загрузка...
Перескочить к меню

Дневник 1905-1907 (fb2)

файл не оценён - Дневник 1905-1907 3231K, 810с. (скачать fb2) - Михаил Алексеевич Кузмин

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Кузмин М. А Дневник 1905 — 1907

Предисловие, подготовка текста и комментарии

Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина

Предисловие

Дневник Михаила Алексеевича Кузмина принадлежит к числу тех явлений в истории русской культуры, о которых долгое время складывались легенды и о которых даже сейчас мы знаем далеко не всё. Многие современники автора слышали чтение разных фрагментов и восхищались услышанным (но бывало, что и негодовали). После того как дневник был куплен Гослитмузеем, на долгие годы он оказался практически выведен из обращения, хотя формально никогда не находился в архивном «спецхране», и немногие допущенные к чтению исследователи почти никогда не могли представить себе текст во всей его целостности. Относительной популярностью пользовался лишь текст первой тетрадки, перепечатанный на машинке еще в двадцатые годы, да и то потому, что сохранилась его копия в другом архиве[1], охранявшаяся не столь бдительно. Поэтому лишь отдельные сведения, содержащиеся в дневнике, были до начала девяностых годов известны историкам литературы и культуры. И вот теперь читатель, а прежде всего исследователь, получает в руки первый том полного текста многолетнего труда Михаила Кузмина. Казалось бы, остается лишь радоваться, что наконец-то есть возможность использовать сохранившиеся сведения о жизни поэта и его окружения на протяжении двадцати пяти лет — с 1905 по 1931 год…

Однако сам по себе текст еще не является самодостаточным без серьезного истолкования, которое невозможно в рамках краткого предисловия, а требует целостных исследований и, может быть, даже монографий.

Дело в том, что жизнь человека — а человека искусства в особенности — не может быть зафиксирована каким-то одним текстом, сколь бы обширен и откровенен он ни был. Автопортрет рисуется всей совокупностью порождаемого, но и помимо него остается некий смысловой запас, нечто «невыразимое», попытаться уловить которое стремится в конечном счете тот, кто пытается воссоздать хоть сколько-нибудь цельный облик человека предшествующего времени. Читатель должен отдавать себе отчет, что любой дневник, и дневник Михаила Кузмина в том числе, не может показать человеческую личность как объективную реальность.

Тому есть ряд существеннейших причин, и прежде всего та, что для многих, как и для самого Кузмина, дневник был художественным произведением. Впервые произнес это, очевидно, Вяч. Иванов, знавший некоторые фрагменты дневника в чтении автора[2]. Не слишком трудно обнаружить, что Кузмин время от времени переносил эпизоды из дневника в свою прозу и стихи, подвергая лишь самым незначительным изменениям[3]. Очень характерен в этом отношении пример с повестью «Картонный домик». Читатель дневника, который сопоставит записи осени и зимы 1906 года с текстом повести, заметит, что какие-то фрагменты перенесены в «Картонный домик» практически без изменений, а это в кругу друзей Кузмина должно было приобретать особую окраску: некоторые читатели повести, несомненно, знали и дневник. Но вносимые изменения оказываются весьма показательными. В первую очередь относится это к характерам главных персонажей. «Картонный домик» построен главным образом на сюжетных переплетениях, которые сами по себе должны свидетельствовать о переживаниях героев, тогда как дневник — и это невозможно не признать необычным — в гораздо большей степени раскрывает психологию действующих лиц не через поступки, а через рассуждения (ср., например, дневниковую запись от 5 ноября 1906 года, где Судейкин рассказывает о своей жизни, с текстом «Картонного домика», где ничего подобного мы не найдем. Конечно, можно посчитать, что это является частью художественного замысла, желания изобразить Мятлева/Судейкина как человека, неспособного к психологическому самоанализу и вообще к сознательным поступкам. Однако ведь и Демьянов/Кузмин оказывается точно так же лишен сложности переживаний, ему оставлена лишь шокирующая хладнокровность поведения в конце страстного любовного увлечения).

Таким образом, дневник более, чем проза, свидетельствует о психологической эволюции Кузмина. В комментарии (см. с. 480) (см. комментарий 309 — верстальщик) приведено письмо Вяч. Иванова к Кузмину, отправленное летом 1906 года, где старший поэт пытается выделить доминанту характера (а соответственно, и творчества) своего младшего сотоварища. Иванов, которому нельзя отказать в редкостной проницательности, видит Кузмина по преимуществу поэтом гармонии и призывает его и в частной, интимной жизни вернуться к этой гармонии, обрести ее ценой сколь угодно решительной борьбы с собственными страстями и переживаниями. Тот путь к духовной уравновешенности, на который он пытается обратить друга, мыслится как путь самоограничения, оберегающего от крайностей восторга и отчаяния.

Но внимательному читателю поэзии и прозы Кузмина, даже самых ранних вещей, должно быть очевидно, что подобная гармония у него если и возникает, то не как самоограничение, а наоборот — как узкая перемычка между двумя пропастями: трагизма и восторга, мрачного отчаяния, доходящего до стремления к самоубийству, и солнечного просветления. Дневник подтверждает эту особенность творческого самосознания, наглядно демонстрируя, что гораздо чаще душой поэта овладевало именно первое состояние. Иногда, конечно, оно бывало мимолетным, рассеиваясь от погожего денька, от любой «жалкой радости», но иногда тянулось неделями и даже месяцами. Понятно, что настроение далеко не является определяющим для художника, что творчество есть непременное преодоление мимолетного. Однако понять, что из произведений Кузмина в каком душевном состоянии создавалось, бывает чрезвычайно полезно.

Дневник важен не только психологическими подробностями, но и сведениями о круге художественных впечатлений Кузмина, оказываясь иногда единственным источником для проникновения в смысловую структуру его произведений. Конечно, нельзя полагаться только на дневник, ибо множество фактов не нашло в нем никакого отражения, но и без его свидетельств оказывается невозможно обойтись. Таковы, например, страницы, посвященные «любви этого лета», без которых связь поэзии и правды в ранних стихотворениях Кузмина не может быть понята с необходимой степенью отчетливости. Таковы записи конца 1907 и начала 1908 года, дающие возможность осознать реальную основу мистических переживаний третьей части книги «Сети». Для исследователей, до сих пор имевших возможность опираться только на сам текст, эти четыре цикла являются квинтэссенцией абстрактных чувствований поэта, вознесенных в горние выси надбытового мирочувствования[4]. Однако дневник показывает теснейшую связь всех стихотворений как с любовью Кузмина к В. А. Наумову во всех ее перипетиях (разве что постоянно фиксируемая дневником ревность к В. Ф. Нувелю в них не попадает), так и с мистическими переживаниями, всячески культивируемыми А. Р. Минцловой и другими регулярными посетителями обители Вяч. Иванова. Эти переживания выливаются в реальные видения, которые впоследствии воплощаются в стихах едва ли не с полной документальностью, и это меняет всю перспективу прочтения стихотворений, кажущихся столь далекими от «прекрасной ясности».

