиации необходимо отнести к постепенному усилению русской истребительной авиации… Следствием этого стали вынужденные меры: для эскорта бомбардировщиков, вылетавших на задание, нам приходилось отвлекать для их сопровождения большие силы немецких истребителей».

«Некоторые офицеры люфтваффе дают различные оценки индивидуальным действиям истребителей в период 1942–1943 годов, — итожит фронтовые донесения немецких летчиков упоминаемый уже генерал Швабедиссен в книге «Сталинские соколы…». — Некоторые говорят о низком уровне моральной и боевой подготовки, недооценке противника, невысокой храбрости, откровенной трусости и отсутствии инициативы и агрессивности. Другие, наоборот, отмечают агрессивность, уверенность, упорство в проведении воздушного боя, частое самопожертвование и игнорирование опасности».

* * *

Более трети общего числа сбитых за войну фашистских самолетов нашими ВВС — а это свыше 44 тысяч! — уничтожено летчиками-асами, каждый из которых сбил по 16 и более самолетов врага. Только 26 асов, дважды Героев Советского Союза, имели в общей сложности 1051 победу.

Один из таких результативных советских асов — прославленный дважды Герой Советского Союза Амет-Хан Султан: 30 личных побед и 19 — в группе, летчик 4-го, затем 9-го гвардейского авиаполков, которыми командовали незаурядные асы, Герои Советского Союза Анатолий Морозов и Лев Шестаков, оба — в 1941 году двадцатипятилетние — погибли в 1944 году.

АМЕТ-ХАН СУЛТАН (1920–1971)

Лейтенант, командир звена 4-го истребительного авиаполка ПВО.

31 мая 1942 года таранил Ю-88, ударив его снизу левым крылом своего «харрикейна». Но крыло самолета Амет-Хана застряло в загоревшемся «юнкерсе», более того — крыло фашистского бомбардировщика, снеся фонарь «харрикейна», наглухо закрыло пилота в кабине. Нечеловеческим усилием летчику удалось столкнуть крыло вражеской машины и выпрыгнуть с парашютом.

Зимой 1943 года в небе Сталинграда, поданным английских историков авиации Т. Полака и К. Шоурза (энциклопедия «Асы Сталина»), тараном сбил «юнкере», но этот факт не подтверждается официальными советскими источниками.

Награды: две Золотые Звезды Героя Советского Союза, три ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, орден «Знак Почета», медали; заслуженный летчик-испытатель СССР, лауреат Государственной премии СССР.

Леденящее дыхание смерти, пережитое Амет-Ханом в мгновения, когда он отталкивал руками крыло «юнкерса», закупорившее его кабину, другого, слабодушного, могло навсегда отучить рисковать. В Амет-Хане, напротив, оно породило хладнокровное, расчетливое бесстрашие, которое жило в нем до последнего удара его смелого сердца.

…Жители поволжской деревни Дымокурцы поначалу приняли спустившего с неба смуглого черноглазого Амет-Хана за чужака и наставили вилы…

Пришлось летчику, отвернув борт кожаного реглана, показать орден Красной Звезды, чтобы развеять последние сомнения.

Подбежавшие сельские мальчишки доложили, что «фриц упал во-он там, а крыло от него — вот здесь, близко».

Он осмотрел эту совсем нестрашную теперь плоскость с черным крестом — «крышку несостоявшегося гроба», как потом острили его друзья, — и отчетливо понял свою ошибку: если бы таранил сверху, как делают другие, то, глядишь, приземлился бы на своем самолете. Значит, на будущее вывод таков: только хладнокровный расчет каждого своего маневра в бою.

Через полчаса он сидел за уставленным деревенскими яствами столом: квашеная капуста, грибы, соленые огурцы, чугунок дымящейся картошки и даже запыленная бутыль. («Для праздника Победы припас, — объяснил старик хозяин. — Да тут такой случай! Для милого дружка — и сережку из ушка!»)

В избу набилось много народу, старики расспрашивали, уважительно поглядывая на орден Красной Звезды, «как оно там, в небе», бабы, увидев его забинтованную голову (разбил при таранном ударе о приборную доску), сокрушались и жалостливо охали.

Затем Амет-Хана уложили на широченную кровать с пуховиком, и все село затихло, оберегая сон защитника.

* * *

Амет-Хан по матери был крымским татарином, а по отцу — лакец, горец из Дагестана. Его детство прошло в солнечном Крыму, в Алупке, зеленые улочки которой сбегают к морю. И хотя в его имени есть и «хан» и «султан», был Амет обыкновенным босоногим мальчишкой, дочерна загорелым на южном солнце и очень бедовым.

Предки Амет-Хана были воины, храбрые джигиты, а Амет выбрал другую долю — летать.

Окончив семилетку в Симферополе, потом школу фабрично-заводского обучения, пришел в аэроклуб — учиться летать. В 1939 году по рекомендации Симферопольского железнодорожного депо, где работал слесарем, поступил в прославленную Качинскую школу летчиков.


Богом грома у лакцев считался Асс… Амет-Хан помнил об этом. Ни грома, ни молний, ни врага в небе не боялся. Тем более после того, как вышел с честью из таранного поединка с самой, как он говорил, смертью.

…В полдень заехал за Амет-Ханом комиссар Миронов, разбудил.

— Ну, а фрицев поймали? — спросил Амет-Хан.

— Поймали. Из Волги, как мокрых кур, выловили. Оказывается, они на Париж летали, и на Лондон, и на Роттердам. Сколько под их бомбами людей полегло! А теперь кричат: «Ваш летчик сбил нас не по правилам!»

