Дознание (fb2)

- Дознание 1.55 Мб, 50с. (скачать fb2) - Владимир Николаевич Петров

Настройки текста:



Владимир Петров Дознание

1

А было так.

«…В ходе ночного марша командир стартовой батареи капитан Ламанов по собственной инициативе, дабы сократить предписанный маршрут, повернул колонну на проселочную дорогу. При переезде через реку Журавлиху мост разрушился, в результате чего затонула одна из стартовых пусковых установок…»

— Попросту утопили. Утопили, ротозеи! — генерал в сердцах хлопнул ладонью по листу рапорта, резко поднялся из-за стола, раскурил трубку. — А теперь этот Сизиков лепечет в своем рапорте: «Предпринимаем усилия для подъема со дна на сушу указанной установки». Тьфу! Язык-то какой! Махровая канцелярщина.

Генерал был кряжист. Что-то медвежье проскальзывало в его ссутуленных плечищах, в заплывших глазках проницательных и хитрых.

— Ну что вы на это скажете, товарищ Хабалов?

Майор Хабалов, тоже поднявшись, в нерешительности поглядывал на жесткую генеральскую шевелюру (эка, заматерел!).

— Я полагаю, что дело серьезное…

— Удивил! — генерал с шумом выпустил из ноздрей фиолетовый дым. — Конечно, серьезное. Иначе я бы вас не позвал. Я спрашиваю, какие выводы вы делаете из рапорта Сизикова, как вы оцениваете этот рапорт?

— Витиеватый.

— То-то и оно. Ведь как положено по-командирски, по-человечески, в конце концов? Изложи обстоятельства и сделай выводы. Почему так случилось, кто виноват конкретно. А ведь это похоже на школьное сочинение! — генерал пренебрежительно поднял за уголок рапорт. — Эквилибристика!

— Но там, товарищ генерал, кое-что и проглядывается… — осторожно вставил Хабалов и тут же пожалел о сказанном.

— Что проглядывается, где проглядывается?! — Генерал сердито выколотил трубку в медную пепельницу, потом с яростью продул мундштук.

«Суров старик!» — растерянно подумал Хабалов и с сочувствием вспомнил своего начальника полковника Зарудного — тот всегда выходил из генеральского кабинета с унылой физиономией, и, возвращаясь к себе, выпивал бутылку нарзана.

— Проглядывается, — повторил Хабалов.

Генерал удивленно поморгал и, не спуская с Хабалова глаз, нашарил волосатой своей лапищей на столе очки. Затем стал перечитывать рапорт, далеко, по-стариковски отнеся листок. Посопел, в раздумье пожевал губами.

— Вы имеете в виду это! Справедливо. Конечно, Сизиков пытается выгородить Ламанова, смягчить его вину. Чего стоит одна фраза: «…по собственной инициативе, дабы сократить предписанный маршрут…» А попросту говоря: капитан Ламанов нарушил приказ. Вот как это надо квалифицировать.

— Так точно, — кивнул Хабалов, хотя имел в виду совершенно другое. Он отлично понял, что от этого дела ему все равно не отвертеться.

— Я догадываюсь, — сказал генерал, — где тут зарыта собака. Понимаю. Майор Сизиков и капитан Ламанов — друзья. Больше того, однокашники по училищу. Вот он, Сизиков, и старается выгородить своего приятеля. Стыдно, ведь оба коммунисты!

«Да, конечно, однокашники… — подумал Хабалов, сразу представив ироничного Сизикова и увальня Алешу Ламанова. — Только что-то незаметно было, чтобы они дружили в училище. Да и учились-то в разных ротах».

— Думаю поручить вам расследование как нештатному военному дознавателю, — буркнул генерал, чмокая потухшей трубкой. — Ваше мнение?

«Ага, «думаю»! — обрадовался Хабалов. — Значит, это еще не приказ, значит, можно попытаться отговорить генерала, упросить, если потребуется».

— В общем-то, ситуация понятна… Однако прошу учесть, товарищ генерал, у меня сейчас очень много незавершенных текущих дел. Вы же знаете: поступает новая техника… И потом…

Генерал опять раскурил трубку. С удовольствием затянулся и, слушая, стал равнодушно глядеть в окно.

— Ну-ну, дальше.

— У сына экзамены в школе начинаются. Впервые сдает. А жена все время занята в вечерней смене. Надо взять парня под контроль.

— Предположим, — генерал тряхнул седым чубом. — Хотя, по-моему, сын ваш в этом не нуждается. Он отличник, это я знаю — с моим Петькой компанию водит. Да вы не стесняйтесь: говорите главную причину.

— Какую? — несколько опешил Хабалов.

— Ну как это какую? — генерал повернулся, и его глаза-щелочки озорно заискрились-заблестели. — Вы ведь тоже давний приятель Сизикова! Или не так?

— Так точно, — подтвердил Хабалов. — В училище были в одной роте, потом вместе служили два года. И я полагаю, товарищ генерал, что…

— Что это создает для вас как для официального лица определенную неловкость? Так сказать, щекотливое положение?.. В какой-то степени да. Но вы человек прямой и принципиальный — это не комплимент. Потом вы хорошо знаете командира дивизиона, вашего старого товарища. В сумме — полнейшая партийная объективность. Ну, как я рассчитал?

«Лучше некуда!..» — усмехнулся в душе Хабалов. А если бы генерал знал, что Алеша Ламанов — тоже старинный знакомый Хабалова, и приплюсовал бы и это обстоятельство, сумма бы получилась вполне округлой. Может, сказать? Но тогда положение Хабалова явно станет неловким. Уже и так он наговорил слишком много, и теперь достаточно еще одной незначительной уклончивой детали, чтобы стало ясно: он стремится уйти от поручения.

— Я согласен, товарищ генерал!

Генерал хмыкнул и опять посмотрел на него вприщур, озорным и насмешливым взглядом, будто хотел сказать: а кто тут спрашивает твоего согласия?

— Затвердим. А теперь берите блокнот и внимательно слушайте мой инструктаж.

2

Стоял май — пора цветения ландыша и черемухи. Прибрежные откосы, исчерченные белоствольно-черным березником, слоились в зыбком мареве. От борта катера бежали к берегу ровные дорожки синеватой студеной волны, и, наверное, сверху почтовый катерок напоминал гигантского жука-дровосека, щупающего своими усищами подмытые половодьем берега таежной реки.

Хабалов смотрел на водную гладь и зябко ежился, вспоминая утренний разговор у начальника штаба: из дивизиона Сизикова сообщили, что стартовики приступили к подъему со дна злополучной пусковой установки. И ведь наверняка без водолазов. Где их взять, когда до ближайшего мало-мальски устроенного порта сотни километров?

Кутаясь в плащ-палатку, Хабалов жалел, что не захватил темные очки. Еще зимой, во время командировки на отдаленную точку в тундре, он «проглядел» глаза, умудрился подхватить конъюнктивит, хотя и солнце-то там показывалось всего на два-три часа. Теперь солнечные блики до боли резали глаза.

И все-таки почему генерал решил провести расследование? Непонятно. Не собирается же генерал отдавать Ламанова под суд? Не тот «состав преступления», вернее, тут попросту нет этого состава. Скорее всего грубый дисциплинарный проступок, за который положено строгое взыскание. Так при чем же расследование?

Ну, а кроме всего прочего, майор Сизиков — любимец генерала, постоянный положительный пример во всех его докладах и выступлениях на служебных совещаниях. Кому это неизвестно?

Отчего теперь вдруг такая немилость, заведомая придирчивость? Ведь никаких других поводов, за исключением последнего ЧП, к этому не было. Безусловно, не было.

Странно и удивительно…

Ладно, положим, что генерал расследованием решил приструнить Сизикова — уж слишком самоуверенным, самовлюбленным он стал в последнее время. Но тогда почему именно ему, Хабалову, человеку, не отличающемуся напористостью и умением «пустить шорох до дрожи в коленках», поручили это расследование?

Конечно, генеральские соображения насчет партийных качеств Хабалова имеют серьезное обоснование, но в данном случае не это решающее. А что же решающее?

Интересно: Хабалов едет разгадывать загадки не только за других, но и за себя…

Далеко впереди, за вторым или третьим изгибом реки, ярко полыхнул громадный солнечный блик. «Встречный рейсовый теплоход», — болезненно щурясь, подумал Хабалов, но через минуту понял, что ошибся: пассажирская навигация на реке ведь еще не начиналась (где-то в верховьях до сих пор разбирали заторы, намытые половодьем). А вспыхнули на солнце, по всей вероятности, окна новой школы-десятилетки в райцентре.

Здесь, в Лихачеве, должна была ждать его дивизионная машина. Так по крайней мере они вчера условились по телефону с Сизиковым. Между прочим, Сизиков, видимо, не догадывается об истинной цели этого визита, решил, наверно, что это обычная техотдельская командировка. Пообещал организовать рыбалку на таежном озере, тем более что послезавтра — воскресенье.

Только вряд ли рыбалка состоится. А жаль.

Можно было бы вспомнить немало забавного из их курсантского прошлого. Все трое участвовали, например, в самодеятельности, в курсантском ансамбле песни и пляски. Неплохой был ансамбль, дружный, сплоченный. Ну это благодаря руководителю ансамбля майору Митрофанову, большому энтузиасту и отличному организатору.

Помнится, Митя Сизиков пробовал даже солировать. Да и Даманов тоже сначала был в хоре, но у него что-то не ладилось со слухом, и, когда его решили отчислить из ансамбля, он упросил майора Митрофанова перевести его в танцевальную группу. Плотный и круглый, как набитый портфель, Алеша Даманов отличался серьезностью и какой-то истовой старательностью на репетициях. Это и определило его танцевальное амплуа: Алеше отводились роли поваров, ротных каптерщиков или незадачливых влюбленных.

А сблизились все трое позднее, когда волею судьбы получили назначение в один полк, точнее даже, в один дивизион. Сколько же лет назад это было? Да, десять лет.

Жили в одной холостяцкой комнате, вместе ходили в столовую, в кино, на танцы в городской парк. Вместе, в складчину купили настольную лампу, магнитофон и громадную в бугристой багетовой раме картину-репродукцию «Три богатыря». По замыслу картина должна была символизировать их дружбу, их, так сказать, «Тройственное согласие».

Однако, как это ни смешно, именно картина и стала яблоком раздора. По вопросу о том, куда ее вешать, мнения решительно разошлись. Хабалов представлял оппозиционную точку зрения. Картина три дня простояла в коридоре, а на четвертый рано утром лейтенант Хабалов «сменил домашний адрес».

Впрочем, сам он остался «добрым приятелем двух закадычных друзей», как его в шутку именовали потом коллеги-сослуживцы.

Ах юность, юность…

Многое из этого поблекло, округлилось и стерлось в памяти, многое оказалось смешным, наивным.

Впрочем, до сих пор не прошло еще и ощущение легкой горечи, невнятной и неопределенной досады. Ах да! Ну конечно, это показное, кричащее неравноправие в их дружбе, в дружбе лейтенантов Сизикова и Ламанова.

А вот поди ж ты, тем не менее десять лет продолжается такая дружба. А может быть, совсем уже и не такая?

Через полчаса катерок приткнулся к деревянной Лихачевской пристани и, попрощавшись с командой, Хабалов сошел на берег.

Старенький, с порыжевшим брезентовым верхом военный «газик» ждал его неподалеку, рядом с базарной площадью. Ефрейтор-шофер грелся на солнышке, облокотившись на крыло и лузгая семечки. Заметив Хабалова, он лихо пристроил набекрень пилотку, представился. Потом, словно бы смутившись, сказал:

— У меня тут пассажиры, товарищ майор. Не помешают?

— Какие пассажиры?

— Да куры, будь они прокляты. Анна Никитична, командирша, мне личное боевое задание выдала: привезти две пары хохлаток с местного базара. Я ей говорю: неудобно, начальство встречаю. А она: ничего страшного. Майор, говорит, Хабалов меня хорошо знает. Так что — извините.

Едва Хабалов открыл переднюю дверцу, из кабины вырвался заполошный куриный гомон.

