Златовласка (сборник) (fb2)

- Златовласка (сборник) (пер. Е. Иванова, ...) (а.с. Мастера остросюжетного романа) 2.35 Мб, 688с. (скачать fb2) - Эд Макбейн

Настройки текста:



Эд Макбейн

Златовласка

Глава 1

Белая патрульная машина с выключенными фарами и мигалкой стояла у обочины рядом с домом. В час ночи улица была объята сном. Я остановил машину и направился туда, где под голым апельсиновым деревом стоял Джейми и разговаривал с полицейским. В заливчике, который был сразу за домом, послышалось урчание рыболовного катера. На мелководье по эту сторону моста водилась кефаль, но на крючок она не шла, так что рыбаки, бороздя круг за кругом, выбрасывали сети.

Джейми выглядел бледным и подавленным. Ему было сорок шесть лет — на десять лет старше меня, — но в молочном лунном свете он казался гораздо моложе, а может быть, такое впечатление создавала его хрупкость. Он был в голубой тенниске, белых брюках и синих летних туфлях. Стоявший против него патрульный взмок: волосы прилипли ко лбу, под мышками рубашки темнели большие пятна. Он наблюдал за мной с того момента, как я вылез из машины.

— Я Мэттью Хоуп, — представился я. — Адвокат доктора Парчейза.

Сам не знаю, почему я сразу обратился к патрульному, а не к Джейми. Очевидно, подсознательно я с самого начала пытался взять Джейми под защиту, дав понять представителям закона, что являюсь юристом и никаких фокусов с правами клиента не потерплю.

— Значит, он вам позвонил? — спросил патрульный.

— Да.

— Когда, сэр?

— Где-то без четверти час. Минут десять назад.

— Я принял сообщение по радио всего пять минут назад, — сказал патрульный. У него это прозвучало как обвинение.

— Все правильно, — заметил я. — Сначала он позвонил мне. Я посоветовал ему уведомить полицию.

— Ничего, если я войду сейчас в дом? — спросил патрульный.

— Да, конечно, — глухо ответил Джейми.

— Если не хотите, можете не ходить со мной.

— Я бы предпочел… не ходить, — сказал Джейми.

— Хорошо, сэр, — сказал патрульный, неожиданно слегка коснувшись рукой плеча Джейми. После этого он осветил газон фонариком и легко зашагал к передней двери, переступая через трубы дождевальной установки. Луч фонарика высветил медную дверную ручку. Патрульный настороженно повернул ее, как бы ожидая, что дверь будет заперта, но дверь оказалась открытой, и он вошел внутрь.

Оставшись наедине с Джейми, я тут же начал:

— Я бы хотел задать тебе тот же самый вопрос…

— Это сделал не я, — отчеканил он, не дав мне договорить.

— Скажи мне правду, Джейми…

— Это и есть правда! — опять перебил он.

— …потому что, если это твоих рук дело, мне нужно знать это прямо сейчас.

— Это не я.

— Хорошо… А как ты думаешь, кто это мог быть?

— Не знаю, Мэтт… Просто не имею представления!..

— А почему ты позвонил мне, а не обратился сразу в полицию?

— Не знаю. Наверное… ты мой адвокат, Мэтт, наверное, я подумал… что-то относительно… Ну, я не знаю… 

Еще одна патрульная машина деловито подруливала к обочине. Ни сирены, ни мигалки. Водитель выключил двигатель и вылез. Поддернув брюки, он не мешкая направился туда, где под голым апельсиновым деревом стояли мы с Джейми. Это был настоящий гигант. Во мне самом шесть футов два дюйма росту [1], и вешу я сто девяносто фунтов [2], но по сравнению с ним я вдруг ощутил себя карликом. На рукаве его рубашки были сержантские нашивки. А потел он еще обильнее, чем другой патрульный, — температура в этот день поднялась до девяноста двух градусов, так что сейчас было восемьдесят шесть [3], да к тому же здешняя высокая влажность. Такая погода скорее подходила для августа, чем для последнего дня февраля. 

— Сержант Хэскомб, — представился он, прикоснувшись к козырьку фуражки. — Кто тут вызывал полицию?

— Я, — отозвался Джейми.

— Ваше имя, сэр?

— Джеймс Парчейз.

— Я выехал, как только услышал сообщение по радио, — сказал Хэскомб. — Ферли все равно бы вызвал меня. Ферли — позывной пять, а я его начальник.

Казалось, при таких габаритах он испытывает неловкость, общаясь с людьми меньше его ростом. Он вытащил из заднего кармана носовой платок, снял фуражку и вытер лоб, затем спросил:

— Он сейчас внутри?

— Да, — ответил я.

— Простите, сэр, а вы?..

— Мэттью Хоуп. Я адвокат доктора Парчейза.

— Понимаю, — произнес он. — Что ж, извините, — добавил он и направился к двери. Прежде чем зайти в дом, он вытер околыш фуражки носовым платком. Несколько секунд спустя он вышел и стремительно направился к машине. По спине у него расползлись пятна пота, напоминавшие развернутые крылья летучей мыши. Я разглядел его, когда он потянулся за рацией: лицо его было мертвенно-бледным…

Я адвокат не по уголовным делам.

Прежде чем переехать в Калузу, я семь лет работал адвокатом в Иллинойсе, и здесь, в штате Флорида, я последние три года занимался все той же адвокатской практикой, но мне никогда не приходилось представлять клиентов, которые были бы замешаны в уголовных преступлениях. Первое, о чем я спросил Джейми по телефону, это не хочет ли он, чтобы я связался с адвокатом по уголовным делам. Хотя это не совсем так. Сначала я спросил его, не он ли совершил эти убийства. Он заверил меня, что нет, но я все же напомнил, что не являюсь адвокатом по уголовным делам, и спросил, не хочет ли он на всякий случай пригласить хорошего адвоката. Джейми ответил: «Если я не убивал, тогда зачем он мне нужен?» В тот момент я не нашелся, что ему ответить. Просто посоветовал поскорей вызвать полицию и сказал, что еду. А вот сейчас, в час тридцать ночи, глядя на всех этих полицейских, шныряющих по дому и вокруг, я почувствовал себя совершенно выбитым из колеи и пожалел, что не настоял на помощи эксперта.

У обочины теснилось уже три полицейских машины, и патрульные поставили заграждение на обоих концах Джакаранда-Драйв. Внутри этих заграждений находилось четыре автомобиля из команды капитана, возглавлявшего Отдел расследований убийств, два детектива в штатском, которым было поручено это дело, и помощник медицинского эксперта. Представитель прокурора штата припарковал свою машину через дорогу сразу за фордовским фургоном криминалистов. Машина «скорой помощи» с раскрытыми задними дверями была развернута задом к дороге…

Вся эта суматоха разбудила соседей, беспокойство охватило всю улицу. Люди толпились перед заграждениями, перешептывались, задавая вопросы, останавливая то одного, то другого патрульного, чтобы узнать, что же все-таки произошло. Большинство из них было одето в пижамы и халаты. Улица была залита ярким лунным светом.

— Кто здесь главный? — спросил патологоанатом.

— Я.

Детектива звали Джордж Юренберг. Примерно моего возраста, может, на год-два моложе, тридцать четыре — тридцать пять лет. Рыжие волосы. Клок волос, прилипший ко лбу, смотрелся как пятно ржавчины. Нависшие брови тоже были рыжими, а глаза — такого насыщенного темно-коричневого цвета, что казались почти черными. Переносица и скулы усыпаны веснушками. Одет он был в яркую клетчатую летнюю куртку, темно-синие брюки, голубые носки и коричневые мокасины. Из-под куртки — темно-красная тенниска с распахнутым воротом. Он был высокого роста, как, впрочем, и большинство полицейских.

— Я закончил, теперь можете осмотреть их сами, — сказал патологоанатом. Он имел в виду трупы жены Джейми и его детей. — Причиной смерти являются многочисленные колотые раны, — добавил он. — Сейчас трудно сказать, какая из них оказалась смертельной. Тот, кто это сделал…

— Здесь находится муж, — прервал Юренберг. 

— Простите, — извинился эксперт. — Как бы то ни было, коронер [4]  позже специально введет вас в курс. Извините, — еще раз проговорил он и направился к своему голубому «шевроле». 

Юренберг подошел к напарнику, беседующему с техническим экспертом из Отдела криминалистики. Тот был смуглым человеком маленького роста с ярко-голубыми глазами. Юренберг сказал ему несколько слов, напарник кивнул и вместе с экспертом пошел в дом. Юренберг вернулся к нам.

— Не возражаете, если я задам доктору Парчейзу несколько вопросов? — спросил он.

— Его ведь ни в чем не подозревают, не так ли?

— Нет, сэр, конечно же, нет. Если хотите, сэр, я могу рассказать ему о его правах, но это всего лишь обычное предварительное расследование, и в данном случае от меня этого не требуется. Хотя, если хотите, я готов…

— Нет, нет, все в порядке, — сказал я.

— Что ж, тогда вы не возражаете, сэр, если я задам ему ряд вопросов?

— Да, пожалуйста, — согласился я.

— Доктор Парчейз, я предполагаю, что не вы убили собственную жену и детей. Я прав, предполагая это?

Его речь слегка напоминала речь южанина, хотя акцент улавливался с большим трудом. Нужно было внимательно прислушаться, чтобы вдруг уловить характерный протяжный гласный звук или проглоченную на конце слова согласную. Его манера общения была приятной и дружеской, несмотря на то, что он задавал вопросы по поводу ужасающего по жестокости убийства.

— Я их не убивал, — проговорил Джейми.

— Отлично. Тогда далее я предполагаю, что вы хотите помочь нам найти того, кто их убил. Доктор Парчейз, я прав, предполагая это?

— Да.

— Вам не приходит в голову, кто мог бы совершить такое?

— Нет, — односложно ответил Джейми.

— Не было ли недавно каких-нибудь угрожающих писем или телефонных звонков?

— Нет, не было.

— Вы врач, не так ли, сэр?

— Да.

— Практикуете здесь, в Калузе?

— Да. Я работаю в Бельведерском медицинском центре.

— Не мог кто-нибудь из ваших пациентов иметь причину затаить злобу на вас или на…

— Ни о ком такого сказать не могу.

— А как насчет медсестер? Вы не ссорились с ними в последнее время?

— Нет.

— Вы хорошо им платите?

— Да.

— Кто-нибудь из них заводил в последнее время разговор о повышении зарплаты?

— Я им обеим повысил зарплату только в прошлом месяце.

— А что насчет ваших коллег?

— Я практикую в одиночку, у меня нет коллег.

— А есть у вас соперники по профессии, которые могли бы желать вреда вам или вашей семье?

— Не думаю.

— Может быть, в последнее время у вас возникали споры с семьями пациентов, которых вы лечили? Или что-нибудь вроде этого?

— Нет.

— Вы преследовали кого-нибудь за неуплату по счетам?

— Нет.

— Доктор Парчейз, а теперь я хочу задать вам сугубо личный вопрос, и мне необходимо знать ответ, потому что это важно. Вы или ваша жена развлекались на стороне?

— У нас был очень счастливый брак.

— Давно вы женаты, доктор Парчейз?

— Восемь лет.

— Это ваша первая женитьба?

— Нет.

— Ваша первая жена жива?

— Да.

— Она живет здесь, в Калузе?

— Да.

— От первого брака есть дети?

— Двое.

— Где они живут?

— Дочь последние три года живет в Нью-Йорке. Сын — здесь, в Калузе.

— Сколько им лет?

— Дочери двадцать два. Сыну двадцать.

— В последнее время не было между вами ссор?

— Нет.

— Вы хорошо ладите с ними, не так ли?

— Лажу с ними… — Джейми пожал плечами. — Достаточно хорошо, — добавил он. — Они были не в восторге от идеи развода с их матерью, но это было восемь лет назад, и, я уверен, все уже в прошлом.

— А когда в последний раз вы виделись с вашей дочерью?

— На Рождество.

— Здесь, в Калузе?

— Нет, в Нью-Йорке. Я съездил туда, чтобы повидаться, и мы обменялись подарками. Все было очень славно.

— А с вашим сыном?

— Он обедал у нас в прошлый вторник вечером.

— Он ладил с вашей второй женой?

— Да, отлично.

— Как его зовут, сэр?

— Майкл.

— А где он живет?

— На катере. Он стоит у причала в Бухте Пирата.

— На Стоун-Крэб?

— Да.

— Он живет один?

— Нет, вместе с подружкой.

— Как ее зовут?

— Не знаю. Не приходилось с ней встречаться.

— А дочь как зовут?

— Карин.

— А вашу бывшую жену?

— Бетти.

— Позже мне понадобятся их адреса.

— Хорошо.

— Доктор Парчейз, как я понимаю, вас не было дома большую часть ночи. Верно?

— Да. Я играл в покер.

— Когда вы ушли из дому, сэр?

— Без двадцати восемь.

— Где проходила игра?

— На Уиспер-Кей.

— В чьем доме?

— У Арта Крамера. Хенчи-Пасс-роуд.

— Когда пришли гуда?

— Без чего-то восемь. На дорогах было мало машин.

— Вы ехали через мост Санта-Мария, не так ли?

— Да.

— Сколько было игроков?

— Семь.

— Мне понадобятся их имена. Я был бы признателен, если бы вы потом записали их для меня, доктор Парчейз. Имена и адреса.

— Все имена не назову: было несколько новых игроков.

— Тогда всех, кого знаете.

— Ладно.

— Доктор Парчейз, когда вы кончили игру?

— Без чего-то одиннадцать.

— Почему?

— Много проигрывал, игра не шла.

— И направились прямо домой, не так ли?

— Нет.

— Тогда куда же?

— Остановился пропустить стаканчик в баре «Наизнанку».

— Как долго вы там пробыли?

— Я ушел около половины первого. Может быть, немного раньше.

— Сколько стаканчиков вы там пропустили?

— Два.

— Когда вы туда прибыли?

— Около одиннадцати.

— А ушли в двенадцать тридцать?

— Чуть раньше.

— Встретили кого-нибудь из знакомых?

— Нет.

— Никого, кто бы мог вас опознать, а?

— Нет. Если только… Не знаю. Я сидел у стойки бара, возможно, бармен меня и запомнил. Я на самом деле не могу сказать с уверенностью.

— Но вы лично с барменом не знакомы, так?

— Нет, не знаком.

— В котором часу вы вернулись домой, доктор Парчейз?

— Думаю, примерно без двадцати час.

— Когда подъехали, не заметили ничего необычного?

— Нет, ничего.

— Кого-нибудь видели на улице?

— Никого.

— Свет горел?

— Да.

— Это было в порядке вещей?

— Морин всегда оставляет свет включенным, когда меня нет дома.

— Как вы вошли в дом, доктор Парчейз? Через входную дверь?

— Нет. Я поставил машину в гараж и прошел к боковой двери. К двери на кухню.

— Дверь была заперта?

— Да.

— У вас свой ключ от нее?

— Да.

— Вы играете в покер каждое воскресенье?

— Каждое второе воскресенье.

— Это установившийся порядок, да?

— Да, более или менее. Иногда бывает, что игру приходится отменять, потому что не собирается достаточно игроков.

— Каждый раз играют одни и те же?

— Да, состав постоянный. Но если кто-нибудь из нас не может, есть список запасных игроков…

— Если вы не против, я бы хотел узнать имена и телефоны игроков прямо сейчас, — сказал Юренберг.

В тот момент, когда звонил Юренберг, молодой врач с санитаром выносили тело Морин, покрытое клеенкой. Через край носилок свешивалась кисть левой руки. На ладони и пальцах были глубокие порезы, безымянный палец рассечен почти до кости. Следом двое патрульных несли другие носилки. Дочерям Джейми было соответственно шесть и четыре года от роду. В последний раз я видел их живыми недели две назад, когда Джейми пригласил нас всем семейством искупаться у него в бассейне. Малышка Эмили, которой было шесть лет, купаясь, поведала мне о том, что у ее приятеля на зубах скобки. Она поинтересовалась моим мнением по поводу скобок. Ничего страшного, ответил я, со временем снимут. Она, казалось, не поверила…

Прежде чем поднять трубку телефона, Юренберг обернул ладонь носовым платком, и только потом тупым концом карандаша набрал номер. Мне показалось это излишним, но, наверное, он знал, что делает. Он произнес в трубку:

— Мистер Крамер? С вами говорит детектив Юренберг из полицейского управления Калузы. Извините, что беспокою вас в такое время…

Двое патрульных тащили третьи носилки. Молодой врач и санитар «скорой помощи» направлялись обратно в спальню. Увидев носилки, они резко остановились. Врач выглядел раздраженным. Он покачал головой и снова вышел на улицу. Санитар спросил:

— Чем-нибудь помочь? — а патрульный, который шел первым, ответил:

— Нет, сами справимся…

Юренберг сказал по телефону:

— Я хотел спросить, сэр, был ли сегодня вечером у вас доктор Джейми Парчейз? Угу. Что ж, большое спасибо, сэр, я очень признателен. Благодарю вас, сэр, — повторил он и опустил трубку на рычаг, а носовой платок сунул обратно в карман. — Что ж, прекрасно, — обратился он к Джейми. — Доктор Парчейз, вы должны извинить меня за подобную проверку, но когда расследуется убийство, мы обязаны проверять все досконально. Полагаю, вы не собираетесь оставаться здесь на ночь?

— Такое и в голову не придет, — ответил Джейми.

— Дело в том, что по крайней мере до утра здесь будут люди. У нас еще много работы. Если вы не против, вам лучше переночевать где-нибудь в другом месте.

— Спасибо, — поблагодарил Джейми. — Пойду кое-что возьму.

Он направился было к своей спальне, но вдруг резко остановился. Тряхнув головой, он резко повернулся и вышел наружу. Я пошел за ним. Было десять минут третьего, когда мы покинули место преступления.

Глава 2

Я предложил Джейми переночевать у нас в комнате для гостей, но он сказал, что хочет побыть один: ему нужно время, чтобы хоть как-то прийти в себя. Я не заметил у него ни единой слезинки. Я ожидал слез, но их не было. Остановившись перед машиной, он вдруг сказал мне, что ему до смерти хочется выпить. Таким образом, вместо того чтобы повернуть налево в направлении аэропорта и вереницы небольших мотелей, вытянувшихся вдоль шоссе к северу, я повернул машину направо, надеясь отыскать открытый бар среди множества разбросанных тут и там вдоль Южного шоссе. Честно говоря, я сомневался в необходимости этого, но руки Джейми, лежащие на коленях, начали заметно дрожать.

Восточный край залива пунктирно обозначен ниткой шоссе № 41, более известного под названием Тамайами-Трейл. Мой напарник Фрэнк убежден, что «Тамайами» — это по-деревенски «На Майами». Возможно, он и прав. Если вы проследуете по автостраде 41 на юг, то в конце концов упретесь в шоссе Аллигаторов, которое пересекает полуостров Флорида и упирается в восточное побережье. Как раз теперь мы и продвигались на юг в поисках работающего бара, размышляя, не найдется ли хоть один такой на Уиспер-Кей. Неподалеку от пяти островков, но только три из них — Стоун-Крэб, Сабал и Уиспер-Кей — тянутся с севера на юг параллельно противоположному берегу. Фламинго и Люси служат мостиками, соединяя материк с островами Сабал и Стоун-Крэб. За ними простирается Мексиканский залив. Плывите, держа курс строго на запад от Калузы, — и в конце концов очутитесь в Корпус-Кристи, штат Техас.

Я высмотрел открытый бар сразу за торговым центром Кросс-ривер. Неоновая вывеска все еще горела, а у оштукатуренного фасада здания под разными углами стояло несколько машин. Но когда мы зашли внутрь, официантка в черной мини-юбке и белой блузке с глубоким вырезом сказала:

— Извините, у нас закрыто.

Она казалась слишком молоденькой и неопытной, чтобы подавать виски глубокой ночью. Бармен наливал новую порцию для одного из четверых мужчин, сидевших за стойкой. Официантка заметила мой взгляд и проговорила:

— Видите ли, они сидят уже давно. На самом деле, мы закрываемся.

В дальнем конце помещения двое юношей действительно переворачивали стулья вверх ножками и ставили их на столы, а третий уже подметал пол.

— А почему бы вам быстренько не обслужить нас — пока еще есть какое-то время до закрытия, а? — предложил я с улыбкой.

Официантку звали Сэнди. Так было написано белыми буквами на маленьком черном прямоугольнике из пластика, приколотом к ее блузке. Она неуверенно пробормотала: «Ну что ж…» — и посмотрела на бармена. Бармен философски пожал плечами, а затем кивком головы пригласил нас к стойке бара. Мы заняли места рядом с дверью, подальше от возбужденно о чем-то бормочущего телевизора. Показывали какой-то фильм. Что-то с Хэмфри Богартом. Я почему-то подумал, что юная официантка не имеет представления о том, кто такой Хэмфри Богарт.

— Что будете пить? — спросил бармен.

— Джейми?

— Бурбон со льдом. 

— А мне девар [5]  с содовой. 

Бармен кивнул. На экране телевизора Богарт говорил актрисе, которая мне была неизвестна, что она прекрасна, просто красавица. Джейми уставился на свои руки, лежащие на стойке бара, так пристально, как будто взглядом хотел заставить их перестать трястись. Бармен приготовил напитки, Джейми сразу поднял свой стакан и одним глотком осушил половину. И вот тут-то и хлынули слезы.

Я обнял его одной рукой.

— О, Господи, Мэтт, — всхлипывал он. — Я никогда… Я никогда не видел… О, Господи!

— Успокойся, — сказал я.

— Столько… крови, о, Господи! Все стены залиты… Наверное, она хваталась за них… как в клетке… как будто пытаясь выбраться из проклятой клетки! Заточенная вместе с…

— Что поделаешь теперь, — успокаивал я. — Что поделаешь, Джейми, ну же, идем!..

Посетители, сидевшие за стойкой бара, казалось, оцепенели, уставившись в телевизор. Один бармен повернул голову и посмотрел на Джейми. Я продолжал успокаивающе похлопывать Джейми по плечу, а он все плакал и плакал, пытаясь подавить рыдания. Наконец он вытащил носовой платок, вытер глаза и высморкался. Он поднял стакан с виски, допил и сделал знак бармену повторить. Наполняя стакан, бармен продолжал с любопытством следить за Джейми. Даже отойдя к противоположному концу стойки, время от времени он поворачивал голову и кидал на Джейми взгляд-другой.

— Что меня поразило, так это ярость, с которой все это совершалось, — рассказывал Джейми. — Тот, кто это сделал, — он просто полосовал… Господи, Мэтт, когда я зашел внутрь, я… Господи!..

— Ну-ну, успокойся, — проговорил я.

— Сколько крови!.. — сказал он и снова начал всхлипывать.

— Ну-ну, Джейми.

— Она… знаешь… она была моей второй попыткой. Я имею в виду, сколько попыток в жизни выпадает. Подумай сам, сколько мне еще осталось? Сорок шесть! Так сколько мне еще осталось — лет тридцать? Никогда не получается так, как хочется, правда? Измени свою жизнь, заведи новую семью — все равно не получится так, как надеешься! Это была моя вторая попытка. Предполагалось, что последняя.

Я был знаком с Джейми три года. Конечно, мне было известно, что Морин была его второй женой. Я знал также, что она являлась дипломированной медицинской сестрой и работала вместе с ним в Калузе. Как раз недавно я проверял у него списки пенсионного фонда и обнаружил в старых записях имя Морин О’Доннел. Она проходила как средний медперсонал. Более того, вскоре после их свадьбы фонд выплатил в общей сложности шесть тысяч долларов в пользу Морин О’Доннел Парчейз по окончании срока ее найма. Я понял, что у них был служебный роман, который привел Джейми к разводу и последующей женитьбе. Однако мне были не известны подробности их взаимоотношений, и я никогда ими не интересовался. Доверительные рассказы об интимных подробностях — это та форма мужского общения, которая мне не по вкусу. 

Поэтому я чувствовал себя несколько неловко, слушая рассказ Джейми о личных делах, о которых в любом другом случае он бы умолчал. Бармен смотрел телевизор, но что-то в напряженной посадке его головы подсказало мне, что он с жадностью ловит каждое слово, произносимое Джейми. На другом конце комнаты один из юношей, ставивших стулья на столы, произнес что-то по-испански, и тогда тот, кто подметал пол, рассмеялся. Смех был тихим, и в нем слышался перебор гитарных струн, шелест вееров и шорох черных шелковых мантилий [6].  Официантка взглянула на часы. Уже не осталось никого из посетителей. Я подумал, почему это она не уходит домой, потом догадался, что она ждет бармена. 

— Я влюбился сразу же, как только ее увидел, — продолжил Джейми и снова высморкался. — Я понял, что это — второй шанс, Мэтт. Первый мой брак умер в первый же день. Морин вошла в мой кабинет, ее прислало бюро по найму, так как прежняя медсестра забеременела и была вынуждена уволиться. Она вошла, и, Господи, я в жизни не видел зрелища более прекрасного. Я понял: вот оно, счастье! Я должен обладать ею. К этому времени я уже почти шесть лет крутил с другими женщинами, но это было нечто другое, это было… я не знаю. Я никогда не верил в такое, но вот оно случилось.

Я подал знак бармену повторить. Пить не хотелось, но я надеялся, что пауза в разговоре направит мысли Джейми в ином направлении. Мне почему-то было невмоготу слушать его. Еще когда я жил в Чикаго, мне приходилось встречать мужчин, прогуливающихся по бульвару Мичиган и разговаривающих с собой. Большие города часто действуют на людей подобным образом. Как только вы оказываетесь низведены до уровня никому не ведомого маленького человека, никого не озадачит, что вы бродите туда-сюда и произносите страстные монологи. Если кто-то и обратит на вас внимание, так просто покачает головой и скажет: «Псих». Однако на самом деле это никакой не псих, а обыкновенный безымянный неудачник бредет, размахивая руками, и в одиночестве беседует сам с собой. Сейчас Джейми был похож на такого. Вроде бы он разговаривал со мной, и с виду это выглядело как диалог. Но больше это смахивало на монолог, который всплывал откуда-то из глубин его подсознания, как будто жестокое убийство лишило его существо имени, а удар трагедии наградил его разум свободой и забвением.

У меня возникло такое чувство, будто я подслушиваю.

— Моя первая жена была фригидна… По-моему, я тебе об этом рассказывал, — сказал он.

В шаге от него бармен наливал виски в мой стакан, живо интересуясь рассказом Джейми. Джейми, казалось, этого не замечал. Я неодобрительно посмотрел прямо в глаза бармену. Он отвернулся и направился туда, где Богарт все еще беседовал с коротко постриженной брюнеткой.

— Она четыре года ходила на сеансы к психоаналитику. Погоди, по-моему, даже пять. Да. К какой-то женщине в Тампе. Знаешь, в таких случаях начинаешь думать, что все это по твоей вине… Понимаешь, что я хочу сказать? Начинаешь думать, что сам ты все делаешь неправильно, а она лежит, как, понимаешь, как… — Вдруг он осекся. Мне показалось, что он хотел сказать «как труп». Он покачал головой, отхлебнул глоток из стакана и снова поставил его на стойку. — Как-то она пришла домой около шести вечера. Может, чуть позже. Я забыл, в какое время у нее были сеансы. Полчетвертого, четыре — что-то около этого. Она вошла вся сияя. На часах шесть часов. Взяла меня за руку и повела в спальню. Это произошло десять лет назад, так что она на несколько лет опоздала со своим драгоценным оргазмом. К этому времени я уже переспал с половиной ее близких подруг и у меня была связь с Морин. Да, на несколько лет опоздала моя дражайшая женушка со своим великолепным оргазмом… Было слишком поздно…

Как раз в прошлом месяце я разговаривал по телефону с его бывшей женой. Они все еще владели совместно клочком земли в Сарасоте, и на этот раз им за него предложили цену на десять тысяч выше той, что была определена при разводе. Бетти Парчейз поначалу согласилась, а потом вдруг передумала, когда Джейми не послал ей очередной месячный чек на уплату алиментов. Тогда я еще не знал, что у Джейми лопнуло терпение и он не думал теперь платить ей вообще ни цента. Он упомянул об этом вскользь только после моего разговора с ней. Позже я сообщил ей по телефону, что если она не согласится на сделку, то агент по продаже недвижимости будет вправе возбудить против нее дело о комиссионных. Она сорвалась на крик: «Пошел ты вместе со своим агентом!..» Я предупредил ее, что мой клиент твердо решил заключить сделку, и если она не выполнит прежнее обещание, то я возбужу дело о раздельной продаже. «Давай возбуждай, Чарли!» — процедила она и повесила трубку.

— Я встретил Бетти в Калифорнийском университете, в Лос-Анджелесе, — продолжал Джейми. — Тогда я сдавал экзамены на медицинскую степень, она училась на последнем курсе. Ты ведь знаешь моего сына Майкла…

— Да, конечно.

— Он похож на свою мать, черные волосы, карие глаза. Карин другая, она блондинка, как и я, но Майкл просто копия своей матери. Сразу можно сказать, чей это сын. Развод его ошеломил. Он признался мне как-то ночью, рыдая в моих объятиях, что уверен, будто я лгал ему всю жизнь. Он вспоминал, что когда мы с матерью ссорились и он спрашивал, не собираемся ль мы разводиться — а он задавал такие вопросы, даже когда был от горшка два вершка, — мы всегда ему отвечали: «Нет, что ты, люди обычно ссорятся, это как раз хороший признак, Майк. Люди, которые не ссорятся, на самом деле не любят друг друга». Я сам привык верить в это, Мэтт, но это все дерьмо, уж это я тебе говорю точно. У тех, кто никак не может ужиться друг с другом, что-то наверняка не так.

Он вздохнул, осушил стакан и сделал знак бармену повторить. Бармен обходил бар, рассчитываясь с посетителями. Стулья стояли на столах, пол был подметен, фильм с Богартом закончился. Официантка в короткой юбке нетерпеливо постукивала каблучком.

— Нам потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы прийти к соглашению о разводе, — продолжал Джейми. — Восемнадцать месяцев! Ты можешь в это поверить? Она получала двести тысяч алиментов. Я врач, Мэтт, а не миллионер. Она получила все, что я когда-либо заработал. Сразу же после развода она отослала Майкла в военное училище. Двенадцати лет от роду она отослала его прочь. Училище ведь в Вирджинии. Он даже не присутствовал на моей свадьбе. Я не мог вытащить его из этого проклятого училища даже на уик-энд. Могу поспорить, Бетти нарочно отослала его — ради того, чтобы я не мог с ним часто видеться. Она была одержима идеей восстановить против меня детей, во что бы то ни стало заставить их возненавидеть своего отца за тот поступок, который он совершил. И она преуспела в этом.

Однажды я слышал, как Карин и Майкл разговаривали между собой — это было на Рождество. Майкла отпустили домой из этого чертова концентрационного лагеря, и дети проводили вечер с нами. Бетти отпустила их — после того, конечно, как они уже отметили праздник у себя дома. Было примерно три или четыре часа дня. Она всегда поступала так. Держала детей при себе, не забывая напоминать им какое чудовищное преступление я совершил. Морин и я жили в маленьком домике на Стоун-Крэб, к тому времени мы ждали Эмили, это было семь лет назад.

Джейми на минуту умолк, а потом продолжил:

— К дому была пристроена веранда. Она нависала прямо над пляжем. При высоком приливе вода подступала к сваям, и дом начинал едва заметно подрагивать под ударами волн. В этом доме простыни никогда не удавалось сохранить сухими, все всегда было влажным. Дети спиной ко мне сидели на веранде и смотрели на океан. Наверное, они не заметили, как я открыл стеклянную дверь, я услышал голос Майкла: «Ты видела, какое ожерелье он подарил Златовласке?» — и понял, что он говорит о Морин. Так ее прозвала Бетти. Златовласка. И конечно, дети тут же подхватили. В голосе Майкла было столько горечи!..

Прямо перед ним стоял бармен; Джейми поднял было стакан, чтобы его снова наполнили, но вдруг осознал, что хозяин ждет платы, моргнул, повернулся на стуле, оглядел бар, приходя в себя от воспоминаний, и когда я расплачивался, он уже опять плакал.

Я повел его к машине. Ночь была по-прежнему душной и влажной. Я открыл дверцу, и он уселся, уставясь в ветровое стекло и сложив руки на коленях. Я вывел машину со стоянки и продолжил путь на север. В этот час на дороге почти не было машин.

— Джейми, — сказал я, — полиция захочет удостовериться, куда ты отправился после игры в покер. Ты уверен, что это был бар «Наизнанку»?

— Уверен, — ответил он.

— Потому что если это не так…

— Я отправился туда, Мэтт. Можешь не волноваться.

— Отлично, — отозвался я.

— А мне надо было идти прямо домой… — пробормотал он.

— Не думай об этом, Джейми.

— Я так же виноват, как…

— На тебе никакой вины. Прекрати! Ты, как обычно, отправился играть в покер…

— Но я рано закончил…

— У тебя же не было причин думать, будто что-то случится.

— Я должен был идти домой, — повторил он.

— А вместо этого ты заехал выпить, и в этом нет ничего плохого.

— Ты мне не веришь, да? — спросил он и резко повернулся на сиденье.

— Верю, Джейми.

— Тогда почему ты снова спрашиваешь, куда я поехал?

— Потому что полиция…

— Полиция об этом даже не заикнулась. Я рассказал им, куда я направился, и на этом все закончилось. А вот мой собственный адвокат…

— Очнись, Джейми. Нельзя же надеяться на то, что они не станут ничего проверять!.. Ты оставил игру в покер без чего-то одиннадцать, а домой вернулся около часа ночи. Повисли два часа. И полиция просто так не пройдет мимо этого. Помнишь, Юренберг спрашивал, сколько стаканчиков ты пропустил…

— Он пытался выяснить, не был ли я пьян. В этих местах, если ты выпивши…

— Нет, не так. Потому что следующее, о чем он тебя спросил, это сколько времени ты пробыл в баре «Наизнанку». Почти полтора часа — так ты ему ответил. С одиннадцати до двенадцати тридцати. И за все это время всего пару стаканчиков. Вот что он пытался выяснить, Джейми.

— Ну так что? Если я пропустил всего пару — я что, должен был солгать? Сказать, что выпил четыре?

— Нет, конечно. Просто имей в виду, что Юренберг держит тебя на подозрении. Он будет придерживаться этой версии, пока точно не выяснит, где ты провел время с одиннадцати до часу.

— Я ему уже сказал где.

— Да, и он это постарается проверить.

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь там меня запомнил. В баре было полно народу, и я…

— В субботу, в одиннадцать вечера?

— Там всегда битком, Мэтт.

— Откуда ты знаешь?

— Бываю там. Хорошая кухня, вот и много народу.

— Ты не знаком с владельцем заведения?

— Нет.

— А в лицо он тебя не знает?

— Вряд ли. Вполне возможно, но не уверен.

— Юренберг, вероятно, попросит у тебя фотографию. Ему понадобится что-то, что можно будет показать хозяевам, бармену, кассиру — всем, кто тогда был. Дай ему хорошую…

— Почему бы и нет?

— Повторяю, держит тебя на подозрении, Джейми. Поэтому выбери хорошую фотографию. Нужно, чтобы кто-нибудь вспомнил, что ты там был. Иначе он вернется с кучей вопросов.

— Меня это не волнует.

— Хорошо, — сказал я.

— Ты все время твердишь «хорошо», а сам продолжаешь возвращаться к одному и тому же! Где же, черт побери, ты думаешь, я был, Мэтт!

— Там, где ты сказал.

— Тогда зачем ты продолжаешь расспрашивать меня?

— Потому что… Слушай, Джейми, я не полицейский. Я адвокат. Я знаю наверняка, когда кто-нибудь уклоняется от ответа. Когда Юренберг спросил тебя, не было ли у тебя или Морин интрижек на стороне, ты ведь ему не ответил. Возможно, он не обратил внимания, но я-то этого не пропустил.

— Я ответил на его вопрос, Мэтт.

— Нет, не ответил. Ушел от ответа. Ты только сказал, что ваш брак был счастливым, а это не ответ на вопрос.

— Если даже я не ответил на него…

— Так и было.

— То ненамеренно.

— Ладно, пусть ненамеренно. Тогда, может, сейчас ответишь? Мне? Своему адвокату, который хочет тебе помочь?

— Я расскажу все.

— Отлично. Тогда напрямик. У тебя есть подружка?

— Нет.

— Ты говорил, что погуливал, когда был женат первый раз.

— Да, но…

— Это может стать привычкой, Джейми.

— Вовсе нет, если ты изменил ради кого-то всю свою жизнь. Не думаешь же ты, что я рискну счастьем только… только для ого, чтобы где-то на стороне…

— Об этом я и спрашиваю, Джейми.

— Ответ отрицательный.

— Как насчет Морин? Был у нее другой мужчина?

— Нет. Я не знаю. Не думаю. Послушай, или ты полностью кому-то доверяешь, или совсем не веришь.

— А ты ей полностью доверял, так?

— Да, Мэтт, полностью.

— Хорошо, — сказал я.

Я продолжал вести машину, пока не увидел табличку, извещавшую о наличии свободных мест. Местечко именовалось мотелем «Сад магнолий» и было крошечным и безликим, но я не думал, что в разгар сезона без предварительного заказа удастся найти что-нибудь получше.

— Как ты, справишься? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Спасибо за все, Мэтт.

— Я позвоню утром. Если что-нибудь понадобится, даже просто поговорить, звони.

— Спасибо, — он пожал мне руку.

Я повернул к дому, проехав через мост к Стоун-Крэб. Дул бриз. Я все никак не мог отвязаться от мысли, что не до конца поверил Джейми.

Глава 3

Когда я добрался домой, было около трех ночи. Я сразу же прошел в кабинет, включил настольную лампу и позвонил своему партнеру Фрэнку. Когда я рассказал ему, что произошло, первое, что он произнес, было:

— О, Господи! — и тут же последовал вопрос: — А что же Джейми?

— Он все отрицает, — сказал я и потом передал рассказ Джейми. Фрэнк посоветовал мне выспаться и сказал, что увидится со мной утром. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я повесил трубку. Какое-то время я сидел у стола, так и оставив руку на телефоне, потом выключил свет, поднялся и прошел через холл в спальню.

Сьюзен спала.

Я бесшумно проскочил в ванну и включил свет, оставив дверь приоткрытой настолько, что полоска света падала в комнату, но кровать при этом оставалась в тени. У меня не было никакого желания будить ее. Когда позвонил Джейми, мы как раз ссорились, я даже готов был просить у нее развод. 

Начало ссоры было положено за двенадцать часов до звонка, днем, когда мы ехали на финал «Вирджиния Слимз» [7]. Предполагалось, что соревнования начнутся в час дня, поэтому мы выехали из дому без двадцати час, что, в общем-то, было в обрез, учитывая воскресный день и разгар туристского сезона. В Калузе только два сезона: летний и туристический. Старым добрым летом здесь никого не бывает, кроме ошалевших собак и англичан. И меня. В сезон же большинство туристов приезжают со Среднего Запада. Это оттого, что если вы прочертите прямую линию из Колумбуса, штат Огайо, строго на юг, то она пройдет точно через центр Калузы. Фрэнк утверждает, что Калуза на самом деле представляет собой филиал штата Мичиган на берегу Мексиканского залива. Возможно, он прав. 

Ссора началась из-за того, что моя дочь Джоанна задала свой дурацкий вопрос в тот самый момент, когда я пересекал шоссе Кортеса. Я был за рулем и вел машину Сьюзен, а в ней чувствую себя всегда неловко. Сьюзен — единственный ребенок в семье. А у детей, как известно, очень развито чувство собственности. «Мерседес-бенц» принадлежал Сьюзен. У меня был «карлэн-гайа». Сьюзен ревниво оберегала свое имущество, особенно «мерседес-бенц», который — могу прямо об этом сказать — стоил семнадцать тысяч долларов с хвостиком. 

Часы на панели управления показывали двенадцать сорок семь (я помню, как посмотрел на них, потому что мы опаздывали, а я не знал, каким по счету будет матч Эверт — Гулагонг [8],  и мне никак не хотелось пропустить первую подачу), когда моя дочь Джоанна спросила, так ли уж ей необходимо идти с нами сегодня вечером слушать Мстислава Ростроповича. Калуза — город высокой культуры. Ни с того ни с сего город во Флориде не назовут Афинами. Хотя на самом деле никто его так и не называет, кроме Фрэнка. Он родом из Нью-Йорка. Когда он называет Калузу Афинами во Флориде, то в глазах у него вспыхивает иронический блеск, а губы презрительно кривятся. 

— Ростропович — величайший виолончелист, — заметил я Джоанне.

— Как-то раз вы уже брали меня на концерт величайшего скрипача, — напомнила Джоанна, — а я заснула.

В том, о чем говорила Джоанна, не было вины Исаака Стерна. Когда человеку двенадцать лет от роду, все, кроме бесконечных повторений популярного шлягера «Я люблю Люси», нагоняет на него сон. Кроме того, мистеру Стерну пришлось играть в атмосфере беспрерывного кашля и нескончаемого чихания, что поначалу заставило его резко изменить программу концерта, а потом мягко упрекнуть публику в повальной эпидемии простуды. Когда мы в тот вечер вышли из зала, я вздохнул о том, что нам вряд ли приведется еще когда-либо увидеть Исаака Стерна в Калузе. Сьюзен тогда спросила: «Почему?», а я ответил: «Потому что публика была не очень-то вежлива».

— Грубо с твоей стороны все время подчеркивать огрехи публики, — сказала Сьюзен. — Это просто пожилые люди.

— Это невоспитанные пожилые люди, — возразил я. — Лично я скорее бы умер от удушья, чем кашлянул посредине скрипичного пассажа.

— Лично я не была бы против, если бы это случилось, — огрызнулась Сьюзен.

Думаю, память о ссоре по поводу Исаака Стерна зажгла ссору «Вирджиния Слимз». Последние месяцы я взял себе в привычку систематизировать наши многочисленные и разнообразные битвы, чтобы потом на досуге вспоминать самые выдающиеся. Конечно, тогда я еще не знал, что ссора «Вирджиния Слимз» перерастет в ссору «Бифитер Мартини», а позже в ссору «Реджинальд Соумс» и, наконец, в ссору «Джеймс Парчейз», которую я буду вспоминать всю свою жизнь, хотя телефонный звонок в час ночи и оборвал ее разом… Но пока не наступил даже час дня, когда Сьюзен сказала:

— Может, ты не будешь обсуждать это прямо сейчас?

— Обсуждать что? — поинтересовался я.

— Должна или не должна Джоанна идти с нами на концерт. Мы опаздываем и…

— Не так уж и опаздываем, — заметил я.

— Ладно, только следи за дорогой, хорошо? — попросила она.

— Как бы то ни было, я ничего не могу поделать, кроме как идти в потоке. Эта машина, может, и стоит семнадцать тысяч долларов, но крыльев у нее нет.

— С хвостиком, — подсказала Сьюзен. — Ты забыл добавить «с хвостиком».

— С хвостиком, — согласился я.

— Просто веди машину, — сказала она, — хорошо?

— Нет, это ты просто веди машину, — взорвался я, рванул вверх ручной тормоз у светофора при выезде на шоссе № 41, вышел из машины и обошел ее с другой стороны. Снова забравшись внутрь, я с грохотом захлопнул дверцу.

— Не понимаю, из-за чего ты так раскипятился, — удивилась Сьюзен.

— Ничего подобного, — возразил я. — Просто раз тебе не нравится мой стиль вождения, садись за руль сама. Вот и все.

— Я не люблю водить машину, когда у меня беда, — сказала Сьюзен.

Ей было тридцать два, а она все еще называла свой менструальный цикл «бедой». Мне кажется, эти ее слова подразумевали отказ от половых сношений. «Беда» означала не столько кровотечение, сколько перерыв в ее бурной и страстной сексуальной жизни. Действительно, в Сьюзен всегда ощущалась скрытая чувственность. Темные задумчивые глаза, овальное лицо, обрамленное каскадами длинных каштановых волос, которые, струясь, спадали на ее плечи, полный чувственный рот, который намекал — и не всегда безосновательно — на образ испорченной дерзкой красавицы…

Мы вернулись тогда домой около половины шестого. Сьюзен дулась почти весь день, но, казалось, после того, как она приняла душ и переоделась к обеду, ее раздражение иссякло. Было решено: раз Джоанна не в состоянии оценить лучшее, что есть в жизни, пусть остается дома.

Она воскликнула: 

— Вот и отлично! Значит, я смогу посмотреть по телевизору «Звуки музыки» [9]

— Если бы ты пошла с нами, — заметил я, — то могла бы наслаждаться подлинными звуками музыки.

Ссора «Бифитер Мартини» разразилась, когда я налил себе вторую рюмку перед обедом.

— Надеюсь, ты не собираешься выпить подряд две рюмки этой гадости? — спросила Сьюзен.

— Именно это я и собираюсь сделать, — ответил я.

— А знаешь, каким ты становишься после двух мартини?

— Каким же?

— Мутным!

У Сьюзен была идея фикс, что я не опьянею, если выпью, к примеру, два виски с содовой или два все равно чего с содовой, но обязательно захмелею, буду еле ворочать языком и стану мутным и невыносимым (это все словечки Сьюзен) после двух мартини, особенно если это два мартини «Бифитер». Волшебное слово «Бифитер» каким-то образом, по ее мнению, усиливало воздействие алкоголя.

— Сьюзен, — предложил я, — давай отобедаем без ссор, а?

— Давай, если ты не будешь пить, — сказала Сьюзен.

— Но днем мы уже поссорились, — возразил я, — хотя я не пил.

— Наверно, ты выпил перед нашим выходом из дому.

— Сьюзен, ты прекрасно знаешь, что я ничего не пил перед выходом. Что ты пытаешься доказать? Что я…

— Тогда почему ты вышел из себя, когда я всего-то-навсего попросила тебя получше следить за дорогой?

— Я вышел из себя, потому что Джоанна задала мне вопрос и я пытался…

— За что было так набрасываться на меня?

— Я набросился на тебя, потому что ты меня все время пилила. И сейчас пилишь! Если человек пропустил пару мартини перед обедом…

— Но это же «Бифитер»! — возразила она.

— Да, верно, «Бифитер», но из этого не следует, что он алкоголик.

— Из-за него ты будешь мутным и испортишь мне весь вечер! — проговорила Сьюзен.

— Он уже испорчен, — огрызнулся я.

Сьюзен уснула, когда Ростропович исполнял не что иное как «Шуточную», Опус 102, из сборника Шумана «Пять музыкальных пьес на народные мотивы». Я ничего не сказал по этому поводу. В антракте мы не обменялись ни единым словом. По пути домой тоже.

Когда мы вернулись домой, Джоанна еще не спала, хотя должна была лечь полчаса назад.

— Уже пол-одиннадцатого, — заметил я, кивнув на часы.

— Знаю, — сказала она.

— Ты приготовила уроки?

— Да, — ответила она, — но мне надо разобраться с этой бумагой из клуба любителей грампластинок.

— Что за клуб?

— Любителей грампластинок. В котором я состою.

— О, конечно, — сказал я. — В котором ты состоишь…

— Поможешь мне заполнить эту штуковину?

— Завтра, — зевнул я.

— Пап, но она должна шестого уже вернуться.

Она пошла в свою комнату и возвратилась, держа в руках почтовую карточку. Я внимательно изучил ее и вернул ей обратно.

— Здесь говорится, что карточка должна быть только отправлена шестого числа, — сказал я.

— Где это говорится?

— Вот здесь.

Джоанна посмотрела на карточку.

— Да, — сказала она. — Да, действительно.

— Завтра только первое число. У нас полно времени.

— Отлично, папочка, — сказала она и поцеловала меня на ночь. — Мама? — обратилась она к Сьюзен.

— Да? — отозвалась Сьюзен.

— Спокойной ночи, мама.

— Спокойной ночи, — сказала Сьюзен. Она была уже в постели. Джоанна подошла, наклонилась и поцеловала ее в щеку.

— Спокойной ночи, — повторила она и вернулась в свою комнату.

Я молча разделся и выключил свет с моей стороны. Сьюзен неподвижно лежала рядом со мной. Я знал, что она не спит, потому что дыхание ее было прерывистым и время от времени она тяжело вздыхала. Наконец произнесла:

— Что происходит, Мэттью?

— О чем ты?

— Почему мы все время ссоримся?

— Ты постоянно заводишься, Сьюзен.

— Это неправда.

— Ты затеяла ссору по пути на теннисный турнир…

— Это ты сорвался.

— Потому что ты без конца дергала меня по поводу того, как я веду машину.

— Но ты сам говорил, что не хочешь опоздать.

— Мы и не опаздывали.

— На улице машин невпроворот, а ты совсем не следил за дорогой, разговаривал с Джоанной.

— Мы начинаем все сначала.

— Но это правда, Мэттью. Ты отвлекаешься и не отвечаешь за свои действия.

— Сьюзен, ты принимаешь меня за кретина, который не в силах завязать шнурки на ботинках.

— У меня нет сил больше ссориться.

— Тогда прекрати, будь так любезна, все это. То я, видите ли, не могу одновременно разговаривать и вести машину, то мне не следует выпивать два мартини перед обедом, то я не должен…

— Ты действительно слишком много пьешь.

— Когда в последний раз… не будешь ли ты так добра сказать мне, когда в последний раз… можешь ты сказать мне, видела ты меня хоть раз пьяным или хотя бы…

— Ты становишься мутным, — перебила Сьюзен.

— Сьюзен, я пью меньше, чем кто бы то ни было из моих знакомых. Старый Регги по соседству…

— Мистер Соумс — пьяница. 

— Об этом я и говорю. А я не пьяница, и даже не любитель выпить. Что происходит, можешь ты мне сказать? У нас что, как в «Газовом свете» [10]  или как? Ты пытаешься доказать мне, что я пьяница, потому что я выпиваю два мартини перед обедом? Или же ты пытаешься склонить меня к пьянству, а, Сьюзен? Сьюзен, ты ведь сама пропустила два стаканчика перед обедом, ты знаешь об этом? Ты пропустила два стаканчика, Сьюзен, я сам посчитал. Ты выпила два «Манхэттена», Сьюзен. И во время концерта заснула… 

— Я не спала, — возразила она. — И пожалуйста, не уклоняйся от темы.

— Сьюзен, ну ответь, ладно? Ты думаешь, что я пьяница? Ответь.

— Я не думаю, что ты пьяница.

— Прекрасно, в таком случае…

— Просто ты слишком много пьешь.

— Что означает «слишком много», Сьюзен?

— Два мартини марки «Бифитер» — это слишком много.

— О, Господи! — воскликнул я.

— Говори тише, — сказала она. — Все окна открыты.

— Тогда закрой окна и включи кондиционер, — потребовал я.

— Кондиционер сломан, — сказала она. — Или ты это тоже забыл?

— Все правильно, у меня никудышная память, — заметил я. — Вот почему я такой никчемный адвокат. Я всегда забываю, что говорил свидетель минуту назад.

— Никто не утверждал, что ты никудышный адвокат.

— Нет, просто у меня паршивая память.

— Но ты ведь забыл про кондиционер, не так ли?

— Я думал, ты уже позвонила насчет кондиционера.

— Да, позвонила, но придут ремонтировать его только в воскресенье. Если бы ты уделял больше внимания тому, что происходит в доме, то знал бы, что чинить его еще не приходили.

— А я думал, приходили, но я тогда выходил покупать «Таймс».

— Стали бы мы открывать все окна, вместо того чтобы включить кондиционер? Если бы его отремонтировали…

— Откуда мне знать? Может, тебе хочется, чтобы старина Регги услышал, как мы все время ссоримся. Может, ты спишь и видишь, как бы у него произошла закупорка сосудов от расстройства из-за нас.

— Мне не нравится, как ты говоришь о мистере Соумсе. Он славный старик.

— Он старый пердун, — рявкнул я, вылез из кровати и двинулся в гостиную.

Я размышлял, а не поставить ли пластинку с квартетом «Джаз-модерн». Иногда я ставил эту пластинку, включая проигрыватель на полную громкость, — просто чтобы досадить старине Регги, живущему по соседству. У Регги кавалерийские усы. Он ходит с тростью и тычет ею в ящериц. Таким же образом он попытался ткнуть ею и в нашего кота Себастьяна. Себастьян гораздо более приятный товарищ, чем Реджинальд Соумс. Когда бы я ни ставил квартет «Джаз-модерн» на полную громкость, кот Себастьян вытягивался на полу гостиной точно посередине между двумя колонками. Он закрывал глаза. Уши у него подергивались в такт ритму, что доказывало, сколь тонким ценителем он был! А старина Регги был просто старым пердуном. Когда я ставил квартет «Джаз-модерн» — мне он даже не особенно нравится, и я ставил его, просто чтобы досадить старине Регги, — он выходил со своей тростью и орал своим хриплым от чрезмерного употребления виски голосом: «Не слишком ли громко, юноша? — а потом неизменно интересовался: — Что это еще за дерьмо?» И я каждый раз ему отвечал, что это Моцарт. «Моцарт? — переспрашивал он. — Моцарт, да?»

Я уже давно понял, что Реджинальд Соумс был печальным и безвредным одиноким стариком, которому крупно не повезло, что он оказался соседом людей, чей брак неуклонно распадался. Я задумался над этим. Я размышлял по поводу двух существ, которые только и были мне дороги в этом браке — моей дочери Джоанны и кота Себастьяна. Я уже направлялся в спальню, чтобы высказать Сьюзен все, что накипело на сердце, сказать ей наконец, объяснить, что я хочу развестись, растолковать ей, что она может оставить себе дом и обе машины, и катер, и счет в банке, и коллекцию грампластинок, и пианино, на котором никто никогда не играл, если только она позволит мне забрать с собой Джоанну и кота.

И вот тут-то и зазвонил злосчастный телефон.

Звонил Джейми Парчейз, чтобы сообщить мне о зверском убийстве его жены и двоих детей.

Сейчас, в начале четвертого утра, когда я откинул одеяло на своей стороне и улегся рядом со Сьюзен, моим единственным желанием было, чтобы она не просыпалась. Я был вымотан, истощен, измучен, и у меня не осталось ни чувств, ни мыслей. Задолго до ссоры, до телефонного звонка от Джейми, я поставил будильник на семь утра. По понедельникам в восемь часов я играю в теннис с Марком Голдменом. Он был на двенадцать лет старше меня, а играл в двенадцать раз лучше. До семи часов оставалось всего четыре часа. Я попытался составить план действий. Может быть, позвонить Марку в три часа утра и сообщить, что не смогу сыграть с ним в теннис сегодня утром? А может, оставить будильник заведенным и позвонить ему, как только проснусь? Или спать до тех пор, пока Марк не позвонит из клуба, чтобы выяснить, где меня черти носят? Но я слишком устал, чтобы думать, и просто оставил будильник заведенным на семь часов. Осторожно я вытянулся под простыней. У меня было ужасное, кошмарное предчувствие: если Сьюзен проснется, первое, что она скажет, будет: «И вот еще что…»

Она пошевелилась. Потом перекатилась в мои объятия. Мы оба были обнажены. Мы спали обнаженными с самого начала, уже тринадцать лет. Конец чуть не грянул два часа назад, когда я готов был высказать ей все. А сейчас… Ее тело было теплым. Она положила руку мне на правое плечо. Я знал эту женщину с тех пор, как ей исполнилось девятнадцать. Так что же такое случилось, если я готов развестись с ней? Я пока еще не сказал ей, но готов к этому.

Глава 4

Я проснулся в шесть тридцать, полежал и послушал щебетание кардинала [11]  за окном. Потом вылез из кровати, стараясь не разбудить Сьюзен, накинул халат и направился в кухню. Джоанна сидела за столом, уплетая кукурузные хлопья и читая при этом газету. 

Я был не так глуп, чтобы обращаться к ней, когда она читает. Тем более, когда завтракает. Джоанна не расположена к утреннему общению. Мне удавалось поговорить с ней до девяти утра, только когда она была совсем крошкой. Сьюзен и я вставали по очереди, чтобы покормить ее рано утром. Я держал Джоанну в объятиях и нашептывал всякие нежные глупости, в то время как она поглощала нечто наверняка несъедобное. Вкус Джоанны мало изменился. Она любила, чтобы хлопья были размокшими, и полными ложками отправляла их в рот, не отрывая глаз от последних приключений «Ужасного Хагара».

— Доброе утро, — поздоровался я, и в ответ она буркнула:

— Угу.

Я подошел к холодильнику и достал пакет с апельсиновым соком.

Накануне я сам выбрал и выжал апельсины. Старина Регги, увидев, как я их выбираю, спросил, не собираюсь ли я выжать их все сразу. Я ответил, что именно это и собираюсь предпринять. Он заметил, что лучше выжать то количество, которое сразу выпьешь. Так они приносят больше всего пользы, да и свежевыжатый сок более вкусен. Он так и выразился — свежевыжатый. Я ответил, что у меня нет времени каждое утро выжимать свежий сок. И добавил, что стараюсь выжать в субботу или воскресенье столько апельсинов, чтобы хватило на всю неделю. Старина Регги покачал головой и ткнул тростью в подвернувшуюся ящерицу. В следующий раз, как я его увижу, я должен буду извиниться. Не за то, что выжимаю больше апельсинов, чем могу в один присест съесть, и не за квартет «Джаз-модерн». Только за то, что вымещаю на нем все, что выводит из себя.

— Что такое было ночью? — спросила Джоанна.

Сначала я подумал, что она имеет в виду нашу со Сьюзен ссору. Она, без сомнения, слышала, как мы пререкались друг с другом. Потом до меня дошло, что она говорит о ночном телефонном звонке. Я не знал, что сказать. Ну как расскажешь двенадцатилетнему ребенку, что три человека, которых она знала и, возможно, любила, минувшей ночью заколоты насмерть?

— Пап? — спросила она. — Что это было? Почему ты сразу уехал?

— Позвонил доктор Парчейз, — ответил я.

— И что?

Я глубоко вздохнул.

— Убили Морин и девочек.

Она выронила ложку. Посмотрела на меня.

— Кто? — спросила она.

— Пока неизвестно.

— Ну и ну! — сказала она.

— Тебе не пора одеваться, а?

— У меня еще есть время, — отозвалась она, взглянув на настенные часы, но тут же воскликнула: — Нет, ошиблась! — и, вскочив, умчалась в свою спальню. Я поставил греться чайник, присел к столу и, прихлебывая апельсиновый сок, принялся просматривать газету. Об убийстве не упоминалось. Собирались возобновиться американо-советские переговоры об ограничении стратегических вооружений. Губернатор соседнего штата обвинялся в воровстве. В воскресенье утром голливудская знаменитость играла в теннис в спортивном клубе. Крис Эверт выиграла турнир «Вирджиния Слимз» в одиночном разряде, и губернатор Эскью провозгласил вчерашний день… А может, мне все-таки сыграть в теннис?

Вода в чайнике закипела. 

Я приготовил чашку растворимого кофе и вышел на воздух — туда, где множество небольших причалов выдавались в канал, окруженный по обеим сторонам домами. Солнце только всходило. Ночной ветер разогнал все, что душило его; день обещал быть ясным и солнечным. Я прошелся по влажному от утренней росы газону. «Болтун» был пришвартован к причалу, и один из его фалов хлопал по алюминиевой мачте и поднимал при этом страшный треск. Я забрался на борт и закрепил трос. Шум сразу же прекратился. Я назвал катер «Болтуном», несмотря на сопротивление Сьюзен. Он обошелся в семь тысяч долларов, что было совсем неплохо для двадцатипятифутовой [12]  посудины, в которой с удобством размещалось четыре человека. Стояла тишина. Потом стало слышно, как где-то неподалеку завели автомобиль. Я посмотрел на часы. Было без пятнадцати семь. Калуза просыпалась. 

Я вернулся в дом и прошел в спальню. Сьюзен все еще спала: волосы разметались по подушке, правая рука согнута в локте, простыня зажата между ног. Джоанна принимала душ. Слышен был плеск воды. В спальне у нее приглушенно звучало радио — постоянный рок-н-ролл. Она включала его каждое утро, едва вылезала из постели. Как будто не могла прожить без музыки ни часа. Мне иногда хотелось, чтобы она включала радио на полную громкость — просто для разнообразия. А то через стену приходилось слушать монотонный гул бас-гитары без хоть какого-нибудь намека на мелодию.

Я хорошо отдохнул, но не знал, какие нагрузки предстоят в течение дня. К тому же у меня было ощущение, что вместо теннисного клуба Калузы мне следует ехать в контору. Однако я не думал, что Джейми будет на ногах задолго до полудня, и не видел повода к тому, чтобы ровно в девять сидеть за столом и ждать его звонка. В любом случае я буду в конторе в девять тридцать, от силы в десять часов… Итак, я все-таки решил поехать на теннис, прошел в нашу со Сьюзен ванную, снял халат и включил душ. Намыливаясь мылом, которое Сьюзен купила во время нашего путешествия по Англии прошлым летом, мылом, которое она просила не оставлять в мыльнице, так как оно моментально таяло и было страшно дорогим, я наблюдал струйки пены, бегущие по моей груди, животу и паху, и думал только об Эгги…

Теннисный клуб Калузы претерпевал реконструкцию в течение шести или семи месяцев и наконец начинал приобретать благообразный вид. Он обещал быть больше и величественнее, чем прежде, но пока что повсюду высились штабеля досок, стояли ведра с гвоздями, валялись рулоны рубероида, а деревянные козлы обозначали границу опасной зоны. Марк Голдмен уселся на одни такие козлы, даже скорее просто облокотился на них, скрестив ноги и положив на колени ракетку. Увидев меня, он посмотрел на часы.

— Думал, ты никогда не придешь, — заметил он. Каждый раз, когда он так говорил, я автоматически взглядывал на собственные часы. А говорил он так каждый понедельник. Прежде чем выйти из машины, я уже бросил взгляд на часы на панели управления, и они показывали без трех минут восемь. Когда я шел через стоянку, на моих часах было без двух минут восемь. Но в тот момент, когда Марк произнес свою излюбленную фразу, повторяемую исправно каждый понедельник с тех пор, как мы начали играть вместе, я опять посмотрел на свои часы как последний кретин.

У Марка были вьющиеся черные волосы, темно-карие глаза и усы, которые он начал отращивать месяца два назад. Когда он взялся за это дело, то сообщил, что это то, чего ему не хватало. Он говорил, что усы сводят юных девиц с ума. Для Марка это было важно, потому что ему было сорок восемь и он был холостяк. Если бы он не смог сводить с ума юных девиц, так кого тогда ему оставалось сводить с ума — матрон, что ли, в возрасте сорока? Нет, все эти годы он оставался удачливым холостяком, потому что старался держаться в русле.

— Поток, Мэтт, — говаривал он. — Если хочешь в чем-нибудь преуспеть, должен придерживаться общего русла. Усы сейчас — это крик моды. Ни одна девица моложе тридцати и не взглянет даже на безусого мужчину.

— А на усатого, ты говоришь, взглянет? Всего лишь? — интересовался я.

— Умники никому никогда не нравились, Мэтт, — отвечал он и грозил мне пальцем.

И на этот раз он разбил меня в пух и прах.

Вместо того чтобы дать фору человеку с забинтованной правой рукой, он играл еще лучше, чем когда-либо. Его подачи были сокрушительными. Мяч пролетал низко над сеткой, затем ударялся в землю и отскакивал высоко вверх и влево с подкруткой. Из-за травмы локтя я не мог реагировать на такие броски без того, чтобы не кривиться от боли. Большинство моих ударов представляло собой беспомощные свечки, при которых мяч взлетал высоко в воздух, а за сеткой его уже поджидал Марк и с силой вколачивал в землю. Когда же мне удалось отразить одну из его подач более или менее прилично, Марк сокрушил меня серией перекрестных ударов, изящных топспинов, головокружительных свечек и кошмарных ударов с лета, которые запросто снесли бы мне голову, если бы я вдруг встал у них на пути. Он выиграл первый сет со счетом 6:2, а второй со счетом 6:0. Когда он спросил, не хочу ли я сыграть третий, я ответил, что он жестокий и бессердечный ублюдок, который не преминул выиграть, пользуясь тем, что я калека.

— У тебя повязка не там, где надо, — небрежно заметил он. — Если у тебя поврежден локоть, то и следует носить ее на локте, а не на кисти.

— Ты не прав, — возразил я, — именно движение кисти вызывает боль в локте.

— Кто тебе об этом сказал?

— Врач.

— Что за врач?

— Доктор Купер, он ортопед.

— Он не разбирается в травмах рук при теннисе, — сказал Марк. — Я впервые повредил локоть, когда мне было всего шестнадцать.

— И что ты делал?

— Соорудил на локоть тугую повязку и отправился на крышу с девушкой по имени Жизель. Жизель-то уж точно знала, как лечить теннисные травмы. Если бы она была сейчас в Калузе, она в мгновение ока вправила тебе твой локоть.

— Но на самом-то деле лечить надо не локоть, а кисть!

— Старушка Жизель вылечила бы и кисть тоже.

Было минут двадцать десятого. Мой полный разгром занял немногим более часа. Там, где корты в более ранние часы были заполнены исключительно мужчинами, теперь начинали играть женщины. Они направлялись по дорожкам, обсаженным кустами, к свободным кортам. Несколько кортов уже мыли, и к шипящему звуку спринклерных струй примешивался ритмичный стук мячей — подача и возврат, подача и возврат. Утро было прохладным, в кронах деревьев, окружающих корты, шумел легкий ветерок. И вдруг до меня дошло: что-то изменилось. Или скорее… ничего не изменилось, и в этом было все дело! Все осталось по-прежнему.

С таким же успехом сегодня могло быть прошлым понедельником. Или позапрошлым. Не было взволнованной толпы, и совершенно не было заметно, что кто-то знает о том, что прошедшей ночью совсем недалеко отсюда была заколота женщина с двумя детьми. По правде говоря, в Калузе время от времени случалась поножовщина или стрельба, но они являлись результатом разборок в барах, причем в редчайших случаях. Такое убийство было у нас редкостью. Единственное, которое я смог припомнить за три года, что я жил здесь, произошло на Стоун-Крэб. Дело Хауэлла. Разговоры об этом преступлении будоражили город в течение нескольких месяцев. Но этим утром, казалось, единственными людьми, кто хоть что-то знал об убийстве на Джакаранда-Драйв, были те, кто находился в доме Джейми прошлой ночью. Меня внезапно бросило в дрожь: ведь где-то неподалеку был убийца.

— Причиной, по которой теннис стал таким популярным видом спорта, — заметил Марк, — является то, что он дает женщинам законную возможность демонстрировать свои трусики. Если бы женщинам пришлось играть в длинных юбках, они тут же подтянули бы их вверх. Потому что, когда женщина собирается подавать или наклоняется, чтобы отразить удар, весь мир имеет возможность лицезреть ее трусики и оценить ее прелестный зад. И это замечательно. У вас найдется время для чашки кофе, господин адвокат, или вы должны срочно ехать защищать Сакко и Ванцетти?

— Для кофе время найдется, — ответил я.