— Ишь ты! — тряхнул черным чубом Амет-Хан. — В нашем небе — наши правила!


Он всегда так считал, хотя был день, когда он имел все основания усомниться в этом.

22 июня 1941 года рано утром с аэродрома Григориополь в Молдавии для проверки данных о нарушении государственной границы СССР германо-румынской армией в воздух поднялась 1-я эскадрилья 4-го истребительного авиаполка. На реке Прут, по которой проходила граница, увидели грозное зрелище: сплошным потоком по мосту катились чужие танки, артиллерийские самоходки, автомашины, мотоциклы…

Когда подлетали к своему аэродрому, на поле полыхали самолеты, ангары, дымились развороченные бомбами взлетные полосы. Сели на запасном аэродроме.

Позже было подсчитано: 66 наших аэродромов было разбомблено в тот день, около 800 машин сгорели не поднявшись.

7 июля 1941 года в небе Молдавии командир звена 4-го иап Анатолий Морозов огнем сбил «Фокке-Вульф-109». Истратив боезапас, тараном завалил второй самолет противника. Приземлился на парашюте и сумел взять в плен фашистского летчика Бермана с протараненной машины.

Но героизм пилотов не мог компенсировать слабость наших устаревших истребителей.

Вскоре 4-й полк, потерявший почти все самолеты, был переведен под Ярославль, где летчики на английских «харрикейнах» выполняли в основном разведывательные полеты и отражали тогда еще редкие бомбардировки города. В октябре 1941 года в характеристике на 21-летнего летчика командиры отмечали: «Тов. Амет-Хан Султан в боевой работе неутомим. В бою отважен, упорен и настойчив. В принятии решений смел. Является мастером воздушной разведки, один из первых в полку провел бой с бомбардировщиком противника в сумерках».

Тогда, на другой день после таранного победного боя, жалкие остатки никому не страшного теперь фашистского бомбовоза были выставлены на центральной площади Ярославля для всеобщего обозрения, а городской комитет обороны вручил победителю именные часы с надписью: «Лейтенанту Красной Армии Амет-Хан Султану, геройски сбившему немецко-фашистский самолет…»

Вдохновила первая воздушная победа и летчика, награжденного первым орденом Красного Знамени: талантливый и удачливый разведчик, теперь он рвется в истребители и просит перевести его на передовую.

В конце июня 1942 года, когда 1400 фашистских машин были брошены на поддержку крупнейшего наступления немецких войск на Воронеж, знаменитый генерал-майор Хрюкин, герой воздушных боев в Испании, формирует 8-ю воздушную армию из истребительных полков, имеющих боевой опыт. 4-й полк такой опыт имеет, его перебрасывают из Ярославля под Елец, а пилотов срочно переучивают летать на новых, маневренных и хорошо вооруженных истребителях Як-1: масса — 2,9 тонны, скорость — 580 километров в час (у «Мессершмит-та-109Е» — 570), пушка калибра 20 миллиметров и два пулемета калибра 7,62 миллиметра.

Амет-Хан, похлопав «як» по крылу, довольно сказал: «Сменили ишаков на жеребцов!»

В боях под Касторной и Воронежем Амет-Хан на своем маневренном «яке» сбил семь самолетов врага! Награжден вторым орденом Красного Знамени.

Командование отбирало самых опытных летчиков 8-й воздушной армии в ударную группу специального назначения. Из 4-го авиаполка в нее попали трое асов: Амет-Хан Султан, Владимир Лавриненков и Иван Борисов. Базой нового боевого формирования стал 9-й гвардейский истребительный авиаполк под командованием Героя Советского Союза Льва Львовича Шестакова.

Л. Л. Шестаков, в двадцать лет героически сражавшийся в небе Испании с германскими и итальянскими летчиками, быстро определял наметанным глазом командирскую хватку в пилотах и назначил комэсками А. Алелюхина, В. Лавриненкова и Амет-Хана.

Отличительным природным качеством Амет-Хана, по наблюдению комполка, было орлиное зрение — он первым замечал врага, даже в облаках, даже в сумерках и ночью, что помогало ему за секунды занять выгодную позицию и начать успешную атаку.

* * *

«Желтококие» — так называли эскадрилью Амет-Хана за желтые носы машин (коки винтов) и красные капоты. Когда в первых боях под Сталинградом шестаковцы заметили на самолете противника изображения удавов, тигров, львов, решили (Амет-Хан предложил): а мы нарисуем орлов! Их легко отличали пехотинцы: «Орлы» летят, братцы! Сейчас покажут немчуре!»

А когда однажды в неравном бою фашистский снаряд угодил в двигатель машины Амет-Хана и пришлось прыгать с парашютом, то пехотинцы, видя, что «орел» приземлился на нейтральной полосе, пошли в атаку и отбили летчика, несмотря на бешеный огонь врага.

«У немцев в эскадрах, похоже, одни фоны да бароны собрались, элита люфтваффе», — рассказывал однажды переводчик после допросов сбитых фашистских асов. «Что мне фоны, что — бароны, я сам и хан, и султан!» — отшучивался Амет.

Боевой листок, распространяемый по всему Сталинградскому фронту, рассказывал летчикам-новичкам: «Почему Амет-Хан побеждает врага? В чем его сила? В стремительности его атаки. Шансы на победу в бою у того летчика больше, кто первым заметит врага. Зоркий глаз Амет-Хана всегда первым находит врага. Будь первым, как Амет-Хан Султан, и тогда ты хозяин неба!»