Ефрейтор смущенно бросился поправлять на заднем сиденье корзину, повязанную марлей.

— Орут, как укушенные. Тут одна из них умудрилась яйцо снести прямо в корзине. Ну и шуму было! А мне ж неудобно: все-таки военная машина.

Усевшись за руль, ефрейтор прогазовал мотор и удивленно повернул голову: куры примолкли.

— Перепугались. А между прочим, ничего себе куры, рентабельные. Уж больно крупные яйца. Вот посмотрите.

Он откинул крышку шоферского ящичка: среди промасленной ветоши ослепительно белело свежее яйцо. То-то будет довольна командирша!

— Поехали, — буркнул Хабалов.

Вот тоже удивительная человеческая метаморфоза. Хрупкая, застенчивая до слез девушка с бледным личиком, на котором чудилась желтовато-розовая пыльца многочисленных домашних гераней, — и ровно через два года — плотная, цыгански смуглая, властная, непререкаемо-уверенная хозяйка-«домоправительница». Эфирная Анечка — и командирша Анна Никитична, которая даже приезжих гостей из начальства заставляет на пороге своего «семейного храма» снимать сапоги. Для этой цели в доме содержится полная коллекция мужских тапочек.

А впрочем, что же тут плохого? Может быть, именно такой и должна быть офицерская жена. Хваткой, оборотистой, заботливой «до зубовного скрежета», как выразился в прошлый их приезд полковник Зарудный, — не то поощрительно, не то с иронией.

Хабалов усмехнулся, вспомнив гостеприимство Анны Никитичны. Двое суток она потчевала их таежными соленьями, вареньями, компотами, маринадами. Потом в поезде, в ночном купе оба испытывали облегчение и блаженствовали, будто вырвались с гауптвахты. Вот уж поистине — «сибирский сервис — демьянова уха».

— А что, поезда давно не ходят? — спросил Хабалов шофера.

— Третью неделю. Мост половодьем сорвало, был ледяной затор. Говорят, к понедельнику восстановят.

— А пусковую установку тоже в связи с наводнением утопили? — схитрил Хабалов. Как знать, может, ефрейтор сообщит какую-нибудь важную деталь, тем более что на месте, в дивизионе, расспрашивать рядовой состав Хабалов не собирался, помня указание генерала «строго соблюсти необходимый этический уровень».

— Пусковую? — ефрейтор поскреб затылок, хитровато стрельнул глазами. — Какую пусковую?

— Ну ту, которую позавчера утопили, а сегодня вытаскивают.

Шофер нерешительно мялся, с деланной серьезностью вглядываясь в ветровое стекло. Ну ясно: получил соответствующие указания на этот счет и теперь мучается, не зная, как выкрутиться. Неважный из парня дипломат.

— А ее, наверно, уже вытащили, — наконец сказал солдат. — Скоро мимо поедем, сами увидите.

«А ничего, — с одобрением подумал Хабалов, — нашел-таки выход». Шоферская увертливость настораживала: неужели с установкой произошло нечто более серьезное? Впрочем, это можно было объяснить и по-другому: просто командирский шофер хорошо вышколен. Знает, кому и что говорить.

— Это недалеко?

— Да рядом. Сразу за Степановой пустошью направо.

— Надо заехать, посмотреть.

— Слушаюсь.

Весна нынче запаздывала. Обычно в это время таежные солнцепеки уже были забрызганы алыми искрами «марьиного коренья», синими крестиками «кукушкиных слезок», а в низинах, в душном благоуханье нагретых мокрых логов топорщились желтоголовые жарки.

Сейчас в тайге было еще сыро, неуютно. Запах прошлогодней прели явственно забивал тонкий дух молодой пробивающейся травы, прозрачные березники сонно млели на косогорах, окутанные голубовато-зеленой дымкой. Пихтач сумрачно темнел на окрестных сопках в ожидании первого весеннего ливня, который смоет зимнюю одурь, обновит и обмоет каждую иголку в мохнатых лапниках, унесет прошлогоднюю паутину, беспощадно разъест грязные, твердые, как речной лед, последние оселки прошлогоднего снега, укрытого в чащобах.

Проехали развилок и свернули с бетонного большака на мощенный булыжником проселок. Лишь изредка попадались встречные машины, главным образом пузатые голубые «молоковозы».

— Совхозные, — пояснил ефрейтор. — Недалеко животноводческий совхоз. Наши шефы.

— Понятно, — кивнул Хабалов. — Так когда же будет пустошь?

— А вон она. Видите впереди ложок с жимолостью? Это и есть Степанова пустошь. Рассказывают, когда-то была здесь заимка, пасечник жил. Потом все сгорело, и получилась, стало быть, пустошь.

У пустоши тоже оказался развилок. Скорее даже съезд на торную, гладко наезженную полевую дорогу, каких немало в глубинных районах.

Значит, именно на эту дорогу повернул свою колонну капитан Ламанов во время ночного марша? Ну что ж, пожалуй, дорога вполне проходимая для тяжелых тягачей с прицепами. А вот насчет моста, он, видимо, дал маху. Не рассчитал его реальной грузоподъемности.

— А речка там. Внизу, за мыском. Подъедем?

— Давайте. Только не к самому мосту. А до мыска.

— Есть.

Шофер ухмыльнулся, понял, в чем дело. Конечно, не стоит подъезжать к батарейцам, когда на заднем сиденье курятник. Еще, чего доброго, снесется вторая пеструшка и раскудахчется. Получится сплошная дискредитация приезжего начальства.

Однако Хабалов имел в виду не только это чреватое курьезом обстоятельство. Он и сам пока не решил, нужно ли появляться ему на месте работ именно сейчас. Правильнее было бы приехать сюда вместе с командиром дивизиона. Но на это уйдет час, а то и больше. К тому времени пусковую установку, может, вытащат и все работы закончатся. Хотя какое это имеет значение?

Шофер проскочил метров двести к узкому мыску, утыканному щетиной молодого сосняка, и сходу, мастерски и с шиком дал тормоз — машина «воткнулась» передними колесами точно на повороте.

— На ТЗМ год работал! Тормоз — по миллиметрам, — похвастался ефрейтор, не обращая внимания на кудахтанье кур в свалившейся корзине.

«Ага, бывший стартовик! — рассеянно подумал Хабалов. — Значит, знает все подробности ночного происшествия — наверняка рассказали дружки-батарейцы. Ну да ладно, как-нибудь сами разберемся».

Хабалов вышел из машины, потоптался, разминая затекшие ноги, поглядел вниз. У деревянного моста с осевшими перилами глухо рокотали два трактора-тягача, елозя гусеницами по изрытому берегу. Поодаль на дороге стоял армейский автокран, будто меланхоличный железный жираф, наблюдавший за людской суетней у моста.

Действуют они, пожалуй, правильно. В ходу, кроме тягачей, две лебедки; по откосу уложены ошкуренные бревна, по ним-то и тянут наверх зеленую глыбу пусковой установки. Судя по всему, через полчаса она будет на берегу.

Нет, ехать в дивизион просто некогда, нет времени, чтобы во всем объеме чинно и благородно соблюсти этические условности. Надо спуститься к мосту, посмотреть самому, поговорить с людьми. Тем более что здесь и капитан Ламанов собственной персоной: вон он стоит на мосту, размахивая руками, что-то зычно командует лебедчикам.

3

Хабалов направился не по дороге, петлей упавшей по пологому склону, а прямой тропкой через кустарник. Упругие ветки таволожника с набухшими узелками почек барабанили по плащу.

На него никто не обращал внимания до тех пор, пока он не подошел к самому мосту.

Он испытывал какое-то странное беспокойство перед встречей с Ламановым и, пока шел, пытался анализировать, что это было: тревога, смущение или боязнь непредвиденных осложнений?

И вот теперь все это смутное сразу улеглось, и он совершенно отчетливо почувствовал неловкость, глядя на подходившего Ламанова. И тут же понял: эта неловкость отныне будет неотступно сопровождать его все время, пока он в дивизионе.

Жаль, что тогда, в кабинете генерала, он не смог представить в деталях все неудобства своей предстоящей миссии. Впрочем, не совсем так. Ведь генерал упомянул о щекотливом положении, выражаясь деликатно, а в жизни оно грубее и проще. Это когда трудно глядеть человеку в глаза.

— Здравствуй, Леша.

— Здравия желаем!

Пожимая его широкую горячую ладонь, Хабалов усмехнулся: до чего же неистребима у Ламанова тяга к официальности! Любому начальству, даже другу званием постарше, он непременно и всегда, насколько помнилось Хабалову, отвечал солдатским «здравия желаем».

Они отошли в сторону от яростно ревущего трактора, остановились у сосны. Хабалов достал кожаную сигаретницу, предложил:

— Закурим?

— Я же не курю.

— Ах да! Я и забыл.

Щурясь от дыма, Хабалов поглядел на мокрые ноги Ламанова.

— Промокли?

— Да нет, — Ламанов пренебрежительно махнул рукой. — Сапоги не промокают — сверху налилось. Пришлось два раза лезть в речку.

— Ну что… Работа, как вижу, к концу?

— Заканчиваем, — кивнул Ламанов. — С самого рассвета тут копаемся. Сначала трудновато пришлось — пусковая сорвалась, крюк лопнул.

Внезапно Ламанов отбежал на несколько шагов, сложил ладони рупором:

— Авдеенко! Левым забирай, левым! Подтягивай!

Пусковая установка, похожая на массивную черепаху с глянцево-мокрым панцирем, медленно вползала на некрутой откос. Она действительно слегка развернулась влево, отсюда это хорошо было видно.

— Теперь страви правый! Вот так. Стоп! Перекур.

Ламанов вернулся. С минуту оба молчали. Наступившая тишина обескуражила Хабалова. Недавний шум, грохот дизелей, казалось, разделял их обоих, и отсутствие искренности, пустячность их разговора не бросалась в глаза, в какой-то мере даже выглядела естественной.

И вдруг разом все обнажилось, словно со всего окружающего сдернули невидимый покров.

Запахло теплым сосновым лапником, доносилось стеклянное дзеньканье хлопотливых синиц из прибрежного лозняка, даже явственно послышалось журчание воды, ручейками вытекавшей из силовых отсеков пусковой установки.

Как вести себя с капитаном Ламановым? Сказать о своей роли военного дознавателя или пока умолчать об этом?

Да и о чем говорить, о чем расспрашивать, когда и так все ясно. Вот он перед ним, капитан Ламанов, виновник происшествия, вот злополучная пусковая установка, и вот мост, с которого она рухнула в позапрошлую ночь. И причина понятна: осела, развалилась одна из свай, если говорить точно, левая, ближняя к берегу. Сейчас сваю заменяют: трое солдат во главе с бородачом, вероятно, местным деревенским плотником, уже подвели под мост новый, наспех просмоленный кедровый столб. Непонятно только, как они будут забивать сваю в грунт…

— Я вам, кажется, помешал?

— Почему? — удивился Ламанов.

— Ну этот устроенный перекур.

— Ах, перекур! Нет, я объявил его законно. Согласно распорядку. Час работы — десять минут отдыха. Соответственно.

Аккуратность, соответствие — вот что было главным в Алеше Ламанове, — Хабалов наконец-то вспомнил. Вспомнил его пристрастие к различного рода графикам и распорядкам, которые он развешивал над койкой, стремление к «единому ранжиру», «к соответствию», критерии которого были известны только ему самому. Он не любил и не умел лгать, А если, случалось, обстановка принуждала его к неискренности, он испытывал настоящее душевное смятение, и смущение с головой выдавало его.

Интересно бы знать: что сейчас испытывает Ламанов, почему то и дело отводит взгляд?

Правда, весь ход, и тон, и атмосфера этого разговора неискренни донельзя, и виноват в этом, пожалуй, Хабалов, оказавшийся в положении гостя с камнем за пазухой.

— Да, неприятная история… — Хабалов стыдился фальши в собственном голосе. — Как же ты так просчитался, Леша?