В исследовательской литературе уже соотносились дневниковые записи Кузмина двадцатых годов с его тогдашними стихами, что позволяет до известной степени расшифровать то, к чему, казалось бы, почти невозможно подобрать ключи[5].

Особенно важно это в тех случаях, когда речь идет о многочисленных впечатлениях Кузмина от произведений искусства, не входящих в круг обычного внимания литературоведов. Одной из особенностей художественного сознания Кузмина было вполне органическое сопряжение в нем реакции не только на творчество Гёте или Шекспира, но и на заурядные оперетки, домашние романсы, душераздирающие кинодрамы и тому подобное. Дневник дает возможность понять, какие именно явления следует ввести в круг рассмотрения. И это — не говоря даже о том, что только дневник является документальным свидетельством чтения Кузминым Фрейда (и отношения к его теории) или уже в двадцатые годы осведомленности его о Дж. Джойсе. Чтение и изучение дневника, таким образом, дает исследователю и внимательному читателю Кузмина возможность воссоздать круг его художественных интересов намного точнее, чем если бы мы опирались только на опубликованные произведения.

Но не только о творчестве должна здесь идти речь, поскольку за фиксацией повседневных впечатлений просматривается вообще отношение творца к действительности, претерпевающей за те годы, когда он вел дневник, глобальные изменения. Кузмин не так часто писал о собственно политических своих впечатлениях (разве что о событиях революции 1905 года и реакции на них рассказано более или менее подробно), но за прихотливыми изгибами его настроений все-таки просматривается некая система, говорить о которой с полной уверенностью было бы преждевременно, хотя некоторые ее черты все же могут быть сформулированы.

В одном из писем 1907 года Кузмин говорил: «…я совершенно чужд политики, а в редкие минуты небезразличия сочувствую правым»[6]. Такое сочувствие отчетливо просматривается в дневниковых записях ранних лет (вплоть до фиксации вступления в «Союз русского народа», что стало предметом довольно оживленного, хотя и не касающегося сути дела обсуждения[7]). На самом же деле, как это увидит читатель дневника, вполне утопическое сочувствие правым для Кузмина было внутренне оправдано тем, что в его представлении именно они выражали чувства самого коренного, патриархального, православного (в том числе и придерживающегося правил «древлего благочестия») русского народа. В одном из ранних писем к Г. В. Чичерину Кузмин формулировал: «Твердая вера, неизменный обряд, стройность быта — и посреди этого живое земное дело — вот осязательный идеал жизни и счастья <…> и посреди этого быта, этой среды, воспринятой как истинная, тихое и мирное дыхание своего непременно живого дела. <…> Когда есть быт, вера, жизнь (с тайнами рождения, любви и смерти), природа и дело, то чего же еще? Все прочее лишь слова, художественное безумие, журнализм, шарлатанство, политические и иные авантюры»[8]. Нам неизвестно, как Кузмин видел эту сторону жизни в более позднее время, ибо ни в дневниках, ни в письмах нет каких бы то ни было деклараций, позволяющих более или менее адекватно представить эту сторону его мировоззрения, но как кажется, именно дневник дает возможность реконструировать те принципы, которые он клал в основание своих представлений об общественном устройстве современной России. При всем разнообразии своего отношения к происходящим переменам (например, отчетливо прослеживающейся эволюции в оценке Октября 1917-го — от едва ли не ликующей восторженности до повествования об откровенной контрреволюционности), Кузмин все же остается тверд в отстаивании того, что представляется ему истинной сутью его самого не только как художника, но и как русского человека, обладающего широкими космополитическими воззрениями, часто погруженного в атмосферу самых разнообразных цивилизаций, но в то же время отчетливо осознающего себя частью того народа, живая история которого длится по своим собственным законам, далеко не совпадающим с западными образцами. Важнейшей составной частью этого комплекса является (восходящее, возможно, к Константину Леонтьеву) понимание того, что внешнее стеснение предоставляет человеку колоссальную свободу для внутреннего саморазвития. Отказываясь от внешнего, он развивает внутреннее, и именно в духовном существовании обретает истинный смысл его частная жизнь, а вместе с тем — и жизнь его как человека общественного, так или иначе участвующего в бытии всех остальных своих соотечественников.

Именно это, по всей видимости, объясняет отказ Кузмина от эмиграции и его способность существовать в советской действительности не только двадцатых годов, но и гораздо более жестоких тридцатых[9]. Конечно, ему, как и всем людям его поколения, приходилось переживать лишения и унижения, но все же он был избавлен не только от тюремно-лагерной судьбы, но даже и от высылки из Ленинграда в «кировском потоке». И вряд ли тут вступила в силу протекция Г. В. Чичерина (тот и сам в те годы уже был отодвинут на задний план) или кого-нибудь из высшего чекистского руководства — даже дебютировавший как писатель вместе с Кузминым в «Зеленом сборнике» (1905) В. Р. Менжинский не изъявлял, сколько нам известно, особого желания помогать в трудных ситуациях[10], а уж после его смерти поиски заступничества и вообще стали невозможны. Кузмин сумел уйти с арены литературной жизни столь бесповоротно, что в тогдашнем Ленинграде его просто-напросто было некому из власть имеющих вспомнить. Но и тогда духовная жизнь, художественные искания, интерес к мировой культуре оставались столь интенсивными, что поражали молодых собеседников поэта своей уникальностью. В то время как мемуаристы русской эмиграции видели в Кузмине человека давно ушедшей в прошлое эпохи, угасающего «в черном бархате советской ночи», искусствовед В. Н. Петров, часто навещавший его в те годы, оставил нам портрет человека, чья интеллектуальная жизнь шла на глубине, очень часто недоступной его собеседникам, особенно людям советской генерации[11].

Таким образом, свидетельства дневника оказываются совершенно бесценными как для интересующегося Кузминым читателя, так и для историка, воссоздающего облик эпохи. Но чтобы верно проникнуть в его суть, надо обладать определенным ключом или ключами, ибо далеко не на все интересующие читателя вопросы текст отвечает прямо и недвусмысленно. Скорее, наоборот: довольно часто попадаются непонятные, зияющие провалы. Целые недели, если не месяцы, оказываются пропущенными или заполненными записями о мелочах повседневной жизни. Некоторые упоминаемые люди скрыты так, что «вычислить» их личность почти не представляется возможным. Чаще всего к минимуму сведены суждения о литературе и искусстве. Порой приходится лишь догадываться о том, что Кузмин в том или ином случае имеет в виду, и далеко не всегда эти моменты поддаются точному комментированию: слишком многого о жизни Кузмина мы не знаем.