А сам ас часто говаривал своему другу, ведомому Ивану Борисову: «Держись за небо и за меня!» Борисов держался и вырос в одного из ведущих асов полка — у ворот Берлина на его счету было 25 сбитых самолетов врага, из них 7 — в группе.

Много раз приходилось летчикам-истребителям на Сталинградском фронте летать в разведку, и считали они такие задания самыми ответственными — в бой вступать, как правило, не разрешалось, как бы ни рвалась душа: командование ждало результатов их наблюдений.

«Как-то я полетел с Амет-Ханом разведать тыл противника километрах в двухстах пятидесяти западнее Сталинграда, — вспоминает однополчанин, дважды Герой Советского Союза В. Лавриненков. — Маршрут был хорошо известен, ориентироваться легко. Нужно было только смотреть, смотреть в оба, все запоминать и остерегаться засады «мессершмиттов».

Стоял октябрь, грустными и безлюдными показались донские степи и села. Повсюду по нашему маршруту — Калач, Суровиково, Чернышевская, Морозовская — виднелись следы ожесточенных бомбежек.

Летели низко, чтобы нас не сбили зенитки. На бреющем земля несется под тобой с сумасшедшей скоростью, а потому нужно быстро схватить взглядом все, что требуется. На аэродроме в Морозове кой мы обнаружили около 200 немецких самолетов. В Калаче засекли колонну машин и танков, приближавшихся к переправе. Заглянули в Песчаную, где гитлеровцы сосредоточили резервы и имели многочисленные склады. Не зря заглянули — там было черно от машин и танков. 

Задание было выполнено. Теперь предстояло проскочить через сражающийся Сталинград за Волгу. Здесь и засекла нас шестерка фашистских истребителей.

Атака шестерки — это ливень свинца! Куда деваться? Ища спасения от огня, мы чуть ли не прижимались к развалинам домов. Перед самыми глазами над южной частью города черный дым — там горели нефтесклады. Решение родилось одновременно у обоих — укрыться в дыму. Полоса дыма оказалась даже длинней, чем мы предполагали. Выскочили мы из нее уже над левым берегом Волги.

С утра до захода солнца — полеты, полеты. Под нами горящий Сталинград. Но мы знаем — среди руин, в подвалах, в землянках насмерть стоят пехотинцы. Мы, летчики, не отстаем от них — деремся до последнего патрона в воздухе. Самолетов становится в полку все меньше, пилотов — тоже… К началу октября в нашем 4-м полку оставалась совсем небольшая группа ветеранов и несколько новичков.

Каждый вечер по пути в общежитие Амет-Хан непременно делал один-два выстрела из пистолета в воздух и при этом восклицал: «За живых!» Мне давно разъяснили, что так заведено в полку с первых дней войны».

* * *

«Мессершмитты» почти непрерывно патрулировали небо над Сталинградом, противник имел большое количественное преимущество в самолетах. Но гитлеровцы даже временно не стали хозяевами в воздухе. Стоило нашим летчикам только вылететь солидной группой, как быстро очищалось родное небо от крестатых машин.

Немецкие летчики быстро научились узнавать наших асов — Амет-Хана, Степаненко, Рязанова, Лавриненкова… Как только они появлялись в составе группы, фашисты оттягивали воздушную карусель боя к своим базам и немедленно вызывали подкрепление. В люфтваффе гвардейский 9-й авиаполк называли «асовским».

Десятками исчисляли летчики эскадрильи Амет-Хана сбитые самолеты врага. Из штаба поступил запрос: «Сообщите о тактике действий, применяемой в бою…»

Ответ был краток: «Нового у нас в тактике нет. Где видим врага, там и бьем. Амет-Хан».

Но то была обычная шутка Амет-Хана. На самом деле он, признанный мастер точных ударов, серьезно отнесся к просьбе товарищей, и в марте 1943 года в армейской авиационной газете подробно раскрыл все секреты «асовского полка». Рассказал и об обычае ходить на врага всей группой в лоб — в психическую атаку, чтобы враг дрогнул! И об отработке боев на высоте: «Высота — ключ к победе. Тот, кто держится высоты, имеет возможность в любую минуту спикировать на вражеский самолет и, развив большую скорость при этом, сбить его… С высоты удобней вести обзор, наносить прицельный удар».

Надежно замкнув кольцо окружения немецко-фашистских войск в Сталинграде, советские армии продвинулись далеко на запад и юго-запад, образовав внешний фронт. На эту только что освобожденную территорию одним из первых перелетел 9-й авиаполк. Аэродром располагался на хуторе Зета, где недавно был фашистский аэродром. В оставшиеся от них земляные насыпи-капониры тут же поставили свои самолеты. А пригодными для жилья обнаружили всего три сохранившиеся хатки.

«Спать многим пришлось под самолетами, накрывшись брезентовым чехлом, пока не вырыли землянки, — продолжает воспоминания Владимир Лавриненков. — Зато настроение было приподнятым — один взгляд на карту способен был согреть даже в эту стужу любого — линия фронта пролегла уже вблизи Котельниково!

— Если будем так продвигаться вперед, — разглядывая карту, заметил Амет-Хан, — то успеем к курортному сезону в Алупку…

— Оно, может, и так, — откликается Женя Дранищев, любитель поспорить, подначить друзей, — но насчет курортного сезона в Алупке — сомнительно…

Амет-Хан порывисто оборачивается к Дранищеву. После холодной бессонной ночи лица у обоих серые, оба прячут носы в поднятые меховые воротники.