— Бывает, — Ламанов пожал плечами, вприщур поглядывая на реку. — Мост подвел. С виду-то ничего: рассчитан на совхозные пятитонки. Да и мои должен был выдержать. Несколько тягачей с пусковыми прошло, а под последней… завалился.

— Несколько?

— Ну да.

— А я думал, под первой. Сразу.

Ламанов даже покраснел от досады, видно, вспомнил суматоху ночного происшествия. Легко представить его положение — командира колонны в ту тревожную минуту: надсадный рев тягачей, остерегающие крики, треск рухнувшего моста… Хорошо хоть люди не пострадали.

— А что говорят об этом в штабе? — спросил Ламанов.

Хабалову вдруг сделалось стыдно. И за себя, за свою нелепую увертливость, и за Ламанова. К черту всю дипломатию, все это словесное фарисейство!.. Никакой игры, только открытая и честная прямота!

— В штабе считают, что дело серьезное, — Хабалов каблуком вдавил сигарету в песок, поднял голову и прямо посмотрел в серые ламановские глаза. — Серьезное. Потому и назначено расследование. Я послан сюда как военный дознаватель.

— Ты?!

— Да, я.

— Что ж ты сразу не сказал?

— Разве официальное представление обязательно?

Уловив перемену в лице капитана, Хабалов огорчился: напрасно он тянул, надо было идти с открытым забралом. Сразу же сказать, зачем сюда приехал. Для Ламанова это теперь типичное «несоответствие». Наверняка станет подозревать в хитрости. И попробуй его разубеди.

— Так что ты мне расскажи, Леша. В общих чертах.

Теперь и у Ламанова — ни тени смущения. Обычный прищуренный взгляд, обычная рассеянная полуулыбка, за которой непробиваемое упрямство. Кому другому, а уж Хабалову это было давно хорошо известно.

— А чего, собственно, рассказывать? В рапорте все изложено подробно.

— В каком, в твоем рапорте?

— Нет, в рапорте командира дивизиона. Майора Сизикова.

— А ты его читал?

— Просматривал. Командир показывал.

«Ну конечно, — вяло подумал Хабалов. — Может быть, они даже писали рапорт вдвоем. Во всяком случае, вместе уточняли формулировки. И теперь Ламанов ни на йоту не отойдет от написанного, можно не сомневаться».

Жаль, что все получилось так нескладно. Пожалуй, не стоило сюда заворачивать, а следовало начинать с приезда в городок, с официального представления командиру.

Подошел солдат, крепкий, коренастый парень с сильными, узловатыми рабочими кулаками, которыми он, остановившись, старательно хлопнул по бедрам.

— Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу капитану?

— Обращайтесь.

Повернув голову к Ламанову, солдат доложил:

— Так шо порняки готовы, товарищ капитан. Пидсохлы.

— Чего же ты их не принес?

— Та неудобно ж… — солдат покосил глазами на Хабалова. — Як кажуть, це будэ неделикатно. А навколо костра пенечек имеется. Поки вы будете переобуваться, мы и сапоги трохи пидсушим. Ото ж буде гарно.

— Ладно, — сказал Ламанов. — Сейчас приду. Вы сами-то прогрейтесь с Ереминым как следует. Соответственно.

Глядя вслед солдату, Ламанов задумчиво произнес:

— Отличные хлопцы. Больше часа вдвоем в воде пробыли. Ныряли несколько раз, пока тросы зацепили. Между прочим, вода плюс семь выше нуля. Ободряющая вода. А ты говоришь, расследование.

— Ну ладно, Леша. Я, пожалуй, поеду. Вечером встретимся, поговорим.

Ламанов хмуро усмехнулся.

— Как прикажете.

4

Ефрейтор-шофер протянул Хабалову пилотку, в которой была добрая пригоршня сочно-белых луковичек.

— Угощайтесь, товарищ майор! Кандык, наш таежный деликатес. Вкусная штука, к тому же здорово укрепляет нервную систему, врачи говорят. Это я на косогоре накопал. Вон его, кандыка, целые заросли. А я корешки — в пилотку, а цветы заместо подарка.

Слева от ветрового стекла, под проволочкой, куда шоферы обычно засовывают путевой лист, торчал букетик лазорево-белых цветов.

— Для кого же это? — спросил Хабалов.

Ефрейтор ухмыльнулся, вкусно похрустывая луковичками кандыка (Хабалову они не понравились — очень уж приторные).

— Для Капитолины. Есть тут одна девушка в сержантском звании. Да вы не улыбайтесь, товарищ майор, не то думаете. Нет. Просто она сегодня дежурит на КПП. А уж въедливая, не дай бог! Лучше с ней не связываться. Вот только одно и признает — цветы. Характером сразу как-то смягчается.

— Ясно, — сказал Хабалов. Нагнувшись к колесу, обстучал о ребристый скат грязные подошвы сапог, потом еще раз поглядел в ложбину, на мост. Вздохнул, усаживаясь на сиденье. — Все ясно… Поехали.

А вообще-то ему ничего не было ясно.

Выходило так, что он ошибался в главном. Еще вчера, читая рапорт майора Сизикова, он интуитивно почувствовал в нем фальшь. Нет, не в самом содержании рапорта — с точки зрения фактов там все было изложено правильно. Его сразу же насторожил стиль рапорта, что-то в нем было неискреннее, как и в только что состоявшемся разговоре с Лешей Ламановым.

А может быть, он просто ошибается? Может, действительно во всем виноват капитан Ламанов, а майор Сизиков витиеватым своим рапортом пытается выгородить Ламанова и в какой-то мере смягчить его вину?

Хабалов даже крякнул, когда подумал об этом, неудобно поерзал на сиденье — стоило сюда ехать в таком случае… Представил Сизикова, цепкий немигающий его взгляд и вспомнил его любимую ехидную присказку: «Обсоси гвоздок!»

Нет, не тот человек Сизиков, чтобы позволять кому бы то ни было, даже закадычному другу, играть на своей правоте! Да если бы он был прав во всей этой истории, он бы в пух и в прах разнес в своем рапорте капитана Ламанова. Уж это как «пить дать», как «обсоси гвоздок!».

А вместо этого — обтекаемое и туманное: «…по собственной инициативе, дабы сократить предписанный маршрут».

Что же заставило прямого и нахрапистого Дмитрия Сизикова выводить на бумаге эти кислые канцелярские фразы?

Вот в чем предстояло разобраться…

Дорога шла по пологим холмам, узкой просекой старого соснового бора. Медные, отшлифованные солнцем стволы мелькали по обочине, как новенькие патроны в распластанной пулеметной ленте. «Газик», завывая мотором, будто скользил по гигантским волнам, то выскакивал на гребни холмов, то стремительно падал в сыроватый воздух ложбин.

— Комарья нынче не будет. Хорошо! — азартно крикнул шофер, которому, видно, наскучило долгое молчание.

— Почему?

— Май холодный.

— А как насчет грибов?

— На грибы это не влияет. Для грибов нужна влага, дожди. Ну это потом: летом, осенью. А сейчас одни сморчки. Им холод не страшен — лезут.

Собственно, при чем тут грибы? Хабалов спросил просто так, чтобы отвлечься от назойливых мыслей.

Тем более когда в душе у него упорно тлеет предубежденность к Сизикову. Этакая чадящая головешка. И тут только попробуй, дай волю воображению, можно зайти слишком далеко. Так уж хитро устроено человеческое мышление: услужливо подсовывает раз за разом только выгодные тебе доводы, сплетая их в убедительную на первый взгляд логическую веревочку. А потом кольцо: чувства — размышления — чувства. И попробуй его разорви.

Единственным источником должны быть факты.

Впрочем, кое-что новое уже есть. Например, он узнал от Ламанова, что с моста рухнула не первая въехавшая на него пусковая установка, а последняя. Значит, остальные продолжили марш и успешно выполнили поставленную боевую задачу. Так ли это? Выяснить.

И еще одна странная деталь… Если колонна стартовой батареи двигалась в ту сторону, следовательно, упавшая пусковая установка должна была лежать плитой газоотражателя в эту сторону, то есть к этому берегу. Но сейчас, когда ее вытаскивали, все выглядело наоборот: установка была направлена не плитой, а хоботом к этому берегу. Логично предположить, что ее развернули, чтобы удобнее было вытаскивать. Допустим. Но ведь развернуть на сто восемьдесят многотонную глыбу на илистом дне не так-то просто. Тоже туманно.

Одним словом, как в песне поется: «Ой туманы мои, растуманы…» От этого вывода Хабалову сделалось и смешно и грустно.

— А туманы у вас бывают?

— Туманы? — шофер удивленно покосился. — Редко, и то по утрам. У нас ведь места ветреные. Свежий ветерок — и готово.

«Вот именно! — обрадованно подумал Хабалов. — Свежий ветерок, обязательно нужен свежий ветерок».

С очередного холма впереди открылась широкая пойменная долина с небольшим озерком посредине, наполненном рыжеватой водой, — здесь когда-то было русло Журавлихи, река делала петлю; потом образовалась старица. Теперь река вовсе обмелела и ушла далеко в сторону, к опушке синеватых осинников, оставив после себя ребристые дюны, заросшие осокой и тальником.

Отсюда, с холма, озерко напоминало ржавую пластинчатую подковку с солдатского сапога.

— Ну как, — спросил Хабалов, — рыба в нем не живет?

— Не живет. В прошлом году мальков запускали — все подохли. Говорят, вода в нем сероводородная. А почему — никто не знает.

На противоположном краю долины, на взгорке празднично и уютно белели шиферные крыши нескольких домиков военного городка. Впрочем, ничего такого военного издали не было заметно, городок напоминал какой-нибудь ведомственный дом отдыха или профилакторий.

У выездных решетчатых ворот, сваренных из арматурных прутьев, шофер коротко посигналил, поправил на голове пилотку и многозначительно сообщил:

— Сейчас Капитолина появится. Только бы куры не раскудахтались, а то мне тогда беда.

— А чего тебе бояться? — спросил Хабалов. — Ведь командир дивизиона наверняка знает про твоих кур?

— В том-то и дело, что нет, — вздохнул ефрейтор. — Так что я промеж двух огней оказываюсь. Как говорили древние греки: «между Сциллой и Харибдой».

— Похоже, — рассмеялся Хабалов.

В деревянном домике КПП приоткрылась плексигласовая форточка и резко захлопнулась. Прошла минута, из домика никто не появлялся.

Шофер виновато пожал плечами: «Ну вот видите, я же говорил!» — и дал долгий хриплый сигнал. По ту сторону ворот показалась высокая девушка в зеленом форменном платье. Обыкновенное, ничем не примечательное лицо. Очень аккуратный подтянутый сержант с муравьиной талией. На губах совсем свежая помада. Женщины есть женщины.

Она прошла боковой калиткой и направилась к машине. Шофер кинулся навстречу, держа в одной руке путевку, а в другой, спрятанной за спину, — букетик кандыка. Хабалов чуть приоткрыл дверцу — интересно было послушать.

— Чего сигналишь как оглашенный? — низким, грудным голосом спросила дежурная и сдвинула брови.

— Начальство везу. Торопимся. — Ефрейтор не дал ей начать очередную фразу, ловко поднес букетик цветов.

«Расторопный парень! — похвалил про себя Хабалов, закуривая сигарету. — А она очень уж необаятельная. К тому же эти резкие, угловатые движения, размашистый, вперевалку, широкий шаг. Поистине самое обидное — неженственное в женщине».

А букетик ее все-таки растрогал, растопил. Она улыбнулась, и, надо сказать, улыбка получилась очаровательная, будто незримым мягким и добрым светом озарившая на мгновение ее лицо. Но уже в следующую секунду она решительно отодвинула с дороги шофера и стала осматривать машину.

Хабалов благодушно потягивал сигарету, искоса наблюдая за действиями контролера. Его забавляли напускная суровость «сержантихи» и то, что она упрямо не желала его замечать.

— Опять грязи намотал по самый дифер! — распекала она шофера. — Где только тебя черти носили. Кругом асфальт, бетонка, булыжник, а его тянет в грязь. Не пущу в гарнизон!

— Но, товарищ сержант, вы ж поймите! Я ж по приказанию сворачивал с шоссе. Согласно приказанию товарища майора.