За столиками в кофейне сидело с полдюжины мужчин и четыре женщины. Когда мы подошли к стойке, Марк оглядел женщин. Одна из них, пышногрудая блондинка в белой тенниске и очень коротких шортах, в ответ откровенно оглядела его сверху вниз. Он ей подмигнул, а она отвернулась и завела нарочито оживленный разговор с сидящей справа подругой. Марк заказал два кофе и спросил, не хочу ли я голландского сыра. Я ответил, что обойдусь. Мы заняли столик у перегородки с видом на пятый корт. На нем играли две женщины, очень сильные игроки. Одной из них на вид было около семидесяти, но каждая ее подача доставляла ее более молодой сопернице массу хлопот. Некоторое время я молча следил за ними, прихлебывая кофе и наслаждаясь его ароматом. Внимание Марка было приковано к блондинке. Когда я спросил, что он собирается делать, он не отреагировал. Я повторил вопрос.

— В деловом отношении или в светском? — спросил он. — А будь что будет, к черту дела! Светские развлечения — гораздо более интересное занятие. Ты помнишь, я рассказывал тебе о юной леди по имени Эйлин?

— Стюардесса в государственной авиакомпании?

— Нет, то была Арлин.

— Тогда не помню.

— Мы очень подружились.

— Хорошо, — сказал я.

— Не очень, — сказал Марк. — Она перебирается в Огайо. Получила предложение преподавать в Оберлине. Так вот: она позвонила прошлой ночью и сказала, что ей необходимо со мной увидеться. Я ответил, что не могу. Она удивилась: «Но я же уезжаю в Огайо!..» Я сказал: «Я знаю, дорогая, что ты уезжаешь, но это будет только в сентябре. А сейчас еще и март не наступил…»

— Ну так ты поехал к ней?

— Нет, не мог. Играл в покер. С твоим другом.

Я удивленно посмотрел на него:

— С моим другом?

— Джейми Берчером. Ты нас когда-то познакомил. В «Голубой лагуне».

— Ты хочешь сказать, с Парчейзом? Джейми Парчейзом?

— Да. Врач или что-то в этом роде…

— Ты играл с ним в покер прошлой ночью?

— Да, а что ты так разволновался, Мэтт? Все путем, ты же знаешь.

— Да я просто…

— Он меня даже и не вспомнил. Пожали руки, как вы поживаете, мистер Голдмен, тут же уселся и принялся подсчитывать свои фишки. — Марк пожал плечами. — Черт с ним, — добавил он.

— Что-то не пойму, — сказал я. — Ты что, там постоянный участник?

— Нет, нет, просто вчера вечером мне позвонил друг — как раз минут за десять до звонка Эйлин. Арт Крамер, ты его знаешь? Он торгует недвижимостью на Уиспер-Кей.

— Нет, мы не знакомы.

— Двое из его игроков не смогли приехать, и он спросил, не могу ли я оказать ему услугу и приехать сыграть. Как-то раз я играл в эту игру. Мне не очень понравилось, поэтому я никогда к ней не возвращался. Но у них нет никаких вариантов этой игры, традиционно сдается по пять или семь карт… А ты играешь в покер?

— Да.

— А Арт не может. Я имею в виду — по-настоящему. Он любит эту игру, но не может вести дело так, чтобы спасти собственный зад. Знаешь, сколько он проиграл вчера?

— Сколько же?

— Сорок долларов. Знаю, это не впечатляет, но эти ребята играют по маленькой. А вот твой друг вышел из игры с мешком денег.

— Мой друг?

— Скажи, Мэтт, у тебя что, травма локтя отразилась на слухе?

— Ты говоришь о Джейми Парчейзе?

— Да, о твоем друге. Ведь Джейми Парчейз твой друг? Джейми — врач. Попроси его проверить твой слух, Мэтт.

— Ты хочешь сказать, что он выиграл?

— Да. Отлично, Мэтт. Это именно то, что я подразумевал, когда сказал, что он вышел из игры с мешком денег. Молодец, Мэтт, ты делаешь большие…

— Нет, погоди. Он выиграл? Действительно выиграл?

— Вероятно, здесь где-то эхо, — саркастически заметил Марк. — Да, он выиграл. Или, другими словами, он выиграл, да. Обратил фишки в деньги, попрощался и ушел.

— А он не сказал, почему уходит?

— Устал, бедняга. Сказал, что должен поехать домой и выспаться.

— Он так и сказал — что собирается домой?

Марк посмотрел на меня.

— Мне кажется, я говорю по-английски, — сказал он, — но…

— Марк, вспомни, он действительно говорил, что собирается домой?

— Да, именно, он сказал, что собирается домой. Что не очень-то этично, Мэтт. Если выигрываешь, то обычно игру не бросаешь. Мы играли до часу ночи, а у него в кармане к одиннадцати уже было шестьдесят долларов.

— Именно тогда он и ушел? В одиннадцать?

— Ну, может, без чего-то одиннадцать. — Марк покачал головой. — И уже не в первый раз. По словам Арта, у твоего друга это входит в привычку.

— Что именно? Рано бросать игру?

— Да.

— Ты имеешь в виду, когда он выигрывает?

— И даже когда проигрывает. Арту нравится, когда играет семь человек. Это вносит определенную остроту. Когда кто-то рано выходит из игры, это снижает ее динамику. Держу пари, Арт попытается избавиться от него. Вчера он был вне себя от ярости, я тебе точно говорю, — Марк помолчал. — Что тогда твой друг будет делать? Без игры в покер для алиби?

— Ну… Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Разве? Мэтт, это ясно как день. У твоего друга небольшая интрижка на стороне. Что ж, это делает ему честь. Но неужели он не может подыскать для алиби чего-нибудь получше, чем игра в покер? Например, операции аппендицита по воскресным вечерам…

Глава 5

Следующие десять минут я провел в телефонной будке рядом с заправочной станцией. На часах было без пятнадцати десять, и движение на дороге усилилось. Легковые машины и грузовики двигались вплотную в обоих направлениях. Сколько я живу здесь, столько ведутся разговоры о финансировании суперавтострады через весь штат, которая приняла бы вместо города основной поток машин. Обсуждение идет до сих пор. Общее мнение таково, что если даже начать строительство сию минуту, закончится оно лет через десять. К этому времени движение на трассе будет заморожено на всем пути от Тампы до Эверглейдс.

Первым делом позвонил Эгги.

Прозвучало три гудка, наконец она отозвалась:

— Алло?

— Привет.

— Мэтт, как здорово! А я как раз собралась уходить.

— Куда же это?

— Очередная нудная репетиция. Ты освободишься сегодня после полудня?

— А что?

— У Джули урок на гитаре, у Джерри тренировка по баскетболу. Так что я свободна уж до пяти точно.

— Не дразни меня.

— А вот мне хочется.

— Не уверен, что вырвусь к тебе, — сказал я. — Дела складываются так, что, возможно, не смогу тебе даже позвонить.

— Почему? Что-нибудь случилось?

— Сегодня ночью у Джейми Парчейза убили жену и детей.

— Не может быть!

— Да, малышка, мне бы хотелось, чтобы этого не было, но…

— О, Мэтт, это ужасно!.. Кто это сделал?

— Пока не знаем.

— Но не Джейми, правда ведь?

— Не думаю.

— Ты не уверен?

— Просто не знаю, Эгги.

— Что думает полиция?

— Дело ведет Юренберг. Он сказал, что Джейми не подозревают, но я не очень-то этому поверил.

— А что Джейми?

— Утверждает, что это не он. Солнышко, мне надо идти. Когда ты закончишь со своей репетицией?

— Самое позднее в час.

— Я попытаюсь позвонить тебе после часа. Эгги?..

— Да, дорогой…

— Я чуть не сказал ей сегодня ночью… чуть не сказал Сьюзен, что хочу развода.

— Но не сказал все-таки?

— Нет.

— Ладно, милый.

— Эгги, я люблю тебя.

— Я тоже.

— Я попытаюсь позвонить тебе.

— Хорошо.

— Я люблю тебя, — повторил я и мягко опустил трубку на рычаг. Выудив из кармана очередную монетку, я быстро набрал номер телефона мотеля «Сад магнолий».

— «Сад магнолий», — отозвался женский голос, — доброе утро.

— Доброе утро, — сказал я. — Будьте добры, могу я поговорить с доктором Парчейзом? Он в двенадцатом номере.

— Соединяю с номером двенадцать, пожалуйста, сэр, — ответила она. — Доктор Парчейз, доктор Парчейз… — Ее голос умолк. Я представил, как она ведет указательным пальцем по списку. — Он выписался, сэр, — наконец сказала она.

— Вы уверены?

— Да, сэр.

— Когда он выехал?

— Что-то около девяти. Его подобрало такси из Калузы.

— Благодарю вас, — сказал я и повесил трубку. В телефонной будке было душно. Я приоткрыл дверь, чтобы глотнуть свежего воздуха, но тащившийся мимо трейлер наполнил будку гулом и чадом.

Я знал, что в таксопарках, будь то в Калузе или где угодно, никогда никому за исключением полиции не расскажут, куда отвезли пассажира. Я колебался, не позвонить ли все-таки в таксопарк и, отрекомендовавшись детективом Юренбергом, узнать, куда отвез ли пассажира, севшего в такси около мотеля «Сад магнолий», но не хватило дерзости. Вместо этого я попытался сообразить, куда мог отправиться Джейми в девять утра, будучи одет так же, как и вчера вечером, — ведь он ничего не взял с собой. Даже бритвенного прибора. Единственным местом, куда он мог поехать, так это обратно домой — принять душ, побриться, переодеться. Номер телефона я знал наизусть.

— Детектив Ди Лука, — отозвался мужской голос. Напарник Юренберга, вспомнил я, смуглый голубоглазый мужчина небольшого роста. Его голос был довольно пронзительным. Даже удивительно. Я ожидал услышать осевший голос, даже шепот.

— Говорит Мэттью Хоуп, — представился я, — адвокат доктора Парчейза.

— Да, сэр, доброе утро.

— Здравствуйте. Я хотел узнать, нет ли у вас доктора Парчейза?

— Да, сэр, он недавно приехал. Хотите поговорить?

— Если можно.

— Ну… Подождите секунду, ладно?

Он положил трубку рядом с телефоном. Я слышал, как он что-то крикнул какому-то Генри, и тут же Джейми взял трубку.

— Джейми, это я, Мэтт. Выслушай меня. Мне надо немедленно увидеться с тобой, но только не в доме, где повсюду рыщут полицейские.

— Что случилось, Мэтт?

— Ничего особенного. Мне нужно кое-что уточнить. Ты уже переоделся?

— Да.

— Собираешься на работу?

— Нет. Позвонил в контору и велел Луизе отменить прием.

— Отлично. Тогда придешь ко мне в контору к десяти тридцати?

— В чем дело, Мэтт?

— Сможешь приехать?

— Да, конечно.

— Увидимся, — сказал я. — До свидания, Джейми.

— До свидания, — озадаченно проговорил он.

Я опустил трубку и отправился к воздушному шлангу, где припарковал машину. Техник гаража стоял возле нее руки в боки. Похоже, он был чем-то задет; наверное, моя машина перегородила дорогу к шлангу. Он продолжал наблюдать за мной, когда я забирался в кабину. Едва я собрался дать задний ход, как он спросил:

— Сколько вы хотите за эту машину?

— Она не продается, — ответил я.

— Вам надо отрихтовать тот бампер, — посоветовал он. — Портит весь вид.

— Как-нибудь соберусь.

— Знаете, таких машин больше не делают.

— Знаю, — сказал я. — Это классика.

— Точно, — согласился он.

Становилось все жарче. Я включил кондиционер. Он тарахтел, дребезжал и лязгал, но стало чуть прохладнее. Когда я подъехал к повороту на шоссе 74, было почти десять часов. Я включил радио и поймал последние такты слащавой аранжировки песенки «Восход, закат». Сразу после этого начались новости. Главной темой было убийство Морин Парчейз и ее дочерей.

Наконец-то это перестало быть сном.

Синтия Хьюлен была уроженкой Флориды. У нее были длинные светлые волосы и потрясающий загар, который она фанатично культивировала; не проходило и уик-энда без того, чтобы Синтия не отправилась на пляж или не вышла на катере в море. Она, бесспорно, была самой красивой во всех отделениях конторы «Саммервилл и Хоуп», ей было двадцать три года, и она ведала приемом посетителей. Мы уговаривали ее бросить эту работу и изучать право. Она уже получила степень бакалавра гуманитарных наук, обучаясь в университете Южной Флориды, и мы были готовы взять ее в фирму, как только она сдаст экзамен на адвоката. Синтия только улыбалась и отвечала: «Ну уж нет, у меня нет никакого желания снова окунаться в эту суету».

Она посмотрела на меня, как только я вошел в контору.

— Фрэнк хотел бы немедленно с вами увидеться, — сообщила она.

— Ладно. Кто-нибудь звонил?

— Мистер Галатье.

— Что ему нужно?

— Попросил напомнить вам о том, что ему назначено на двенадцать.

— Неужели я забуду? Кто-нибудь еще?

— Ваша жена. Сказала, что это не важно.

— Хорошо. Позвони Фрэнку и скажи ему, что я собираюсь принять душ и переодеться. Через пять минут буду у него. Скажи ему также, что в десять тридцать приедет Джейми.

— Как все это ужасно, — сказала Синтия.

— Да. И вот что, Син. Я думаю, все-таки лучше позвонить Галатье и сообщить ему, что не смогу с ним встретиться. Вероятно, все здесь будут возбуждены, и не надо, чтобы под ногами путался лунатик.

— Вы выиграли? — спросила Синтия.

— Нет, — ответил я.

Единственной роскошью, на которой мне удалось настоять в нашей конторе, был душ. Архитектор хотел установить его в стене между моим кабинетом и кабинетом Фрэнка, рядом с ванной, там, где проходят трубы. Но это было невозможно сделать без того, чтобы не урезать кабинет Фрэнка. Фрэнк сказал, что не возражает, когда принимают душ на работе, хотя это следовало бы делать дома, но возражает, когда его кабинет хотят урезать до размеров чулана просто для того, чтобы удовлетворить капризы потеющего спортсмена. Наш архитектор вместо этого выбрал противоположный конец коридора, поместив душевую между конференц-залом и кабинетом Карла Дженнингза — Карл только-только сдал экзамены на адвоката и поэтому не обладал никакими привилегиями. Я вошел в свой кабинет, взял смену белья и уже направился к двери, когда зазвонил телефон. Я положил все на кожаный диван напротив стола и поднял трубку.

— Да? — сказал я.

— Мистер Хоуп, это снова ваша жена, — сказала Синтия. — Вы можете поговорить?

— Хорошо, соедините, — ответил я и посмотрел на часы. Было почти десять минут одиннадцатого; Джейми будет здесь через двадцать минут, а я еще не переговорил с Фрэнком.

— Алло? — сказала Сьюзен.

— Да, Сьюзен, в чем дело?

— Ты все еще сердишься? — спросила она.

— Нет, просто спешу.

— Я сожалею о вчерашнем.

— Все о'кей, — сказал я. — Сьюзен, я действительно не могу сейчас разговаривать. Поговорим, когда я вернусь домой, ладно?

— Ты не забыл о сегодняшнем вечере, да?

— А что такое сегодня вечером?

— Открытие галереи, а потом обед у…

— Да, верно. У меня записано в календаре. Ладно, а теперь мне надо идти.

— Хорошо. Поговорим вечером.

— Прекрасно.

— Ты не знаешь, когда вернешься?

— Сьюзен, я только вошел. Я даже не…

— Хорошо, дорогой, не буду тебе мешать, — сказала она.

— Поговорим позже, — сказал я.

— Да, до свидания.

— До свидания, — попрощался я, повесил трубку и снова собрал вещи. Я как раз шел по коридору, когда из своего кабинета вышел Фрэнк.

Некоторые утверждают, что Фрэнк и я похожи. Не вижу ни малейшего сходства. Во мне шесть футов два дюйма, и вешу я сто девяносто фунтов. Фрэнк полдюйма не дотягивает до шести, а весит сто семьдесят, за которыми следит как ястреб. У нас обоих темные волосы и карие глаза, но лицо у Фрэнка более круглое, чем у меня. Фрэнк утверждает, что в мире существует только два типа лиц — поросячьи и лисьи. Однако свое круглое лицо он относит к типу лисы, а мое продолговатое — к типу поросенка. Ни в одной из категорий нет ничего обидного, утверждает он, просто они изобретены, чтобы облегчить классификацию. Фрэнк впервые рассказал мне о своей системе в октябре прошлого года. С тех пор, на кого бы я ни посмотрел, автоматически относил каждого к той или иной группе.

— Зачем Джейми едет сюда? — немедленно спросил он.

— Это я его попросил. Он солгал мне по поводу игры в покер, Фрэнк. Уходя, он был в выигрыше…

— Откуда ты знаешь?

— Марк Голдмен играл там вчера.

— Почему тогда Джейми говорит, что проигрывал?

— Вот это я и хочу у него спросить.

Минут пятнадцать спустя Джейми был в конторе. Он выглядел отдохнувшим, был чисто выбрит, одет в белый полотняный костюм и темно-синюю спортивную рубашку с распахнутым воротом. Фрэнк пожал ему руку и выразил соболезнования. Я спросил Джейми, не хочет ли он выпить, но он посмотрел на часы и отрицательно покачал головой. Я взглянул на Фрэнка — Фрэнк кивнул.

— Джейми, — приступил я к делу, — мы твои адвокаты, и мы бы хотели задать тебе те же вопросы, что и полиция. Нам нужны ответы на них до того, как их получат полицейские.

— Хорошо, — ответил Джейми. В его голосе прозвучала та же нотка озадаченности, что и по телефону.

— Тогда давай напрямик, — сказал я. — Не будем ходить вокруг да около. Мне нужна только правда. Человек по имени Марк Голдмен вчера играл с тобой в покер. Ты встречался с ним прежде. Мы с ним как-то завтракали вместе в «Голубой лагуне», и я представил вас друг другу. Наверное, ты забыл его. Мужчина с усами, примерно твоего роста…

— Ну и что? — спросил Джейми.

— Сегодня утром я играл с ним в теннис. Он сказал мне, что ты был в выигрыше, когда бросил играть. Это правда?

— Нет, я проигрывал, — ответил Джейми.

— Сколько ты вчера проиграл? — спросил Фрэнк.

— Долларов тридцать — сорок.

— И решил отправиться домой?

— Да.

— Но вместо этого поехал в бар пропустить там глоточек. Как это понимать?

— Мне было не по себе. Из-за проигрыша.

— Из-за проигрыша? — повторил Фрэнк.

— Да.

— Джейми, — сказал я, — детектив Юренберг намерен переговорить со всеми игроками, которые были там вчера вечером. Вот зачем он спросил их имена. Он, конечно, дойдет и до Марка Голдмена, хотя он был одним из тех, чьих имен ты не знал. Марк скажет ему то же самое, что и мне. Что ты был в выигрыше, когда вышел из игры. Что ты сослался на усталость и собирался отправиться домой выспаться. Так вот, если ты не докажешь, что ты был потом в баре, Юренберг может подумать, что ты действительно отправился домой. Он решит, что ты добрался туда гораздо раньше, чем без четверти час, когда позвонил мне. Значит, он вправе подумать, что, возможно, ты к тому времени мог убить Морин и детей. Так вот, Джейми…

— Я их не убивал.

— После игры в покер ты отправился прямо домой?

— Нет. Я уже говорил тебе, куда я отправился. Поехал в бар «Наизнанку».

— Джейми, здесь идет речь об убийстве первой степени, — вмешался Фрэнк. — Это смертный приговор.

— Я никого не убивал.

— Но ты был в выигрыше, когда бросил играть?

— Какое это имеет значение?

— Если ты был в выигрыше, остальные игроки так и скажут полиции. А та заинтересуется, зачем ты сказал, что проигрывал. Так как же, Джейми?

— Да, я выигрывал.

— Хорошо. Тогда почему ты бросил играть?

— Я устал. Было именно так, как я сказал. Я хотел пораньше поехать домой, чтобы отоспаться.

— Но вместо этого отправился в бар?

— Да.

— Это неправда, — проговорил я.

— Это женщина? — вмешался Фрэнк.

— Нет.

— Это женщина, — настаивал он.

— О, Господи!.. — воскликнул Джейми и закрыл лицо руками.

— Расскажи нам все, — попросил я.

И он начал рассказывать.

Часы на стене кабинета Фрэнка, казалось, вдруг остановились: существовало только настоящее — история Джейми. Это была такая же история, которую я мог поведать бы Сьюзен, если бы ее не оборвал звонок Джейми. По мере того, как он рассказывал, я представлял себя на его месте, признаваясь себе не в жестоком убийстве, нет, но тем не менее в убийстве — в безжалостном удушении своего второго брака. Я представлял себя на месте Сьюзен, выслушивающей признание, которое я не сделал ей прошлой ночью и которое сейчас произносил Джейми. И наконец, я представил себя на месте Морин, не в состоянии избегнуть смертоносного лезвия в забрызганной кровью клетке.

Это был кошмар.

Они договорились встретиться в одиннадцать вечера. Без четверти одиннадцать он выигрывал уже около шестидесяти долларов. Последние полчаса он отчаянно рисковал, надеясь свести выигрыш к сумме, которая позволила бы ему с честью выйти из игры. Но каждый раз риск приносил выигрыш — он оставлял две карты по краям «стрита», а прикупив, заполнял его, оставлял одного туза, а прикупал полное «каре», подымал ставку, имея на руках пару двоек, а противник сбрасывал сильную карту. Похоже, он на самом деле никак не мог проиграть. Позже, лежа с ней в постели, он шептал, что ему повезло в картах, так вдруг ему не повезет в любви?.. Он еще не знал, что грядет самая ужасная ночь в его жизни.

Игра в покер служила алиби на воскресную ночь. По средам у него не было приема, и он тоже отправлялся к ней. Морин принимала его ложь без вопросов. Но когда он уходил в последний раз, один из игроков, который был в проигрыше, спросил: «Куда это ты так мчишься, Джейми, уж не к подружке ли?» До этого момента он думал, что все шито-крыто. И теперь он мимоходом бросил: «Конечно, конечно, к подружке», и пожелал всем доброй ночи, — но повисшая в воздухе реплика не давала ему покоя. В супружеской неверности он собаку съел. До встречи с Морин он обманывал первую жену шесть лет, позже он регулярно встречался с Морин, прежде чем попросил развод. Он знал, что мужчины хуже женщин, когда дело доходит до сплетен, и страшно беспокоился, что его ранние выходы из игры вызовут пересуды. Но поскольку он уже вышел из игры, то, значит, пошел на риск. Он мог надеяться лишь на везенье, которое было к нему в этот вечер благосклонно.

Он не мог взять в толк, зачем он снова связался с другой женщиной. Кэтрин — он наконец назвал ее имя и, казалось, почувствовал облегчение от того, что оно известно. И тут же рассказал о ней все. Кэтрин Брене, жена хирурга Эжена Брене, замечательного человека, как он сказал, оценивая Брене как медика, конечно, а не как рогоносца. Он встретил ее на одном из благотворительных вечеров, она оказалась его соседкой за обедом, он болтал и танцевал с ней. Она была потрясающе красива. Но более того — она оказалась доступной. Именно эта атмосфера несомненной доступности поначалу и привлекла к ней.

Да и, в конце концов, у него уже накопился немалый опыт в такого рода делах.

Он встречал этот тип женщин прежде; поначалу она была для него одной из многих, кого он отвозил на тайные свидания в мелькающие бесконечной чередой мотели. Она тоже была Златовлаской. Прозвище, данное Морин его первой женой, теперь казалось также вполне подходящим. Именно Златовласка! Прокрадывается в чужой дом, садится не на свои стулья, ест приготовленную не для нее кашу и забирается в чужую постель… Златовласка — это просто другая женщина. Она не обязательно должна быть блондинкой, хотя и Морин и Кэтрин — блондинки. Она вполне может иметь черные как ночь волосы, а глаза — белые как алебастр…

Мы находились в саду городского театра Лесли Харпера. Фрэнк, его жена Леона, Сьюзен и я. Нас окружали статуи. Листья пальм колыхались на слабом ветру. Воздух благоухал мимозой. Леона только что представила всем нам Агату. Леона описала ее как «новую сподвижницу Харпера». Фрэнк презирал всю эту суету. Его жена, однако, гордилась своей финансовой деятельностью в пользу театра и стойко утверждала, что театр Харпера — яркое пятно в культурной жизни Калузы. Фрэнк немедленно и без всяких обиняков заявил, что в Калузе настоящей культуры отродясь не бывало — только жалкие попытки создать культурный эрзацклимат. Харпер, настаивал он, вплотную подошел только к единственному, — чтобы стать театром тщеславия. Он произнес это в пределах слышимости семи или восьми экзальтированных особ, которые сами являлись спонсорами того, что было, несмотря на предвзятое мнение Фрэнка как нью-йоркца, театром с хорошим репертуаром. Одна из пожилых дам подозрительно втянула воздух, как будто почуяв в непосредственной близости нечто гнилое. Агата заметила это — и улыбнулась.

Когда нас представляли друг другу, я невольно задержал ее ладонь в своей руке. У меня перехватило дыхание в лучах ее красоты, теперь же я растворился в ее улыбке. Я почувствовал, что краснею, и отвернулся. Прозвучал звонок, антракт закончился. Я посмотрел ей в глаза, она неуловимо кивнула и повернулась, чтобы уйти. При этом волна ее черных волос всколыхнула воздух. Я смотрел, как она пересекает сад и подходит к высокому блондину. В ней было что-то от грации кошки: длинные скользящие шаги и гибкость. Она поднималась по ступенькам в вестибюль, и внезапно в разрезе ее длинного зеленого платья сверкнула нога… Я задержал дыхание и прислушался к стуку ее каблуков. Звонок прозвенел снова. «Мэттью», — окликнула Сьюзен, и мы вчетвером вернулись в зал. В течение всего второго акта я пытался взглядом отыскать Агату Хеммингз. Зал был маленький, но я не мог найти ее, после в фойе я ее тоже не отыскал. Усаживаясь в машину, Фрэнк охарактеризовал пьесу как поверхностную.

Я позвонил ей в понедельник утром.

Ее мужа звали Джеральд Хеммингз, по профессии он был строительным подрядчиком. Я узнал это от Фрэнка, обсуждая вечер в театре. Это была ценная информация. В телефонном справочнике Калузы я насчитал шесть Хеммингзов, и у меня не хватило бы смелости обзвонить всех по очереди, каждый раз спрашивая, не могу ли я поговорить с Агатой. Но я все-таки звонил и просто вешал трубку, если подходила к аппарату не Агата. Я нервно вел подсчет. Она оказалась пятой.

— Алло?

— Алло… — задохнулся я. — Это Агата Хеммингз?

— Да.

— Это Мэттью Хоуп.

Молчание.

— Мы встречались в театре в субботу вечером. Леона Саммервилл познако…

— Да, Мэттью, как поживаете?

— Прекрасно. А вы?

— Отлично, благодарю вас.

Молчание.

— Агата, я… видите ли, я, наверное, полный идиот, я знаю, но… я хотел бы пригласить вас, если это возможно… На ленч, если это, конечно, возможно… Одну, я хочу сказать, если это возможно. На ленч, я хочу сказать.

Опять последовало молчание. Я задыхался в своем кондиционированном кабинете.

— Завтракать обязательно? — наконец спросила она.

Джейми как раз рассказывал о том, что когда он в первый раз встретился с Кэтрин наедине — почему-то перестали тикать часы. Я не желал слушать о его грязной интрижке с непутевой женой хирурга, мне претило вникать в подробности их первого свидания. Шел дождь, говорил он. Это произошло год назад, в феврале. Для Калузы нехарактерно, чтобы в это время года шел дождь. Кэтрин ждала там, где они условились. На ней был черный плащ и зеленая шляпа с широкими полями. Он подогнал машину к тротуару, распахнул дверцу, и она тут же скользнула внутрь. Полы черного плаща разъехались, и обнажилась нога. Он положил ладонь на ее бедро; его как будто пронизало током. В маленьком замкнутом пространстве стоял запах мокрой сохнущей одежды. Он смело поцеловал ее. «Дворники» рассекали струи дождя на лобовом стекле…

Мы тоже поцеловались, едва вошли в мотель — Агата и я. Я отвез ее в другой город, в семнадцати милях к югу, но все равно страшно боялся, что нас накроют. Когда мы поцеловались, я думал только о том, какой же я идиот, что поставил под удар свой брак ради денечка в стогу сена. Однако вскоре я убедил себя, что в этом нет ничего особенного. Я не говорил с Агатой с тех пор, как позвонил ей в понедельник утром. А сегодня был четверг. Ровно в двенадцать она села ко мне в машину на стоянке позади здания банка, а сейчас уже было без четверти час. Четверг, месяц май. За три недели до тринадцатой годовщины со дня моей свадьбы. Мы целовались в номере мотеля, и я был перепуган до смерти. Она мягко оторвала свои губы от моих.

— Мы можем уехать, — прошептала она.

— Я хочу остаться.

— Не волнуйся.

— Я не волнуюсь.

На ней были белые брюки, блузка бледно-лилового цвета с длинными рукавами, застегнутая спереди. Босоножки. У нее были довольно большие ступни. Ногти на ногах покрыты ярко-красным лаком. На руках тоже. На губах алая помада, что выглядело несколько кричаще на фоне бледного овального лица. Волосы цвета глубокой ночи в свете единственной лампочки отсвечивали синим. Она разделась без всяких церемоний и претензий: только что была одета — и вот уже обнажена. Ее груди оказались меньше, чем я предполагал. Черный треугольник внизу живота был удлиненным и сексуально равнобедренным. Она подошла ко мне, обвила меня руками и поцеловала.

— Я полюбила тебя, Мэттью, — сказала она.

…Джейми, в сущности, рассказывал то же самое. Мне хотелось убить его за это. В этой клетке вне времени и пространства, где не раздавалось ни звука, кроме мерного рокота его голоса, где часы молчали, а время превратилось в одно настоящее, я слушал, как он рассказывает о своей возлюбленной, любовнице, шлюхе… Да, черт бы его побрал, он украл у нас с Агатой уникальность нашей любви, он снижал наши отношения до своего собственного — вульгарного! — уровня, причем они начинали до тошноты напоминать интрижки с девицами из варьете. Теперь он любил Кэтрин больше, чем кого бы то ни было в своей жизни: она была его вторым шансом, сказал он. Я вспомнил, как он говорил прошлой ночью: «Подумай, сколько мне осталось? Мне сорок шесть, сколько мне осталось — еще лет тридцать?» Это был его теперешний возраст — сорок шесть, когда он сказал: «Это был мой второй шанс. По крайней мере, я так полагал». На самом деле он хотел сказать, что это была еще одна вторая попытка, два в квадрате, не Морин, а вертлявая жена хирурга, с которой он был в постели, в то время как Морин зверски убивали!..

Внезапно я ощутил слабость.

Если он не остановится, подумалось мне, я упаду в обморок. Он признавался в своей любви к Кэтрин, рассказывая при этом, как они прошлой ночью обсуждали своих товарищей, каждый своего — он употребил именно это слово, «товарищей», как будто он был моряк или англичанин, сидящий в пабе, — «товарищей»!

Я еще никогда не слышал, чтобы кто-нибудь прежде, мужчина или женщина, говорил о своем партнере в браке как о «товарище». Тем не менее, Морин, безусловно, была его «товарищем», так же как доктор Эжен Брене был «товарищем» Кэтрин. А Сьюзен была моим «товарищем», а мужчина, с которым я никогда не встречался, был «товарищем» Агаты. Мужчина по имени Джеральд Хеммингз, которого она оставит сразу же, как только я скажу своей жене, моему «товарищу», что я люблю другую женщину.

Джейми со своей любовницей пришли к такому же решению не далее как прошлой ночью в домике, который они сняли на Стоун-Крэб. В конце концов, все это длилось уже больше года, и мотельный период остался далеко позади. Они были в состоянии позволить себе снять небольшой коттедж на пляже, где могли бы заниматься любовью. Прошлой ночью они пообещали друг другу рассказать все каждый своему «товарищу». Очевидно, что дальше так продолжаться не могло. «Скоро, любимая, скоро!» — так он описывал их страстное прощание. Кэтрин была в его объятиях, он целовал ее лицо, ее шею… А я не мог это выслушивать дальше. Не то же ли самое было причиной, по которой я собрался было разорвать собственный брак? Чтобы с этого момента начать еще один роман с еще одной женщиной? Ведь Морин, Кэтрин и Агаты этого мира образуют огромный женский клуб из жен хирургов, стенографисток в суде, официанток или воспитательниц детского сада — все на один манер. И все как одна зовутся Златовласками…

А Джейми продолжал свой рассказ. Теперь он был уже на Джакаранда-Драйв и загонял машину в гараж. Свет в окнах горел, и в этом не было ничего особенного, потому что Морин всегда оставляла его включенным, когда Джейми уезжал играть в покер. Он выключил зажигание, прошел к боковой двери здания и отпер ее. Он надеялся, что Морин спит. Она иногда ждала его, но в этот раз ему очень хотелось, чтобы этого не случилось. Он был возбужден, и момент был неподходящий, чтобы рассказывать ей о своих планах. Еще не время. Он не хотел, чтобы на него давили, задавая вопросы, на которые у него не нашлось бы ответов.

Он включил свет в спальне.

Сначала ему в глаза бросилась кровь на стенах.

Он попятился из комнаты, подумав, что кто-то, может, дочери чем-то выпачкали стены. Поначалу до него не дошло, что это кровь. Пятна крови не были того ярко-красного цвета, который имеет кровь, брызжущая из-под скальпеля хирурга, не были они и темно-красными, цвета крови, когда она находится в шприце или пробирке, — они были почти коричневые. Поначалу он решил — все это были мгновенные мысли, которые рождались в его мозгу с частотой секундомера — так вот, он решил, что кто-то размазал по стенам кал.

Потом он заметил руку.

Дверь стенного шкафа была приоткрыта, и он увидел руку, видневшуюся из-под двери ладонью кверху. Он двинулся к шкафу и застыл на месте. Не сводя глаз с руки, он произнес: «О, Боже!» — и рывком открыл дверь. Он сразу понял, что она, должно быть, забралась в шкаф, чтобы спрятаться от того, кто кромсал ее ночную рубашку и тело. На лифе ее рубашки была вышита розочка, и она светилась как крошечный розовый глаз на окровавленном фоне рубашки. Ее было не узнать. Лицо изуродовано до неузнаваемости. На груди глубокие раны. Горло перерезано от уха до уха, так что под ее собственным открытым ртом образовался еще один — широкий, ухмыляющийся, кровавый. Он упал рядом с ней на колени и закрыл ей глаза, чтобы она не видела весь этот ужас. А потом вспомнил о детях.

Он поднялся на ноги. Спотыкаясь, прошел по коридору к их комнате, моля Бога, чтобы они спали, надеясь, что разразившаяся трагедия не потревожила детей, и убийца не понял, что помимо женщины, которую он убил, в доме еще есть две маленькие девочки.

Он чуть не споткнулся об Эмили, лежавшую в дверях спальни.

Он попятился, попятился…

И закричал.

…Внезапно наступившую тишину в кабинете Фрэнка взорвал телефонный звонок. Фрэнк тут же поднял трубку.

— Алло? — произнес он. — Да, Синтия. — Он посмотрел на меня. — Это тебя, Мэтт.

Звонила Бетти Парчейз, бывшая жена Джейми. Она сообщила, что ее только что посетил детектив Юренберг из полицейского управления Калузы, и спросила, не смогу ли я сейчас же приехать к ней.

Глава 6

Последний раз я разговаривал с Бетти в январе, когда угрожал ей раздельной продажей, а она посоветовала мне убираться ко всем чертям. Сейчас она казалась более сердечной, ведя меня внутрь огромного здания, которое когда-то делила с Джейми. Я, конечно, был знаком с нею, иногда встречался то тут, то там в городе на вечеринках: невозможно жить в таком городке, как Калуза, без того, чтобы рано или поздно не перезнакомиться со всем населением. На ней был элегантный брючный костюм серого цвета, в вырезе пиджака виднелась коньячного цвета блузка. Черные волосы были коротко подстрижены. Глаза темно-карие. Некрасивой женщиной ее назвать нельзя было, но миловидное лицо портило жесткое натянутое выражение, в котором читался характер переменчивый и опасный. У нее была размашистая мужская походка — я вдруг вспомнил, что Джейми первые тринадцать лет их брака жаловался на ее фригидность. Она предложила мне стул на веранде, а сама уселась напротив. Позади нее на белом песчаном пляже шумел прибой. Дом и земля, на которой он стоял, являлись частью соглашения при разводе. Остальную часть, по словам Джейми, составляли двести тысяч долларов наличными и тридцать тысяч в год алиментов.

Она предложила мне выпить. Я отказался: было всего одиннадцать тридцать утра. Она спросила, не хочу ли я кофе, холодного чая. Я снова отказался. Тогда, без всяких околичностей, она сказала:

— Я хочу знать, что Джейми рассказал полиции.

— Насчет чего?

— Обо мне.

— Только то, что вы когда-то были женаты.

— Тогда почему они приходят сюда и задают всякие вопросы? Может быть, Джейми сказал им, что я имею отношение к этому делу?

— Нет, этого он не говорил.

— Не верю.

— Тебе следовало ожидать визита полиции, — заметил я. — Навестить бывшую жену — дело обычное при расследовании…

— Нет, это не было обычным, не говори мне, что так делается обычно, — резко возразила она, встала и начала расхаживать взад-вперед.

— Бетти, — сказал я. — По телефону ты сказала мне, что хочешь поговорить с адвокатом Джейми. Что ж, вот я здесь. Я уже сказал тебе, что Джейми даже и намека не…

— Тогда почему они думают, что это могла сделать я?

— Так и было сказано?

— Нет, они просто интересовались, где я была прошлой ночью.

— И что ты им ответила?

— Что я была дома.

— Тогда о чем же беспокоиться?

— Они хотели знать, была ли я одна. Я ответила, что сидела дома одна и смотрела телевизор. У меня нет мужа, мне сорок два года, и где, черт возьми, они полагают, я провожу воскресную ночь?

— Бетти, я все-таки не понимаю, почему…

— Разве? Они хотели знать, какие именно передачи я смотрела по телевизору, не звонила ли я по телефону или кто-нибудь мне, в каком часу я легла спать и все такое. Как тебе это нравится?

— Обычные вопросы. Если ты на самом деле разговаривала с кем-нибудь по телефону…

— Ни с одной живой душой, — отрезала она. — Мой телефон теперь не так часто звонит. — Взгляд стал еще напряженнее, рот сжался. — Я одинокая женщина, проживающая в городе, битком набитом разведенными и вдовами. Когда мужчина может свободно найти себе двадцатилетнюю в баре или на пляже, он не слишком-то склонен…

— Я что хочу сказать…

— Что телефонный звонок установил бы мое алиби?

— Это ты сказала, Бетти, не я.

— Мне алиби ни к чему. Я не убивала эту шлюху.

— Ты так и заявила полиции?

— Так и сказала. Но я заметила, что они звонили соседям. Уже после того, как ушли от меня. Одна из моих соседок позвонила потом мне и сказала, что они интересовались, не видела ли она прошлой ночью у меня в доме света, стояла ли в гараже машина…

— А свет был?

— Только в комнате, где телевизор. Там окна выходят на пляж. С улицы не видно. А дверь гаража была заперта, так что никто из соседей не может сказать, была я дома или нет.

— Но ты находилась дома? Ты только что сказала мне…

— Да, дома!

— Тогда о чем беспокоиться, Бетти?

— Я не желаю быть замешанной в это грязное дело. Мне нужно поддерживать свою репутацию, а для одинокой женщины это нелегко. У меня и так непростая жизнь — Джейми лишил меня достоинства, гордости, а теперь он… утверждает…

— Ничего такого он не утверждает. Когда его допрашивали, я находился рядом, с его стороны не было ни малейшего… послушай, Бетти, чего ты хочешь?

— Хорошо, я скажу тебе. Но скажу, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы кто-то приходил ко мне и задавал вопросы о том, где я была, обращаясь со мной как с преступницей только потому, что Джейми…

— Джейми ни о чем таком…

— Ты передай ему от меня кое-что, ладно? Передай, что если я узнаю, что он хоть слово кому-нибудь шепнул — неважно кому — о том, что я, возможно, замешана в этом деле, я привлеку его к суду, не успеет он и глазом моргнуть. Иди и передай ему мои слова.

— Поэтому ты и просила меня приехать?

— Да. Ты его адвокат. Его следует предупредить. Я не желаю, чтобы полиция совала нос в мою личную жизнь. Джейми принес мне достаточно горя, когда выставил свою проклятую интрижку напоказ всему городу, начав открыто жить с Златовлаской еще до того, как мы пришли к соглашению. Восемнадцать месяцев, сукин сын, он жил с ней в этом маленьком любовном гнездышке на Стоун-Крэб! Передай ему мои слова, Мэтт. Предупреди его…

— Я предупрежу его, но думаю, что это напрасно.

— Я сказала — передай ему мои слова!

— Передам.

— И передай ему кое-что еще. — Она сидела спиной к заливу. Солнце стояло почти в зените и заливало песок и водную гладь ослепительным светом. — Скажи ему: я рада, что с ними покончено.

— Бетти, я думаю, на самом деле ты не хочешь, чтобы я передавал ему это.

— Скажи ему, — упрямо повторила она. — Скажи этому проклятому ублюдку!

Я не был удивлен тому факту, что Юренберг посетил ее. Я пока был еще очень мало знаком с ним, но знал, что в этом деле он ничто не примет на веру — ни алиби Джейми, ни его бывшей жены. Я был уверен, что еще чуть-чуть — и он докопается и до поспешного выхода Джейми из игры, и до его встречи с Кэтрин Брене. Не сомневался я и в том, что он не примет алиби Бетти, основываясь лишь на ее словах. Если никто не видел свет в доме и никто не может положительно утверждать, что Бетти действительно находилась дома всю ночь, тогда она могла быть где угодно. А «где угодно» могло означать и Джакаранда-Драйв.

Вот о чем я думал, возвращаясь в контору. Убийства, очевидно, были совершены в состоянии исступленной ярости, а если что и было у Бетти в избытке, так это злоба. Я размышлял о том, не следует ли мне позвонить Юренбергу и передать слова, произнесенные ею: «Скажи ему: я рада, что с ними покончено». Но звонить не пришлось. Едва я вошел в контору, как Синтия сказала мне, что он сам звонил минут пять назад и сообщил, что сын Джейми — Майкл сознался в совершенных убийствах.

Официальное название полицейского участка в Калузе — Служба общественной безопасности. Об этом и говорила надпись на наружной стене здания. Справа на металлических входных дверях коричневого цвета не сразу заметишь буквы помельче: «Полицейское управление». Здание было построено из кирпича коричневого цвета различных оттенков, и его строгий архитектурный фасад портили узкие, похожие на бойницы окна. Для Калузы это обычное явление, потому что в летние месяцы здесь стоит нестерпимая жара, и широкие окна не дают ничего, кроме духоты и зноя.

Я вошел внутрь здания и решительно направился к тому, что, по всей видимости, являлось столом регистрации. Одна из девушек сообщила мне, что детектива Юренберга и доктора Парчейза я найду на третьем этаже, а затем позвонила Юренбергу, чтобы известить его о моем приходе. Он вместе с Джейми встретил меня около лифта. Юренберг был серьезен и смотрел с сочувствием. Он произнес:

— Я уже выразил доктору Парчейзу свое сожаление по поводу случившегося.

— Я бы хотел поговорить с Майклом, — сказал я. — Наедине, Джейми.

— Это самое лучшее, что можно придумать, — отозвался Юренберг, кивнув. Я не сомневался, что его расстроил арест двадцатилетнего Майкла Парчейза. Он казался человеком, которому нелегко скрывать свои переживания. Он был расстроен тем, как обернулось дело, и это ясно читалось по его лицу и поникшей фигуре. Руки он держал в карманах. Он, казалось, не стыдился того, что мы собрались здесь ярким солнечным днем, чтобы распутать кровавую тайну прошлой ночи.

— Хорошо, — согласился Джейми, — но, если можно, я бы хотел увидеться с ним, прежде…

— Да, можете поговорить с ним перед тем, как мы станем его допрашивать, — сказал Юренберг. — Но потом останется только его адвокат, если он захочет.

— Мне, может быть, придется вызвать адвоката по уголовным делам, — заметил я.

— Если мальчик так пожелает, я не возражаю.

— Вы с ним уже говорили?

— Что вы, конечно, нет, сэр, — обиделся Юренберг.

— Вы сказали, что он сознался в совершенных убийствах…

— Да, но только полицейскому, производившему арест. Следствие находилось на предварительной стадии, и от полицейского не требовалось рассказывать уголовный кодекс. Как только его доставили к нам, мы сразу же сообщили мальчику о его правах. Он попросил, чтобы мы позвонили его отцу, и в конце концов мы связались с доктором Парчейзом в вашей конторе.

— Хорошо, — сказал я, — пожалуйста, разрешите нам поговорить.

Он проводил меня в большую приемную, где наискосок от входа возвышался, как огромный перископ, оранжевого цвета подъемник для писем. Прямо против нас у стены был стол, за которым сидела девушка и с яростью стучала на машинке. Часы на стене над ее головой показывали двенадцать пятнадцать.

— Он в кабинете капитана, — сказал Юренберг. — Доктор Парчейз, если вы присядете, я попрошу кого-нибудь принести вам чашку кофе. — Он указал на банкетку, а затем провел меня мимо американского флага туда, где в небольшом тамбуре была пара дверей под прямым углом друг к другу. Он открыл левую дверь, и я вошел в комнату. Замок за мной защелкнулся.

Сначала я подумал, что кабинет пустой. Напротив у стены стоял стол с вращающимся стулом, обитым искусственной кожей зеленого цвета. На обшитой панелями стене над столом висело несколько дипломов в рамках. Сбоку от стола книжный стеллаж, на верхней полке — кальян. С фотографий в рамках смотрели жена капитана и его дочери, как я догадался. Вдруг боковым зрением я заметил Майкла Парчейза, сидящего на стуле справа от двери.

Он сидел уперев локти в бедра, ладони стиснув перед собой, голову опустив вровень с полированной поверхностью стола капитана. Он не поднял глаз, когда я приблизился, а сидел по-прежнему, уставившись на полированную крышку стола, где были разложены в ряд полдюжины поляроидных фотографий, образуя серию порнографических открыток. На Майкле были окровавленные голубые джинсы и залитая кровью белая тенниска. Его сандалии были покрыты коркой из засохшей крови, перемешанной с песком. В спутанных черных волосах застряли песчинки, на щеке — запекшаяся кровь, на мочке уха — тоже.

— Майкл, — обратился я к нему.

Он взглянул на меня — его карие глаза выглядели огромными на узком лице, — слабо кивнул и снова уставился на фотографии негритянки. Я не мог поверить, будто он действительно их рассматривает. Просто он не хотел встречаться со мной взглядом.

— У меня к тебе несколько вопросов, Майкл.

Он снова кивнул.

— Это ты убил Морин и своих сестер?

Он утвердительно кивнул.

— Майкл, я хочу, чтобы ты заговорил. Я хочу, чтобы ты ответил — да или нет. Ты убил Морин?

— Да, — ответил он. Голос у него был хриплым. Он прокашлялся и повторил: — Да.

— И девочек?

— Да.

— Кому ты об этом рассказал?

— Полицейскому.

— Какому?

— Который меня арестовал.

— Где это произошло?

— На пляже Сабал.

— В какое время?

— Около десяти… Точно не знаю. У меня нет часов.

— Ты рассказал только ему?

— Да.

— Майкл, — сказал я, — я хочу пригласить для тебя адвоката по уголовным делам. Я недостаточно подготовлен, чтобы самому вести подобные дела, поэтому хочу пригласить человека с соответствующей подготовкой. Лучшим адвокатом в городе по уголовным делам является, вероятно, Бенни Фрейд. Я собираюсь пригласить его сюда немедленно.

— Нет, — отрезал Майкл и отрицательно покачал головой.

— Я советую тебе как твой адвокат…

— Вы не мой адвокат, и вас никто не звал. Мне ни к чему ни вы, ни ваш адвокат по уголовным делам. Это я их убил.

— В этом штате за убийство первой категории полагается…

— Вот и прекрасно…

— Электрический стул.

— Отлично.

— Майкл, тебя вот-вот начнут допрашивать, и прежде я хочу пригласить Бенни. Он мой друг, и я абсолютно уверен, что…

— Он мне не нужен. Не вызывайте, потому что мне он ни к чему.

— Припомни, что именно ты сказал полицейскому, который тебя арестовал.

— Не помню.

— Ты говорил, что кого-то убил?

— Да.

— Ты сказал именно так? Что убил Морин Парчейз, Эмили Парчейз и Еву Парчейз?

— Нет, не так.

— Что же ты сказал — можешь вспомнить?

— Сказал, что это сделал я.

— Что?

— Убил их.

— Это твои точные слова? Ты так и сказал: «Я это сделал, я их убил»?

— Какое это имеет значение? — вдруг закричал он и вскочил с места. — Это сделал я, я это сделал, ясно? Ну, чего вы еще хотите?!

— Хочу знать в точности, что ты сказал патрульному полицейскому.

— Он набрел на меня в лесу, вот. Я спал там.

— Где именно?

— На пляже Сабал. В сосновом бору, выходящем прямо на пляж. В северной части.

— Рядом с домом твоего отца?

— Да. Можно пройти до конца Джакаранда-Драйв, пересечь Уэст-Лейн — и вы очутитесь там. Когда меня разыскали, я спал как убитый.

— Он тебя разбудил?

— Да.

— И ты утверждаешь, что это было около десяти часов утра?

— Я уже говорил: у меня нет часов. Приблизительно около десяти.

— Ладно, разбудил. О чем он тебя спросил?

— Он спросил, что я здесь делаю. Я сказал: просто сплю.

— Что потом?

— Он спросил, есть ли у меня удостоверение личности. Я предъявил ему водительские права. Он взглянул на фотографию — когда я фотографировался, у меня была борода. По этому поводу он сделал замечание — не помню, что именно… Послушайте, какой в этом смысл, можете вы мне сказать? Ради Бога, давайте с этим покончим!

— С чем?! Майкл, пойми, тебе предъявят обвинение в убийстве!

— Не беспокойтесь, я в курсе дела.

— Расскажи мне подробнее о своей встрече с полицейским.

— Зачем?

— Мне надо знать, что именно ты рассказал ему. Я хочу понять, что именно навело его на мысль, будто ты убил Морин и…

— Навело на мысль? — воскликнул Майкл, закатил глаза и затряс головой. — Какая, к черту, мысль? Это факт! Я действительно их убил. Неужели не понятно. Я их убил, а теперь я хочу признаться и покончить со всем этим. Вот мое единственное желание. А вам зачем-то надо знать, что я рассказывал полицейскому! Да вот это самое, что я их убил. Я и вам это рассказываю. Что их убил я.

— Это твои точные слова?

— Никогда не стоит вилять, верно ведь? — проговорил Майкл и устало вздохнул. — Я показал ему права, так? Он обратил внимание на бороду, правильно? При этом он спросил, не бреюсь ли я, и я ответил утвердительно. Тогда он спросил, не зовут ли меня Майкл Парчейз, и я ответил: «Да, так меня и зовут». Он посмотрел на меня и спросил, не родственник ли я доктору Парчейзу, и я ответил: «Да, его сын». Тогда он спросил: «Майкл, а давно ли ты в этом лесу?» — «Не помню, — ответил я, — просто зашел сюда, наверное, заснул». Он спросил, когда я зашел в лес, а я ответил, что, наверное, прошлой ночью. Тогда он спросил: «Майкл, откуда у тебя эти кровавые пятна?» Я посмотрел на него, он… он смотрел мне прямо в глаза и снова спрашивал: «Откуда у тебя эти кровавые пятна, Майкл?!» И я просто кивнул и ответил: «Ладно, это сделал я».

— А потом?

— У него на поясе была переносная рация, по которой он вызвал напарника и сказал, что задержал убийцу.

— Он употребил именно этот термин?

— Какой термин? Убийца?

— Да.

— Не знаю. По-моему, «убийца» или «насильник», точно не скажу.

— Ладно, Майкл, теперь послушай меня. Если тебе не нужен адвокат, который будет более полезен, чем я, тогда прислушайся к моим словам и сделай так, как я прошу. Юренберг собирается допросить тебя относительно прошлой ночи. Я хочу, чтобы ты на эти вопросы не отвечал. Это в твоих интересах. Они уже ознакомили тебя с твоими правами, и я уверен, что они не забудут о них, перед тем как начать допрос, а потом еще раз скажут, что ты можешь молчать, это твое право. Не надо, чтобы по этому поводу распространялись всякие слухи. Ни единого слова. Ты меня понял?

— Понял, — ответил он, — но это все не то.

— Майкл…

— Мне надо все рассказать…

Джейми ждал меня у дверей. Я слово в слово передал ему все, что рассказал Майкл. Он кивнул головой и спросил у Юренберга, нельзя ли ему поговорить с Майклом. Юренберг разрешил. Как только дверь закрылась, я обратился к детективу:

— Мистер Юренберг, парень хочет сделать заявление вопреки моему совету. Я ничего не могу поделать, но на допросе я бы хотел присутствовать.

— Ничего не имею против, — отозвался Юренберг. — Пока с ним разговаривает его отец, я хотел бы кое-что обсудить с вами. Во-первых, я поговорил с некоторыми участниками той игры в покер прошлой ночью и выяснил, что доктор, когда уходил, был не в проигрыше, а, наоборот, выигрывал порядка шестидесяти — семидесяти долларов. При этом сказал партнерам, что устал, хочет добраться домой и отоспаться. Не очень-то похоже на человека, который после этого в течение полутора часов прохлаждался в баре. Я не знаю, куда он отправился после игры в покер, но знаю теперь, что он лгал, когда утверждал, будто был в проигрыше. Полагаю, про бар «Наизнанку» — тоже выдумки.

— Мне пока не удалось связаться с барменом, который дежурил прошлой ночью, — продолжал Юренберг, вздохнув, — но зато сегодня утром я поговорил с владельцами бара. Это славная супружеская пара, они сказали, что вчера в то время в баре находилось всего пять-шесть человек. Так вот, если я предъявлю фотографию доктора или даже просто обрисую его бармену или посетителям, кто-нибудь опознает его, если он там действительно был. А пока что мне просто интересно, зачем он солгал. Полагаю, вы его уже спрашивали, не имеет ли он отношения к убийствам?

— Да, спрашивал.

— И вероятно, он ответил вам то же самое, что и мне — что он не совершал этого?

— Именно.

— То же самое ответила и его жена — бывшая жена, я хочу сказать. Сегодня утром я был у нее, и она клянется, что всю ночь была дома. Плохо только, что никто из ее соседей не может сказать, была она дома или нет. Конечно, она может отбарабанить содержание всех телешоу, которые посмотрела, но ведь и любой смог бы, обратившись к «ТВ Гайд». Мистер Хоуп, я вам все это говорю, потому что не понимаю, что творится с парнем: зачем ему открыто говорить, что это его рук дело? Я сейчас буду его допрашивать. Кроме него, на подозрении у меня мужчина, который, возможно, лжет, отвечая на вопрос, где он действительно находился, когда совершались убийства, и женщина, которая утверждает, что была дома, хотя, возможно…

— Ты сукин сын! — Яростный голос принадлежал Джейми, он доносился из-за закрытой двери кабинета.

Юренберг тяжело шагнул по направлению к двери, и на его лице появилось тревожное выражение, как будто эмоциональный взрыв Джейми был дополнительной проблемой, с которой приходилось считаться. В тот момент, когда он хотел открыть дверь, Джейми завопил:

— Я убью тебя!

Юренберг тут же отреагировал на угрозу. Он готов был высадить дверь, как это делают полицейские в кино, когда врываются в квартиру подозреваемого. Ухватившись за ручку двери, он действительно использовал свое плечо, но только как дополнительное усилие, чтобы распахнуть дверь настежь, и метнулся туда, где Джейми боролся с Майклом.

Руки Джейми сжимали горло сына. Лицо того было пепельно-серого цвета, рот оскален, глаза — кровавые от ярости. Майкл извивался под отцом и топтал фотографии негритянки, сброшенные со стола капитана. Лицо у него побагровело, сам он задыхался под судорожно сжатыми пальцами отца. Юренберг вцепился левой рукой в плечо Джейми. Это было бы логично — развернуть человека левой рукой и нанести удар правой. Но вместо того чтобы ударить, Юренберг выбросил вперед правую руку и без видимого усилия оттолкнул Джейми к стене, а потом очень спокойно произнес:

— Давайте успокоимся, доктор.

— Я убью его, — задыхался Джейми.

— Никого вы не убьете, — возразил Юренберг.

— Убью подонка! — повторил Джейми.

Майкл тоже еще никак не мог восстановить дыхание.

— С вами все в порядке? — спросил Юренберг, и Майкл утвердительно кивнул. — Тогда я бы хотел прямо сейчас поговорить с вами, если разрешите.

— Да, — сказал Майкл, — хорошо.

— Ты — выродок, — снова задохнулся от гнева отец.

Глава 7

Комната для интервью, куда пригласил нас Юренберг, имела вид прямоугольника, размером пять на восемь футов [13].  В ней находились маленький стол и три стула без подлокотников. На стене, лицом к которой сидел Майкл, висело зеркало. Я заподозрил, что это двустороннее зеркало, и спросил Юренберга, так ли это. Он с готовностью признал этот факт и тут же заверил меня, что там никто не фотографирует и не имеет права этого делать, пока Майклу не будет предъявлено официальное обвинение. Все это он сообщил, пока возился с магнитофоном, который перенес из комнаты для инструктажа сюда. Я понимал, что слово «интервью» — вежливая замена слова «допрос», но не стал этого обсуждать. Я полностью осознавал тот факт, что Майкл Парчейз был тверд в намерении сделать заявление полиции, и если сказать или сделать что-нибудь, что ему не понравится, он попросту попросит меня удалиться. Более того, я был полностью уверен в том, что Юренберг до сих пор не совершил ничего такого, что затронуло бы права Майкла, и что этого не будет и во время допроса, или интервью, как он предпочитает это называть. Я чувствовал, что не все в работе полиции ему нравится. Ему бы больше подошла роль антиквара в старинном городке Новой Англии или владельца питомника, продающего глоксинии и гиацинты в горшках. Хотя комната была с кондиционером, Юренберг взмок. Наконец он произнес несколько слов в микрофон, воспроизвел их и снова переключил на запись. 

Он произнес следующее:

— Это запись вопросов, заданных Майклу Парчейзу, и его ответов на них, сделанная первого марта в… — тут он взглянул на часы, — …двенадцать двадцать семь в здании Службы общественной безопасности полицейского управления города Калуза, штат Флорида. Допрос мистера Парчейза вел детектив Джордж Юренберг из полицейского управления города Калуза. Присутствовали также мистер Мэттью Хоуп из юридической фирмы «Саммервилл и Хоуп», Карей-авеню, Калуза, адвокат мистера Парчейза.

Он заколебался, бросил взгляд на нас с Майклом, как бы желая удостовериться, что упомянул всех присутствующих, а затем проговорил:

— Я знаю, что вас уже информировали о ваших правах, мистер Парчейз, но для записи я хотел бы повторить еще раз. В соответствии с решением Верховного суда по делу «Миранда против штата Аризона» мы не имеем права вас допрашивать, если вы не предупреждены о своем праве на присутствие адвоката и привилегии не давать порочащих вас показаний. То есть вы имеете право не отвечать на вопросы. Понимаете?

— Да, — ответил Майкл.

Затем он прошел через обязательную процедуру предварительных вопросов и ответов, подтвердил, что Майкл осведомлен о своих правах и согласен, чтобы я присутствовал в качестве его адвоката, потом спросил у Майкла его полное имя, выудил информацию о том, что тот в настоящее время проживает на катере, который называется «Широкий рог» и стоит в Бухте Пирата, а девушка по имени Лиза Шеллман…

— По буквам, пожалуйста, — попросил Юренберг.

— Ш-Е-Л-Л-М-А-Н.

…живет вместе с ним в течение последних двух месяцев. Он спросил у Майкла, сколько тому лет, действительно ли доктор Джеймс Парчейз является его отцом, Морин — мачехой, а Эмили и Ева — его сводными сестрами, потом глубоко вздохнул и произнес:

— Расскажите мне, пожалуйста, как можно точнее, что произошло ночью двадцать девятого февраля, а именно — прошлой ночью, в воскресенье.

— С какого момента? — спросил Майкл.

— Находились ли вы в окрестностях Джакаранда-Драйв на пляже Сабал прошлой ночью?

— Я был там, сэр.

— Где именно на Джакаранда-Драйв?

— В доме моего отца.

— В доме доктора Джеймса Парчейза?

— Да, сэр, моего отца.

— С какой целью вы туда пришли?

— Повидаться с ним.

— Повидаться со своим отцом? Будьте добры, говорите громче. И в микрофон, пожалуйста.

— Да, сэр, извините.

— Зачем вы хотели повидаться со своим отцом?

— Мне нужны были деньги. Для ремонта катера.

— Что за ремонт?

— Из двигателя течет масло.

— И вы отправились обсудить это со своим отцом?

— Да, попросить у него денег для ремонта. Это обойдется в шестьсот долларов.

— Сойдя с катера, вы прямиком направились к его дому?

— Да, сэр.

— Вы ехали на машине от Бухты Пирата до Сабал?

— У меня нет машины. Подбросили какие-то люди, выходившие из ресторана, и высадили на углу Джакаранда-Драйв.

— В какое время?

— Время? Когда я добрался до места?

— Да.

— Думаю, примерно без четверти двенадцать. У меня нет часов.

— Вы направились вверх по Джакаранда-Драйв прямо к дому?

— Да, прямо.

— Когда вы там появились, было ли включено освещение?

— Да.

— Наружное? Внутреннее?

— И то и другое.

— Что вы сделали, когда подошли к дому?

— Позвонил.

— Дверь открыл ваш отец?

— Нет, Морин.

— Что она сказала?

— Казалось, она… она удивилась при виде меня. Время приближалось к полуночи и, наверное, делать визиты было уже поздно.

— Она не бросила никакой реплики насчет позднего времени?

— Нет-нет.

— Что же она сказала?

— Она просто… ну… сказала, что моего отца нет дома.

— Она не сказала, где он?

— Нет. Просто что его нет дома.

— Вам известно, где он был прошлой ночью, мистер Парчейз?

— Нет, сэр, я не знаю.

— Когда шли, вы знали, что заведомо не застанете его дома?

— Ну… нет. Я как раз рассчитывал, что он дома.

— Разве вы не знали, что по воскресным вечерам он допоздна играет в покер?

— Нет. Я думал, он дома. Я специально туда отправился, чтобы повидаться с ним.

— Но сейчас, когда я вам об этом сказал, вы не припоминаете, что у вашего отца вошло в привычку играть в покер каждое второе воскресенье?

— Да, теперь я вспомнил.

Я хотел тут же остановить допрос, но заколебался. Юренберг не пытался ставить Майклу ловушки, этого не было, и ответы ему не подсказывал. Ему нужны были факты, и он профессионально выполнял свою работу. Но он знал, что как только закончится эта малоприятная беседа, полиция должна будет предъявить Майклу обвинение, и тяжесть обвинения зависит от того, что Майкл будет говорить дальше. Я не заглядывал в уголовный кодекс штата с тех пор, как готовился к выпускным экзаменам во Флориде, но мне было хорошо известно, что для того, чтобы обвинить Майкла в убийстве первой категории, необходимы веские основания предполагать «заранее обдуманное намерение». Юренберг пытался выяснить, отправился ли Майкл в дом отца с определенной целью — убить Морин и двух девочек — или же нет. А Майкл только что признал, что теперь вспомнил, что его отец играет в покер допоздна каждое второе воскресенье. Я знал, какой следующий вопрос задаст Юренберг, и мне хотелось вмешаться, прежде чем это произойдет. Но я опасался, что тогда Майкл потребует, чтобы меня немедленно удалили из комнаты. Я очутился в щекотливом положении. Пришлось ждать в надежде на то, что Юренберг возможный вопрос не задаст. Но он его задал.

— Мистер Парчейз, знали ли вы заведомо, что вашего отца не будет дома прошлой ночью, когда вы отправились…

— Майкл, — обратился я к нему, — как твой адвокат, я полагаю, что тебе надо прекратить отвечать на вопросы. Мистер Юренберг, я думаю, вы можете понять ситуацию…

— Я хочу отвечать на вопросы, — уперся Майкл.

— Тебя предупредили, что все, что ты здесь скажешь, может быть использовано против тебя. Задача адвоката…

— Это мое желание, — заявил Майкл, а потом ответил в таком духе, что вопрос о преднамеренности остался открытым. — Я действительно не знал, где он, — сказал он. — Не знал, застану его дома или нет. Это правда.

— Но когда вы прибыли на место…

— Его там не оказалось…

— Было без четверти двенадцать?

— Около того.

— А точнее?

Юренберг снова охотился за фактами. В случаях убийства вскрытие производилось в обязательном порядке, уж это-то мне было известно. Если результаты вскрытия еще не были известны, то вскорости Юренберг обязательно узнает у коронера приблизительное время смерти. Если, например, коронер сообщит, что Морин с девочками была убита где-то между одиннадцатью и двенадцатью ночи, а Майкл только что подтвердил, что прибыл на место в…

— Должно быть, было примерно без четверти двенадцать, может, немного позже, — сказал Майкл. — Я уже говорил, у меня нет часов.

— Итак, без четверти двенадцать вы нажали кнопку дверного звонка…

— Да.

— И на звонок вышла ваша мачеха.

— Да, сэр, вышла Морин.

— Что на ней было надето?

— Ночная рубашка.

— Только ночная рубашка?

— Да… розовая ночная рубашка.

— Она открыла дверь, будучи одета только в ночную рубашку?

— Да.

— Ночная рубашка длинная или короткая?

— Длинная.

— У нее имелись рукава?

— Нет, без рукавов.

— Можете рассказать мне что-нибудь еще по поводу ночной рубашки?

— Мне кажется… да, там было что-то вроде маленькой вышитой розочки… там, где… где вырез на рубашке.

— Вы указываете место… посередине груди?

— Да.

— Где находятся женские груди, между ними?

— Да.

— И вы утверждаете, что там была… розочка, так вы ее назвали?

— Я не знаю, как это называется. Похоже на… материя собрана в складки, и это выглядит как цветок.

— Вы имеете в виду розетку?

— Да, правильно, розетка.

— Какого цвета была розетка?

— Розового, как и рубашка.

— Во что еще была одета ваша мачеха?

— Кажется, это все.

— Домашние тапочки?

— Нет.

— Драгоценности?

— Обручальное кольцо.

— Что-нибудь на голове?

— Нет.

Он в точности описал, что именно было надето на Морин. Точно такое же описание я услышал от Джейми два часа назад, когда он рассказывал нам, как он зашел в спальню и обнаружил свою жену в стенном шкафу. Майкл рассказал даже про эту чертову розетку. Я должен был попытаться еще раз. На этот раз я обратился к Юренбергу.

— Мистер Юренберг, — сказал я, — в интересах моего клиента я бы хотел опротестовать продолжение допроса после того, как я посоветовал ему…

— Послушайте, — повысил голос Майкл, — заткните свою пасть, ладно?