Прежде всего, конечно, это касается событий, происходивших до того момента, с которого дневник до нас дошел, но оказывавших влияние на всю последующую жизнь. Уж, казалось бы, сведения о спутнике Кузмина по путешествию в Египет «князе Жорже» найти должно быть легко: офицер Конного (так чаще всего называли Конногвардейский) полка, на несколько лет старше, умер от болезни сердца в Вене, причем дата смерти устанавливается без труда… Но ни просмотр газетных некрологов, ни поиски в приказах по армии, фиксирующих всякие перемены в списках, в том числе увольнение или смерть, не дали ничего. Стало быть, в личности этого человека есть некоторая загадка, не поддающаяся пока разрешению. То же относится к годам увлечения Кузмина старообрядчеством: долгие годы считалось, что он сам был старообрядцем (иногда даже говорилось и о старообрядчестве его родителей, что решительно невозможно). Кажется, после чтения дневника не остается сомнений, что в раскол он действительно не входил, но круг его общения той эпохи остается загадочным, так же как очень многие — и важные! — обстоятельства итальянского путешествия и его ближайших последствий[12]. Но не меньше загадок оставляют нам и годы, когда дневник уже существовал. Откуда, например, взялся в жизни Кузмина Юрий.

Юркун, его многолетний спутник? Можно только догадываться. Как Кузмин познакомился с Гумилевым или с Вагановым? Что скрывается за фразой С. Ю. Судейкина, обращенной к актрисе В. В. Ивановой: «Я бы вам дал пощечину» (фраза эта попала и в повесть «Картонный домик»[13])? Что означают критические замечания о споре, в результате которого появилось стихотворение Анненского «Моя тоска» (запись от 11 ноября 1909 года)?

Подобные примеры можно множить. Отвечая на ряд вопросов, дневник М. А. Кузмина ставит не меньше новых. Поэтому читатель дневника должен не только читать сам текст и комментарии к нему, но и знать основные поэтические и прозаические произведения Кузмина, так как только соположение текста автокоммуникативного (каким является дневник) с различными художественными даст возможность увидеть образ автора. Совершая мысленный путь от дневника к прозе и поэзии, а от них снова возвращаясь к дневнику, читатель обретает возможность воссоздать тот текст жизни, который оставил нам М. Кузмин.


Идея издать дневник либо продать его коллекционеру рукописей обдумывалась Кузминым начиная с 1918 года, когда он делил с Ю. И. Юркуном и матерью Юркуна В. К. Амброзевич полунищенское существование. Обсуждалась эта мысль, в частности, с коллекционером С. А. Мухиным[14] и с книготорговым кооперативом (впоследствии издательством) «Петрополис», в правление которого входил Кузмин[15]. Вероятно, в то время была сделана машинописная копия с первой тетради дневника, о которой мы уже говорили и экземпляры которой хранятся в РНБ и в РГАЛИ[16]. Однако проектам издания не суждено было осуществиться. Более того, можно предположить, что в результате неудачных коммерческо-издательских попыток были утеряны две тетради дневника — а именно VII (29 октября 1915—12 октября 1917) и IX (28 июля 1919—27 февраля 1920). Впрочем, это предположение совсем не безоговорочно: вполне возможно, скажем, что в тетради IX были упоминания о дезертирстве Юркуна, подделавшего документы, дабы избежать мобилизации в Красную Армию, и Кузмин, опасаясь за своего спутника, сам мог уничтожить тетрадь перед продажей дневника московскому Государственному литературному музею (о чем будет сказано ниже).

В дальнейшей судьбе дневника Кузмина, по-своему драматичной, отразились многие характерные черты эпохи, когда бумаги, рукописи, документы стали играть в жизни человека роль неизмеримо более важную, нежели прежде, зачастую превращаясь в вещественные доказательства.

В ночь с 13 на 14 сентября 1931 года сотрудники ЛенОГПУ поднялись на пятый этаж дома 17 по улице Рылеева и произвели в комнатах Кузмина и Юркуна обыск и то, что на их профессиональном жаргоне называлось «выемкой». Формально обыск был связан с Юркуном, хотя неясно, что же ему инкриминировалось. Чекисты изъяли коллекции Юркуна, его рукописи и рисунки, а также три последних по времени тетради дневника Кузмина (XX, XXI и XXII — с 29 июня 1929 по 13 сентября 1931).

На следующий день Кузмин начал тетрадь XXIII своего дневника с упоминания о прошедшем накануне обыске. На сей раз дневник представлял собой стопку непереплетенных листков формата записной книжки или маленькой тетрадки. Записи были предельно лаконичны, возможно, сознательно «затемнены» от постороннего взгляда[17]. Одновременно Кузмин активизировал попытки продать свой дневник, так как основания для опасений, что его могут просто изъять, были более чем вескими.

В конце 1933 года эти попытки увенчались полным успехом, какого Кузмин, кажется, даже не ожидал (судя по тональности его благодарственных писем директору Государственного литературного музея В. Д. Бонч-Бруевичу). Гослитмузей в Москве, через своего представителя в Ленинграде Ю. А. Бахрушина, по предложению художника Н. В. Кузьмина, приобрел дневник и ряд рукописей Кузмина, причем за дневник Кузмин получил огромную для себя сумму — 20 000 руб., в то время как за прочие рукописи архива ему выплатили всего 5 000 руб. 17 декабря 1933 года писатель сообщал Ю. А. Бахрушину о получении денег: «Дорогой Юрий Алексеевич, я послал расписки в получении денег Владимиру Дмитриевичу <Бонч-Бруевичу>. Дошло все благополучно, хотя почтовое отделение и было потрясено, и мы ходили дважды с чемоданами получать мои тысячи, как в старом кино „Ограбление Виргинской почты". Да, значит: архив ушел, деньги уйдут, но, надеюсь, приобретенные при этом хорошие отношения останутся»[18]. В письме к В. Д. Бонч-Бруевичу Кузмин писал, что продает дневник «с правом обнародования после моей смерти, а если при жизни, то всякий раз с моего разрешения»[19].

В ответном письме Кузмину от 28 ноября 1933 года Бонч-Бруевич пообещал: «О тех трех томах Вашего сборника, которые у Вас исчезли, я буду хлопотать и надеюсь, что мы их в конце концов добудем»[20]. Вряд ли мы ошибемся, если предположим, что здесь подразумеваются именно изъятые ГПУ три тетради дневника Кузмина. (К слову: подобная наивная «конспирация» — довольно характерная черта в переписке директора ГЛМ, время от времени оказывавшегося в щекотливом положении, когда его интерес в отношении той или иной рукописи пересекался со специфическим интересом репрессивных органов к ее автору или владельцу.) Однако и по сегодняшний день эти части дневника Кузмина отсутствуют в открытых архивах, из чего следует, что предпринятые Бонч-Бруевичем меры по их розыску и возвращению из ОГПУ — НКВД оказались недостаточными.

Более того, уже 1 февраля 1934 года помощник начальника Секретно-политического отдела ОГПУ М. С. Горб запросил к себе «для изучения» архив и дневник Кузмина, а также воспоминания бывшего начальника Корпуса жандармов и министра внутренних дел В. Ф. Джунковского, незадолго до того приобретенные Гослитмузеем. Вероятно, музей информировал соответствующие службы ОГПУ о составе своих приобретений, — иначе нельзя объяснить осведомленность Горба. Но об этом чуть ниже, когда пойдет речь о попытках директора музея Бонч-Бруевича добиться возвращения архивных материалов с Лубянки.