«Вот черти! — усмехнулся Хабалов. — Уж не для меня ли они разыгрывают эту комедию? Дескать, смотрите, любуйтесь, какие у нас строгости по части эксплуатации техники и внутренней службы. Ну если ефрейтор и в самом деле меня разыгрывает, то, пожалуй, стоит взять и сказать насчет кур. Как он будет реагировать?»

Только обойдя машину вокруг, дежурная распахнула дверцу и представилась:

— Товарищ майор, дежурная по КПП сержант Соломонова. Разрешите ваши документы?

Нет, никакой наигранности в ее лице не было. Серьезность, деловитость. Она и на Хабалова взглянула без всякого интереса, ее интересовали документы, не более.

Пришлось, чертыхаясь, лезть в боковой карман тужурки, доставать удостоверение личности и командировочное предписание.

Документы она просмотрела тщательно.

Сверяя фотокарточку, окинула Хабалова не очень-то доброжелательным взглядом, от которого ему сделалось чуточку не по себе. Да… Насчет кур заикаться, пожалуй, не стоит, здесь юмор явно не проходит.

— Возьмите, — она протянула документы, слегка скривила тонкие губы, уловив запах сигареты. — И еще просьба к вам, товарищ майор. У нас в гарнизоне курить запрещено. Только в специально отведенных местах. Так что…

— Понял вас, сержант, — Хабалов погасил сигарету, чувствуя сбоку ехидную усмешку шофера. Вообще-то он бы мог запросто взять реванш. Это нетрудно ему, майору. Да еще приезжему вышестоящему начальнику. Взять и поставить ее по стойке «смирно», сделать замечание по какому-нибудь поводу (повод всегда найдется). И приказать ей доложить своему командиру о полученном внушении.

Но зачем? Ведь она все делала правильно, все по уставу, по инструкции. Разве только вот не улыбалась ему. Так устав к этому не обязывает. Хотя улыбка у нее в полном смысле обворожительная.

5

Ефрейтор был доволен благополучным исходом. Неожиданно он попросил у Хабалова закурить.

— Так ведь нельзя, — сказал Хабалов. — У вас же в гарнизоне не курят. Слыхал?

— Э, да это она загибает! Не так уж у нас и строго. Ну если нельзя, так я потом покурю, после рейса. Мне больно сигареты ваши понравились. Запах у них приятный.

Хабалов достал пару ароматических кубинских сигарет, и шофер упрятал их под пружину, где недавно торчал букетик кандыка.

— А отчего она у вас злая? — спросил Хабалов.

— Капитолина-то? Она не злая, а как бы недовольная. Сердитая на весь мир. А происходит это по любовной причине. Знаете, поэты пишут, «неразделенная любовь»? Вот и у нее как раз такая ситуация.

Хабалов изумленно поглядывал по сторонам, почти не узнавая прошлогодний бивачный городок. Подстриженные кустарники, чистая речная галька дорожек, отороченных кантиками побеленного кирпича, стрелки дорожных указателей на желтых столбиках. Во всем чувствовалась твердая и рачительная хозяйская рука. Шофер нарочно ехал помедленнее, закладывая на поворотах плавные виражи, словно вез молоко в бидонах или сдавал экзамен на первый класс.

На асфальтовой площадке напротив штаба машина остановилась, и, едва Хабалов вышел, над парадным крыльцом из динамика-колокола требовательно прогремел металлический голос:

— Ефрейтор Трубников! Поставьте машину правильно и проводите прибывшего майора Хабалова к дежурному по части!

«Тоже новшество, — отметил Хабалов. — В прошлом году у них селекторной связи не было. Интересно, откуда наблюдает за приезжими дежурный, из окна, наверно? Что-то не заметно».

— Не туда смотрите, товарищ майор, — подсказал ефрейтор. — Вот слева над крыльцом объектив с козырьком. Тут у нас сплошная телевизия, как у капитана Немо.


Дежурный лейтенант встретил Хабалова приветливо, но сдержанно, и в этом тоже чувствовалась определенная школа.

— Командир просил извинить, что не может вас встретить лично. Он занят на командном пункте — идет боевая работа. Мне приказано устроить вас: вам отведена отдельная комната здесь, в штабе.

Хабалов внимательно оглядел строгую обстановку дежурки: единственный стол с телефоном, селекторным пультом и телевизионным экраном, задернутая занавеской доска со служебной документацией, жесткий, обитый дерматином топчан. В полураскрытом ящике стола торчал потрепанный роман. Лейтенант перехватил взгляд Хабалова, сделал шаг в сторону и, щелкнув каблуками, загородил стол.

— Разрешите проводить вас, товарищ майор?

— Хорошо, — вздохнул Хабалов. — Провожайте.

Странно, черт возьми, он настроен в этой поездке… Будто все время в черных очках. Селекторная связь, например, его по-настоящему не заинтересовала — а ведь это действительно новое полезное дело, о котором только еще думают в других дивизионах, — а книгу вот приметил и готов теперь делать далеко идущие выводы. Конечно, художественная литература — вещь посторонняя на дежурстве, да ведь и не запретная. Где в уставе сказано, что дежурному по части запрещается читать?

Он ясно чувствовал, что вопреки его желанию, даже фактам вопреки у него возникла предубежденность. Все это утро он пока сталкивался только с позитивными фактами. А осадок от них остался мутный. Чего-то не хватало для ясности. Или, может быть, наоборот: что-то присутствовало лишнее — невидимое, незначительное, но весомое, способное, как ложка дегтя, испортить бочку меда.

Не понравилась учтивость дежурного лейтенанта? Но ведь тот просто выполнял приказ. Однако эта специально «выделенная отдельная комната»… Почему именно «выделенная»? Неужели майор Сизиков знает о цели его приезда? Иначе он наверняка пригласил бы Хабалова на свою квартиру, как в прошлом году: три комнаты вполне позволяют.

А сейчас подобное просто невозможно. Отсюда предупредительность. Конечно, Хабалов и сам не пошел бы ночевать к Сизикову — придумал бы отговорку. Но Митя все прекрасно предвосхитил. Не может быть, чтобы ему подробно сообщили по телефону, скорее всего сам догадался. Человек он проницательный.

Дежурный открыл ключом дверь в конце штабного коридора, и они вошли в небольшую комнату, напоминавшую гостиничный номер среднего комфорта: умывальник с фаянсовой раковиной, шифоньер, радиоприемник на тумбочке, кремовые шторы и даже литографии в багетовых рамах.

— А почему две кровати? — удивился Хабалов.

— Видите ли, товарищ майор… Это у нас комната для приезжих. Вроде «мини-гостиницы». Месяц назад оборудовали.

— Вон оно что… — протянул Хабалов. — Уютная комната.

— Так точно. Нешумная. Вот только сохранился медицинский запах. Раньше здесь медпункт был.

— Ничего, — сказал Хабалов. — Это не страшно.

Лейтенант повернулся, чтобы уйти, но помедлил на пороге.

— Не желаете ли принять душ, товарищ майор? Могу предложить ключи от нашей душевой.

— Нет, — недовольно буркнул Хабалов. — Спасибо, не желаю.

Хабалов чувствовал себя неловко, словно молоденький лейтенант только что преподал ему урок добросердечности. Да так оно, наверно, и было, хотя сам дежурный этого и не подозревал.

Сев в кресло, Хабалов закурил и подумал, что ему, наверное, было бы легче и лучше, если бы его встретили без этой предупредительности и четкости. Пусть бы ему пришлось долго ждать машину на пристани, пусть бы шофер оказался молчаливым и грубым парнем, а дежурный по части и вовсе не встречал бы его и не делал угодливого лица. Тогда бы все выглядело проще, естественнее, по крайней мере Хабалов не испытывал бы злости на самого себя за свое лицемерие.

Ему постоянно была необходима острая пристрастность, неодолимое стремление оценивать людей, складывать, сопоставлять их плюсы и минусы. Он не любил нейтральности в оценке.

Он знал, что нередко ошибается в оценках, что люди сложнее и тоньше его прямолинейных критериев.

И все-таки он держался своего, с удовлетворением отмечая, что с годами, с опытом ошибается меньше и реже. Может быть, именно в этом и было все дело.

Хабалов раскрыл дверцы шифоньера, повесил туда плащ-палатку, положил портфель и вдруг изумленно замер: с левой стены, с одной из цветных литографий на него смотрели васнецовские «Три богатыря»! Искоса, с лукавой улыбкой поглядывал Алеша Попович, степенно и значительно — Илья Муромец и уж совсем недружелюбно — Добрыня Никитич. Старые знакомые… Неужто и они здесь оказались случайно? А может, в качестве напоминания о прошлом?

Все-таки интересно бы знать, что связывало воедино эту былинную троицу, трех ратных побратимов? Общая высокая цель и боевые дела — это, конечно, и много и мало. Мало — в том смысле, что, кроме боев и подвигов, где дружбу олицетворяет прямодушная сталь меча, были еще будни, приземленные будни с котелком каши над дымным костром, с сырыми шалашами из елового лапника, с житейскими мелочами и заботами. Чем тут цементировалась дружба? Этого художник не сказал.

Хабалов открыл форточку — в комнате действительно попахивало карболкой, — с минуту в раздумье пошагал по зеленой ковровой дорожке и решил отправиться на боевые позиции, на командный пункт дивизиона. Он мог бы, конечно, и не ходить туда, мог полежать, почитать, отдохнуть с дороги, но ему не терпелось увидеть Дмитрия Сизикова, не терпелось взглянуть на него. Хабалов почему-то был убежден, что майор Сизиков очень изменился за год.

Дежурный предложил Хабалову провожатого, но он отказался — дорога ему известна.


Еще издали он увидел качающуюся глыбу антенны, услышал стрекот контакторов пусковых установок: шла боевая работа. У входа Хабалов нерешительно замедлил шаги: может быть, не стоит мешать? Есть ли в этом необходимость?

В помещении слоился теплый синий полумрак, расчерченный пунктирами разноцветных сигнальных огней. В настороженной тишине лишь изредка звучали цифры координат, выдаваемых станцией целеуказания. Вероятно, шел поиск цели. Огневой планшет был еще чистым, за его прозрачным стеклом, как за витриной, скуластый солдат-планшетист, позевывая, затачивал грифель.

Майор Сизиков сидел за командирским пультом, морщился, что-то выслушивал в телефонной трубке. Не отнимая ее от уха, он поднялся, увидел вошедшего Хабалова и, как всегда, энергично пожал протянутую руку.

— С приездом, Андрей Андреевич! Присаживайся.

Хабалов сел на табуретку и сразу ощутил громадное облегчение, словно сбросил тяжелый мешок, который пришлось тащить на плечах с самого утра.

Сизиков его опять удивил, приятно обрадовал: он выглядел самим собой, спокойно-озабоченным, уравновешенным и уверенным.

Прикрыв микрофон ладонью, он спросил:

— Ну как доехал?

— Спасибо, хорошо.

— Ну что ж, выглядишь ты превосходно. Как говорят американцы: на сто долларов. Посвежел.

Хабалов не переставал удивляться: надо же, как ловко и тонко умеет человек захватить инициативу в разговоре. Ведь это ему, Хабалову, положено задавать начальственно-вежливые вопросы, ему как командированному свыше надлежит с такой придирчивой пристальностью разглядывать майора Сизикова. А все получается наоборот. Рука так и тянется поправить галстук и одернуть помятую в дороге тужурку.

— Ты не беспокойся, Дмитрий Иванович, — Хабалов солидно прокашлялся, стараясь придать голосу твердость. — Продолжайте работу, не буду мешать.

У Сизикова чуть насмешливо дрогнули губы.

— Сиди, сиди. Ты нам не мешаешь.

Ну конечно, он определенно не знает о цели его командировки. И сейчас наверняка недоумевает: зачем это «технарь» Хабалов приплелся на командный пункт, что он тут понимает?

А он нисколько не постарел. Правда, слегка закруглились залысины на высоком загорелом лбу, но даже и это только подчеркивало выражение одухотворенности, которое еще в училище поражало Хабалова в Сизикове.