— Все, что ты говоришь, записывается на магнитофон…

— Знаю.

— И может быть позже использовано против…

— Черт возьми, не будете ли вы столь добры убраться отсюда?..

— Мистер Юренберг, — попросил я, — можно остановить на минуту запись?

Юренберг тотчас нажал кнопку «стоп». В комнате воцарилась тишина.

— Майкл, — сказал я, — я хочу задать тебе всего один вопрос. Если ты ответишь «да», я буду молчать до конца допроса и ты можешь говорить все, что тебе угодно, а я не буду перебивать или пытаться тебя остановить. Но если ты скажешь «нет»…

— Что за вопрос?

— Ты хочешь отправиться на электрический стул?

— Да.

Юренберг заметно вздрогнул. Он не ожидал, что Майкл ответит утвердительно.

— А теперь давайте продолжим, — сказал Майкл.

Юренберг взглянул на меня, ожидая согласия. Я не отреагировал. Он беспомощно кивнул и нажал на кнопку «запись». Его голос стал мягче.

— Пожалуйста, расскажите, что произошло дальше, — сказал он.

— Морин сказала, что отца нет дома, и… пригласила войти.

— Вы вошли?

— Да, сэр.

— Через входную дверь?

— Да.

— Куда вы направились?

— Ну… сначала мы зашли на кухню.

— Да, продолжайте.

— Мы немного посидели на кухне.

— Дальше.

— Там на кухне стоит стол.

— Продолжайте.

— И пока мы там сидели… Мне трудно все это вспоминать.

— Знаю, что трудно. Но все-таки, пока вы сидели за кухонным столом…

— По-моему, я обратил внимание на ножи.

— Какие ножи?

— Там на стене висит подставка. На кухне. Подставка с магнитом, на ней — четыре или пять ножей. Такой, знаете, кухонный набор.

— Что произошло, когда вы заметили эту подставку с ножами?

— Наверное, я… вскочил и схватил один из ножей.

— Что представлял из себя этот нож?

— Должно быть, это был один из больших ножей.

— Вы можете описать этот нож более подробно?

— Нет. Я на самом деле не помню, как он выглядел. Один из больших ножей на подставке. Я просто… просто схватил первый попавшийся под руку.

— Но вы не помните, который это был нож?

— Нет. Знаю только, что большой.

— А сколько больших ножей было там на подставке?

— Не помню.

— Но вы потянулись за ним?

— Да.

— Каким образом потянулись? Вы можете показать в этой комнате, как была расположена подставка для ножей по отношению к столу?

— Да, она находилась… кажется, она находилась справа. Я встал из-за стола, повернулся направо и схватил нож с подставки.

— Морин что-нибудь сказала, когда увидела это?

— Ничего. Я не помню.

— О чем вы говорили перед тем, как схватиться за нож?

— Не помню.

— Ну, была ли это приятная беседа?

— Не помню.

— А не вспомните, почему вдруг вы потянулись за ножом?

— Просто встал и решил взять.

— Что вы сделали потом?

— Заколол ее.

— Это произошло на кухне?

— Да. Хотя нет… На самом деле мы были… Это произошло в спальне.

— Как вы попали в спальню?

— Не помню. По-моему, она бросилась туда.

— А вы за ней?

— Да.

— С ножом в руке?

— Да.

— В какой руке вы держали нож?

— В правой.

— Вы правша?

— Да.

— Когда вы ее закололи, то держали нож в правой руке?

— Да.

— Она кричала?

— Ее рот.

— Что ее рот?

— Он был открыт.

— Она кричала, значит?

— Нет.

— Но у нее был открыт рот?

— Да.

— Она что-нибудь вам сказала?

— Нет.

— Где она находилась, когда вы ударили ее ножом?

— Там… Возле… Она была… в… в… Я сначала ее не заметил, она была… Там…

— Хорошо, мистер Парчейз, успокойтесь… Успокойтесь, пожалуйста.

— Да, извините.

— Не хотите ли стакан воды?

— Нет, благодарю вас.

— Попытайтесь…

— Да.

— …успокоиться.

— Да.

— Когда вы будете готовы продолжить…

— Я уже готов.

— …просто расскажите мне снова, что произошло в спальне.

— Я заколол ее.

— Где она находилась?

— В стенном шкафу.

— Что она там делала?

— Сначала я ее не заметил. Я ее искал.

— Но все-таки увидели?

— Не сразу.

— И когда вы ее наконец заметили…

— Да.

— Что произошло после того, как вы ее заметили?

— Я… ее заколол.

— Сколько ударов ножом вы ей нанесли?

— Не помню.

— Вы были в ярости?

— Нет, огорчен.

— Почему вы были огорчены?

— Она была мертва.

— Вы были огорчены тем, что убили ее?

— Это было именно так.

— Что именно?

— Она была мертва.

— Вы подумали, что на самом деле этого не было?

— Я надеялся… Я продолжал надеяться, что это ошибка.

— Не понимаю. Что за ошибка, на которую вы продолжали надеяться?

— Что она мертва.

— А когда вы осознали, что не ошибка?

— В общем, я увидел ее… Она… Когда я увидел ее на полу… в… окровавленной сорочке… всю исполосованную… и… ее… ее… горло перерезано, я… Я понял, что она мертва, я понял, что это правда, и я… Я взял ее на руки, обнимал ее, баюкал…

— Зачем вы это делали?

— Я плакал.

— Это случилось после того, как вы поняли, что она мертва?

— Да, после.

— Так вот откуда кровь на вашей одежде?..

— Да.

— Потому что вы обнимали свою мачеху?

— Да. И мою сестру Эмили. Я и Эмили держал на руках.

— А Еву вы обнимали?

— Нет. Ева была… под покрывалом. Я… только Эмили. Я обнимал только Эмили.

— В какой момент?

— Я… Я поднял ее… она лежала на полу в дверном проеме.

— Вы теперь говорите об Эмили?

— Да, о ней.

— Что было на ней?

— Короткая ночная рубашка и… трусики.

— Какого цвета была ночная рубашка?

— Голубого.

— У нее были рукава?

— Нет.

— Какого цвета трусики?

— Не знаю.

— Во что была одета Ева?

— Не знаю. Она была укрыта покрывалом.

— Но Эмили в кровати не было?

— Нет.

— Когда именно вы направились в комнату, где спали девочки?

— После.

— После чего?

— После Морин.

— Зачем вы пошли в комнату девочек?

— Морин была мертва. Я хотел…

— Да?

— Я пошел повидаться с девочками.

— Вы по-прежнему держали в руке нож?

— Что?

— Нож. Был ли он…

— Да.

— …по-прежнему у вас в руке?

— Да.

— Вы все еще держали в руке нож?

— Да, я… по-прежнему держал его в руке.

— Итак, вы зашли в комнату к девочкам с ножом в руке.

— Да.

— Что вы сделали потом?

— Я заколол и девочек.

— Которой из девочек вы первой нанесли удар?

— Эмили. Она как раз стояла в дверях.

— Она встала с кровати и стояла в дверях, так?

— Она… да. Да, все так.

— Вы что-нибудь ей сказали?

— Нет.

— Сколько вы ей нанесли ударов?

— Много. Должно быть, много.

— Она кричала?

— Не помню.

— Что вы сделали потом?

— Я подошел к кровати, где спала Ева. У стенки. И ее тоже заколол.

— Через покрывало?

— Через.

— А потом?

— Ушел.

— Вы сказали, что обнимали свою сестру…

— Что?

— …Эмили. Вы сказали, что обнимали…

— Да, должно быть, это… это было… наверное, после того, как я заколол Еву, я… Когда выходил из комнаты, я… Эмили лежала на полу в дверях, и я… обнял ее, я… Опустился рядом с ней на колени и просто… обнял ее, и мне кажется, я плакал, мне кажется, я не переставал плакать. Потому что все было так чертовски печально… Так печально!..

— Что вы делали потом? После того, как обнимали Эмили?

— Я осторожно положил ее… Я опустил ее… снова на пол и ушел из дома.

— Через входную дверь?

— Нет.

— Вы не ушли той же дорогой, что пришли?

— Нет.

— Почему?

— У меня была кровь на одежде.

— Каким путем вы ушли?

— Через боковую дверь. Я запер ее за собой.

— Каким образом?

— Нажал и повернул кнопку на дверной ручке.

— Хорошо, вы вышли через боковую дверь, и куда отправились? Можете описать свой маршрут?

— Я пошел на запад по направлению к пляжу.

— Вы все еще держали в руке нож?

— Я… не помню.

— Вы можете сказать мне, где сейчас этот нож?

— Не знаю.

— Вы не знаете, куда подевался нож?

— Нет.

— А вы не оставили его в доме?

— Не помню.

— Может быть, выбросили где-нибудь в окрестностях?

— Не помню.

— Когда вы вышли из дома, вы случайно не направились к заливчику?

— Нет.

— И нигде рядом с заливчиком не проходили?

— Нет.

— Итак, вы не могли бросить нож в воду где-нибудь позади дома?

— Я не помню.

— Но вы точно помните, что не подходили к заливчику?

— Точно.

— Вы вышли из дома…

— Да. Обошел его и направился по Джакаранда-Драйв к пляжу.

— Нож все еще был у вас в руке?

— Наверное.

— Что вы сделали потом?

— Это частная собственность, которая принадлежит… Это боковая дорога к пляжу, она принадлежит людям, которые живут на этом участке. Частная дорога. При въезде поперек висит цепь. Я перелез через нее и пошел дальше через сосновый бор…

— Все еще держа в руке нож?

— Не помню.

— Продолжайте.

— Я вышел на пляж. Дорога выходит прямо на пляж…

— Да?

— …и некоторое время шел по пляжу.

— Все еще держа в руке нож?

— Дайте вспомнить…

— Не торопитесь.

— Должно быть, я бросил его в воду.

— В залив?

— Да. Пока я бродил, швырнул в залив.

— А потом?

— Я упал на песок и начал плакать. Немного погодя я поднялся и побрел обратно к сосновому бору. Там маленькая беседка прямо рядом с пляжем — ее построила ассоциация. Там стоит стол с лавочками по бокам. Я залез на стол и вытянулся, закинул руки за голову. Наверное, я собирался поспать. Я еще не осознал, что случилось. У меня не было никакого представления о том, что делать дальше.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… Морин мертвая. И девочки. Я не знал, то ли мне… пойти в полицию и рассказать обо всем, то ли… просто подождать и посмотреть, как все обернется. Я не хотел идти в полицию, я боялся, что они меня изобьют или…

— Но ведь никто здесь не оскорбил вас, не…

— Нет-нет.

— …унизил.

— Нет, все отнеслись… Просто наслушаешься рассказов про полицию… А это… я думал, они могли бы… знаете… подумать, что я… знаете… что-нибудь сделал с… Морин.

— Что вы подразумеваете под «что-нибудь сделал»?

— Ну, вы же знаете?

— Не могли бы вы все-таки объяснить, что имеете в виду?

— Вы же сами знаете?

— Я в этом не уверен.

— Вы же знаете, она в одной ночной рубашке и все такое.

— Да, и что же?

— У полиции могла возникнуть идея, что я с ней что-то сделал. Ну, например, знаете, приставал к ней или что-нибудь еще?

— А вы приставали?

— Нет, сэр. Нет, что вы.

— Тем не менее, вы держали ее в своих объятиях? Вы обнимали ее?

— Да, но я не… знаете… я не делал… я не делал того, о чем могла подумать полиция, если бы я… если бы я пошел к ним и рассказал… рассказал им… о том, что произошло.

— Вы обнимали и Эмили, не так ли?

— Да, но я не…

— Продолжайте. Я слушаю.

— Ничего ей не сделал.

— Но вы боялись, что полиция может подумать, что вы с ней тоже что-нибудь сделали?

— Это верно.

— В сексуальном смысле?

— Да.

— Но вы этим не занимались?

— Нет, сэр, нет, что вы!

— Ни с Эмили, ни с Морин?

— Она была… знаете… ее ночная рубашка была изодрана в клочья.

— Рубашка Морин?

— Да, но я ничего не сделал, клянусь Богом.

— А причина, по которой вы не сразу пошли в полицию…

— Там могли подумать, что я что-нибудь сделал с ней.

— Вы боялись, что они могут подумать, будто вы сексуально обесчестили ее?

— Да.

— Морин?

— Да.

— И что они изобьют вас, если обнаружат это?

— Да. Если они только подумают, что я это сделал, понимаете?

— Мистер Парчейз, почему вы убили Морин?

— Я не знаю.

— Почему вы убили Эмили?

— Не знаю.

— А Еву?

— Не знаю.

— Мистер Парчейз, я обязан перемотать магнитофонную ленту, отпечатать ваши показания на бумаге, и нужно, чтобы вы их внимательно прочитали, перед тем как подписать. При этом, если хотите что-нибудь добавить к своим показаниями или убрать, это ваше право. А пока что я еще не выключаю магнитофон. Не хотите ли что-нибудь добавить к своим показаниям?

— Ничего.

— Тогда пока все, — подвел итог Юренберг.

Глава 8

Когда мы с Джейми вернулись ко мне в контору, было около половины второго. Я был голоден, но у меня не было никакого желания завтракать с ним. Поэтому я промолчал. Его горе перестало быть личным и переросло в общечеловеческую трагедию. Мне нечего было ему сказать. По крайней мере, пока. Я вышел из машины и направился к тому месту, где он поставил свою. Он сразу же начал говорить о Майкле, а у меня появилось то же чувство, что и в два часа прошлой ночью в баре — что он разговаривает с самим собой, принимая мои кивки или возражения только как ремарки, сообщающие выразительность его монологу.

— Мне казалось, что он все это уже пережил, — рассказывал он. — Не далее как в прошлый вторник они с Морин сидели на кухне и разговаривали. По-настоящему сердечная беседа. Обсуждали то, что я прекратил выплату алиментов, планировали его возвращение в школу… Они готовы были разговаривать хоть до утра, если бы я не напомнил им о том, что собираюсь лечь и что у меня завтра трудный день.

«Завтра» — означало «среда». И Джейми, вне всякого сомнения, предстоял день в коттедже на берегу залива. Несмотря на это, в ночь со вторника на среду его сын Майкл сидел на кухне и сердечно беседовал с Морин. Как-то все это совсем не вязалось с представлением о человеке, который пять дней спустя, сидя за тем же самым столом, схватит нож.

— Знаешь, на нем это отразилось тяжелей всего, — сказал Джейми. — Ему было всего десять, когда я расстался с Бетти. Понадобилось полтора года, чтобы прийти к соглашению: она все время создавала трудности. — Он открыл дверь и залез внутрь. — Но знаешь, — продолжал он, — я на самом деле был уверен, что он все уже пережил. В сентябре приехал сюда, поступил во Флориде в университет… Ну хорошо, в январе его исключили, но я искренне полагал, что он собирался возобновить учебу. Думал, что он снова… начал меня уважать. Любить.

Джейми покачал головой. На меня он не смотрел. Его руки лежали на рулевом колесе, а сам он уставился сквозь ветровое стекло на ослепительно белую стену, окружавшую комплекс конторских зданий.

— И вот сегодня днем, один на один в кабинете, я спросил у него: «Майкл, зачем ты это сделал? Майкл, ради всего святого, чего ради ты это сделал?» А он взглянул на меня и сказал: «Это твоя вина, папа, это из-за тебя», — и вот тогда я обозвал его сукиным сыном, паршивым сукиным сыном и схватил его за горло. Потому что он… как бы вернулся в прошлое, понимаешь? Ему опять было десять лет, и он снова обвинял меня, только на этот раз обвинял меня в чудовищном преступлении, которое совершил сам. Он так и сказал, что это моя вина, что все из-за меня!.. Мэтт, я… хотел прикончить его. Я готов был его растерзать. Если бы не вмешался Юренберг, я бы его убил! Да простит меня Бог, но я бы это сделал.

Как только я ступил на порог конторы, Синтия тут же обрадовала.

— Приходил Галатье, — доложила она.

— По-моему, я просил тебя отменить встречу.

— Я так и сделала. А он все равно взял и приперся.

— Ладно, свяжись с ним. Нет, погоди… Сначала закажи мне сандвич и бутылку пива, а уж потом позвони Галатье.

— С чем сандвич?

— Кусок ржаного хлеба с ветчиной, а вообще-то все равно — какой угодно…

— На твоем столе список телефонных звонков.

— Отлично, а где Фрэнк?

— В Федеральном суде. Окончание дела Келлермана.

— Поторопись с сандвичем. Просто умираю с голоду.

Я зашел в кабинет, снял пиджак и ослабил узел галстука. Пока я отсутствовал, накопилось около дюжины звонков, но только один был важный. Я предположил, что Фрэнк, наверное, с ним разобрался, потому что звонок этот имел прямое отношение к окончанию дела в Федеральном суде. Это звонила администрация банка с предложением снизить процентную ставку на четверть процента, и они готовы были пойти на дальнейшее снижение, если только мы сможем переделать документы до окончания дела. Позвонили в двенадцать тридцать, а слушание было назначено на час тридцать. Я снял трубку и позвонил Синтии.

— Я уже заказала, — откликнулась она. — Черный хлеб у них кончился, и я решила, что подойдет и белый.

— Отлично. Синтия, насчет этого звонка по поводу процентной ставки…

— Фрэнк продиктовал необходимые изменения, и я все отпечатала, перед тем как он уехал. Долговое обязательство, залог и заключение. Очень любезно со стороны банка, как ты думаешь?

— Да. Как только появится сандвич…

— Сразу же принесу…

— Кто видел Галатье, когда он был здесь?

— Карл предложил свою помощь, но тот отказался. Заявил, что не будет иметь никаких дел с рассыльным.

— Хорошо. Свяжись с ним, пожалуйста.

Минут через десять вошла Синтия, неся сандвич с ветчиной и пивом. Поглощая сандвич и запивая его пивом, я дописал для нее список лиц, которым нужно позвонить — начиная с миссис Джоан Раал, которой следовало сообщить, что мы разделаемся с этим лунатиком Галатье завтра утром, и кончая Луисом Камарго, при обретавшим многоквартирный дом, который был осмотрен инженером-строителем. Инженер звонил, когда я отсутствовал, и сообщил, что бойлер и система электроснабжения находятся в неудовлетворительном состоянии. Я хотел, чтобы Синтия выяснила у Луиса, остается ли в силе намерение купить дом или же он будет настаивать, чтобы сначала за счет продавца был произведен ремонт.

— Это все? — спросила Синтия.

— Да. Через несколько минут я ухожу. Возможно, вернусь, но не уверен.

— Можно будет с тобой связаться?

— Нельзя, — ответил я. — Буду на борту катера.

Солнечные лучи косо падали на водную гладь и, отражаясь от выкрашенных в белый цвет свай и эллингов, слепили глаза. На одной из свай прихорашивался пеликан. Когда он изгибал шею, становился похожим на соусник. 

Я обогнул ресторан и зашагал вдоль пришвартованных катеров. «Широкий рог» стоял четвертым в линии кормой к причалу, и на его транце [14]  сверкало название катера. Длиной примерно в сорок пять футов, возможно, лет пятнадцать в эксплуатации. Солидное судно для прибрежных вод — этот «Широкий рог» с голубым деревянным корпусом и белой надстройкой. Я прошел полпути вверх по сходням, остановился не доходя рулевой рубки и позвал: 

— Мисс Шеллман?

— Кто там? — отозвался девичий голос.

— Мэттью Хоуп, — ответил я. Последовало молчание. Вода плескалась у борта катера. — Я бы хотел поговорить с вами о Майкле Парчейзе. — Опять тишина. На другом берегу бухты в мангровых зарослях пронзительно закричала птица, тут же отозвалась другая, и снова все смолкло. На другом конце причала ловил рыбу мужчина в ярко-красных плавках. На поясе у него висел нож. Я вспомнил о ноже, которым была убита Морин и двое детей и который потом Майкл зашвырнул в воды Мексиканского залива. Я ждал.

— Мэттью Хоуп? — рассеянно проговорила девушка.

— Адвокат доктора Парчейза.

Снова молчание.

— Поднимитесь на борт, — наконец пригласила она. — Я на носовой палубе.

Я поднялся на борт и прошел по узкому проходу мимо рулевой рубки. Лиза Шеллман лежала ничком на надувном матрасе голубого цвета, повернув лицо в левую сторону и закрыв глаза. Мне был виден только ее профиль. Тонкий нос слегка вздернут, полная нижняя губа усыпана бисеринками пота, резко очерченная линия скулы уходит в копну светлых волос. На ней был белый лифчик с расстегнутыми бретельками. Спина коричневого цвета блестела от крема. Мягкая линия подбородка переходила в стройную шею и плечи, а те — в спину, сужавшуюся к талии. Обрезанные джинсы голубого цвета облегали торс, едва прикрывая зад.

— Мисс Шеллман? — осведомился я.

— Можете дальше не продолжать, — проговорила она. Ее глаза были по-прежнему закрыты, а лицо все так же повернуто в профиль. — Доктор Парчейз хочет, чтобы ему вернули катер, правильно?

— Нет. Майкл в беде.

Один глаз приоткрылся. Светло-голубой на темно-синем фоне матраса.

— Что вы подразумеваете под словом «беда»? — спросила она.

— Он в тюрьме.

— За что?

— По обвинению в убийстве.

Она резко села на матрасе, скрестив ноги, лицом ко мне, одной рукой придерживая лифчик. Ее лицо Фрэнк почти наверняка отнес бы к лисьим. Худое и вытянутое, для юных лиц не старше восемнадцати слегка жестковатое. Голубые глаза и длинные светлые ресницы. Курчавые светлые волосы облегали ее голову подобно вязаной шерстяной шапочке. Она молча уставилась на меня.

— Да, — сказал я.

— Кого? Что вы!.. Кого же он мог убить?

— Свою мачеху и ее двух…

— Боже! — воскликнула Лиза и резко встала на ноги. Повернувшись ко мне спиной, она быстро завязала бретельки лифчика, а потом потянулась за кожаной сумочкой коричневого цвета, лежавшей на палубе возле вентилятора по правому борту. Она расстегнула сумочку и стала нервно рыться в ней. У нее тряслись руки, когда она вытаскивала сигарету, подносила ее ко рту и зажигала спичку. Обгорелую спичку она бросила за борт. Вдалеке, к востоку, в бухту энергично входила моторная парусная шлюпка с убранными парусами. Она прошла рядом с носом нашего катера, рассекая воду своим форштевнем.

— Расскажите, что произошло, — попросила Лиза.

— Я уже сказал. Майкл сознался в убийстве…

— Чушь собачья.

— Почему?

— Майкл? Он бы не смог, — заявила она. — Да он и мухи не обидит.

— Вы с ним давно знакомы?

— Месяца два. Живу с ним с января. Приехала на рождественские каникулы и решила остаться.

— Сколько вам лет, Лиза?

— Семнадцать.

— Где вы жили, перед тем как встретились с Майклом?

— С матерью. Мои родители разведены, — сказала она.

— Где живет мать?

— В Коннектикуте.

— А отец?

— В Нью-Йорке.

— Им известно, где вы находитесь? — спросил я.

— Конечно, известно, — ответила она и выбросила сигарету за борт. Сигарета зашипела, упав в воду. Невдалеке от нас шлюпка уже подходила к причалу, и женщина, одетая в бикини оранжевого цвета, готовилась к швартовке.

— Майкл рассказал полиции, будто он нуждался в деньгах, — сказал я. — На ремонт катера. Вам что-нибудь об этом известно?

— Он, вероятно, говорил об утечке масла.

— Да, так что там случилось?

— У нас подтекает масло в цилиндрах. Майкл сначала заметил это по манометру — давление постоянно падало. Потом проверил уровень, добавил масла, но уровень все равно падал. Устранить неисправность не так-то просто. Придется вытаскивать двигатель, ставить на опору, менять прокладку, а может быть, и крышку блока цилиндров… По приблизительной оценке ремонт обойдется в шестьсот долларов. Это больше, чем мы оба зарабатываем за месяц.

— Где вы работаете?

— В супермаркете на Кросс-ривер. Кассиром.

— А Майкл?

— Помощником официанта у Леонардо.

— Он работал вчера?

— Нет. Воскресенье у него выходной.

— Значит, он был на катере?

— Да.

— Весь день?

— Нет, поздно вечером ушел.

— Куда?

— Не знаю.

— Вы его спрашивали?

— Да. Он сказал только, что скоро вернется.

— В какое время это было?

— Сразу после того, как ему позвонили. Должно быть, в…

— Что за телефонный звонок?

— Не знаю. Кто-то звонил.

— Сюда, на катер? Здесь есть телефон?

— Нет, в кабинет начальника порта. Он всегда зовет нас к телефону, если только не слишком поздно.

— В какое время это было?

— Около одиннадцати тридцати.

— А кто все-таки звонил?

— Я не знаю.

— Вы спрашивали Майкла?

— Да.

— И что он ответил?

— Сказал, что это неважно. Потом он спустился в каюту, взял свой бумажник и снова поднялся на палубу. И тут я спросила, куда он идет, а он ответил, что скоро вернется.

— Когда пришел начальник порта позвать его к телефону… он не сказал, кто звонит?

— Он просто сказал: «Тебя к телефону, Майкл». Он очень хорошо относится к Майклу и никогда в это не поверит. Просто не поверит, и все.

— Вы были встревожены, когда Майкл не вернулся?

— Нет, не была. Понимаете, я не думала, что с ним что-нибудь случилось. Я решила, возможно, что он встретил девушку, понимаете, и остался у нее на ночь. Так я и подумала. Потому что, видите ли, у нас с ним такое соглашение, что если я встречу парня, с которым захочу поближе познакомиться, я вправе это сделать, и то же самое у него — я имею в виду, с девушкой. Я могу покинуть этот катер, когда захочу. Просто упаковать вещи и уйти. Такая у нас договоренность.

— Кто обычно платит за содержание и техническое обслуживание катера?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Если что-то неладно с катером, кто платит за ремонт — Майкл или его отец?

— Ну, наверное, как правило, Майкл. Вообще-то я не знаю. Никогда не задавалась таким вопросом. Но Майкл всем занимается: заливает топливо, платит за стоянку, это обходится в два пятьдесят за фут длины плюс шестьдесят пять за электричество. За месяц набегает сто восемьдесят пять долларов или что-то вроде этого. Мелкий ремонт Майкл выполняет сам, но с утечкой масла ему одному не справиться, так что, я думаю, он попросил бы отца оплатить этот ремонт, если вы это хотите знать.

— Но он не говорил, что отправится туда взять денег в долг?

— Может быть, и говорил. Он очень гордый. Его отец считает Майкла жалкой пародией на хиппи. Это потому, что Майкл еще не нашел себя, понимаете. Но он очень гордый, и я могу представить, что он брал бы деньги в долг, а не в качестве подарка. Я знаю, Майкла очень беспокоило, что он живет на катере бесплатно и что это не позволяет ему свободно пользоваться судном, понимаете? Он все толковал, что хочет купить собственный катер. Но между тем, видите ли, его отец никогда не пользовался катером. У Морин морская болезнь началась бы уже в бухте, а что уж говорить об открытом море. Поэтому он предложил катер Майклу в качестве жилья, и Майкл согласился. — Лиза пожала плечами. — Но я точно знаю, что это его беспокоило. Потому что они ссорились. Майкл вовсе не бездельник, просто у него сейчас трудности с поисками своего места в жизни; действительно, он подумывал о возобновлении учебы, я думаю, он серьезно собирался вернуться в университет. Вот это вам следует знать, потому что… Я хочу сказать, как он мог ее убить? Зачем ему ее убивать?

— Извините, я вас не понимаю.

— Ну, именно Морин поддерживала его в стремлении вернуться к учебе. Я хочу сказать, лично мне все равно, будет он учиться или нет, лишь бы он был счастлив. Но Морин была единственной, кто все время толковал о его будущем и беспокоился о том, не хочет ли он всю жизнь оставаться помощником официанта. Они прекрасно ладили, он ее очень уважал, на самом деле. Но в то же время, понимаете, он чувствовал себя виноватым в том, что поддерживает отношения с Морин, с которой было легче, чем с родной матерью. Майклу трудно было откровенничать с родителями после всего…

— Что вы хотите сказать? После чего?

— Ну, вы же знаете, вся эта склока вокруг развода… Это было нелегко, можете мне поверить. Майклу было всего десять, когда его отец ушел из дому, двенадцать, когда тот в конце концов женился на Морин. Для подростка это всегда трудное время, не говоря уж о разводе. А его мать и не пыталась смягчить положение. Наоборот, она все время твердила детям, что их отец переспал с половиной женщин в городе, что Морин просто очередная шлюха, и все в таком роде. Что я хочу сказать — так это у Майкла были плохие отношения с отцом, и я не уверена, что его отец это забыл.

— Что значит «плохие отношения»?

— Ну, я вам уже говорила.

— Вы только сказали, что он очень переживал из-за развода.

— В общем, да-а, но… как в тот раз в Вирджинии. Вы, вероятно, об этом знаете…

— Нет. Расскажите.

— В общем, мать послала Майкла в военную школу…

— Да. Мне это известно.

— И его застали за курением марихуаны. Генерал поймал. В то время ему было около шестнадцати, и генерал не отпустил его домой на весенние каникулы. Весенний отпуск — так это называется. Тогда отец Майкла поехал в Вирджинию, чтобы навестить сына, а Майкл послал его ко всем чертям.

— Так прямо и сказал?

— Нет, он просто сказал отцу, что прекрасно обходится без него.

— Ну, а что еще?

— А про путешествие в Индию вам известно?

— Нет.

— Так вот, Майкл начал учиться в Калифорнийском университете — это было уже после Вирджинии, — а потом он его бросил и отправился сначала в Амстердам, потом в Индию, а потом в Афганистан, по-моему, или Пакистан. В общем, в одну из этих стран. Он следовал по маршруту торговцев наркотиками. Он тогда здорово увлекся этим в Амстердаме…

— Надеюсь, сейчас он не занимается этим.

— Нет, нет, — ответила Лиза. — Вообще, он никогда не увлекался сильными средствами. Никогда не кололся. И никогда не станет. Возможно, в Европе он и нюхал кокаин, мне об этом ничего не известно, но он путешествовал по Дании в компании с каким-то наркоманом. Я имею в виду ЛСД, в Голландии он начал принимать ЛСД. Ну и, конечно, марихуану. Но марихуану курят все, — заметила она и пожала плечами. — Все дело в том, что все это время он ни разу по-настоящему не написал своему отцу. Отец чуть не сошел с ума, и сейчас Майкл это признает. Пока Майкл лазил по Гималаям, нюхал цветочки, а горные монахи красили его волосы и бороду в красный цвет, его отец бомбардировал письмами и запросами американское посольство в Индии. Обычно Майкл если и писал отцу, то о пауках в хижине, где он жил. Огромных пауках. Специально писал отцу о пауках, чтобы заставить того еще больше волноваться. И никогда не указывал в письме обратный адрес. «Я в горах. В компании с монахами и пауками». Больше ничего. — Лиза покачала головой. — Понимаете, я хочу сказать, что у него с отцом были очень непростые отношения. С годами они вроде бы наладились, но все еще оставались натянутыми.

— А с матерью?

— А что с матерью? Вы с ней хоть раз встречались?

— Да.

— Тогда нечего и рассказывать. Одна головная боль. Всегда использовала Майкла как мальчика на побегушках — передай своему отцу то, передай это. Звонила по три-четыре раза на неделе, донимала письмами. Он сыт ею по горло.

— Поэтому он и общался с Морин.

— Ну, со мной он тоже общался, — заметила Лиза, — но иначе. Я хочу сказать, мы любовники.

Я внимательно посмотрел на нее.

Ей было семнадцать лет. Еще один продукт развода — мать в Коннектикуте, отец в Нью-Йорке… Или наоборот? Она сказала, что родителям известно, где она находится, и швырнула сигарету за борт, как ее саму вышвырнули из дому — или так она, по крайней мере, думала или чувствовала: «Конечно, они знают, где я нахожусь»… Сигарета шипит в воде вместе с окончанием фразы, тишина откликается молчаливым заключением: «И им на это наплевать!»

Я хотел спросить у нее… Я хотел сказать… Я хотел поговорить о том, как разводились ее родители. Я хотел узнать, как она реагировала. «Когда это случилось, сколько вам было лет, Лиза, кто из родителей потребовал развода, не была ли тут замешана другая женщина? Вы когда-нибудь видитесь со своими родителями, Лиза, со своим отцом? Что он за человек, испытываете ли вы к нему любовь и уважение, любите ли вы его? Простили ли вы его за уход из семьи? Простите ли когда-нибудь?..»

Я заглянул ей в глаза и увидел в них свое будущее, которое с трудом мог представить, не говоря уже о том, чтобы понять. Мое будущее. И моей дочери.

— Майкла можно навестить? — спросила Лиза.

— Пока нет, — ответил я.

— Где он сейчас?

— Его держат в полицейском участке. Вероятно, до завтрашнего утра он там и останется.

— Но вы сказали, что он в тюрьме.

— Так оно и есть. В полицейском участке. Там у них имеются камеры.

— Хотела бы я знать… — Она осеклась на полуслове.

— Что, Лиза?

— Что мне сейчас делать? Я хочу сказать… куда идти?

Кабинет начальника порта примыкал к мотелю, и на фоне стены из красного кирпича выделялась пара расположенных рядом дверей белого цвета. Я постучал, не дождался ответа, попробовал повернуть ручку и обнаружил, что дверь заперта. Я зашел в мотель и спросил у женщины, стоявшей за конторкой, где найти начальника порта. Она ответила, что он где-то на улице. Я снова вышел, обогнул здание и увидел седого мужчину, склонившегося над грядкой с геранями и окапывающего их при помощи совка. Он был одет в полосатую тенниску, синие джинсы и потертые башмаки, а на голове у него красовалась потрепанная фуражка яхтсмена.

— Простите, сэр? — обратился я к нему.

— Слушаю, — отозвался он, не поднимая глаз от грядки.

— Мне нужен начальник порта, — сказал я.

— Он перед вами.

— Меня зовут Мэттью Хоуп.

— Дональд Уичерли, — представился он и распрямился. — Чем могу служить?

— Я бы хотел задать несколько вопросов по поводу одного телефонного звонка вчера вечером.

— Зачем? — спросил он. Его глаза цвета неба смотрели искоса и с подозрением. Рука, державшая совок, лежала на бедре, а сам он настороженно стоял в ожидании — высокий, худой, видавший виды мужчина, желающий знать, почему я задаю вопросы, и, вероятно, размышляющий, с какой стати ему на них отвечать.

— Я адвокат, — сообщил я ему. — И здесь я по поводу Майкла Парчейза.

— Вы адвокат Майкла?

— Да. Вообще-то на самом деле я адвокат его отца.

— И все-таки? Вы адвокат Майкла или его отца?

— Его отца. Но здесь я в интересах Майкла.

— Майкл об этом знает или нет?

— Ему известно, что я здесь, — сказал я. Я лгал, но мне нужна была информация. — Майклу вчера позвонили, — добавил я. — Около половины двенадцатого. Вы подняли трубку.

— Вы спрашиваете или просто констатируете факт?

— Вы подняли трубку?

— Да.

— Где это произошло?

— В моем кабинете.

— Кто ему звонил?

— Не знаю. Звонивший не назвал себя.

— Это была женщина?

— Женщина, точно.

— Можете прикинуть ее возраст?

— Пожалуй, нет, сэр. Думаю, не смогу.

— Что она говорила?

— Она спросила Бухту Пирата, и я сказал, что она туда и попала. Тогда она попросила позвать к телефону Майкла Парчейза. Я ответил, что он на катере и мне придется туда сходить. Она спросила, не буду ли я столь любезен сделать это, и я отправился к Майклу.

— А потом?

— Он пришел и поговорил с ней по телефону.

— Вы слышали их разговор?

— Только конец. Я пошел к себе в комнату за бумагой, которую надо было прикрепить на доску объявлений. Когда я вернулся, он все еще разговаривал.

— Что же вы услышали?

— Он сказал: «Я там буду», потом добавил: «До свиданья» и повесил трубку.

— Вы не слышали, чтобы он упоминал чье-нибудь имя?

— Нет, сэр, не слышал.

— Повесив трубку, он что-нибудь сказал?

— Он сказал: «Благодарю вас, мистер Уичерли».

— И все?

— Да, сэр.

— Он не сказал, куда собирается?

— Нет, но, по-моему, он собирался отправиться именно туда, куда обещал этой женщине. — Начальник порта сделал паузу. Он посмотрел мне в глаза. — Если верить тому, что, я слышал, он предположительно сделал, зачем же ему отправляться в дом на Джакаранда и убивать всех троих? А получается, будто именно туда-то он и пошел и совершил все это. — Он недоверчиво покачал головой. — Хочу сообщить вам, мистер Хоуп, что мне крайне трудно в это поверить. Я не знаю более славного парня, чем Майкл Парчейз, и это истинная правда. Вы знаете, его родители развелись, когда ему было всего двенадцать… Ну да, наверное, вам все это известно — вы же адвокат его отца.

— Да, известно.

— Для подростка все это непросто. Как-то вечером мы долго беседовали на эту тему. Он признался, что наконец приходит в себя после всех этих лет. Так вот, понимаете, когда я слышу по радио, что он убил жену своего отца и своих сестер… ведь эти девочки были его сестрами, мистер Хоуп, у Майкла и у них в жилах текла кровь его отца, они были одной крови!.. Когда бы он о них ни говорил, он всегда называл их сестрами — неважно, что они были сводные. Его сестры то, его сестры это — он так мог рассказывать и о родной сестре, не так ли? Такое чувство появляется тогда, когда кто-нибудь вам по-настоящему дорог. Он действительно любил этих девочек. А если вы кого-то любите, то вы не сделаете того, о чем твердит это проклятое радио. Он убил! Да это невозможно, вот и все!..

«Но Майкл-то сказал, что это его рук дело», — напомнил я себе.

Глава 9

Из телефонной будки рядом с рестораном я позвонил Юренбергу и сказал, что мне необходимо как можно быстрее переговорить с Майклом Парчейзом. Он сказал, что с парнем еще не закончили заниматься, и спросил, не смогу ли я подъехать ближе к вечеру.

— Что вы подразумеваете под словом «заниматься»? — поинтересовался я.

— Обычная процедура регистрации. Его фотографируют, снимают отпечатки пальцев, берут образцы волос, крови — мы вправе это делать, адвокат, — ведь его обвиняют в убийстве первой категории. Все будет отправлено в лабораторию штата в Талахасси. Я не знаю, сколько у них займет времени сравнить волосы парня с теми, что обнаружены на женщине и девочках. Кто знает, может, из этого ничего и не выйдет. Хотя я готов поспорить, что это их кровь на его одежде. — Его голос звучал мрачно. Он помолчал, потом спросил: — Что вы думаете по поводу его заявления?

— Не знаю, что и думать.

— Я тоже.

— Когда я смогу с ним увидеться?

— Давайте договоримся на четыре тридцать.

— Подъеду, — согласился я и повесил трубку. Я выудил еще одну монетку из кармана, опустил ее в прорезь и набрал номер Эгги. Когда она ответила, дыхание у нее было прерывистым.

— Я была на пляже, — объяснила она. — Со всех ног помчалась в дом. Откуда ты звонишь, Мэтт?

— Из ресторана в Бухте Пирата. Ты по-прежнему одна?

— Да.

— Я могу приехать?

— Да.

Она заколебалась, потом добавила:

— Ладно. Поставь машину на общественном пляже, а сам иди со стороны моря.

— Я буду в три, — сказал я.

— Жду.

Мы осознавали, что это отдает безрассудством, но нам было наплевать. Калуза в разгар сезона — неподходящее место для любовников. Мы с Эгги начали встречаться в мае, почти год назад. Вскоре после Пасхи туристы разъехались, и найти уединенное местечко не составляло труда. Но как раз перед Рождеством начинался новый прилив отдыхающих — и неоновые вывески «Мест нет» трещали, мигали и на всем протяжении от Тампы к югу до Форт-Майерс сливались в единый светящийся забор. В январе мы ухитрились вместе провести уик-энд в Тарпон-Спрингс и снова вернулись в переполненный туристами город; каждый раз, когда я замечал на ветровом стекле наклейку с надписью «Калуза обожает туристов», у меня появлялось желание жать на клаксон до тех пор, пока не разверзнутся небеса. В этом месяце я впервые выбрался к Эгги домой, хотя прежде бывал там раз в неделю, а то и чаще. В начале февраля мы решили, что будем добиваться развода. Мы не считали себя изменниками: так случилось, что мы полюбили друг друга, но каждый был связан брачными узами с другим…

Ах, да, заметит судья, вы порядочные люди, бедные невинные дети, заблудившиеся в лесу! Вы последние десять месяцев только и делали, что напрягали свои мозги в одном из укромных мотелей и даже у леди в доме. Лгали, изворачивались, и все украдкой да украдкой! Вы лгали и крали — вот чем вы занимались. И вы не сможете посмотреть мне прямо в глаза и сказать, что не крали. И я имею в виду не только то время, которое вы крали, проводя бурные часы в объятиях друг друга в одном из укромных местечек, о нет. Я присовокупляю сюда также те духовные ценности, которые вы отнимали каждый у своего супруга: веру, любовь, честь — все то, что вы гарантировали в брачном контракте и теперь отнимаете так же беззастенчиво и нагло, как это делают ночные грабители. Вот что вы такое, вы оба: лгуны, мошенники и воры!

И я скажу: «Да, ваша честь, вы правы».

Но, понимаете, в этом-то и было все дело…

В машине я положил пиджак на заднее сиденье, снял галстук и расстегнул две верхних пуговицы на рубашке. Туфли и носки я оставил на переднем сиденье, запер машину, пересек стоянку и вышел на пляж. Купающихся было видимо-невидимо, несмотря на предупреждение об опасности появления акул на Восточном побережье. У кромки воды важно расхаживали кулики, над головой пронзительно кричали чайки. В открытом море по волнам беспечально скользила яхта с парусом в белую и красную полоску.

Дом Эгги стоял примерно в двухстах ярдах от воды. По мере того как берег поворачивал на запад, песок становился крупнее, попадались кустики высокой травы, рощицы. К задней стене дома вела дорожка, выложенная каменными плитами неправильной формы. Здание стояло на сваях и представляло собой современный двухэтажный дом из выдержанного кипариса. Большие окна отражали послеполуденное солнце. Пожилая леди в цветастом домашнем платье чистила моллюсков прямо на берегу. Когда я проходил мимо, она даже не подняла головы. Повернув, я направился к пальмовой рощице, за которой виднелся обнесенный изгородью бассейн.

Я всегда был рад видеть Эгги. Я сказал ей как-то, что именно поэтому я и понял, что полюбил ее: я был рад видеть ее всегда. Почти мальчишеский восторг. Я сразу расплывался в улыбке, которую не мог сдержать. Появлялось желание стиснуть ее в объятиях. Я так и сделал, как только вступил в выложенный плиткой темный коридор, где она меня уже ждала. Улыбнувшись, я крепко обнял ее, поцеловал в закрытые глаза, в губы, потом отстранился и посмотрел на нее.

На ней было бикини белого цвета, и ее загар резко контрастировал с ним, за исключением полоски белой кожи поверх лифчика. Длинные черные волосы струились, как у Клеопатры, серые глаза, рот, немного великоватый для ее лица, почти идеальный нос, крошечный светлый шрам над переносицей. Иногда, соскучившись по ней, я вызывал в памяти образы, которые, как я думал, не соответствовали действительности — ее волосы не могли быть на самом деле такими черными, как я себе воображал, глаза — такими светлыми, а улыбка — такой сияющей. А потом я вновь с ней встречался, и мой восторг от того, что я просто смотрю на нее, сменялся изумлением при мысли о том, как она потрясающе красива.

Я обвил рукой ее талию, другую ладонь положил ей на бедро. Обнявшись, мы прошли через знакомый коридор мимо высоких папоротников в белых кадках и вверх по винтовой лестнице, по ее темным деревянным ступеням, окованным железом. Длинное и узкое окно, смотревшее на запад, было охвачено оранжевым пламенем солнца, застывшего на полпути между океаном и небосводом. Комната для гостей находилась на самом верху. Одна стена с окном была расположена под углом к западу, с тем, чтобы поймать лучи заходящего солнца и одновременно ослабить их нестерпимый блеск. Из другого окна была видна бухточка, поросшая травой, и песчаный пляж у восточной стороны здания.

Давно минуло то время, когда мы чего-то опасались, оставаясь одни в этом доме, — где днем отсутствовали муж и дети. Как только мы вошли в комнату, Эгги сняла купальник, я тоже быстро разделся, мы легли в постель и занялись любовью. Через дверь комнаты, которую мы специально оставили открытой, чтобы слышать все, что творится снаружи, врывались лучи закатного солнца. Ее губы имели привкус соли.

Потом мы шепотом разговаривали, обменивались общепринятыми постельными банальностями: «Тебе было хорошо?» — «Да, а тебе?» Эгги зажгла сигарету и уселась в кровати, скрестив ноги. В левой руке она держала маленькую пепельницу. Сам я не курю: лет семь как бросил. Я наблюдал за ней. Ее лицо блестело от пота, завитки волос на висках были влажными. Она спросила, не беспокоил ли меня локоть во время игры в теннис, я ответил утвердительно и спросил, откуда ей это известно. Она тут же изобразила в деталях акробатический трюк, который мы исполнили три минуты назад, и, скривившись, передразнила меня так же, как и я, когда переворачивался. Я рассмеялся. Она сказала, что ей нравится, как я смеюсь, а потом вдруг нагнулась и поцеловала меня. Часы на туалетном столике отстукивали минуты уходящего дня.

Мы остро ощущали неумолимый бег времени. Так много следовало сказать друг другу, но часы высвечивали 3.47, и каждый щелчок приближал нас к возможному моменту разоблачения. По понедельникам Джули брала уроки гитары. Ее отец забирает ее в четыре тридцать, и к этому времени я должен буду покинуть его дом и жену. Джеральд-младший играл в школьной баскетбольной команде, и с тренировки его подвезут чьи-нибудь родители. Его ждали только к вечеру. Казалось, мы были в безопасности. Но все равно в воздухе витало напряжение.

Эгги было тридцать четыре. Она постоянно жаловалась на то, что ее учеба и профессиональная практика пропали впустую — она с отличием закончила колледж в Рэдклиффе и работала общественным психиатром в Бостоне, когда повстречалась с будущим мужем. Тогда ей было двадцать три. Год спустя она вышла за него замуж и бросила работу, когда была на шестом месяце беременности. Теперь она поносила посудомоечную машину и родительские комитеты, общение с приходящей трижды в неделю прислугой, долгие, ничем не заполненные часы жизни жены и матери. Но в то же время она отдавала должное своей теперешней жизни и первая готова была признать, что ей безумно нравится иметь возможность поиграть в теннис, пока дети находятся в школе, побродить по пляжу или просто посидеть на солнце и почитать. Да, Эгги любила безделье и свободу, она это честно признавала. Но стоило мне завести речь о том, что она этим наслаждается, как она тут же обвиняла меня в том, что у меня женоненавистнические взгляды.

Я как-то рассказал ей длинную историю об одном летчике из Северного Вьетнама, который летал на русском самолете, выкрашенном в серый цвет. Возможно, он был лучшим летчиком во всем Северном Вьетнаме, но когда разнеслись слухи о том, что американцы, возможно, сажают в боевые самолеты летчиц и посылают их драться против него, он категорически отказался летать на какие бы то ни было боевые задания. Его русский самолет серого цвета простоял на приколе до конца войны, и когда бы американские летчики ни пролетали над ним, они всегда показывали его друг другу.

— И знаешь, Эгги, как они его называли?

— Понятия не имею. И как же?

— МИГ — Бледный Шовинист.

— Очень смешно, ха-ха-ха!

Она серьезно играла свою роль женщины. Когда бы я ни высказывал догадку, что, возможно, она завела со мной роман только из чувства неудовлетворенности, она тут же заявляла, чтобы я не удешевлял возникшее чувство, и сразу добавляла: «Конечно, я не удовлетворена. Ты бы испытывал то же чувство, если бы целыми днями ничего не делал, а только прожигал жизнь!»

Сейчас она рассказывала мне о пьесе, которую она репетировала с местной любительской труппой. У нее возникли трения с режиссером. Этим утром на репетиции он опять вопил на нее: «Ради всего святого, говори громче!» К тому моменту она уже охрипла от крика; она свирепо уставилась на него и посоветовала ему купить слуховой аппарат. Остальные участники репетиции расхохотались, а режиссер кисло заметил: «Остроумно, Эгги, очень остроумно», — и вылетел из зала. Теперь она чувствовала себя несчастной и хотела знать, что, по-моему мнению, ей следует предпринять. Режиссер назад не вернулся: ушел из театра и не пришел назад. Может быть, стоит позвонить ему и извиниться? Пьесу репетировали уже три недели, и премьера должна была состояться в субботу вечером…

— А ты придешь на премьеру? — спросила она.

Я ответил, что не знаю, смогу ли. Под каким правдоподобным предлогом я мог бы пойти на пьесу, игравшуюся любительской труппой? Эгги засмеялась и заметила:

— Ты хочешь сказать, что «Созвездие Большой Медведицы» не относится к числу твоих любимых пьес?

Ее смех был несколько искусственным. Сначала я не понял причины. Она никогда не относилась к сцене всерьез, да и роль у нее была второстепенная. Мы еще шутили над тем, принять эту роль или отказаться.

— У меня роль проститутки, — говорила она. — Как ты думаешь, меня выбрали из-за внешнего сходства?

— С чего ты взяла?

— Нэнси все время меня подкалывает. Кроме того, мне придется обнажать ноги, — лукаво замечала она и при этом подмигивала.

Но сейчас она молча лежала, в глазах была грусть, а рот крепко сжат. Я поинтересовался, в чем дело, а в ответ услышал то, что перед этим выслушивал по крайней мере сотню раз. Все ее доводы (хотя звучало это как просьба) сводились к тому, что я недостаточно высоко ее ценю. Это Сьюзен принадлежит твоя любовь, Сьюзен заставила тебя задуматься — что бы такое сказать ей, чтобы можно было пойти посмотреть пьесу, которую будет играть кучка любителей, так ведь?

— Но к черту Сьюзен! — вдруг заявила она. — А как насчет меня? А что ты можешь придумать для меня, чтобы пойти на спектакль, в котором я участвую?

— Я просто не подумал, что этот спектакль так для тебя важен.

— Не в спектакле дело. Почему ты не рассказал ей все прошлой ночью?

— Ты о чем?

— Когда я говорила с тобой по телефону сегодня утром…

— А, понятно. Возвращаемся к утреннему разговору.

— Да, возвращаемся. Ты сам сказал…

— Помню.

— Ты сказал, что почти признался во всем прошлой ночью. Почему только «почти», Мэтт?

— Потому что зазвонил телефон, и это оказалось…

— А если бы не телефон?..

— Но телефон помешал! На самом деле…

— Мэтт, ты уже целый месяц собираешься все рассказать ей. И каждый раз тебя что-то останавливает. То звонит телефон, то кошка писает в кухне… Каждый раз что-нибудь новенькое. А что тут, черт возьми, смешного — не будешь ли ты любезен сообщить мне?

— Это твоя фраза насчет кошки, писающей на пол…

— Извини, но я не нахожу ничего смешного. Я начинаю подозревать, что тебе доставляет удовольствие иметь одновременно и жену, и шлюху, с которой можно трахаться каждую среду!

— Сегодня понедельник.

— Мэтт, это не смешно! Если ты не хочешь рассказать Сьюзен о наших с тобой отношениях, то тебе лучше…

— Но я хочу!

— Тогда почему до сих пор… А, провались все к чертям! — воскликнула она, вскочила с кровати и резко зашагала к выходу, шлепая босыми ногами. Я посмотрел на часы и вздрогнул от неожиданности, когда минутная стрелка резко дернулась еще на одно деление. Часы яростно тикали, отсчитывая минуты дня, который неумолимо клонился к вечеру. Я хотел все уладить с Эгги, я слишком ее любил, чтобы оставить в таком состоянии. Но мне необходимо было вернуться прежде, чем уйдет Юренберг, и к тому же тут я ощутил слабый укол совести — я опасался, что войдет Джеральд Хеммингз и застанет меня тут обнаженным вместе со своей обнаженной женой…

Эгги стояла у окна, обхватив себя руками. Я подошел к ней и обнял.

— Эгги, я не понимаю, почему мы ссоримся…

— А я думаю, прекрасно все понимаешь!

— Скажи все-таки: почему?

— По одной-единственной причине. Просто ты меня не любишь. Поэтому мы и ссоримся.

— Я люблю тебя.

— Оденься, — сказала она. — Уже поздно, Мэтт.

Я молча оделся. Она смотрела от окна, как я застегивал рубашку. Потом добавила:

— Я больше не буду тебе ничего говорить, Мэтт. Скажешь ей, когда захочешь. Если только захочешь.

— Я скажу ей сегодня вечером.

— Конечно, — согласилась она и слабо улыбнулась. Эта улыбка испугала меня больше, чем все, что она наговорила до этого. У меня появилось чувство, будто вот-вот что-то оборвется. — Когда-то я спросила тебя, уверен ли ты в себе, — сказала она. — В ту первую ночь в мотеле. Ты помнишь?

— Да. И я тогда сказал, что уверен.

— Будь уверенным и в этот раз, Мэтт.

— А ты уверена?

— Да, милый, — ответила она и вдруг как-то сникла.

Я притянул ее к себе и крепко обнял.

— Тебе лучше уйти, — шепнула она. — Уже очень поздно.

— Я скажу ей сегодня же!

— Лучше не обещай.

— Обещаю.

Мы поцеловались. Я отодвинулся и вновь посмотрел на нее. Она хотела что-то сказать, заколебалась, но в конце концов медленно проговорила:

— Всякий раз, как ты покидаешь меня и возвращаешься к ней, мне кажется, что это навсегда. Я всегда удивляюсь, когда ты снова появляешься здесь. Я даже удивляюсь, когда ты звонишь мне.

— Я люблю тебя, Эгги.

— Правда?

Она снова улыбнулась. Улыбка внезапно озарила ее лицо, но тут же исчезла. Ее светло-серые глаза смотрели на меня серьезно. Я еще раз поцеловал ее, повернулся и направился к двери. В коридоре свет в окне уже приобрел кровавый оттенок.

Длинный узкий коридор на втором этаже был выложен шлакобетонными плитами и выкрашен в бежевый цвет. По одной стене коридора пролегла прямая как стрела водопроводная труба, а остальной трубопровод находился на противоположной стене коридора. Освещение в коридоре было искусственным. С правой стороны посередине коридора был радиатор. По той же стене несколько дверей было открыто, и в коридор проникал зеленоватый свет.

Я встретился с Юренбергом десять минут назад на первом этаже здания, и он провел меня к лестнице, которая вела наверх, к камерам. Надзиратель проводил нас на второй этаж и вернулся в свой кабинет к звонившему телефону. Дверь на противоположном конце коридора была железной, это было заметно даже на расстоянии. В дверь на уровне глаз было вмонтировано маленькое прямоугольное стекло. Металлическая пластинка, прикрывающая замочную скважину, была выкрашена в ярко-красный цвет. Похоже, это было единственное яркое пятно в коридоре. Здесь ощущалось давление камня и стали. Вынужденная особенность архитектуры, потому что это была тюрьма. Это место выглядело как тюрьма, хотя я до сих пор не видел ни одной камеры.

Мы ждали за дверью комнаты, которую использовали для фотографирования и снятия отпечатков пальцев у задержанных. Заглянув внутрь, можно было увидеть водруженную на самодельный деревянный штатив камеру со вспышкой наверху. У стены напротив камеры стоял стул. Над стулом были закреплены комбинированные электрические часы вместе с цифровым табло, показывающим число, месяц и день недели. Стрелки часов показывали 4.38. На табло светилось «1 МАРТА ПОНЕДЕЛЬНИК». Вероятно, Майкл не так давно сидел в этом кресле. Его фотографировали вместе с приборами, которые отметили число, месяц, день недели, а кроме того, присвоили ему регистрационный номер.

— Детектив Ди Лука имел возможность побеседовать с мисс Луизой Верхааген… Насколько я помню, так звучит ее фамилия, — сообщил Юренберг. — Это одна из медсестер, работающих с доктором Парчейзом. Расскажу вам, что я за это время предпринял. Я исходил из тех соображений, что у мужчины, который лжет по поводу причины выхода из игры в покер и о своих последующих действиях, есть кое-что на стороне. Помните, когда я спросил у доктора Парчейза, не погуливает ли он от жены, что он мне ответил? Так вот, он сообщил мне, что счастлив в браке, но от прямого ответа на вопрос ушел. Вскоре после того, как вы уехали, Ди Лука поговорил с мисс Верхааген. Она полностью не подтвердила моих подозрений насчет шашней доктора, но и не отрицала. Фактически, она сообщила, что было множество телефонных звонков от женщины по имени Кэтрин Брене. Оказывается, эта женщина не является пациенткой, и более того, это замужняя леди, у которой муж врач. Разумеется, это не значит, что доктор Парчейз отправился домой и убил свою жену и двух дочерей. Совсем не обязательно. Это может означать всего-навсего, что во время совершения убийств он волочился за миссис Брене, и в этом случае я собираюсь поговорить с вышеупомянутой леди на тот предмет, был ли он тогда с ней или не был.

— Зачем? — спросил я.

— Зачем?.. Что вы хотите этим сказать?

— У вас же есть признание мальчика.

— Да, верно. Но налицо кое-какие неувязки, и они меня не устраивают. Поверите вы мне или нет, мистер Хоуп, но мне совсем не хочется отправить этого паренька на электрический стул, основываясь только на его показаниях. Особенно когда его родители — и отец и мать — представляют мне такие алиби, которые рассыпаются при первой же проверке. Мы прочесали квартал, где живет его мать, с той же тщательностью, как если бы уничтожали вредных насекомых. Дом напротив выставлен на продажу, так что оттуда некому засвидетельствовать, приходила она или уходила. Никто из соседей не заметил света в доме прошлой ночью, а она утверждает, что смотрела телевизор в задней части дома. Может, так оно и было. Но большинство из них склонно предполагать, что ворота и гараж были закрыты в течение всего дня. Так вот, я задаю себе вопрос: была ли она весь день дома или же ее весь день не было? Я просто размышляю, мистер Хоуп, но давайте предположим, что она вбила себе в голову совершить убийство. Разве не могла она покинуть дом в пять-шесть утра, весь день где-нибудь проболтаться, а домой вернуться на следующее утро часа в три, чтобы никто ничего не заметил? Я пока не знаю. Но я с ней еще не закончил, ни в коем случае. И с доктором тоже. Что касается парня… существуют доказательства, что это сделал он, а кое-что свидетельствует об обратном. Я все еще не понимаю, чего вдруг он схватил этот нож, а вы?

— Я тоже.

— Сидят спокойно за кухонным столом, мило беседуют, и вдруг ни с того ни с сего он хватает нож и преследует ее до спальни. Не могу этого объяснить, — Юренберг покачал головой. — Это кажется мне странным, а вам?

— Тоже.

— И при этом, запинаясь и заикаясь, он с трудом объясняет, почему он боялся пойти в полицию. Якобы боялся того, что о нем могут подумать. В таком случае я начинаю задумываться: а может, он в самом деле обесчестил эту женщину и обеих девочек? Тогда становится понятным, почему он их убил. Понимаете, он никак не объясняет, по какой причине он их убил. Конечно, есть масса случаев, когда кто-то отключается и убивает в припадке слепой ярости, а потом приходит в себя и не может объяснить причины. Но я склонен думать, что это особый случай. Я действительно так думаю. Если только он их не изнасиловал. Или не попытался изнасиловать. Он говорит, что держал в объятиях мать и старшую дочь. Не понимаю, как это вписывается в общую картину убийства. У вас есть какие-нибудь мысли на этот счет?

— Нет, — ответил я. Я не сказал ему, что Майкл, прежде чем отправиться в дом своего отца, около половины двенадцатого прошлой ночью с кем-то разговаривал по телефону. Я приехал сюда, чтобы поговорить об этом с Майклом.

— Ведь если он их не насиловал, — продолжал размышлять Юренберг, — то чего ж он боялся, что его будут в этом подозревать? Я хочу сказать, если он кого-то убил, то, ради всего святого, зачем волноваться из-за того, что он кого-то обнимал? Скорее, надо тревожиться о том, что полиция будет подозревать в убийстве… Или я не прав? Я просто ничего не понимаю! — Юренберг тяжело вздохнул. — Я хочу поговорить с этой Брене — она владелица цветочного магазина на Саут-Бэйвью. Посмотрим, был ли доктор с ней прошлой ночью. Если это так, тогда можно понять, почему он солгал. Как будто ворошишь муравейник, правда?

— Да, похоже.

— Но это все равно не объясняет, почему парень лжет. Я имею в виду не ложь в прямом смысле этого слова, а утаивание конкретных фактов. Это не одно и то же. Вам не кажется, что всей правды он не говорит?

— Не могу сказать…

— Что ж, — вздохнул Юренберг и посмотрел на часы. — Как раз сейчас производится вскрытие, и скоро мы узнаем, были ли повреждения на половых органах или занесена сперма у женщины и девочек. Одежду мы отослали на экспертизу в Талахасси… Я никак не могу разобраться в этом проклятом деле! Слишком много неясностей…

В этот момент появился надзиратель и извинился за то, что заставил ждать так долго. Ведя нас по коридору, он объяснил, что звонила жена по поводу стиральной машины. Когда мы подошли к стальной двери в конце коридора, он снял с пояса связку и вложил один из ключей, окрашенный в ярко-красный цвет, в замочную скважину. Повернув ключ, он распахнул настежь тяжелую дверь. За дверью неожиданно оказалась решетка. Прутья переплетались неравномерно, как в кривом зеркале. Моему взору предстала огромная клетка, разделенная решетками на маленькие клетушки, в каждой из которых была койка, умывальник и туалет.

— Каталажка, — заметил надзиратель. — Для примерных заключенных.

Мы двинулись по узкому коридору мимо решеток, резко свернули направо и очутились в тупике, в конце которого находились две камеры. Майкл был в камере, ближайшей к повороту. Надзиратель отпер дверь тем же ключом цвета крови.

Майкл был в тюремной одежде: темно-синие брюки, светло-голубая хлопчатобумажная рубашка, черные ботинки и носки. Он сидел на койке, зажав руки между коленей — точно в такой же позе, как тогда, когда я впервые увидел его в запятнанной кровью одежде в кабинете капитана. На стене рядом с зарешеченной дверью была фарфоровая раковина с двумя кранами. Сразу за ней находился унитаз без сиденья — просто белый фарфоровый унитаз и рулон туалетной бумаги на стене. Справа на стене цвета горчицы кто-то из заключенных карандашом написал: «Я нуждаюсь в психической реабилитации» — последнее слово было написано с ошибкой. Другой заключенный нацарапал свое имя на стене, обвел его прямоугольником и разделил вертикальной чертой, как бы намекая на двойные камеры, расположенные в конце коридора. На прикрепленной к стене койке ничего не было, кроме черного от грязи поролонового матраса. Я переступил порог и, как только надзиратель закрыл за мной дверь, сразу почувствовал себя заключенным.

— Если захотите выйти, покричите, — предупредил надзиратель, и они с Юренбергом повернули за угол и исчезли. Послышался лязг замка тяжелой стальной двери. Дверь со скрипом отворилась и захлопнулась. Снова лязгнул замок. Воцарилась тишина.

— Как ты себя чувствуешь, Майкл? — спросил я.

— Нормально, — ответил он.

— С тобой хорошо обращаются?

— Нормально. Они немного обрезали мои волосы — им это разрешается?

— Да.

— Вокруг яиц тоже. Зачем они это сделали?

— А сам ты как думаешь, Майкл?

— Не знаю.

— Проведут сравнительную экспертизу.

— Чего?

— Волос, обнаруженных на трупах. Чтобы сравнить твои волосы с теми, что нашли.

— Зачем?

— Хотят знать, имело ли место изнасилование, Майкл.

— Я же сказал им, что этого не было. Я рассказал им в точности, что произошло прошлой ночью. Чего они еще…

— Но ты ничего не сказал им о телефонном звонке.

— Каком звонке?

— Сегодня днем я был на катере. Я разговаривал с Лизой Шеллман, и она мне сообщила…

— У Лизы куриные мозги!

— …она сообщила, что прошлой ночью тебе позвонили.

— Не было никакого звонка.

— Майкл, начальник порта поднимал трубку, и он это тоже подтвердил. Он отправился на катер, чтобы позвать тебя, ты вместе с ним пришел в его кабинет и разговаривал по телефону с женщиной, которая…

— Ни с какой женщиной я не разговаривал!

— Значит, ты утверждаешь, что прошлой ночью в одиннадцать тридцать тебе не звонила женщина?

— Прошлой ночью мне вообще никто не звонил.

— Майкл, но это же неправда! — не сдержался я.

Он отвернул голову.

— Почему ты лжешь?

— Я не лгу.

— Прошлой ночью тебе звонила женщина, и начальник порта подтвердит это под присягой. Так кто же она?

— Никто.

— Майкл, начальник порта слышал, как ты сказал: «Я там буду». Где это «там», можешь мне сказать?

— Нигде. Начальник порта ошибся. Вы говорите о мистере Уичерли?

— Да.

— Он же глухой! Глухой пожилой человек. Откуда ему знать, что…

— Он не глухой, Майкл. Он прекрасно слышит. Так где это «там»?

Он заколебался.

— Майкл?

— В доме, — наконец пробормотал он.

— В доме твоего отца?

— Да.

— Кто тебе звонил, Майкл?

Он снова заколебался.

— Майкл, кто?..

— Морин. Мне звонила Морин.

— Что она хотела?

— Сказала, что хочет меня видеть.

— Зачем?

— Она просто попросила прийти.

— Но зачем же?

— Хотела поговорить.

— Она сказала, что отца нет дома?

— Она сказала… она сказала… что они там втроем.

— Морин с твоими сестрами?

— С девочками.

— И она хотела, чтобы ты пришел?

— Да. Она сказала, что она… что она… будет меня ждать.

— Хорошо, Майкл, а что произошло, когда ты туда добрался? О чем вы разговаривали? Ты рассказал детективу, что вы прошли на кухню…

— Да, так оно и было.

— И о чем вы там говорили?

— Я не помню.

— Постарайся вспомнить. Она сказала, почему хотела тебя видеть?

— Потому что была напугана.

— Чем?

— Ну… она не знала, что ей делать.

— В каком смысле?

— Не знаю.

— Но она сказала тебе, что боится?

— Да.

— А потом?

— Не помню.

— Морин не сказала ничего такого, что привело бы тебя в ярость?

— Нет, мы… мы всегда… мы всегда отлично ладили. Мы… нет.

— Так что ты просто ни с того ни с сего схватил нож и начал преследовать ее по всему дому? Так, что ли?

— В спальне я…

— Вот именно, что произошло в спальне?

— Я обнял ее, — сказал он. — И поцеловал в губы.

— Так, а потом?

— Я не хотел, чтобы полиции стало известно, что я… я не хотел, чтобы они знали, что я… поцеловал жену своего отца — она была женой моего отца, а я ее поцеловал.

— И тебе не хотелось, чтобы это стало известно полиции?