28 апреля 1934 года специальная комиссия Культурно-пропагандистского отдела ЦК ВКП(б) проверяла работу Гослитмузея. Особенное внимание было обращено на расходование музеем средств на приобретение рукописей. Не видя самого дневника, который находился у М. Горба, комиссия лишь на основании сдаточной описи и платежной ведомости резко отрицательно расценила приобретение дневника, дав также заочную оценку содержанию всего архива писателя. О характере докладной записки, направленной в Политбюро ЦК ВКП(б), можно до некоторой степени судить по письму Бонч-Бруевича наркому просвещения А. С. Бубнову от 20 мая 1934 года:

«Дорогой Андрей Сергеевич, считаю необходимым дать Вам точное объяснение по поводу известной Вам бумаги, направленной в Политбюро[21], и приложить к моим объяснениям исчерпывающие документы.

1. На 2-й странице говорится, что нами „куплен архив поэта Кузмина за 25 000 рублей. Архив содержит в себе записи, по преимуществу, на гомосексуальные темы, музейной и литературной ценности не представляет".

Вы уже знаете из моего письма к Ягоде, которое я Вам передал, что все это совершенно неверно. Прежде всего, этот архив представляет собой большую музейную и литературную ценность, так как в него входят неопубликованные рукописи самого Кузмина. <…> Кроме того, Вы найдете в описи № 500, при сём Вам прилагаемой, 19 томов дневника самого Кузмина[22], где, конечно, много всевозможных литературных сведений. Дневник наполнен также и гомосексуальными мотивами, как и вообще все творчество Кузмина и его школы, но, повторяю, есть много ценного и важного для изучения <и> понимания того направления левого символизма, к которому Кузмин принадлежал и которое является ярким выражением разложившегося нашего буржуазного общества в конце 19-го и особенно начале 20-го века»[23].

Вряд ли Кузмин догадывался о степени «интереса» к его дневнику зловещих органов, о высоких рангах советских сановников, в той или иной степени причастных к возне вокруг его рукописных томиков: дневник «изучался» в ОГПУ на протяжении целых шести лет. Представится ли когда-нибудь возможность выяснить, в какой степени те или иные аресты либо чекистский шантаж на основании извлеченных «компрометирующих сведений» основывались на его содержании? Вместе с тем то, что его дневник опасен (а для 1930-х годов — опасен смертельно), Кузмин не знать не мог. И вот, уставший от постоянного безденежья, он собственноручно вручает «домашнюю энциклопедию целой литературной эпохи» представителям государственного учреждения. О сущности этого государства ни малейших иллюзий у Кузмина не было, и тем не менее… «Не стал ли Кузмин убийцей (в метафизическом, разумеется, смысле) своего любимого друга и многих других подававших надежды прозаиков и поэтов? И вероятно, уже никто не узнает, сколько таких косвенных убийств лежит на совести этого изящного человека, в котором совсем не хочется видеть — в унисон с ахматовской концепцией „Поэмы без героя" (где он выведен в маске сеющего зло Калиостро) — посланника Ада, толкующего о „страсти нежной" и увлекательной дружбе-любви…» — пишет А. Г. Тимофеев[24]. Думается, версию о том, что на основании дневника были произведены десятки арестов, документально подтвердить или опровергнуть никогда уже не удастся, но известные методы, которыми действовали органы НКВД, делают такое предположение вполне вероятным.

28 июня 1939 года Бонч-Бруевич, обеспокоенный судьбой приобретенных материалов, обратился к недавно назначенному наркому внутренних дел Л. П. Берия с таким письмом:

«Дорогой Лаврентий Павлович, еще 1-го февраля 1934 г. следователь, пом<ощник> нач<альника> СПО ОГПУ М. Горб, ведя какое-то дело, заинтересовался архивом поэта, писателя и переводчика Кузмина, который находился в нашем Музее, а также воспоминаниями В. Ф. Джунковского и просил ему доставить эти материалы на просмотр, что я, конечно, сейчас же и сделал. В получении этих материалов он выдал мне следующую расписку, подлинник которой сохраняется у меня в сейфе в с<екретной> переписке: Архив М. А. Кузмина по описи № 500, всего 17942 листа, а также архив Джунковского за № 1233, четыре папки, мною получен и из Лит. Музея от тов. Бонч-Бруевича получил.

ПОМ. НАЧ. СПО ОГПУ

М. ГОРБ

11/II-1934

Так как этот архив и воспоминания числятся у меня на балансе, то мне неоднократно указывалось руководящими органами, что я должен выяснить судьбу этих материалов и просить их как можно скорее вернуть в архив. Я много раз звонил по всевозможным телефонам и, в том числе, в былое время этому М. Горбу, просил вернуть эти материалы, или дать официальную расписку в том, что эти материалы задержаны ОГПУ для своих надобностей. Мне все время было обещано, что вот-вот эти материалы будут возвращены, но до сих пор их так и не вернули. <…>

Очень прошу Вас приказать сделать это возможно скорее, так как я совершенно обязан перед контролирующими органами в течение 3-го квартала этот вопрос выяснить и исчерпать его до конца, чтобы дать отчет по этому вопросу вышестоящим над нашим Музеем контролирующим органам»[25].

Однако ждать возвращения дневника и архива Кузмина в Гослитмузей пришлось до 5 марта 1940 года, причем вернули не все: 32 единицы хранения, общим объемом в 339 листов, пришлось списать как безвозвратно утраченные.

Тем временем Кузмин продолжал вести дневник и после 1933 года. Судьба этих тетрадей оказалась трагична: они были конфискованы НКВД после ареста и расстрела Ю. И. Юркуна (арестован 19 марта, казнен 21 сентября 1938 года) и смерти его матери В. К. Амброзевич вместе со всеми бумагами и книгами, остававшимися как от Кузмина, так и от Юркуна. О. Н. Арбенина пыталась выручить книги и рукописи через Бонч-Бруевича. Она писала ему 10 октября 1938 года:

«…оставшиеся после смерти Кузмина рукописи были переданы решением суда проживавшей с ним в одной квартире В. К. Амброзевич (она была в течение многих лет его домохозяйкой и иждивенкой), а душеприказчиком был назначен ее сын, писатель Юрий Юркун. <…> Сейчас положение такое: Юркун был арестован в феврале этого года; мать его умерла; в данное время он выслан и имущество его конфисковано[26] <…>. Разрешите мне перечислить хоть приблизительно то, что, по моим сведениям, было вывезено из квартиры вместе с библиотекой:

1). Рукопись мемуаров Кузмина[27].

2). Рукопись исторической драмы «Нерон» и целый ряд ненапечатанных стихов и прозы и черновиков.

3). Часть кузминского архива (письма, рецензии, фотографии).

4). Рукописи Юркуна (воспоминания о Маяковском, о Кузмине, пьесы и рассказы).

5). Музыкальные произведения Кузмина, а также ряд дневников неизвестных лиц, имеющих исторически-бытовое значение.