Хабалов еще раз взглянул на сухой, аскетически очерченный рот Сизикова, на обветренный, медно-угловатый, будто обожженный кирпич, подбородок и вздохнул: нет, ничуть не переменится Дмитрий Иванович в предстоящем разговоре. Насмешливо скажет: «Это меня не колышет!» — и будь здоров.

— Ты чем огорчен, Андрей Андреевич? — сочувственно спросил Сизиков положив, наконец трубку. — Устал с дороги? Ну ничего, держись, старик! Сейчас пойдут цели, и мы тебя развеселим.

Зажав в кулак микрофон, крикнул:

— Дивизион, к бою! Приготовить ракеты!

И уже негромко в сторону добавил:

— Виктор Федорович, действуйте. И чтоб было «обсоси гвоздок»!

Только теперь Хабалов заметил начальника штаба капитана Брусевича, сидевшего поодаль за пультом стреляющего, в затемненном углу командного пункта. Вспомнил прошлогодние встречи с ним: застенчивый, тихий, какой-то неприметный человек. Он и тогда совершенно не запомнился Хабалову, хотя виделись они не однажды — громогласный широкоплечий Сизиков словно бы заслонял своего заместителя.

Встретившись взглядом с Хабаловым, Брусевич коротко кивнул и опять наклонил матовую свою лысину к экрану ВИКО.

Хабалов обратил внимание на то, как судорожно работает Брусевич над подготовкой исходных данных для стрельбы, как мечется его карандаш-стеклограф над светофильтром экрана, отмечая трассы появившихся целей.

Засветы-крапинки мерцают у самого обреза ВИКО, нерешительно рассыпаются вдоль его кромки, потом медленно поворачивают к центру, с каждым оборотом развертки все ярче впечатываясь в тонкую паутину координатной сетки. Судя по всему, групповой налет скоростных и высотных целей. Почему же стреляющий медлит, почему не дает команды на захват и сопровождение, пока «противник» еще не применил помех и маневра?

Это Хабалову непонятно. Да и Брусевич заметно нервничает, то и дело выразительно поглядывая в сторону майора Сизикова. Тот продолжает спокойно говорить по телефону, докладывая в штаб обстановку. Потом, прикрыв наглухо трубку, поворачивается к Брусевичу:

— Бросьте паниковать! Рано!

Резкий окрик встряхивает и Хабалова, он неприятно ежится, но зато сейчас же соображает, в чем дело, в чем состоит замысел командира. Это принцип охотничьей засады: не выдать себя раньше времени. Станция наведения ракет не должна выходить в эфир до тех пор, пока самолеты «противника» не войдут в зону ракетного огня. И уж тогда, обнаружив себя, бить наверняка, да и «противник» вряд ли успеет применить по дивизиону средства уничтожения.

Но все это связано с риском. Для выработки команд, для действий операторов и стартовиков останутся считанные секунды. А вдруг случайная заминка, чья-нибудь нелепая ошибка, даже просто нерасторопность? Ведь цели окажутся неперехваченными…

В склоненном над экраном лице Сизикова, в озаренном оранжевым отблеском его профиле видится что-то хищное. Не отрывая немигающего взгляда от бисерной россыпи целей, он жестко бросает:

— Поиск!

И немедленно динамики громкоговорящей связи дублируют голос капитана Брусевича:

— Поиск! Азимут… Дальность… Высота!..

А дальше — как обычно. Захват, уверенное, без провалов, сопровождение и обстрел первой цели, затем — «переброс» и уничтожение второй, третьей…

Хабалов откровенно любовался действиями расчета. И быстротой Брусевича, и четкостью операторов, и сноровкой офицера наведения, и невозмутимой дотошностью планшетиста. А где-то в глубине души нарастала неудовлетворенность.

И вместе с этим двойственным чувством, как ни странно, приходили постепенно уверенность и естественность, а шаткость и то самое «балансирование», которого он так боялся, медленно исчезали. Это было похоже на то, как если бы Хабалов увидел наконец кончик нити, долгой и запутанной, но все-таки выводившей его к искомой точке.

И ниточку эту он нашел не сам, ее показал, вложил ему в руки Дмитрий Иванович Сизиков.

— Спасибо! — сказал Хабалов Сизикову. — Все было здорово. Но главное все-таки впереди.

Сизиков недоверчиво посмотрел на довольного, посветлевшего гостя и, не очень понимая причину этого, хмыкнул.

— Чудишь, Андреич!

— Так ведь приходится, Дмитрий Иванович.

6

Да, Дмитрий Иванович Сизиков, несомненно, был прирожденным командиром — в этом Хабалов убеждался все больше. Конечно, всякий умный и грамотный человек способен овладеть любой профессией, в том числе и командирской. Весь вопрос в том, насколько он придется к месту, в своей ли окажется «тарелке». Кроме ума и эрудиции, надо, наверно, иметь кое-что еще, например уверенное ощущение органической своей слитности с профессией, или, может быть, такую же уверенность в невозможности заниматься иным делом, кроме избранного, порученного. Иметь то, что в обиходе называют призванием.

Сомневающийся офицер — бесперспективный командир. В лучшем случае его будут уважать подчиненные, но настоящего командирского авторитета он никогда не добьется. Люди идут за тем, кто решителен, кто каждый новый шаг совершает без колебания, без оглядки назад. Настоящий командир, как талантливый художник, не делает лишних штрихов и прикидок. В этом его сила, на этом держится его собственное самолюбие.

Хабалов немножко завидовал Сизикову, наблюдая, как он сухо и лаконично разговаривает с людьми, наперед зная, что каждое его слово обернется делом, динамикой, что-то изменит или повернет. Пожалуй, Хабалов так бы не смог. Ему обязательно понадобилось бы при этом комментировать свои указания, пристально вглядываться в лица, взвешивать, насколько доходчивыми оказались его слова. А может, дело в умении для каждого человека найти наиболее оптимальный вариант подхода? Ну это, пожалуй, слишком. Нельзя же требовать от командира чуть ли не артистических способностей. Нет, речь, разумеется, идет не об артистизме, а о разнообразии психологического общения. О психологических оттенках. Он-то наверняка бы не удержался и посоветовал старшине — заведующему столовой, где и как раздобыть грузовую машину для поездки за продуктами на базу.

А между тем единственная резкая фраза Сизикова старшину нисколько не обидела. Скорее наоборот, тот кинулся выполнять указание командира с какой-то восторженной готовностью.

— Зря ты его так, Дмитрий Иванович, — укоризненно сказал Хабалов, когда после столовой они вошли с Сизиковым в его кабинет.

— Старшину, что ли? — спросил Сизиков, по-кавалерийски верхом усаживаясь на стул. — Может, зря, а может, и нет. Интендантская служба всегда должна чуть-чуть горчить. Как недозрелый орех.

Он рассмеялся, закурил предложенную сигарету, предварительно оборвав с нее фильтр.

— Сам, понимаешь, люблю крепкое, горьковатое. И другим культивирую. Ну как тебе моя гостиница показалась? «Обсоси гвоздок», не правда ли?

— Понравилась, — сказал Хабалов. — Особенно художественное оформление. Эти «Три богатыря» из нашей далекой лейтенантской юности!

— Не понял, — прищурился Сизиков. — Какие «Три богатыря»?

— Ну здесь, в вашей «мини-гостинице». На стене. Точно такие же, каких мы покупали для холостяцкого своего терема в Предгорном. Помнишь, устраивали складчину?

— Не помню… — с откровенным огорчением признался Сизиков. — Ей-богу, не помню. Мы ведь тогда много складчин устраивали в нашей «коммуне лейтенантов». Вот шифоньер общий покупали — это помню. Я за ним на тягаче ездил.

«А почему бы Мите Сизикову действительно помнить о злополучной картине?» — вяло подумал Хабалов. Это для него, Хабалова, картина стала символом раздора, разрыва недолгой их дружбы, а Сизиков этого мог просто не заметить. Он ведь еще тогда отличался разумным рационализмом.

— Да… Стареем, — с некоторой досадой протянул Дмитрий Иванович. — Помаленьку обзаводимся лысинами, недугами, обрастаем, как шерстью, сентиментальностью. Нет-нет да и потянет взгрустнуть, повздыхать о прошлом. Я вот тоже вчера вечером вспоминал Предгорное. Десять лет прошло, а кажется, будто целая вечность. Глупые мы тогда были, не в меру восторженные и уж слишком непримиримые.

— Зато искренние, — осторожно заметил Хабалов.

— Тоже верно. Лицемерить тогда еще не научились. Особенно правдолюбом был Леша Ламанов, помнишь? Впрочем, он таким и остался. Правда, в последнее время что-то у него со службой не ладится. Ты же слышал насчет пусковой?

— Слышал, — кивнул Хабалов и, стараясь выдержать спокойный тон откровенного полуделового разговора, добавил неторопливо: — Собственно, в связи с этим я и приехал сюда. Генерал послал как военного дознавателя.

На мгновение Хабалову сделалось совестно: фраза эта чем-то напоминала запрещенный удар, скорее всего деланным равнодушием, с которым она была произнесена. Впрочем, переживал он напрасно — на Дмитрия Ивановича сообщение не произвело ровно никакого впечатления. Во всяком случае, внешне видимого.

Сизиков тщательно затушил окурок в пепельнице, энергично потер жесткий подбородок.

— Я догадывался. Еще вчера, когда говорил с тобой по телефону. Больше того, я даже подумал, что ты едешь сюда с заданием разобраться не столько в самом происшествии, сколько в наших отношениях с Лешей Ламановым. Логично?

От неожиданности Хабалов поперхнулся. Черт возьми, у него не хватило собственной проницательности, чтобы понять главную свою задачу, о которой генерал умолчал из деликатности!

А вот Сизиков сразу это понял. И сейчас явно наслаждается замешательством, вызванным его расчетливой откровенностью.

Грешным делом Хабалов даже подумал, что в подобной ситуации вряд ли имеет смысл продолжать этот разговор. Может, в самом деле перенести беседу на вечер?

— Ну что ж, приступим к делу? — спросил Сизиков, нетерпеливо поднимаясь. — Как говорят, произошел предварительный обмен мнениями, обстановка и роли выяснены. Пойдем дальше? Как предпочитаешь: ставить мне вопросы или сначала я должен рассказать о сути дела?

Хабалов с минуту смотрел на мерно и твердо шагавшего по кабинету Дмитрия Ивановича, чувствуя нарастающую злость. Он терпеть не мог людей, которые учтивость и деликатность принимают за слабодушие.

— Знаешь что, — хмуро сказал он Сизикову, когда тот, круто повернувшись, в очередной раз направился к порогу, — ты лучше сядь.

— Я?

— Конечно, ты. Я, как видишь, сижу.

— Хм, пожалуйста. — Дмитрий Иванович сел, усмехнулся и опять два-три раза резко потер подбородок: звук был сухим, скребущим, как от наждачной бумаги. — Бреюсь два раза в день. Электробритва, она ведь, знаешь, не очень…

— Знаю, — сказал Хабалов. — У меня тоже электробритва. Только я второй раз бреюсь редко. Если, например, идти в театр.

— У меня сегодня вечером собрание. Кстати.

— Мы к этому времени закончим.

О чем же спрашивать? Суть дела ему известна, если только уточнить какие-нибудь детали…

— Скажи мне, Дмитрий Иванович, как ты сам лично оцениваешь это происшествие? Как командир и как друг капитана Ламанова.

— Но ведь это две разные позиции.

— Не думаю.

— Поговорка есть: «Дружба дружбой, а служба службой».

— Есть. Только к данному случаю она отношения не имеет.

— Если тебя интересует степень моей виновности в этом деле, то говорю самокритично: конечно, я тоже виноват. И очень жалею, что не подчеркнул это в рапорте.

— А в чем ты видишь свою вину?

— Да как сказать… Ведь командир, как правило, виноват в любом случае, когда его подчиненный совершил проступок. Это логично и правильно. А здесь есть и еще одно обстоятельство. Видишь ли, как потом оказалось, я поставил перед Ламановым задачу на марше, недостаточно обоснованную по нормам времени. А попросту говоря: реально невыполнимую. Он не смог бы уложиться в срок, который я ему отвел. Видимо, поэтому он и стал искать вариант сокращения маршрута и двинулся по малознакомой проселочной дороге.