— Нет, я… Они ведь расскажут моему отцу.

— Поэтому ты ударил ее ножом?

— Нет. — Он отрицательно покачал головой. — Это случилось после.

— Майкл, я не могу уследить за твоей мыслью.

— Когда она уже была мертва.

— Ты поцеловал ее, когда она уже была мертва?

— Да.

— И ты не хотел, чтоб об этом узнала полиция?

— Да, — ответил он.

— Ты и Эмили поцеловал?

— Нет, только свою мать.

— Свою мать?

— Морин.

В начале шестого я уже был рядом с цветочным магазином. Юренберг не сообщил мне его название, но на Саут-Бэйвью такой магазин был единственным, поэтому я и предположил, что им владеет Кэтрин Брене. Я помнил о том, что мы со Сьюзен собирались присутствовать на открытии картинной галереи между пятью и шестью часами. И все же мне казалось более важным поговорить с миссис Брене, прежде чем это сделает Юренберг. Магазин располагался на той же стороне улицы, что и отель «Королевские пальмы». Увешанный башенками и балкончиками, украшенный террасками, отель придавал улице атмосферу изящества, пробуждая воспоминания о том, как выглядела Калуза еще в 20-х годах. Под вечерними лучами солнца здесь царили тишь и благодать. Перед моим мысленным взором проносились лошади, запряженные в легкие коляски, бегущие по эспланаде, пышные сады, спускающиеся прямо к заливу. Тротуар перед цветочным магазином представлял собой сад в миниатюре. Зонтичное дерево в кадке стояло рядом с драконовым деревом и маисовым кустарником. В центре между ними стояла тележка с цветами. Там были фиолетовые, белые, розовые глоксинии, желтые хризантемы, лаванда. На стеклянном окне магазина было написано «Флер де Ли», а под названием красовался геральдический крест с двумя стилизованными трехлепестковыми ирисами. Название магазина сообщало о том, что он принадлежал Кэтрин Брене. Сам собой возникал образ французской обольстительницы, жеманно спрашивающей: «Что вы желаете, месье?»

В магазине никого не было, кроме чуть коренастой средних лет женщины. Ее светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, на носу — огромные очки в черепаховой оправе. На ней был зеленый халат, весь перемазанный землей, из кармана которого торчали садовые ножницы. На ногах — разношенные сандалии. Она держала горшок с папоротником, который, вероятно, только что принесла с улицы. Судя по времени, магазин уже был закрыт. Она обернулась и посмотрела на меня. Позади нее на демонстрационной витрине хаотично расположились красные розы с длинными стеблями и алые тюльпаны, изысканные орхидеи, маргаритки и ирисы, вполне соответствующие названию «Флер де Ли». Справа и слева на полках стояли кактусы, фиалки, бегонии, с потолка свешивался виноград и бостонский плющ, рядом с композицией из высушенных цветов стоял пустой цветочный горшок.

— Извините, — сказал я. — Я хотел бы видеть миссис Брене.

— Это я, — сказала она. Светлые брови слегка изогнулись, а карие глаза широко раскрылись в ожидании.

— Кэтрин Брене? — переспросил я. Я никак не мог поверить, что это была именно та женщина, которую Джейми назвал «ошеломляюще красивой».

— Да, — ответила она, — меня зовут Кэтрин Брене.

— Здравствуйте, — проговорил я озадаченно. — Меня зовут Мэттью Хоуп. — Я сделал паузу. — Адвокат Джейми Парчейза.

— Да? — произнесла она с вопросительной интонацией. Она поставила папоротник на пол и в недоумении развела руками.

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов по поводу прошлой ночи, — сказал я.

— Простите, не поняла. — Выражение замешательства постепенно сменялось чем-то другим.

— Миссис Брене, я адвокат Джейми. Я уверен, вам известно, что произошло прошлой ночью…

— Да? — Опять одно-единственное слово, и оно снова звучит как вопрос. Но брови уже не изогнуты вопросительно — нахмурены поверх очков в толстой оправе.

— Джейми утверждает, что был вместе с вами прошлой ночью между…

— Со мной? — переспросила она.

— Да, между одиннадцатью и…

— Со мной? Вы уверены, что обратились по адресу?

— Вас ведь зовут Кэтрин Брене?

— Да.

— И вы знакомы с Джейми Парчейзом?

— Да. Но не понимаю, на что вы намекаете, говоря о прошлой ночи.

— Его жена и дети были…

— Да, я слышала об этом по радио. Но при этом вы утверждаете, что доктор Парчейз…

— Миссис Брене, он рассказал нам, что…

— …был со мной…

— …между одиннадцатью и…

— Я вас не понимаю…

Мы одновременно замолчали. Она смотрела на меня и ждала объяснений. Я смотрел на нее и ожидал того же.

— Мистер Хоуп, — произнесла она наконец, — мы с мужем знакомы с Парчейзами только шапочно. Конечно, я ужасно расстроилась, когда узнала о страшной трагедии, которая…

— Миссис Брене, к вам скоро придет детектив Юренберг из полиц…

— С какой стати?

— Потому что Джейми Парчейз утверждает, что был вместе с вами прошлой ночью между одиннадцатью и половиной двенадцатого.

— Этого не было.

— Вы не видели его вчера ночью?

— Я не видела его, с тех пор как… даже не могу вспомнить. По-моему, я встречалась с ним и его женой на благотворительном балу… Да, больше года тому назад. И кажется, мы еще раз встречались после этого… На какой-то вечеринке.

— А Джейми сказал…

— Мне наплевать, что…

— Он сказал, что вы были любовниками в течение…

— Не порите чепуху!

— Я только повторяю то, что он рассказывал нам сегодня утром.

— Рассказал кому именно?

— Мне и моему партнеру. Сегодня утром у нас в конторе.

— Так вот: он, очевидно… я не могу вообразить, зачем он все это сделал. Не знаю, должна ли я себя чувствовать оскорбленной или, наоборот, польщенной. Кажется, я не похожа на такого рода женщину…

— Миссис Брене, если прошлой ночью Джейми с вами не было, значит, он находился где-то в другом месте. И полиции будет интересно узнать, где именно.

— По-моему, это уже не мои проблемы.

— Мне кажется, вы меня не понимаете.

— Отлично понимаю. Вы просите, чтобы я обеспечила алиби доктору Парчейзу.

— Да, я прошу вас подтвердить его слова.

— Как вы это себе представляете?

— Миссис Брене, Джейми рассказал нам, что вы снимали коттедж на набережной…

— Это уже переходит все границы!

— Что каждый из вас решил развестись…

— Но я замужняя женщина и счастлива в браке. Для меня развестись с мужем — это все равно что… да мне такое и в голову не придет!

— Значит, Джейми лгал?

— Если он говорит, что был со мной прошлой ночью, тогда конечно. Безусловно лгал.

— Миссис Брене, а вы где были прошлой ночью?

— По-моему, вас это не должно касаться. — Она взглянула на настенные часы. — Я как раз закрывала магазин, когда вы подошли. Мы с мужем приглашены к обеду, так что если вы не возражаете…

— Ваш муж прошлой ночью был дома?

— Повторяю, это вас не…

— Вы что, хотите, чтобы я поверил, будто Джейми наугад назвал ваше имя? Не сходя с места сочинил подробный рассказ о ваших отношениях…

— Я не знаю, с чего он рассказал вам такое. Если, конечно, он вообще что-нибудь рассказывал…

— Рассказывал.

— Хорошо, поверю вам на слово. В таком случае все, что я могу сказать — так это повторить в последний раз, что он солгал вам.

— Вы повторите то же самое и полиции, когда она сюда прибудет?

— А что вы им сказали, мистер Хоуп?

— Ничего. Они вышли на ваш след самостоятельно.

— Никакого следа не существует! Я просто не могу себе представить…

— Сегодня днем они беседовали с одной из медсестер, работающих у Джейми. Им стало известно, что вы ему часто звонили на работу.

— Уверена, что меня с кем-то путают!

— А вот я так не думаю.

— Когда появится полиция — если, конечно, она появится, — я скажу им, что прошлой ночью была в кино. По случайному совпадению мой муж уехал в Тампу навестить свою мать — он видится с ней два-три раза в месяц. Я ей не очень нравлюсь, поэтому мы стараемся не встречаться. Когда я вернулась, муж был уже дома. Я поинтересовалась здоровьем его матери. Он ответил, что она чувствует себя прекрасно. Потом мы оба легли спать.

— Именно эту историю вы и рассказали своему мужу? Что вы были в кино?

— Когда он уезжает в Тампу к своей матери, я обычно иду в кино. Он проводит с ней весь день и возвращается домой очень поздно. В том, что я хожу в кино, — нет ничего необычного.

— Так, значит, насколько я понимаю…

— Простите, у меня уже нет времени…

— …даже если Джейми грозит опасность?!

— Послушайте, мистер Хоуп…

— Итак, вы не признаете, что он был с вами прошлой ночью? Потому что подобное признание…

— Мистер Хоуп, я прочла в дневном выпуске «Ньюс», что его сын уже сознался в совершении этих убийств. Это правда?

— Правда.

— Тогда всего хорошего, мистер Хоуп.

Вот и все.

Жила-была «ошеломляюще красивая» любовница Джейми Парчейза, которая на первое их тайное свидание одела черный плащ и зеленую шляпу. В Калузе шел дождь, и это было нетипично для февраля. Как только она села в машину, он положил ладонь ей на бедро, и, по его словам, это было как удар электрического тока. В этом маленьком замкнутом пространстве стоял запах мокрой сохнущей одежды. Щелкали «дворники» — щелк, щелк, щелк — ах, любовь! И как же эта любовь расцвела за год с лишним вплоть до прошлой ночи в коттедже на берегу моря, когда они поклялись друг другу в верности на всю жизнь и при этом обсуждали, как бы поскорее покончить со своими уважаемыми «товарищами» — да, именно так Джейми и сказал. Товарищи. Покончить с теми поскорей. В данном случае это было метафорическое выражение, они имели в виду только расставание со своими супругами. На берег мерно одна за другой накатывались волны. «Скоро, мой любимый, скоро!» — и вот впервые в объятиях друг друга на пляже… Пена летит клочьями… ДЖЕЙМИ и КЭТРИН… Он покрывает поцелуями ее лицо, шею, глаза… Ох, меня чуть не вырвало от всего этого!

Незабываемый момент, это уж точно… Столь незабываемый, что у коренастой маленькой леди в зеленом халате, похоже, совершенно все вылетело из головы менее чем за семнадцать часов. Да, теперь — в пятнадцать минут шестого, тихим чудесным калузским вечером — моих расспросов было достаточно, чтобы забыть Джейми Парчейза.

Потому что воспоминания о нем стали небезопасны для ее брака. Кэтрин просто защищала себя, вот и все. Она, возможно, на самом деле могла бы тогда принести клятву звездам и небу, что они с Джейми рука об руку пройдут по тернистому жизненному пути; тогда она, может быть, искренне в это верила. Но фишки легли по-другому, как в той игре в покер, которую Джейми пытался проиграть, но был обречен только на выигрыш. Ее карты уже сданы. Ей можно только выложить пару двоек или блефовать с претензией на флеш-рояль.

Джейми в безопасности, думала она. Его сын сознался в преступлении, так что Джейми никак нельзя привлечь к ответственности, даже если она будет отрицать, что была с ним прошлой ночью. Поэтому Кэтрин поставила на настоящее, а уж что будет в будущем — не так и неважно; совет да любовь, так сказать, дом с садом, аккуратный ряд морских раковин на полке, еще один благотворительный бал в следующем году, потом еще через год, и еще… Если бы они с Джейми вышли сухими из воды — а она вынуждена была признать, что в настоящий момент их связь была чревата неприятностями, — то они могли бы начать там, где закончили перед навалившейся бедой, — опять по накатанной дорожке, в следующую среду или воскресенье.

Я вдруг задал себе вопрос: а как бы Эгги поступила в подобной ситуации?

Хуже того, я начал размышлять, каковы были бы мои собственные действия.

Во рту у меня был металлический привкус, когда я вышел из цветочного магазина. Отъезжая от тротуара, я видел, как Кэтрин Брене заносила внутрь последнее растение — тяжелое фиговое дерево, которое с трудом перетаскивала через порог.

Глава 10

Подъезжая к дому, я услышал, как воет сирена сигнализации. Часы на приборной доске показывали двадцать пять минут шестого. Я никак не мог сообразить, почему воет сирена, а также с какой стати на тротуаре перед моим домом собралась толпа соседей во главе с Реджинальдом Соумсом. Вой сирены терзал слух. Я подъехал к дому и выскочил из машины:

— Что происходит? Кто-нибудь вломился в дом?

— Полиция уже была, — закричал в ответ Регги. — Они не смогли выключить эту чертову штуку.

— А где ключи?

— Что?

— Ключи. Их два. Если срабатывает сигнализация…

— Не смогли выключить! — орал Регги.

— Ключи?

— Полиция.

— Кто-нибудь пытался вломиться?

— Твоя дочь нажала аварийную кнопку.

— Что? Моя дочь…

— Кота переехало машиной.

— Себастьяна?!

— Переехало машиной!! Твоя дочь нажала аварийную кнопку, решив, что на вой сирены явится полиция.

— Где жена?

— Понятия не имею. Миссис Танненбаум повезла твою дочь с котом к ветеринару. Полицейские были вне себя от ярости. Они пытались дозвониться тебе в контору. Юноша, тебе не следовало бы прохлаждаться Бог весть где в рабочее время.

— К какому ветеринару они поехали?

— Не имею представления. Вы бы лучше выключили сирену, мистер. У Зипродта на другом конце квартала слабое сердце.

Входная дверь была открыта. Я прошел через весь дом к задней двери. Один из щитов сигнализации был вмонтирован снаружи прямо в стену. Вытащив связку ключей из кармана, я начал отыскивать нужный ключ, жалея, что он не отличается ярким цветом — по примеру тюремного ключа. Сирена выла не переставая. В конце концов я отыскал нужный ключ, вставил его в замочную скважину и повернул в правую сторону. Вой тут же прекратился. Воцарившаяся тишина оглушала, давила на уши. Я вернулся в дом и прошел в чулан. Там на стене рядом с рубильником был установлен щит управления системой сигнализации. Я открыл переднюю крышку и всю систему, кроме сигнала тревоги, переключил в исходное положение. Это следовало делать всякий раз, когда нажималась аварийная кнопка. Захлопнув крышку, я тут же направился к телефону в кабинете. Под надписью «ветеринары» был лист с телефонными номерами. Я быстро окинул его взглядом, отыскал вроде бы знакомый номер, набрал и попросил к телефону доктора Ресслера.

— Доктор Ресслер в операционной, сэр.

— Простите, с кем я говорю?

— Мисс Хилмер.

— Мисс Хилмер, меня зовут Мэттью Хоуп. Я звоню по поводу серого полосатого кота по кличке Себастьян. Вы не скажете…

— Да, сэр, кот здесь.

— Как он?

— Как раз сейчас, сэр, ему делают операцию.

— Вы не можете мне сказать… насколько это серьезно?

— У него разрыв грудной клетки. Обнажены сердце и легкие. Доктор Ресслер зашивает рану.

— Спасибо, могу я… моя дочь у вас?

— Минутку, сэр.

Когда Джоанна подошла к телефону, я сказал:

— Родная моя, я скоро приеду, ты только дождись меня.

— Папа, — едва сдерживая рыдания, произнесла она, — я думаю, он умрет!

— Ну, милая, будем надеяться.

— Я пыталась дозвониться до тебя, где ты был?

— У клиента.

— Синтия сказала, что ты на катере.

— Да, сначала я отправился туда кое с кем переговорить, а потом поехал в полицейское управление побеседовать с Майклом Парчейзом.

— Я слышала по радио, будто это сделал Майкл. Это правда?

— Я не знаю. Солнышко, миссис Танненбаум все еще с тобой?

— Да. Хочешь с ней поговорить?

— Нет. Пожалуйста, попроси ее побыть с тобой, пока я не приеду, ладно? Где мама?

— По-моему, она отправилась в косметический кабинет, но точно не знаю.

— Хорошо, малышка, скоро увидимся.

— Ты знаешь, как сюда ехать?

— Это рядом с Кросс-ривер, правильно?

— Да.

— Когда я увижу это место, я вспомню. До встречи, родная.

— Пока, папа.

В течение всего времени, пока я добирался до ветеринара, я не переставал думать о Себастьяне.

За день до того, как мы взяли его в свой дом, Сьюзен спустилась в подвал нашего дома в Чикаго и очутилась лицом к лицу с крысой размером с аллигатора. Наглая тварь встала на задние лапы и принялась недовольно верещать. Сьюзен, визжа от страха, пулей вылетела из подвала и бросилась к телефону, чтобы вызвать крысолова, который явился в тот же день и усеял весь пол в подвале отравой. Однако беда была в том, что нашей дочери было всего пять лет, и я был далеко не в восторге от того, что повсюду рассыпан яд, как бы редко она ни спускалась в подвал. Сьюзен сразу же заплакала, когда я намекнул, насколько это опасно для Джоанны, подумав, что я ругаю ее за то, что она вызвала крысолова. Я успокоил ее, сказав, что она все сделала правильно, но при этом добавил, что кот был бы гораздо более безопасным средством избавления от крыс, чем пирожки с ядом.

Я имел в виду большого сильного кота.

Я полагаю, что выбрать нужное животное можно только в определенный день и в определенном месте. Семь лет назад в марте (это был особый день) на выбор были представлены два кота, одиннадцать котят, пять дворняжек и великолепный чистокровный боксер, каких я в жизни не видывал. Одним из котов был Себастьян — огромный, серый, с полосками более темного оттенка. На морде у него были белые отметины, а на лапах белые «чулочки». «Чулочек» на правой задней лапе, казалось, был немного спущен к лодыжке. Он патрулировал верхнюю полку клетки, в которой кроме него находились две подстилки с котятами и тощий сиамский кот, который был не только косоглазым, но к тому же и шелудивым. Себастьян прогуливался по своей полке, как тигр. У него был гордый и свирепый вид, и я был уверен, что передо мной лучший крысолов, который когда-либо охранял подвалы.

— Эй, приятель! — позвал я его, и он взглянул на меня такими зелеными глазами, каких я никогда не встречал ни у человека, ни у зверя. Затем он коротко мяукнул, и я влюбился в этого огромного красавца не сходя с места. Сьюзен тем временем отошла на другой конец комнаты и разглядывала боксера. Я подозвал ее.

— Что ж, это, безусловно, крупный кот, — заметила она.

— Взгляни на его зеленые глаза, Сью.

— Хм, — задумчиво пробормотала она.

— Давай выясним, как он здесь оказался. Может, он съел прежних хозяев?

Мы вышли из комнаты и подошли к молодому человеку, который, сидя за столом, заполнял какие-то бумаги. Я спросил его о большом сером звере, — все ли, мол, с ним в порядке.

— С ним все в порядке, просто у матери от него аллергия, — ответил он.

— У его матери?

— У матери в той семье, где он жил. Это воспитанный кот. С ним все в полном порядке.

— Как его зовут?

— Воскресный.

— Как?

— Ага, она учительница. Я имею в виду мать. В воскресной школе.

— Да это вообще не имя, — сказал я.

— Ну, во всяком случае, это его кличка.

Мы со Сьюзен вернулись в комнату. Кот все еще находился на верхней полке. Теперь он совершал туалет, вылизывая себя с ног до головы. Мы стояли рядом с клеткой и наблюдали за ним.

— Ну так что? — спросил я.

— Ну, я не знаю, — ответила Сьюзен. — Я надеялась, что мы подберем белого кота.

— Он действительно такой огромный или мне это снится?

— Просто гигант!..

— Эй, Себастьян, — позвал я, и кот снова мяукнул в ответ.

Десять минут спустя мы везли его домой, упаковав в картонный ящик. Мы заплатили двадцать пять долларов, и у нас уже начали возникать дурные предчувствия по поводу этого таинственного кота без каких бы то ни было документов и родословной.

Не успели мы проехать и пяти миль, как Себастьян выбрался из ящика. Сначала показались уши, потом зеленые глаза, широко раскрытые от любопытства, и, наконец, целиком вся морда в белой полумаске. Он вскарабкался на заднее сиденье и осмотрелся.

— Кот уже на свободе, — заметила Сьюзен.

— Ох, черт, — выругался я.

Но Себастьян только прыгнул на полочку у заднего окна и вытянулся там, чтобы с удобством обозревать проносящиеся мимо пейзажи. Лежал, не издав ни единого звука, не мечась туда-сюда, как большинство котов в движущемся автомобиле. Растянулся себе преспокойненько и наблюдал. Он никогда не боялся машин. Однажды утром — к тому времени мы уже год как жили в Калузе — я залез в машину и на полпути к месту работы услышал сзади какой-то посторонний звук. Я оглянулся и увидел Себастьяна, развалившегося на заднем сиденье. Я улыбнулся и окликнул его:

— Эй, Себастьян, ты что там делаешь?

Он подмигнул мне в ответ. Джоанна играла с ним, как со щенком. В прятки, в веревочку. Носилась с ним по газону. Как-то раз, сияя, она заявилась в спальню и рассказала нам, как они с Себастьяном играют.

— Мы просто умотались, — поведала она. — Я гоняла его кругом кушетки, а он покатывался со смеху…

Она была убеждена, что он на самом деле смеялся. Наверное, я тоже в это верил. Не знаю почему, но поскольку мы приобрели его накануне дня Святого Патрика, мы всегда считали его ирландцем. Я иногда разговаривал с ним с резким ирландским акцентом, при этом он всегда переворачивался на спину, открывая для обозрения белый, мягкий, пушистый живот, и я щекотал его, — а он… он смеялся. Вот именно — он смеялся!

Я просто обожал этого кота.

На одной улице с ветеринарной лечебницей располагались три стоянки для подержанных машин и магазин, торгующий моделями самолетов. Я поставил свою машину рядом с фургоном марки «шевроле», принадлежавшем миссис Танненбаум, и направился к входной двери. Из псарни, расположенной за красным кирпичным зданием, доносился собачий гвалт. Я сразу же подумал, что этот дикий шум не может не отозваться на нервах Себастьяна. И тут я осознал, что он наверняка все еще без сознания, и шаг мой по мере приближения к входной двери все замедлялся. У меня рука не поднималась открыть эту дверь. Я боялся, что, как только войду, кто-нибудь тут же сообщит мне, что Себастьян умер.

Сразу же напротив входа располагался стол. За ним сидела медсестра в белом накрахмаленном халате, и как только я вошел, она посмотрела на меня. Слева на кушетке сидели Джоанна вместе с миссис Танненбаум. Над их головами на стене висела картина в раме, на которой был изображен кокер-спаниель. Я сразу же подошел к дочери, присел рядом с ней и обнял.

— Как он? — спросил я.

— Операция еще не кончилась.

Мы говорили шепотом.

Я наклонился вперед и обратился к пожилой даме:

— Не знаю, как вас и благодарить, миссис Танненбаум.

— Рада, что смогла помочь, — отозвалась она. Ее звали Гертруда. Я никогда не называл ее этим именем. Ей было семьдесят два, но выглядела она на шестьдесят и в катерах разбиралась лучше любого мужчины. Ее муж умер лет десять назад, оставив в наследство двухдизельный катер, к которому она не знала как подступиться, поэтому срочно записалась на курсы управления катеров при береговой охране, а уже год спустя прошла на катере от Калузы мимо Шарлотт-Харбор в устье Калузахатчи-ривер, поднялась вверх по течению и вышла в озеро Окечубей, далее прошла каналом Сент-Люси до озера Уорт, а оттуда пересекла Гольфстрим и вышла к Бимини. У нее были волосы цвета лаванды, голубые глаза, и сама она была стройной и худенькой. Однако когда ее сорокашестифутовик заходил в док, можно было подумать, что она стоит на капитанском мостике авианосца.

— Расскажи, что, собственно, произошло? — спросил я.

— Я вернулась из школы примерно в полчетвертого, — начала рассказывать Джоанна, — и принялась искать Себастьяна. Его нигде не было видно. Я направилась к почтовому ящику посмотреть, нет ли чего-нибудь для меня, и случайно глянула на противоположную сторону улицы — знаешь, туда, где большое дерево на газоне у доктора Летти? Прямо там, возле поворота… Себастьян… он просто лежал в канаве. Я сначала подумала… даже не знаю! Наверное, что он… играет со мной. А потом я увидела кровь… о. Господи, папа! Я не знала, что делать. Я подбежала к нему, я умоляла… «Себастьян? Что… что случилось, малыш?» А его взгляд… знаешь, у него бывает такой взгляд, когда он дремлет… И у него было именно такое сонное выражение на лице… только… о, папа, он выглядел таким… изломанным и поникшим, что я… я просто не знала, как ему помочь. Тогда я вернулась в дом и позвонила тебе в контору, но мне сказали, что ты на катере… А что ты делал на катере, папа?

— Беседовал с подружкой Майкла, — ответил я, и, в общем-то, это прозвучало достаточно правдоподобно. Правда, в полчетвертого я ушел с катера и поспешил в постель к Эгги. Я снова начал размышлять об алиби Джейми на прошлую ночь. Интересно, погибли бы его жена и дочери, если бы он, вместо того чтобы переспать в коттедже с женой хирурга, отправился прямо домой? И, если уж не то пошло, смог бы я помочь Себастьяну, если бы находился в конторе, когда звонила Джоанна?

— Я не знала, как быть, — продолжала Джоанна. — Не знала, где мама, не могла связаться с тобой. Тогда я отправилась в спальню и включила сигнал тревоги. Я думала, на этот сигнал сбежится вся округа. Прибежал мистер Соумс, а потом миссис Танненбаум…

— Когда я услышала сирену, то подумала, что какие-то лунатики вздумали грабить наш дом средь бела дня. Могло быть и так, поверь мне.

— Она подъехала туда, где на обочине лежал Себастьян…

— Мы осторожно подняли его и положили на доску, найденную в гараже. Мы только чуть-чуть приподняли его — для того, чтобы переложить на доску, — подхватила миссис Танненбаум.

— И мы сразу же поехали. Я знала, куда ехать, потому что здесь ему делали в последний раз уколы.

— Что сказал доктор Ресслер?

— Папа, он не надеется, что Себастьян выживет.

— Он так и сказал?

— Да, папа.

Больше говорить было не о чем. Я снова поблагодарил миссис Танненбаум и заметил, что ей, наверное, нужно домой. Она попросила меня позвонить ей, как только вернемся. Мы остались вдвоем с дочерью. На другом конце приемной медсестра с деловым видом засовывала счета в конверты. Справа от нее находилась запертая дверь. Слева стоял аквариум с тропическими рыбками. Его внутренние стенки безжизненно облепили воздушные пузырьки.

Последний раз я был в больнице года два назад. Это было, когда умерла мать Сьюзен. Ей было пятьдесят шесть лет и она в жизни не выкурила ни единой сигареты, однако ее легкие были источены раком. Ей сделали операцию, потом поместили в палату, а нам сообщили, что больше они сделать не в состоянии. Брат Сьюзен принял решение не говорить матери, что она умирает. Я и до этого его недолюбливал, а тут уж вовсе возненавидел. Она была изумительной женщиной и восприняла бы это известие спокойно — более того, она бы приветствовала возможность умереть с достоинством. А вместо этого… о, Господи!

Я вспомнил, как однажды отправился в больницу к ней один. Не помню, где при этом была Сьюзен. По-моему, ей просто нужно было немного отдохнуть от посещений — они ее изматывали. Я отправился один и увидел свою тещу сидящей в кровати с подложенными под спину подушками. Ее лицо было повернуто в сторону солнечных лучей, пробивающихся сквозь жалюзи. У нее был тот же цвет лица и те же черты, что и у Сьюзен, темные глаза и каштановые волосы, полный чувственный рот с возрастными морщинками по краям, красивый подбородок и шея, хотя кое-где кожа уже висела складками. В молодости она была красавицей, и следы былой красоты сохранялись до сих пор, несмотря на то, что болезнь и приближающаяся смерть уже наложили свой отпечаток. Когда я зашел в комнату, она плакала. Я присел на стул рядом с кроватью и спросил:

— Мама, что с вами? Что случилось?

Она сжала мою ладонь обеими руками. Слезы текли по ее лицу. Она проговорила сквозь слезы:

— Мэттью, скажи им, пожалуйста, что я стараюсь изо всех сил.

— Кому сказать, мама?

— Врачам.

— Что вы имеете в виду?

— Они думают, что я не стараюсь. Но это не так, я действительно хочу поправиться. Просто у меня не осталось сил, Мэттью.

— Я поговорю с ними, — пообещал я.

Этим же днем я поймал в коридоре одного из ее врачей. Я спросил у него, что он ей наболтал. Он ответил, что таково решение семьи…

— Я тоже принадлежу к этой проклятой семье, — заметил я. — Так что же вы ей наговорили?

— Я просто попытался вселить в нее надежду, мистер Хоуп.

— Надежду на что?

— Я сказал ей, что она поправится. Если она будет достаточно стараться…

— Но это ложь!

— Таково решение семьи…

— Но ведь как бы она ни старалась, смерти не избежать.

— Ну, мистер Хоуп, по-моему, вам следует обсудить это с вашим шурином. Я просто пытался помочь ей восстановить душевные силы, вот и все, — сказал врач, повернулся и пошел по коридору. Моя теща умерла на следующей неделе. Она так и не поняла, что умирает. Я все время подозревал, что когда она сделала последний вздох, это явилось для нее полной неожиданностью. Я так и продолжал думать о ней как об умирающей в полном неведении. Я очень любил эту женщину. Я думаю, что во многом из-за нее я и женился на Сьюзен.

Я сидел рядом со своей дочерью и размышлял о том, сумею ли я когда-нибудь рассказать Эгги, какие чувства я испытывал по отношению к своей теще. А также о том, сумею ли я рассказать о Себастьяне, сбитом машиной, и о семейных бдениях в той больнице, где любое существо боролось со смертью. Как она к этому отнесется? Будет ли смерть Себастьяна, которого она не видела и не знала, значить для нее больше, чем смерть моей тещи? И вдруг я осознал, что уже думаю о Себастьяне как о мертвом. Я сжал ладонь дочери. Я вспомнил возвращение домой из Чикаго, после того как мы похоронили мать Сьюзен. Джоанна ждала в дверях вместе со своей няней. Мы не стали сообщать ей по телефону о смерти бабушки. Она сразу же спросила:

— Как бабушка?

— Милая… — начал было я, но тут же понял, что ничего говорить не надо.

Джоанна закрыла лицо руками и в слезах убежала в свою комнату.

У нас был компьютерный банк памяти, которым мы владели совместно в течение тринадцати лет. Сьюзен и я. Мы заложили в него обоюдные воспоминания, которые могли быть вызваны нажатием кнопки или щелчком выключателя. Мать Сьюзен была частью того, что все мы знали и любили. Я подумал о том, что произойдет, когда я наконец соберусь с духом — да, именно с духом — и сообщу Сьюзен, что хочу развестись. Окажусь ли я в состоянии сказать больше, чем слово «милая», прежде чем она разразится слезами? Удивительно, как прижилось у нас это слово, как до сих пор мы продолжали использовать его как знак нежности, хотя для большинства людей оно давным-давно потеряло свое настоящее значение — по крайней мере, мне так кажется. Но оно было введено в компьютер — МИЛАЯ, ВЫРАЖЕНИЕ ЛЮБВИ, СЬЮЗЕН/МЭТТЬЮ — и нет возможности стереть это с памяти, кроме как прямым включением: «Сьюзен, я хочу развестись». Щелчок, гудение, зашелестят магнитные ленты, и новая информация будет записана и воспроизведена. СТЕРТО: СЮЗЕН/ЖЕНА, ЗАМЕНА: ЭГГИ/ЖЕНА. Но когда это произойдет, не придется ли мне поменять также и весь банк памяти? Смогу ли я притворяться, что никогда не навещал в той больнице свою тещу, и не вспоминать, как беспомощно она тогда плакала, опираясь спиной на подушки и сжимая руками мою ладонь? Смогу ли я забыть ее?

Сидя на деревянной лавочке, наблюдая за пузырьками в аквариуме и каждую минуту боясь услышать, что Себастьян мертв, я размышлял о том, что бы сказала моя теща, если бы все еще была жива и я пришел бы к ней сообщить, что развожусь со Сьюзен. Я подумал, что наверняка она выслушала бы это с тем же достоинством, с каким, возможно, восприняла бы известие о своей близкой смерти. А потом она, может быть, сжала бы мою ладонь в своих руках, как тогда в больнице, и посмотрела бы мне в глаза своим прямым и честным взглядом. Господи, как я любил эту женщину! Сьюзен обычно так же смотрела на меня. Потом этот взгляд куда-то исчез — наверное, туда, куда ушла сама Сьюзен…

Ее мать пожелала бы узнать причину. Она бы держала меня за руку и спрашивала: «Но, Мэттью… почему?» А я бы отвечал: «Мама, мы не очень-то ладили последние пять лет, мы думали, что переезд во Флориду поможет… Может быть, в самом Иллинойсе было что-то не так… моя работа, наши знакомые… все это отдаляло нас друг от друга. Но мы живем здесь уже три года, и ничто не изменилось. Наоборот, становится все хуже, дня не проходит, чтобы мы не поссорились…

Мама, я несчастен.

Я не люблю ее.

Никто из нас не остался таким же, каким был, когда почти четырнадцать лет назад мы поженились; сейчас кажется смешным, что когда-то мы надеялись, что не изменимся. Вместо этого нам следовало бы питать надежду на то, что тех людей, в каких мы со временем превратимся, можно будет по-прежнему любить. Я не могу любить ее по-прежнему. Видит Бог, я старался. Так что мне делать, мама? Что еще мне остается, кроме расставания?»

И моя теща, если бы она была жива, могла бы ответить так: «Мэттью, делай, что ты должен делать».

Может, она сказала бы так. А потом, возможно, она спросила бы, не замешана ли тут другая женщина. Да, я был уверен, что она задала бы этот вопрос. А когда я ответил бы утвердительно, она, возможно, захотела бы, чтобы я рассказал о ней, могла бы спросить… Да нет, это вряд ли.

Сидя рядом с дочерью в ожидании сообщения о состоянии Себастьяна, я понял, что родственные отношения тут же и закончатся: вместе со Сьюзен я разведусь и с ее матерью. И я вдруг ощутил легкость от того, что мне никогда не придется говорить ей, что я ухожу из ее жизни. Но облегчение, которое я почувствовал, никак не относилось к реальной ситуации — теща моя была мертва, и не представлялось ни малейшей возможности каким-то образом рассказать ей о том, что я развожусь с ее дочерью. А потом я осознал, что это Сьюзен я не хочу ничего говорить, с ней я не хочу сталкиваться, даже стыжусь этого. Разве я мог сейчас просто подойти к ней и сказать: «Милая…» Да я подавлюсь на первом же слове, зная отлично, что мне придется навсегда вырубить компьютер, абсолютно все стереть с магнитной ленты и записать на нее новых людей и новые приключения, которые только время может превратить в воспоминания.

Мысль об этом приводила в ужас.

Я вовсе не хотел в один прекрасный день нажать кнопку «ТЕЩА» и вызвать мать Эгги, которая жила в Кембридже, штат Массачусетс, и с которой я еще не встречался. Нет. Я хотел вспомнить мать Сьюзен, которая держала мою ладонь в своих руках и говорила мне, что она очень старается. Если я нажму кнопку «ДОЧЬ», я не желаю видеть дочь Джеральда Хеммингза, его дочь. Я не желаю смотреть на детские фотографии Джулии Хеммингз. Я не хочу, чтобы их банк памяти стал моим. Если я нажму кнопку «ДОЧЬ», мне нужно, чтобы перед моим мысленным взором возникла Джоанна в полном цвете, в двадцать раз больше, чем в жизни, смеющаяся, набивающая рот кукурузными хлопьями, падающая и разбивающая себе губу в три года. Джоанна моя дочь…

А когда я нажму кнопку «Домашнее животное», я не желаю, чтобы появлялись золотые рыбки Джулии, которых я видел у нее в комнате, комнате маленькой девочки, которая не была моей дочерью, но которая того гляди станет ею, моей падчерицей или как это там называется, как только я введу новые данные в компьютер, — нет! Когда я нажимаю кнопку «Домашнее животное», я хочу увидеть морду Себастьяна и его изумительные ирландские глаза. Я хочу вспомнить все его трюки — то, как он подкрадывался к ящерицам, как будто они были динозаврами, и то, как подергивались кончики его ушей, когда он слушал современный джаз…

— Мистер Хоуп?

Я посмотрел на открывшуюся дверь. Доктор Ресслер все еще держался за ручку. Ему не было необходимости что-либо говорить. Как только я взглянул на его лицо, я понял, что Себастьян мертв.

У него действительно не было шансов.

Доктор Ресслер был вынужден сразу же приступить к операции. Для того, чтобы Себастьян снова начал нормально дышать, между легкими и ребрами у него должно было быть пространство; значит, следовало немедленно зашить грудную клетку. Но это не исчерпывало проблем. Сломанное ребро проткнуло одно из легких. Тазовые кости были переломаны, диафрагма между грудной клеткой и животом была разорвана. Доктор Ресслер сообщил нам, что он предпочел бы сначала ввести ему большую дозу кортизона, чтобы улучшить его состояние и выдержать двадцать четыре часа перед операцией. Но такой возможности не было, и Себастьяна сразу же перенесли в операционную.

Доктор Ресслер принес свои соболезнования. Он сказал, что Себастьян был замечательным котом, он сразу его запомнил. Доктор Ресслер добавил, что он сделал все, что мог. Его лицо было в поту. На халате виднелись пятна крови. Он еще раз повторил, что очень сожалеет, потом извинился и покинул приемную. Медсестра отвела меня в сторону и спросила, что я собираюсь делать с трупом. Она добавила, что один мужчина регулярно приезжает и забирает трупы животных, чтобы похоронить. Он отвозит их в Пальметт, продолжала она, и выполняет эту работу хорошо. Еще она добавила, что некоторые предпочитают животных кремировать, но это очень дорого. Большинство же хозяев забирают животных с собой, сказала она, и хоронят их сами. Я сказал ей, что мы тоже хотели бы забрать Себастьяна с собой. Она прошла в дверь и не которое время отсутствовала. Когда она вернулась, в руках у нее был пластиковый мешок с тем, что осталось от Себастьяна. Она сообщила мне, что мешок водонепроницаем. Я отнес его в машину, положил его на заднее сиденье и вспомнил живого Себастьяна, царственно растянувшегося на заднем сиденье. Вспомнил, как я спросил его: «Эй, Себастьян, ты что там делаешь, а?» — и Себастьян подмигнул в ответ.

Мы с Джоанной долго молчали, а когда наконец заговорили, то не о Себастьяне. По крайней мере, не сразу.

Моя дочь рассказала мне, что она взвешивалась сегодня утром и обнаружила, что набрала лишних три фунта. Она снова толстеет. И не может понять почему, ведь она так тщательно соблюдает диету! Я сказал, что она вовсе не толстеет. Она высокая девочка и все еще растет…

— Право же, дорогая, ты совсем не толстеешь. Я бы тебе сказал, если бы это было так.

— Не такая уж я высокая, — возразила Джоанна. — Кристал гораздо, выше меня, а весит на шесть фунтов меньше.

— Кристал — кожа да кости.

— Папа, у нее прекрасная фигура.

— Нет, она худющая, как швабра.

— У нее уже выросли груди, а у меня еще нет.

— У тебя тоже скоро вырастут, можешь не беспокоиться.

— И эта сыпь вокруг и на носу… Папа, мы ходили к дерматологу, и он не знает, что это такое, а просто продолжает советовать мне мыть мою физиономию по три раза на дню. Ладно, я умываюсь-умываюсь четыре, даже пять раз в день, а эта противная сыпь все равно не сходит! Я выгляжу просто ужасно, папа. Если это не пройдет, может, мама отведет меня к другому доктору?

— Конечно, родная.

— Потому что это не угри. Он клянется, что не угри.

— Да избавимся мы от этой сыпи, родная, не беспокойся.

— Папа…

— Да, милая?

— Знаешь, он был совсем как человек. Себастьян. Он был как человек…

Мы похоронили его на заднем дворе.

У Себастьяна было любимое место под деревом, где он обычно лежал и наблюдал за пеликанами. При этом кончики ушей у него подергивались, а хвост так и ходил туда-сюда. Мы похоронили его на этом месте. Было уже двадцать пять минут седьмого и начинало смеркаться, а Сьюзен еще не пришла. Я почувствовал, что сержусь на нее за то, что ее не было дома, когда Джоанна обнаружила, что кот ранен и лежит в канаве, и за то, что ее нет с нами и сейчас, когда мы его хороним.

Я спросил Джоанну, не хочет ли она что-нибудь сказать.

Она опустилась перед открытой могилой на колени и опустила в нее маленькую оранжевую ракушку.

— Я люблю тебя, Себастьян, — тихо прошептала она — и больше ничего не сказала.

Я забросал могилу песком и землей, а сверху поместил прямоугольник дерна, который перед этим аккуратно вырезал. Джоанна обняла меня. Молча мы вернулись в дом. Я налил себе виски и спросил Джоанну, не хочет ли она пива. Она кивнула. Я открыл банку и протянул ей. Она отпила глоток и проговорила:

— Ненавижу вкус пива, — но при этом продолжала прихлебывать.

Десять минут спустя в дом ворвалась Сьюзен.

Она вышла от парикмахера, возбужденно говорила она, и обнаружила, что правое переднее колесо ее «мерседеса» спущено. Она позвонила на местную заправочную станцию и вызвала техпомощь, но пока они приехали, прошел целый час, и еще им понадобилось минут двадцать, чтобы поставить запаску. Потом, на пути домой, мост через дамбу оказался перегороженным и…

— Джоанна, ты пьешь пиво?

— Да, мама, — ответила Джоанна.

— Это ты ее угощаешь? — спросила Сьюзен, оборачиваясь ко мне.

— Да, это я дал ей пива. Сьюзен… кот умер. Себастьян мертв.

— Что?

— Его сбила машина, родная.

— О, — воскликнула Сьюзен и приложила ладонь к губам. — О, — повторила она, — о! — и, удивив меня, начала всхлипывать.

Глава 11

Компания собралась на двенадцатом этаже здания на Стоун-Крэб. Как только мы вышли из лифта, нас тут же оглушили музыка и смех, доносящиеся слева из открытой двери. Внутри помещения пятьдесят с лишним человек, толпясь, разглядывали великолепную панораму моря; внутренняя западная стена помещения была раздвинута, открывая прекрасный вид на Мексиканский залив. Прожектора на пляже освещали изломанную линию прибоя. Небо над головой было бархатно-черным, в острых блестках звезд, а луна мерцала небесным нимбом. Напротив окон по всей стене была развешена великолепная коллекция произведений живописи.

В качестве гостя тут был сам художник, итальянец, чья репрезентация только что состоялась в галерее, находящейся в деловой части города. Пригласившие художника хозяева собирали его работы годами. Мы получили приглашение на открытие галереи, а также на последующий прием в честь почетного гостя. Но в приглашении на открытие указывалось время с пяти до семи часов вечера, а Сьюзен приехала домой уже без четверти семь; так что у нас не было никакой возможности приехать вовремя. Я предложил было отказаться и от приема, но Сьюзен разумно возразила, что ничего хорошего нет в том, чтобы хандрить и ждать, будто вот-вот из-за угла выскочит Себастьян.

Когда мы пробирались к бару, я услышал, как одна женщина упомянула имя Эмили Парчейз, рассказывая собеседнице, что они вместе с ее дочерью ходили в один и тот же первый класс. У стойки бара двое мужчин обсуждали признание, которое сделал Майкл Парчейз. Похоже было на то, что когда мы с Джоанной хоронили Себастьяна, по телевидению в шестичасовых новостях выступил прокурор штата и повторил многое из того, что уже было напечатано в дневном выпуске газет. Он сообщил собравшимся репортерам, что Майкл Аллен Парчейз, двадцати одного года, сын человека, чья жена и дочери были убиты, задержан по обвинению в убийстве первой категории на основании ордера на арест, подписанного окружным судьей. Детектив Юренберг, офицер полиции, ведущий следствие, получил у юноши признание — тут один из мужчин пожелал узнать у другого, на каком основании прокурор штата называет мужчину двадцати одного года юношей, — и когда Большое жюри присяжных соберется, чтобы вынести решение по делу, а это произойдет самое позднее в пятницу, то они проголосуют, по мнению прокурора, за предание суду по обвинению в убийстве первой категории. Один из репортеров задал вопрос по поводу орудия убийства, и он тут же ответил:

— Насколько я понял, парень выбросил нож в залив.

— Объяснил ли он причину, по которой убил их? — спросил другой репортер.

— Боюсь, что не смогу ответить на этот вопрос.

— Сэр, рассматривается ли вопрос об изнасиловании?

— Без комментариев.

— Означает ли это утвердительный ответ?

— Это обозначает то, что я сказал, — без комментариев.

Я отошел от стойки. Сьюзен уже лавировала в толпе со стаканом в руке, направляясь к столу с закусками, где маячили Леона с Фрэнком. На Леоне был брючный костюм черного цвета, причем жакет был распахнут чуть ли не до пупка. Фрэнк называл ее пышную грудь «фамильными драгоценностями» и подчеркивал, что склонность Леоны на каждое общественное мероприятие Калузы одеваться вызывающе была сродни тому, что называется «метать бисер перед свиньями». Сам Фрэнк был одет в яркую спортивную рубашку с длинным рукавами и итальянские брюки. Он купил их в Милане года два тому назад и с тех пор одевал так часто, что раз как-то я обвинил его в том, что у него только две пары брюк: одни — чтобы одевать на работу в паре с потрепанным спортивным пиджаком, и итальянские — для приемов и вечеринок. У итальянских брюк имелся только один карман, на правом бедре. Поэтому Фрэнк носил маленький кожаный кошелек, пристегнутый к поясу, который тоже приобрел в Милане. Я помахал ему и двинулся в их направлении. Сьюзен уже добралась до них. Она одновременно обнимала Леону и целовала Фрэнка в щеку.

В это время меня остановил мужчина, с которым я когда-то случайно познакомился на одном из приемов, но сейчас никак не мог вспомнить его имени. Он спросил, знаю ли я о том, что мое имя упоминалось сегодня вечером по телевизору в связи с делом Парчейза, и поведал, что один из репортеров спросил, кто является адвокатом парня, и прокурор штата ответил, что, по его мнению, им является Мэттью Хоуп. Он принялся излагать мне свои собственные идеи по поводу, как он не раз повторил, «дела об убийстве». В его устах это напоминало название романа или фильма — ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ, — и я сразу понял, что ему это кажется захватывающей до умопомрачения историей, хотя на самом деле все далеко не так. Ни в отношении жертв. Ни в отношении Джейми или его сына. Ни даже в отношении меня. Но для этого человека происшедшая накануне трагедия была всего лишь тайной с убийством, и он излагал ее мне как детективный роман.

Состав участников: отец, сын, мачеха, две сводные сестры. Сюжет: отец приезжает домой и обнаруживает, что его жена и дочери зверски убиты. Позже его сын сознается в преступлении. Все ясно как день, утверждает прокурор штата. Человеку, вцепившемуся в мой локоть, взахлеб нашептывающему мне в ухо, прихлебывающему шампанское из пластикового стакана, всего этого было явно недостаточно. Я никак не мог понять, что ему еще нужно. Может, ему требовался еще один труп в заливчике позади дома Джейми? Причем он проинформировал меня, что этот заливчик имеет любопытное название, а именно — Волшебный залив. При этих словах он расхохотался, и я поспешил уплыть от него как можно дальше на волнах своего собственного смеха.

Повсюду, казалось, только и говорили, что о трагедии, разыгравшейся на Джакаранда-Драйв. Поскольку трупов больше не было, а также и других подозреваемых — ни дворецкого со зловещей внешностью, ни женщин в черном плаще, ни сумасшедшего дядюшки, — то разговор все время велся вокруг известных фактов. И факты эти выглядели, если здраво рассуждать, достаточно сомнительными. Я слышал, как кто-то спросил: а действительно ли Джейми Парчейз играл в покер прошлой ночью, как расписано в газетах? А может, он ушел раньше, вернулся домой и убил собственную жену и детей? Этот человек, безусловно, не знал, что Джейми действительно ушел раньше, но отправился не домой, а в постель к любовнице. По крайней мере, так утверждал Джейми, хотя Кэтрин Брене и не подтвердила алиби — дорогая, безумно любимая Кэт. Однако жители города, собравшиеся почтить итальянского живописца, понятия не имели о любовных делах Джейми. Поэтому они высказали всего-навсего предположение, что он мог находиться и в другом месте. Светская болтовня об убийстве выглядела бы скучной, если бы в ней не было любовной интриги, колец с ядом и стилетов.

Это-то и привело участников приема к вопросу об орудии убийства, о котором прокурор штата сказал, будто оно выброшено в залив. В общем-то, никто и не ожидал от полиции, чтобы она осушила море в поисках хлебного или какого-нибудь другого ножа — газеты попросту описывали орудие убийства как «большой кухонный нож», ссылаясь при этом на информацию, полученную в полицейском управлении или в офисе прокурора штата. Но, судя по тому, что я мог услышать в разговорах, почти каждому казалось очевидным, что нож соответствующего веса и размера, даже будучи брошен в воду и затонув, к этому времени был бы выброшен на берег, тем более что, как заметил один опытный рыбак, сегодня прилив начался в 12.59.

Я слышал, как итальянский живописец кому-то рассказывал на ломаном английском языке, как он летел из Неаполя в Италии через Рим в Нью-Йорк, затем в Майами, а оттуда в Неаполь во Флориде, поскольку лозунгом этого путешествия было «Из Неаполя в Неаполь», вы понимаете? Но открытие галереи ничего, кроме огромного разочарования, не принесло, и в основном из-за того, что его живопись оказалась слишком молодой и экспрессивной для почтенных Флоридских Неаполитанцев. И вот оттуда он приехал в Калузу. Сегодня вечером здесь собралось много приятных, отлично одетых людей с кучей денег в карманах, — и о чем все они говорят? Они обсуждают убийство! Хозяин уверял его, что это в высшей степени необычно, поскольку в Калузе вообще не бывает убийств. Итальянец закатил глаза и простонал:

— Почему он не выбирает другое время?

Сьюзен выглядела очень эффектно.

На ней была шелковая блузка белого цвета, схваченная у талии золотистым плетеным поясом, и длинная юбка в тон блузке. Золотистые сандалии, в ушах золотые серьги в виде больших колец, а на правой руке кованый золотой браслет. Ее волосы были собраны на затылке в узел и держались при помощи золотого гребня. В ней было нечто вкрадчивое и лживое, нечто древнее, греческое. Слегка надутые губы делали ее похожей на хитрого избалованного ребенка. Взгляд томных карих глаз скользил по публике равнодушно и одновременно завораживающе-притягательно.

Взгляды, которые она бросала вокруг себя, весьма отдаленно напоминали честный и прямой взгляд ее матери. Взгляд стал расчетливым, жестким. Она пользовалась им, чтобы создать атмосферу безрассудства: рот полуоткрыт в готовности выразить удивление или ожидание, а вдобавок к этому — чуть прерывистое дыхание. Моя дражайшая женщина флиртовала с возмутительным бесстыдством, а потом с негодованием все отрицала. Глядя через плечо Леоны, она встретилась взглядом с итальянцем, и когда в его глазах мелькнул огонек интереса, она его холодно проигнорировала, внезапно опустив веки и улыбнувшись улыбкой превосходства. Давным-давно, когда я встретил ее, мне захотелось затащить ее в постель именно потому, что она была так чертовски недоступна. Я хотел, чтобы она стонала подо мной и задыхалась от возмущения, взывала о помощи. Я вдруг осознал, что она все еще меня возбуждает. На ней не было лифчика, и блузка тесно обтягивала грудь; я поймал себя на том, что меня тянет заглянуть в вырез блузки…

Мы с Фрэнком пожали друг другу руки, и тут же завязалась неторопливая беседа. Фрэнк рассказал о событиях в конторе, произошедших после моего ухода, а Сьюзен сообщила Леоне о несчастном случае с Себастьяном. По правде говоря, в последнее время все, что бы она ни сказала, меня бесконечно раздражало, но этот ее рассказ о Себастьяне особенно возмутил меня. Мне показалось, что она использует смерть кота, чтобы вызвать сочувствие у собеседников или, что уж совсем непростительно, чтобы привлечь к себе внимание — как к человеку, сраженному тяжелой утратой. В общем, я частично слушал Фрэнка, частично Сьюзен, потом Леона принялась утешать Сьюзен, и вдруг где-то слева я услышал, как какая-то женщина обсуждает совершенные убийства. И мое внимание привлек вопрос, который она задала.

Она интересовалась, были ли изнасилованы Морин и обе девочки. Я подозревал, что она нарочно уводила разговор в лабиринты секса, но ее сосед намека не понял и добросовестно углубился в длинное исследование сексуальных преступлений, когда-либо совершенных в Америке. Он подкрепил свои выкладки статистикой количества убийств и случаев тяжких телесных повреждений, связанных с изнасилованием. Бенни Фрейд, адвокат по уголовным делам, которого я пытался навязать Майклу, как-то сказал мне: «Мэтт, никогда не бывает никаких загадок. Есть только преступления и их мотивы».

Похоже, единственного, чего у Майкла Парчейза не было, — так это мотива. Я попытался вспомнить, что он рассказывал сегодня днем. Пока вокруг жужжали, так и сяк обсуждая убийства, пока Фрэнк рассказывал о визите агента по вопросу оценки наследства покойного клиента, пока Сьюзен пыталась объяснить, что за увечья повлекли за собой смерть Себастьяна, — я старался воспроизвести в памяти — предложение за предложением — весь мой с Майклом диалог. Я смог припомнить суть нашей беседы и многие детали, но дословно я воспроизвел только отрывки — а я был уверен, что очень важно вспомнить все, что он говорил, если намерен узнать в точности, что же произошло на самом деле.

Он сообщил, что именно Морин была той женщиной, которая ему позвонила; что она хочет с ним встретиться и попросила приехать к ней домой. Она назвала его сестер маленькими девочками, да, точно, именно так он и выразился — что маленькие девочки и Морин, все трое, были там. Но с какой стати она сообщала все это? Или она сделала это для того, чтобы убедить его, что она одна, если не считать детей? Может, потом она добавила, что Эмили и Ева уже спят — намекая тем самым, что горизонт чист?

«Она была напугана».

«Почему?»

«Она… она не знала, что ей делать».

«В каком смысле?»

«Не знаю».

У Майкла Парчейза была весьма своеобразная манера не знать и не помнить. Он смог в деталях описать вышитую розетку на ночной рубашке, но при этом никак не мог вспомнить, почему схватил кухонный нож и погнался за своей мачехой в спальню. Поцеловал ее. «Я обнял ее и поцеловал». Может, он пытался признаться мне в том, что изнасиловал ее? Может, именно это он и старался забыть — что был вынужден убить ее, потому что прежде изнасиловал? Но ведь он уже говорил мне, что не насиловал Морин, и, похоже, был искренне потрясен, когда признался в том, что поцеловал ее. «Он была женой моего отца, а я ее поцеловал!» Юренбергу он сообщил только, что крепко обнял ее — так что, возможно, он постепенно подводил нас к истине: «Я сжал ее в объятиях, я поцеловал, я изнасиловал ее, да!»

«Ты поцеловал ее, когда она уже была мертва?»

«Да».

В этом случае, предположив, что слово «поцеловал» было не чем иным, как более мягким выражением ужасного, можно было понять, что Майкл Парчейз не отправился в полицию. Возможно, он и был тем, кем назвал его Джейми, — чудовищем.

«Эмили ты тоже поцеловал?»

«Нет, только мою мать».

«Свою мать?»

«Морин».

У меня отпало всякое желание продолжать дальнейшие исследования. Поэтому я полностью отключился от нашего с Майклом разговора — так же, как и от всех этих разговоров об убийстве. Наш хозяин беседовал с итальянцем, улещивая его и утверждая, что открытие галереи прошло просто замечательно.

Хозяйка уже звала нас к столу.

Домой мы вернулись без двадцати двенадцать. Я заглянул к Джоанне, увидел, что она крепко спит, и прошел к себе в кабинет, чтобы прослушать автоответчик. Первый звонок был от клиента, для которого я недавно составил завещание. Он сообщил, что его сын был арестован за ведение мотоцикла со скоростью девяносто миль в час в сорокамильной зоне. Я пометил себе на календаре позвонить ему утром и снова включил аппарат. Следующей была Карин Парчейз. Она оставила свой номер телефона и просила, чтобы я срочно перезвонил ей. Если судить по тому, что Джейми рассказал Юренбергу, его дочь последние три года проживала в Нью-Йорке. Однако ее телефонный номер был явно калузским. Я тут же набрал его.

— Отель «Калуза Бэй», добрый вечер, — послышался голос в трубке.

— Будьте добры, попросите мисс Карин Парчейз, — сказал я.

— Одну минуту, сэр.

Я ждал. Слышно было, как на другом конце линии звонит телефон. Я принялся считать звонки. Я уже собрался повесть трубку, когда послышался женский голос:

— Алло?

— Мисс Парчейз?

— Да.

— С вами говорит Мэттью Хоуп.

— О, здравствуйте, мистер Хоуп. Я ждала вашего звонка, а сколько сейчас времени? Я была в душе, куда же я положила свои часы? Без четверти двенадцать — это не слишком поздно? Мне бы хотелось встретиться с вами. Вы не могли бы подъехать сейчас? Это так важно…

— Ну…

— Номер четыреста первый, — перебила она. — Нельзя ли минут через десять? Я буду ждать. — И с этими словами она повесила трубку.

Глава 12

Карин Парчейз, высокая, гибкая, была одета в полосатый восточный халат, застегнутый до горла, с разрезами по бокам. Голубые глаза ее были подкрашены синим, а влажные волосы были закутаны полотенцем под цвет халата. Открыв дверь, она проговорила:

— Входите, как вы быстро добрались, — глотая слова так, что они слились в одно приглашение-наблюдение. Она повернулась и стремительно прошла в комнату, прикрыв за собой дверь.

Она очень походила на своего отца. Те же светло-голубые глаза и изогнутые брови, такой же выступающий вперед нос и тонкие губы. Но, кроме всего этого, в ее хрупкости было нечто чисто женское: широкие рукава халата скрывали тонкие руки, в боковых разрезах халата мелькали стройные ноги.

— Не хотите ли выпить? — спросила она. — Немного коньяку? Мятного ликера?

— Коньяк, если можно, — попросил я, и, к моему удивлению, она тут же подняла трубку телефона, чтобы сделать заказ. Позже я сообразил, что молодая женщина, путешествующая в одиночку, обычно не отягощает свой чемодан комплектом напитков. Я чувствовал себя неотесанным увальнем. Холодная самоуверенность Карин Парчейз вызывала неловкость: она была еще слишком юной. Какой возраст назвал тогда Джейми? Двадцать два?

— Говорит мисс Парчейз из номера четыреста первого, — сказала она в трубку. — Пожалуйста, пришлите в номер коньяк и «Гранд Марнье», — она посмотрела на меня, — «Курвузье» подойдет?

— Да, — ответил я.

— Пусть будет «Курвузье», благодарю, — сказала она, повесила трубку и сразу добавила: — Я обо всем прочитала в «Пост», эта газета выходит в Нью-Йорке. Вам она знакома? Там было сказано, что мой брат признался в убийстве Морин и девочек. — Она покачала головой и достала сигарету из пачки, лежавшей на туалетном столике. Прикурив, она продолжала: — Из Нью-Йорка есть рейс в пять сорок пять. — Она погасила спичку, выдохнула струю дыма. — Я прилетела в начале одиннадцатого и позвонила вам сразу же, как только очутилась в номере.

— Почему именно мне?

— В газете говорилось, что Майкла представляете вы. Разве не так?

— Более или менее.

— Как вас понимать, мистер Хоуп?

— Это значит, что, похоже, ваш брат не желает, чтобы его интересы представлял кто-либо.

— Я люблю своего брата, но он кретин…

— Примерно так я ему и сказал.

— Он не совершал этих убийств.

— Он утверждает обратное. Я присутствовал, когда он делал свое заявление полиции.

— Мне наплевать, что он говорил в полиции, — заявила Карин. — Мне известно другое.

— В ваших словах чувствуется убежденность.

— Потому что так оно и есть, — сказала она и поднялась, чтобы взять со стула у окна кожаную сумочку. Она порылась в сумочке и достала оттуда белый конверт стандартного размера. — Я получила это письмо от Майкла на прошлой неделе, — сказала она. — Мне кажется, вам следует это прочесть.

Письмо было адресовано мисс Карин Парчейз на ее адрес в Сентрал-Парк-Уэст. Обратный адрес Майкла был указан в верхнем левом углу конверта. Я открыл конверт и вытащил из него четыре отпечатанных на машинке листа. В листки был вложен еще один конверт цвета овсянки. На втором конверте от руки был написан адрес Майкла в Бухте Пирата. На конверте стояли инициалы Б. Дж. П.

— Это от моей матери, — заметила Карин.

— Которое мне следует прочесть в первую очередь?

— Письмо Майкла. Там имеется ссылка на ее письмо.

Я снял со стула сумку Карин, поставил ее на пол, уселся и только начал читать письмо, как в дверь постучали. Карин пошла открывать. Вошел посыльный с подносом, на котором были два бокала, два стакана с водой и счет.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

— Добрый вечер, — отозвалась Карин. — Поставьте на туалетный столик, пожалуйста.

Он опустил поднос. Карин едва взглянула на счет. Она дала чаевые, поставила подпись и сказала:

— Благодарю вас.

— Спасибо, мисс, — поблагодарил посыльный. Он не хотел встречаться со мной взглядом. Стояла глубокая ночь, леди была одета небрежно и, кроме того, заказала в номер напитки для двоих. Посыльный понимал толк в любовных свиданиях. Недаром он прожил на свете целых девятнадцать лет и уже начал отращивать усы. Пятясь, он вышел из номера. Карин прикрыла и заперла за ним дверь. Она вручила мне мой «Курвузье», вернулась к столику за своим бокалом и присела на ручку кресла.

— Можно, я буду читать через ваше плечо? — спросила она.

— Да, конечно.

На письме стояла дата — 25 февраля, среда.

«Дорогая сестренка!

Не знаю, что мне делать с этим последним письмом от мамы. Как видишь, она снова пытается повесить на меня свои проблемы с папой. На этот раз — потому что он прекратил выплату алиментов. Я не знаю, какого черта ей от меня надо, действительно не знаю. Сам я живу на катере папы. Она что, хочет, чтобы я отправился к нему и потребовал, чтобы он снова начал платить алименты? Он наверняка вышибет меня с катера, а я не могу сейчас себе этого позволить, так как коплю деньги на обучение. Во всяком случае, Кар, я даже не уверен, что в этом случае согласен с мамой.

Он уже восемь лет как женат на Морин, у него другая семья и другая жизнь. Единственное, что его связывает с мамой, это чеки, которые он посылал ей каждый месяц. Прошлой ночью я долго беседовал с Морин. В основном о моей учебе, но и об алиментах тоже. Кар, это было очень тяжело для папы. Он работал еще больше, чем раньше, ходил на работу даже по средам, хотя это его выходной. Выключал телефон и занимался бумагами, до которых не мог добраться в течение недели.

Морин рассказала мне, что в прошлом году они только раз съездили в отпуск — в Монреаль на неделю. А ты знаешь папу, он любит ездить в отпуск. Но здесь он берет всего неделю, а ты знаешь так же, как и я, что прошлым летом мама провела шесть недель в Италии и на Рождество ездила в Австрию на две недели. По договору она получила двести тысяч долларов и имеет с этого капитала проценты. Если бы она их вложила во что угодно, она получала бы железные восемь процентов в год. Хотел бы я получать такие деньги, ничего не делая, а только оставаясь в живых. Кто-то наверняка страдает. Кар, но, во всяком случае, не мама, и я на самом деле думаю, что папа имеет полное право послать ее к черту. У него своя жизнь, и он хочет жить, не имея никаких связей с женщиной, о которой он даже не вспоминает.

Я хочу сказать, сестренка, что мама проделывает один и тот же номер уже в течение десяти лет, и в письме, которое я прилагаю, — все то же самое. Я безумно ее люблю и все на свете для нее сделаю, я действительно так чувствую. Но отчасти это из-за того, что она постоянно вселяла в меня чувство жалости к ней, разыгрывая безутешную престарелую одинокую женщину, а ведь ей всего сорок два! Я не знаю, что мне делать, Карин, действительно не знаю. Наверное, я позвоню ей и попрошу ее бросить все это и оставить наконец папу в покое, ради всего святого! Но с другой стороны, я боюсь, что она начнет кричать, а я всегда теряюсь, когда она в истерике. Сестренка, пожалуйста, прочти ее письмо и дай мне знать, что, по твоему мнению, мне следует предпринять. Возможно, я позвоню ей прежде, чем дождусь от тебя ответа, потому что ты же знаешь маму, она впадает в неистовство, как только ей кажется, что ею пренебрегают.

Целую, Майкл

P. S. Двенадцатого марта у Морин день рождения. Было бы здорово, если бы ты отправила ей открытку».

— Что скажете? — спросила Карин, соскользнув с ручки кресла.

— Я хотел также прочесть письмо вашей матери.

— Самое главное — письмо Майкла, — сказала она. Она уже стояла у столика, достала из пачки новую сигарету и прикурила. — Похоже это на человека, который собирается совершить убийство?

— Совершенно не похоже.

На другом конце комнаты Карин уселась в кресло перед телевизором. Цель была достигнута, ее лицо выражало самодовольство: она не зря прокатилась в Калузу, она вручила адвокату своего брата документ, который наверняка спасет жизнь брату. Я вытащил из конверта письмо ее матери и развернул его. Посередине страницы стояли инициалы Б. Дж. П. По краю листа бумаги шла коричневая полоска. Бетти Парчейз пользовалась темно-коричневыми чернилами. На листке стояла дата — 21 февраля, суббота. Без сомнения, Майкл получил его в начале прошлой недели и тут же написал своей сестре, в среду, двадцать пятого, за четыре дня до убийства!

«Дорогой Майкл.

Как я тебе уже говорила по телефону, пошел второй месяц, как твой отец уклоняется от выплаты алиментов. Предполагается, что он посылает мне чек пятнадцатого числа каждого месяца, значит, пятнадцатого числа я должна держать его в руках. Чек на 2.500 долларов. Сегодня уже 21-е. Я подождала, прежде чем позвонить тебе, потому что хотела удостовериться, что чек не пришел с утренней почтой. Так вот — его там не было.

В прошлый раз, в январе, когда чек так и не появился, я говорила с твоим отцом, и он сказал, что не собирается мне больше платить. Майкл, теперь я в этом уверена. Это значит, что мне придется обратиться в суд и потратить кучу денег, чтобы получить то, что причитается мне по праву, в то время как он вместе со своей Златовлаской купается в роскоши. Майкл, я хочу, чтобы к нему отправился ты — меня он не захочет слушать. Скажи ему, что платить мне каждый месяц — его долг. Он захотел свободы, и я ее предоставила, но при этом он подписал соглашение, которое обязан выполнять. Майкл, когда-то я была его женой. Похоже, он об этом забыл.