К сожалению моему, мне неизвестно, куда все это имущество было направлено и какова будет его дальнейшая судьба. <…> Конфискация библиотеки и архива была произведена 8 октября 1938 года»[28].

21 апреля 1939 года Бонч-Бруевич направил в Управление НКВД Ленинграда следующее письмо:

«Я получил в конце 1938 года письмо от одной из почитательниц умершего поэта М. А. Кузмина, что библиотека и архив М. А. Кузмина, которые перешли после его смерти Ю. Юркуну (адрес: Ленинград, Дзержинская линия, ул. Рылеева, 17, кв. 9), был<и> конфискован<ы> ввиду того, что этот Юркун оказался прохвостом и был изъят из обращения органами НКВД.

Поэт М. А. Кузмин принадлежал к упаднической школе литераторов конца 19 — начала 20 <века>. Но целый ряд его работ, особенно переводных, очень интересны и значительны. Мне сообщают, что среди рукописей, которые были конфискованы, находились: рукописи — мемуары Кузмина, историч<еская> драма „Нерон", до сих пор не напечатанные, и целый ряд неопубликованных стихотворений и прозы, а также его черновики; письма Кузьмина; рукопись с воспоминаниями о Маяковском; рисунки современных и старых художников, гравюры и литографии; большое количество материалов по быту, театру, цирку, виды русской провинции, старого Петербурга, материалы по революции; оригиналы рисунков, а также фотографии и пр., и т. п.

Ввиду того, что в нашем Государственном литературном музее имеется довольно значительное количество материалов умершего поэта Кузмина, нам бы очень хотелось, чтобы и этот фонд также был прислан нам для воссоединения его с тем, что у нас уже имеется. Если Вы находите возможным это сделать и если эти материалы не имеют никакого значения для НКВД как такового, то я очень просил бы не отказать эти материалы нам прислать или почтой, или железной дорогой, смотря по их объему. Если же Вы находите нужным, чтобы для этого приехало особое уполномоченное лицо для приемки их, то прошу нам об этом сообщить, и мы такое лицо командируем в Ленинград.

С коммунистическим приветом.

ДИРЕКТОР ГОСЛИТМУЗЕЯ Влад. Бонч-Бруевич»[29].

Ответа на письмо директора Гослитмузея не последовало. Но о сгинувших в недрах кровавого ведомства тетрадях дневника продолжали ходить легенды. 8 декабря 1938 года Э. Ф. Голлербах передавал в своем дневнике содержание разговора с А. Д. Радловой: «Сокрушение о пропавших дневниках К<узмина> за последние годы (позже я узнал, что пропала только одна тетрадь, остальные были в свое время скопированы на машинке и где-то сохранились, как и большая часть других рукописей К<узми>на»)[30].

По наиболее правдоподобной версии, часть рукописей вывалилась на лестнице из прорвавшегося мешка, в котором уносили бумаги Юркуна вместе с остатками архива Кузмина, и таким образом сохранилась у О. Н. Арбениной — с тем чтобы погибнуть в блокаду, за немногим исключением (вероятно, отдельные тетради были скопированы еще до ареста Юркуна). Уцелевшие фрагменты воспроизводились в публикациях последнего времени[31]. Однако есть сведения, что еще в 1970-е годы исследователям были доступны и другие части дневника, а стало быть, не исчезает надежда обнаружить новые страницы этого уникального документа.

Н. А. Богомолов, С. В. Шумихин

Дневник 1905 1906 1907

1905


Титульный лист первой тетради дневника М. Кузмина. Автограф

22 августа 1905 года. Удельная [32].

Когда я в среду на прошлой неделе, приехав на городскую квартиру, узнал, что Гриши с Успенья, когда мы с ним довольно сухо расстались, не было, то я подумал, что это отчасти развязка, и мне сделалось легко от этой мысли. Поэтому, когда я в субботу приехал с Сережей в город и дворник, отдав мне письма от Чичерина, сказал, что ключ взят и на квартире меня дожидаются, я несколько растерялся. Я сказал Сереже, что должен остаться, постараюсь быть у Екатерины Аполлоновны до часу и неизвестно, приеду ли. Чека не было{1}, у меня было только несколько серебра с Гришей до понедельника. Оказалось, что в среду он был тотчас после меня, ночевал с четверга на пятницу один, весь залеж булок подъел, керосин и свечу пожег и оставил мне письмо, где, право, трогательно было описано, как он приходил несколько раз без меня, ночевал один, приходил под вечер смотреть, не освещено ли у меня окно, уходил на Остров, «поплакав». Конечно, в письмах все выходит трогательнее. Я тотчас послал его за булками и колбасой; денег совсем не было. Чичерин писал, что «нужно быть суровым к себе, вспомни бедствования франц<узских> эмигрантов, такое время, близок страшный суд» и т. д. Гриша места не нашел, но было очень весело пить чай и болтать, особенно когда, увидав, что денег всего 25 к., я придумал пойти закладывать ложки и кольца. Я уже вытащил их из ларца и приготовил, чтобы нести; в ожиданьи мы легли побаловаться, как вдруг звонок; почти голый я взял у почтальона через цепь письмо. Ура! чек. Гриша сидел еще совсем голый на своей красной рубашке, как Нарцисс, болтая ногами, на сундуке. Я помчался в банк, потом к Петрову за покупками. Вернувшись, мы пошли обедать в Мариинскую{2}, потом я поехал к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, не застав которой пришел на новую квартиру распорядиться и справиться об обоях. На обратном пути зашел к Казакову в магазин, отдал долг и пил чай с яблоками; было как-то уютно, и я не без удовольствия вспомнил, как я жил с ними. Он уговаривал меня не продавать книг Большакову или Макарову, а лучше обратиться к Скроботову или Академиям{3}. Обещал достать мне денег рублей 300–400 между 26-<м>—2-<м>. Просил, чтобы я заправил их лампадки, причем добавил, что без меня его жена зажигала и мои, «без различия веры». Меня это очень насмешило. Но мне давно не было так уютно; беспечность этого человека феноменальна и действует очень ободряюще, притом, из каких не знаю целей, он расположен ко мне. Гриша уже ждал меня, приготовил самовар, собрал белье, и мы поехали в бани, что в Апраксином переулке. Это прямо какие-то Петербургские трущобы, по узкому темному двору идти чуть ли не полверсты, все старо, грязновато, но жарко до прелести, и мы отлично выпарились, и вымылись, и напились отвратительного кваса. Масло уже было принесено Сергеем, керосин, свечи куплены; мы зажгли все лампады, развели самовар, зажгли свечи, лампу, и было очень приятно, никого не стесняясь, сидеть вдвоем, слушая поучительные рассказы Григория об их посетителях. Гриша лег спать, раздевшись, без всяких гримас, но, в общем, мне было спать неудобно, потому что по-прежнему он ночью бормотал, брыкался и прижимал меня локтями к стене. Проснувшись утром, я удивился, почувствовав, что под моей головой чья-то рука, и, только увидав его лицо совсем близко, я сообразил, где я. Одетый, и особенно на улице, нельзя предположить, как он хорош голый или совсем близко. Первое, что меня поразило, — это красота его тела и особенная сладострастность лица (я помню, как подумал: «Вот педерастическая красота»), хотя, конечно, он слегка мордаст и похож на татарина. Утром был туман, после чая мы играли в карты. Милая квартирка, и комнаты, и вид на Исакий, — мне, право, жаль ее и Казаковых. Оставаясь с ними, я мог бы поселить Григория с собой; он так просится в слуги, но это положительно невозможно. Я довез его до Невского и, несколько раз оборачиваясь, видел его обернувшееся лицо с улыбкой. В Удельной ничего нового. Побаливают зубы. Написал слова «Алекс<андрийских> песен». Читал «Pierre Noziѐre»{4}. Очень хорошо. Дело отложено, самое скорое, до декабря{5}. Достанет ли Казаков?