— Почему же ты дал нереальный срок?

— Моя ошибка. Марш готовился в спешке, и при определении срока выхода в район огневых позиций я не учел ночное время, когда скорость движения меньше. Дал по дневным нормативам.

— Это существенный промах.

— Понимаю…

— Ну, а Ламанов?

— Капитан Ламанов, по сути дела, усугубил мою ошибку, нарушив предписанный маршрут. Хотя батарея его прибыла в заданный район и успешно выполнила боевую задачу. Правда, прибыла с небольшим опозданием.

— И не в полном составе.

— Разумеется. Но это не сказалось на боевой работе.

Вот, значит, как в действительности было дело. Имелась существенная предпосылка к происшествию — нереальный срок марша. Но только ли это толкнуло Ламанова на мысль сократить путь ночной колонны?

Майор Сизиков словно угадал его размышления.

— Конечно, — сказал он. — Под всем этим есть еще и другая, более глубокая подоплека. Так сказать, нравственно-психологическая. Понимаешь, Ламанов человек трудолюбивый, честный, исполнительный. До некоторого времени он был прекрасным командиром. Но мы с тобой старые друзья и будем откровенны: Ламанов постепенно перестал расти как командир. Мне больно это видеть, больно об этом говорить, но факт есть факт. Причины? Тут тоже все сложно и далеко не однозначно. Но главное, по-моему, — потеря перспективы. И как ни странно, в этом отчасти повинен и я: долго удерживал его под своим началом. Конечно, из добрых дружеских побуждений. И заметь: никаких скидок я ему не делал. Подходил с требованиями, как к каждому офицеру.

— Да уж это я заметил.

— Тут ирония ни к чему.

— Я не иронизирую. Просто констатирую.

— Тогда извини. Так вот, если оставить в стороне всякие сложности, то получается, что с некоторого времени Ламанов утратил главное: командирскую решительность. Вот что самое страшное.

— Но, по-моему, рискованное решение Ламанова свернуть на малоизвестную ночную дорогу вовсе не подтверждает этого.

— Это по-твоему. Потому что ты не знаешь подробностей, которые как раз и говорят о крайней нерешительности, несамостоятельности Ламанова. Можешь себе представить: ведь он переправил по мосту на другую сторону все установки. Благополучно переправил. И когда я, говоря с ним по рации, усомнился в правильности его решения — я тогда еще не знал полностью всей обстановки, — он немедленно, не доложив мне, повернул колонну обратно. Тут-то, после того как мост изрядно проелозили, самая последняя установка — хвостовая в колонне — и рухнула в воду.

Так вот почему поднимаемая со дна установка была направлена газоотражателем не в ту сторону!

— И все-таки мне не понятно, — сказал Хабалов. — Ведь на такую нерешительность тоже надо решиться — рисковать еще раз. Не сделано ли это, ну, например, из желания насолить тебе как командиру?

Сизиков медленно размял сигарету, однако не закурил, отложил в сторону и долго барабанил по столу.

— Не знаю… Может быть, и так — не берусь утверждать. Во всяком случае, мы перестали понимать друг друга. Правда, объяснения между нами не было, и наши отношения внешне выглядят вполне лояльными.

«А что, убедительно», — с уважением подумал Хабалов, прислушиваясь к глуховатому голосу, к тому, как говорит Сизиков, веско и точно дозируя по смыслу и словам каждую фразу. Никаких лишних эмоций, ничего личного — именно это, наверное, и создает впечатление объективности. Словно четкий командирский доклад: вот вам обстановка, а уж решайте вы.

Впрочем, тут есть и противоречие: признавая и свою долю вины, можно ли обо всем этом говорить столь бесстрастно?

— Он в гостях у тебя бывает?

— Чуть не каждый вечер. Он ведь холостяк. Общежитие ему, надо полагать, давно опостылело, лейтенантская компания не подходит. Вот он и коротает вечера то в казарме с солдатами, то у меня. Все-таки тянет к семейному очагу.

— Чаи гоняете? — усмехнулся Хабалов, сразу вспомнив варенья и компоты Анны Никитичны.

— Не без этого. Только он все больше с пацанами занимается. Целый арсенал им оборудовал, как говорится, от клинка до ракеты. Ребятишки, они народ воинственный. Сам, поди, знаешь, у тебя ведь тоже сын?

— Сын. Третий год музыкой мучается. Жена по вечерам водит в студию при Доме офицеров.

— Это сейчас модно.

— Кому мода, а детям слезы.

Хабалов на миг представил картину, показавшуюся ему забавной: Леша Ламанов, кряхтя, лазает на четвереньках по полу детской комнаты, оборудуя по всем правилам оперативного искусства какой-нибудь «чапаевский лагерь»…

— А почему он не женится?

— Не знаю, — пожал плечами Сизиков. — Сам он говорить об этом не любит. А между тем из него получился бы идеальный муж: по засолам и вареньям он правая рука у Анны Никитичны.

— Странно… — Хабалов в раздумье грыз сигаретный фильтр. — Уже несколько лет капитан Ламанов — командир отличной батареи и известен в части как передовой офицер… А теперь, оказывается, что он топчется на месте?

— Да. Это мое мнение.

Тут в самый раз стоило поставить вопрос: а кто в этом виноват? И Дмитрий Иванович Сизиков, не задумываясь, наверняка ответил бы: виноват сам Ламанов.

В наступившей минутной паузе звонко щелкнул динамик на столе, и они оба вздрогнули от неожиданности. В динамике зашуршало, будто кто-то кинул пригоршню гвоздей на жестяной противень.

— Товарищ майор! Докладывает дежурная по КПП сержант Соломонова. Прибыла ремонтно-подъемная группа капитана Ламанова.

— Хорошо, — сказал Сизиков. — Полюбуемся на них.

Телевизионный экран в углу кабинета заискрился, засветился весь, обозначив затейливый контур въездных ворот. Через несколько секунд стало видно и колонну машин, стоящую на дороге.

— Ну как моя телемеханика? — не без гордости спросил Сизиков.

— «Обсоси гвоздок»! — в тон ему отозвался Хабалов. — Только, правда, немножко пугает.

— Это с непривычки. А для нас обычное дело. Отличная штука. Дисциплинирует людей — всюду командирский глаз.

Он подошел к экрану, отрегулировал контрастность, и стала хорошо видна пусковая установка, попавшая в центр объектива. Выглядела она обычно.

— Наделала нам хлопот, чертова перечница! — в сердцах сказал Сизиков и, явно ободренный, оживившийся, снова плюхнулся на табуретку. — И все-таки, Андрей Андреевич, происшествие — не случайный срыв у капитана Ламанова. Я думаю, тебе как дознавателю это совершенно ясно.

— Конечно, ясно, — сказал Хабалов. — Была определенная предыстория, как говорят философы — «с закономерным исходом».

— Ну вот и разбирайся.

— Разбираюсь, — Хабалов хотел добавить, что кое в чем он уже разобрался, но передумал. Это было бы преждевременно и для него, и для Сизикова. Да и вообще преждевременно.

Сизиков отошел к окну, распахнул его и, насвистывая легкий мотивчик, сделал несколько приседаний для разминки. Потом вернулся, прокашлявшись, сказал в микрофон:

— Дежурная! Передайте капитану Ламанову мое приказание: после того как заведет машины в парк, пусть явится ко мне.

«Вот, вот! — обрадованно подумал Хабалов, наблюдая за Дмитрием Ивановичем. — У него именно дикторский голос — процеженный, очищенный от всего лишнего, как дистиллированная вода. И еще: он смотрит на микрофон совершенно так же, как смотрит в лица. А может быть, наоборот?»

— Порядок, — сказал Сизиков. — Минут через десять Ламанов будет здесь, и мы закончим нашу беседу втроем. Поставим все точки над «и».

— Ну зачем же втроем? — поднимаясь, сказал Хабалов. — Это не нужно. Я уже беседовал с Ламановым и, если понадобится, поговорю с ним вечером. Пускай идет обедать.

7

Новые факты в основном подтвердили виновность капитана Ламанова, пролили свет на причины, заставившие Дмитрия Ивановича Сизикова написать столь несвойственный его стилю рапорт. Что же еще?

А основное задание генерала? Ведь для того, чтобы выяснить добытые Хабаловым сведения, можно было послать любого штабного офицера. Никто из них наверняка не смог бы сделать большего. Но ведь и он пока не сделал.

Так кто же они, майор Сизиков и капитан Ламанов, два друга-приятеля, долгое время в своих отношениях сочетавшие, казалось бы, противоположности: энергичность и флегматичность, медлительную дотошность и талантливую легкость, твердость и нерешительность? Классические «конь и трепетная лань» или пресловутые «два медведя в одной берлоге»?

Но почему именно эта дилемма? Ведь дело, если разобраться, совсем в другом. В том, насколько глубоки расхождения между двумя бывшими друзьями, и возможно ли вообще сближение, или их лучше развести подальше друг от друга? Об этом наверняка спросит генерал.

Вот он подумал: «добытые сведения». А в действительности Хабалов и не «добывал» — ему просто выдали их, оставалось только собрать их воедино. Труд, не стоящий труда.

Если бы он встретил других людей, наверняка было бы сложнее получить эти сведения. Может быть, пытались бы лавировать, идти на всяческие ухищрения, чтобы потом в конце концов все-таки рассказать истину.

Сизиков и Ламанов — из другой категории людей, из тех, которые лицемерие считают унизительным. Сказал ли хоть полслова неправды майор Сизиков в недавнем разговоре? Нет, не сказал. Он говорил только то, что было, только то, что думал сам. Другое дело, если в чем-то он заблуждался.

Вот и Леша Ламанов будет сейчас говорить только правду. И его слова, пожалуй, не разойдутся с Сизиковскими.

Хабалов не вызывал его, не приглашал Ламанов пришел сам. Постучался, как-то боком протиснулся в дверь и теперь вот сидел на стуле, хмуро разглядывая оранжевые полосы на ковровой дорожке. Из-под наглаженных брюк неуклюже торчали новенькие ненадеванные ботинки сорок третьего размера. Леша был широк в кости, по-крестьянски длиннорук и ногаст.

— Успел переодеться? — спросил Хабалов.

— Ага, — буркнул Ламанов, не подымая головы. — Полевая амуниция не просохла как следует. Так я решил…

— Правильно решил, — сказал Хабалов. — А то и простудиться недолго.

Зачем он пришел? В сущности, и говорить-то не о чем. Насчет пусковой установки все предельно ясно, выяснилась и степень виновности капитана Ламанова. Не может быть, чтобы он пришел оправдываться. Значит, о чем-то хочет сообщить. Так ведь не скажет, пока не вытянешь из него. Будет сидеть и сопеть, играть в молчанку.

Его надо было встряхнуть, сказать что-нибудь такое, что не понравилось бы, удивило или даже разозлило.

— Зачем ты повернул колонну с того берега? Раз переправился, надо было действовать до конца.

Ламанов поднял голову, тяжелым взглядом окинул Хабалова. Потом скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула, приняв независимую и даже вызывающую позу.

— Для меня слово командира — закон.

«Ага, все-таки взъерошился! — удовлетворенно отметил Хабалов. — Уже хорошо. Поглядим, что будет дальше».

— Слово? Значит, он тебе приказал вернуться?

— Не утрируй, Андреич. Не приказывал он мне, а только выразил неодобрение. Тут ни в чем его вины нет.

— А ну вас ко всем чертям! — неожиданно вспылил Хабалов. — Что вы мне оба голову морочите? Что вы казуистикой занимаетесь? Он не виноват! Подумаешь, благородных рыцарей разыгрывают!

Несдержанность — всегда повод для ответной неприязни, Хабалов отчасти и рассчитывал на это, однако, как говорят радиокомментаторы, «действительность превзошла ожидание». Хабалову даже показалось, что короткие жесткие волосы Ламанова ощетинились.