— Мне кажется, ты просто забыл, кто в данном районе хозяин неба! — задирается Амет-Хан.

— Ясно — кто! Девятый гвардейский, в котором служит доблестный сын Алупки Амет-Хан Султан!

— И не менее известный сын героического Ленинграда Евгений Дранищев! — не без ехидства уточняет Амет-Хан.

— Если рассмотреть вопрос глубже, — философствует Дранищев, — то можно установить, что я родился недалеко от солнечного Крыма, в не менее солнечном городе Шахты.

— Прекрасно! — воодушевляется Амет-Хан. — Значит, мы сначала побываем у тебя на родине, а потом у меня. Нас ждут два радостных праздника. Руку, друг!»

Но пока они еще в Котельникове, за тысячу верст и от города Шахты, и от Алупки. Авиаполку была поставлена задача перерезать воздушную дорогу, связывающую окруженную группировку Паулюса с внешним миром, то есть закрыть над «котлом» небо. Амет-Хан в те дни в одном бою сбивал по два тяжелых бомбардировщика за полет: однажды два Ю-52, в другой раз два Хе-111, впервые набитых не бомбами, а продуктами.

* * *

В марте 1943 года на аэродроме не раз звучал тревожный приказ летчикам, находившимся и на земле, и в воздухе: «Все — на Батайск! Все — на Ростов!» Потому что именно на станции Батайск близ Ростова сходились эшелоны с резервами, вооружением и горючим для нашего фронта, непрерывно поступавшие с железнодорожных линий Баку — Грозный — Ростов — Сталинград. Весной 1943 года немецкое командование бросило сюда почти столько же авиации, сколько в свое время на Сталинград. Немецкие бомбардировщики с аэродромов Крыма, Донбасса и даже Днепропетровска шли к Батайску.

В один из мартовских дней с юго-востока показалось около 70 немецких бомбардировщиков. Шли они группами по 10–15 самолетов на разных высотах — от 1500 до 3500 метров. Каждую группу бомбардировщиков сопровождали две-три пары истребителей.

Сообщение о массированном налете подняло почти все советские истребители со всех аэродромов близ Ростова. «Асовский полк» взлетел одним из первых. Бой вспыхнул сразу же в нескольких местах.

Фашистские летчики надеялись эшелон за эшелоном пройти над нашими важными объектами и по очереди сбросить на них бомбы. Но наши истребители так дружно и напористо напали на них «всем миром», что фашисты были вынуждены обороняться. Один за другим рухнули с неба семь «мессершмиттов», был сбит ведущий «юнкере». Следом загорелись еще три бомбардировщика. Сбросив бомбы как попало, армада повернула назад.

Но гитлеровцы упорно продолжали массированные налеты каждый день. «Зенитки испятнали небо над Ростовом шапками разрывов. Вокруг мелькали крылья с крестами, а на земле рвались бомбы, — вспоминал В. Д. Лавриненков. — Амет-Хан повел свою эскадрилью на большую группу «юнкерсов», отколовшихся от тех, кто полетел на Батайск. Их было штук сорок, шли они на наш аэродром.

Никогда не робел Амет-Хан перед неприятелем, даже если он в несколько раз превосходил численностью отряд его самолетов. Он побеждал врага изобретательностью, хитростью, бесстрашием, нередко применял лобовые атаки (в полку знали их силу и слабость!).

Не дрогнул командир эскадрильи и в этом бою. Он видел, как приближались к центру Ростова в плотном боевом порядке «юнкерсы», понимал: вот-вот бомбы посыплются на вокзал, на аэродром. И потому повел свою группу прямо навстречу бомбардировщикам.

Увидев это, мы стали отсчитывать секунды…

От наших самолетов потянулись трассы. Ведущий «юнкерсов» напоролся на них, и тяжелое тело машины взорвалось в воздухе. Однако немецкие истребители уже напали с высоты на отважную шестерку Амет-Хана и начали прямо с ведущего группы. Но его надежно прикрывал Борисов, успешно отбивавший атаки, пока не загорелся его «як», и он выпрыгнул из него с парашютом. Его место тут же занял молодой истребитель Петр Коровкин.

А Амет-Хан под его защитой продолжал атаковать «юнкерсы». Бросился в атаку на них и Коровкин и сбил бомбардировщика, не заметив, что в этот миг на него в атаку развернулся «мессер». Но он даже не успел дать очередь по «яку» Коровкина, как был сбит вездесущим Амет-Ханом.

Бой достиг своего апогея: в него были втянуты более двухсот самолетов с обеих сторон! Наши истребители перехватывали «юнкерсов» на крутых вертикалях, вели поединки с «мессерами». Но главным объектом оставались «юнкерсы», потому что страшную опасность таили их бомбы. Атмосфера накалилась до предела. Ради победы наши летчики шли на крайние меры.

У Петра Коровкина кончился боезапас как раз в тот момент, когда он прицеливался к бомбардировщику. Что делать? Выходить из боя? Нет, не таковы летчики «асовского полка»! Он повернул к «юнкерсу», ударил его крылом, и обе машины стали падать на землю.

Таран — оружие крайнего случая, оружие смелых. К Коровкину, висящему под куполом парашюта, устремляется «мессершмитт» и открывает огонь. На выручку бросается Карасев, поджигает фашиста, но поздно… Безжизненное тело Пети Коровкина повисает на стропах…

В ярости Саша Карасев кидается к другому «мессеру», напарывается на встречную огненную трассу, сбивающую фонарь его кабины. Осколки ранят ему лицо, кровь заливает глаза, однако он продолжает атаку и — сбивает врага! «За тебя, Петя!»