24_____

Вчера Варя с ребятами отправились на Успенское кладбище, а я в город. На квартире нашел письмо от Григория, что вечером он будет; от Юши письмо, хотя с наставлениями, но благоприятное{6}. Дворник спрашивал, прописывать ли Гришу, и говорил, что тот ночевал накануне, а что когда он (дворник) был на квартире у Казакова, тот ему ничего особенного не говорил; я боюсь, нет ли тут подвоха, что Георгий Мих<айлович> так долго не меняет книги. С Георг<ием> Мих<айловичем>, который взял у меня в долг 25 р. «до завтра», и Ив<ан> Ив<ановичем>. Захаровым мы пошли обедать в Мариинскую. Ив<ан> Ив<анович> мне больше прежнего понравился, хотя говорит слишком витиевато-деликатно. В гостинице сидели 2 уморительно пьяные купца, из которых один заявлял: будь у него 100 000 рублей, он не сидел бы на яйцах, а какую угодно норму развел, между тем как второй твердил, что норму показать нужно тоже уменье. На заре был проливной веселый дождь с градом; сквозь…[33] желтело небо, и я весело, с провизией, добрался до дома. Мне жалко вида из нашего окна на Петербург под вечерней зарею; тут впечатление большого стихающего города, какой-то Александрии, и печаль от него. Я зажег лампы, лампады, затопил печку в спальне, поставил самовар и решил, переменив подушки и белье, лечь на казаковской постели. Часов в 10 явился Гриша, выпивши, но веселый и возбужденный; он поступает в Казачий и завтра уже идет на место с вещами. Он сейчас же сбегал за вареньем и водкой. Сначала вспомнил, с кем дрался, потом все жаловался на Михайлу и грозился его побить и вдруг заснул. Я не мог представить, чтобы человек мог так моментально заснуть. Потом говорил, что пиво с водкой нельзя мешать, что он не предполагал такого результата, что его мутит, пошел еле-еле под кран мочить голову и улегся, открыв все окна, на деревянный диван в кухне. «Как только очнусь, обязательно приду на постель и разбужу вас, меня живо ветром обдует». Я потушил лампы и при свечке стал читать «Лимонарь»{7}, но настроения не было; я стал без сапог ходить по комнатам: везде лампады, в спальне тепло, тихо, Гриша, лежа ничком, похрапывает: будто Пасха. Потом повел его, немного очнувшегося, в спальню, раздел и лег рядом, долго не засыпая. Потом он попросил пить и отвечал на мои исканья. Утром он уехал. Да, в тот же день утром, будучи у зубного врача, чтобы вырвать зуб, я заметил, какой чудный, пьянящий вид у крови. Казаков отдал только 3 рубля, просил не говорить, что я уезжаю, что он уезжает, и, когда я проезжал мимо, он продолжал задумавшись стоять на крыльце своего магазина, как вышел меня провожать. Ох, плоха что-то надежда. Как-то все устроится? Варя сегодня уже поехала перевозиться; как-то я, получу ли Деньги в субботу? Дело наше не так уже безнадежно, в долгий ящик. Вечером был дождь, и я играл «Аиду»{8} и Шуберта у Кудрявцевых. Ничего особенного. Гриша обещал приходить хоть каждое воскресенье: решительно не знаю, как буду его принимать.

25_____

Варя поехала перевозить часть мебели. Сережа в гимназии, и я остался один с ребятами; день был чудный, и я не так скучал, как предполагал. Но в город страшно хочется. Сережа привез «Фигаро»{9}: такой, право, милый мальчик. Вечером ходили к Балуевым. У них ужасная суматоха, масса каких-то теток и просто барынь, поцелуи, крики, охи, целое столпотворение. На даче, которую я заметил, никого уже не было; там вдали есть дачи с лесом, спускающимся к шоссе, которые напоминали более привольное житье большими семьями, с веселыми детьми, играми и довольством. Вечером, разбирая письма, Сережа показал мне мое прощальное письмо к Алеше{10}, как это было давно! Люблю ли я его еще? Если бы я его встретил, рад ли был бы я? Может быть. Но все это как сон. Скоро в город. Я думаю, что это будет уютно.

26_____

Сегодня смутный, теплый и тяжелый день; утром, раньше, чем я вышел сверху, Варя попросила у меня, не могу ли я ей отдать часть денег, так как ей нужно до приезда мужа. Так как денег у меня не было, я не мог исполнить ее просьбы. Она сказала, что все равно обойдется, но всегда отказывать ей мне тяжелее, чем другим, так <как> просить не в ее обычае и характере. Потом она говорила, что у нее часто не хватает денег, что Прокофию Степановичу деньги за комнату и должные можно подождать, что она заложила ложки, которым срок истек 17 августа, и они пропали, и всего за 3 рубля, и потом почти под дождем пошла с ребятами за грибами. Мне стало необыкновенно тоскливо. Сергей все прикладается, м<ожет> б<ыть>, ему нездоровится. После завтрака отправился все-таки в город с тетей. Тетя увлечена писаньем дела, с распущенными седыми, уже недлинными волосами, вроде Louise Michel или Ж. Санд. Она мне вдруг показалась такой милой, близкой, и я почувствовал нежность, какую минутами чувствовал к маме, думая, что вот и она умрет, и я не буду видеть этих глаз через очки, этой ветхой выгорелой кофточки, милой пыльной шляпы, и мне хотелось нежно-нежно дотронуться до нее, сказать что-нибудь, поцеловать ее платок. Казаков во Пскове, денег в кассе 14 р., я взял 5, они рассчитывали получить сегодня более 100, сдав заказ, но не получили. Сергей предлагал взять все 12, обещанные на сегодня утро, но я не хотел его подводить. С квартирой все уладится. От Гриши письма не было, было от Юши, где он восторженно пишет о «кустах в цвету» и «Ра-Гелиос»{11}; у меня явились мысли к 2-м следующим «Александринам». Похвалы этого человека — лучшая мне шпора. В Петербурге я разгулялся. Был в парикмахерской, я очень люблю, чтобы с моим телом что-нибудь проделывали, осторожно касаясь, поворачивали, трогали. Когда у человека лицо так близко, поневоле его разглядываешь. У мастера, всегда меня стригущего, безусое лицо серого цвета, белокурые, прямо торчащие волосы, серые глаза и красивый рот. Глаза и губы в лице — то, что наиболее волнует и влечет, хочется как-то их выпить, другого выражения не подберу. Очень редко у человека бывает красивый рот, прежде у меня его хвалили даже незнакомые; у сестры он главное, что молодит и красит ее лицо. Рты у Кудрявцевых вроде устриц или портмоне, приклеены поверх лица, — как их целовать?! А рты выпяченные, слюнявые, как пирожки, обвисшие, — как их и целовать? Я вечером на вокзале закусывал и пил кофе и думал с удовольствием ехать, как встретил Лену Кудрявцеву и пошел с нею в третий класс. Она типично пошла. Мама была у Кудр<явцевых>, Сережа у Якобсон, дети метались по площадке, дул знойный ветер, разгоняя низкие тучи, в разрывах которых светились звезды. Неожиданно приехал Пр<окопий> Ст<епанович> с корзиною помидоров; возбужденный, он рассказывал свои приключения, но их хватило минут на 20. Сережа все убегал к Якобсон и теперь, пиша дневник, все прислушивается к визгу бегающих девиц.