Похоже, он забыл и о том, что, когда он учился, я работала и приносила домой деньги. И теперь мне кажется, я вправе рассчитывать на небольшую часть его дохода. Я скромная женщина, Майкл, и не предъявляю чрезмерных требований. Мне бы хотелось, чтобы ты с ним увиделся и попросил выслать мне деньги. Я бы это оценила, сынок. Пожалуйста, позвони мне, когда получишь это письмо, так как я хочу знать, собираешься ты помочь мне или нет.

С любовью, мама».

Я сложил письмо, вложил обратно в конверт, взял бокал и отхлебнул глоток коньяку.

— Майкл ей позвонил? — спросил я.

— Да.

— Откуда это известно?

— Я получила письмо…

— Когда это произошло?

— В субботу утром. Я сразу же позвонила своей матери. Она сообщила мне, что уже говорила с Майклом и он отказался выполнить ее просьбу.

— Каковы были ее дальнейшие планы?

— Обратиться в суд. Что же еще ей оставалось делать? Мне кажется, вы не до конца понимаете ситуацию, мистер Хоуп. Суть состоит в том, что Майкл отверг просьбу своей матери и объединился с Морин и своим отцом. Вы понимаете, что я хочу сказать? Он никак не мог совершить эти убийства.

— Может, и так, — сказал я. — Скажите, а после звонка в субботу вы еще говорили со своей матерью?

— Нет. Я пыталась связаться с ней из Нью-Йорка вчера вечером, но ее не было дома. Я собиралась позвонить ей сегодня вечером, но самолет прилетел поздно, и мне не хотелось ее будить. Она обычно ложится спать в девять — полдесятого.

— Значит, она не знает, что вы здесь, в Калузе?

— Нет. Завтра утром я сразу же позвоню ей.

— Вы еще с отцом не разговаривали?

— Нет.

— Почему?

— Не хочется, — ответила Карин и по-детски пожала плечами.

— Почему?

— Потому что, мне кажется… впрочем, неважно.

— Что вам кажется, мисс Парчейз?

— Ничего.

— Мне бы хотелось знать.

— Давайте я вам предоставлю факты. Вы же адвокат и сможете их оценить, ладно? Факт номер один, — сказала она, загибая палец на левой руке. — У папы есть другая женщина. Он женат на Морин всего восемь лет, но уже крутит с другой женщиной.

— Откуда вам это известно?

— Он сам мне рассказал. Когда мы виделись с ним на Рождество.

— Рассказал сам?

— Чему вы так удивляетесь? Ему хотелось с кем-нибудь поделиться, а под рукой оказалась я. Я умею хорошо слушать. Особенно стареющих мужчин, — сказала она, улыбнувшись. — Факт номер два: у него серьезные намерения насчет этой женщины, и ради нее он собирался оставить Морин. Факт номер три, — продолжала она, загибая средний палец, — моему отцу не хочется платить алименты, он отказался продолжать выплаты моей матери. Если он решится бросить Морин — простите, но это факт номер четыре, — его будет ожидать встреча в суде одновременно с двумя бывшими женами, и ему могут присудить выплачивать алименты обеим женам, не говоря уж о маленьких девочках. Вот вам факты, мистер Хоуп, — подытожила она. — Поразмышляйте над ними.

Я задумался. Мой мозг работал с бешеной скоростью. Джейми хотел расстаться с Морин, но он уже знает, что это такое, по разводу с первой женой. Та отказывалась дать ему свободу в течение восемнадцати месяцев и в конце концов навязала кабальное соглашение. В январе он прекратил выплачивать ей алименты, но пока не был готов начать переговоры с нынешней женой, которую больше не любил. Так, значит, он разговаривал с Кэтрин об убийстве?! В коттедже на берегу моря они шептали друг другу: «Покончить», «Покончить», «Покончить», и постепенно идея приобрела форму, стала оправданной, разумной и неизбежной. Прошлой ночью он рано бросил игру в покер: он поспешил домой, чтобы убить Морин…

И своих дочерей?!

Нет!..

Невозможно!

— Нет, — произнес я. — Я так не думаю, мисс Парчейз.

— Нет?? Тогда кого же выгораживает Майкл?

Я не рискнул высказать предположение, что Майкл, вполне возможно, выгораживает свою мать, Бетти Парчейз. Заметил только:

— Может быть, и никого. Может, он их и убил.

— Но вы ведь прочли его письмо? — спросила Карин, раздражаясь.

— Да.

— И все еще можете так думать?

— Я не знаю, что думать, — ответил я и посмотрел на часы.

— Хотите еще выпить? — спохватилась Карин. — Я могу позвонить.

— Нет, спасибо, мне пора идти, — сказал я и засунул письмо в карман.

— Вы покажете письмо полиции?

— Да.

— Похоже, я вас не убедила, — заметила она, напряженно улыбнувшись.

— В чем? В невиновности вашего брата или в виновности вашего отца?

— Вы не знаете моего отца так, как знаю его я. Вы не знаете, каким он может быть жестоким.

— Не верится, что он и есть убийца, — возразил я, встал и направился к двери.

— После того, как развелся с женой после пятнадцати лет совместной жизни, все остальное кажется легким, — сказала Карин.

— Только не убийство, мисс Парчейз. Спокойной ночи, я ценю ваше…

— Даже убийство!

— Но не своих же собственных дочерей, — сказал я и открыл дверь.

— Развод — это один из способов убийства, — успела возразить она.

Глава 13

Я вернулся домой без четверти час. В кабинете горел свет. Сьюзен, обнаженная, сидела за столом. Ее рука лежала на телефонной трубке. Она никак не отреагировала, когда я остановился в дверях и заглянул в комнату.

— В чем дело? — спросил я.

На ее губах заиграла непонятная улыбка.

— Сьюзен?

— Мне только что позвонили, — сказала она.

— Кто?

— Мужчина по имени Джеральд Хеммингз.

У меня перехватило горло. Поначалу мы с Эгги тысячу раз репетировали подобную сцену. Мы точно знали, что говорить, чтобы избежать ловушки. Какие бы обвинения ни предъявляли Сьюзен или Джеральд, мы готовы были все отрицать. Но так было вначале, а сейчас — по-другому. В прошлом месяце мы договорились все рассказать, поэтому теперь не было смысла лгать.

— Джеральд Хеммингз? — переспросил я. — Кажется, я не знаком с этим джентльменом. Что ему было нужно в такое время?

— Он хотел поговорить с тобой. А вместо этого пообщался со мной.

Я ничего не ответил. Я ждал. Я понял, что это не ловушка. Хотя это и выглядело ловушкой. И все-таки я знал, что это не так. Может нас кто-то видел? Например, та женщина, что собирала ракушки на пляже? Может, она видела, как я входил в дом? И узнала меня? А потом позвонила Джеральду Хеммингзу и все ему рассказала? Я ждал. Молчание затягивалось. Сьюзен продолжала пристально смотреть на меня.

— Что ж, я… А кто этот мужчина? — наконец пробормотал я. — Я никогда…

— Мы в театре встречались с его женой.

— С его женой?

— Агатой Хеммингз.

Так в первый раз ее имя прозвучало у нас в доме. Сенсации не произошло, но тем не менее оно разорвалось в комнате, шрапнелью разлетаясь по углам — «Агата Хеммингз!..» — рикошетом отлетая от стен — «Агата Хеммингз!» — калеча и сокрушая все и вся на своем пути.

— Я ее не помню, — заметил я.

— Кажется, мистер Хеммингз считает, что у тебя с ней роман.

— Что такое ты несешь?!

— Агата Хеммингз… Кажется, так считает ее муж…

— Да, я слушаю тебя. Но…

— …но, конечно же, это выдумки.

— Послушай, Сьюзен, я не знаю, кто позвонил тебе в такое время, но…

— Мне позвонил мистер Хеммингз!

— Или же кто-то, кто назвался мистером Хеммингзом.

— Да, конечно, и этот кто-то весьма правдоподобно от имени мистера Хеммингза рассказал мне, как ты трахал его жену.

— Сьюзен, клянусь Богом, я ничего не понимаю.

— Не клянись, Мэттью. А то Бог испепелит тебя молнией.

— Я рад, что ты находишь это забавным. Глубокой ночью тебе звонит неизвестный мужчина…

— О да, все это чрезвычайно забавно.

— Ну, я безусловно рад…

— Я бы даже сказала точнее — безумно весело. Я даже поинтересовалась у мистера Хеммингза — может, это своего рода шутка? Это потому, что мне это показалось просто уморительным, Мэттью. Однако мистер Хеммингз не нашел в этом ничего смешного. В течение всего нашего разговора он плакал, Мэттью. Временами я даже не могла разобрать, что такое он говорит. Но суть уяснила. Мне все-таки удалось ее уяснить. Хочешь послушать, Мэттью?

— Нет, я хочу лечь спать. Мы поговорим об этом…

— Мы поговорим об этом сейчас, и немедленно, сукин ты сын!

— Не о чем говорить, Сьюзен.

— Правильно, Мэттью. После сегодняшней ночи больше не о чем говорить. Но это-то мы и должны обсудить сейчас.

— Я не желаю ничего слушать.

— Тебе придется выслушать, или я разбужу Джоанну и все ей расскажу. Ты хочешь, чтобы твоя дочь все это услышала, Мэттью?

— Что тебе нужно, Сьюзен? Если ты так уверена, что тот, кто тебе позвонил, сказал правду…

— Он сказал правду.

— Что ж, отлично. Ты веришь этому, — ну и ладно!

— Она пыталась покончить с собой, Мэттью.

— Что?!

— Она проглотила половину упаковки снотворного.

— Кто… Это он тебе сказал?

— Да.

— Я тебе не верю.

— Позвони ей. Спроси.

— С какой стати… Я с ней не знаком. Я даже не помню, что мы встречались…

— Мэттью, она пыталась покончить с собой! Ради всего святого, ты все еще собираешься продолжать?..

— Ладно, — устало сказал я.

— Ага.

— Когда он позвонил?

— Минут десять назад.

— С ней… с ней все в порядке?

— Я уже думала, ты так и не спросишь.

— Послушай, Сьюзен…

— Не смей называть меня так, негодяй!

— Что же все-таки произошло? Ты можешь мне рассказать, что произошло, или…

— Он смотрел телевизор. А когда в одиннадцать отправился спать, то обнаружил, что она без сознания.

— Он вызвал врача?

— Нет.

— Почему?

— Понял, в чем дело — по всему полу были разбросаны таблетки. Он постарался, чтобы ее вырвало, засунул ее под холодный душ, а потом заставил ходить взад-вперед по спальне. Вот тогда она ему все и рассказала, Мэттью. Пока они ходили туда-сюда, туда-сюда. — Она сделала ударение на последних словах «туда-сюда», изображая это хождение на крышке стола при помощи указательного и среднего пальцев правой руки, через стопку бумаги, ножницы и обратно к телефону. Вот так: «Туда-сюда, туда-сюда». Я наблюдал за движением ее пальцев и представлял себе Эгги, цепляющуюся за своего мужа, и его, беспрерывной ходьбой старающегося ослабить действие злополучных таблеток. Ее волосы, должно быть, еще влажные от душа, лицо мертвенно-бледное, темно-серые глаза широко раскрыты. И она говорит. Рассказывает, еле шевеля языком.

— Ладно, — сказал я.

— Ладно? — Сьюзен прекратила маршировать пальцами, стиснула правую руку в кулак и ударила себя по коленке. — Что ты хочешь сказать этим словом «ладно», Мэттью?

— Значит, ладно, теперь мне известно, что произошло.

— Но ты не знаешь, почему это произошло? Ни сном ни духом. Ты не знаешь, почему она приняла эти таблетки, не так ли?

— Почему же, Сьюзен?

— Потому что была убеждена, что ты не осмелишься просить у меня развода, — ответила Сьюзен и разразилась смехом. Ее смех напугал меня. У меня внезапно появилось предчувствие, что сейчас начнется еще один кошмар, что, возможно, он уже начался в тот самый момент, когда я вошел в дом и увидел, что в кабинете горит свет. А может, раньше — пронзительно звонит телефон, и Сьюзен, обнаженная, спешит через холл в кабинет, чтобы поднять трубку. «Извините, мистер Хеммингз, но его нет дома» — и этот кошмар обрушивается на нее, на нас, на наш дом…

Я быстро обошел вокруг стола, чтобы прекратить этот истерический смех, прежде чем проснется Джоанна. Я положил руку ей на плечо, а она вдруг отпрянула, как будто по руке у нее проползла змея. Истерический хохот внезапно оборвался, но тут же сменился чем-то более грозным и опасным. Она вдруг схватила ножницы. Ее рука взметнулась вверх, и в то же время Сьюзен вылетела из-за стола, так что оба движения слились воедино.

Она сжимала ножницы как кинжал. Охваченная яростью, она без раздумий и колебаний атаковала меня. Острые концы ножниц были всего в дюйме от моего живота, когда я перехватил ее руку и блокировал прямой удар. Она вырвала руку, снова сделала выпад, и на этот раз ей удалось распороть мне рукав пиджака. Она хрипло и прерывисто дышала. Я уже не был уверен, помнит ли она еще о причине своей ярости. Но она продолжала размахивать ножницами, снова и снова пытаясь нанести удар. В конце концов, она притиснула меня к книжному шкафу. Я никак не мог перехватить ее кисть, она слишком быстро размахивала ножницами. Она зацепила лацкан пиджака, мгновенно высвободила ножницы и снова бросилась на меня. Я выставил левую руку, и внезапно у меня через всю ладонь зазиял порез до самого запястья. Я почувствовал мгновенную слабость и оперся на стол в поисках опоры, нечаянно смахнув на пол телефон. Она снова бросилась на меня, а я вспомнил, как Джейми описывал спальню своего дома, стены в крови…

И тут раздался крик.

На какое-то мгновенье я подумал, что это кричу я. Я вытянул кровоточащую ладонь навстречу Сьюзен, рот у меня был открыт — так что было бы естественным, если бы кричал я. Но кричали позади меня. Я метнулся влево — отчасти, чтобы избежать очередного удара ножниц, а отчасти — чтобы выяснить, кто же там кричит. В дверях стояла моя дочь Джоанна в длинной ночной рубашке. Глаза у нее были широко раскрыты, рот распахнут в крике, и этот ее вопль поднял бы мертвых из могилы. Этот вопль, полный ужаса и неверия в происходящее. Он заполнил комнату и остановил кошмар. Ножницы опустились. Сьюзен, словно не веря, уставилась на свою правую руку. И рука и ножницы ходили ходуном, как в лихорадке. Сьюзен уронила их на пол…

— Убирайся, — глухо пробормотала она. — Убирайся отсюда, негодяй!

Джоанна бросилась к ней в объятия.

Через частично приоткрытые шторы пробивалось солнце. Я открыл глаза и зажмурился. Я лежал на кушетке в своем кабинете. На часах было 8.15 утра. Ночной кошмар закончился.

Я посмотрел на забинтованную левую руку. Повязка была насквозь пропитана кровью. Вставать не хотелось. Казалось, идти было некуда. Перед моими глазами встала картина: дочь в объятиях Сьюзен. Я потряс головой, желая освободиться от этого навязчивого образа, с усилием поднялся с кушетки и снова посмотрел на часы. Одежда моя была в полнейшем беспорядке: я спал не раздеваясь. На ногах ничего не было. Туфли с засунутыми внутрь носками стояли возле стола. Меня бросило в дрожь при мысли о том, что придется принять душ, а потом одеться в тот же костюм, в котором я был вчера. Но я ушел из дому, не взяв с собой ничего. Повернулся, вышел из кабинета, прошел по коридору к двери, и дверь со щелчком захлопнулась за мной. Щелк! Моя дочь в объятиях Сьюзен. В объятиях своей матери, а не в моих!

Я пересек кабинет, открыл дверь и прошел по коридору в душ. Костюм я повесил на крючок в надежде, что под воздействием пара часть морщин разгладится. Насчет рубашки что-либо предпринимать было бесполезно: придется одевать так, как есть. Но что меня беспокоило — так это носки: ведь я проходил в них весь предыдущий день. Даже если их постирать, они все равно не успеют высохнуть к началу рабочего дня. Стоя под душем, я размышлял, с чего мне начать день. Вода была горячей, и пар дремотно обволакивал меня. Мне придется позвонить Эгги. Джеральд с детьми к тому времени уйдет — хотя какое это имеет значение? Джеральд теперь и так знает. А может, позвонить и просто сказать: «Привет, это Мэттью Хоуп, могу я поговорить с Эгги?»

Я попытался убедить себя, что прошлой ночью ничего из ряда вон выходящего не случилось.

Пар поднимался кверху, заволакивая, казалось, туманом весь мир. Я думал о своей дочери, о том, как она, не раздумывая, бросилась в объятия Сьюзен. Неужели все дети после развода или разрыва бросаются к матерям? Карин Парчейз не пожелала звонить своему отцу, а вот своей матери позвонила сразу же, как только получила письмо Майкла. Она пыталась дозвониться ей и следующим вечером, хотя не удосужилась позвонить своему отцу. Несмотря на то, что находилась здесь, в Калузе. Всего-то поднять трубку да набрать номер: «Привет, пап, это Карин». Так нет же! Позвонит ли мне когда-нибудь Джоанна?

Стоя под душем, я заплакал.

Без десяти девять я закончил бриться, но лучше себя не почувствовал. Морщины на моем костюме разгладились, но от этого он не стал выглядеть приличнее. Носки я еще не надевал: они вызывали у меня отвращение. Я набрал номер Эгги. На другом конце линии зазвонил аппарат. Один звонок, второй, потом еще и еще. Моя рука, держащая трубку, вспотела: у меня не было никакого желания беседовать с Джеральдом Хеммингзом. Телефон продолжал звонить. Я уже собирался положить трубку, как вдруг послышался ее голос:

— Алло?

Еле слышно. Я сначала решил, что Джеральд еще не ушел. Подумал, что она шепчет в трубку, притаившись где-нибудь в углу.

— Эгги?

— Да.

— Ты одна?

— Да.

— Что случилось?

— Просто показалось… пожалуйста, Мэтт, прости меня, — прошептала она и заплакала.

Я помолчал.

— Эгги, — снова позвал я через несколько мгновений.

— Да, дорогой.

Она продолжала всхлипывать. У меня в памяти снова возникли пальцы Сьюзен, марширующие по столу: Эгги в объятиях своего мужа, когда он возвращал ее к жизни.

— Расскажи мне, что случилось.

— Я подумала… — Она судорожно вздохнула, и я вдруг потерял терпение. Я рассердился. На нее? Или на себя?

— Подумала о чем?

— Что ты… так никогда и не скажешь. Я…

— Эгги, я же тебе обещал!

— Я знаю, но… — Она всхлипнула. Последовало продолжительное молчание. Я ждал. Она высморкалась. Я представил ее себе с заплаканными глазами. — Прошлой ночью совсем одна, — она снова заплакала. Я посмотрел на часы. Было без пяти минут девять. Я хотел, чтобы она рассказала мне наконец, что же произошло, и повесила после этого трубку. Я вовсе не жаждал объясняться с ней по телефону в присутствии моего партнера Фрэнка. Что я скажу ему? И что подумает обо мне мой циничный нью-йоркский друг, когда я расскажу ему, как Сьюзен прошлой ночью атаковала меня с ножницами в руках? Какова будет его реакция, когда я сознаюсь в том, что с мая прошлого года у меня роман с Агатой Хеммингз?

— Эгги, зачем ты ему рассказала?

— Потому что я поняла, что все кончено.

— Что кончено? Как ты могла подумать такое? Я обещал тебе вчера днем…

— Но ты ведь ей так и не сказал?..

— Я обещал, что скажу ей!

— Но ты этого не сделал?

— Черт побери, Эгги…

— Тебя не беспокоит, что я пыталась покончить с собой?

— Ты знаешь, что беспокоит, но ради Бога…

— Я слушала радио.

— Что?

— Я слушала радио, когда это случилось. Передавали один из фортепианных квартетов Стравинского. По понедельникам передают камерную музыку. Муж внизу смотрел телевизор, а я читала и слушала музыку, как вдруг я поняла, что ты так никогда этого не сделаешь — никогда ей не скажешь. Я пошла… я встала с кровати и пошла в ванную — на мне был пеньюар, который ты подарил мне на Рождество, а я говорила, что это мама мне прислала из Кембриджа, голубой с кружевной отделкой. Там хранились таблетки еще с той поры, когда Джулия болела коклюшем и я не могла спать ночами. Я забрала их с собой в постель и проглотила не запивая. Я просто бросала их в рот, пока… — Она снова всхлипнула. — Понимаешь, Мэттью, все казалось таким бессмысленным! Моя жизнь без тебя… Она бессмысленна!

— Что же нам теперь делать?

— Не знаю, Мэттью. Так что мы будем делать?

— Не знаю.

— А когда ты будешь знать?

— Мне нужно время, чтобы…

— А у меня нет времени! — перебила она и бросила трубку. Послышался щелчок, а затем молчание. Я снова набрал ее номер. Раздались гудки. Я решил подождать, но вдруг испугался, что оставшиеся таблетки…

— Алло?

— Эгги, только не бросай трубку.

— Чего тебе, Мэттью?

— Когда я смогу с тобой увидеться?

— Зачем?

— Нам нужно поговорить.

— Неужели?

— Ты знаешь это так же, как и я.

— Не уверена.

— Эгги, ради всего святого…

— Решай, — сказала она. — Позвони мне, когда решишь наконец, что собираешься делать дальше.

— Не вешай трубку, Эгги.

— Именно это я и хочу сделать, — отрезала она.

— Эгги…

Гудки оборвали меня на полуслове.

Я повесил трубку на рычаг и уставился на телефон, размышляя о том, сколько же часов мы с Эгги проговорили по телефону в прошлом году. Тайные звонки из конторы, звонки из телефонных будок — как теперь обходиться без них? «Позвони мне, когда решишь…» Я поднял трубку и снова опустил. Потом встал из-за стола и начал мерить шагами кабинет.

Сегодня утром многое нужно было сделать, причем именно мне. Майкл. Я должен повидаться с Майклом. Я хотел поговорить с ним о письме, которое он написал сестре, да и о телефонном звонке своей матери тоже. После того, как он сказал, что не хочет вмешиваться в это дело: «В общем, мама, так: я не хочу говорить с папой об этих чертовых алиментах». Джоанна называла меня «папа» или «папочка», а как, интересно, Карин называла своего отца? Правильно, «папа»: «Факт номер один — у папы есть другая женщина…» Правда, дочка отцу не позвонила, все любящие звонки для мамы, наплевать ей на папу, у которого теперь другая женщина. Позвонила маме в субботу утром, хотела перезвонить ей сегодня утром, потому что самолет… «Я пыталась дозвониться ей прошлой ночью из Нью-Йорка, но ее не было дома».

Карин говорила о воскресной ночи. Воскресная ночь! Предполагалось, что в эту ночь Бетти Парчейз сидела дома и смотрела телевизор.

«Я пыталась дозвониться ей прошлой ночью из Нью-Йорка, но ее не было дома».

И тут до меня наконец дошло.

Когда она в конце концов подошла к двери, поверх ночной рубашки у нее был накинут халат. В течение нескольких минут я названивал в дверь, а потом барабанил кулаком. Наконец она открыла дверь и уставилась на меня, часто моргая от солнечного света. На ее заспанном лице не было никакой косметики.

— Извини, что беспокою, — сказал я, — но у меня к тебе несколько вопросов.

— Сколько времени? — спросила она.

— Девять тридцать.

— Приходи позже, — сказала она и начала было прикрывать дверь.

— Нет, Бетти. Сейчас, — решительно проговорил я.

Она раздраженно вздохнула, повернулась и вошла в дом. Я последовал за ней в гостиную, обставленную в современном стиле — всюду никель и хром. Над камином висела абстрактная картина, выдержанная в красно-оранжевых тонах: сплошь углы и полосы. Двери на другом конце комнаты были закрыты. Напротив камина за раздвижными стеклянными дверями была терраса, выходившая на море.

— Бетти, — обратился я к ней, — где ты была ночью в воскресенье?

— Здесь.

— Нет.

— Я была здесь, — спокойно сказала она. — Всю ночь напролет смотрела телевизор.

— Со скольких до скольких?

— Всю ночь.

— Нет, — возразил я и покачал головой.

— Что такое, Мэтт? Я ведь уже рассказывала полиции…

— Тебя здесь не было, Бетти. Тебе из Нью-Йорка пыталась дозвониться твоя дочь. Ей никто не ответил. Где ты была?

— Если у полиции возникли…

— Наплевать на полицию! Твой сын сидит в тюрьме, он сознался в убийстве, но у меня много сомнений. Я хочу знать, где ты была в воскресенье ночью. Это ты звонила Майклу на катер?

— Нет. Звонила ему? О чем ты говоришь?

— Ты просила его о встрече в доме Джейми? Ты была в доме Джейми в воскресенье ночью? Где ты была, Бетти?!

— Здесь, — ответила она. У нее начали дрожать губы. Она стиснула руки.

— Ладно, — сказал я, — как хочешь. Я собираюсь сообщить Юренбергу, что ты ему лжешь. Расскажу, что в воскресенье ночью тебе пыталась дозвониться твоя дочь, но так и не смогла. Пусть выяснит, где же, черт возьми, ты была, потому что, возможно, в доме у Джейми, убивая…

— Она была со мной!

Я резко обернулся. На другом конце комнаты одна из дверей была открыта. В проеме стояла женщина лет сорока — высокая, широкоплечая, рыжеволосая. Лицо усеяно веснушками, руки сложены под пышной грудью, короткая ночная рубашка едва прикрывает мощные бедра.

Бетти поднялась и протянула руки, как бы пытаясь запихнуть эту женщину обратно в проем.

— Джеки, пожалуйста! — умоляюще проговорила она. — Пожалуйста, как же! — грубо отрезала Джеки. — Ты что, не понимаешь, что он хочет повесить на тебя это преступление?!

— Пожалуйста… — беспомощно повторила Бетти.

— Со мной она была, мистер. Она подцепила меня в баре на Набережной Люси. Потом мы отправились ко мне. И провели вместе всю ночь.

Само собой воскресло в памяти все то, что рассказал Джейми о первых годах своего брака. Мне вспомнилось, что не далее как вчера сама Бетти жаловалась на то, что в этом городе, полном вдов и разведенных, трудно найти подходящего мужчину. Пришло в голову, что она не раз и не два говорила о защите своей репутации и своей неустроенной личной жизни. И вдруг стало ясно как день, что она скорее солгала бы полиции о своем местопребывании в воскресенье ночью, чем призналась в том, что провела ее с женщиной, которую подцепила в баре.

— Ладно, — сказал я. — Извини.

— А теперь уматывай отсюда, — распорядилась Джеки.

Майкл сидел в той же камере в конце коридора. На часах было пол-одиннадцатого. В семь часов ему принесли завтрак, а теперь он ждал, когда его переведут в городскую тюрьму. Десять минут назад я позвонил Юренбергу, и он велел мне поторопиться, если я хочу переговорить с ним, прежде чем он будет переведен. При виде меня Майкл особой радости не выказал.

— Твоя сестра в городе, — сообщил я. — Я разговаривал с ней прошлой ночью.

— Хорошо, — отозвался он и кивнул.

— Она вручила мне письмо, которое ты написал ей. Я собираюсь показать его полиции.

— Зачем она это сделала?

— Она хочет помочь тебе.

— Она может помочь, только если не будет лезть, куда ее не просят.

— У меня несколько вопросов к тебе, Майкл.

— Я не буду отвечать ни на какие вопросы. Кстати, почему вас впустили? Сколько им можно говорить…

— В своем письме ты…

— Господи!

— В своем письме ты не похож на человека, обдумывающего убийство.

— Мне плевать, на кого я похож в этом самом письме!

— Ты напоминал своей сестре, что приближается день рождения Морин. Ты просил ее прислать открытку. Помнишь?

— Да, помню.

— Если бы ты собирался убить Морин…

— Ничего я не собирался.

— Значит, это было непреднамеренно, так?

— Да. Я уже рассказывал. Почему бы вам не прослушать запись? Там все записано. Так какого же черта вам еще нужно?

— Мне нужно знать причину.

— Я не знаю.

— Расскажи, о чем вы с Морин говорили по телефону.

— Я уже рассказывал. Она сказала, что напугана, и попросила приехать.

— Чего она боялась?

— Она не сказала.

— Просто сообщила, что напугана?

— Да.

— Но не сказала, чего боится?

— Она сказала, будто не знает, как ей быть.

— Насчет чего? Майкл, ты только повторяешь…

— Проклятье, это именно то, что она тогда сказала. Точно.

— И ты даже не поинтересовался, в чем причина? Человек говорит: «Я не знаю, что мне делать…»

— Это правда. Я не спросил у нее.

— Даже не полюбопытствовал?

— Нет.

— Но отправился к ней домой?

— Это прекрасно известно.

— Зачем?

— Потому что она была напугана.

— И не знала, что ей делать?

— Вот именно.

— Но и позже она не сказала тебе, чего боялась?..

— Послушайте, вы что — хотите поймать меня? — внезапно окрысился он.

— Поймать тебя?

— Вы плохо слышите?

— Как это «поймать»?

— Да ладно.

— Никто не собирается ловить, Майкл…

— Хорошо.

— …поверь мне.

— Ладно, тогда почему бы вам не отправиться отсюда, а? Я больше не желаю говорить о Морин, ясно?

— Зачем ты попросил свою сестру отправить Морин открытку?

— Я только что сказал вам, что не желаю больше…

— Ты тоже хотел отправить ей открытку?

— Нет. Я хотел купить ей что-нибудь.

— Что именно?

— Какое это имеет значение? — спросил он. — Ведь он мертва.

— Майкл… когда ты той ночью пришел к ней в дом, о чем у вас был разговор?

— Не помню.

— Вы зашли на кухню, уселись за кухонным столом… Так, по-моему, ты рассказывал?

— Да, верно.

— О чем вы тогда разговаривали, вспомни?

— Не знаю.

— Вы говорили о твоем возвращении в колледж?

— Да. Точно, мы обсуждали возвращение в колледж. И алименты. Прекращение отцом выплаты алиментов.

У него была своеобразная манера ухватиться за предложение и повернуть его по своему усмотрению. Только что он не мог припомнить, о чем они с Морин разговаривали. Но как только я предложил приемлемую для разговора тему, он тут же за нее ухватился и готов был расширить и углубить ее. Задай я подобный вопрос своему клиенту в зале суда, адвокат противной стороны тут же вскочил бы и протестовал на том основании, что я, мол, подсказываю свидетелю. Я решил быть с ним более осторожным.

— Как долго вы разговаривали, Майкл?

— Ну… допоздна. У меня нет часов.

— Тогда как же ты определил, что уже поздно?

— Ну… она сказала, что уже поздно.

— Кто сказал, что уже поздно?

— Морин.

— А потом?

— Не знаю, что было потом.

— Тогда ты схватил нож?

— Не помню. Я уже сто раз говорил, что не помню!

— Майкл, во время вашей с Морин беседы ты встал из-за стола и схватил нож. Это ты рассказал Юренбергу в своем заявлении. Я хочу знать причину. Я хочу знать, что такое было сказано, что побудило тебя…

— Ничего. Убирайтесь вы к черту. Ничего такого сказано не было!

— Ты просто так схватил нож?

— Да.

— Ни с того ни с сего?

— Не помню.

— Только что ты утверждал, что Морин обратила внимание на то, что уже поздно…

— Она сказала, что хотела бы лечь спать, так как уже поздно.

— Это в точности ее слова? Можешь вспомнить?

— Она сказала, что она… что ей завтра предстоит трудный день и уже поздно и она собирается лечь спать.

— Это похоже на…

— Это ее слова.

«Он был у нас прошлый вторник. Они с Морин полночи сидели на кухне и разговаривали. По-настоящему сердечная беседа. О том, что я перестал платить алименты, о его возвращении в колледж — они бы никогда не кончили, если бы я не сказал, что собираюсь лечь спать, поскольку завтра у меня трудный день».

— Это похоже на то, что рассказывал твой отец.

— Отца там не было.

— Не в ночь с воскресенья на понедельник, Майкл, а раньше, в ночь со вторника на среду. Когда вы с Морин за полночь беседовали за тем же кухонным столом.

— Мы… разговаривали и в воскресенье ночью тоже.

— Неужели?

— Да, я же говорил вам, мы…

— И ты так и не поинтересовался, чего она все-таки боится?

— Нет.

— Но ты же сам говорил, что из-за этого ты и отправился к ней в дом.

— Точно.

— Ты поймал машину на Стоун-Крэб…

— Да.

— …потому что Морин чего-то боялась…

— Я…

— …а потом взял и убил ее?

Он не ответил.

— Майкл?

Он по-прежнему молчал.

— Майкл, скажи мне, кто звонил тебе в воскресенье вечером?

— Морин. Я же говорил вам, что это была Морин.

— Майкл, а по-моему, тебе звонила не Морин. Я думаю, что, когда ты приехал, Морин уже была мертва.

Он затряс головой.

— Кто ее убил, Майкл? Знаешь ты, кто ее убил?

На другом конце коридора послышался лязг открываемой двери и поспешные шаги. В камеру вошел Юренберг.

— Вам лучше подняться наверх, — угрюмо заметил он. — Я совсем увяз в этом чертовом деле. Есть еще одно признание.

Глава 14

— Она вошла пять минут назад, — рассказывал Юренберг, — и сообщила дежурной, что хотела бы поговорить с кем-нибудь, кто ведет дело об убийстве Парчейзов. Девушка послала ее наверх. Я представился, и первое, что она сказала, было: «Их убила я». Она хотела было рассказывать, но я оборвал и связался с капитаном. Он приказал мне связаться с прокурором штата, поскольку мы хотели переслать это дело туда. А имея два признания на руках, можно кончить тем, что не окажется ни одного обвиняемого. Хочу сказать, что я никогда до конца не верил этому парню, слишком уж много во всем рассказанном неувязок.

Мы прошли по коридору и вошли в приемную. Все было по-прежнему: девушка печатала за столом, работал лифт для приемки писем. Юренберг поинтересовался у нее насчет капитана.

— Он еще не появлялся, — сказала она.

— Она дожидается там и хочет поговорить с вами, — сказал он и указал на дверь в кабинет капитана.

Она сидела на том же стуле, что и Майкл днем раньше. На ней был полотняный костюм темно-синего цвета и голубые лакированные туфли. Ее светлые волосы были стянуты на затылке в тугой пучок. Когда я вошел в комнату, она подняла глаза.

— Мне хотелось, чтобы вы присутствовали, когда я буду оправдывать своего брата, — сказала она. — Детектив Юренберг сообщил мне, что вы находитесь здесь, внизу.

— Это так. По правде говоря, я разговаривал с Майклом.

— Как он? — Ее глаза шарили по моему лицу — глаза ее отца глаза Джейми.

— Похоже, с ним все в порядке, — сказал я. — Мисс Парчейз вы признались детективу Юренбергу, что убили Морин и ее дочерей. Это…

— Да.

— Это правда?

— Да. Правда.

— Потому что, если это не так, вы вряд ли сослужите Майклу службу. Я имею в виду — если сознаетесь в преступлении, которого не совершали.

— Мистер Хоуп, это я их убила, — с расстановкой проговорила она. Взгляд светло-голубых глаз сосредоточился на мне. — Поверьте мне, убила их я.

К одиннадцати пятнадцати специалисты были в полном сборе. Они рвались в бой. Все они были экспертами высокой квалификации и отдавали себе отчет в том, что ход интервью, как они упорно называли предстоящее событие, может быть серьезно нарушен присутствием слишком большого количества «влиятельных лиц», — именно так нас окрестил представитель прокурора штата. Я тоже выступал в роли влиятельного лица, потому что Карин Парчейз ясно дала понять, что не сделает заявление, если не будет присутствовать адвокат ее брата. Капитан, возглавляющий Отдел расследований, принял мудрое решение — отказаться от участия в процедуре допроса. Он рассудил, что, поскольку мисс Парчейз было известно, что именно Юренберг вел следствие, она будет более свободно чувствовать себя в его присутствии.

Представителем прокурора штата был тучный и обильно потеющий джентльмен по имени Роджер Бенселл. На нем был коричневый в полоску костюм, желтая рубашка и каштанового цвета галстук. На ногах у него были остроконечные, в дырочку коричневые туфли, и это делало его похожим на растолстевшего исполнителя бальных танцев. Он все время вытирал лоб и не переставал втолковывать капитану, что это дело первостепенной важности. Я ни капельки не сомневался в том, что и капитан и Юренберг полностью отдают себе в этом отчет; да и сам факт присутствия представителя прокурора штата, казалось, служил доказательством. Было решено, что интервью будет вести Бенселл, а мы с Юренбергом по мере необходимости будем помогать. Капитан проинформировал об этом Карин, и та не возражала.

Он далее предложил провести допрос в его собственном кабинете, поскольку комнаты, предназначенные для подобной процедуры, слишком малы, чтобы в них могли спокойно разместиться четыре человека. Карин одобрила его предложение. Капитан представил ее мистеру Бенселлу из прокуратуры штата, а затем покинул кабинет.

Мистер Бенселл спросил, готова ли она начать. Она ответила утвердительно. Он нажал на магнитофонную кнопку «запись» и проделал точно такую же процедуру, что и Юренберг днем раньше, то есть сообщил в микрофон число, время, — одиннадцать двадцать дня — место действия, а затем перечислил всех, кто присутствует. Потом он досконально перечислил Карин ее права, и та подтвердила, что ознакомлена с ними, и добавила, что в качестве адвоката, присутствующего на допросе, она хотела бы видеть только мистера Мэттью Хоупа. После этого Бенселл начал задавать вопросы.

Вопрос: Как вас зовут?

Ответ: Карин Парчейз.

В: Где вы живете, мисс Парчейз?

О: В Нью-Йорке.

В: Где именно в Нью-Йорке?

О: Сентрал-Парк-Уэст. 322 Сентрал-Парк-Уэст.

В: Ваше место проживания в Калузе?

О: В настоящее время я остановилась в отеле «Калуза Бэй».

В: А ранее?

О: Я поселилась там прошлой ночью. Когда я только прибыла в Калузу, я устроилась в мотеле рядом с аэропортом.

В: Когда это произошло?

О: В ночь с воскресенья на понедельник.

В: Вы хотите сказать, в ночь с воскресенья — двадцать девятого февраля?

О: Да, понимаю, это ставит в тупик мистера Хоупа. Я сказала ему, что прилетела в Калузу только прошлой ночью, и он полагает, что это правда. На самом деле это не так. В воскресенье я уже была здесь.

В: В какое время?

О: Я вылетела из Нью-Йорка в пять сорок пять. В Калузу я прилетела в начале одиннадцатого. Из аэропорта я позвонила своей матери, потому что хотела остановиться у нее, но ее не было дома. Поэтому я взяла напрокат машину и принялась искать свободный мотель.

В: Мисс Парчейз, с какой целью вы прилетели в Калузу?

О: Поговорить с матерью.

В: На какую тему?

О: Насчет алиментов. Мой отец прекратил выплату алиментов. Когда в субботу я разговаривала с матерью по телефону, она была очень расстроена. Я решила приехать и поговорить с ней лично. Попытаться успокоить ее. Подумать о наших дальнейших действиях. Но ее не оказалось дома.

В: Поэтому вы отправились в мотель?

О: Да.

В: Вы можете сообщить название мотеля?

О: «Два хребта»? Что-то в этом роде… Точно не помню.

В: В какое время вы зарегистрировались?

О: Должно быть, около половины одиннадцатого.

В: Чем занялись потом?

О: Снова попыталась связаться с матерью. Ее все еще не было дома.

В: Хорошо, продолжайте.

О: Я немного посмотрела телевизор. Снова попыталась ей дозвониться — и опять ничего не вышло. Мне было крайне необходимо поговорить. У меня возникла идея встретиться с отцом лицом к лицу. Отправиться к нему вместе с матерью и потребовать… Понимаете, ведь брат отказался ей помочь. Только я и могла бы поддержать ее. Но матери по-прежнему не было.

В: В какое время это было, мисс Парчейз?

О: Точно не скажу. Без четверти одиннадцать — что-то около этого.

В: Что вы делали потом? После того, как не смогли дозвониться до матери?

О: Решила повидаться с отцом сама. Без нее. Я и так знала, что ему сказать, так что ее присутствие было необязательным.

В: Что же вы собирались ему сказать?

О: А вы как думаете? Что он должен платить алименты. Мать имела на это право. Это записано в соглашении. И она это заслужила, в конце концов.

В: И вы отправились к отцу?

О: Да.

В: Вы поехали на Джакаранда-Драйв?

О: Да.

В: Вы отправились туда без предварительного звонка?

О: Не хотела ему звонить, потому что такие дела не обсуждают по телефону.

В: В какое время вы прибыли на Джакаранда-Драйв?

О: В одиннадцать пятнадцать или около этого.

В: Что предприняли, когда приехали?

О: Я поставила машину на обочине, подошла к входной двери и позвонила. В доме горел свет, и я поняла, что они еще не ложились.

В: Кто «они»?

О: Мой отец и Злато… Мой отец и его нынешняя жена.

В: Морин Парчейз?

О: Да.

В: А в действительности — они вдвоем были в доме?

О: Нет. Только Морин. Она подошла к двери и сначала меня не узнала, так что мне пришлось представиться.

В: Что произошло после того, как вы представились?

О: Она поинтересовалась, что мне нужно. Я ответила, что хочу поговорить с отцом. А она сказала, что его нет дома.

В: А потом?

О: Я спросила, не могу ли я войти. Чтобы самой убедиться, что его нет. Она ответила, что собирается ложиться спать и мне придется поверить ей на слово. И я… она начала было закрывать дверь, но я распахнула дверь настежь и вошла внутрь. Морин велела мне уходить и попыталась схватить меня за руку. Я оттолкнула ее и вошла в гостиную. Отца там не было. Я заглянула в спальню, на кухню, но его не было нигде. Я как раз выходила из кухни, когда услышала, что Морин крутит диск телефона. Наверное, она собиралась вызвать полицию. Вызвать полицию, чтобы выпроводить меня из моего собственного… из дома моего отца!.. В раковине лежал нож. Я схватила его. Кажется, я собиралась перерезать телефонный провод. Телефон стоял на столе с откидной доской у стены, сама же она сидела рядом на стуле. Она как раз закончила набирать номер, но еще ничего не успела сказать. Увидев в моей руке нож, она тут же бросила трубку и резко вскочила. Стул опрокинулся, и Морин вроде как запуталась. На ней была длинная ночная рубашка розового цвета, и подол зацепился за одну из ножек стула.

В: Не могли бы вы описать ночную рубашку?

О: Это была длинная ночная рубашка из розового нейлона с глубоким декольте, над грудью розетка.

В: Что еще на ней было?

О: Ничего, кроме рубашки.

В: Какие-нибудь драгоценности?

О: Обручальное кольцо.

В: Что-нибудь еще?

О: Больше ничего.

В: Что произошло после того, как она повесила трубку?

О: Она стала кричать. Я не могла больше этого выносить и пригрозила ей ножом…

В: Каким образом?

О: Я замахнулась им и сделала в ее сторону выпад. Чтобы заставить ее замолчать.

В: А затем?

О: Она метнулась мимо меня в спальню. Я испугалась, что там может находиться второй телефонный аппарат, и понеслась следом. Я не хотела, чтобы она вызвала полицию и предъявила дурацкие обвинения. Она пыталась запереть дверь, но я оказалась сильнее, чем она: я все-таки распахнула дверь и вошла в комнату. Она продолжала пятиться от меня, и теперь она была по-настоящему перепугана. Наверное, она подумала, что я собираюсь ранить ее. Напротив двери, на другом конце спальни находился встроенный шкаф. Морин спряталась в шкафу и попыталась закрыться от меня, но я распахнула дверь шкафа и ринулась внутрь. Там висели платья. Надо было их видеть! Он прекратил высылать деньги матери, но зато у Златовласки были платья, которые стоили, должно быть, целое состояние! Вот что привело меня в ярость. Платья.

В: Продолжайте, мисс Парчейз.

О: Я ударила ее ножом, вот и все.

В: Продолжайте.

О: Она закричала, и я опять ударила. Каким-то образом ей удалось выскользнуть из шкафа, и я бросилась за ней. Я гонялась за Морин по всей комнате, нанося удары. А она… Она хваталась руками за стены, оставляя всюду кровавые следы. Потом Морин снова бросилась к шкафу и попыталась закрыться, но я рванула дверь. К этому моменту она была вся в крови. Я схватила ее за волосы, откинула ей голову назад и перерезала горло. Она упала на пол, а я все наносила удары. А потом… Да, я попыталась снять у нее обручальное кольцо. Но у меня ничего не получилось. Тогда я решила отрезать палец вместе с кольцом. Но я… я никак не могла перерубить кость.

В: Зачем вы пытались снять обручальное кольцо?

О: Она не имела на него никакого права. Оно не принадлежало ей. Это было… кольцо моей матери. Оно должно было принадлежать матери.

В: Продолжайте.

О: Вдруг я услышала позади себя какой-то звук, обернулась и увидела в дверях одну из девочек. Наверное, она услышала крики матери. Она стояла в ночной рубашке голубого цвета — куколка в рубашке и такого же цвета трусиках. А я стояла на коленях, все пытаясь сорвать обручальное кольцо. И тут я вскочила. Девочка повернулась и побежала, а я бросилась за ней. Я не хотела… я не хотела, чтобы она рассказала о том, что увидела. Я настигла ее в дверях детской. Я ударила ее ножом, она упала, а я снова ее ударила, чтобы убить наверняка, потом еще и еще раз. Вторая девочка крепко спала. Трудно поверить, но все эти крики ее не разбудили. Я подошла к кровати и заколола ее прямо через одеяло. Я забыла, сколько ударов нанесла ей. Три или четыре. Пока она не умерла.

В: Зачем вы убили вторую девочку? Первая вас видела, но вторая…

О: Она спала в моей кровати.

В: В вашей кровати?

О: Да. Поэтому я ее и заколола. Так оно и было. Я ее заколола. Потом… потом я вернулась в гостиную, подняла стул, который Златовласка опрокинула, села и решила, что позвоню брату и попрошу помочь. Но руки у меня были в крови, а я не хотела оставлять кровавые следы на аппарате, потому что он белого цвета. Поэтому я отправилась в спальню — ее спальню — и там в ванной вымыла руки и вытерла зеленым полотенцем. Затем снова вернулась в гостиную. На столе лежал телефонный справочник. Напротив Бухты Пиратов были указаны два номера, один — ресторана, другой — порта. Я набрала номер порта, кто-то ответил и сказал, что разыщет Майкла. Когда Майкл взял трубку, я сказала, что нахожусь одна в доме вместе со Златовлаской и девочками. Я сообщила, что они мертвы и что я их убила. Тогда он велел мне ждать его приезда.

В: Вы его дождались?

О: Я ждала минут десять.

В: А потом?

О: Испугалась. Сначала мне показалось, что я слышу, как в спальне стонет одна из девочек, и я пошла посмотреть, мертвы ли они. Они действительно были мертвы. Но я все-таки слышала стоны. Тогда я пошла взглянуть на Морин — похоже, что на этот раз звуки доносились из ее спальни. Но она мертвая скорчилась в шкафу с раскрытым ртом, уставясь на меня. Это меня испугало. Позже, когда у меня было время подумать, я решила, что… что странные звуки издавали на улице голуби. Это было очень похоже на стоны. Я и подумала, что стонет кто-то из них. И я бросилась вон из дома.

В: Вас не тревожил тот факт, что ваш брат может войти в дом и его обнаружит полиция?

О: Я не думала, что он войдет внутрь. Зачем ему?

В: Но вы же сказали, что будете ждать его.

О: Да, но я думала, что он увидит, что моей машины там нет… что там вообще никаких машин… Он же поймет, что я не пришла пешком. Значит, догадается, что я уехала. И не пойдет в дом. Во всяком случае, тогда мне это не пришло в голову. Я решила, что он приедет, увидит, что меня нет… Мне это просто не пришло в голову. Я была перепугана. Я больше ни минуты не хотела оставаться в этом доме.

В: Сколько было времени, когда вы уехали?

О: Без двадцати двенадцать. Я взглянула на часы на кухне.

В: Вы ушли через переднюю дверь?

О: Нет, боялась, что меня кто-нибудь заметит. Я ушла через кухню.

В: Вы заперли за собой дверь?

О: Нет. Как бы я это сделала?

В: Есть замки, у которых только нужно повернуть…

О: Да, верно, я должна была… я пыталась повернуть ручку, а она не поддавалась, тогда я нажала на ручке маленькую кнопку — так, как вы сказали. Но за собой я ее не заперла, просто вышла.

В: Вы закрыли за собой дверь?

О: Да.

В: Вы протерли дверную ручку?

О: Что?

В: Дверную ручку. Вы ее протирали?

О: Нет.

В: Вы протирали телефонный аппарат?

О: Нет.

В: А вообще что-нибудь в доме вы протирали?

О: Нет, я просто… об этом не подумала. Вы имеете в виду отпечатки пальцев?

В: Да.

О: Я об этом не думала.

В: Что вы сделали, когда покинули дом?

О: Я вывела машину из проезда и повернула не в том направлении. Я была очень напугана и поэтому повернула не туда. В противоположную сторону. Я хотела вернуться к площади. А вместо этого какое-то время ехала в другую сторону. В конце квартала я сообразила это и развернулась.

В: Когда вы туда вернулись?

О: В начале первого ночи.

В: Что вы тогда сделали?

О: Приняла душ и легла спать.

В: В котором часу вы проснулись вчера?

О: Около полудня. Я отправилась завтракать, а потом вернулась в мотель, чтобы упаковаться. У меня было забронировано место на рейс в четыре тридцать.

В: В Нью-Йорк?

О: Да.

В: Вы собирались вернуться в Нью-Йорк?

О: Да.

В: Вы больше не пытались связаться со своей матерью?

О: Нет.

В: Или с братом?

О: Нет.

В: Вам было известно о том, что он сознался в убийствах?

О: В тот день, но гораздо позже. Я не звонила ему потому, что боялась, что, возможно, его на катере допрашивает полиция и они захотят узнать, кто ему звонит и все такое. Я подумала… я не имела ни малейшего понятия о том, что кто-то уже арестован. Я решила, что, как только я вернусь в Нью-Йорк, все будет кончено.

В: Когда вам стало известно о его признании?

О: По пути в аэропорт. Я услышала сообщение по радио.

В: В котором часу?

О: В трехчасовых новостях.

В: Таким образом, вчера в три часа дня вы узнали о том, что ваш брат сознался в убийствах?

О: Да.

В: Какова была ваша реакция?

О: Ну, я понимала, что он это делает для того, чтобы защитить меня, но я не думала, что ему грозит серьезная опасность, потому что решила, что он не сообразит, о чем рассказывать.

В: Рассказывать кому?

О: Полиции. Если он этого не делал, то откуда ему знать, что им рассказывать? Я решила, что в конце концов его отпустят. Но полной уверенности у меня не было, и я подумала, что лучше пока не возвращаться в Нью-Йорк. Потому что, если по какой-то причине ему поверят… значит, мне придется рассказать полиции, как все было на самом деле.

В: И вы не поехали в аэропорт?

О: Нет. Я вернулась обратно в мотель. Женщина в мотеле, наверное, решила, что я не в себе — то выезжаю, то въезжаю. Весь день я сидела в номере и смотрела телевизор. В шесть часов в выпуске новостей окружной прокурор — или как он у вас тут зовется — заявил, что Майкл выбросил нож в море. Это меня обеспокоило. Я-то надеялась, что если он не сможет рассказать, куда подевал нож, то его придется выпустить. Но если он сообщил, что выбросил его в море… что ж, море большое, тогда нож можно и не найти и им придется поверить Майклу на слово. Поэтому я и забеспокоилась.

В: Но все-таки вы не отправились в полицию?..

О: Нет. Я все еще надеялась, что его придется выпустить. Я все еще надеялась, что полиция решит, что это сделал кто-то другой, какой-то человек с улицы — о таких случаях постоянно читаешь в газетах. Около восьми я пошла обедать и во время еды решила, что мне бы лучше что-нибудь предпринять на тот случай, если до меня доберется полиция. Ну, чтобы они не узнали, что я в Калузе со вчерашнего дня. Я снова выписалась из мотеля в десять тридцать вечера у ночного дежурного и переехала в отель «Калуза Бэй». Я знала, что самолет прилетает в десять часов вечера, и решила, что если я зарегистрируюсь в десять тридцать, то даже если до меня доберется полиция, скажу, что только что прилетела и направилась прямиком в отель. Понимаете, когда кто-то регистрируется, обязательно отмечают время. Тогда я еще думала, что Майкла выпустят. Надеялась, что его выпустят, но в то же время должна была обезопасить и себя. Понимаете, единственный, кто знал о том, что я в Калузе, был мой брат. Я даже с матерью не разговаривала. И я знала, что он не… в общем, он принял вину на себя, и я знала, что он ничего не скажет полиции о том, что я приехала днем раньше. В воскресенье, а не в понедельник.

В: Когда вы решили пойти в полицию?

О: Сегодня утром. Прошлой ночью я разговаривала с мистером Хоупом. Я попросила его прийти ко мне в отель и показала письмо, полученное мною от Майкла. Я подумала, что если я смогу убедить его, он с таким же успехом убедит полицию. Но, похоже, мне это не удалось — ни в отношении Майкла, ни в отношении своего отца. Когда я сегодня утром слушала новости, и в них не было ни слова насчет освобождения Майкла, я поняла, что ему грозит серьезная опасность, что его не собираются выпускать и ему грозит электрический стул за преступление, которое совершила я. Тогда я оделась и… И вот я здесь.

В: Мисс Парчейз, вам известно, что мы получили от вашего брата письменное признание, не так ли?

О: Да, но он лжет. Он их не убивал.

В: А откуда нам знать, что вы не лжете, выгораживая его?

О: Я не лгу.

В: Мисс Парчейз, как вы можете доказать, что это не ложное признание?

О: Я знаю, где находится нож.

Я не был на Джакаранда-Драйв с ночи убийств.

Сейчас, когда время едва перевалило за полдень, улица казалась сонной и умиротворенной. Многие домовладельцы, устав от постоянной борьбы против выгорания травы, выложили свои газоны галькой, придав им невозмутимость японских садов с разбросанными тут и там оазисами из кактусов и пальм. Пестрые камешки ослепительно блестели на солнце. Медленно поднимаясь вверх по улице, мы походили на погребальное шествие. Возглавляла его машина прокуратуры штата, за ней следовала машина полицейского управления.

Я ехал в одной машине с Бенселлом и Карин; она настояла на том, чтобы я слышал каждое слово. Она снова рассказала, как она выехала из проезда и повернула не в ту сторону — совсем не туда, куда следовало ехать. Мы продолжали двигаться по направлению к сосновому лесу, стоявшему на границе пляжа. По обе стороны дороги тянулись канавы, наполненные водой. Карин сказала, что той ночью она остановилась и выбросила нож в правую канаву. Мы подъехали к обочине. Хлопнули дверцы машины; улица отозвалась эхом, и вновь воцарилась тишина. От своей машины подошли к нам Юренберг и Ди Лука.

— Она говорит, будто выбросила нож здесь, — сказал Бенселл, — вон в ту канаву.

Вход в канаву прикрывала узкая металлическая прямоугольная сетка, врезанная в цемент. На улице не было тротуаров: газоны из травы или гальки тянулись прямо до дороги, где они переходили в асфальт. Но сама канава была встроена в бетонный мини-тротуар около четырех футов шириной, а чугунная крышка люка позволяла легко проникнуть вглубь. Ди Лука вернулся к машине за монтировкой и чуть позже энергично отодвинул крышку в сторону. Какая-то женщина наблюдала за нами из окна в доме через дорогу. Юренберг откатил крышку на траву. Канава была относительно неглубокой — фута три или четыре глубины. Дно канавы было покрыто водой примерно на дюйм: в Калузе целый месяц не было дождей. На дне, выстланном песком и илом, покоился нож с лезвием в десять дюймов длиной.

— Вы убили их этим ножом? — спросил Бенселл.

— Да, этим, — ответила Карин.

В полицейский участок мы вернулись в начале второго. Майкл все еще находился в своей камере на втором этаже; я мог предположить, что его только потому до сих пор не перевели в городскую тюрьму, что дело получило новый поворот. Я проследовал вслед за надзирателем вдоль по длинному коридору, а потом подождал, пока он открывал дверь ключом цвета крови. Он распахнул стальную дверь и не стал ее запирать. Мы прошли по коридору мимо ряда камер до поворота, повернули и очутились перед камерой Майкла. Надзиратель отомкнул решетчатую дверь, впустил меня и запер ее за мной. Майкл сидел все на том же черном от грязи поролоновом матрасе. Я услышал, как лязгнула, закрываясь, металлическая дверь и повернулся ключ в замке.

Я сообщил Майклу, что его сестра созналась в убийствах. И добавил, что она показала место, где выбросила орудие убийства в канаву, и что Юренберг абсолютно уверен, что им удастся восстановить отпечатки пальцев и следы крови на ноже. На рукоятке были трещины и вмятины, и в них должна была сохраниться кровь. Вода в канаве была стоячая, а значит, полностью смыть кровь она не могла; на отпечатки пальцев такая вода тоже не окажет никакого воздействия.

Я рассказал ему, что прокурор штата сомневался в том, что отпечатки пальцев и кровь послужат доказательством того, что именно сестра Майкла совершила убийства. Он считал, что это может доказать только то, что она отвезла орудие убийства и выбросила его в канаву. Я сообщил Майклу также, что Юренберг полагает, что отпечатки пальцев, которые они собрали по всему дому, совпадут с отпечатками пальцев Карин — на телефоне, на дверной ручке и в ванной, где она смывала кровь с рук. Но Бенселл оспаривал ценность отпечатков в качестве улик, утверждая, что они доказывают лишь присутствие Карин в доме, но не то, что именно она убила Морин и ее детей.

Я также сообщил Майклу, что полиция проверила телефонный звонок его сестры в порт, что начальник порта рассказал им, что он принял телефонный звонок в половине двенадцатого и отправился на катер позвать Майкла. Но Бенселл возразил, что это доказывает только то, что она звонила Майклу, но не то, что она звонила ему с места преступления в то время, когда, согласно заявлению коронера, совершались убийства — между девятью и двенадцатью часами ночи. Бенселл настаивал на том, что Карин могла позвонить своему брату откуда угодно с просьбой о встрече в доме у Морин, а уж там они могли действовать вместе. Я объяснил, что в этот момент его сестре предъявляют обвинение в убийстве первой категории, но его не выпустят до тех пор, пока не убедятся, что он к совершению преступления не имеет никакого отношения.

— Майкл, — обратился я к нему, — мне бы хотелось, чтобы ты прошел проверку на детекторе лжи.

— Зачем?

— Затем, что своей сестре ты сейчас ничем уже не поможешь. Единственный человек, которому ты можешь помочь, — это ты сам.

— Вы только что сказали, что отпечатки пальцев не доказывают…

— Майкл, тебя отпустят сразу же, как только удостоверятся в том, что ты с этим делом не имеешь ничего общего.

— У меня много общего с этим делом. Это я их убил.

— О, Господи, ты — сплошная головная боль!..

— Ну почему она не могла остаться в стороне? — спросил он.

— Наверное, потому же, почему и ты, — сказал я. Он взглянул на меня, кивнул и тяжело вздохнул.

По мнению Юренберга и моему собственному мнению, Майкл смешал свои точные знания с представлениями о случившемся, используя свою осведомленность о внутреннем устройстве дома и то, что он там обнаружил, чтобы представить правдоподобную версию. Конечно, все время стояла проблема мотива, но если, к примеру, мы признали существование стойки для ножей, то почему бы нам не принять его заявление о том, что он схватил нож именно с этой стойки? Если мы должны были поверить в то, что он поцеловал в губы свою мертвую мачеху — а мы оба в это действительно поверили, — то почему бы нам не поверить и в то, что сначала он ее заколол? Никаким способом нельзя было отделить ложь от правды; в историях, которые рассказывал нам Майкл, все выглядело одинаково достоверным; даже его колебания, поиск нужных слов казались не обычным недостатком изобретательности, а характерной реакцией человека, сознающегося в жестоком преступлении.

Но на детекторе лжи такое не пройдет.

Опытный следователь будет задавать Майклу вопросы, а машина аккуратно будет фиксировать любые изменения в его кровяном давлении, потоотделении, пульсе, его кожно-электрическую характеристику. Юренберг надеялся, что парня отпустят еще до захода солнца. Конечно, при условии, что результаты проверки окажутся именно такими, как он думает. Бенселл, казалось, сомневался и стоял на том, что не выпустит Майкла на свободу до тех пор, пока не будет абсолютно уверен в его невиновности. Они оба посоветовали мне отправиться домой. Проверка займет немало времени, и в моем присутствии не было никакого смысла. Юренберг пообещал позвонить мне, как только результаты будут у него в руках.

Я покинул здание Службы общественной безопасности в два тридцать дня. И не знал, куда податься.

Я влез в машину и сначала направился в сторону конторы, но потом повернул в противоположную сторону и поехал к заливу. Наверное, меня тянуло домой, но я не представлял, где у меня теперь этот дом.

Эгги как-то спросила меня — это было в октябре, и наша любовь была в самом расцвете, — не устанем ли мы вскорости друг от друга и не примемся ли опять искать новых партнеров, опасностей и приключений, или любви, или чего-то другого, что нас так притянуло друг к другу? Обнаженная, она сидела на кровати и смотрела на лужайку, охватывающую дом с восточной стороны; солнце уже ушло в сторону, было около двух. Она сказала, что, по ее мнению, причина, по которой люди обожают любовные приключения, совсем не в том, будто втайне они всегда мечтают о таких развлечениях. Напротив, большинство историй заканчивается восстановлением брачных уз — грешники в конце концов возвращаются к своим добродетельным супругам. Она продолжала размышлять вслух о том, что в каждой истории о супружеской неверности существует такой счастливый конец, а потом добавила…

Она добавила, что те двое в поезде вовсе не были случайными попутчиками. Возможно, женщину в девичестве звали мисс Смит, а мужчину, когда она впервые с ним повстречалась, мистер Смит. Весь так называемый «роман» на поверку оказывался просто историей их свиданий и любви, воспоминанием о страстных мгновениях с обязательным «возвращением» в конце. «Счастливый конец» представал символическим возвращением под безопасную сень брака…

Она была очень довольна своей теорией и, улыбаясь, ожидала моей похвалы. Потом она поцеловала меня, и мы снова занялись любовью, а вскоре я уехал…

Я нажал на газ, обогнул площадь и направился к набережной Сабал. Но вместо того, чтобы продолжить свой путь, резко свернул на улицу, где стоял дом Джейми, и медленно поехал мимо. В центре газона по-прежнему торчало голое, без листьев и цветов, апельсиновое дерево. Пройдет какой-то месяц, и оно выбросит в небо огромный, роскошный букет махровых фиолетовых цветов. Но сейчас дерево топорщило голые ветки и не было и намека на предстоящее цветение. Продолжая двигаться по направлению к Уэст-Лейн, я миновал канаву, в которую было выброшено орудие убийства.

Мне пришло в голову, что Бетти Парчейз, вероятно, никогда не поймет, что она не менее виновна в этих убийствах, чем и ее дочь. Нож был в руках у Карин, но она замещала мать. В тот день, когда Бетти прозвала новую жену своего мужа Златовлаской, она заронила в детскую душу искру жестокости. И того она не поймет, что с годами сама она превратилась в то, чем всю жизнь попрекала Морин: в ту самую незваную гостью, опасную другую женщину — в Златовласку.

На углу я повернул налево, поставил машину в том месте, где ясно было написано: «Стоянка запрещена», и перешагнул через ту же самую цепь, что и Майкл Парчейз в воскресенье, когда бежал прочь из этого залитого кровью дома. В лесу я снял туфли и носки, которые носил со вчерашнего дня. Хвойные иглы мягко покалывали ступни.

Я не думал, что вернусь к Сьюзен.

Но и вместе с Агатой мне не хотелось бы провести остаток своей жизни. Прежде чем выйти на берег, я зашвырнул носки подальше в чащу леса.

Румпельштильцхен

Посвящается Ларсу и Кэри Линдблад


Глава 1

Если верить утверждениям некоторых знающих людей, то существует определенный тип мужчин, доблестные представители которого сразу же после развода с женой сначала поспешно покупают себе мотоцикл, а затем начинают назначать свидания девятнадцатилетним девицам. Что же касается меня, то сам я для начала сначала выправил помятое крыло своего «Карманн-Гиа» и полностью перекрасил весь автомобиль в спокойный бежевый цвет, который очень хорошо сочетается с цветом песка на пляжах нашей Калусы. Свиданий же я не назначал вообще никому на протяжении целых шести месяцев после того, как суд вынес свое окончательное решение. Фрэнк, мой компаньон, утверждает, что все это крайне ненормально; именно он и является тем самым «знающим человеком», выдвинувшим теорию «Хонда + девица».

Но и сам ритуал «свидания» оказывается отнюдь непростой задачей для тридцатисемилетнего мужчины, прожившего в браке с одной и той же женщиной целых четырнадцать лет, да еще когда и сам он, этот мужчина, к тому же одновременно является отцом дочери, которая совсем ненамного отстает по возрасту ото всех этих длинноногих девятнадцатилетних красоток с распущенными длинными волосами. Джоанно — тоже длинноногая и красивая по-своему — совсем недавно отметила свой тринадцатый день рождения, а еще стало заметно, что у нее начал увеличиваться бюст — событие, которого она с нетерпением ждала на протяжении последних нескольких лет своей жизни. Я безумно люблю ее, но теперь видимся мы с ней только по выходным (один раз в две недели), и еще мне дозволено брать к себе дочь ровно на половину ее школьных каникул.

По образованию я юрист, но это вовсе не означает того, что я же сам и занимался улаживанием всех дел вокруг своего собственного развода. В юриспруденции, точно так же как и в медицине, существуют свои собственные так называемые специалисты: юристы, занимающиеся исключительно вопросами недвижимости или только налогами, юристы, ведающие делами корпораций, специалисты в области авторского права или занимающиеся вопросами брачных, или семейных отношений; и вот этим последним — взять хотя бы Элиота Маклауфлина — больше подходит другое название — адвокаты по уголовным делам, потому что я уверен, что и сам он совершил крайне тяжкое преступление, позволив мне подписать то чересчур обременительное бракоразводное соглашение именно в том штате, который и так широко известен своим либеральным законодательством по части разводов. Но все же Элиот продолжал неустанно твердить, что именно я являюсь виновной стороной. А означало это следующее: хотя моей бывшей жене Сьюзен так и не удалось застукать меня «flagrante delicto» [15],  но тем не менее она все же прознала о том, что между мною и одной замужней тогда еще дамой по имени Агата Хеммингз имело место то, что иносказательно принято называть «связь». Кстати, с той поры со своим мужем дама эта тоже уже успела развестись, и теперь она проживает в Тампе. Но дело это уже прошлое, а что было, то прошло. 