…До самого вечера стояли в воздухе клубы дыма — это догорали за городом вражеские самолеты. А мы хоронили чудесного парня — Петю Коровкина, в парке у аэровокзала. И сразу поставили обелиск».

* * *

В августе 1943 года, базируясь в отбитом у врага Котельникове, полк получил американские истребители Р-39 «аэрокобры». Но при полетах обнаружилось коварство заокеанского подарка: из-за несовершенства аэродинамики крыла самолет легко впадал в штопор, из которого не сумели выйти лейтенант Климов и старший лейтенант Ершов… Комполка Шестаков, первым сумевший вывести машину из штопора, вдруг срочно был отозван на повышение в Москву, на его место назначен ас и таранщик Анатолий Морозов, к нему-то, старому товарищу по ратной работе летом 1941 года, и подошел Амет-Хан с просьбой: «Разрешите опробовать «кобру» на штопор, покорю — научу других»…

Весь полк, замерев, следил за опасным вращением «кобры», падающей с высоты семь тысяч метров. Лишь в сотнях метров от земли машина перешла в крутое пикирование и вскоре покатила по взлетно-посадочной полосе. А потом счастливый Амет-Хан объяснял всем, как вывести капризную машину из смертельно опасного вращения.

В начале 1944 года 9-й гвардейский авиаполк выдвинул свой авиапост к самому морю, на Килигейские хутора.

«Вскоре сюда прилетел Амет-Хан со своим боевым другом и ведомым москвичом Иваном Борисовым, — вспоминал В. Д. Лавриненков. — Мы еще в воздухе опознали обоих по свойственному только им боевому почерку и очень обрадовались. Но прибывшая пара не спешила приземляться. Почему, поняли вскоре, увидев над собой не два, а три самолета, услышав перестрелку… Третьим оказался небольшой немецкий моноплан, летевший так низко, что мы его не сразу заметили. Оказывается, это Амет-Хан, выпуская в его сторону короткие очереди, гнал его к нашему аэродрому. А тот от испуга не заметил наш аэродром и сел прямо в поле».

В тот же миг «аэрокобра» Амет-Хана развернулась в сторону аэродрома, приземлилась, из нее выскочил радостно-возбужденный герой и направился к Лавриненкову.

— Принимай подарок, дружище! Пилоту этого «флизер-шторха» и не снилось такое. Летел, наверное, в Евпаторию, а я посадил его на «полуостров Лавриненкова».

Когда мы вдвоем подъехали к притихшему «флизер-шторху», над которым продолжал кружить-приглядывать Иван Борисов, немецкий пилот все еще сидел в кабине. Мы подошли к нему, держа наготове пистолеты. Амет-Хан приказал немцу вылезти. Мы беспрепятственно обезоружили почти парализованного страхом пилота. Амет-Хан показал жестом, чтобы тот опустил руки. Уселся на его место в кабине, оглядел приборы управления и указал на них пленному.

Тот все понял и, когда Амет-Хан вылез из кабины, занял его место и показал, как запускать мотор.

Мы остались с немецким пилотом на земле, а Амет-Хан уверенно погнал легкого «флизер-шторха» по полю, взлетел, поиграл послушной машиной в воздухе и приземлился рядом с нами.

Вечером кормили пленного в своей столовой и расспрашивали, а Николай Калачик, знавший немецкий язык получше всех нас, расспрашивал его. Тот, видя, что настроены мы вполне снисходительно к поверженному врагу, охотно рассказывал, что летел из Румынии, из Констанцы, в Евпаторию. Но сильный ветер занес его прямо в днепровские плавни. Рассказал, что по этому маршруту летают Ю-52 и ходят морские транспорты. Данные «языка» явно были полезны нашему командованию, и на другой день Амет-Хан отправился на наш основной аэродром у Чаплинки. Конечно, на трофейном «флизер-шторхе».

А за пленным прибыл По-2. И было видно, что тот рад «выйти из опасной игры»».

Амет-Хан умел каждый вылет совершать с максимальной пользой для дела. И не случайно летчики любили ходить с ним на задание. Они знали: он обязательно найдет противника. Особенно сильно привязался к нему Иван Борисов. Дуэт получился замечательный. Вместе со своим ведомым Амет-Хан провел несколько таких воздушных боев, которые поставили его в один ряд с самыми известными в то время летчиками-истребителями. В августе 1943 года, например, он со своей шестеркой сбил шесть и повредил три вражеских самолета.

В начале мая 1944 года оккупанты начали покидать Севастополь. Но еще двое суток удерживали Херсонес и его причалы: там спешно грузились на баржи и буксиры остатки их разбитых соединений. Наши бомбардировщики наносили по морским транспортам бомбовые удары, а истребители сопровождали и их, и штурмовики Пе-2. К концу мая Черное море стало свободным от захватчиков.

«Еду к родителям! — торжественно объявил друзьям Амет-Хан. — Люди передали — оба живы, обо мне наслышаны. А вас всех приглашаю в гости».

Но почти половину полка отправляли в эти дни на отдых на неделю в Евпаторию, в уже открытый военный санаторий. Жизнь в те фронтовые годы быстро входила в привычное довоенное русло…

С Амет-Ханом поехали человек сорок летчиков и авиатехников. Гостили три дня.