— Ну, ну! — примирительно сказал Хабалов. — Сядь, успокойся.

— Я сяду, — глухо выдохнул Ламанов. — Сяду. Но если ты еще что-нибудь скажешь про Митю — я за себя не ручаюсь. Ты ведь меня знаешь.

— Знаю. И удивляюсь: ты всегда любил правду.

— Я и сейчас такой.

— Правда — это факты. А ты прешь против фактов.

— Какие факты? Где они? А если и есть, что они говорят против Мити? — снова вскинулся Ламанов. И теперь уже было видно, что он окончательно «завелся». — Да и вообще что ты, штабной службист, знаешь о Сизикове? Ты сидел в теплом своем отделе, подложив под зад поролоновую подкладку, когда мы с Митей в сорокаградусные морозы осваивали новую систему под Липянкой, долбили землю вместе с солдатами, заливали бетон в стены бункеров и капониров, тянули в метель кабели. А кто в части первым вводил новшества в боевой работе, кто перестроил компоновку командного пункта, применил стеклографную фиксацию целей на экране ВИКО, кто первый разработал метод противоракетного маневра? Может быть, не Сизиков? Молчишь? А теперь при первом же ЧП некоторые завистники спешат навалиться на него, схватить за горло. Так не он в этом виноват, понимаешь, не он! А я. Вот меня и судите, наказывайте…

— Давай, давай, Леша, — тихо сказал Хабалов. — Выступай.

— Дай закурить… — попросил Даманов.

Хабалов с интересом наблюдал за тем, как затягивается Ламанов сигаретой, морщится от дыма, вытирая слезы коричневым кулаком.

— Ну и какой же вывод из твоей речи?

— Не нам его судить, Андреевич. Митя — редкий талант. Взгляни: много ли вокруг командиров, равных ему? Его поддерживать надо, а не шпынять.

— Правильно. И я «за». Но только поддерживать — это не значит высвечивать ореол над головой. Человек ведь нуждается не столько в добром, сколько в правдивом слове. Это древняя истина. Вот тебе, правдолюбу, казалось бы, и карты в руки: увидел — подскажи ему как другу. Но ты оказался не на высоте.

— Что ты имеешь в виду?

— Да вот хотя бы его ошибку с определением срока марша. Он сам признал эту вину. А ты отрицаешь. И мне твоя позиция не ясна.

— Да, он завысил расчетное время. Ну и что? Если хочешь знать, у нас были случаи, когда мы в таких же ночных маршах намного перекрывали дневные нормативы.

Даже если предположить, что, узнай вот сейчас Леша Ламанов все, что думает о нем Сизиков, все равно это не поколебало бы его отношения к Дмитрию Ивановичу, суровому и талантливому другу. Потому что под всем этим — прочная основа, годами возводимая самим Ламановым. Она была и осталась.

— Ну хорошо… Скажи мне, Леша, откровенно: ты в самом деле не видишь в характере, в облике своего друга ни одного изъяна?

— Нет, — не задумываясь, ответил Ламанов. Но потом все-таки помедлил. — Таких, о которых стоило бы говорить, — не вижу.

— Ты не прав. Прости за банальность, но и на солнце бывают пятна.

— Но они не видны.

— Видны, если внимательно присмотреться.

— Конечно. Если смотреть через черные очки.

— Ты считаешь, что я тоже гляжу сквозь черные очки?

— Убежден в этом.

Конечно, он откровенен. Но то, что сразу схватил и понял Сизиков, Леше не понять.

Хабалов мысленно поставил рядом с ним Сизикова и сравнил обоих. Усмехнулся: разница существенная. Один — по-прежнему одержим, другой — увял в тени первого, слишком многое поставив на одну ставку.

— Согласен, — сказал Хабалов, — что Дмитрий Иванович — светлая личность. Но ведь он не «во поле березонька», а человек в коллективе. Больше того — руководитель коллектива. Он должен понимать, что всякое достоинство может перерасти в недостаток. Своим сиянием он запросто способен затенить, заслонить других, лишить их инициативы и самостоятельности. Знаешь, как бывает с кленом в тени дуба: хиреет, вянет и, наконец, засыхает.

— Люди не клены и березы. И вообще не лес.

— Правильно. Но ведь я все это иносказательно. Очень советую подумать, — Хабалов вдруг вспомнил разноцветную полутемь кабины наведения, напряженноиспуганное, ждущее лицо начальника штаба, выражение крайней неуверенности в его глазах.

— Впрочем, подумать стоит не только тебе… Худо, Леша, если такая назревает ситуация. Представляешь, как это пагубно в условиях современного боя, да еще для ракетчиков? Дивизион может оказаться в роли цыплят, потерявших наседку.

Ламанов хмуро молчал, в раздумье дважды провел по щеке ладонью, резко и с силой закругляя ее движение у подбородка. От Хабалова не ускользнуло — тот же характерный сизиковский жест.

— Может быть, ты и прав, — сказал Ламанов. — Только все это не относится к Мите. Конечно, иногда он действительно берет на себя многое, иногда опекает без надобности. Но это говорит о том, что он давно перерос рамки своей теперешней должности. Ему масштаб нужен.

— Напрасно о нем беспокоишься: у него отличная перспектива. Я бы посоветовал о себе подумать. Сколько можно сидеть на батарее?

— Меня это не особенно волнует.

— И плохо. Человек без цели и устремленности превращается в обывателя.

— Да что ты мне шпаришь сентенциями!.. Разве я не понимаю!

— Ну, а понимаешь, так не тяни, пиши рапорт о переводе в другую часть. Да, да, я так и сказал: рапорт о переводе. Это будет лучше и для тебя, и для Сизикова. Кстати, он возражать не станет.

Пожалуй, последней фразы говорить не стоило: именно от этих слов Ламанов вздрогнул, как от удара хлыстом, болезненно и зябко повел лопатками, еще ниже опустил голову. Нет, щадить его нельзя, они оба и так слишком долго щадили друг друга.

Ламанов поднялся, вздохнул и направился к порогу, громко скрипя новыми ботинками. Взявшись за ручку двери, помешкал и, не оборачиваясь, глухо спросил:

— Ты говоришь, не будет возражать?..

— Не будет, Леша.

8

Хабалов распахнул окно, чтобы впустить свежий воздух в прокуренную комнату. Тут у подоконника особенно остро ощущался аптечный запах. Приглядевшись к марлевым занавескам, натянутым на каждую створку, Хабалов наконец-то понял, в чем дело: марля была пропитана каким-то желтоватым дезинфицирующим раствором. Занавески, видимо, сохранились еще от медпункта, потому и держался в комнате стойкий больничный дух. Надо будет подсказать, пусть заменят или снимут совсем. Они и не нужны: есть ведь вполне современные портьеры.

Вдали в пойменной низине мягко слоились вечерние сумерки: над сосновыми косогорами воздух был еще сиренево-светлым, над камышовым сухостоем у старицы распласталась густо-лиловая полоса, а дальше над чеканной чернью тайги уже повисла ночная темень.

Итак, «подобьем бабки», как говорит генерал… А не рано ли? Ведь все-таки не хватает чего-то, недостает самой малости.

Может быть, еще раз встретиться с Дмитрием Ивановичем и откровенно изложить свои впечатления и выводы? Но нужно ли это? Во-первых, потому, что Сизиков прекрасно понимает все. Во-вторых, выводы положено излагать в штабе тому, кто его послал, а не здесь.

Было бы приятно посидеть вечерком за старинным ведерным самоваром у Анны Никитичны, прихлебывая крепкий чай, отдающий малиновым листом. Поболтать о житейских пустяках, прислушиваясь к звяканью ложечек о хрустальные розетки с вареньем.

Сейчас он не испытывал никакой предубежденности к Сизикову, ни тени неприязни, будто ничего этого не было и в помине.

К Сизиковым следовало, пожалуй, сходить. Вот дождаться окончания собрания в радиотехнической батарее и вместе с Дмитрием Ивановичем пойти к нему домой. Иначе неудобно: Анна Никитична наверняка обидится и подумает о нем бог знает что.

Неожиданно зазвонил телефон. Хабалов только теперь обратил внимание на новенькую коричневую коробку, стоящую на тумбочке в углу. А может, это ошибка, и звонок предназначен не ему, а какому-нибудь штабному абоненту на блокираторе?

Хабалов достал трубку, прислушался, подул в нее.

— Это майор Хабалов?

— Да, — удивился он, услышав женский голос. Сразу сообразил: Анна Никитична. — Здравствуйте, дорогая Анна Никитична! Прошу прощения, что не позвонил вам до сих пор. Знаете ли, срочные дела, ради которых…

Однако его перебили:

— Одну минутку, товарищ майор! С вами говорит не Анна Никитична, а сержант Соломонова. Добрый вечер.

— Добрый вечер… — еще больше удивился Хабалов. — Я вас слушаю, товарищ Соломонова.

— Я хотела бы поговорить с вами.

— Пожалуйста. Я слушаю.

Она помедлила, покашляла недовольно, вероятно, что-то обдумывая.

— Я хотела бы встретиться с вами лично.

— Вот как?.. — Хабалов с интересом посмотрел на отливающую глянцем телефонную трубку. — А по какому вопросу?

— По личному.

— Ну что ж, заходите.

— Спасибо. Но только… как бы вам сказать… Ну, лучше встретиться не у вас, а где-нибудь в другом месте. Например, в скверике возле штаба.

— Ага, понял, — усмехнулся Хабалов. Все это его начинало забавлять. — Так сказать, встреча на нейтральной территории?

— Я с вами вполне серьезно, товарищ майор.

— Хорошо. Я готов столь же серьезно вас выслушать. Значит, в беседке?

— Через десять минут.

О чем она собирается с ним говорить? Впрочем, она же сказала: «личное». Пресловутый «личный вопрос»…

Только все это не по адресу: он ведь не инструктор политотдела, а технический специалист, оказавшийся здесь в роли военного дознавателя. Но она не знает этого да, верно, и не признает таких тонкостей: для нее Хабалов — «представитель вышестоящего командования», которое обязано вникать в любые «наболевшие вопросы» и соответствующим образом реагировать.

Хабалов невесело вздохнул и достал из портфеля неначатую пачку сигарет. Жаль потерянного времени, но никуда не денешься. Надо идти.

Беседка Хабалову не понравилась. Она выглядела обшарпанной и неуютной. С решетчатой крыши свисали жухлые плети прошлогоднего плюща, на полу валялись клочки старых газет, какие-то рейки, гвозди, в углу сложены зимние оконные рамы. Словом, это было одно из тех редкостных мест, куда давно не заглядывал хозяйственный старшинский глаз. Оно выглядело странным на фоне блистательного сизиковского ажура, тем более что находилось всего в двадцати метрах от штаба. Правда, от окон штаба беседку заслоняла густая чащоба тальника, жимолости и боярышника.

Они встретились точно через десять минут, как и положено военным людям. Соломонова пришла в стеганом солдатском бушлате, и Хабалов отметил эту предусмотрительность, а вот ему наверняка придется зябнуть в легкой тужурке.

Бушлат ей очень не шел: она казалась в нем еще более нескладной, длиннорукой. А уж туфли на модных шпильках вообще нелепо выглядели при всем этом. Неужели сама не понимает? А может, просто не думала. Тогда зачем ей понадобилось менять удобные армейские сапоги, в которых она была днем, на узкие туфли-лодочки.

— Поговорим лучше здесь, — сказал Хабалов, останавливаясь на дорожке. В беседку идти не хотелось: там даже сесть не на что.

Она ничего не ответила, но тоже остановилась и впервые поглядела ему в лицо.

— Вы давно здесь служите?

— Три года.

— Ну и как, нравится?

— Не очень.

Эти пустяковые вопросы он задал не только затем, чтобы помочь ей начать трудный, по-видимому, разговор. Признаться, он не особенно понимал, почему некоторые девушки добровольно идут на военную службу, да еще при этом в глухие, отдаленные гарнизоны.

— Так какой у вас личный вопрос?

— Он не совсем личный, — сухо сказала она. — О своих личных делах я никогда и ни с кем не говорю. Он касается одного человека.