27_____

Сегодня с утра отправился с Варей и Прокоф<ием> Степ<ановичем> в город; на квартире писем не было. Новое помещенье мне очень нравится; обои в детской и моей комнате очень милы; у меня очень поместительно и, кажется, прекрасный резонанс. Я жадно жду расставить по полкам An. France, играть Debussy и Massenet и жить по мере сил на башне из слоновой кости в изящном одиночестве. Я был опечален, что деньги можно будет надеяться получить только в среду, но меня увлекло хожденье по городу за покупками и делами, хотя бы и не своими. Меня печалит и мне неприятно, что отношение Мошковых к тете не перворазрядной идеальности, иногда мне кажется, что Варя и Пр<окопий> Ст<епанович> несколько пренебрежительно относятся к тете, иногда, что она, тетя, смотрит на них как на несовершеннолетних недосмыслков. Тетю, в сущности, очень легко настраивать, и в ее характере много детского и очень легкого, хотя она бестолкова. Как человеческие щеки похожи на плоды, когда на них смотришь близко и не отдаешь отчета, что это лица. Иногда трудно удержаться, чтобы не поцеловать совершенно незнакомое лицо, как укусил бы персик. Как я хотел бы передать людям все, что меня восторгает, чтобы и они так же интенсивно, плотью, пили малейшую красоту и через это были бы счастливы, как никто не смеет мечтать быть. Я был бы блажен, передав это. Часто я думаю, что иметь друга, которого любил бы физически и способного ко всем новым путям в искусстве, эстета, товарища во вкусах, мечтах, восторгах, немножко ученика и поклонника, путешествовать бы по Италии вдвоем, смеясь, как дети, купаясь в красоте, ходить в концерты, кататься и любить его лицо, глаза, тело, голос, иметь его — вот было бы блаженство. Я не имею в виду никого определенного, конечно. Общество Алкивиада, друзей Ромео, все веселые, привольные компании Боккаччио, имели ли они ту пошлость и, в сущности, скучность, как современные веселящиеся молодые люди? Я думаю, отчасти да, и, конечно, не имели самопостижения такого, как мы, эпигоны, об них имеем. И нам доступнее, понимая, трепеща и любя, стремиться к жизни и отворачиваться при виде ее действительно пошлых сторон, чем жить не думая, быть деятелем, кавалером, хозяином без понимания красоты своего бытия. И не убивает ли прозренье красоты действа самой дееспособности? Дело наше сложно. Мне неприятно, когда смеются над его волокитой, эфемерностью и тетиной путаницей, хотя, конечно, это глупо. Достанет ли мне Казаков? День чудный, но болит голова и довольно кисел в общем.

28_____

С трудом я вспоминаю сегодняшний день и, обозревая его, не нахожу, на чем остановиться. Была Ек<атерина> Ап<оллоновна>, ходили к Балуевым, Пр<окопий> Ст<епанович> говорил, что будущим летом думает жить в Василе. Тетя была у Ник<олая> Ник<олаевича> Мясоедова; ее рассказы о том, как она его застала только что переехавшим на новую квартиру, сидящим посреди пустой комнаты, без сюртука, на диване, — мне живо напомнили не особенно любимую эпоху, когда я ходил к Мясоедовым, Северовым и т. д. С удовольствием жду, как завтра поеду в город, мне бы даже хотелось, чтобы Гриша был именно завтра свободен. Что-то будет до весны? Осенью отыщу всех знакомых обязательно, но что-то мне говорит, что добра от этой зимы и вообще не будет; вздор, конечно.

29_____

Сегодня отчаянная погода, но ветер с ночи разогнал тучи, и они бегут мимо яркой луны романтично и оперно. Несмотря на погоду, я отлично и бодро настроен; квартира мне более и более нравится, теперь уже не только как парадная, светлая и современная, но и как уютная для большой семейной жизни. Против окон в столовой в квартире было видно, как вставали или переодевались большие мальчики, в подтяжках поверх рубашек, дрались, как бы фехтуя, и потом сели заниматься за большой стол. От этого почему-то на меня повеяло поэзией больших семей, больших квартир, более или менее открытой жизни. От Ек<атерины> Ап<оллоновны> узнал, что Мария Михайловна со всей семьей Акуловых переедут в Петербург и будут жить на Петерб<ургской> стороне. Она в ужасе, но это может оказаться и не без приятности. Я очень люблю Ек<атерину> Ап<оллоновну> за ее искреннее расположение, стремление по мере сил понимать, что следует, и за благоговейную какую-то привязанность к вещам. Дома были письма, но не от Григория, и почему-то был этим раздосадован, хотя и хотел бы ведь этого. К<атерина> Ап<оллоновна> показывала мне карточки Собинова: интересное лицо — в «Миньоне» и «Pȇcheurs de perles»{12}, в общем же, конечно, мелкие черты со слишком коротким носом полуребенка, полу-petit maître[34]. Строить планы переезда, распределять мебель меня очень увлекает. Вечером пришел Сережа с прощанья у Романовых, оживленный и будто довольный, читал мне свой новый отрывок; мне показалось, что удачнее прочих. Завтра переезд Мошковых, послезавтра мой и — vita nuova.