Анатолий Плотников вспоминает:

«Так, ребята, было расчудесно, что не хватает слов. Слухи о нашем появлении домчались до родителей Амет-Хана намного раньше, чем мы у них появились. Дом их стоит высоко на горе, и нас приветствовали еще оттуда. Машиной на крутизну не доберешься — пошли друг за другом по узкой извивающейся тропке. А когда очутились у ограды, перед нами открылся такой простор, какой увидишь только в полете! Представляете себе: море как на ладони! А в саду, прямо на скале, хотите верьте, хотите нет, растут виноград, персики, цветы. Ну, поздоровались мы с отцом, с матерью, с многочисленными родственниками. В тени под орехом был накрыт стол, и тут поблизости жарился шашлык.

Амет-Хан сел между отцом и матерью. Тут мы и увидели, как он похож на обоих сразу. Ну, вы, конечно, понимаете, сколько добрых слов сказал каждый из нас об Амет-Хане, о его высоком летном мастерстве, о храбрости, о замечательных человеческих качествах.

Чудесные у него старики, приветливые, радушные. Не забыли даже тех друзей сына, которые не смогли приехать к ним, — прислали доброго виноградного вина всем вам».

Не знал тогда Амет-Хан, что в НКВД уже подготовлены списки подлежащих к переселению в дальние края крымских татар и стоят готовые под погрузку эшелоны.

Близких родных легендарного аса, кроме брата, эта кара не коснулась, но дальняя родня и многие соседи вскоре ощутили на себе горькую участь спецпереселенцев.

А герой Амет-Хан дрался уже далеко от родного Крыма.

В феврале 1945 года на подступах к Кенигсбергу шли особенно ожесточенные бои. Окруженные, прижатые к морю, блокированные с воздуха гитлеровцы оказывали упорное сопротивление. С воздуха их прикрывали воздушные асы на самолетах, разрисованных драконами и червонными тузами. Под Кенигсбергом вместе с нашими летчиками сражались французские летчики эскадрильи «Нормандия — Неман».

На Кенигсберг летали в те дни «пешки» и «илы», транспортные «дугласы» и По-2, засыпая бомбами укрепленные немецкие артбатареи.

«Мессеры» и «фокке-вульфы» взлетали в сторону моря, набирали высоту, а затем из-за облаков нападали на наши бомбардировщики. Истребители должны были перехватывать фашистские самолеты еще над морем. Завидев их, фашистские самолеты обычно убирались, давая простор для пальбы своим зениткам. Такой плотности зенитного огня, как под Кенигсбергом, наши летчики нигде больше не видели.

Прямо над Кенигсбергом разыгралась однажды схватка шестерки Бориса Масленникова с шестеркой «фоккеров». Но Масленников заметил только пару их и бросился в атаку. Четыре «фоккера» в это время навалились на новичков — Чубукова и Хвостова. Хвостова им удалось подбить, и Чубуков остался один против наседавшей четверки вражеских самолетов.

«Если бы не подоспел Амет-Хан, — рассказывал он после боя однополчанам, — неизвестно, чем бы все это кончилось для меня».

С конца апреля они, ища противника, уже летали над Берлином, на замечательных советских истребителях Ла-5. «Хороши американские «аэрокобры», а все же наш конек «лавочкин» лучше!» — резюмировал Амет-Хан. А фашистские самолеты, издали завидев Ла-5, поворачивали вспять, а одна их группа повела себя и вовсе странно: подавала сигналы, похоже, о том, что хотят сдаться в плен. Лавриненков с Амет-Ханом были удивлены, но и рады, привели группу на аэродром, гитлеровцы хорошо провели посадку. Видно, приходилось им здесь базироваться. Срулив с посадочной полосы, выключили моторы и подняли руки. Объяснили: они не хотят продолжать бессмысленную войну…

Свою тридцатую победу Амет-Хан одержал над знаменитым ныне берлинским аэродромом Темпельхоф.

Амет-Хан вел шестерку своих «лавочкиных» на перехват фашистских бомбардировщиков. Ожидая появления врага, Амет-Хан долго патрулировал над указанным ему участком города. Его время в полете уже истекало, горючее было на пределе, когда из-за облаков выскочили «фоккеры». Амет-Хан первой пулеметной очередью поджег ведущего группы. Пилот выпрыгнул с парашютом, а ведомые покинули поле боя.

29 июня 1945 года Амет-Хан Султан за участие в 150 воздушных боях и 30 сбитых вражеских машин был удостоен второй Золотой Звезды Героя Советского Союза.

А вот таран аса Амет-Хана, совершенный им на подступах к Ярославлю, остался в тени его громкой славы.

* * *

Один из биографов Амет-Хана Султана Б. Матулевич в общих чертах описывает жизнь легендарного аса после войны:

«Поступил в Военную академию имени Фрунзе — ушел; добился перевода в Военную академию ВВС (будущую Военно-воздушную имени Гагарина) — ушел. Несколько раз убегал в полк, в конце концов был вынужден уйти в запас — это в неполных-то 30 лет! — в звании подполковника… В рапорте на имя начальника Военной академии ВВС прославленный ас дает такое объяснение своему уходу: «Трезво взвешивая уровень своих знаний, не вижу возможности для дальнейшей учебы. Поэтому прошу отчислить меня…» Были крутые перипетии, были моменты отчаяния. Кое-кто не от большого ума напоминал ему о национальной принадлежности».