Мой компаньон Фрэнк говорит, что Калуса очень даже подходящее место, чтобы жить здесь постоянно, особенно если мужчина только-только развелся и неожиданно ощутил себя свободным, как вольный ветер. Сам же Фрэнк переселился сюда из Нью-Йорка (хуже этого ничего и быть не может!), а поэтому для него подобное признание можно счесть потрясающе великодушным. А сводились все его намеки конечно же к огромному числу женщин: вдов, разведенных, а также все тех же уже ранее упомянутых малолетних прелестниц, — заполонивших все самые роскошные пляжи Калусы в поисках утешение, каким на некотором этапе им и служили солнечные лучи, и все они — опять же по утверждению Фрэнка — уже вполне созрели для того, чтобы ими кто-нибудь овладел. Но вот чего мне бы больше всего не хотелось, так это связываться с этими едва достигшими брачного возраста девятнадцатилетними малолетками; только при одной мысли об этом меня просто оторопь берет. О чем с вами поговорить после этого? О последнем альбоме Флитвуда Мака? Что же касается другой крайности, этих туго утягивающих талию и подсинивающих седые волосы шестидесяти-семидесятилетних вдовушек, то должен признаться, что они тоже мало волнуют мне, мужчине средних лет. Да, именно средних лет. По моим собственным расчетам я думаю, что скорее всего мне удастся дожить лет так до семидесяти-семидесяти пяти (ведь большинство женщин становятся вдовами примерно в этом возрасте), а тридцать семь — это как раз ровно половина от семидесяти четырех, так что вот вам и результат. А вот разведенные дамы — это совсем другое дело! За последние несколько месяцев я на собственном опыте убедился, что именно эта категория представляет самый широкий выбор относительно желаемой комплекции, размеров и цвета волос, а еще я заметил, что больше всего разведенных женщин приходится на возрастной промежуток между двадцати шестью и тридцати пятью годами, как раз то, что как нельзя лучше подходить для мужчины моего возраста. Фрэнк со всей присущей ему фанатичной уверенностью, на какую могут быть способны только нью-йоркцы, твердит о том, что на самом деле нам с ним не везет только в том, что большая их часть приезжает сюда из штатов Среднего Запада. А все это оттого, что если взять и провести на карте от города Колумбус, штат Огайо, прямую линию, ориентированную строго на юг, то линия эта пройдет как раз через самый центр нашей Калусы. А Фрэнк говорит, что Калуса это своего рода Мичиган, но только на побережье Мексиканского залива. Что ж, может быть он и прав.

По восточному берегу залива Калусы проходит 41-е шоссе, более известное всем под названием «ТаМайами-Трейл». Фрэнк считает, что это название произошло от небрежно-просторечного произнесения английского «ту Майами», то есть «дорога на Майами». И может быть здесь он тоже прав; если ехать по 41-му шоссе в южном направлении, то через некоторое время оно выведет как раз на Элигейтор-Эли, который затем пересекает весь полуостров Флорида непосредственно до восточного побережья штата. От материкового побережья в море уходят пять отмелей, пять рифов, но только три из них идут параллельно побережью материка с севера на юг — Стоун Крэб, Сабал и Виспер. Рифы Фламинго и Люси образуют огромные ступени, поднимающиеся из воды, соединяя материк сначала с рифом Сабал, затем со Стоун Крэб, на котором и находится совсем недавно здесь открытый ресторан, в зале которого пела Виктория Миллер.

Выдавшийся тогда январский вечер был нехарактерен для Калусы. И хотя прибывающим сюда туристам постоянно обещали именно такую погоду, но сбывались подобные обещания нечасто. За все долгие зимние месяцы средняя температура воздуха для Калусы равна 62 градусам по Фаренгейту, или плюс 17 по Цельсию, но это может означать только то, что дневная температура здесь доходить где-нибудь до пятидесяти с небольшим градусов, а это слишком холодно для того, чтобы плавать в океане или в бассейне без подогрева, а ночью она может упасть градусов до тридцати, из-за чего тем, кто занимается здесь выращиванием цитрусовых приходится в спешном порядке разводить костры под деревьями. Но в тот день погода была поистине замечательная: в безоблачном голубом небе ослепительно ярко светило солнце, и было очень тепло — градусов около восьмидесяти, не меньше. Когда вечером того же дня я припарковывал машину на стоянке за рестораном, с залива то и дело налетал нежный ароматный ветерок, и легкое облачко на мгновение было закрыло собой диск луны в небе; а затем чернеющая под ногами земля снова была неожиданно залита серебристым светом. Откуда-то издалека доносились звуки фортепиано. Я направился туда, где звучала музыка.

Ресторан под названием «Зимний сад» открылся в октябре, в самом начале сезона. В Калусе каждый год примерно добрая дюжина новых ресторанчиков заявляет о своем праве на долгое существование, но если к концу сезона вдруг удастся выжить хотя бы одному из них, то уже только этот единственный факт будет можно почитать за свершившееся чудо. По утверждению моего компаньона Фрэнка, в Калусе ни одна первоклассная затея не имеет абсолютно никакого шанса на успех, потому что приезжие «жлобы» (он их иначе и не называет) заняты исключительно поиском местечек, где практикуются так называемые «семейные обеды» (за все про все — четыре доллара девяносто пять центов). «Зимний сад» же был поистине первоклассным заведением, и если верить Фрэнку, выходило, что заведение это неизбежно закроется через месяц-другой после открытия. Обслуживание здесь было на самом высоком уровне; ресторан этот отличался от всех прочих своей изысканной кухней (в городе как наш, где путешествующие владельцы трейлеров колесят по городу в поисках пиццерий и разного рода закусочных, где торгуют гамбургерами, подобная роскошь — это верный способ разориться), а внутреннее убранство ресторана было уже само по себе ошеломляющим. Интерьеры были спроектированы одним из наших клиентов, человеком по имени Чарльз Хоггс. Кстати, идея создания парка для прогулок в самом центре Риверпойн принадлежала ему же. Раньше на месте ресторана «Зимний сад» действительно существовал сад-питомник, и сохранившуюся оранжерею Чарли использовал под вход в сам ресторан, пристроив к ней холл, а позади него и главный зал, поделенный стеклянными перегородками на целую анфиладу небольших похожих друг на друга комнат. В дневные часы «Зимний сад» был всегда закрыт, так что ослепительное солнце не создавало здесь никаких проблем для посетителей. Владельцы ресторана воспользовались услугами одной женщины по имени Катрин Бренет, с кем мне не так уж давно пришлось познакомиться в силу своей профессии, и должен заметить, что знакомство это оказалось далеко не из самых приятных. Так вот, в ее обязанности входило следить за тем, чтобы во всех помещениях заведения всегда стояли свежие цветы, которые должны были почти каждый день доставляться сюда из ее магазина «Ле Флер де Лиз», что находялся в центре города на Саут-Бейвью, по соседству с Роял Палмс Отель. Мне казалось, что хозяева «Зимнего сада» сделали это скорее всего ради Викки.

Тогда, в середине шестидесятых Викки пела хард-рок, но музыка, что по мере моего приближения к ресторану становилась все громче и громче, напоминала скорее что-то из репертуара биг-бендов поры конца тридцатых-начала сороковых годов, незадолго до того как ей или мне было суждено появиться на свет. Сам я родился в 1943 году, через год после того, как мой отец ушел на войну. Но на самом же деле, сражаться на фронтах Второй мировой войны ему вовсе не пришлось. В связи с тем, что до войны отец был практикующим юристом в Иллинойсе, то попав в армию, он тут же был назначен в канцелярию генерального прокурора военно-юридической службы, в связи с чем ему было присвоено офицерское звание и большую часть войны он провел в Форт-Брегг. Демобилизовался отец в 1945 году в звании подполковника. В годы отрочества и юности, проведенных мною в Чикаго, я слушал ту музыку, что была характерна для периода перехода от поп-музыки к року. Тогда моими кумирами (помимо Элвиса, разумеется) были группы, названия которых по нашим сегодняшним меркам звучат уж как-то чересчур сдержанно: «Эллегантс», «Эверли Бразерс», «Плейтерс», «Чампс», «Дэнни энд Джуниорс» и тому подобные. Виктория Миллер не спешила появляться на сцене до тех пор, пока рок не завоевал себе прочных позиций. Это было в 1965 году, ей тогда только-только исполнилось двадцать, а мне было уже 23, и я в то время уже изучал юриспруденцию в Нортвестерне, решив пойти по стопам своего отца. К тому времени я, по-видимому, был уже слишком взрослым и решительно настроенным на свою будущую карьеру, чтобы продолжать еще и следить за тем, какие события происходят в мире популярной музыки; три недели назад при нашей первой встрече Викки упомянула название своего первого хита, разошедшегося в свое время миллионным тиражом, и ставшего «золотым» диском пятнадцать лет назад, и мне пришлось долго напрягать память, чтобы вспомнить его. (Да, кстати, назывался он «Безумие»). Группа с которой Викки выступала, называлась «Уит», и песня эта — позднее вышедшая отдельным синглом — вошла в альбом, записанный студией «Ригэл Рекордз». Сейчас такой фирмы уже нет, а в те годы у них были студии в Новом Орлеане.

В вестибюле ресторана висела афиша с фотографией Викки. Она была укреплена на одной из тех деревянных треног, что очень напоминают собой мольберт художника. Нет никакого сомнения в том, что фотография эта была сделана профессиональным фотографом. На том фото длинные черные волосы, обрамлявшие лицо Викки, казались слишком уж приглаженными, улыбающиеся губы лоснились глянцевым блеском, а в зрачках ее темных глаз сверкали те точечные блики света, подметить которые могут только профессиональные фотографы, что позволяет им сделать фотографию «живой». Викки казалась совсем не похожей на себя, на том фото не было совершенно видно ее характера. А еще на той афише она выглядела намного моложе своих почти тридцати пяти лет, и мне показалось, что фото это было сделано еще тогда, когда Викки была в зените славы, в дни когда она наслаждалась пьянящим успехом, обрушившимся на нее после выхода трех ее альбомов. Надпись под фотографией гласила: «СЕГОДНЯ В ПРОГРАММЕ: ВИКТОРИЯ МИЛЛЕР, СТУДИЙНАЯ ПЕВИЦА». «Студийной» певицей Викки не была вот уже почти двенадцать лет. И вот теперь с пятницы она пела в «Зимнем саду». Я же шел туда в воскресенье. Все дело в том, что весь этот уикэнд я провел вместе со своей дочерью Джоанной, и все это время мы были на моей яхте, названной мною «Пустозвон» (это единственное материальное приобретение, доставшееся мне от брака), на которой мы доплыли до Санибеля и вернулись затем обратно, и теперь прошло лишь всего полчаса, как я отвез Джоанну обратно к Сьюзен. В тот вечер мне впервые выпала возможность побывать на выступлении Викки, и я ждал этого с большим нетерпением.

Тем временем часы показывали уже без десяти минут девять, и хозяйка, одетая в длинное черное платье с высоким разрезом до самого бедра, подвела меня к столику, находившемуся у самой сцены. В Калусе было много «семейных» ресторанов, практиковавших ранние ужины для пожилых горожан, и цены для них при этом были существенно снижены. Для этих же «халявщиков», как я обычно называл их, когда мне особенно хотелось досадить своей бывшей жене, устраивали также и специальные «удешевленные» сеансы во многих городских кинотеатрах: иди в кино на пять вечера, и за вход с тебя возьмут всего полтора доллара. Но что касается «Зимнего сада», то здесь хозяева пытались привлечь совсем другую клиентуру, так сказать более утонченную и возвышенную, чем все эти трясущиеся от старости леди в своих неизменных танкетках и их незадачливые спутники в пестрых гавайских рубашках. В «Зимнем саду» время ужина наступало только в семь часов вечера. У Викки было запланировано по одному концерту каждый вечер, в девять часов. Время это было выбрано с таким расчетом, чтобы ее выступление могли увидеть и те, кто уже отужинав, задерживался в ресторане, чтобы посидеть в холле и пропустить еще бокал-другой вина, а также и те из посетителей, кто был непрочь провести здесь несколько часов, остававшихся до полуночи, отдавая предпочтение более крепким напиткам. Расположившись за столиком, я огляделся по сторонам: в помещении помимо меня находилась еще небольшая горстка людей — не очень-то обнадеживающий признак.

В Калусе почти каждый ресторан или бар старался предложить хоть что-нибудь из разряда «живых» развлечений, но чаще всего «развлечение» это состояло из какого-нибудь одного единственного бородатого переростка, бренчащего на гитаре и исполняющего под собственный аккомпанимент одно из двух: или что-нибудь из фольклора или же «…мелодию, которую я сочинил прошлым летом во время путешествия в восхитительных горах Северной Каролины». Но все же следует сказать, что человек, сидящий теперь за роялем, был на самом деле настоящим музыкантом, заслуживающим внимания. Ему удалось сделать себе карьеру концертного пианиста, после чего он отошел от выступлений, уехал из Нью-Йорка и обосновался в доме на рифе Сабал у нас в Калусе. Он часто аккомпанировал гастролировавшим певцам в зале «Хелен Готлиб Мемориал Аудиториум». Было видно, что «Зимний сад» ни в чем не скупился на то, чтобы переманить к себе клиентуру от своих многочисленных конкурентов. Январь в Калусе был решающим месяцем сезона, и если им не удастся заработать большие «бабки» теперь или за последующие месяцы, то очень возможно то, что после Пасхи они просто напросто окажутся не у дел.

Ровно в девять свет в зале погас, и чей-то голос объявил: «Дамы и господа… Мисс Виктория Миллер». Викки появилась подобно призраку. Она была одета во все белое и тут же оказалась в круге яркого света, который решительно вывел ее на небольшую сцену. Викки слегка дотронулась до плеча аккомпаниатора, поприветствовав его таким образом, и, застенчиво склонив голову, встала у рояля. Затем она вскинула голову и отбросила назад свои длинные черные волосы, при этом лучезарно улыбнувшись присутствующим. Окружавший Викки круг света плавно исчез, и ему на смену пришло холодное голубое сияние, придававшее ослепительно белому платью Викки какой-то ледяной оттенок. Прозвучало несколько затянутое музыкальное вступление. Казалось, что Викки хотела сначала перевести дыхание. Она взяла в руки микрофон и запела.

Если быть до конца честным, пела она ужасно.

— И как я сегодня? — спросила она.

Мы ехали в моей «Карманн-Гиа», двигаясь по кольцевому шоссе Люси-Сэкл. Часы в машине показывали время — 23:05. Викки сменила свое концертое платье на повседневную одежду; на ней была темно-синяя юбка, открытые лодочки на высоких шпильках, белая блузка и светло-голубой кардиган. Они сидела в довольно свободной позе, закинув ногу на ногу и нервно покачивая при этом ступней. В жизни кроме Викки мне приходилось знавать еще одного человека, которому приходилось выступать на публике. Это был студент университета в Нортверстерне, подрабатывавший по выходным в зале, где проводились кулачные бои. В его задачу входило развлекать публику в перерывах между поединками. После каждого такого выступления нервы у него были взвинчены до предела, и казалось, что он весь вибрирует, словно высоковольтный провод под напряжением. С Викки сейчас творилось нечто подобное, она сидела рядом со мной, и ее откровенно била дрожь. И это было мне на руку, потому что в тот день я рассчитывал наконец-то затащить ее в постель.

— Ты были просто неотразима, — сказал я.

— Как ты думаешь, им понравилось?

— Конечно, они все были просто без ума от тебя, — ответил я.

— Я уже как-то подумала об этом, но, ведь нам не дано предугадать…

— А разве ты сама в этом не уверена?

— Нет, абсолютно нет.

— Но ведь ты же сама слышала, какие были аплодисменты, — продолжал я настаивать на своем.

— Да, сегодня они действительно много хлопали, — согласилась со мной Викки.

Автомобильное движение на Люси-Сэкл все больше выводило меня из себя. Из ресторанов выходили на улицу засидевшиеся посетителя, и шумные компании великовозрастных деток съезжались сюда, чтобы присоединиться к сверстникам, веселящимся в двух расположенных недалеко от шоссе дискотеках. Поток автомашин на Сэкл был всегда очень напряженным. Днем здесь было невозможно припарковаться, а ночью — проехать. И вообще, вся эта чертова дорога была одинаково неудобна всегда и для всех, кроме, наверное, владельцев расположенных здесь разного рода маленьких магазинчиков, торгующих сувенирами, а также ювелирных магазинов и множества супермаркетов. Но со Стоун-Крэб на материк можно было попасть лишь по одному единственному шоссе, проходившему по изогнутому мосту, соединявшему Стоун-Крэб с Сабалом; и далее путь пролегал по кольцевой дороге на Люси, а там уж было можно выехать наконец на Кортез-Козвей. Слева от меня неожиданно раздалась автомобильная сирена, и я быстро вывернул руль вправл и тут же тихо выругался, увидев, что с той стороны с нами поравнялась машина с компанией развлекающихся подобным образом подростков; сидевший рядом с водителем парень смотрел в нашу сторону.

— Как ты думаешь, они много разговаривали? — снова спросила у меня Викки.

— Ты о ком?

— О зрителях. Пока я пела.

— Нет, что ты!.. Это не принято.

— Правда?

— Ну… я хотел сказать… а разве ты сама не знаешь?

— Если сказать честно, то нет, — ответила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Я никогда не выступала «живьем».

— Никогда?

— Никогда.

— Это когда твои записи стали хитами?

— Да.

— И ты не пела со сцены?

— Нет. — Почему же?

— Эдди был против этого.

— Эдди?

— Мой продьюсер. В «Ригэл Рекордс».

— А-а…

— Эдди тогда все говорил, что это может плохо сказаться на продаже записей. Ему хотелось, чтобы все шли и покупали мой голос в записи. Понимаешь?

— А может быть он в этом был и прав…

— О, разумеется! Знаешь, все-таки три «золотых» диска — это много.

— Конечно, — охотно согласился я.

— Но ты думаешь, я им понравилась, а?

— Они все были просто без ума от тебя.

— А я так волновалась… Это было заметно? То, что я волновалась?

— Ничуть.

— Я бы сейчас с удовольствием бы выпила чего-нибудь, — продолжала она. — И еще мне хочется травки. У тебя дома есть травка?

— К сожалению нет, — ответил я.

— Ну тогда может быть ты не будешь возражать, если мы сейчас отправимся ко мне?

— Ну…

В этот момент я думал о ее дочери. Я думал о том, что у меня дома нет шестилетней дочери, чья комната находилась бы на другой стороне коридора, как раз напротив маминой спальни. Я думал, что в моем доме есть прекрасный большой бассейн, в котором мы могли бы порезвиться перед тем, как приступить к делу более основательно. Я думал, что у меня в спальне стоит замечательная по своей величине, просто-таки королевских размеров кровать, и что как раз в то утро она была застелена свежим бельем, и еще я думал, что нам оставалось только забраться на это царское ложе, чтобы наконец свершилось то, что уже и без того манило нас обоих и в то же время раз за разом откладывалось вот уже на протяжении трех недель — а в действительности же, трех недель и еще двух дней, потому что познакомились мы на открытии галереи вечером в пятницу три недели назад, а сегодня было воскресенье — потому что пришло время в полной мере познать истинный потенциал наших отношений, и одновременно с этим все там же, на моем королевском ложе, сегодня ночью должен был завершиться период наших, так сказать, пробных ухаживаний, и уж там-то, в моем доме никакая шестилетняя девочка-ангелочек не будет бродить ночью по коридору и не станет просить мамочку дать ей попить. Я не хотел ехать к Викки, и мое это «ну…» неприкрыто указывало на это — едва дрогнувший голос и уловимые в нем нотки сомнения, говорящие скорее о нежелательности подобного решения, на самом же деле всегда были верными спутниками ничем непоколебимого упрямства.

— Вот тебе и «ну», — сказала Викки мне в ответ, и оба мы замолчали.

Мы уже ехали по Козвей. Справа и слева от нас простирались воды залива, и из машины мне были видны огни нескольких стоявших на якоре яхт. Мы молчали всю дорогу, пока проезжали по мосту. Я остановился у светофора на пересечении Кортез-Козвей и 41-го шоссе. Молчание начинало затягиваться. К моему дому вела дорога, сворачивающая налево и ведущая на север; к дому Викки шло шоссе, уходившее вправо от перекрестка. А стоять на самом перекрестке у светофора на углу Кортез и 41-го шоссе приходилось всегда долго.

— Но выход-то мы могли бы найти… — я заговорил первым.

— Да?

— Сначала заедем к тебе за травкой, если только за этим дело стало…

— Да?

— А потом вернемся ко мне.

— Угу.

— Если, конечно, тебе этого хочется.

— Но мне очень хочется для начала закурить косячок, понимаешь?

— Отлично, если все упирается только…

— Так что давай, если это не трудно…

— Совсем не трудно…

— Тогда заедем сначала ко мне…

— Разумеется, так мы и…

— И я еще только заодно посмотрю, как там Элли…

— В этом даже что-то есть…

— И я еще попрошу няню задержаться ненадолго.

— А может быть она согласится остаться у тебя на всю ночь, — предположил я.

— Нет, вряд ли. Ей всего лишь пятнадцать.

— Ладно, тогда скажи ей…

— Я скажу ей, чтобы она задержалась еще на два или три часа — так нормально?

— Замечательно, — одобрил я.

— Вон свет зажегся, — сказала Викки.

— Что?

— Зеленый свет.

Всю дорогу от 41-го шоссе до Кросс Ривер Мол и затем еще на восток до самого дома Викки перед глазами моими то и дело проносились самые сладкие и соблазнительные видения. Еще бы! Мы были знакомы уже целых три недели и еще два дня, и за это время нам всего два раза удалось куда-то выбраться вместе: первый раз в ресторан, а во второй раз — на вечерний сеанс в кино. Как раз во время нашего второго свидания (ненавижу это слово) мы уже было очень удобно расположились на диване в гостиной ее дома, но тут в эту комнату вдруг вошла шестилетняя Элисон. Она терла кулачками глаза, и ей было очень интересно узнать, что же это за красивый дядя, и потом еще она попросила разрешения показать мне рисунки, которые она в тот день нарисовала в школе. Мне было показано четырнадцать рисунков. Это были очень неплохие рисунки. Я не знал даже полного имени маленькой нахалки — после развода Викки вернула себе свою девичью фамилию — но я тем не менее в душе проклинал эти ее изумительные способности к рисованию. А еще ей очень хотелось узнать, почему это вдруг у мамочки расстегнута блузка. Викки была без бюстгальтера; я сделал для себя это открытие за пятнадцать минут до того, как Элисон так не вовремя появилась в гостиной. Викки застегнула пуговицы, а Элисон уселась на ковер перед нашим диваном и начала опять водить по бумаге своими пастельными мелками, при этом ее длинные темные волосы постоянно спадали ей на глаза. Часы на каминной полке показывали уже без десяти час. Между прочим, ночи. Я спросил у Элисон, а не кажется ли ей, что сейчас уже самое время отправиться спать, чтобы завтра она могла бы легко проснуться пораньше и отправиться на солнечный пляж прямо с самого утра. Элли ответила мне на это, что она терпеть не может ходить на пляж. («На солнце я становлюсь красной как рак», — она прямо так и сказала). У Элисон был врожденный талант к рисованию. Часы прозвонили половину второго, и к этому времени она успела нарисовать для меня еще семь рисунков. Когда же она наконец зевнула, угасшая было во мне надежда на лучшее, возродилась с новой силой. Но Элисон просто-напросто вышла на минутку в кухню, чтобы сделать себе там бутерброд с арахисовым маслом и вареньем. Она и мне предложила откусить от него. Короче, ушел я оттуда в два часа ночи, размышляя по пути, какое наказание может угрожать мне за искусание шестилетних девочек в целях самообороны. Лучше всего было спросить об этом у Бенни Вайса, ведь он как-никак адвокат по уголовным делам.

Но уж сегодня ночью… Ох, сегодня!..

Все предзнаменования успешного исхода сегодняшнего вечера были налицо. Начать хотя бы с того, что Викки пригласила меня на свои самые первые концерты в «Зимнем саду», и, кажется, сделано это было ею преднамеренно, и отнюдь не случайно. Викки выбрала именно меня, чтобы именно я смог разделить с нею это значительное событие в ее жизни, ведь она снова пела перед зрителями — нет, постойте, она ведь никогда не пела «живьем», она же сама мне в этом призналась — но тогда все равно она снова пела, снова после почти двенадцатилетнего перерыва. И теперь она выбрала меня, чтобы я помог разделить с ней все те чувства, что это значительное событие оставило в ее душе. И все, о чем она просила меня и было-то всего-навсего разрешить ей заехать домой за травкой, которая наверняка поможет ей расслабиться в моей уединенной гостиной, и мы оба будем сидеть там, накуриваясь до безумия (сам я начал время от времени покуривать марихуану только после развода), и вот как раз в это время я сначала сниму с нее этот голубой кардиган, а потом и тонкую блузку из белого шелка, и уж тогда я снова смогу увидеть ее изумительной формы грудь, до которой мне удалось лишь слегка дотронуться в прошлую пятницу (перед тем, как Элисон появилась в гостиной и обратила внимание матери на то, что один из ее упругих сосков уже собрался оказаться наружи), а затем на полу окажется синяя юбка и колготки — я терпеть не могу колготок; я считаю, что кто бы там ни оказался их изобретателем, но уже за одну эту придумку его следовало бы немедленно пристрелить, поставив рядом с ним к стенке заодно и того, кто придумал эти идиотские электрические сушилки для рук, что теперь развешаны повсеместно на стенах мужских туалетов по всей Америке — и потом мы бы вместе пошли ко мне в спальню, где я откинул бы покрывало с постели, и мы скользнули бы в прохладу свежих простыней и уже наконец-то смогли бы познакомиться поближе. Мысль об этом меня чрезвычайно возбудила, и я вел машину намного быстрее, чем следовало бы; полицейские в Калусе, штат Флорида, не отличаются особой снисходительностью к гонщикам, подобным мне.

Викки жила в небольшом доме на улице, носящей название Цитрус-Лейн на восточной границе округа. Если проехать дальше еще миль шесть по этой же дороге, то можно оказаться среди пастбищ. Это была одна из тех подробностей о Флориде, что первое время поражали меня. Если уже человек родился и вырос в Иллинойсе, то само собой разумеется, что он будет думать, что вся Флорида состоит исключительно из пальм и пляжей. Но в этом штате имеется к тому же и целых два миллиона голов скота, и вы еще не успеете отъехать достаточно далеко от Калусы, как по обе стороны от вас протянутся мили и мили огороженных пастбищ, и будет казаться, что все коровы глядят куда-то в одну и ту же сторону. Я подъехал к дому Викки, и заметил, что свет в ее доме горел только в одном единственном окне.

— Ты не хочешь зайти? — спросила у меня Викки.

— Но ведь ты же ненадолго, правда?

— Я только возьму травку, — ответила она, — и взгляну на Элли.

— Тогда я тебя здесь подожду.

— Я быстро, — сказала она, и нагнувшись ко мне, положила свою руку мне на бедро и глубоко меня поцеловала. Затем она быстро вышла из машины. Я видел, как Викки подошла к своей двери. Мне казалось, что ростом она была где-то около пяти футов и восьми дюймов, а ее длинные черные волосы доходили ей почти до лопаток, и еще они очень плавно покачивались при каждом шаге ее длинных стройных ног. Я уже в сотый раз отметил про себя, что у нее была поистине замечательная попка и превосходные ноги; и я снова представил, как я буду раздевать ее. Сидя в темноте за рулем своей машины, я услышал, как, по-видимому, до этого тихо копавшийся в оставленном кем-то мусоре енот наконец обрушил все с диким грохотом. Я надеялся, что он не разбудил этим Вредину-Элисон.

Как и было обещано, Викки вернулась очень быстро. Но она подошла к машине не с той стороны, где сидела до этого, а с моей. Она взялась за край опущенного стекла в дверце и сказала мне через окно:

— Мне очень жаль, Мэттью.

— В чем дело?

— Я не могу поехать с тобой.

— Почему же?

— Элли заболела.

Не знаю отчего, но мне сразу же показалось, что Викки говорит мне неправду. Возможно, поводом для этого послужило мое собственное разочарование. Все волнующие кровь мужские мечты о завоевании были разбиты вдребезги, и это сокрушительное низвержение произошло в полночной тишине Цитрус-Лейн.

— Она кашляла весь вечер. Няня говорит, что у нее может подняться температура.

— Да, я… это очень плохо, — выдавил из себя я.

— А почему бы тебе не зайти?

— Но ведь если твоя дочь заболела…

— Няня дала ей никвил. Она уже заснула.

Я заколебался. Уже имевшийся у меня горький опыт подсказывал мне, что Элисон ничего не стоит опять проснуться. А с другой стороны, если ей на самом деле дали что-нибудь, что смогло бы угомонить ее…

— Вот как…

Но все же я не мог отделаться от ощущения, что Викки обманывала меня.

— Пожалуйста, зайди. Я так хочу, чтобы ты остался.

Я кивнул.

— Остаешься?

— Хорошо, думаю, что да.

— Спасибо, — сказала она.

Няня Элисон дожидалась нас в гостиной. Это была круглолицая девочка-подросток. На ней были голубые джинсы и рубашка навыпуск.

— Это мистер Хоуп, — представила ей меня Викки. — Так сколько там у нас выходит часов, Шарлен?

— Четыре, — ответила Шарлен. — Привет.

— Привет, — ответил я.

Викки отсчитывала деньги. Она протянула Шарлен стопку банкнот. Шарлен пересчитала их дважды, а затем сунула деньги в правый карман джинсов.

— Все в порядке, спокойной ночи, — сказала она.

— Мне тебя проводить до дома? — спросила у нее Викки.

— Зачем? Это же здесь недалеко, лишь улицу перейти.

— Я все-таки дождусь, пока ты войдешь в дом, — настояла на своем Викки.

— Конечно, — ответила ей Шарлен. Казалось, она была чем-то озадачена. — Ну, спокойной ночи, — снова повторила она и вышла на улицу. Викки стояла у порога и смотрела, как девушка перешла через улицу и подошла к дому по ту сторону дороги. В окнах там горел свет, и я подумал, что это, должно быть, была гостиная. Шарлен открыла дверь и помахала Викки рукой, давая таким образом ей знать, что она уже благополучно добралась до дома, затем она вошла внутрь, и дверь их дома захлопнулась. Свет над входом в доме через улицу погас, а окна гостиной были все еще освещены. Викки закрыла и заперла дверь своего собственного дома.

— Итак, — сказала она.

— Итак, — отозвался я. Я думал о шестилетней Элисон в маленькой спальне по ту сторону коридора. Я думал о ее рисунках и еще одном ночном вернисаже. Викки словно читала мои мысли.

— Не беспокойся, — проговорила она, — Эли спит.

Потом она на мгновение задержала дыхание, точно так же как перед своим выступлением сегодня вечером и подошла ко мне. Она прижалась ко мне всем телом, нашла своими губами мои, и мы поцеловались.

Травка была хорошим средством. Доставлялась она сюда на какой-нибудь рыбацкой лодке, одной из тех, что без устали бороздят воды Мексиканского залива, и выгружался этот товар на каком-нибудь из Богом забытых пустынных пляжей Флориды; по своему размаху наркобизнес является воистину второй по величине, если можно так сказать, отраслью промышленности штата Флорида. По идее, несколько затяжек должны были бы помочь Викки успокоиться, но, казалось, они не произвели на нее совсем никакого впечатления. Не помог ей также и коньяк, который Викки разлила в огромные сужающиеся кверху бокалы. Ее напряжение было почти осязаемым. Она вздрагивала от каждого звука, доносившегося сюда с улицы — то какой-нибудь котяра принимался скрипуче выводить любовную серенаду своей кошечке, то вдруг полночную тишину улицы нарушал звук проезжавшего мимо автомобиля или же поезд проносился где-то вдалеке. Мы включили телевизор и уселись на диване как раз напротив него, и черно-белые кадры какого-то старого фильма, мелькавшие на экране, были единственным источником света в комнате, и темнота объединяла нас еще больше. Мы сидели и потягивали коньяк из бокалов. Я не ощущал никакой опасности, которая могла бы угрожать этой идиллии. И я уже действительно поверил в то, что Элисон на самом деле будет всю ночь спать в своей кроватке, и мне не ненужно будет словно в юношеском порыве спеша нащупывать пуговицы, и нет абсолютно никакого повода для отчаянных и торопливых поцелуев, призванных соблазнить и завлечь до наступления неизбежного признания. Но Викки все еще дрожала в моих руках.

— Ну давай, — прошептал я ей, — расслабься. Все уже позади.

Я имел в виду ее сегодняшее выступление в «Зимнем саду».

Викки вздохнула и очень тихо проговорила:

— Как бы мне хотелось, чтобы это было именно так.

Я не знал, что она имела в виду.

Она снова вздохнула; я вдруг понял, что вся эта ее манерность была вызвана нервными переживаниями. А потом вдруг ни с того ни с сего, может быть от волнений перед вечерним выступлением, а может быть от смешения одновременно марихуаны и коньяка, она вдруг начала рассказывать мне о своем сказочном пути к успеху, о том как она была рок-звездой шестидесятых, и слушая ее, я чувствовал, что в тот момент мы были с ней близки, близки как никогда со времени нашей первой встречи. Есть такие мужчины — и я вынужден стыдливо признать, что я тоже вхожу в их число — которые хотят оказаться с женщиной в одной постели только потому, что она, как им кажется, «сексуальна», вне зависимости от того, что вообще это понятие может включать в себя, не обращая внимание на то, что некое сочетание бедер и губ, и волос, и груди может все-таки создать образ того, кто впоследствии становится наиболее желанным. И пока Викки рассказывала мне о своем захватывающем звездном восхождении, я уже начинал все больше и больше ее обожать. Тогда мне хотелось лечь с ней в постель только по одной единственной причине: потому что после трех недель и двух дней нашего знакомства она мне по-настоящему и всерьез нравилась.

Викки рассказала мне, что до того, как ее «открыли», как потом писали об этом в газетных и журнальных статьях, посвященных ее песням, она иногда выступала с разовыми концертами в мотелях, разного рода клубах и придорожных закусочных, имевшихся в великом множестве как в самом городке Литтл-Рок, штат Арканзас, так и в его окрестностях. Все эти концерты так и проходили никем незамеченными, да и сама она, казалось, не возражала против подобной анонимности. Двейн, ее отец, — он остался вдовцом, когда Викки было четырнадцать лет — стал всячески способствовать творческой «карьере» дочери с тех пор, как ей впервые заплатили гонорар в десять долларов за ее самое первое выступление в винном погребке «Уголок Рокки», что в Свит-Хоум, Арканзас, совсем недалеко от Литтл-Рок. В 1964 году Двейн однако решил, что его девятнадцатилетней тогда уже дочери судьбой предопределен лучший удел. В один из выходных он живенько усадил Викки в их фамильный Бьюик-седан выпуска 1962 года и затем отправился в нем сначала в Мэмфис, а затем повернул на север к Нэшвиллу, где записывающих компаний было, как ему тогда казалось, больше, чем у собаки блох. После четырех дней непрерывного блуждания по тротуарам и безрезультатного обивания порогов, Двейн и его уже взрослая дочь познакомились с одним молодым гитаристом, столкнувшись с ним в холее отеля «Холидей Инн», где и сами они остановились. Новый знакомый уверенно принялся обрисовывать им сложившуюся ситуацию, признав, что в Нэшвилле все шансы на успех равны нулю из-за непомерно большой конкуренции, так как весь город, по его словам, просто кишмя кишел толпами амбициозных музыкантов. Единственным место, где можно еще на что-то рассчитывать, убеждал он их, оставался Новый Орлеан, куда он сам и собирался отправиться, уже полностью расплатившись за номер в гостинице и купив себе билет на автобус, идущий на юг. Гитариста этого звали Джеффри Гамильтон, впоследствии он стал ведущим гитаристом группы «Уит», той группы, что аккомпанировала Викки при записи ее первого хитового альбома. 

Отчего Гамильтон решил, что Новый Орлеан — «единственное место», так и осталось для Викки непостижимой тайной. Безусловно, там были записывающие компании, но все они в основном занимались джазом, и очень-очень немногие из них желали иметь дело просто с настырными непрофессионалами. И одной из таких фирм, все-таки уделявших внимание любителям, была фирма «Ригэл Рекордс» [16] во главе которой стоял ее президент, человек по имени Энтони Кениг, и вне всякого сомнения, название студии было напрямую соотнесено с фамилией президента, потому что «Konig» по-немецки значит «король». Тогда в 1964 году Кениг был большим и привлекательным сорокалетним мужчиной. К тому времени он уже получил наследство, доставшееся ему от отца — состоятельного фермера, занимавшегося выращиванием сои в округе Вест-Кэрролл — и теперь он собирался создать свою собственную марку в музыкальном бизнесе. Можно только догадываться, каким образом Виктории Миллер, высокой и возбуждающе-привлекательной, умевший уже только одним своим видом пробудить в мужчине чувственное желание, удалось поразить воображение господина Кенига, но он немедленно устроил прослушивание для нее и для ее странствующего друга-гитариста, а после этого свел их с двумя музыкантами, из тех кого он прослушивал раньше — бас-гитаристом и ударником, впоследствии организовавших вместе с Джеффри Гамильтоном группу «Уит». 

— Это было настоящим началом, — проговорила Викки и снова вздохнула. — О, Мэттью, кажется, что это было так давно, — она придвинулась ко мне, и вдруг поцеловала меня очень неожиданно нежно и глубоко, потом Викки поднялась с дивана, затушила в пепельнице оставшийся от «косячка» окурок и снова повернулась ко мне, — я хочу, чтобы мы занялись любовью немедленно, прямо сейчас.

— Да, — отозвался я.

— Прошу вас, — она протянула мне руку.

В свете последовавших за этим событий я бы решился на то, чтобы утверждать, что последующие три часа, проведенные мной в спальне Викки имели под собой какую-то тайную основу, некую цель, не имевшую ничего общего с любовным актом. И даже потом мне казалось, что во всем этом присутствовало уж очень чрезмерное желание понравиться, и почти навязчивая идея всенепременно произвести незабываемое впечатление, это можно было даже назвать просто демонстрацией своих возможностей, что должно было бы быть занесено в летописи таких же любовных марафонов, как эта наша «Ночь ночей», возможно даже для того, чтобы побить все существующие рекорды из увесистой книги мистера Гиннеса. После развода мне приходилось оставаться наедине с женщинами, которые выкладывали передо мной весь свой секс-арсенал, все, на что они только были способны. Скорее всего в тот момент они чувствовали себя так, словно им пришлось оказаться на месте фокусника, желающего поразить всех своей сноровкой и умением. Мне приходилось бывать с женщинами, застенчиво строившими из себя девственник, обладая в то же время настолько мощным сексуальным потенциалом, которому, наверное, могли бы позавидовать все шлюхи Бомбея вместе взятые. Я спал с женщинами, желавшими учиться («Мэттью, я правильно это делаю?») и желавшими учить («А сейчас я сделаю тебе так хорошо, как тебе еще ни с кем не было»). Были у меня женщины, легко шокируемые («О Боже, это же просто отвратительно!») и такие, кто сам мог запросто шокировать («Мне однажды пришлось заниматься этим с двумя неграми и кобелем лабрадора»), но эти три часа, проведенные с Викки Миллер на ее кровати, в ее спальне, в то время как дочь ее безмятежно спала в своей комнате, были часами самого дикого и беспощадного секса из всех тех, что мне когда-либо пришлось испытать, занимаясь любовью с любой другой женщиной или даже с двумя женщинами сразу.

К половине третьего утра я полностью выдохся, пресытился по уши и уже просто тихо желал, чтобы маленькая Элисон постучала в дверь спальни и попросила бы дать ей что-нибудь от кашля или хотя бы спросила, где взять горчичный пластырь. А Викки, казалось, еще только-только начинала. Я не знаю, как ей удалось еще раз подготовить меня к покорному служению ее совсем еще не угасшей страсти, но так или иначе это снова свершилось. И когда наконец я снова откинулся на подушку, маленькие фарфоровые часики в гостиной пробили три раза, а ее неутомимая рука уже вновь беспокойно и умоляюще задвигалась там, где у меня уже и так все болезненно трепетало, и я уже начал опасаться, что все-таки очень права была моя мать, когда время от времени она начинала твердить мне, будто бы эта штука может напрочь отвалиться, если я стану ею чересчур злоупотреблять. Кажется, это был как раз тот случай. Викки снова склонилась надо мной.

— Викки, — измученно проговорил я, — мне надо идти.

— Нет, — отозвалась она, — не надо.

— Мне действительно…

— Останься на ночь.

— Не могу.

— Нет, можешь.

В тот момент я думал и о том, что в девять утра мне нужно будет быть уже в офисе. Я думал также и о том, что если бы моей собственной дочери было бы теперь шесть лет, то мне вовсе не хотелось бы, чтобы она, проснувшись утром часов в восемь, обнаружила бы голого чужого мужчину, бреющегося к тому же в ванной у ее матери. И еще я думал о том, что с меня этого уже достаточно. Мне казалось, что полученного сегодня мне с лихвой хватит на очень долгое время и даже еще останется про запас.

— Останься, — прошептала она и опять настойчиво припала ко мне губами.

— Викки, милая, я люблю тебя, но…

— Нет, ты меня не любишь, — возразила она мне.

— Радость моя, я…

— Тогда останься.

— Я не могу больше…

— Останься, если любишь меня.

— Нет…

— Ну пожалуйста.

— Я не могу…

— Мэттью, пожалуйста, останься Мэттью, ну пожалуйста, дорогой, не уходи любимый, пожалуйста, Мэттью, пожалуйста…

Ее голос мелодично и завораживающе мурлыкал над моим обессилевшим телом, а затем она быстро и решительно поднялась надо мной: «Пожалуйста, Мэттью, малыш останься со мной ну малыш ну скажи мне „да“ ну пожалуйста Мэттью…», — она бормотала это, глотая слова, она приказывала и умоляла одновременно, это была возбужденная дикая самка со слишком разыгравшимся аппетитом, чтобы этот голод можно было так запросто утолить — примерно так я думал тогда. Когда же наконец она признала свое поражение, когда она наконец поняла, что даже этим умоляющим ртом ей не удастся добиться от меня даже сколь-нибудь призрачного намека на желание вновь обладать ею, она вновь переменила положение, и теперь, усевшись на меня сверху, Викки осторожно взяла мое лицо в свои ладони, наклонилась вперед и начала нежно целовать меня в губы и щеки: «Мэттью, просто останься здесь со мной, ладно? — упрашивала она. — Я обещаю, что больше ничем не потревожу в тебя, я только хочу заснуть в твоих объятиях, ты ведь сделаешь это ради меня, Мэттью, Мэттью, ты просто скажи мне, что ты останешься здесь ради меня, ну пожалуйста, Мэттью», — слова ее перемежались теми трепещущими поцелуями и легкими прикосновениями ее языка. На часах было уже десять минут четвертого. Я медленно и крепко поцеловал Викки в губы, а затем снял ее с себя и заглянул в ее глаза.

— Викки, — снова заговорил я, — мне на самом деле нужно идти.

— О'кей, — вдруг резко ответила она, — замечательно, — она быстро отодвинулась и, повернувшись спиной ко мне, натянула на себя простыню.

— Ведь у меня вся одежда дома…

— Ну конечно.

— Одежда, в которой мне идти на работу…

— Ну да.

— И кейс…

— Но что же ты тогда не уходишь? — спросила она.

— Викки, — сказал я, — мне было бы очень неудобно, если бы твоя дочь застала меня здесь, когда…

— Зато ты кажется не очень-то смущался, когда трахал меня, — отпарировала она.

— Викки…

— А теперь просто уходи, ладно?

Я молча и быстро оделся, а потом подошел к кровати, на которой она осталась лежать, так и не глядя в мою сторону. Я попробовал поцеловать ее на прощание.

— Не стоит, — сказала она.

— Я позвоню завтра, — проговорил я, — точнее, уже сегодня. Ток что попозже сегодня.

— Не утруждайте себя так, — таков был ее ответ.

— Викки, дорогая…

— Спокойной ночи, Мэттью, — перебила она меня.

Я начал было обдумывать, что бы мне ей еще сказать, но потом решил, что лучше не стоит этого делать. Я уже направился к двери спальни, как она проговорила мне вслед: «Ты еще пожалеешь об этом…» Я обернулся и взглянул на нее. Она все так же лежала, и темные ее волосы разметались по подушке, а она даже не взглянула в мою сторону. Я быстро вышел из комнаты.

Живой мне ее больше не суждено было увидеть.

Глава 2

Мой напарник Фрэнк называет «Саммервиль и Хоуп», нашу фирму, юридической лавкой древностей, потому что мы занимаемся всем сразу, а не отдает предпочтение какой-нибудь одной области юриспруденции. В нашей конторе мы работаем втроем — Фрэнк, я и еще молодой человек по имени Карл Дженнингз, который всего год назад получил право адвокатской практики. Обычно мы распределяем всю работу между собой. А если вдруг оказывается, что какой-либо случай требует для своей проработки каких-либо особых навыков и умений, которыми никто из нас не обладает, то мы отдаем это дело на откуп в другую контору. Очень редко мы связываемся с какими бы то ни было судебными разбирательствами, предпочитая оставлять подобные дела тем адвокатам, кто постоянно занимается работой в суде. Кроме нас на нашей фирме есть также секретарь, делопроизводитель, а также машбюро с двумя машинистками, выполняющими работу для Фрэнка, Карла и меня. И только один единственный раз за всю историю нашего существования мы имели дело с криминальным случаем, который до сих пор мы часто вспоминаем как «дело Голдилокс». А утром того понедельника вдруг оказалось, что я сам имею отношение к некоему преступлению, но тогда я еще не подозревал об этом.

Понедельник начался для меня с незапланированного визита одного стопроцентного психа по имени Луи Дюмон, хотя по тому как он выглядел, с первого взгляда признать в нем буйнопомешанного было весьма затруднительно. Он объявился в приемной в десять минут десятого утра, как раз в то время, когда я просматривал утреннюю корреспонденцию. Синтия позвонила мне из приемной по селектору и сказала, что там меня дожидается господин Луи Дюмон. Я попросил ее зайти ко мне на минуту. Синтия Хьюлен родилась и выросла во Флориде, у нее были длинные светлые волосы и умопомрачительный загар, о поддержании которого она фанатически заботилась; ни один выходной не проходил без того, чтобы Синтия не загорала на пляже у воды или же на яхте. Она несомненно была самой красивой из всех работавших в адвокатской конторе «Саммервиль & Хоуп», ей было двадцать четыре года, и она была у нас секретарем в приемной. Фрэнк и я постоянно твердили ей, чтобы она поскорее бросала свою работу, а вместо этого шла бы учиться в школу адвокатов. У Синтии была уже степень бакалавра гуманитарных наук Университета Южной Флориды, и мы бы с радостью взяли бы ее к себе на работу тут же, как только она сдала бы там квалификационный экзамен, дающий право адвокатской практики. Но каждый раз, как мы только заводим об этом разговор, Синтия усмехается и отвечает: «Ну уж нет, хватит с меня этого школьного занудства». Она одна из самых очаровательных молоденьких девушек из тех, кого мне только приходилось когда-либо встречать. К тому же природа наделила ее проницательным умом, умением управлять своим настроением, замечательным чувством юмора и тем типом непорочной внешности, что в шестидесятых годах казался старомодным. И если бы мне сейчас было двадцать восемь лет, то я бы обязательно сделал бы ей предложение выйти за меня замуж, хотя я прекрасно понимаю, что данное желание не очень-то здорово уживается с тем фактом, что моя собственная дочь сейчас всего на одиннадцать лет младше ее. Синтия вошла ко мне в кабинет, закрыв за собой дверь. Я спросил у нее:

— А кто такой этот Луи Дюмон?

— Он сказал, что пришел по поводу наследования недвижимости. А выглядишь ты все-таки ужасно…

— Спасибо. Ему было назначено?

— Нет.

— Послушай, сейчас девять утра, и ты хочешь сказать, что он просто так взял и пришел сюда?

— Сейчас уже девять пятнадцать, и это было именно то, что он сделал.

— Ну ладно, принеси мне это дело, подожди минутку, пока я быстренько посмотрю, о чем там идет речь, а потом уже можешь и его ко мне запускать.

Луи Дюмону, как мне показалось, было лет пятьдесят-пятьдесят пять, а цвет его лица наверняка показался бы уж слишком бледным даже для севера Миннесоты, а уж здесь, во Флориде, он смотрелся просто мертвенно бледным. Мистер Дюмон был практически абсолютно лыс. У него были тонкие, словно очерченные карандашом, усики, а глубоко посаженные беспокойно бегающие карие глазки должны были бы послужить для меня сигналом к тому, что господина Дюмона ничего не стоило вывести из душевного равновесия. Но на часах было только начало десятого, и я был не в состоянии обращать внимание на такие подробности, потому что в ту ночь сон мой длился не более четырех часов. Луи Дюмон молча стоял перед моим столом, пристально глядя на меня, маленький человечек, облаченный в костюм какого-то мрачного оттенка, казавшийся слишком неуклюжим для такого места как Флорида. Наверное, он ждал, что я все-таки предложу ему присесть. Я указал на кресло, и он тут же уселся в него. Говорил Дюмон очень медленно и тихо, чем окончательно и ввел меня в заблуждение. Он рассказал мне, что десять лет назад оспариваемая им ныне собственность принадлежала Питеру Лэндону, доводившемуся ему отчимом, который умер, не успев переоформить завещание и оставив то здание Луи и его сводному брату Джону.

— Да-да, — сказал я. Пока он рассказывал мне все это, я успел перелистать заново все дело в поисках записи об официальном оформлении завещания на недвижимость Питера Лэндона.

— Видите ли, — продолжал он, — здание это и до сих пор принадлежит мне и моему сводному брату.

Наконец я отыскал, то, что искал. Я молча заново перечитал бумагу, и поднял глаза на него.

— В соответствии вот с этим, — начал я, ни коим образом не представляя себе, какое неожиданное по силе воздействие произведут на него мои слова, — Питер Лэндон умер, оставив после себя только одного ребенка, сына по имени…

Дюмон так резво вскочил со своего кресла, как если бы я вдруг взял и всадил в него шило. И тут я увидел его глаза, в них ярко загорелись свирепые огоньки, не предвещающие ничего хорошего.

— Вот и вы туда же! И вы такой же, как и все они! — запальчиво выкрикнул он, а затем, упершись ладонями о крышку моего стола и подавшись немного вперед, он вдруг пронзительно заорал, брызгая слюной во все стороны. — Почему вы все не признаете моих прав? Что, хочешь надуть меня, а заодно и лишить причитающейся мне доли наследства?! Ты, жидовская морда, ублюдочный пидор, я хочу получить то, что мне причитается!

Я совсем даже не еврей, и никогда в жизни мне не приходилось вступать в связь с мужчинами, и я просто ручаюсь, что я всегда надлежащим образом следую букве закона. Но тогда я безумно перепугался, что если мне вдруг вздумается попытаться опровергнуть хоть что-нибудь из предъявленных мне Дюмоном обвинений, то он просто-напросто еще больше перегнется через мой стол и задушит меня голыми руками.

— Мистер Дюмон, — осторожно сказал я, — я основываю свой ответ только на том, что запись об официальном оформлении…

— Да что вообще все эти твои вонючие бумажки могут знать? — продолжал разоряться Дюмон. — Разве они могут рассказать о том, как Питер взял к себе в семью сироту и воспитал его, как своего собственного сына?..

— М-м, нет, это…

— Так это я был тем сиротой! — все еще кричал он.

— Мистер Дюмон, прошу вас, постарайтесь…

— И он растил меня, как собственного сына! А после смерти все осталось мне и этому вонючему ублюдку Джону!

— Но я… в документах об этом ничего не сказано, мистер Дюмон.

— Ах, в документах! — он даже зашелся в крике.

— Мы можем руководствоваться только ими, — сказал я. — Если документы…

— Документы! — опять выкрикнул он.

— Мистер Дюмон, какими бы самыми теплыми ни были бы ваши чувства по отношению к человеку, который взял вас в свою семью, когда вы остались сиротой…

— Он действительно сделал это!

— И я этого вовсе не отрицаю. Но какими бы ни были ваши чувства по отношению к нему и остальным членам его семьи…

— Но не к ублюдку Джону!

— Но не к Джону, разумеется, не к Джону, а должно быть к самому мистеру Лэндону или, возможно, к его супруге, когда она была еще жива.

— Да я в глаза никогда не видел его жену! Что за чушь ты несешь?!

— Я придерживаюсь того мнения, что при отсутствии иных доказательств…

— Доказательств!

— …боюсь, что вы не можете объявить себя наследником Питера Лэндона. В любом случае, сэр, с тех пор, как умер мистер Лэндон, его собственность уже четыре раза переходила от одного владельца к другому, и вот и теперешний ее обладатель имеет обязательств…

— Обязательства! — снова выкрикнул он. — Только вот мне не надо рассказывать об этих обязательствах. Я и сам уже знаю все обо всех этих скотских распродажах и передачах имущества, и о правах собственности, и все про недвижимость тоже. Я все об этом знаю, и я знаю свои права. И если уж мне и придется начать дело в суде, чтобы получить свою долю с того миллиона долларов…

— Мистер Дюмон, это имущество продается за триста ты…

— Но оно же стоит миллион, и я желаю получить все, что мне причитается! И я тебе все-таки еще кое-что скажу, ты, осторожный жидовский ублюдок, я убью любого авдокатишку или судью, кто только попытается встать у меня на пути!

— Мистер Дюмон, — обратился я к нему, — вы уже начинаете меня раздражать. От имени моего клиента я предлагаю вам пятьсот долларов, и вы дадите мне расписку об отказе от своих притязаний. В противном случае, мы будем вынуждены просто-напросто проигнорировать ваши требования. Ну, что скажете? Хотите получить пятьсот долларов?

— Я хочу получить свою долю с миллиона!

— Ваша доля с миллиона равняется пятистам долларам. Так что, как хотите, либо да, либо нет.

— Да.

— Вот и замечательно.

— Я возьму деньги, ты, чертов ублюдок.

— Тогда подождите за дверью, пока я оформлю тут кое-какие бумаги и выпишу чек.

— Мне нужны наличные, — попытался возразить Дюмон.

— Нет, вам придется взять чек. Я хочу, чтобы запись, подтверждающая выплату…

— Опять запись! — воскликнул он.

— Идите и подождите меня в приемной, — предложил я ему. — И выбирайте выражения в присутствии той юной дамы.

— Ублюдок, — огрызнулся он и вышел из моего кабинета.

Так начинался мой очередной рабочий понедельник. Минут десять спустя мне позвонил один из должников моего другого клиента, хирурга, сделавшего операцию на желчном пузыре. Звали того должника Джеральд Банистер, и долг, числившийся за ним, составлял девятьсот долларов. Наш с ним диалог он начал со слов:

— Ну, и о чем там речь?

— А речь там о девятистах долларах, мистер Банистер.

— Ну а в чем дело-то? Что, Ральф думает, что я ему не заплачу?

— Если под Ральфом вы подразумеваете доктора Унгермана, то, да, он опасается, что кроме удаленного у вас желчного пузыря, ему с вас так ничего и не удастся получить.

— Ха-ха, очень смешно, — ответил Банистре, — ну конечно, я собираюсь заплатить. Передайте ему, чтобы он прекратил тянуть из меня жилы, о'кей? Мой желчный пузырь… очень смешно. Он что, оставил его себе на память и хранит это сокровище в каком-нибудь кувшине или еще где-нибудь?

— Мистер Банистер, когда же вы все же собираетесь заплатить господину Кигерману?

— Я ему обязательно заплчасу, не беспокойтесь.

— Но меня все-таки это очень уж, понимаете ли, беспокоит. Когда вы ему заплатите?

— Сейчас я не смогу.

— А когда вы сможете?

— Я имею в виду, что я не могу сейчас полностью выплатить ему всю сумму.

— В таком случае, какую сумму вы сможете заплатить прямо сейчас?

— Сто.

— А оставшиеся восемьсот?

— Я смогу выплачивать ему по сотне каждый месяц.

— Это не слишком уж хорошо.

— Во всяком случае, это лучшее из того, что я могу сделать.

— Вам придется еще побольше постараться.

— Я не смогу настараться больше, чем на две сотни в месяц.

— Но вы же не сказали двести, вы сказали сто.

— Я имел в виду две сотни.

— Сто сейчас и потом по две сотни ежемесячно в течение четырех месяцев, так, надо полагать, следует понимать вас?

— Именно так.

— Хорошо, теперь мне необходимо встретиться с вами здесь, у меня в офисе, чтобы выправить кое-какие бумаги. И запомните, мистер Банистер, вы сами устанавливаете данные сроки…

— Да, это мне известно. — И хочу предупредить вас о том, что я не допущу дальнейших нарушений вами оговоренных условий.

— Благодарю за предупреждение.

— Я подготовлю бумаги. Когда вы можете зайти сюда, чтобы их подписать?

— Как-нибудь на следующей неделе.

— Давайте условимся, что вы зайдете ко мне завтра.

— Завтра я не могу.

— А когда вы можете?

— В четверг.

— Ладно, пусть это будет в четверг в девять часов утра.

— В час дня в четверг.

— Согласен, в час дня.

— Никогда еще меня так не одолевали, — сказал Банистре и повесил трубку.

Было уже почти десять, когда Синтия вновь позвонила мне, чтобы сообщить, что Фрэнк ожидает меня в своем кабинете. Некоторые говорят, что мы с Фрэнком похожи друг на друга. Но лично я никакой схожести между нами не вижу. У меня рост шесть футов и два дюйма, а вешу я сто девяносто фунтов. Фрэнку же не хватает до шести футов целых полдюйма, а весит он сто шестьдесят фунтов, да еще к тому же он очень тщательно следит за своим весом. Правда, у нас у обоих темные волосы и карие глаза, но вот овал лица у Фрэнка более круглый, чем у меня. Фрэнк утверждает, что во всем мире существует только два типа лиц: первый тип — поросенок и второй — лиса. Себя он классифицирует как относящегося к первому типу, а меня — ко второму. В этих определениях нет ничего, что могло бы задеть чье-либо самолюбие: данная классификация является сугубо описательной. Впервые Фрэнк рассказал мне об этой своей системе примерно год назад. И вот с тех пор я уже не могу взглянуть в чью-либо сторону без того, чтобы автоматически не причислить его либо к поросятам, либо к лисам.

Фрэнк лишь мельком взглянул в мою сторону и сказал:

— Ну что, блудливый котяра, все-таки приплелся?

Мне не верилось, что я выгляжу до такой степени ужасно. Конечно, правда то, что минувшей ночью спать мне практически не пришлось, но все же мне показалось, что после утреннего душа и бритья, я стал чувствовать себя несколько бодрее, и еще к тому же в то утро на мне был один из моих самых лучших костюмов, классический английский костюм, что был сшит специально на заказ в самом Нью-Йорке. Это было еще до развода. После него, я уже не мог позволить себе заказывать костюмы в салоне.

— Скоро здесь появятся Даунинги. И снова речь идет про эти их завещания, — заговорил Фрэнк. — Я даже не знаю, что еще им можно посоветовать. И вообще, мне бы очень не хотелось влезать в это дело.

— А в чем так сложность-то?

— Видишь ли, они собираются на целых полгода в кругосветное путешествие, в круиз, значит, и теперь перед отъездом им захотелось оформить завещания. Но вот только Салли не желает сделать деверя, брата мужа, значит, своим душеприказчиком…

— Имеешь в виду, если ее Говард умрет раньше, чем она?

— Вот именно. Она, скажем так, недолюбливает брата своего мужа. Только и всего. Ей кажется, что если сначала умрет Говард, а затем она, то ее беспутный деверь разбазарит все, что только можно.

— А у нее что, есть основания для подобной уверенности?

— Конечно, ведь он уже промотал свою часть того наследства, что досталось братьям Говардам после смерти их отца. Вот Салли и боится, что после того, как их с мужем не станет, их имущество удостоится той же участи.

— Ну и что из этого? А она кому хочет доверить все это?

— Своему брату.

— И в чем здесь загвоздка?

— А в том, что он ни чуть не лучше брата Говарда. Как мне удалось выяснить, он просто мелкий картежник из тех, что отправляются каждый уикэнд в Майами. Он может поставить на кон что угодно: хоть собаку, хоть целый дом.

— Да-а… сюда бы сейчас Царя Соломона, — заметил я.

— Через двадцать минут они будут здесь. И что я им скажу?

— А может она согласится с тем, чтобы в случае чего, кто-нибудь из нас стал бы исполнителем ее последней воли?

— Может быть.

— Или банк? Какой у них там банк?

— «Ферст-Юнион».

— Ведь там есть хороший попечительский совет, почему бы тебе не предложить им и этот вариант?

— Она зациклилась на своем брате.

— А Говард что думает по этому поводу?

— Он настаивает на кандидатуре своего брата.

— Ну раз так, то посоветуй им отменит к чертовой матери этот дурацкий вояж, — сказал я.

— Уж лучше я порекомендую им банк.

На столе затрещал селектор. Фрэнк нажал на кнопку:

— Слушаю.

— Здесь к мистеру Хоупу пришли из полиции, — доложила Синтия.

— У тебя что, встреча с полицейским? — поинтересовался Фрэнк.

— Нет, — ответил я.

Он дожидался меня в приемной, этот мускулистый молодой человек с волосами, цветом напоминающими песок. Он представился мне как сержант Халловей и очень вежливо спросил меня, не смогу ли я оказать ему любезность, последовав за ним.

— А зачем это? — поинтересовался в свою очередь я.

— Вы Мэттью Хоуп, не так ли? — переспросил он.

— Да, я Мэттью Хоуп, — подтвердил я.

— Мистер Хоуп, — снова обратился ко мне он, — сегодня утром женщина по имени Виктория Миллер была найдена мертвой в собственном доме. Первой ее обнаружила пришедшая для уборки домработница. Соседи, живущие через дорогу от дома убитой, рассказали нам, что в три часа ночи у дома покойной был припаркован автомобиль «Карманн-Гиа» коричневатого цвета с номерным знаком «Хоуп-1», зарегистрированным во Флориде. Дорожная инспекия утверждает, что эта машина принадлежит вам, мистер Хоуп. В то же время, кажется присматривавшая за ребенком, девушка по имени Шарлен Витлоу находилась вчера около полуночи в доме покойной и подтвердила, что там она была представлена мужчине, назвавшегося мистером Хоупом, что подтверждает ваше присутствие на месте преступления по крайней мере в течение трех часов. И теперь вам просто хотят задать несколько вопросов. Так как, вы идете?

В Калусе полицейский участок официально назывался не иначе как «Здание общественной безопасности», и соответствующая надпись была выведена белыми буквами на его низкой наружной стене. Справа от коричневой металлической двери располагалась другая, менее заметная и частично скрытая за кустами табличка: «Департамент Полиции». Само здание департамента было выстроено из кирпича и по его суровому по своей архитектуре фасаду располагались лишь узкие окна, очень походившие на бойницы в крепостной стене. Подобный архитектурный прием был довольно распространенным в Калусе, где лето было довольно знойным, и огромные окна напускали бы в помещение еще больше раскаленного зноем воздуха. В марте прошлого года я провел в этом здании довольного много времени, занимаясь делом своего клиента по имени Джеймс Печиз, жена и сын которого были жестоко убиты в его же собственном доме на Джакаранда Драйв. Тогда мне пришлось работать со следователем, которого звали Джордж Эренберг. Когда по пути в участок я спросил у сержанта Халловея, работает ли сегодня Эренберг, он лишь кратко ответил мне, что детектив Эренберг больше не работает в Калусе, и что теперь он несет службу в полиции Лаудерейла. Тогда я снова поинтересовался у Халловея, где же теперь в таком случае находится напарник Эренберга — детектив Ди Лука.

— У Винни сейчас отпуск, — был ответ. — И до двадцать первого он не вернется.

— Вот оно что, — сказал я. До двадцать первого оставалась еще целая неделя.

Ярко-оранжевый лифт поднялся, словно огромный перископ прямо напротив входа в приемную на третьем этаже. Там у стены стоял стол, а за ним сидела молодая женщина. Она что-то быстро печатала на машинке. На стене у нее над головой висели часы, показывавшие без десяти минут одиннадцать. И все это было мне до боли знакомо и привычно (за исключением того, что Винсент Ди Лука тогда был в отпуске, а Джордж Эренберг был переведен в Департамент полиции Форта Лаудердейл). Тот человек, что ждал меня для беседы, представился как детектив Моррис Блум. Это бол большой мужчина, лет ему было уже за сорок, и он был выше меня по крайней мере на целый дюйм. Одет он был в несколько помятый синий костюм и неглаженную белую рубашку, верхняя пуговица ворота которой была расстегнута, а узел галстука соответственно несколько ослаблен. У него были руки уличного драчуна, лицо лисы, нос на котором, видимо, был ломан уже не один раз, косматые черные брови и темно-карие глаза, которые и придавали всему его лицу такое выражение, что его кто-то сильно обидел, и он вот-вот расплачется. Глядя на него, я припомнил, что Джордж Эренберг тоже почему-то был преисполнен какой-то непередаваемой словами грусти, и мне было уже просто интересно узнать, действительно ли всем, состоявшим на службе в полиции Калусы, работа доставляла такую боль. Блум тут же поставил меня в известность, что он занимается расследованием по делу об убийстве и что перед тем, как он начнет задавать мне вопросы, ему бы хотелось проинформировать меня о моих правах. Это было первое упоминание о случившемся как об «убийстве». Сержант Халловей сказал мне только о том, что Викки была найдена мертвой. В этом штате случаи как самоубийств, так и убийств расследовались в точности по одной и той же схеме, и прежде у меня были все основания полагать, что если я был последним, кто застал Викки в живых, то визит полиции ко мне в офис можно было считать в порядке вещей. Но теперь об убийстве было заявлено официально. Убийство. И уже в этом случае положение мое было далеко незавидным. Если бы я остался с ней прошлой ночью…

— Я адвокат, — сказал я ему. — Мне известны мои права.

— Знаете, мистер Хоуп, я считаю, что если подходить к делу с сугубо технической стороны, то вы находитесь здесь под стражей, и я обязан ознакомить вас с вашими правами. Я служу в полиции уже почти двадцать пять лет, и ничто не раздражает меня больше, чем то, что приходится постоянно пересказывать одно и то же. Но я уже на собственной шкуре убедился, что на допросах лучше сразу сделать все так, как это положено, чтобы в дальнейшем не сожалеть, что не сделал этого, и если вы не возражаете, я быстренько зачитаю вам все, что касается ваших прав, и больше мы к этому уже не будем возвращаться.

— Если вам от этого станет легче, — отозвался я.

— От того, что людей убивают, мне легче никак стать не может, мистер Хоуп, — сказал он мне в ответ, — но давайте все же хотя бы начнем так, как того требует Верховный Суд, ладно?

— Хорошо, — согласился я.

— О'кей, — начал он, — в соответствии с постановлением Верховного Суда 1966 года по делу Миранда против Аризона, мы не имеем права начинать допрос до тех пор, пока вы не будете предупреждены о вашем праве на защиту, и с тем, чтобы избежать впоследствии самооговора. Во-первых, вы имеете право хранить молчание. Вам это понятно? — Да.

— Вы имеете право не отвечать на вопросы. Это вам понятно?