Понятно… И видимо, такого человека, с которым у нее все-таки связано понятие «личное». Иначе она не произнесла бы этого слова по телефону.

— Я вас слушаю.

— Этот человек… это замечательный человек. Вы его обвиняете, но он, может быть, не виноват? Он не виноват, понимаете?

— Нет, не понимаю. Объясните, пожалуйста, что это за человек и почему это я его обвиняю.

— Не притворяйтесь, товарищ майор. Вы отлично знаете, о ком идет речь.

Глаза ее сузились, и теперь в них отчетливо и откровенно поблескивала злость. Этого еще не хватало. Уж не собирается ли она отчитывать его, как шофера-ефрейтора у проходной.

— Знаете что, товарищ Соломонова, я пришел сюда не за тем, чтобы разгадывать ваши загадки. Говорите толком: в чем дело?

— Хорошо. Я скажу… — опустив голову, она прошла к порогу беседки, зачем-то смахнула с барьера ворох прошлогодних листьев, вернулась, шагая медленно, в раздумье.

«Интересно, — подумал Хабалов, — у нее, как и у Леши Ламанова, назойливо и не к месту скрипят новенькие туфли. Что бы это значило?»

— Я, конечно, извиняюсь… — сказала она, — но сегодня я дежурила на КПП, вы ведь знаете.

— Знаю, — кивнул Хабалов, не понимая, почему за это надо извиняться.

— Ну вот. Когда в семнадцать часов к воротам подъехала ремонтно-подъемная колонна, я доложила об этом по селектору майору Сизикову. Вы ведь были в его кабинете?

— Был.

— Я случайно услышала ваш разговор — были включены обратные микрофоны… Вы говорили, что во всем виноват капитан Ламанов, что это по его вине была утоплена пусковая установка, что была «предыстория с закономерным исходом»… Так вы говорили.

— Говорили, — тихо сказал Хабалов. — Ну и что же?

— А то, что не было предыстории. А была причина. Может быть, я ошибаюсь, но такое мое мнение. Кое-что я сама видела и слышала.

— Что же именно? Расскажите.

— …В ту ночь я вместе со всеми прибыла по тревоге на боевые позиции. Потом поступила команда на свертывание и перебазирование. Я как старший радист заняла свое место в кабине управления и обеспечивала связь с колонной капитана Ламанова. В два часа сорок минут по моей радиостанции состоялся разговор между командиром дивизиона, после которого, очевидно, капитан Ламанов и повернул колонну назад. Я говорю — очевидно, потому что не знаю точно, так ли это было…

— Майор Сизиков приказал ему повернуть?

— Нет. Но он открытым текстом завернул ему такое… Мне стало стыдно за майора Сизикова, потому что капитан Ламанов — самый уважаемый офицер в дивизионе. Его любят солдаты.

Хабалов поймал себя на том, что сообщение его нисколько не удивляет. Очевидно, потому, что внутренне оно не было для него новым. Он знал об этом радиоразговоре: о нем упоминали и Сизиков и Ламанов. Говорили спокойно, не вдаваясь в подробности.

— Они ведь друзья, а между друзьями чего не бывает…

— Неправда! — выкрикнула она запальчиво, поднимаясь на носки и приблизив лицо, словно стараясь разглядеть в темноте, искренен ли Хабалов. — Неправда, товарищ майор! Настоящие друзья так не поступают.

Конечно, не поступают, но не будет же он говорить об этом. Не ей судить о взаимоотношениях своих старших начальников. И вообще, на каком основании, по какой причине она считает возможным и нужным вмешиваться в это щекотливое дело? Впрочем…

— Вы давно знаете капитана Ламанова?

Она нахмурилась, уловив поворот в разговоре.

— Давно. Во всяком случае, дольше, чем вы.

— Не думаю…

В окнах штаба вспыхнул свет, и темнота перед беседкой сделалась зыбкой, перечеркнутой причудливой сеткой, сплетенной из сотен гибких теней. Хабалов стоял спиной к окнам и хорошо видел только ее глаза, оказавшиеся в полосе света, их немигающий, напряженный взгляд. Он вдруг ощутил волну теплого чувства. Неужели она не понимает, что у них обоих одинаково доброе отношение к Леше Ламанову и что им, единомышленникам, стоило бы поподробнее, а главное, искреннее поговорить о его судьбе.

А может быть, этого не нужно вовсе? Не нужно потому, что ничего, в сущности, не изменит в ее собственной судьбе?

— Расскажите, пожалуйста, о Ламанове. Я ведь очень мало знаю о его теперешней жизни.

Он очень сомневался в том, что она продолжит разговор: слишком прозрачным был намек. Но она поняла Хабалова, правильно поняла.

— Он жил в нашем поселке больше года. Это недалеко отсюда. Тогда еще только строился военный городок, и офицеры были расквартированы на частных квартирах. Леша жил у соседей, мы с ним бывали на танцах. Всего несколько раз. Он очень добрый человек. Мы были друзьями. Только друзьями. Потом переехал сюда. А я поступила на военную службу. Я там не могла оставаться одна…

Она говорила спокойным, тусклым каким-то голосом, с небольшими паузами между фразами, как будто вспоминала давние-давние события.

— Мне обидно за Лешу… Ему трудно здесь — я это знаю.

Хабалов осторожно взял девушку за локоть, давая понять, что им пора заканчивать беседу. Надо было остановиться, потому что всякий разговор полезен только до того времени, пока за словами возможны дела. К сожалению, он ей ничем помочь не мог, а в словах она не нуждалась.

Они сделали несколько шагов, отстраняясь от цепких ветвей боярышника.

— Не беспокойтесь, — сказал Хабалов. — Леша Ламанов уедет в другую часть. И вероятно, скоро.

Остановившись, она помолчала, трудно вздохнула:

— Может быть, это и к лучшему.

* * *

Утром, перед отъездом, Хабалов зашел в кабинет к майору Сизикову, и они долго беседовали по поводу технического обеспечения, прикидывали фонды и сметы по запчастям и горюче-смазочным материалам. Хабалову нравилось, что Дмитрий Иванович был с ним учтив, предупредителен и сдержанно-суховат. Собственно, так ведь и положено было беседовать с офицером вышестоящего штаба. И еще Хабалов только теперь понял, что он с Сизиковым, да и с Ламановым тоже, никогда не дружил. Десять лет назад между ними намечались приятельские отношения, но не состоялись. Скорее они были просто знакомыми, давними знакомыми.

Какие же они могли быть друзья или приятели, когда у них во вчерашних беседах дело так и не дошло до настоящей искренности? Хотя, пожалуй, фальши тоже не было. Так ведь дружбу определяет только искренность.

Впрочем, все это всерьез Хабалова не интересовало. Он приехал и уехал, и вряд ли судьба еще раз сведет его с Дмитрием Ивановичем.

А Сизиков и Даманов оставались здесь, под одной крышей, у кормила одного дела. Очень важного дела, к которому причастны не только десятки людей, но интересы государственного масштаба.

Хватит ли у обоих мужества, великодушия, доброты, наконец, просто ума, чтобы реально оценить остроту и необычность ситуации?

Хабалов просидел в кабинете Сизикова около часа, они поговорили о многом, но так и не обмолвились ни словом об итогах хабаловской командировки, которая подходила к концу. Оба старательно и осторожно обходили малейшие намеки на это. Хабалов прекрасно понимал, что за внешней сдержанностью Дмитрия Ивановича скрыта вполне определенная отчужденность. Вряд ли Сизиков обижался: он просто понял, что официальность — самое подходящее и разумное в их отношениях вообще. Надо полагать, Сизиков о многом успел подумать после их вчерашнего разговора и особенно вечернего чаепития, прошедшего принужденно, натянуто-чопорно, несмотря на все старания Анны Никитичны.

Майор Сизиков вызвал из гаража машину, и они вышли на крыльцо, хотя до отъезда еще оставалось десять минут. Было пасмурно, моросил холодный дождь, но все равно на крыльце Хабалов чувствовал себя как-то легче, уютнее, чем в прокуренном полутемном кабинете.

— Будешь возвращаться на катере? — спросил Сизяков.

— Да. Больше ведь не на чем.

— Мне сообщили, что с завтрашнего утра начнется движение по железной дороге. Может, переночуешь?

— Нет, — сказал Хабалов. — Надо ехать. У меня много срочных дел. А здесь все закончено. Осталось лишь написать итоговый рапорт.

— Ну и какие ты делаешь выводы? — осторожно спросил Дмитрий Иванович, и Хабалов внутренне усмехнулся: осмелился-таки заговорить об этом, спросить первым…

— Выводы? Думаю, ты о них догадываешься. Первое: в случившемся виноваты оба. Второе: отношения у вас с Ламановым ненормальные. Ты согласен с этим?

— В принципе, — Сизиков неловко улыбнулся. — Но ведь все дело в том, как эти выводы преподнести.

— Объективно или субъективно? — Хабалов помолчал, поглядывая на шершавую асфальтовую площадку, медленно чернеющую под дождем. — Наверное, в чем-то выводы будут не в твою пользу…

— Спасибо за откровенность.

— Видишь ли, Дмитрий Иванович… Конечно, проще было бы безоговорочно подтвердить содержание твоего рапорта, тем более что формально во всем виноват капитан Даманов. Но ведь так называемая «предыстория», о которой ты говорил, начинается с тебя?

— Что ты имеешь в виду?

— Как тебе сказать… Вот в штабе все считают, что вы с Ламановым давние боевые друзья. Не так ли?

— Да, друзья, — кивнул Сизиков. — Были…

— Существенное добавление. Но не это сейчас важно. Я хочу тебе напомнить тривиальную вещь: дружба — это прежде всего взаимная ответственность. Говорят же: «друг за друга в ответе». Не кажется ли тебе, что ты всегда забывал об этом?

— Ого! Это уже похоже на поучения! — усмехнулся Сизиков. — Теперь, надо полагать, очередь за раскаянием?

— До раскаяния дело еще не дошло… А вот иногда посмотреть на себя со стороны надо, Дмитрий Иванович, полезно.

— Согласен. Но при чем тут Ламанов?

— При том, что очень часто ты сам, как в зеркале, — в делах твоих друзей.

— Ну, если следовать этой странной логике, то можно зайти слишком далеко. Например, доказать, что во всей истории с пусковой установкой виноват я.

— А что тут странного? Ты же сам признал, что разделяешь эту вину.

— Но совсем по другой причине.

— И еще плюс — по этой. Я так считаю.

Они начали заметно горячиться, и вывернувшийся из-за угла «газик» подоспел кстати. Хабалов искренне обрадовался, увидав знакомое лицо шофера. Сизиков достал сигареты, нервно порылся в пачке, но закуривать не стал, видимо вспомнив самим же установленные строгие правила насчет курения.

Хабалов поднял портфель, помедлил, потом сказал:

— Извини, Дмитрий Иванович, за прямоту. Хотелось, чтобы ты меня правильно понял.

— Я подумаю, — сухо сказал Сизиков, провожая его к машине. — До свидания, Андрей Андреевич. Счастливого пути!

Минуту спустя «газик» затормозил у проходной, и Хабалов поежился, встретив синевато-стеклянный блеск нацеленного телеобъектива: майор Сизиков, очевидно, поглядывает сейчас на экран, жестко трет подбородок, прежде чем произнести короткое «пропустить».

Из кирпичного домика КПП вышел незнакомый дежурный сержант, за ним вразвалку, не спеша по ступенькам спускался… капитан Ламанов. Подошел к машине, протянул руку в распахнутую дверцу, и они поздоровались-попрощались одновременно.

— Так на чье имя писать, Андреич? — спросил Ламанов.

— Пиши прямо на имя генерала. Но так, чтобы рапорт шел по инстанции.

— Соответственно…

Слово это еще долго звучало в ушах Хабалова, и, уже когда машина бежала сумрачным коридором пихтового леса, он опять вспомнил лицо Ламанова и усмехнулся: значит, нашел-таки во всем этом истинное «соответствие»!

Ну что ж, ни пуха ему ни пера.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


Оглавление

  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8