И только поддержка дважды Героя Советского Союза, бывшего командира 8-й воздушной армии Т. Т. Хрюкина и прославленного аса, трижды Героя Советского Союза А. И. Покрышкина дала мятущемуся Амет-Хану «второе дыхание» — он стал летчиком-испытателем.

Многим новым послевоенным машинам, уже реактивным, дал путевку в жизнь заслуженный летчик-испытатель СССР, лауреат Государственной премии Амет-Хан Султан.

Он погиб в феврале 1971 года при испытательном полете на Ту-16М. А незадолго, будто предчувствуя, рассказал другу слышанную в детстве от отца притчу: «Когда старый орел чувствует приближение смерти, он из последних сил рвется ввысь, поднимается как можно выше. А потом складывает крылья и летит камнем на землю».

На Новодевичьем кладбище в Москве могила Амет-Хана — вблизи места последнего упокоения его фронтового командира, дважды Героя Советского Союза генерал-полковника Т. Т. Хрюкина. На родине Амет-Хана Султана в Алупке установлен его бюст. Ему посвящены экспозиции в музеях Москвы, Волгограда, Симферополя, Калининграда, Каспийска, подмосковного города авиаторов Жуковского.

«Был у меня знаменитый друг, дважды Герой Советского Союза Амет-Хан Султан, — писал после трагической гибели летчика поэт Расул Гамзатов. — Отец у него дагестанец, а мать — татарка… Дагестанцы считают его своим героем, а татары — своим.

— Чей же ты? — спросил я его однажды.

— Я герой не татарский и не лакский, — ответил Амет-Хан. — Я — Герой Советского Союза. А чей сын? Отца с матерью. Разве можно их отделить друг от друга? Я — человек…»


«ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБ ПОСЛЕ ВОЙНЫ…»

Предыстория подвига

23 июня 1942 года Совинформбюро опубликовало итоги первого года Отечественной войны, еще не названной Великой.

Но в этот военно-политический отчет еще не успели войти два важнейших события, оказавших влияние на дальнейший ход войны.

24 июня 1942 года на Волховском фронте была окружена 2-я ударная армия. 12 июля ее командующий генерал-лейтенант А. А. Власов сдался в плен. Но его армия продолжала сражаться: шесть тысяч храбрецов погибли, восемь тысяч пропали без вести, шестнадцать тысяч с боями вышли из окружения.

Не успел войти в опубликованные материалы и другой факт, умноживший потери советских войск: правительство Великобритании сообщило о своем решении не открывать второй фронт в Европе в 1942 году. А сенатор американского конгресса Гарри Трумэн, будущий президент США, цинично заявил: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если будет выигрывать Россия, то нам следует помогать Германии, и таким образом пусть они убивают как можно больше».

Красная Армия, понесшая огромные потери, должна была рассчитывать только на свои силы…

Враг развернул свои войска сразу в двух направлениях — на Сталинград, к достижению вожделенной линии Архангельск — Астрахань, и на Северный Кавказ, чтобы завладеть нефтью Грозного, Майкопа и Баку.

В июле срочно возводятся оборонительные рубежи на подступах к Сталинграду и по Главному Кавказскому хребту. Но путь к Кавказу лежал через Кубань и Ростов-на-Дону.

3 июля 1942 года советские войска после 250-дневной обороны оставили Севастополь. Но фашистам пришлось на выжженной земле его окраин искать места для могил почти 300 тысяч своих солдат.

Уже в июле 1942 года фашистские бомбардировщики в сопровождении истребителей, базирующихся теперь на аэродромах Крыма, стали совершать массированные налеты на Кубань и Ростов-на-Дону.

Им противостояли «русские истребительные части, которые были весьма неоднородны по своей боевой выучке, — пишет Швабедиссен. — Имелись летчики, особенно в морских истребительных авиабригадах и в частях ПВО, которые не уступали пилотам люфтваффе в агрессивности, храбрости и упорстве… Наметились признаки того, что русские летчики, благодаря растущему численному превосходству и совершенству техники, постепенно становились самоувереннее… и к концу 1943 года русскую истребительную авиацию уже нельзя было недооценивать».

14 июля 1942 года, отражая массированный налет фашистской авиации на Ростов-на-Дону, столь высоко ценимые противником «агрессивность, храбрость и упорство» продемонстрировали летчики 182-го истребительного полка ПВО.

* * *

Петр Агеев родился в селе Трусилово Челябинской (ныне Курганской) области. Его отец погиб на фронте в Первую мировую войну. Отчим Ефим Суворов, механик, построивший не одну мельницу в Сибири и на Урале, не делал разницы между своими тремя детьми и Петей. Но все же Петр, получая паспорт, отказался взять звучную фамилию отчима — хранил память об отце.

Жили они тогда в городе Прокопьевске Кемеровской области. Петр с друзьями запускал воздушных змеев и модели самолетов и уже тогда мечтал стать летчиком. Вскоре его отчим погиб при аварии на мельнице. Петр на похоронах утешал плачущих сестер: «Теперь я вам буду за отца, выращу».

Чтобы содержать семью, Петр пошел работать на шахту.

По воскресеньям, отмыв угольную пыль, спешил в аэроклуб — учиться летать и прыгать с парашютом.

На призыв «Комсомолец — на самолет!» откликнулся первым на шахте, выдержал огромный конкурс — 27 человек на место — в Балашовскую авиашколу летчиков и авиатехников гражданского воздушного флота. Закончил ее в 1934 году и был оставлен в авиашколе педагогом-инструктором.