— Если же вы все-таки станете отвечать, то любое ваше слово может быть использовано против вас.

— Мне это известно.

— Далее, вы имеете право прибегнуть к услугам адвоката, как перед, так и во время допроса.

— Я сам адвокат. Дальше, я думаю, можно не продолжать, не так ли?

— Может быть и так, — подозрительно проговорил Блум. — Вам полностью ясны ваши права?

— Да.

— О'кей. Тогда я начну с того, что имеет принципиальное значение: вы были вчера с Викторией Миллер в промежутке от полуночи и часов до трех ночи?

— Если вы имеет в виду ее дом, то мы были там уже около половины двенадцатого. Мистер Блум, вы можете сказать мне, что же все-таки произошло?

— Знаете ли, мистер Хоуп, да не в обиду вам это будет сказано, но я пригласил вас сюда, потому что мне хотелось бы услышать то же самое от вас. Ведь, мистер Хоуп, я уверен, что будучи юристом, вы наверняка понимаете, что из-за того, что вы провели вместе с ней три-четыре часа, у меня теперь есть все основания для того, чтобы подозревать вас, как ее возможного убийцу.

— Но когда я уходил от нее, она была жива, — возразил я.

— А в котором часу это было? — немедленно последовал вопрос.

— Где-то между тремя часами и половиной четвертого утра.

— А более точное время не можете указать?

— Три пятнадцать-три двадцать, вот так приблизительно.

— Кто-нибудь еще видел, как вы выходили из дома?

— Вот этого не могу вам сказать. Не знаю.

— Одна лэди из дома напротив смотрела по телевизору фильм, так вот она утверждает, что когда она в три часа ночи выключала свет, то ваша машина все еще была припаркована у дома убитой.

— Да, в три я все еще был там.

— Почему вы в этом так уверены?

— Я запомнил, как часы отбивали время.

— Какие часы?

— В гостиной. Такие маленькие фарфоровые часики.

— Вы находились в гостиной в это время?

— Нет. В это время мы были в спальне.

— Мм-м. В постели?

— Да.

— Мистер Хоуп, я прошу прощения, но я вынужден спросить вас об этом. Скажите, вступали ли вы в интимные отношения с Викторией Миллер минувшей ночью?

— Да.

— Мистер Хоуп, а вы до этого давно были знакомы с ней?

— Немногим больше трех недель.

— А вообще за все время вашего знакомства между вами часто происходили подобные встречи?

— Нет. До вчерашнего дня нет.

— Мистер Хоуп, вы женаты?

— Уже нет. Я развелся.

— Насколько я понимаю, мисс Миллер была певицей…

— Да, это так.

— … и она выступала неподалеку отсюда в «Зимнем саду», том ресторане, что на Стоун-Крэб.

— Да, и вчера вечером мы были там вместе.

— Пока она там пела?

— Да.

— А когда это было по времени?

— Я приехал туда, когда еще не было девяти. Шоу закончилось в десять. Потом мы еще немного задержались там, встретив кого-то из ее знакомых до… кажется ушли мы оттуда без четверти одиннадцать. Я отвез ее домой, где мы и были уже в половине двенадцатого.

— В доме был еще кто-нибудь, когда вы приехали?

— Да. Девушка, что присматривала за дочерью Викки. Викки расплатилась с ней, и после того как она ушла…

Не решаясь рассказывать, чем мы занимались дальше, я замолчал.

— Мне вы можете рассказать об этом, — заметил Блум, — я не собираюсь выяснять, кто где достает наркотики. Мы нашли в пепельнице пару окурков, а также два невымытых бокала. Итак, ваши дальнейшие действия заключались в том, что вы устроились так, чтобы покурить марихуаны и немного выпить. Так? А потом что?

— Потом мы отправились в спальню.

— И занялись там любовью?

— Да.

— До трех — трех тридцати утра?

— Да.

— А вам не приходилось в тот вечер видеть там маленькую девочку?

— Нет. Она спала.

— А вы ее вообще когда-нибудь встречали?

— Да, один раз.

— Когда это было?

— На прошлой неделе. В пятницу.

— Но вчера вы ее не видели, так?

— Нет, не видел.

— Ни когда вы пришли туда, ни тогда, когда уходили?

— Да, это так. Няня дала девочке снотворное, кажется никвил, чтобы та уснула.

— Вам это сказала сама няня?

— Она сказала об этом Викки. А Викки передала ее слова мне.

— А какие между вами были отношения?

— С Викки? Все было замечательно.

— Ни перебранок, ни ссор, что зачастую случаются между любовниками, ни…

— Мы с ней не были любовниками.

— До минувшей ночи. А кем же вы тогда были до этого?

— Друзьями.

— И хорошими друзьями?

— Я бы сказал, случайными друзьями.

— Но ведь ваша вчерашняя ночь не была случайной.

— Нет, случайной та ночь не была.

— Итак, вчерашняя ночь. Вчера между вами не было никаких размолвок?

— Нет, не было. Хотя, подождите… да. Кажется, да. Я думаю, что мы все-таки повздорили немного. Во всяком случае, это наверное можно счесть размолвкой.

— Вот как? И что же это было?

— Она хотела, чтобы я остался с ней, а мне нужно было идти домой. Мы еще некоторое время это обсуждали, а после я ушел.

— И как она отнеслась к этому вашему поступку?

— Мне кажется, что она на меня очень рассердилась.

— Но вы тем не менее ушли.

— Да, я ушел.

— И вы утверждаете, что когда вы уходили, она была жива, так?

— Очень даже жива.

— Я допускаю, что возможно это и было так, — сказал Блум, кивая мне. — Знаете, мистер Хоуп, при такой работе, как у меня, у человека начинает развиваться чувство, которое Эрнст Хемингуэй назвал встроенным детектором лжи. Вы знаете об Эрнсте Хемингуэе, о писателе?

— Я знаком с его творчеством.

— И вот ты начинаешь каким-то образом чувствовать, когда тебе говорят правду, а когда наоборот, лгут. Я думаю, что ваша работа, тоже способствует чему-то подобному. Мне кажется, что вы говорите правду, — он передернул плечами. — Надеюсь, мне не придется напоминать вам о том, чтобы вы пока не уезжали бы никуда из города, ведь мы с вами не в кино. Как раз сейчас производится вскрытие, и может быть мне опять будет нужно увидеться с вами, после того, как получу результаты. Если исходить из того, что вы мне только что рассказали, то у нее во влагалище должны будут обнаружить сперму, но для нас это будет все равно уже практически бесполезно, если мы начнем выяснять, была ли она изнасилована перед смертью или нет. Но может быть им все же удастся найти что-нибудь помимо очевидной причины смерти…

— Мистер Блум, скажите, а что это было?

— Ее до смерти избили.

— Изби…

— М-да, славно, а? Мы предполагаем, что это сделал мужчина, потому как убийца обладал, по-видимому, недюжинной силой. У нее оказалась сломаной челюсть, нос и еще дюжина ребер, а еще к тому же проломлен череп, очевидно, ее били головой о кафельный пол ванной комнаты. Там-то ее и нашла домработница в девят утра, все в той же ванной, и весь этот чертов пол был залит кровью. А там, черт его знает, может быть убийцей была и женщина. Ведь некоторые женщины в гневе могут становиться сильными словно буйволицы. У меня в практике был случай (я тогда служил в полиции округа Нассау), когда малюсенькая, миниатюрная женщина задушила своего мужа, который весил никак не меньше двухсот фунтов. Вот вы сейчас наверняка подумали о том, что он мог бы запросто отшвырнуть ее в сторону, ведь так, я прав? Но у той женщины оказались на редкость сильные руки. Гнев был скрыт у нее в пальцах, представляете?! — он соединил вместе свои большие руки, переплетя пальцы и словно сжимая воображаемое горло. — Против такой ярости парень оказался бессилен. И вот что я скажу вам, мистер Хоуп, никогда не связывайтесь с по-настоящему разгневанными людьми. А то и глазом не успеете моргнуть, как окажетесь на том свете, — он разжал пальцы и потом снова заговорил, горестно качая при этом головой. — Я перевелся сюда, потому что был уверен, что у вас здесь, в таком прекрасном местечке как Калуса, мне не придется столкнуться с подобным дерьмом, что разве я не прав? Я-то думал, что здесь только котов могут воровать, эдакие первокласные кошачьи воры, крадущиеся в темноте… А тут вместо этого — на тебе, какой-то негодяй насмерть избивает молодую девчонку среди ночи, — Блум снова покачал головой. Грустные карие глаза его глядели теперь еще более печально. Он вздохнул и затем сказал, — а вы, случайно, не знаете никого, кому могла быть так нужна та маленькая девочка?

— Что? — переспросил я.

— Ее малышка.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Причем до такой степени, чтобы из-за этого пришлось бы даже убить мать.

— Мне все еще…

— Малышка пропала, мистер Хоуп. Кем бы там ни был убийца Виктории Миллер, но ее дочку он забрал с собой.

Глава 3

Я никак не мог отделаться от ощущения, что я тоже был отчасти виновен в том, что Викки умерла, а дочка ее была похищена. Я ведь даже не знал полного имени Элисон, и теперь эта допущенная мною оплошность заставляла меня испытывать сильнейшие угрызения совести, сравнимые разве только с мучившим меня тогда чувством вины. Мой компаньон Фрэнк утверждает, что тремя этническими меньшинствами, которые постоянно и в большей мере, чем все остальные из когда-либо живших или живущих на земле, оказываются виноваты во всем, являются евреи, итальянцы и разведенные мужчины. О первых двух этнических группах я ничего сказать не могу, но все же я со всей ответственностью могу подтвердить, что комплекс вины сыграл далеко не последнюю роль при подписании мной бракоразводного соглашения, когда вначале инициатива исходила от адвоката Сьюзен, а впоследствии это же самое соглашение было предложено мне и моим собственным адвокатом, Элиотом Маклауфлином. Сьюзен при каждом удобном случае поминала мне, что я, по ее выражению, «шлялся по бабам и докатился до того, что занялся развратом» с женщиной, выжившей из ума настолько, чтобы даже пойти на самоубийство из-за любви к такому негодяю, каковым являюсь я, и что если бы не это мое «мальчишеское поведение», то моей дочери теперь не пришлось бы разрываться между двумя домами, и вместо этого она бы просто жила в нормальной семье, «как все другие дети в Калусе». Однако при этом Сьюзен забывает, что уровень разводов в Калусе примерно такой же как и в целом в Соединенных Штатах: каждый год разводятся примерно сорок процентов от общего количества всех семейных пар. И фактически большинство друзей моей дочери тоже жертвы… — ну вот, до чего я договорился. Жертвы. Очень нелегко противостоять этой пропаганде Сьюзен против меня, тем более, что каждый раз, когда я приезжаю за Джоанной, она непременно говорит нашей дочери: «А вот и твой папочка», — при этом интонация, с которой все это произносится, фактически подразумевает вот что: «А вот и он, этот сукин сын, да к тому же еще бабник и просто никчемный отец». Фрэнк говорит, что это чувство вины уже никогда не пройдет. Она рассказывал мне о том, что некоторые из его знакомых развелись уже десять или даже более лет назад, но тем не менее их бывшие жены до сих пор снятся им каждую ночь. С тех пор, как в июне прошлого года я развелся со Сьюзен, она приснилась мне лишь однажды. Но в то утро, в утро того понедельника, в то время как я вышел из полицейского участка, и мне еще предстояло пройти пешком десять кварталов до Херона и Воэма, туда, где были расположены наши офисы, меня не покидало чувство, что Викки и все то, что с ней произошло еще очень долгое время будет сниться мне по ночам.

На моих глазах зарождался еще один погожий день. Электронные часы на зданиях «Банка Южной Флориды» и трастовой компании показывали попеременно то время — 11:20, то температуру воздуха: было уже семьдесят два градуса, а у солнца было в запасе еще сорок минут на то, чтобы достичь зенита. Небо над домами было голубым и безоблачным; легкий туман раннего утра, лежавший на земле в то время как мы вместе с сержантом Халловеем ехали к центру города в его патрульной машине, теперь уже полностью исчез. В Калусе полицейские патрулируют улицы города поодиночке. Они вешают фуражки на крючок над солнцезащитным щитком со стороны места пассажира, что рядом с водителем, и если посмотреть сзади, то создается иллюзия того, что как будто в машине находится еще один полицейский. Этот трюк может ввести в заблуждение только туристов; каждому местному жителю, и ворам в том числе, прекрасно известно, что в машине едет только один полицейский. В то время, пока я стоял на переходе у светофора, собираясь перейти через улицу напротив магазина Братьев Гаррис, мимо меня проехала патрульная полицейская машина. Как обычно фуражка водителя висела над сидением рядом с ним. Он повернул голову и взглянул в мою сторону, а ко мне вдруг снова вернулось это пронзительное чувство осознания своей вины, и было оно таким сильным, что в какой-то момент я действительно поверил в то, что в машине находились двое полицейских, и что оба они очень пристально разглядывали именно меня. На светофоре зажегся зеленый свет. Я перешел через улицу под горячими лучами утреннего солнца.

Но тут меня охватило еще одно чувство, отделаться от которого было так же трудно, как и от комплекса вины. Я все еще никак не мог забыть, как Викки вышла вчера из дома, чтобы сказать мне, что Элисон приболела, и как я тут же подумал, что она лжет мне. И теперь я снова стал пытаться подобрать всему этому какое-нибудь более или менее рациональное объяснение, точно так же, как старался сделать это минувшей ночью. Тогда я был разочарован, я был отвергнут (по крайней мере, так мне показалось тогда), и поэтому я про себя решил, что Викки просто придумала такую причину, щадя мои чувства: ей не хотелось оставаться наедине со мной у меня дома, а та наскоро придуманная история о кашле, сопровождаемом к тому же еще и повышением температуры, казалась самым простым путем для избавления от нежелательных проблем. Но ведь это было до того, как она сама пригласила меня войти, все это было перед тем, как мы курили марихуану и пили коньяк, а потом еще вытворяли черт знает что у нее в постели. Итак, если ее ложь была направлена совсем не на то, чтобы отделаться от дальнейшего совместного времяпрепровождения, то зачем вообще ей нужно было лгать мне?

Она пошла в дом, пообещав, что она лишь «возьмет травку и взглянет на Элли». Через три-четыре минуты от вернулась обратно с этой, в чем я был уже абсолютно уверен, лживой историей. Было бы вполне разумно предположить, что за эти три-четыре минуты она узнала что-то такое, что заставило ее так резко переменить все планы и не оставлять дочь в доме одну в обществе одной лишь няни. И при дальнейшем рассмотрении данной проблемы казалось так же разумным предположить, что пятнадцатилетняя Шарлен Витлоу возможно могла знать, что это было.

За исключением тех случаев, когда ребенку везет настолько, что его принимают в элитарную среднюю школу «для одаренных», ту, что официально называется «Бедлоу», а среди родителей, чьи дети не сумели выдержать строгие вступительные экзамены, презрительно именуется не иначе как «Бедламом»; или же если семья ребенка настолько богата, что может позволить себе выбрать для своего чада одну из двух местных частных школ — Святого Марка, находящуюся непосредственно в самой Калусе, и «Реддинг Академи» в Манакаве, пригороде Калусы — возможности получить среднее образование сводятся к трем школам, и дальнейший их выбор ограничивается уже непосредственно районом города, где учащийся проживает. Конечно, мне гораздо приятнее было бы сообщить вам о том, что все белые родители в Калусе начинают просто плясать от радости прямо на городских улицах, когда в один прекрасный момент им доводится узнать, что не исключена вероятность того, что их ребенку придется посещать среднюю школу Артуру Козлитта, где, как известно, необычайно высок процент темнокожих учащихся. Нет, увы, это совсем не так. За последние несколько лет у меня в офисе перебывало по крайней мере с дюжину разгневанных родителей, которых интересовал единственный вопрос: что бы такое им было бы возможно предпринять, с точки зрения законодательства, разумеется, чтобы перевести ребенка из Козлитта либо в школу Джефферсона, либо в школу Тейта, в каждой из которых было гораздо более умеренное соотношение между числом белых и темнокожих учащихся.

В Калусе живет примерно сто пятьдесят тысяч человек, и треть из них составляют негры и еще очень небольшое число кубинцев, перебравшихся на Западное побережье из Майами. Одно время у нас на Мейн Стрит был ресторанчик под названием «У кубинца Майка», и там делали самые лучшие сэндвичи во всем городе, но в августе прошлого года, после того, как кто-то бросил туда зажигательную бомбу, это заведение прикрыли. Белые во всем обвиняли негров; негры валили все на «пришлых»; а небольшая горстка обосновавшихся в городе кубинцев стойко держала язык за зубами, не желая, чтобы как-нибудь в одну из темных ночей, на лужайках перед их домами заполыхали бы огненные кресты. Между прочим, все тут делают вид, что будто бы мы все еще живем в прошлом веке; я думаю, что кроме нас с Фрэнком, больше никто во всей Калусе не замечает того, что на концертах, устраиваемых в «Хелен Готлиб», обычно присутствует лишь примерно полдюжины темнокожих зрителей — и это в зале, рассчитанном на две тысячи человек!

Шарлен Витлоу жила на улице Цитрус-Лейн, что находилась в юго-восточной части города, а это означало, что по всем правилам она должна была бы учиться в школе Козлитта. Но всего один звонок в местный департамент образования (я специально для этого заскочил ненадолго в свой офис) — и я узнал, что оказывается, Шарлен Витлоу была второкурсницей престижного «Бедлоу» на Тантамаунт и Крейн. Я сказал Синтии, что поеду туда сейчас же, и постараюсь успеть до обеда, и что обратно я рассчитываю вернуться к трем часам, чтобы успеть к назначенным мною встречам.

Синтия поинтересовалась у меня, что такое произошло в полицейском участке. Я рассказал ей все, и она пообещала мне, что дождется, пока не вернется Фрэнк. Моя машина жарилась на солнце все утро, до черных сидений было горячо дотронуться. Я поехал в южном направлении и выехал на Олеандр-Авеню, идущей параллельно 41-му шоссе, но мало известной туристам. Затем, повернув на Тарпон, я продолжил свою поездку самыми немыслимыми путями, стараясь избегать светофоров и перекрестков; в Калусе проще иметь дело с запрещающими дорожными знаками, и уж любой ценой следует избегать левых поворотов на перегруженные магистрали.

Когда я наконец припарковался на стоянке у «Бедлоу» на Тантамаунт, стрелки часов уже перешагнули рубеж половину первого. Я спросил у попавшейся мне навстречу девушки лет семнадцати, где находится главный офис их школы, и она указала мне на белое здание с оштукатуренными стенами, находящееся по соседству с другими подобными ему постройками, вольготно раскинувшимися по территории всего студенческого городка. На игровой площадке дюжина или чуть больше мальчишек и девчонок оглушительно кричали, увлеченно играя в мяч. Суетливая секретарша с карандашом, почему-то воткнутым в волосы, сообщила мне, что в настоящее время Шарлен Витлоу находится на перерыве на обед — точно так же, как и все остальные учащиеся «Бедлоу», — но после у нее по расписанию идет урок английского языка в корпусе номер четыре, это вон в том здании с бордовой дверью, и начнется он в час дня. И только после этого, с большим опозданием, она поинтересовалась у меня, а кто же я, собственно говоря, такой. Я ответил, что я дядя Шарлен.

Без десяти час учащиеся стали расходиться по классам. На Шарлен была надета все та же рубашка и голубые джинсы, что я видел на ней вчера вечером; у меня промелькнула дурацкая мысль, что должно быть, она и спать ложится в этом наряде. Она узнала меня сразу же, как только вышла из-за угла здания, и в глазах ее застыл испуг. Ведь сегодня утром ее уже допрашивали в полиции, и ведь это она рассказала им, что вчера в половине двенадцатого ночи в дом к Викки пришел человек по имени мистер Хоуп. И теперь она, должно быть, подумала, что я пришел сюда именно за тем, чтобы сделать с ней то, что сотворил и с Викки, то, что по ее предположению я сотворил с Викки.

— Шарлен, — быстро проговорил я, — все в порядке, я просто хочу задать тебе несколько вопросов.

— Я им ничего не сказала, — начала оправдываться Шарлен, одновременно медленно пятясь от меня.

— Я уже разговаривал с полицией…

— Я только имя ваше…

— Да, все в порядке, я сам юрист, — сказал ей я, — все ведь нормально.

Когда говоришь людям, что ты юрист, то это, кажется, их несколько успокаивает, хотя, если посмотреть правде в глаза, то следует все же признаться, что в тюрьмах по всей Америке содержатся сотни юристов, совершивших просто непередаваемые словами самые гнусные преступления. Мои слова, кажется, возымели какое-то действие на Шарлен. Она сделала осторожный шаг в мою сторону.

— Я не думала на вас, — прошептала она.

— Ты права. Я этого не делал.

— Вы говорили с мистером Блумом?

— Да.

— Я испугалась его, — призналась мне Шарлен.

— Напрасно. Он замечательный человек.

— Ужасно, что все так получилось, правда?

— Жутко.

— А как вы думаете, кто это сделал?

— Понятия не имею.

— Тот человек, что звонил?

— Кто-кто? — тут же переспросил я.

— Тот, который позвонил вчера вечером.

— Шарлен, а он не назвался?

— Нет. Он просто сказал мне передать Викки, что он заскочит к ней, чтобы забрать.

— Забрать что?

— Он не сказал.

— А он не упоминал о деньгах, или…

— Нет.

— Или… ну, вообще о чем-нибудь? За чем таким он собирался зайти к ней?

— Нет, он просто сказал: «Я заскочу, чтобы забрать», это все.

— А в котором часу это было?

— Он звонил трижды.

— И все это прошлым вечером?

— Да. Первый раз он позвонил сразу же после того, как Викки села в такси и поехала в «Зимний сад». Это было примерно…

— Да, когда?..

— Примерно без десяти восемь, я тогда только-только пришла к ним.

— И ее тогда уже не было дома, да?

— Конечно, ведь у нее же в девять часов должно было начаться выступление.

— Да, я об этом знаю. А что он сказал, когда позвонил в первый раз?

— Он просто спросил, не может ли он поговорить с Викки, а я ему сказала, что ее нет дома. Я никогда не говорю никому по телефону, кто куда ушел и когда собирается вернуться. Это, конечно, дурная привычка. Но одни раз я видела в кино, как один мужик, собиравшийся совершить ограбление, сначала звонил по телефону, и няня отвечала ему, кто где, и когда вернется, и так он узнавал, что в доме кроме няни никого нет, и он может спокойно приходить и грабить.

— Мм-м. А потом, когда он позвонил?

— Около половины одиннадцатого.

— И что ты ему ответила?

— Я сказала, что Викки пошла выгуливать собаку, а потому никак не может подойти к телефону. У Викки не было собаки, но мне не хотелось, чтобы он понял, что она вернется поздно, потому что тогда бы он понял, что я была там одна. Понимаете? Только я и Элисон. А ей всего-то шесть лет.

— А в последний раз?

— Вы имеете в виду, когда он позвонил?

— Именно.

— Примерно около четверти двенадцатого, как раз незадолго до того, как вы вернулись вдвоем. Вот тогда он и сказал, что заскочит, чтобы забрать.

— А он совсем ничего не сказал о том, что это могло быть? Ну, там, деньги, или безделушка какая-нибудь, или что еще из одежды, или…

— Нет.

— И он не оставил ни своего имени, ни номера телефона, по которому с ним можно было бы связаться?

— Нет. Я его попросила назвать имя, чтобы я могла передать ей то сообщение.

— Шарлен, а какой у него был голос?

— Ну-у… я не знаю…

— Ладно, тогда скажи, как звучал его голос. Какой это тип голоса? Старый или молодой, или…

— Ну-у… я правда не смогу этого сказать. Я имею ввиду, что на слух он мне не показался по-настоящему взрослым. Вот. Я хочу сказать, не таким взрослым, как вы или мой отец.

— Вот оно что…

— Но на мальчика он тоже был не похож. Если это именно то, о чем вы меня спрашиваете.

Где-то в глубине студенческого городка зазвенел громкий звонок. Ученики вбегали в учебный корпус через бордовую дверь. Двери на разных корпусах, на что я сразу же обратил внимание, были выкрашены в разные цвета. Школа эта была для одаренных, но по-видимому, было все-таки немаловажно использовать этот цветовой дверной код, чтобы ученики могли бы с легкостью находить свои аудитории. Мой компаньон Фрэнк по своему неподражаемому обыкновению как-то раз заявил, что здесь, в штате Флорида, школа для одаренных сравнима если только со школой номер 600 в Нью-Йорк Сити. Я не знаю, что это за школа, но подозреваю, что школа 600 предназначена для умственно отсталых детей.

— Мне пора на урок, — сказала Шарлен.

— Постой, еще всего несколько вопросов, — удержал ее я.

— Ну ладно, но только мне правда надо…

— Элисон сильно кашляла вчера вечером?

— Элисон? Нет. И кто только вам сказал такое?

— Ты давала ей никвил, чтобы она уснула?

— Нет. В десять часов я налила ей молока и дала к нему несколько крейкеров. Викки сказала, что Элисон может зажержаться подольше у телевизора и посмотреть ее любимое шоу, но она попросила меня уложить Элли спать, как только программа закончится. Вот я ей и дала сначала молока с крейкерами, а потом уложила в постель.

— Но без никвила?

— Без.

— И кашля никакого тоже не было.

— Совсем никакого.

— А ты не говорила Викки ничего о том, что у Элисон может подняться температура?

— Нет, а почему я должна была ей об этом говорить?

— А ты рассказала ей о всех тех звонках?

— Ну разумеется, конечно.

— Шарлен, — сказал я, — большое тебе спасибо. Тебе лучше поспешить теперь, ведь ты не хочешь, чтобы тебе записали опоздание?

— А что, когда вы учились в школе, вам тоже записывали опоздания? — спросила она, будучи пораженной до такой степени, как будто только что ей довелось узнать, что эта система применялась когда-нибудь во времена Священной Римской Империи.

— Да, — ответил я. — Большое тебе спасибо, Шарлен.

Мне показалось, что она еще не знает о том, что маленькую Элисон похитили. Я посмотрел ей вслед, когда она открыла выкрашенную бордовой краской дверь и вошла в корпус, внутри которого работали кондиционеры. После этого я направился к своей машине, припаркованной неподалеку, размышляя над тем, нужно ли рассказать Моррису Блуму о том, что мне только что удалось узнать об этих загадочных телефонных звонках. Хотя, Блум уже объяснил мне, что это не кино. Поэтому я решил рассказать ему все, что теперь мне было известно.

Он же оказался не слишком-то благодарным.

Прежде всего Блум объяснил мне, что это его задачей является расследование совершенного убийства, не говоря уже о похищении ребенка. И хотя ему, конечно, вполне понятно мое желание выискать что-нибудь такое, что как мне кажется может иметь хоть какое-то отношение к данному расследованию, но тем не менее ему бы крайне не хотелось, чтобы некий любитель (до чего же все это унизительно!) своими самодеятельными поисками ненароком вспугнул бы убийцу, чеего ни в коем случае нельзя было допустить. Он также напомнил мне, что в соответствием с Разделом 1201, подразделом (б) Федерального Законодательного Акта о киднэппинге, при невозможности освобождения жертвы в течение двадцати четырех часов с момента захвата силой или обманом, удержания под охраной, равно как и в случае похищения с целью получения выкупа, имеются все основания к тому, чтобы дальнейшее расследование по делу данного лица перешло в ведение общенационального и международного законодательства, а это означает, что завтра в девять часов утра к расследованию подключится ФБР, потому что тогда уже пройдет ровно двадцать четыре часа, как домработница обнаружила Викторию Миллер мертвой, и она же заявила о пропаже девочки. А до того времени дело это остается в исключительном ведении Депертамента Полиции Калусы, на которое и падет вся тяжесть ответственности, если вдруг, не дай бог, что-нибудь случится с малышкой, а случиться может все, что угодно, не исключая участи, постигшей ее мать.

— Итак, господин советник, — проговорил Блум (и это его «советник» тоже показалось мне крайне оскорбительным, потому что чаще всего в суде адвокаты истца и ответчика употребляли его не иначе, как саркастически), — нам не известно, почему этот человек — если это он был там — забрал с собой ребенка. В большинстве случаев детей похищают с целью получения выкупа, но вряд ли кто станет сначала убивать женщину с тем, чтобы потом все же ожидать от нее выкупа. Нам удалось выяснить у отца убитой, — я рассказываю вам все это, советник, чтобы вам было проще понять мою позицию — его зовут Двейн Миллер, а живет он здесь неподалеку в Манакаве, что бывший муж его дочери в настоящее время проживает в Новом Орлеане и что зовут его Энтони Кениг. И вот мы уже целый день пытаемся связаться с ним, чтобы выяснить, не требовал ли убийца выкупа у него. Вероятнее всего, что убийца выйдет именно на Кенига, если только не решит обратиться с этим же к Двейну Миллеру, что тоже вполне возможно, в таком случае…

— А вы спрашивали Миллера об этом?

— Да, и более того, мы также установили у него в доме нашу аппаратуру, которая позволит нам, в случае если ему действительно позвонят, проследить номер телефона, откуда был сделан звонок. Вы знаете, советник, он ведь понимает, что это вопрос жизни или смерти, и еще он слишком любит свою маленькую внучку, а поэтому ему вовсе не хочется, чтобы с ней что-нибудь случилось, а потому он не рассказывает об этом никому, не делится своим горем даже с самыми близкими друзьями и соседями. Теперь ужно сохранять хладнокровие, подождать, пока тот, кто похитил ребенка, сам сделает первый ход. Мы оповестили газеты и телевизионные станции в Тампе и Манакаве только об убийстве, но им не было ничего сказано об исчезновении ребенка. Мы хотим, чтобы убийца первым заявил о себе, понимаете ход моих мыслей? Возможно, что он думает, будто бы мы не знаем о том, что девочка похищена, может быть он уверен, что мы думаем, что ребенка тогда не было дома, что будто бы Элисон была где-нибудь, ну, скажем, в гостях у знакомых или еще где, пусть думает, будто мы еще находимся в полном неведении. Мы хотим, чтобы он позвонил или отцу малышки, этому Энтони Кенигу, которого теперь, кстати пытается разыскать ново-орлеанская полиция, чтобы поставить телефон в его доме на прослушивание, или может быть похититель позвонит дедушке ребенка, который уже готов к этому и только и ждет того, чтобы как можно дольше задержать того парня на телефоне; или же не исключено, что он позвонит нам, в полицию, или (боже упаси) в редакцию какой-нибудь из газет — остается только надеяться на то, что он туда не позвонит. Ведь они все равно не придумают ничего более подходящего, как встрять самим в это дело и в таком случае нельзя исключить возможность того, что положение еще больше усугубится, и тогда уж жизни ребенка будет угрожать реальная опасность. Мы же будем готовы ко всему, и мы ждем его звонка, если он вообще позвонит. У нас тогда будет ощутимое преимущество, ведь он будет уверен, что никто еще ничего не знает, и ему придется очень долго объяснять, в чем дело. А в то время телефонная компания попытается полностью отследить этот звонок. Так что, советник, — продолжал он, — вы окажете мне неоценимую услугу, если пообещаете с этого момента не бегать больше по всему городу, приставая с распросами ко всем, кто на ваш взгляд может иметь хоть какое-нибудь отношение к случившемуся. Будь я на вашем месте, мне бы просто ужасно не хотелось бы осознавать потом, что из-за меня, по моей вине пролилась кровь шестилетнего ребенка. Вот такие дела, советник.

— Я просто думал, что мы с вами, как вы выразились, не в кино, — сказал я.

— Вы правильно думали.

— Ну тогда и будьте любезны не разговаривать со мной таким тоном, будто я какой-нибудь говнюк из частного сыска где-нибудь в Лос-Анджелесе.

В трубке воцарилось молчание.

— Ну ладно, — наконец выдавил из себя Блум, — я извиняюсь, — он еще какое-то время помолчал. — Я ненавижу, когда вот так похищают детей, — снова заговорил он, — у меня и у самого растет дочь.

— И у меня тоже.

— Но ведь я же сказал, что я извиняюсь. Но уж вы, пожалуйста, тоже, окажите мне любезность, ладно? Не влезайте в эти дела. Нам уже все известно о тех вечерних звонках, девушка, что присматривала за ребенком, сегодня утром все нам рассказала об этом. Хорошо, мистер Хоуп? Договорились?

— О'кей, — пообещал я, — я больше не буду встревать в ваши дела.

Но этот разговор состоялся у нас еще до того, как Энтони Кениг сам пришел ко мне в четыре часа того же дня.

На три часа дня у меня была назначена встреча с одним из моих клиентов, сосед которого устроил свой подъездной путь к дому так, что получалось, что дорога эта захватывает под себя еще целых два фута земли, являвшейся собственностью моего клиента. Обратившемуся же ко мне за консультацией клиенту вовсе не хотелось каким-то образом разрушать или хоть в какой-то мере нарушать соседскую дорогу, тем более, что с соседом они ладили, но, однако, в то же время ему хотелось узнать у меня, а не существует ли опасности того, что подобное постепенное посягательство на его собственность может продолжиться и в дальнейшем. Я сказал ему на это, что в действительности существует опасность того, что через какое-то время тот сосед может заявить о своих правах на землю на основании ее местоположения, а также в связи с продолжительным сроком пользования тем подъездным путем, а поэтому нам с ним нужно будет подготовить соглашение, которое бы допускало одновременно хотя и допускало бы подобное вторжение в границы чужой частной собственности, но в то же время не позволяло бы тому его соседу предъявлять свои права на эту землю когда-либо в будущем. Мне показалось, что он был очень озадачен этими моими словами. Но я все же сумел заверить его, что все будет просто замечательно, и ему вовсе не стоит волноваться. И все же, когда без десяти минут четыре он покидал мой офис, весь вид говорил о том, что душу его мучили сомнения. 

В последующие сорок пять минут я только и занимался тем, что звонил в разные места по телефону или же сам отвечал на звонки, когда звонили мне. Это были: 1) служащий ипотечного [17] отдела Национального банка Флориды, проинформировавший меня о том, что один из прежних клиентов нашей конторы, Джонас Карлтон, только что продал свой дом, который до этого он заложил у них в банке, и что при продаже или передаче имущества в собственность другому владельцу, им должна была быть выплачена полная сумма в соответствии с распиской, так что теперь банк требовал надлежащей уплаты по векселям; 2) я позвонил Джонасу Карлтону сначала на работу, а затем 0 к нему же домой на Сабал. Ни по тому, ни по другому телефону мне так никто и не ответил. Тут мне в голову пришла мысль, что он возможно переехал, пока мы занимались продажей его дома, а посему я позвонил 4) в Национальный банк Флориды, чтобы узнать, не отличается ли номер телефона, которым располагают они от того, что есть у меня в моих записях. И действительно, номер у них был записан другой. Затем я 5) снова позвонил Джонасу Карлтону, на этот раз уже в Манакаву, что находится в семнадцати милях к югу от Калусы. Здесь мне тоже никто не ответил, а потому я сделал себе пометку, чтобы не забыть об этом деле и попробовать дозвониться к нему на следующее утро. Тут снова зазвонил телефон, звонили из 6)налоговой инспекции для того, чтобы сообщить мне о том, что один из моих клиентов обратился к ним с заявлением уменьшить ему на две тысячи налог на купленный им в 1978 году новый дом, и в этой связи они просили меня представить в их службу сертификат от застройщика, который бы подтверждал, что при заключении сделки были соблюдены все необходимые условия для подобного уменьшения размера взымаемого налога. Я ответил, что я смогу представить им этот документ, а затем я позвонил Синтии, собираясь попросить принести мне то дело, а она в свою очередь сообщила мне, что меня уже ждет на телефоне 7) какой-то мужчина, имени которого она никак не может выговорить. А все потому, что звали его мистер Каджчрзак. Сначала он назвал мне все свое имя по буквам, а затем сказал, что на самом же деле он урожденный Фредерик Вильсон, но еще ребенком он был усыновлен семьей Каджчрзак, и вот уже последние тридцать четыре года он живет под именем Фредерик Каджчрзак. Но теперь ему хотелось бы изменить свое имя и снова стать Фредериком Вильсоном, но вот только его приемные родители возмущены таким его отношением к их семейной фамилии, и еще они пригрозили тем, что они со своей стороны будут всячески этому противиться. Я пригласил его зайти ко мне лично, и мы договорились о встрече на следующей неделе. Синтия снова позвонила мне по селектору и сказала, что она уже нашла нужное мне дело. Я попросил ее зайти. Она положила папку мне на стол, и заодно сообщила, что на третьей линии для меня опять есть звонок. На этот раз звонил 8) мой клиент по имени Артур Лорринг, поведовавший мне о том, что его сына задержала полиция из-за того, что он ехал на мотоцикле со скоростью девяносто миль в час на участке, где правилами разрешалось только тридцать, а на заднем сидении у него в тот момент находилась еще и его юная спутница. В ответ на это я выразил ему свои опасения, что очевидно за всем этим происшествием стоит нечто более серьезное, чем просто тривиальное превышение скорости, а поэтому я дал ему координаты своего коллеги, кто сможет справиться с этим делом лучше, чем «Саммервиль & Хоуп». После этого я позвонил 9) Бенни Вайсу, занимавшемуся уголовными делами. Я предупредил его о том, что Лорринга к нему направил я сам, а заодно вкратце пересказал ему, в чем там дело. В ответ тот подтвердил мне, что это будет признано нарушением Главы 316.192, неосторожная езда, и что сын Лорринга вне всякого сомнения будет осужден на три месяца тюремного заключения, и можно будет считать, что ему повезет, если он отделается только этим, и его не заставят еще к тому же платить штраф. Бенни считал, что парень заслужил эти девяносто дней заключения, так, мол, ему и надо. Затем я перезвонил 10)нашему клиенту, купившему винный магазин, и звонившему мне днем, когда меня не было в офисе, чтобы сообщить, что адвокат продавца желает, чтобы стоимость товара в том магазине была подтверждена, исходя из розничной цены товара, за вычетом двадцати процентов, на что я ему ответил, что мне в качестве отправной точки будет нужна контрактная стоимость товарных резервов магазина, потому что именно этот и является общепринятым методом, и я сам вызвался поговорить с адвокатом продавца. Мой клиент попросил меня не затягивать с этим, итак, я набрал номер 11) Авраама Поллока, известного в наших профессиональных кругах как Честный Эйб; я заявил ему, что его предложение по рассчетам с розничной цены нас ни коим образом не устраивают. Он сначала ныл и вздыхал, и все повторял: «Ну поимей же совесть, Мэттью», но в конце концов он все же согласился на рассчет с оптовой цены плюс к тому двадцать процентов. И перед тем, как мне позвонила Синтия, чтобы сказать, что меня дожидаетмя мистер Кениг, я успел сделать еще один звонок. Я позвонил 12) моей любимой доченьке. 

Трубку сняла Сьюзен.

— Привет, Сьюзен, — заговорил я, — я могу с ней поговорить?

— Она еще не вернулась домой из школы, — ответила мне на это Сьюзен.

— Да… Ну ладно тогда, я…

— Сегодня у нее занятия в хоре.

— Точно. А я и забыл.

— Но я все равно рада, что ты позвонил.

Это заявление меня удивило. Обычно очень редко, если не сказать, что вообще никогда, Сьюзен радовалась моим звонкам.

— Правда?

— Да. Ты будешь занят в эти выходные?

Я помедлил с ответом. Что это? Неужели Сьюзен собирается пригласить меня в гости? На обед? На прогулку по пляжу? Или же станет строить мне козни?

— Потому что, если ты не будешь занят, — продолжала она, — как ты думаешь, не сможешь ли ты снова взять Джоанну и на этот раз? Я знаю, что она только что была у тебя, но для меня твое согласие очень важно.

Это тоже меня порядком удивило. Обычно Сьюзен не приветствует то, что я вижусь с нашим с ней ребенком даже хотя бы раз в две недели.

— Я буду очень рад снова забрать ее к себе, — ответил я.

— Дело в том, — снова заговорила Сьюзен, что на эти выходные меня пригласили на Багамы.

— На выходные? — переспросил я. Мне всегда казалось, что Багамы находятся слишком далеко для того, чтобы так вот запросто проводить там уикэнд.

— Да. Джорджи Пул собирается вылететь туда вечером в пятницу на своем самолете, и мы проведем всю субботу и воскресенье на его яхте, а затем вечером в воскресенье прилетим обратно в Калусу. Ты сможешь забрать Джоанну в пятницу прямо из школы, а обратно привезти ее в понедельник утром, когда поедешь на работу?

— Разумеется, — ответил я.

— Спасибо, — сказала Сьюзен. — Я передам ей, что ты звонил.

Она повесила трубку. Я же все еще сидел, тупо уставившись на телефон. Джорджи Пул был одним из самых богатых людей в Калусе, и к тому же еще и холостяк, которому едва перевалило за сорок. Бытовало мнение, что особое предпочтение отдается им милашкам с внешностью кинозвезды, а отсюда и все эти его частые поездки в Лос-Анджелес, где, опять же если верить слухам, он уже приобрел немало недвижимости на Тихоокеанском побережье. И вот теперь, по-видимому, он положил глаз и на мою бывшую жену, которую вполне можно было считать по-своему привлекательной, и мне вдруг стало до того жаль этого беднягу, что я даже в какой-то момент подумал о том, что, наверное, следовало бы послать ему дюжину роз в знак утешения. Хотя, конечно, на самом деле все было совсем не так. Может быть, узнав о наших с Аджи отношениях (Боже, кажется это было сто лет назад!), Сьюзен и начала вести себя как сука, но все же не всегда она была такой, и сейчас я все еще не могу забыть, как иногда нам было очень хорошо вдвоем. Проблема наших отношений — если не брать в расчет мои походы на сторону, ведь они были частью второстепенной проблемы, которая и сама была порождением нашей этой главной трудности — была вовсе не в том, что кто-то из нас вдруг ощутил себя более взрослым, в то время как второй оставался на прежнем «детском» уровне; когда некоторые люди указывают, что причина их развода только в этом, я считаю, что они попросту лгут. На самом же деле все было несколько иначе: мы оба выросли, но вот только рост этот был направлен в противоположных направлениях: все же каким-то образом те «мы», которыми мы с ней были, когда поженились, постепенно переродились в каких-то других, совершенно чуждых друг другу после четырнадцати лет совместной жизни людей, и это было большой неудачей, и все это было весьма и весьма грустно. Я никогда не был в восторге от перебранок с Сьюзен. И мне действительно было очень неприятно, что когда бы я ни позвонил туда, где мы с ней когда-то жили вместе, мне всегда приходилось слышать ее раздраженный голос. Меня выводило из себя, что она говорила Джоанне обо мне разные гадости, которые Джоанна, будучи послушной и любящей дочерью, затем пересказывала мне. Но больше всего мне не хотелось сдерживать в душе частые приступы сострадания (вины, Фрэнк назвал бы это так), которые временами я испытывал по отношению к Сьюзен. Ведь когда-то я любил ее больше, чем свою собственную жизнь. Опуская трубку на рычаг аппарата, я мысленно пожелал ей счастья.

Снова затрещал селектор. Было уже четыре часа дня, и этот понедельник показался мне самым долгим из всей моей жизни. Я нажал кнопку, и Синтия объявила мне, что встречи со мной дожидается некто Энтони Кениг.

— Кто? — переспросил я.

— Энтони Кениг. Вы не договаривались с ним о встрече. На сегодня, кажется, больше…

— Пусть войдет прямо сейчас, — сказал я.

Первое впечатление, произведенное Кенигом, было поистине внушительным. Мне показалось, что на вид лет ему было пятьдесят восемь — пятьдесят девять. Его массивная голова по величине как раз подходила к огромному торсу; я приблизительно прикинул, что росту в нем было примерно шесть футов и четыре дюйма, а весил он должно быть около двухсот с половиной фунтов. У Кенига были густые седые и несколько длинноватые волосы, ниспадавшие ему на лоб. Костюм на нем тоже был белым, под стать волосам, а бледно-розовая рубашка была спереди дополнена узким черным галстуком, заколотым посередине простой по форме золотой галстучной булавкой. Тип лица — поросенок; его бледно-голубые глаза за толстыми стеклами очков казались еще больше, чем они были на самом деле, нос его казался несколько приплюснутым, но вот губы были с виду на редкость чувственными. Он протянул мне руку и заговорил безо всякого вступления.

— Я муж Виктории Миллер, у меня есть ее письмо, с которым, я думаю, вам следует ознакомиться.

— Ее муж? — переспросил я.

— Ее бывший муж, — уточнил он.

— И что это за письмо?

— О том, что она хотела, чтобы я забрал к себе Элисон, если с ней самой вдруг что-нибудь случится. Она написала в нем, что мне следует обратиться к вам.

— Обратиться ко мне?

— Да. Если вдруг что-нибудь случится. Ведь вы же ее адвокат, так ведь?

— Нет, сэр, это не так.

— Но тогда, какого черта все это? Кто же вы ей тогда? — спросил он.

— Ее знакомый.

— Знакомый?

— Мы несколько раз встречались. Это было в какой-то мере…

— Но тогда мне вообще не понятно, какого черта она хотела, чтобы я обратился именно к вам?

До этого момента он говорил хорошо поставленным голосом, это была плавная речь образованного южанина, в которой к тому же не было заметно ни малейшего акцента. Теперь же, когда он начинал волноваться все больше, и лицо его при этом начал заливать густой румянец, а глаза из-под белесых нахмуренных бровей глядели крайне неодобрительно, территориальная принадлежность посетителя стала более очевидной.

— Мистер Кениг, — начал я, — она должно быть только собиралась поговорить со мной о…

— Нет, — возразил мне на это он, — она сообщила мне, что она уже позаботилась об этом. У меня прямо здесь в кармане лежит ее письмо, да куда же оно там запропастилось в конце концов, это треклятое письмо? — с этими словами он начал шарить во внутреннем кармане своего белого костюма, вынув из него сначала чековую книжку в черной обложке, затем пустой футляр от очков, и затем наконец оттуда было извлечено и само письмо, которым Кениг сначала победоносно помахал в воздухе, а затем кинул его на мой стол. — Ну, давайте, читайте же эту чертовщину.

На конверте был написан адрес: Мистеру Энтони Кенигу, Чарльз Авеню, Гарден Дистрикт, Новый Орлеан. Я вытащил письмо из конверта и развернул его. Датировано он было седьмым января; значит, это был прошлый понедельник. Я принялся молча читать.

Дорогой Тони,

Как тебе уже известно, мои концерты начнутся вечером в пятницу (это будет одиннадцатое число, можешь пометить его себе, ха-ха) в ресторане «Зимний сад, что всего несколько месяцев назад открылся у нас на Стоун-Крэб. Я немного волнуюсь, потому что до этого мне еще ни разу не доводилось выступать перед зрителями с тех пор, как ко мне пришел успех (мои случайные подработки в Арканзасе не в счет). Но уж во всяком случае это будет мое первое выступление с тех пор, как я отошла от дел. Но я пишу тебе не для того, чтобы просто рассказать обо всем этом. Речь пойдет об Элисон.

Я знаю, что ты не откажешь мне в этом. Если со мной вдруг что-нибудь случится, то я хочу, чтобы заботу о нашей Элисон ты взял на себя. Я уверена, что ты сумеешь воспитать ее и что ты будешь ей хорошим отцом. Ведь ты был им всегда. Я иногда начинаю думать о том, Тони, что нам не следовало расставаться, тем более так, как это вышло тогда. Но прошлого теперь не вернуть.

Я лишь хочу просить тебя забрать ее к себе, если, не дай Бог, что-нибудь случится с ее матерью. Я познакомилась тут с одним человеком, его зовут Мэттью Хоуп, он адвокат здесь у нас в Калусе и просто очень хороши человек, и если возникнет необходимость, то тебе лучше будет иметь дело только с ним.

Ну вот, кажется, и все. И, Тони, пожелай мне удачной пятницы. Я уверена, что это мне очень пригодится. Элисон передает тебе большой привет и говорит, что она ждет с нетерпением, когда в следующем месяце она снова приедет к тебе в гости.

Очень прошу, береги себя.

С наилучшими пожеланиями,

Викки.

Я взглянул на него.

— Вот, — сказал он.

— Вы меня, конечно, извините, мистер Кениг, — заговорил я, — но я не вижу здесь ничего такого, что указывало бы…

— Дайте-ка это сюда, — прервал он меня, и приподнявшись нас стуле, он буквальны вырвал письмо из моих рук. — Вот здесь, — сказал он, пробежав по тексту глазами, — а что бы по-вашему это могло означать, если не то, о чем я вам уже говорил? Я познакомилась тут с одним человеком, его зовут Мэттью Хоуп…

— Да, это конечно…

— …и тебе будет лучше иметь дело только с ним.

— Да, но она ведь ничего не пишет о том, что я ее адвокат.

— Она пишет, что вы адвокат, вот это место…

— Я на самом деле адвокат. Это совсем не означает еще того, что я ее адвокат.

— Черт побери, но ведь здесь и так все ясно. Сначала Викки пишет, что она хочет, чтобы я взял к себе Элисон, а затем она говорит о том, что если возникнет необходимость, то чтобы я имел дело только с вами, ведь это же ее слова, если возникнет необходимость. И скажите мне на милость, какая другая чертовщина, по-вашему, может быть скрыта за этими словами, если речь не идет о том, что у вас должна быть бумага от Викки, что я имею право на опекунство?

— Мистер Кениг, у меня нет такой бумаги. Как я вам уже ранее говорил, Викки, должно быть, только собиралась обсудить со мной этот вопрос, а затем из-за недостатка времени между репетициями перед премьерой или…

— Но почему же тогда она написала мне об этом, как будто все уже на самом деле устроено?

— Понятия не имею. А вообще вы часто писали друг другу письма?

— В принципе, да, но обычно это была так, обыкновенная болтовня, ничего особо важного. Это письмо…

— Да, здесь все кажется уж слишком серьезным.

— Я опасался, что с нею может что-нибудь случиться, и вот это на самом деле произошло, ее убили…

— Да.

— И мне кажется, что она боялась, что это может случиться, а поэтому она дала указания, чтобы моя дочь осталась бы только у меня.

— Мне Викки таких распоряжений не давала, мистер Кениг.

— Вы все время твердите теперь об этом, но ведь в письме-то говорится совсем об обратном.

— И я снова скажу вам, что мне ничего не известно о ее волеизъявлении относительно какого бы то ни было опекуна.

— Но вот ведь ваше имя, оно же здесь, в этом письме, будь оно неладно!

— Да, это так. Она пишет, что мы встречались, и это действительно так. Но никаких особых распоряжений, ни в письменной, ни в устной форме, касательно опеки над Элисон, в случае…

— Тогда, сэр, я уже ровным счетом ничего не понимаю, — проговорил Кениг.

— И я тоже.

— Я просто не могу понять этого.

— В любом случае/6 — заметил я, — я уверен, что распоряжения, отдаваемые вот так в письме, не могут быть приняты к обязательному исполнению судом.

Наступило продолжительное молчание. Мы сидели по разные стороны моего стола, молча уставившись друг на друга.

— Я хочу взять к себе мою малышку, — сказал Кениг, — здесь во Флориде у меня нет адвоката, он остался в Новом Орлеане, там, где я живу. Я был бы вам очень признателен, если бы вы смогли бы выяснить для меня, что именно говорит закон по поводу опеки.

— Я конечно же постараюсь помочь вам в этом, мистер Кениг. Вы не станете возражать, если я оставлю это письмо у себя на некоторое время?

— Разумеется, не буду.

— А где я смогу разыскать вас здесь, в Калусе?

— Я остановился в отеле „Брейквотер Инн“. Я приехал вечером в субботу, успел даже побывать на втором концерте Викки в том ресторане на Стоун-Крэб.

— Так вы здесь с субботы? — переспросил я.

— Да, сэр. Я выехал из Нового Орлеана рано утром в пятницу.

— Мистер Кениг, я должен вам кое-что сообщить, мне кажется, что вам это необходимо знать…

— Что такое?

— …но я не уверен, что вы должны узнать это именно от меня. Может быть даже будет лучше, если вы обратитесь в полицию.

— А это еще зачем? Мне еще ни разу в своей жизни не доводилось встречать сколь-нибудь стоящего полицейского. Никто из них не стоит даже того слова, что изводится на значки, которые они цепляют на свои мундиры. А что, полиция уже начала выяснять, не может ли еще кто-нибудь взять опеку над моей дочерью? Знаете, мистер Хоуп, я скучал без нее все эти годы, и будь я проклят, если я позволю кому-нибудь другому забрать ее у меня. Теперь, когда Викки уже больше нет. Так вы мне это собирались сказать?

Я глубоко вздохнул.

— Вашу дочь похитили.

— Что-что? — переспросил он. — Примите мои соболезнования.

— О, Бже мой, — вырвалось у Кенига, — Боже мой! Что… кого я… что… о, Боже!..

Я написал на обороте своей визитной карточки имя Мориса Блума и адрес полицейского участка. После этого я связался по селектору с Синтией и спросил ее, не может ли она оказать мне любезность и отвезти господина Кенига в центр города. Пошатываясь, он вышел из моего кабинета, и выглядел он тогда еще лет на десять старше, чем тогда, когда он только-только входил сюда.

В тот день раньше, чем в шесть часов вечера мне домой попасть было не суждено. Включив телевизор, я направился к стенному бару, намереваясь сделать себе двойной мартини — уж слишком длинным мне показался тот день. В то время как я смешивал „Бифитер“ с вермутом, по телевизору начались шестичасовые новости. Мой компаньон Фрэнк говорит, что в Нью-Йорке (мне кажется, что он считает это признаком некой особой утонченности, что ли) каждый день совершается столько преступлений, что газеты и телевидение освещают только самые-самые наикровавейшие из них; там, в Нью-Йорке, для того чтобы твое имя замелькало бы в газетных заголовках, нужно по крайней мере убить полицейского, или же, орудуя топориком для разделки мяса, вырезать всю свою семью и в придачу к ней еще и соседа, что живет этажом выше. В Калусе тоже время от времени совершаются убийства, но это вовсе не означает того, что все мы настолько устали от подобных сообщений, что не находим в себе сил даже для того, чтобы прореагировать на случившееся; наши местные газеты и телевидение редко когда обходят молчанием даже какое-нибудь непреднамеренное убийство, совершенное из мелкокалиберного оружия. „В Калусе очень легко завладеть вниманием толпы“, — сухо констатирует Фрэнк. Иногда Фрэнк просто выводит меня из себя, но все же он очень хороший юрист, а еще мне кажется, что он мой самый лучший и близкий друг.

И не смотря на все предостережения, о которых Блум рассказал мне раньше, теперь в программе новостей диктор рассказал о имевшем место в городе случае убийства и киднеппинга. То ли убийца уже объявился, то ли с тех пор, как я разговаривал с Блумом в последний раз, стратегические планы у полции успели измениться. Я подумал о том, что возможно Кениг уже побывал в участке, и мне очень хотелось узнать, а не имеет ли он какого-либо отношения к данному заявлению. Я также раздумывал и над тем, какой оказалась реакция Кенига, когда он узнал о том, что произошло с его дочерью. Он показался мне очень непостоянным, а такие люди иногда могут…

Затем мне в голову неожиданно пришла мысль, от которой внутри у меня все похолодело.

Викки написала письмо, в котором, очевидно, она излагала свои планы относительно того, что ее бывший муж должен был взять на себя заботу об их дочери, в том случае, если с ней самой что-нибудь произойдет. Если она в самом деле опасалась кого-то, то уж Кениг-то никак не мог быть этим кем-то; в противном случае, можно было бы подумать, что Викки окончательно выжила из ума, чтобы писать об этом ему же. Но если Кениг „все это время“ хотел получить опекунство над дочерью, как он сам сказал мне об этом во время своего недавнего визита в мою контору, и если он еще раньше знал о том, что в случае своей смерти Викки собиралась доверить ему воспитание дочери…

Зазвонил телефон.

Я почти до верха долил свой бокал, и держа его в руке, направился в спальню. Телефон продолжал настойчиво звонить. За окном, с небольшого заболоченного ручейка, протекавшего неподалеку от моего дома, неожиданно взлетела цапля, — очевидно ее вспугнул этот звук. Я присел на край кровати и, по-прежнему еще держа в руке наполненный бокал, другой рукой я поднял трубку.

— Мистер Хоуп? Это Тони Кениг.

— Да, мистер Кениг. Как у вас дела? — откликнулся я.

— Хорошо, — сказал он, — ну, относительно, конечно. Кажется, что им удалось разузнать еще не слишком много. Они хотят установить у меня дома свою аппаратуру, чтобы проследить, откуда мне будет звонить похититель, если он вообще позвонит. Мистер Хоуп, а вы как думаете, он позвонит? Ведь обычно в подобных случаях они звонят, ведь правда?

— Да, обычно.

— И все же, вы не посмотрели еще для меня то, о чем я вас просил? Знаете, я теперь все время думаю о том, что ее скоро разыщут. Я надеюсь на то, что этот кошмар очень скоро закончится. Элисон очень скоро вернется, вот увидите.

— Я попросил кое-кого в моей конторе заняться этим, и еще я также позвонил в „Хопкинс и Коул“ — это большая фирма в нашем городе, они ведут многие дела, связанные с опекунством.

— И что вам удалось выяснить? А письмо от Викки бует иметь здесь какое-либо значение?

— Но не в отношении опекунства. Как я и предполагал, оно может послужить лишь в качестве свидетельства о ее намерениях, но все же оно не сможет быть принято судом к обязательному исполнению.

— Судом? Разве это делается через суд?

— Я не утверждаю, что это обязательно и необходимо. Но если вдруг найдется кто-нибудь, кто решит оспорить ваше право опекуна… итак, давайте я расскажу вам все как есть. Мистер Кениг, с вами там все в порядке?

— Давайте, продолжайте.

— Фактически, это письмо не имеет никакой юридической силы. А вы случайно не знаете, не оставила ли Викки завещания?

— Очень жаль, но об этом мне ничего не известно. А завещание будет иметь в суде юридическую силу?

— Конечно, это будет в высшей степени убедительно, и оно обязательно будет принято во внимание и учтено, если только вы не будете признаны несостоятельным как родитель. Но даже если Викки умерла, не успев оформить завещание, то вы несомненно все равно должны получить право опеки над своей дочерью. В подавляющем большинстве случаев суд присуждает опекунство, отдавая предпочтение непосредственно кровному родителю, нежели чем, например, бабушке или дедушке со стороны матери ребенка, или, там, скажем, тетке, старшей сестре, или кто там еще может быть… Скажите, а есть ли кто-нибудь, кто мог бы оспорить ваше право на опекунство?

— Конечно. Отец Викки. Двейн Миллер.

— А почему?

— А потому что он просто выживший из ума старый мудак, возомнивший себя пупом земли.

— И что, у него имеются какие-либо основания на то, чтобы оспаривать ваше право?

— Например, какие?

— Может ли он, к примеру, заявить, что вы плохой отец?

— Это просто смешно.

— Или, например, то, что дом ваш не пригоден для того, чтобы воспитывать в нем маленькую девочку?

— Это абсолютный нонсенс.

— Вы платили алименты на Элисон?

— Регулярно, каждый месяц.

— И никогда не забывали это сделать?

— Ни разу.

— За вами числятся какие-нибудь правонарушения?

— Ну там, несколько штрафов за парковку в неустановленном месте… еще один раз был штраф за превышение скорости, это было где-то года три-четыре назад.

— Вы часто виделись с Элисон?

— Не реже одного раза в месяц, и обычно она проводила у меня все лето.

— А Элисон когда-нибудь жила у своего деда?

— Нет.

— Хорошо, мистер Кениг, тогда разрешите мне теперь привести вас несколько решений, вынесенных судом при рассмотрении аналогичных дел: Торрес против Ван Эпоэля, 1957 год, это было здесь, во Флориде: „Кровный родитель имеет право на опекунство“ — кстати, она ведь ваш кровный ребенок, так?

— Что вы имеете в виду?

— Она ведь не была усыновлена? И это не был ребенок от более раннего брака, в котором могла состоять Викки…

— Нет-нет, для нас обоих этот брак был первым. Элисон от меня, это точно.

— О'кей, тогда снова Торрес против Ван Эпоэля: „Кровный родитель имеет право опекунства над его или ее детьми, за исключением тех случаев, когда имеются основания или условия, в которых родитель может быть лишен этого права в интересах благополучия самого ребенка. Данное право родителя является первостепенным“.

— Да черт побери это право, — воскликнул Кениг.

— Модакси против Тейлора: „Любовь и привязанность другого лица, какой бы сильной она не была, не является достаточным основанием для того, чтобы лишить собственно родителя своего ребенка“.

— Продолжайте читать, мистер Хоуп.

— Бен против Тайммонса — это совсем недавнее дело, 1977, тоже слушалось здесь, во Флориде — „Родитель имеет данное ему Богом право заботиться и находиться вместе со своим потомством; за исключением тех случаев, когда явные, убедительные и непреодолимые причины препятствуют этому, благополучие ребенка может быть в полной мере гарантировано ему только исключительно заботой и опекой кровного родителя“.

— Мистер Хоуп, вы уже этим заслужили свой гонорар, — сказал Кениг. — Я даже не могу передать, насколько мне теперь стало легче. И что мне теперь надо делать?

— Ничего не надо.

— Ничего? Как это „ничего“? Почему?

— Когда Элисон найдут…

— Я молю Бога, чтобы это случилось, как можно скорее, мистер Хоуп.

— …вы сможете просто собрать ее вещи и увезти к себе домой.

— Вот так просто?

— Вот так просто.

— Ну, тогда это замечательно, тогда, кажется, все в порядке. Мистер Хоуп, я даже на знаю, как мне вас отблагодарить за…

— Я должен сказать вам еще кое-что, мистер Кениг. Вы уверены, что Викки никогда при вас не упоминала о завещании? — Никогда. И вообще, какая теперь разница, ведь вы же сами только что сказали мне, что…

— Да, я думаю, что вы можете быть уверены в отношении опекунства над личностью Элисон. А сейчас я имею в виду уже опеку над ее собственностью. Даже если Викки погибла, не успев оставить завещания, то право наследования переходит к ее непосредственному наследнику — в данном случае, это ваша дочь. Мне бы хотелось узнать, не был ли кто-то определенный назначен опекуном над ее собственностью. В случае, если такового названо не было, то суду придется его назначить.

— Знаете, мне ничего не известно о каком бы то ни было завещании. А вы никак не можете мне помочь узнать об этом?

— Я посмотрю. В Калусе относительно немного юристов. Если Викки оформила завещание…

— Да, пожалуйста, выясните это, — попросил меня Кениг.

— Я буду рад вам помочь, мистер Кениг, — я заколебался. — Мистер Кениг, — продолжал я, — прежде чем мы закончим этот разговор и практически, прежде, чем я сделаю еще что-нибудь для вас, мне бы хотелось выяснить для себя еще кое-что. Я думаю, что вы не воспримете это, как личное оскорбление, но я вынужден задать вам несколько вопросов.

— И что это за вопросы?

— Первый… Скажите, это вы убили Викки?

— Что?!

— Я спросил…

— И вы что… вы это серьезно?

— Мне хотелось бы услышать ответ, пожалуйста, окажите мне такую любезность.

— Нет, сэр, я этого не делал. Я всем сердцем любил эту женщину.

В голосе его слышались слезы. Перед тем, как задать следующий вопрос, я снова впал в короткое замешательство, но и этот вопрос был тоже крайне важен, и я не мог отложить его на потом, просто никак не мог, если я уж решил представлять интересы Кенига и в дальнейшем.

— Мистер Кениг, — продолжал я, — ответьте мне, все, рассказанное вами только что, является правдивой…

— Видит Бог, что это самая что нинаесть правда.

— Тогда я смею предположить, и вы поправите меня, если я окажусь неправ, что вы еще не взяли на себя физическую опеку над своей дочерью.

— Уже… я не что?

— Да то, что ваш приход в мою фирму не был лишь маневром для отвода глаз, в то время как Элисон была уже увезена из дома…

— Я ведь только что вам сказал…

— …увезена вами из дома после того, как Викки была убита — если все, что вы сказали правда, и если вы не являетесь тем, кто убил ее.

— Я ее не убивал. И свою собственную дочь я тоже не похищал.

— Вы пытались вчера вечером дозвониться до Викки по телефону?

— Нет, сэр, я не звонил.

— И вы не говорили няне ребенка, что вы зайдете, чтобы забрать?

— Нет, сэр. А что, кто-нибудь звонил?

— Да, мистер Кениг, — ответил я. — Кто-то именно так сказал.

— Это был не я.

— Хорошо, — сказал наконец я. — Хорошо, я начну все выяснять с завтрашнего утра. Про завещание. Вы все еще живете в „Брейквотер Инн“?

— Да, я останусь здесь до среды. В среду похороны.

— А после?

Кениг начал было диктовать мне свой домашний телефон в Новом Орлеане, но потом раздумал; ведь этот телефон будет прослушиваться полицией, они будут искать похитителя ребенка. Вместо этого он дал мне свой телефон в офисе, и сказал, что я могу оставить сообщение секретарю. Сам он будет связываться с ней время от времени в течение дня, и если что, то он при первой же возможности снова вернется сюда. Потом он снова начал благодарить меня и наконец пожелал мне спокойной ночи. Голос его по-прежнему звучал очень горестно.

Но все же я все время думал о том, какой же он огромный, и в памяти сами собой всплывали слова из того, что Блум рассказал мне этим утром: „Мы предполагаем, что это сделал мужчина, потому как убийца обладал недюжинной силой“.

Глава 4

В десять часов утра во вторник я позвонил Джиму Шерману.

Джим — один из двух владельцев „Зимнего сада“. Это был высокий, довольно мускулистый мужчина. Лет ему было под сорок, но вот волосы его преждевременно поседели еще когда он был всего-навсего двадцатидвухлетним молодым человеком. Голубоглазый атлет, с кожи которого никогда не сходил темно-бронзовый загар, он очень старался создать себе имидж распутного пляжного плейбоя, хотя на деле Шерман был совладельцем ресторана, стоившего никак не меньше миллиона долларов и еще трех просторных квартир на престижном рифе Виспер — я слышал, что сдача их внаем приносила ему ежемесячно в виде дополнительного дохода кругленькую сумму в две тысячи долларов. Его компаньон Брэд Этертон был несколько постарше, лет ему было сорок пять — сорок шесть, его темные волосы заметно редели на макушке, а глаза были такими же пронзительно голубыми, как и у Джимма. Ростом Брэд был пониже, чем Джим, и одевался он не так вызывающе ярко как Шерман, и мягко говоря, вся совокупность характеризующих его качество послужила основой для того, что по городу поползли слухи о том, что он и Джим состоят в любовной связи, где Брэд является пассивным партнером, то есть ему была отведена роль женщины. Я не располагаю доказательствами того, действительно ли они являются теми, кем они считаются в глазах общественного мнения, и честно говоря, мне и вовсе нет дела до их сексуальных пристрастий. Когда Анита Бриант в своей злобной кампании против гомосексуалистов начала приводить цитаты из Библии, я перестал пить апельсиновый сок, который она же рекламировала на телевидении. Я знал, что Джим не появляется так рано в ресторане, поэтому я и позвонил ему домой, на престижный риф Фламинго.

— Алло? — пробурчал он в трубку, и я тут же понял, что мой звонок его разбудил.

— Джим, — заговорил я, — это Мэттью Хоуп. Извини, что я тебя так рано разбудил.

— Нет-нет, что ты, — быстро ответил Шерман, но я явно представил, как он пристально всматривается как раз в этот момент в циферблат часов, что стояли у него на столике у кровати.

— Вы наверняка уже слышали о Викки Миллер…

— Это ужасно, — ответил он. — Жутчайшее потрясение. У нас в ресторане вчера была полиция. Они все задавали вопросы. Боже, такая симпатичная…

— Да, — проговорил я. — Джим, я звоню тебе потому что знаю, что у вас с Викки должно было быть подписано что-то вроде контракта…

— Имеешь в виду ее выступления у нас?

— Да. Ведь у вас был контракт, правда же?

— Тебе это нужно для чего-то определенного?

— Нет-нет. Я просто хотел узнать, кто из юристов представлял ее интересы. У нее был адвокат?

— Да, был.

— А ты мне можешь сказать, кто это был?

— Какая-то фирма из центра города, а уж название-то у них было и просто в дюжину имен. Так, дай мне вспомнить… Джексон, Гаррис… по-моему так. Джексон, Гаррис, Кто-то, Кто-то и…

— А может быть Блэкстоун, Гаррис?

— Блэкстоун, Гаррис, точно.

— Блэкстоун, Гаррис, Герштейн, Гарфилд и Поллок?

— Да, вся эта компания, — подтвердил Джим.

— А тебе случайно не известно, кто именно там был адвокатом Викки?

— Очень сожалею, но этого я не знаю. Ведь все это было очень просто. Я вручил Викки экземпляры контрактов и попросил, чтобы ее люди взглянули на них, а через два дня она принесла их мне уже подписанными, — она прервался ненадолго. Теперь Шерман проснулся уже окончательно. — Мэттью, а как ты думаешь, кто это все устроил?

— Понятия не имею.

— Ее ведь забили до смерти, а?

— Да.

— Вот, сукин сын, — ругнулся Джим.

— Ну, Джим, — сказал я ему, — спасибо тебе за ценную информацию.

— Рад, что смог помочь тебе, — ответил Джим и положил трубку.

Я набрал номер Честного Эйба Поллока, с кем мне уже довелось разговаривать лишь вчера насчет одного из моих клиентов, собиравшегося купить винный магазин. Первое, что Эйб сказал мне в ответ на мое приветствие было:

— Ну поимей же совесть, Мэттью. Ведь на то, чтобы составить полную смету стоимости, требуется все-таки некоторое время.

— Я тебе звоню совсем по другому вопросу, — ответил я.

— Слава Богу, — сказал он, — но тогда давай, выкладывай все просто и доходчиво, не забывай, что еще очень раннее утро.

— Виктория Миллер, — начал я, — та женщина, что была убита в ночь на понедельник.

— И что из того?

— Я так понял, что ваша фирма просматривала контракт, который Викки Миллер собиралась заключить с „Зимним садом“. На выступление там.

— Впервые об этом слышу, — признался Эйб.

— А ты можешь разузнать, кто из ваших занимался тем контрактом?

— Мэттью, а ты знаешь, сколько юристов работает здесь у нас?

— Сколько же?

— Да я даже сам не знаю, — ответил Эйб, — но поверь мне, что очень много. А когда тебе нужно все это узнать?

— Сейчас.

— Твое „сейчас“ я как должен понимать: „сейчас — сей момент“ или „сейчас — через десять минут“, или может быть „сейчас — завтра утром“? Мэттью, ты все-таки потрудись оговорить сроки.

— Мне хотелось бы поговорить с ее адвокатом, Эйб. И если ты сможешь помочь мне найти его…

— Да что такого необыкновенного в этом концертном контракте? — Сам по себе он не столь уж и важен.

— А что же тогда?

— Важно, оставила ли она завещание или нет.

— Ты что, хочешь, чтобы я еще пустился и на поиски завещания? Поимей же совесть, Мэттью.

— Ты только выясни, кто из ваших представлял ее интересы, и тогда я уже стану надоедать исключительно ему, ладно?

— Подожди-ка, — сказал мне Эйб, — я оставлю тебя пока на линии, я не кладу трубку.

— Спасибо, поблагодарил я.

Я ждал.

Вошла Синтия с чашкой кофе для меня. На ней были темно-синие брюки в обтяжку, синие же лодочки на высоком каблуке и блузка нежно-голубого цвета. Я глядел на нее в крайнем удивлении; Синтия очень редко носила брюки в офисе, отдавая по большей части предпочтение юбкам, которые очень выгодно подчеркивали все достоинства ее стройных, покрытых золотистым загаром ног. Она поймала на себе мой взгляд.

— Что такое? — поинтересовалась она.

— Просто я несколько удивлен.

— А что, разве не хорошо?

— Да нет же, очень здорово, — поспешил успокоить я ее.

— Тогда в чем дело?

— Обычно ты носишь юбки…

— А это так, для разнообразия, — сказала она, передернув плечами. — А что, разве существует какой-нибудь регламент на этот счет?

— Нет, конечно.

— Ну ладно. А вот Фрэнк говорит, что я выгляжу просто потрясающе.

— А-а… так ведь они вообще ничего не понимает в женских ножках. 

— Chacun son gout [18],  — заметила она. — Да, кстати, а ты знаешь о том, что ты все еще сидишь с телефонной трубкой в руке? 

— Это я жду Эйба Поллока.

— Его всегда приходистя ждать целую вечность, — проговорила она. — Сливок у нас больше нет, а поэтому я налила тебе туда „Дари-Рич“.

— Превосходно, спасибо, Син.

— Не за что, — ответила Синтия и выпорхнула из кабинета.

Я упорно продолжал ждать. Когда же Эйб наконец снова вернулся на линию, он сказал:

— Мэттью, кажется это займет еще некоторое время. У нас там наверху сейчас проводят большое совещание по поводу еще одной из наших многомиллионых сделок.

— Да-да, конечно.

— … и в данный момент я не могу никого вызвать оттуда. Ты в ближайшее время никуда не собираешься?

— Через двадцать минут мне нужно быть в банке „Трисити“.

— Хорошо, ведь это рядом с нами. Ты сможешь зайти сюда после того, как освободишься? А я к тому времени разузнаю, кто же все-таки занимался этим контрактом, и ты тогда сможешь переговорить непосредственно с ним самим.

— Я не смогу быть у вас раньше двенадцати-половины первого, Эйб.

— Меня там тогда уже не будет, я ведь очень рано обедую. Но, знаешь, я тогда оставлю для тебя записку, и еще я попрошу его дождаться тебя, идет?

— Я буду тебе очень признателен.

— Пустяки. А по тому, по другому вопросу, я тебя очень прошу, дай нам время хотя бы до конца недели. Ведь мой клиент — но только это строго между нами — не может сосчитать, сколько будет если к двум прибавить два, и у него целая вечность уйдет на то, чтобы просмотреть все свои книги и раскопать в них оптовые цены на все бутылки. Тогда с этим до пятницы, ладно?

— Отлично, Эйб.

— Я бы пожелал тебе прекрасного дня, — снова заговорил Эйб, — но мне кажется, что скоро пойдет дождь.

В Калусе во время сезона дождей можно ожидать грозу каждый день часа в три-четыре после полудня, как раз в это время зной в сочетании с высокой влажностью больше всего досаждают изнывающим от жары горожанам, нагоняя на них послеобеденную истому. Когда же на землю проливается дождь, то он безжалостно бросается в атаку на мостовые и тротуары, но хватает этого запала всего на какой-нибудь час или около того. Конечно, на какое-то время проливной дождь приносит хотя бы некоторое подобие облегчения, но стоит лишь ему перестать, как все тут же возвращается на круги своя, словно никакого дождя не было и в помине. О да, по сточным канавам текут быстрые потоки мутной воды, повсюду разливаются огромные темные лужи, и то здесь, то там дороги просто-напросто затопляет — но на смену непродолжительному ливню вскоре вновь приходят зной и влажность. И через каких-то несколько минут в воздухе снова повисает душное, потное марево. Но подобное бывает только во время сезона дождей. А январь вовсе не является таковым. В январе дождь вообще никто не ждет. Но тем не менее, как и предполагал Эйб, где-то в районе полудня на город обрушился сильный ливень. Это было как раз, когда я выходил из здания „Трисити“, и конечно же за время своей короткой перебежки от банка до дверей конторы „Блэкстоун, Гаррис, Герштейн, Гарфилд и Поллок“.

Большинство юридических фирм, особенно те, чьи названия сами по себе больше напоминают скороговорку, да еще такую, что язык можно сломать, позволяют своим секретаршам и служащим на коммутаторе отвечать на телефонные звонки просто и сжато, что-нибудь типа: „Юридическая служба“. Но фирма „Блэкстоун, Гаррис, Герштейн, Герфилд и Поллок“ не относилась к их числу. Когда я неторопясь вошел в огромную сплошь застеленную коврами приемную, располагавшуюся за массивными дубовыми дверьми, блондинка за секретарским столом весело щебетала в трубку телефона: „Блэкстоун, Гаррис, Герштейн, Гарфилд и Поллок“, доброе утро…» Направляясь к ней через всю приемную, и на ходу стряживая воду с волос и с рукавов дорогого пиджака, который, как мне теперь казалось, обязательно сядет и будет впору если только моей дочери, я слышал, как она говорила в трубку: «Да, конечно, сэр, утро сегодня не очень доброе». Потом она еще слушала какое-то время. «Да, совершенно верно, сэр, — согласилась она, — это уже даже и не утро, действительно, уже день». Я молча стоял у ее стола. Блондинка взглянула на меня, мученически закатика глаза и сказала в трубку: «Да, и тоже не очень хороший, нет, сэр, а с кем вы хотели бы поговорить, сэр?» Затем она кивнула и сказала: «Подождите, пожалуйста», — и уже после этого она быстро подключила куда-то один из проводов.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, сэр? — это уже ко мне.

— Эйб Поллок обещал оставить здесь для меня записку. Я — адвокат Хоуп.

Я понятия не имею, почему юристы именно так представляются другим юристам или людям, работающим в области юриспруденции, но тем не менее, почему-то так принято. Иногда мне кажется, что это как бы секретный пароль, что должен дать понять собеседнику, что его по телефону или лично пытается достать вовсе не водитель грузовика и не мусорщик, а юрист, такой же «его сиятельство адвокат», как и он сам. Но как бы то ни было, такова традиция. Для моего местного банка я просто «мистер Хоуп». А для юридических контор Блэкстоуна, Гарриса, Герштейна, Гарфилда и Поллока, я адвокат Хоуп.

— Да, сэр, — ответила мне секретарь. — Вот ваша записка.

С этими словами она протянула мне маленький листок для заметок, в верхнем углу которого были напечатаны имя и инициалы Эйба Поллока. В той записке он написал своим корявым почерком:

«Адвокат Миллер — Дейл О'Брайен будет ждать тебя здесь после обеда.»

— Не могли бы вы дать знать адвокату О'Брайен, что я уже пришел, — обратился я к секретарю. — Меня там ждут.

— Да, сэр, ответила она, и подключилась к коммутатору. Выждав некоторое время, она проговорила в трубку: «Вас ожидает адвокат Хоуп, — и кивнув добавила, — прямо здесь». После она вновь обратилась ко мне — Пройдите, сэр. Сначала войдете вон в ту дверь, а там найдете третий офис слева.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Проходя через дверь, ведущую к внутренним помещениям, я слышал, как секретарша снова отвечает кому-то по телефону: «Блэкстоун, Гаррис, Герштейн, Гарфилд и Поллок, добрый день», — и я уже начинал чувствовать себя одним из членов фирмы: по крайней мере, первая проверка была уже позади, мое имя запомнили. Я подошел к двери, ведущей в третий слева офис, и осторожно заглянул вовнутрь. В небольшой приемной за столом секретаря сидела молодая женщина, которой, как мне показалось, не было еще и тридцати. Из приемной уже непосредственно в кабинет вела массивная дверь, отделанная панелями из орехового дерева. Женщина, видно, искала что-то в верхнем ящике стола, но услышав, как я вошел, она тут же взглянула в мою сторону.

— Привет, — сказала она.

У нее были волосы цвета опавшей осенней листвы, такие же рыже-коричневые, они вдруг неожиданно напомнили мне о том, что на свете еще бывает и смена времен года, чего мне все это время так недоставало в Калусе. И уж глаза-то у нее просто определенно были зеленые, потому что это был единственный цвет изо всех, что мог бы сочетаться с красновато-коричневым оттенком ее волос, он напоминал собой дурманящую зелень тропических зарослей. Лето в глазах, в волосах — осень, а губы ее дышали весенней свежестью, они были настоящими, на них не было даже штриха помады — а тогда где же могла находиться зима, чтобы можно было полностью завершить картину? Целый водопад веселых веснушек обрушивался с ее высоких скул вниз, к лисьему носику. Очки с большими стеклами были сдвинуты наверх, в волосы, и они казались двумя застекленными окошками на покрытой ржавчиной крыше. Близоруко щурясь, она какое-то время глядела в мою сторону, а затем опустила вниз очки и лучезарно улыбнулась — от этого сердце у меня в груди замерло. Я тут же осознал, что как только я закончу свои дела с О'Брайеном, ничто не помешает мне пригласить ее отправиться вместе со мной в путешествие по Бразилии, или на Галапагос, или на Аляску, Гавайи, в Россию в конце концов или может быть даже на Луну. Я был готов уехать вместе с ней куда угодно и даже до того как я закончу все свои дела с О'Брайеном, вот прямо сейчас, сию минуту, я был уже готов вообще даже не встречаться с этим О'Брайеном.

— Вы мистер Хоуп, — спросила она.

— Да, — ответил я, без тени смущения бесцеремонно разглядывая ее в упор. — Мистер О'Брайен ожидает меня.

Она опять воззрилась на меня. Зеленые глаза сверкнули за стеклами очков. Она мне ничего не сказала, и почему-то вовсе не спешила нажать на кнопку селектора или снять трубку телефона. Она просто сидела за столом, пристально разглядывая меня. Я подумал, что, должно быть, девушка просто не расслышала моих слов. И в тот же момент я с горечью подумал: «Вот всегда так, только со мной такое бывает. В кои-то веки я встретил самую прекрасную женщину на всей земле, а у нее, оказывается, проблемы со слухом, и что же, мне так и придется теперь орать ей „Я люблю тебя!“ прямо в самое ухо…

— Мистер О'Брайен ожидает меня, — снова повторил я, на этот раз несколько громче.

— Дейл О'Брайен — это я, — был ответ.

Я поглядел на нее. Конечно же, я предполагал, что она могла оказаться Дейл О'Брайен. Ее волосы и глаза чем-то походили на те волосы и глаза, какие могли оказаться у человека по фамилии О'Брайен. Не говоря уже о веснушках. Ведь вот взять хотя бы Дейла Карнеги, он был мужчиной, или вот более современный пример — Дейл Робетсон, который также был мужчиной, хотя бы даже и актером, но ведь Дейл Эванс была женщиной, которая впоследствии вышла замуж за Роя Роджерса, у которого еще был конь по кличке Триггер. Короче, в тот момент я чувствовал себя законченным идиотом.

— Извините, — промямлил я, — Эйб меня не предупредил.

— Не надо, не извиняйтесь, — ответила она, — это почти всех вводит в заблуждение. Я как ловушка для шовинистически настроенных мужчин. Точно так же, как и моя подруга Дейн. Она хирург в больнице „Бен Тауб Дженерал“, что в Хьюстоне. Доктор Дейн Кэнфилд, здорово, да? Все тут же начинают думать о Дейне Андрюсе, о мужчине, и разве в тот момент кто-нибудь вспоминает о Дейне Винтер? А ведь она-то женщина. Ведь даже профессионализм не освобождает от ответственности. У вас ко мне какое-то дело, мистер Хоуп? Давайте, пройдем в кабинет. Я вышла сюда, в приемную, за скрепками.

Дейл быстро встала из-за стола, вся такая женственно-грандиозная, длинные рыжие волосы каскадом ниспадали ей на плечи, живые зеленые глаза с любопытством разглядывали меня через стекла очков, а под лацканами коричневого пиджака угадывалась грудь прекрасной формы. Она обошла стол с другой стороны. Подобранная к пиджаку юбка с разрезом с левой стороны, идущим до колена, открывала моему взору красивые, плавно сужавшиеся книзу голени. На ногах у нее были бежевые туфли на высоких каблуках.

Я был не в силах оторваться от этого зрелища. Рядом с ней я вновь чувствовал себя мальчишкой.

— Мистер Хоуп, да входите же, — вновь обратилась она ко мне и смущенно засмеялась. Даже под густой россыпью веснушек я заметил, что щеки ее зарделись.

Кабинет, который она занимала, был обставлен очень скромно: большой, заваленный бумагами письменный стол, за которым стояло вращающееся кресло, с другой стороны к этому же столу были придвинуты под углом два стула с одинаковой обивкой, а три стены комнаты были вплотную заставлены книжными шкафами. На стене в застекленных рамках висели дипломы. Они подсказали мне, что степень бакалавра гуманитарных наук Дейл О'Брайен получила в Калифорнийском университете, а юриспруденцию она изучала уже в Гарварде. Были там еще и два сертификата, дающих право адвокатской практики: один для штата Калифорния и другой — для Флориды. Дейл зашла за стол, села в свое вращающееся кресло, сложила перед собой руки, как это может сделать только настоящий адвокат, и сказала:

— Так вы хотели узнать о контракте Викки?

— Это вам Эйб сказал?

— Он, можно сказать, перехватил меня на лету. А что, разве речь пойдет о чем-то другом?

— На самом же деле я хочу узнать, не оставила ли Викки перед смертью завещания. Кстати, мисс или миссис?

— Извините, что? — переспросила она.

— Я о вашем семейном положении.

— Госпожа, — сказала она, многозначительно улыбаясь, — но я не замужем, нет.

— Тогда может быть вы позволите мне пригласить вас сегодня вечером? — спросил я.

— Что, извините? — снова переспросила она.

— Ужин, — уточнил я. — Сегодня вечером. Со мной. Адвокатом Хоупом.

— Да, — согласилась Дейл, и в голосе ее слышалось удивление.

— Ну надо же! — я был удивлен не меньше.

В Калусе явно очень мало так называемых „уединенных“ ресторанов; обычно в многочисленных разного рода забегаловках и закусочных, расположенных здесь, тарелки расставляются прямо на голом столе, а салфетки в подобных заведениях существуют лишь в одной разновидности — в бумажной. Ресторанчик „Билли Банджо“ был примечательным исключением из этого правила. Расположен он был на берегу морского залива за зданием фешенебельного отеля „Трезубец“, что на 41-м шоссе. Это было длинное приземистое и очень элегантно-современное сооружение из дерева и стекла, выстроенное вдоль взморья, откуда открывался поистине замечательный вид на поднимавшиеся из воды рифы Фламинго, Люси и Стоун-Крэб. Конечно кухня заведения не могла соперничать по изысканности с уровнем „Зимнего сада“, но зато столы в „Билли Банджо“ всегда были застелены красивыми узорчатыми скатертями, были там также и соответствующие салфетки, и начищенные до блеска серебряные приборы, и фужеры, сверкающие в мерцании оплывающих свечей.

Днем Дейл сказала мне, что по крайней мере она не составляла завещания для Викки, и что она вообще не имеет понятия, существует ли таковое вообще. Оба мы догадывались о том, что если в Калусе и был адвокат, который имел какое-либо отношение к данному завещанию, то о нем очень скоро будет объявлено в суде, занимающемся слушанием дел подобного рода. Больше тут обсуждать было нечего; оба мы знали, что нам предстояло провести вдвоем чисто светский вечер. В тот вечер Дейл на самом деле была ослепительна; она одела зеленую юбку с запахом, что-то типа саронга, которая как нельзя лучше подходила к блузке, отделанной красным кантом, пущенному по краю рукавов; талию ее вместо пояса обвивал скатанный аллый шарф. Огненные волосы были аккуратно уложены в прическу, а зеленый цвет глаз перекликался с зеленым цветом ее всего туалета. Еще на ней были серьги с бриллиантами и такое же колечко было надето ею на средний палец левой руки.

При виде этого кольца меня на какое-то время охватила паника, пока сама Дейл наконец не объяснила, что это колечко было подарено при помолвке еще ее матери, и что она не усматривает ничего предосудительного в том, чтобы и самой время от времени носить его. Я сначала выдвинул предположение, что более выигрышно данное украшение могло бы глядеться на правой руке, хотя если хорошенько поразмыслить — с точки зрения нашей культуры примитивных символов — то тогда это могло бы означать или расстроенную помолвку или же стать признаком временной паузы во взаимоотношениях. Дейл призналась мне также в том, что зачастую она умышленно носит это кольцо именно на левой руке. И вообще, будь она чуть посмелее, она бы носила еще и обручальное кольцо матери — а уж сочетание всего двух этих колечек могло бы стать куда более надежной защитой от всякого рода происков. Очень подробно и со всей той откровенностью, на которую я даже и не рассчитывал, она рассказала мне историю о том, как официантки, носившие обручальные кольца вдруг выяснили, что чаевых им дают гораздо меньше, чем те, у кого на пальцах отсутствовало подобное украшение. Аналогично этому, за шесть лет своей юридической практики, сначала в Калифорнии, а затем во Флориде, она пришла к выводу, что надетое на руку колечко из тех, что обычно жених дарит невесте при помолвке — хотя бы даже и чужое — тут же дает знать любому клиенту мужского пола, что обладательница его уже „сосватана“, и в результате все отношения тут же ставятся на чисто деловую основу.

— А как же быть с мужчинами — не клиентами?

— В таких случаях это кольцо снимается? — искренне ответила она.

— Но ведь сегодня-то ты его надела, — не сдавался я.

— И то только потому, что оно подходит к серьгам, — проговорила Дейл и улыбнулась, как мне показалось, довольно обнадеживающе.

С тех пор, как я развелся с женой, мне удалось открыть для себя, что многие женщины — стараясь произвести впечатление или пытаясь войти в доверие, или же просто так, для того чтобы просто хоть как-то поддержать разговор — начинают без умолку рассказывать о какой-то своей сугубо личной ерунде, типа того, что им нравится, а что нет. Мне уже приходилось выслушивать подобных собеседниц, подробно излагавших мне, какие цвета им нравятся больше всего, какими фильмами они восхищаются, а какие — просто терпеть не могут, какие телешоу они регулярно смотрят, какими духами душатся, а также и то, покрывают ли они лаком ногти на ногах, или же предпочитают оставлять все, как есть, так сказать au naturel, и так до бесконечности. Но Дейл О'Брайен была совсем не такой.

Как мне показалось, она была довольно скрытной по натуре, предпочитая больше рассказывать о том колледже, где она училась (Калифорнийский университет в Санта-Круз, это я узнал еще в офисе из одного ее диплома, висевшего в рамке на стене), а потом еще и о юридическом факультете (Гарвард, это тоже мне было уже известно из другого диплома в рамке), а также и о том, где и когда она начала заниматься юридической практикой (в 1974 году в Сан-Франциско, с начальным заработком в 22.000 долларов), и о том, как долго уже она работает здесь, во Флориде (в июне будет четыре года), и ей очень не хотелось открыть передо мной свое человеческое „я“, противопоставив его своему „я“ профессиональному. Ну да, ведь наверное я был для нее всего лишь клиентом, обратившимся за юридической консультацией. Хотя… стоп! Ведь она все-таки сказала мне, что ей тридцать один год; так что ошибался я, когда решил, что тридцати ей еще не было. В разговоре Дейл также упомянула и о том, что ей принадлежит дом, тот самый, куда я заезжал за ней. Так получилось — чисто случайное совпадение — что автором проекта этого дома тоже был наш клиент Чарли Хоггс, и это его творение можно было с уверенностью назвать настоящей средиземноморской жемчужиной рифа Виспер. Но чем дальше продолжалось наше знакомство, тем все больше я начинал подозревать, что Дейл О'Брайен относилась именно к тому типу женщин, что стараются приберечь все откровения до того момента, как ей удастся надежно обосноваться в постели рядом с мужчиной, и только после того, как они отзанимаются любовью (желательно, чтобы оба при этом остались довольны друг другом), вот тут-то и выплеснется весь поток самых интимных подробностей.

Я все еще ждал, что мне все же удастся поглубже прозондировать почву нашего разговора. Это все как-то не получалось, пока она вскользь не заметила, что в доме вместе с ней живет еще и кот, которого зовут Сассафрас, и он…

— А у меня раньше жил кот, который очень любил слушать музыку, — тут же отреагировал на это я.

— Неужели? И что же это была за музыка?

— В основном джаз. Майлз Дэвис. Оскар Петерсон. Обычно он растягивался на полу в гостиной, точно посередине, между двумя колонками. Он даже двигал ушами в такт музыки. „Квартет современного джаза“, ему ужасно нравилось слушать именно „Квартет современного джаза“.

— А что с ним случилось?

— Он умер. Его смерть по времени совпала с гибелью моего брака. Я думаю, что он словно являет собой как бы воплощение самой сути развода.

Дейл замолчала в нерешительности, и выглядело это так, как будто в душе ей пришлось взвешивать все „за“ и „против“, решая, а хочется ли ей или нет переводить разговор на этот более интимный уровень. Наши взгляды встретились.

— Для тебя это было очень болезненно? — спросила она.

— Знаешь, кто-то однажды мне сказал, что развод является по сути своей некой разновидностью убийства. Я думаю, что это на самом деле так, — я покачал головой. — Иногда я чувствую, что, разведясь с женой, я оказал тем самым своей дочери очень плохую услугу. Возможно было бы проще не разрушать брак, сохранив при этом семью любой ценой.

— Нет, — Дейл была не согласна со мной.

— Но ведь другие-то люди каким-то образом все-таки договариваются.

— В этом деле оказался замешан еще кто-то?

— Да.

— А с чьей стороны? Со стороны твоей жены или с твоей?

— С моей.

— И что было дальше?

— Она тоже теперь развелась.

— А ты хоть видишься с ней?

— Нет. Она живет в Тампе.

— Это не так уж и далеко.

— Я не думаю, что что-то сейчас было бы иначе, даже если ее дом был всего в двух шагах от моего. Какое-то время мы оба молчали. Мне показалось, что она снова взвешивает все „за“ и „против“, раздумывая, а не стоит ли снова перевести разговор на более безопасную почву. Наконец она вновь обратилась ко мне с вопросом:

— Ты считаешь, что так или иначе твой брак все равно бы распался?

— Если, женившись или выйдя замуж, человек продолжает заглядываться еще на кого-нибудь, то можно быть уверенным, что подобный брак обречен. Да, это так.

— О'кей, — сказала в ответ Дейл, улыбнувшись. — Перекрестный допрос окончен.

Она опустила к себе в чашку ложечку сахара, и казалось, она была целиком поглощена процессом тщательного размешивания этого сахара в кофе. Дейл сидела, склонив голову. Наконец она сказала:

— Когда-то я и сама чуть было не вышла замуж.

— И когда это было?

— Я тогда еще только-только начала практиковать. В Сан-Франциско. Я жила там вместе с одним художником, — она подняла голову, и ее глаза снова встретились с моими. — Он малевал красками разные дебильные картинки, и на всех на них были такие пошлые глазастые зверушки с маленькими высунутыми язычками. Мне они сперва казались просто изумительными. И я ушло от него, как только осознала, что все это было просто-напросто несусветной чушью.

— Когда же?

— Четыре года назад, пятнадцатого мая. В тот день я ушла. А через месяц я перебралась во Флориду.

— И все же ты до сих пор помнишь тот день, а?

— О да, разумеется. Это было самым наиответственнейшим решением из тех, что мне когда-либо приходилось принимать в жизни. Я имею в виду то, что мы прожили вместе целых два года, а ведь это достаточно большой срок. И знаешь, я любила его. Во всяком случае, мне казалось, что я его любила. Пока…

Она поежилась.

— Пока ты не выяснила для себя, что тебе вовсе не нравятся его картины.

— Нет. Это случилось после того, как я осознала, что я его не люблю. Я даже прекрасно помню тот момент, когда это произошло, ну разве это не удивительно? Как-то раз мы с ним оказались в Лос-Анджелесе, гуляли в Парке МакАртура, и было это в воскресенье. Я еще тогда заметила вслух, что мне ужасно нравятся слова из песни, в которой поется об этом самом парке, ты наверняка знаешь, что это за стихи. А он мне на это сказал, что ему никогда вообще не было понятно, о чем, собственно говоря, там идет речь. Я посмотрела на него. Он шел рядом со мной, глубоко засунув руки в карманы, такой неуклюжий и в чем-то даже похожий на медведя бородатый мужик, на носу у него сидели такие маленькие очки а-ля Бенджамин Франклин, и пока мы с ним шли по дорожкам парка, он постоянно глядел на землю, себе под ноги — кстати, это был один из тех, когда над в воздухе над Лос-Анджелесом висит густое облако смога — и он только что сказал мне, что до него вообще никогда не доходил смысл той песни, которая для меня были олицетворением целого поколения! Я на это ничего не ответила. Мы все так же шли через парк. А по возвращении домой и после того, как он покурил „травки“, ему вдруг захотелось заняться любовью, и вот тогда я впервые в жизни сослалась на головную боль. Я сказала человеку, с которым к тому времени я прожила уже два года, что у меня просто жутко разболелась голова, и попросила его повременить с этим. Через две недели после того вечера я уехала оттуда.

— И ты не…

— Нет-нет. Я не стала сочинять прощальной записки и прикалывать ее кнопкой на дверь ванной или лепить скотчем к холодильнику, ничего такого не было. Уже через неделю после той прогулки по парку мы говорили с ним об этом. Мы спокойно разговаривали тогда, как взрослые и вполне благоразумные люди, но в то же время сердце у меня в груди разрывалось от горя, потому что больше я его не любила. Я думаю, что он не так сильно как я страдал по этому поводу. Мы проговорили всю ночь напролет, напоследок все-таки занялись любовью, в первый и последний раз после той нашей прогулки в Парке Мак-Артура, но даже любовь в одной постели с ним больше не радовала. Когда я уходила, он подарил мне одну из своих картин. Она до сих пор валяется у меня где-то дома. Я никогда не смотрю на нее.

— Итак, — проговорил я, — и вот мы здесь.

— И наконец-то одни, — улыбнувшись, отозвалась она.

Мы еще долго сидели и пили кофе с какой-то бесстыдно-приторной стряпней под названием „Кокосовый шоколад“; в начале одиннадцатого я оплатил счет, и препроводил Дейл туда, где была припаркована моя „Гиа“. Дождь перестал, но небо было по-прежнему затянуто низкими тучами, и вообще заметно похолодало. Здесь, в Калусе, когда бы вы ни упомянули о том, какой холод стоит на улице, или о том, что снова льет дождь, или что опять все пронизано удушающим зноем, короче говоря, стоит только упомянуть о том, что временами здесь выдается совершенно дрянная погода, местные жители (включая переселенцев, перебравшихся сюда с Севера) обязательно скажут вам на это: „О да, но ведь вы только подумайте о том, что в других местах дела с погодой обстоят еще хуже.“ Понятие „другие места“, очевидно, включает в себя наравне со всем прочим также и такие идиллические местечки как Барбадос или Виргинские Острова, или Антигуа, или Акапулько. А уж то, для чего перелетные птицы вообще утруждают себя дальней дорогой и слетаются в Калусу, всегда было для меня чем-то абсолютно недоступным пониманию. Ведь когда в краях с теплым климатом начинается похолодание (и пожалуйста, постарайтесь запомнить на будущее, что Калуса находится на самом севере субтропиков), то может показаться, что здесь у нас даже холоднее, чем это бывает при температуре минус четыре градуса по Фаренгейту в Утике, штат Нью-Йорк. И в ту минуту мне действительно было до такой степени холодно.

Дейл взяла меня под руку и придвинулась еще ближе. Мы уверенно шли по автостоянке, опустив головы под порывами холодного ветра. Оказавшись в машине, я включил обогреватель — кстати, впервые за все время с февраля прошлого года. Заодно я включил и радио, и покрутив ручку настройки, я наконец поймал сигнал нужную станцию. Именно ее я и искал: в эфире была программа из Манакавы под названием „Музыка для Нас“.

По крайней мере одному из нас было абсолютно не до музыки.

У двери своего дома Дейл поблагодарила меня за прекрасный вечер и протянула мне на прощание руку. Я сказал, что скоро я ей снова позвоню, если, конечно, это будет удобно (Да, пожалуйста, Мэттью, позвони мне»), и затем, противостоя беснующему ветру, я пошел к машине. В то время, как я переезжал через мост, направляясь на материк, салон моей машины наполнили звуки «Звездной пыли» Арти Шоу.

Но для меня это было очень слабым утешением.

Глава 5

Уже утром в среду стало ясно, что день обещает быть серым, унылым и холодным. Столбик уличного термометра на окне моей кухни застыл на отметке тридцати одного градуса, значит, на улице мороз — по шкале Цельсия это примерно 0.5 градуса ниже нуля. В прогнозе Национальной метеорологической службе из Раскина, штат Флорида, сообщалось о порывах юго-западного ветра — до 14 метров в секунду, волнение на море до 20 футов, осадки маловероятны. По прогнозам синоптиков температура в районе Трисити (сюда входили три города — Тампа, Сарасота и Калуса) могла подняться немногим выше сорока — сорока пяти градусов. И вместе с тем, это был еще и очень неподходящий день для похорон.

В Калусе насчитывается около семидесяти храмов различных концессий и вероисповеданий, огромный спектр представителей разных религиозных течений варьируется от приверженцев католической веры до баптистов, иудеев (ортодоксов и реформистов), лютеран и последователей пресвитеранской церкви, адвентистов седьмого дня, а также включая в это число две секты протестантов-меннонитов, чьих приверженцев можно было распознать по неизменным черным одеждам, а также потому, что все мужчины, состоящие в этих сектах всегда носили бороду, а на женщинах были незатейливые платья и белые чепчики. Заупокойная служба по Виктории Миллер состоялась в баптистской часовне на Бей-Ридж Роуд и Вильямсдейл Авеню. В тот день на поминальную службу и церемонию прощания собралось примерно человек тридцать, среди которых были также репортеры городских утренних и вечерних газет, а также присутствовал один журналист из регионального отделения «Тайм», что находится в Майами. Возможно тот факт, что репортер из «Тайм» появился здесь без фотографа, который сопровождал бы его, был лишним подтверждением того, что слава, увы, непостоянна; точно таким же манером присутствовала там еще одна пара репортеров из местных отделений «Геральд-Трибюн» и «Джорнал».

Служба была непродолжительной. По ее завершении траурная процессия покинула приземистое белое здание часовни. Впереди несли гроб. Для стороннего наблюдателя эта толпа могла показаться на редкость разношерстной. Когда в этом районе Флориды начинает вдруг резко холодать, то при этом каждый раз оказывается, что к внезапному приходу холодов никто из жителей заранее не готовился, хотя за последние несколько лет подобная ненастная погода стала для этих мест скорее правилом, нежели исключением. Обычно только одновременно с установлением холодной погоды, из пыльных чемоданов извлекаются на свет божий пересыпанные нафталином теплые пальто, но все же подавляющее большинство местных жителей продолжает одеваться довольно легко. И даже зимой они ходят в плащах, которые может быть и были хороши для ненастных дней июля, августа или сентября, но их тепла явно недостаточно для защиты от ненастья зачастую довольно суровых зимних месяцев. Участники траурной церемонии очень проворно расходились к своим машинам — воротники пальто и плащей подняты, руки засунуты глубоко в карманы, лица покраснели под порывами студеного ветра. А в небе над нашими головами неустанно неслись куда-то серые низкие тучи. У обочины стоял лишь один черный лимузин — для Энтони Кенига и еще одного человека, и это, по-моему, и был отец Викки — Двейн Миллер. И хотя несколько раньше Кениг и назвал его «выжившим из ума старым мудаком», мне показалось, что отец Викки был по крайней мере не старше пятидесяти пяти или пятидесяти шести лет — он явно выглядел моложе Кенига — этот высокий, плотного телосложения человек, он со всего маху опустил свое огромное тело на сидение дожидавшегося его лимузина. Траурный катафалк тронулся с места. А за ним и все остальные машины направились в сторону кладбища.

Когда у кладбищенских ворот я увидел еще и припаркованную полицейскую машину, то удивлению моему не было предела. При приближении кортежа, передняя правая дверь — на нее был нанесен золотистый герб города Калусы, а также значилась надпись «ПОЛИЦИЯ» (голубые буквы на белом фоне) — открылась, и из салона автомобиля появился детектив Моррис Блум. На нем было черное теплое пальто, серая фетровая шляпа, кашне темно-бордового цвета и черные же кожанные перчатки, словно он все еще готовился к диким холодам, какие случаются в округе Нассау, что находится на севере, в штате Нью-Йорк. Но только притормозив у чугунной кладбищенской ограды, я вдруг подумал о том, что Блум был здесь единственным изо всех присутствующих, кто был одет точно по погоде. Он увидел меня, как только я вышел из своей машины. Блум тут же оказался рядом.

— Я должен извиниться перед вами, — сказал он.

— За что?

— За говнюка из частного агентства.

— Но ведь вы уже извинились. По телефону.

— Я предпочитаю приносить извинения только лично, — сказал он и неожиданно улыбнулся. — Я был не прав. Приношу вам свои искренние извинения.

— Я их принимаю, — проговорил я и тоже улыбнулся ему в ответ.

— Теперь в моем офисе обосновались эти козлы из ФБР, — снова заговорил он, — уже вовсю мне приказывают, словно я это не я, а какой-нибудь мальчик на побегушках. И уж если есть на свете еще кто-нибудь, кого я ненавижу даже больше, чем «наркоманов», так уж это, несомненно, «федералы».

— Он не звонил еще?

— А с той стороны вообще ни звука. Все как-то бессмысленно, а разве нет? Сегодня уже среда, ребенка он забрал в ночь с воскресенья на понедельник, но до сих пор ни звука, ни звонка, ни слова о выкупе. Ведь резона в этом тогда вообще никакого не видно.

— А разве в поступках убийцы обязательно должен быть какой-то смысл..?

— Но ведь, в конце концов, он там все же присутствует, — угрюмо сказал Блум. — Убийцы в большинстве с воем знают, зачем они все это делают, мистер Хоуп. Когда в конце концов нам удается поймать кого-нибудь из этих чокнутых гребанных вонючих клопов… — тут он быстро огляделся по сторонам, видимо, испугавшись, что его не совсем пристойная тирада могла быть услышана кем-то посторонним, и тем более здесь, на таком тихом и священном месте, как кладбище. Но мы с ним шли несколько позади всех, следуя за ними по прямой, словно стрела, дорожке из гравия, проложенной между рядами возвышающихся надгробий и могильных плит. — Подобные безумцы начинают в таких случая нести бог знает какой берд, но в то же время, заметь, они точно знают, почему они решились на кровавое убийство. Они тут же готовы излить все свои обиды, подробно рассказать о том, что именно в жертве вызывало у них недовольство, и все это со множеством деталей, с отступлениями в прозе и в стихах. Так что, из-за чего бы тот парень — если это был он — ни убил бы ее, он в может обосновать все, все, что его не устраивало. Здесь уйма возможностей: его могли раздражать ее песни, может быть ему не понравилась ее прическа… и вообще, черт знает чего еще можно ожидать от этих ублюдских психов, — на этот раз он уже не стал озираться по сторонам. — Я хочу рассказать вам, что именно настораживает меня в данной ситуации, — снова заговорил Блум. — Она разводится с мужем, но он все равно приезжает сюда из Нового Орлеана, потому что ему хочется побывать на ее выступлении. И признаюсь, именно это и беспокоит меня в большей степени, чем все остальное. Когда он заявился ко мне позавчера во второй половине дня, то признался, что живет здесь уже с субботы. Значит, приехал-то он за день до убийства. Ох и не нравится мне все это.

— Но ведь у него была вполне понятная причина для того, чтобы приехать сюда, — заметил я. — И что же это? Увидеть бывшую жену на сцене? Но ведь они развелись — сколько там? — лет пять назад, что ли? И откуда вдруг такая преданность?

— На прошлой неделе Викки отправила ему письмо…

— Как?

— Просила позаботиться о ребенке, если с ней вдруг что-нибудь случится. Возможно он хотел обсудить это с ней лично.

— И где же это письмо?

— У меня в офисе. Если хотите, я могу передать его вам с посыльным.

— Да, пожалуйста. Опека над малышкой, так ведь? Это уже интересно. Хочу вам сказать, мистер Хоуп…

— Зовите меня просто Мэттью, — попросил я. — Или если хотите, просто Мэт.

— Лучше пусть будет Мэттью, — сказал Блум. — Ведь так звали одного из тех классных парней.

— Классных парней?

— Ну да, в Библии.

— И Мэт тоже.

— Где? В Библии?

— Нет, в «Запахе пороха».

— И всеже мне больше нравится Мэттью. А ты тогда называй меня Морри, ладно? Но это только когда мы с тобой не в участке, и поблизости нет кого-нибудь из начальства. Там более уместно идиотское «детектив Блум», договорились?

— О'кей, — согласился я.

К тому времени, как мы оказались в конце гравиевой дорожки, гроб уже стоял над открытой могилой, и гидравлической устройство было готово опустить его в землю. Священник стоял тут же, держа в руках Библию и щурясь от налетавшего ветра, обратившись лицом к участникам траурной церемонии, которые уже расселись на стульях, расставленных напротив белого решетчатого ограждения. По краям могилы стояли корзины с цветами, доставленные сюда из похоронного бюро. Ветер набрасывался и на них тоже, и под его порывами цветы роняли на землю свои нежные лепестки. Когда мы с Блумом подошли к ограждению, свободных стульев уже не осталось, и когда священник раскрыл свою Библию, мы отошли немного в сторону и остались там.

«Воспойте Господу новую песнь; ибо Он сотворил чудеса. Его десница и святая мышца Его доставили Ему победу. Явил Господь спасение Свое…»

Ветер подхватывал и уносил слова, дуя поверх голов скорбящих. Кениг и Миллер сидели на стульях в самом первом ряду; какие бы там не возникали между ними разногласия и размолвки, теперь их объединяла одна общая скорбь. Справа от Кенига, также в первом ряду сидели Джим Шерман и его компаньон по «Зимнему саду», Брэд Этертон.

«Восклицайте Господу, вся земля; торжествуйте, веселитесь и пойте. Пойте Господу с гуслями, с гуслями и с гласом псалмопения. При звуке труб и рога торжествуйте перед царем Господом…»

Девушка, сидевшая рядом с Брэдом, в самом конце первого ряда, показалась мне очень знакомой. Ей было наверное года двадцать два — двадцать три, худенькая девушка с огромными карими глазами и темными волосами, развевающимися на ветру; на ней было помятое черное пальто, при взгляде на которое можно было подумать, что его только что достали из старого картонного саквояжа, очутившегося здесь прямо из одна тысяча какого-то года, когда Калуса — с одобрения своих пятидесяти семи избирателей — была впервые объявлена городом. Девушка почувствовала на себе мой пристальный взгляд, и уже более не слушая священника, обернулась в нашу сторону и неожиданно кивнула. На лице моем, должно быть, было написано крайнее удивление. Она опять кивнула мне, и ее темные глаза выжидающе смотрели на меня. Хотя я и был этим безгранично озадачен, но все же мне тоже пришлось ей приветственно кивнуть в ответ. Очевидно, она сочла этот мой жест вполне достаточным, потому что она снова повернулась в ту сторону, где священник уже заканчивал чтение молитвы.

«Да рукоплещут реки; да ликуют вместе горы перед лицом Господа; ибо Он идет судить землю. Он будет судить вселенную праведно и народы — верно. Аминь.»

— Аминь, — хором повторили все.

— О, Господи, нет! — вдруг выкрикнул кто-то. — Не сейчас!

Эти слова повисли в воздухе маленьким облачком пара, которое начало подниматься в верх и поплыло в сторону от того, кто сказал это. Он одиноко стоял среди сидящих участников церемонии, мужчина лет тридцати восьми — тридцати девяти, по крайней мере, мне так показалось (рост примерно футов шесть, а весил он, пожалуй, что-то около ста восьмидесяти фунтов); искаженное от горя лицо, из голубых глаз струятся потоки слез, черные длинные волосы, такие же, какие они были у хиппи конца шестидесятых — начала семидесятых годов. И одежда его тоже казалась нарядом выходца из давно минувших времен: сильно потертые голубые джинсы, пиджак из грубой ткани с надетой под него синей футболкой, нитка бус на шее, волосы подвязаны тесьмой, пересекающей лоб. И еще до того, как всеобщее внимание обратилось к нему, до того, как всем стало ясно, что это он и есть этот эпицентр взрыва чувств, он уже успел пробраться вперед через расставленные ряды складных стульев и устремился к гробу, который теперь, когда молитва была прочитана, должен был вот-вот опуститься в могилу.

— Постойте, не надо, — твердил он, ни к кому не обращаясь, — пожалуйста, подождите, не опускайте ее в землю, — с этими словами он бросился к уже установленному над могилой гробу, как будто желая заслонить его собой, защитить любой ценой; это был довольно опасный маневр, потому что оба они могли кувырнуться в яму. Энтони Кениг резко вскочил на ноги, и в один миг он оказался между старомодным хиппи и блестящим черным гробом. Кениг схватил его за руку и прикрикнул срывающимся голосом: «Эдди, возьми себя в руки!» Тут же подоспел и отец Викки, он зашел с другой стороны и успел ухватить разбушевавшегося хиппи за другую руку, которой тот уже было замахнулся на Кенига. «Успокойся, — вторил он Кенигу. — Не надо так, успокойся!»

— А это кто еще такой? — прошептал Блум. Отец Викки и ее бывший муж повели парня от могилы, а затем все также вместе медленно пошли по дорожке, туда, где были припаркованы машины. — Пойду-ка я посмотрю, в чем у них там дело, — сказал мне Блум, и подняв воротник пальто, направился за ними.

Присутствовавшие на погребении вставали со своих мест. Стучали складываемые деревянные стулья, слышались шаркающие шаги. Ветер усиливался. Сквозь его завывание было слышно деловитое бормотание гидравлической установки, опускающей гроб в могилу. Неожиданно рядом со мной откуда ни возьмись появилась та самая темноволосая девушка в черном, несколько помятом пальто.

— Мне нужно поговорить с вами, — заговорила она.

Ветер теребил ее волосы, кидая их то на лоб, то иногда закрывая ими ее влажные карие глаза. Мне было видно, как позади нее Джим Шерман пожимал руку священнику, а его компаньон Брэд очевидно говорил ему, что служба в церкви прошла очень удачно, и что псалм, прочитанный над могилой был тоже как нельзя кстати. Я продолжал всматриваться в лицо стоявшей передо мной девушки, изо всех сил пытаясь вспомнить, где же нам с ней уже довелось встречаться.

— Я Мелани Симмс, — сказала она, — я работаю в «Зимнем саду». В тот вечер, когда вы приходили послушать, как она поет, я обслуживала ваш столик, помните?

Я ее почти не помнил, но на всякий случай все же согласно кивнул.

— Я потом видела вас вместе с ней. Мистер Хоуп, я знаю, что вы были ее другом. И поэтому вы должны знать, что…

Говорила она очень тихо, почти шепотом, и из-за громких завываний ветра я мог еле-еле разбирать слова. Отсюда мне было также очень хорошо видно, что Блум стоял у черного лимузина и разговаривал о чем-то с тем парнем, который только что бросался на гроб.

— Как раз незадолго до того, как ее убили… — рассказывала мне Мелани, но неожиданно она прервала свой рассказ на полуслове и быстро обернулась. К нам приближались Джим Шерман со своим компаньоном. Седые волосы Джима трепетали на ветру, а Брэд все же прикрыл свою лысину зеленой фетровой шляпой; под их ногами хрустел гравий. — Я вам позвоню, быстро проговорила Мелани, и быстро пошла к машинам, припаркованным у входа на кладбище.

— Замечательная была сегодня служба, правда? — обратился ко мне Джим.

— Да-да, — согласился я. Я все еще смотрел вслед Мелани. Один раз она обернулась и посмотрела в мою сторону, кивнув мне при этом, точно так же, как она сделала это во время церемонии прощания, затем, открыв дверь желтого «Мустанга», она села за руль. Девушка по имени Мелани Симмс снова поглядела в мою сторону через закрытое окно, после чего завелся мотор, и она отъехала от стоянки и развернула своего «Мустанга» в сторону выезда с кладбища. Мы, оставшись втроем, тоже зашагали к выходу.

— Ну как, нашел ты того адвоката? — спросил меня Шерман.

— Да, нашел. Спасибо тебе, Джим.

— Какого адвоката? — заинтересовался Брэд.

— Того, что был у Викки. Кому она носила наш с нею контракт.

— Но зачем это? — было заметно по всему, что Брэд очень взволнован. — Там что, было что-то не так?

— Нет-нет, что ты, все в порядке, — поспешил успокоить его я.

В конце дорожки, уже у самого выхода, мы обменялись рукопожатиями, после чего Джим и Брэд направились к своей машине, в которой они вместе и прибыли сюда. К этому времени черного лимузина на стоянке уже не было, не было видно также и Кенига с Миллером. Но вот Блум все еще стоял у чугунной ограды. Он все еще разговаривал с тем самым хиппи, что был готов броситься в могилу вслед за гробом. Я подошел поближе к ним и услышал, как он говорит Блуму:

— …следовало бы сообщить, вот я о чем.

Он замолк, взглянул на меня, а затем посмотрел вопросительно на Блума.

— Все в порядке, — успокоил его Блум, — это адвокат Викки, Мэттью Хоуп, — Блум прекрасно знал, что это совсем не так, и я тоже знал, что Блум говорит заведомую ложь, но в принципе, мне было понятно, почему он счел это необходимым. — А это Эдди Маршалл, когда-то он был продюсером Викки, она тогда еще работала с «Ригэл».

Маршалл снова взглянул на меня, на этот раз взгляд его был оценивающим.

— О да, — заговорил он, обращаясь ко мне, — ведь ваше имя тоже упоминалось в газете. Вы последний видели ее живой.

— Да, — согласился я.

Маршалл опять, более пристально оглядел меня с ног до головы, еще раз кивнул, и очевидно решив, что я вполне гожусь для того, чтобы быть принятым в общий разговор, как ни в чем не бывало продолжал рассказывать, обращаясь к Блуму:

— Они возможно еще даже не знают того, что ее убили, вот я о чем веду речь. Но ведь они все были ее группой, и им следовало бы сообщить.

— Он говорит об их ансамбле, — пояснил для меня Блум.

— «Уит», — добавил Маршалл и снова кивнул, — это группа, с которой она работала в студии. И разве хоть кто-нибудь подумал о том, чтобы разыскать их? Поймите, ведь они были одними из самых близких ей людей. И где они сегодня, когда мы с вами засыпали ее могилу землей? Викки в последний раз сегодня прощалась со всеми теми козлами, но никого из «Уит» здесь не было, они были лишены возможности проводить ее в последний путь. Это не справедливо. Поймите меня, я просто не мог ничего с собой поделать, мне было необходимо хоть что-то сказать.

— Я уверен, что ее ансамбль наверняка знал о случившемся, — мягко заметил Блум. — Вечером в понедельник это сообщение прошло по телевидению.

— Разумеется, все возможно. Если они вообще смотрели телевизор в тот день.

— Но мистер Маршалл, ведь все газеты тоже рассказывали об этом происшествии. И я уверен, что если бы они пожелали появиться здесь, то несомненно, сегодня все они были бы здесь, — Блум немного помолчал, а потом снова обратился к Маршаллу, — А вот вы сами, например, как узнали об этом?

— Из газет.

— Когда?

— Вчера поздно вечером. Сейчас у меня отпуск, а так я работаю в Джорджии, диск-жокеем, веду передачи на радиостанции. В прошлую пятницу я поехал на Рифы, думал поудить рыбу, и до тех пор, пока мне в руки не попала газета с большой статьей о Викки и ее карьере, я вообще не знал ничего о том, что с ней произошло. Вы знаете Рифы?

Речь здесь, разумеется, шла не о наших, практически ничем непримечательных рифах у побережья Калусы, а о Рифах, о той гряде рифов и отмелей, что извивается к западу от южной оконечности полуочтрова Флорида и лениво вползает в Мексиканский залив, это рифы от Ларго до Западного, это то место, где когда-то жил Эрнст Хемингуэй…

— Да, — сказал Блум, — это райское местечко.

— Я взял на время яхту у своего приятеля, он живет в Исламораде. По пути туда я остановился в «Диснейуорлде» — а вы сами бывали когда-нибудь в «Диснейуорлде» в Орландо? — после него я отправился дальше, и затем продолжил свое путешествие по воде.

— А как зовут вашего друга?

— Джерри Купер.

— Это мужчина или женщина?

— Мужчина.

— Итак, вы уехали из Джорджии в минувшие выходные, так?

— Да, одиннадцатого числа, в прошлую пятницу.

— А в Исламораду вы приехали… когда?

— В воскресенье после полудня.

— И там вы тут же пересели на яхту.

— Да. Я вернулся лишь вчера вечером. Мне даже не довелось ничего узнать о том, что Викки снова решила вернуться на сцену. Обо всем этом я узнал позже из газет. Если бы мне только было чуть-чуть пораньше известно об этом, я бы, честное слово, сразу же все бросил и примчался сюда. И к черту этот «Диснейуорлд», к черту Рифы, я бы приехал бы прямо в Калусу, чтобы успеть на премьеру.

— И когда вы приехали сюда?

— Сегодня рано утром. Вскочил вчера вечером в тачку и тут же отправился в путь.

— А остальные парни из ансамбля…

— Группы.

— Ну да… «Уит», — продолжал Блум. — Вы можете сейчас перечислить их по именам?

— Конечно, я ведь их знаю, как самого себя. Джефф Гамильтон — лидер-гитарист, Джорджи Кранц — бас-гитара и Нейл Садовски — ударные.

— И у вас есть какие-нибудь соображения на тот счет, где я могу их разыскать? 

— Джефф содержит музыкальную школу в Эль-Дорадо, Арканзас. В основном он сам ведет занятия по классу гитары, но я думаю, что он также дает уроки игры на мандолине и укулеле [19]

— А остальные, эти, как их там?..

— Джордж работает настройщиком пианино в Фалмуте на Кейп-Код. У него жена и трое детей. Время от времени он выступает у себя в городе или же в Бостоне, но живут они в основном на те деньги, что ему удается заработать настройкой пианино.

— И наконец, последний. Как его зовут?

— Нейл Садовски, в группе он играл на ударных. Я не знаю, где он обитает в данный момент. Но в последний раз, когда мне довелось с ним разговаривать — это было примерно с полгода назад — он жил в Нью-Йорке.

— Пожалуйста, назовите мне все имена еще раз по буквам, хорошо? — с этими словами Блум вытащил из кармана блокнот. Маршалл продиктовал ему все имена, и Блум записал все к себе в блокнот очень аккуратным и разборчивым почерком.

— А в Калусе вы где остановились? — вновь спросил он у Маршалла.

— Пока еще нигде. Я ведь приехал сюда только сегодня утром.

— Вот моя визитка, — продолжал Блум. — Если вы вдруг припомните что-либо на тот счет, где может находиться этот парень Садовски, то позвоните мне.

— Если я вообще останусь здесь, — сказал Маршалл. — Я не планировал возвращаться обратно раньше следующего понедельника, по после всего, что произошло… — он энергично замотал головой.

— Хотите прервать свой отпуск, да?

— Может быть.

— Да-да, — согласился Блум и понимающе кивнул. — Кошмарный случай. Ну, мне пора, — наконец сказал он. — Пока, Мэттью. Звони, если что.

— Обязательно, — пообещал я.

Блум сделал приветственный жест рукой, улыбнулся на прощание и торопливо зашагал к тому месту на стоянке, где его дожидалась полицейская машина.

— Мистер Хоуп, не могли бы вы уделить мне немного времени? — обратился ко мне Маршалл. — Или вы, наверное, очень спешите?

— Я никуда не спешу, — ответил я.

— Тогда я провожу вас до машины.

Мы двинулись в направлении стоянки. Вокруг завывал ветер.

— Я хотел сппросить вас… — нерешительно проговорил Маршалл и замялся. — Вот в газетах писали о том, что вы регулярно встречались с Викки…

— Ну, это не совсем так.

— Как бы то ни было, — продолжал Маршалл, — это не мое дело. Мне хотелось сказать вам — в свете всего произошедшего — все-таки хорошо сознавать, что в жизни у Викки был еще кто-то, кому она могла доверять. Вы были на премьере?

— Нет, я смог попасть туда не раньше воскресенья.

— «Зеленый уголок», так кажется называется то местечко?

— «Зимний сад».

— Ну и как она пела?

— Не очень.

«Гиа» была все на том же месте, где я припарковал ее, у самой чугунной решетки, уже развернутая в сторону дороги. В штате Флорида при регистрации автомобиля выдается лишь одна табличка с номерным знаком, которую надлежит укреплять сзади. Ежегодно таким образом штату удается сэкономить уйму денег, но в то же время, из-за подобного нововведения место для переднего номера остается пустым. Это место на своем автомобиле я заполнил тем, что укрепил там металлическую табличку с надписью: «Уж лучше быть моряком». Маршалл остановился у моей «Гии», взглянул на эту надпись и сказал:

— А вы ходите на яхте, да?

— Да, — согласился я.

— И я тоже. Я в прямом смысле балдел от той пары дней, что мне удалось провести на воде, — он опять покачал головой, — так значит, в тот вечер она пела ужасно, вы это имели в виду?

— Да, боюсь, что так.

— Ну конечно, в этом и есть вся ее натура. Я сам любил Викки до смерти, но вот голос у нее был такой, какой иногда бывает при сильном насморке, монотонный, навязчивый и чертовски раздражающий. Мне пришлось приложить все свои знания, выложиться на все сто, чтобы заставить его зазвучать, вы ведь понимаете, что я имею в виду? Но зато уж с внешностью у нас проблем не возникало, в то время она была действительно великолепна. На фотографии, что я выбрал для конверта альбома «Безумие» — это был самый первый наш альбом — так вот, я облачил ее в такое красное с блестками платье с вырезами — сверху — почти до талии, а снизу — примерно до середины бедра. У нее была просто потрясающая по красоте своей грудь, и мы показали и ее тоже, как есть почти до самых сосков, и вы уж можете мне поверить, что ноги были тоже никак не хуже, то была захватывающая дух фотография; а фотограф, что снимал Викки, в сороковых и начале пятидесятых годов работал для самого журнала «Лайф». Ведь вы понимаете, мистер Хоуп, мы же пытались продавать в ее лице молодость и секс, ощущение необузданной дикости, и, знаете, наверное, безумия. Викки в том красном платье, с откинутой назад головой, с широкой улыбкой на лице, одна рука на бедре, много-много груди и ног… Мы пытались сделать ее символом того звука, что я создавал в студии, переделывая ее голос. В ход тогда шли все профессиональные хитрости, на какие я был только способен, но в конце концов мне все же удалось сделать так, чтобы «Уит» зазвучали словно это были «Битлз» и «Роллинг Стоунз» в одном лице! И все тогда поддались на этот студийный трюк, и уж поверьте мне, на нас обрушился целый шквал чертовых звонков — телешоу, ночные клубы, Лас Вегас, Нью Йорк, концертные турне, — всем хотелось, чтобы Викки вышла на сцену, но вот в этом-то и была полная безнадега, гарантированный провал. В мгновение ока это стало бы концом певческой карьеры Виктории Миллер, это был бы всеобщий облом, в том числе и конец группы «Уит», и вообще все это стало бы заключительным аккордом того грандиозного и сверкающего праздника, — Маршалл снова покачал головой. Все это было сказано им с таким напором и настолько быстро, что у меня — как ни странно аж дух захватило.

— Бедняжка, — проговорил он. — А что она пела в тот вечер?

— Все старые добрые шлягеры.

— Очень неудачный выбор. А на ней что было?

— Белое платье. — С глубоким вырезом?

— Не слишком.

— Но все равно я готов биться об заклад, что выглядела она просто-таки грандиозно, это так?

— Да, она была красива.

— А критики что думают по этому поводу? Отзывы уже были?

— Был один. Но я еще не успел прочесть…

Маршалл вновь покачал головой.

— И все же ей не следовало бы лезть в это дело, — произнес он. — По крайней мере, не так, как это сделала она. Если уж Викки тогда захотелось снова взяться за старое, то для этого ей было бы достаточно всего-навсего снять трубку телефона и высказать мне все свои пожелания. Я бы ради этого бросил все, я бы тотчас же примчался бы к ней. Но вот так, как она…

— А Викки знала, где вас найти?

— Конечно, знала.

— Значит, все эти годы вы с ней поддерживали отношения?

— Посредством рождественских открыток. Черкали на них коротенькие послания друг другу, типа того, как дела — чем занимаешься, и всего-то.

— Ну а с минувшим Рождеством она вас поздравила?

— А как же, Викки никогда не пропускала ни одного рождественского праздника.

— Но ни словом не обмолвилась о предстоящей премьере?

— Вообще ничего. Я узнал об этом только вчера вечером. О, Господи, если бы я только знал, я бы в ту же минуту оказался бы здесь! Что бы я и пропустил ее премьеру?! После всех лет, что нам пришлось работать вместе?! Ни за что! А она волновалась в тот вечер? Я имею в виду, в тот вечер, когда вы были на ее выступлении?

— Во время самого концерта она вроде бы не показалась мне взволнованной, но вот после, да, кажется, ее что-то тяготило.

— Она не сказала, что именно?

— Нет, пожалуй. Мы разговаривали с ней о том, как все было в тот вечер, обсуждали шоу. Ей почему-то непременно хотелось узнать, не слишком ли шумно было в зале, по-моему, она подозревала…

— Вот оно что, ну да, ведь это может быть признаком провала: публика разговаривает во время выступления… Бедная девочка.

— Я сказал ей, что я лично ничего такого не заметил.

— И правильно, молодец. Спасибо вам за это.

— Кстати, она потом призналась, что именно вы не разрешали ей выступать на концертах перед публикой. Тогда, в прошлом, я имею в виду. Когда вы еще работали вместе.

— Да? И она что, действительно вспоминала обо мне? Прямо так и сказала?

— Да. Она сказала — вообще-то я не помню это дословно, — но она говорила, что-то об Эдди, который не разрешал ей петь «живьем», и когда я спросил, а кто же это такой, собственно говоря, Викки рассказала мне, что вы были ее продюсером на студии «Ригэл».

— Именно им я и был, это уж точно, — согласился Маршалл. — И я думаю, что я был для нее несравненно больше, чем просто продюсер.

— Кем же?

— Наставником, советчиком… — начал перечислять он, но закончить фразу ему так и не удалось.

— Вас наверное очень тяжело вспоминать теперь об этом.

— Да.

— Извините, я не хотел.

Он уныло кивнул, а затем вынул из кармана кожаный портсигар. Сначала мне показалось, что Маршалл раскуривает сигарету — но потом до меня донесся слабый запах витавшего в воздухе дымка.

— Марихуана? — поинтересовался я.

— Немножко «травки», — ответил он, — не желаете «косячок»?

— Нет, благодарю.

— А вы что, не курите?

— Курю.

— И за чем же тогда дело стало? У вас здесь что, гоняют за это, что ли?

— Просто, я бы сказал, не приветствуют, когда подобное раскуривается в общественных местах.

— А кому какое дело? — проговорил Маршалл и пожал плечами. — А вы уверены, что вам не хочется затянуться? У меня в тачке есть еще дюжина таких, так что не беспокойтесь, последнее вы у меня не отбираете.

— Нет, благодарю, — отказался я, — все в порядке.

— Маршалл снова затянулся, выпустил медленную струйку дыма и сказал:

— Вы мне сказали, что она будто была чем-то обеспокоена.

— Да.

— И не сказала чем?

— Нет.

— Вы думаете, что ее кто-нибудь запугивал?

— Я не знаю.

— Ну, она ничего не упоминала о каких-нибудь угрозах?

— Нет.

— Или может быть было какое-нибудь письмо, в котором ей угрожали?

— Ничего. Хотя…

— Что?

— Кто-то все-таки звонил Викки в ту ночь, когда она была убита.

— Кто?

— Я не знаю, на звонки отвечала няня. А звонивший не назвался.

— Но это был все же мужчина?

— Да.

— А что он сказал?

— В общем-то, в первые два раза ничего.

— И сколько раз он позвонил?

— Три. И в самый последний, третий раз, он сказал всего-навсего: «Передай Викки, что я заскочу, чтобы забрать».

— Забрать что?

— Понятия не имею.

— Ну… Викки была должна ему что-нибудь? Деньги там или… ну, я не знаю… за чем еще человек может заскочить, чтобы забрать?

Неожиданно, без какого бы то ни было предупреждения у меня в памяти всплыло имя: «Элисон», и оно в тот же миг слетело у меня с языка, намного раньше, чем я успел осознать это — «Элисон»! — на какое-то мгновение перед моими глазами возник живой образ хорошенькой шестилетней малышки в длинной ночной рубашке, вот она показывает мне свои рисунки, а потом сидит на полу у моих ног, чиркая по бумаге пастельными мелками — Элисон.

— Нет, я так не думаю, — Маршалл отрицательно замотал головой, — так нельзя сказать, что кто-то там заскочит и заберет ребенка. За детьми приходят или…

— Я слышал подобное выражение, — сказал я. — Забрать кого-либо, особенно, когда речь идет о ребенке.

— Вот как… и кто бы мог тогда придти, чтобы забрать Элисон? А Тони Кениг в городе?

— Да, но…

— Он бы не стал заходить за шестилетним ребенком в столь поздний час, не так ли?

— Нет, на него это не похоже.

— А может быть Викки договорилась, чтобы… ну, я не знаю… чтобы у нее что-нибудь забрали. Например, ковер в чистку, пылесос в ремонт, или тостер, или торшер, да мало ли что еще? Кто знает? И может быть это звонил техник из мастерской сервисного обслуживания, чтобы сказать, что он будет проходить или проезжать поблизости и заскочит и к ней тоже, чтобы все это забрать?

— Ночью, да?

— Нет, зачем. На следующий день или еще когда. Может у него была запись звонка на автоответчике, вот он и перезванивал Викки, чтобы известить о том, что он заскочит за той штуковиной, что это там еще может быть?..

— Может и так, — согласился я и взглянул на часы. — Мистер Маршалл… мне пора возвращаться в контору.

— Я уверен, что все так и было.

— Скорее всего, — сказал я. Мы обменялись рукопожатиями. — Что ж, было очень приятно с вами познакомиться, — продолжал я. — До свидания, мистер Маршалл.

— До свидания, мистер Хоуп, — ответил он мне и отрешенно улыбнулся.

На протяжении всего обратного пути я не переставал восхищаться той виртуозностью, с которой Блум задавал вопросы. Он мог сочувственно выслушивать болтовню Маршалла о том, как же все-таки несправедливо обошлись с музыкантами, не сообщив им о похоронах Викки, и тут же вслед за этим, Блум начинал тихо и ненавязчиво выяснять очень важные детали: ему было крайне необходимо установить, кто и где мог находиться в ночь