АГЕЕВ ПЕТР ГРИГОРЬЕВИЧ (1913–1947)

Лейтенант, командир звена 182-го истребительного авиаполка ПВО.

14 июля 1942 года в воздушном бою, израсходовав боезапас, винтом своего «яка» отрубил стабилизатор бомбардировщика Хе-111. Приземлился на своем аэродроме.

В 1943 году в воздушном бою против четырех «мессершмиттов» лишился правой руки.

В 1947 году трагически погиб от рук бандитов в поезде Балашов — Москва. Могила неизвестна.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, медали.

В наградном листе на звание Героя Советского Союза, составленном 8 января 1943 года на старшего лейтенанта Агеева Петра Григорьевича, в графе «Краткое изложение личного боевого подвига или заслуг» командующий истребительной авиацией ПВО территории страны генерал-майор авиации Осипенко написал: «Старший лейтенант Агеев за время участия в Отечественной войне произвел 160 самолето-вылетов на самолетах: ЛаГГ-3, Як-1 и Як-7, провел 20 воздушных боев, лично сбил 6 самолетов противника, проявив при этом исключительное летное мастерство, героизм и безграничную любовь к Родине.

14 июля 1942 году в групповом воздушном бою, при отражении налета вражеской авиации на город Ростов-на-Дону, тов. Агеев израсходовал все боеприпасы и методом тарана сбил самолет противника Хе-111, после чего благополучно произвел посадку на свой аэродром, незначительно повредив свой самолет.

Старший лейтенант Агеев в частях дивизии впервые стал применять тактику летчика-«охотника» При очередном вылете на «охоту» в паре с сержантом Смирновым на высоте 5 тысяч метров выследил разведчик противника Me-110, производивший фотографирование оборонительных рубежей наших войск.

Тов. Агеев, искусно построив маневр, с первой атаки уничтожил фашистского стервятника.

7 сентября 1942 года принял воздушный бой один против четырех Me-109, в результате которого с первой атаки сбил один Me-109 и успешно атаковал другие, но тяжелое ранение заставило его выйти из боя.

Своей смелостью, отвагой и героизмом тов. Агеев пользуется среди всего летного состава заслуженной славой летчика-героя.

Достоин высшей награды — звания Герой Советского Союза».

* * *

А вот что рассказывал об этом бое однополчанин П. Г. Агеева Алексей Кусочкин:

«В последнем воздушном бою с четырьмя фашистскими «мессерами» Петра бросил его ведомый Смирнов. Петр, успешно атаковав одного из «худых», так мы называли «мессеров», и сбив его, был взят в клещи двумя другими, ведущими обстрел с двух сторон. Петру оторвало правую руку, она лежала, как он потом рассказывал, на его коленях, а он пытался вылезти из кабины и нащупать кольцо левой. Только на высоте метров в 500 это ему удалось.

За шесть сбитых самолетов Золотая Звезда Героя вроде бы не полагалась, но полк считал, что один из шести сбитых бомбардировщиков был снят с неба геройским тараном, а поведение Петра в последнем бою, когда он остался один против четырех и принял бой, сбил мастерски одного и потом без руки, истекая кровью, не потерял самообладания — разве это не героизм? Нас поняли и командир полка, и вышестоящие командиры. А вот Смирнов, на которого глаза наши не глядели, по молодости лет и неопытности сурового наказания не понес — ни под трибунал не отдали, ни в штрафбат. Перевели его в другой полк. Жив до сих пор…

Петр, вернувшись из госпиталя в полк, спросил, где его ведомый, хочу ему в глаза посмотреть. Но никто нового места службы сержанта не знал.

Петр по примеру Маресьева, Сорокина и многих летчиков, вернувшихся в строй вопреки инвалидности, пытался летать. Вначале на связном По-2, в задней кабине. Получалось. Но на истребителе, как ни тренировался на земле, командир выпустить его не решился.

После таких «репетиций» уходил Петр от друзей далеко на край поля и бросался в траву ничком…

Конечно, каково ему было — прирожденному летчику! — понять, что от неба отлучен навсегда. Ведь в 184-м полку молодым летчикам, как вспоминал комполка Степан Митрофанович Полищук, недавно еще говорили в рифму: «Учитесь бить врага — как Агеев и как Нога!» Нога Митрофан Петрович тоже был дважды ранен, но вернулся в строй. Закончил войну командиром авиадивизии, счет побед довел до 30 (три — в группе).

У каждого на войне своя судьба… И никто заранее ее не знает».

…Герой Советского Союза летчик Агеев продолжал и после непоправимого увечья служить Родине в 1-й воздушно-истребительной армии ПВО. Сохранилась характеристика с места службы в ней: «С июля 1943 года капитан Агеев после госпиталя исполняет должность старшего помощника начальника отдела боевой подготовки армии. Быстро освоился с порученной работой, проявил себя грамотным, инициативным офицером. К работе относится серьезно и вдумчиво, дисциплинирован, требователен к себе и подчиненным»…


«А свое обещание — вырастить нас троих Петя выполнил, — рассказывает Раиса Ефимовна, сестра летчика. — Высылал нам, где бы ни служил перед войной — в Краснодаре, в Туле, потом в Москве, где работал в Центральном аэроклубе имени Чкалова, — и деньги, и посылки с вещами. Нам, девчонкам, всегда красивые платья, туфельки, ленточки. А когда приезжал — у нас дома устраивались большие спевки — друзья у его были поющие. Пел он очень хорошо, и не только народные песни, но арии из опер и оперетт.

Была у него одна славная девушка, когда