30_____

С утра хмурый день разгулялся сильным ветром, и, читая новеллы Ласки Граццини, я ходил по аллее взад и вперед, как Гамлет, читающий «слова, слова и слова». Наши уехали, меня задержала тетя, чтобы подписать прошение, потом обед у Кудрявцевых, насилу выбрался к пятому часу. Квартира все более и более мне нравится. Вечером пошел ночевать на старую квартиру, но ключа не было, так как старший дворник ушел. Вернувшись в магазин, я поехал было с Казаковым по его делам прокатиться, как вдруг был окликнут Григорием. Я сошел, и пошли домой; все еще заперто. Поехали в Мариинскую, но Гриша не очень хотел есть, и скоро мы уехали. Сидя напротив, я смотрел, хорош ли он; вчера был очень интересен, побледневший, с большими серыми глазами, понятливыми, ласковыми и чувственными. Милые прошлые глаза, сколько вас любимых, то обладаемых, то только желанных, — и карие глаза Столицы, князя Жоржа и Луиджино, и серые добела, невинные и развратные глаза Кондратьева, и мутно-голубые, трусливые и сантиментальные глаза Болеслава, и зеленоватые глаза Алеши, и опять серые глаза Григория Муравьева, а какие глаза у того немчика, у Володьки с вокзала? Не помню, не помню. Гриша лег, не дожидаясь Казакова; после наслажденья, краткого и сильнейшего, будто выходишь из собственной кожи, всегда, кроме законной усталости, чувствуешь печаль, какое-то разочарование и почти нелюбовь к предмету своей страсти, и к любви, и отчасти ко всему, так что я вполне понимаю, что великие чувственники были и величайшие пессимисты, и все лица итальянского Ренессанса такие жестокие, чувственные и печальные. Я лег на сундуке, светила луна. И я, глядя на Спаса, ждал, когда захрапит Казаков в спальне, чтобы перейти на кровать, где спал Григорий; потом я опять вернулся и проснулся на сером утре, часов под шесть, чтобы выпустить Гришу, торопившегося на работу; бледный, с сердитым, каким-то нероновским поквадратевшим лицом, он одевался, а я в одной рубашке, штанах и туфлях на голом теле ждал, сидя на ларе в кухне, когда он уйдет, чтобы запереть дверь, не будя Сергея. Было туманное утро, и все это будто было когда-то: и сердитое лицо, холод босых, не выспавшихся на жестком сундуке ног, и шепот, и бесшумный, молча, поцелуй на прощанье. Адреса я позабыл дать. Когда я заснул крепко уже в постели, возчики уже приехали; все было упаковано скоро, перевезли к 11 часам. Сколько ни убираю, все первобытный хаос, но будет очень хорошо. Заказал занавеси, но подожду с пьянино; положу на аналой Данте перед «Primavera»{13} с желтой свечой. Купил у букиниста Voyage d’H…[35]; переезд, устройство и новая квартира меня несколько пьянит.

Сентябрь

1_____

Спешу только запротоколить этот день, так как приехал я слишком поздно. Главные черты моей теперешней жизни — довольство помещением, приятные хлопоты об устройстве и дума, скоро ли достану денег. Обойщик не пришел; был у Чичериных; они очень милы; от Юши при мне письмо: «Все продавайте, пользуйтесь удобным случаем, пусть банк и остается с его бумагами, это будет заслуженно»{14}. Смешно, как-то не верится. Я взял картины; их всегда особенно любезный швейцар крикнул извозчика и подсадил, и я поехал мимо Таврического сада по широким, славным улицам. Была бабушка, дело будет пересматриваться 7-го. Перевезли пьянино, прекрасный резонанс, но играть не игралось. Я могу очень много заниматься в этой комнате. Вечером был у Каратыгина, были: Верховский[36], Конради, Дюклу и Мирра Бородина; ругают Дебюсси насчет Бейера, играли Dukas, читал роман{15}; барышни слушали с напряженным вниманием, в критические минуты корчась и падая на диван, и резюмировали: «Столько таланта на это?» Дура! О сюжете с этической стороны не было и речи, предъявляли только некоторые претензии в мелочах. Дюклу наиболее поддерживал меня. Конради заявил, что больше, чем кому бы то ни было, мне следует писать, только удивился, что у меня манера писать полу-французская, полу-Пшибышевского. Возвратясь во втором часу, я нашел оставленную котлету и даже стакан с водою, меня это тронуло.

2_____[37]

Вставши утром, я увидел золотистый отблеск солнца на моих обоях, и мне стало весело рано встать, и весь день мне представлялся рядом приятностей. Вот [и прекрасная квартира] и большая семья, и возможность иметь знакомых. Утром пробовал писать музыку, но не писалось, днем ходил к Крафту{16} и зашел к Ек<атерине> Апол<лоновне>. У нее видел свою племянницу, дочь Ивана Аполлоновича, с первого вида ничего интересного, но мила и, по-видимому, воспитанна. Повесили занавески, я очень доволен своей комнатой; я встаю, ложусь, сижу и хожу, думая: «Как хорошо». Нехорошо только, что денег у меня совсем нет. После обеда приходил Анжакович, между прочим, рассматривая мои вещи, очень заинтересовался Дантом. Играли в винт, потом после ужина брали ванну, еще не совсем наладившуюся. Нужно непременно выработать программу дневных занятий, но прежде всего надо добыть денег.

3_____

С утра солнечный день перешел в хмурый и дождливый, и я уже под мелким дождем дошел до Казакова; он сказал мне, что в среду, приехавши из Пскова, даст мне окончательный ответ о деньгах. Из окон видна частица Невы, церкви и деревья на Охте и далекий горизонт, именно то, чего недоставало мне на Острове — сознанья, что дальше идет дорога и связь с другими городами и людьми. Но всякий горизонт и дали наводят какую-то мечтательную, хотя не без приятности, печаль. И Охта с заведомо там находящейся поморской моленной, и даль к Ладожскому озеру будят во мне мысли и воспоминания, живучести которых, не знаю, радоваться мне или страшиться. Ресурс или опасность, что я могу однажды опять стать на прежнюю точку зрения, но неискоренимы во мне и потребность в легкой земной жизни, всемирности, культуре и солнце. О, блаженное, святое легкомыслие: едва выскребши гроши из того, что обойщик меньше взял за работу, без калош, с протаптывающимися ботинками, с несделанными пломбами, я, узнавши вечером с Сережей репертуар, хочу идти на «Лоэнгрина»{17}! На конке, на Невском, в Пассаже мне было весело, как иногда по ночам в незнакомых городах с товарищами, хотелось шалить, бегать, кричать. Сережа может понимать настроение дикой резвости и истерической шаловливости, но он скоро устает и раскисает, и надоедает ему одно и то же, и часто хочет спать. А то бы он был прелестным товарищем. Я сам себя поймал на мысли, что я думаю о Грише, об его лице, глазах, голосе, теле. Это для меня несколько неожиданно. Теперь, сквозь тюль окна, все освещено луной, будто спальня Дездемоны или комната XVIII века.

4_____

Сегодня мои стремления менялись с каждым поворотом солнца. Заказав книги по Египту в библиотеке, я взял Жюссеран<а> об Англии{18}, и вот Возрождение меня снова охватило своими родными руками. Мы поехали к Анджиковичу; открытая конка медленно тащила нас по незнакомым темным улицам с освещенными трактирчиками, где через открытые окна были видны простые посетители, светила луна, и все почему-то напоминало мне Италию, Шекспира и Мюссе. О, города летом, в ясную ночь, с открытыми окнами, какое поле, какой лес сравнится с вами! Сережа остался дома, проводив нас до Литейного; компания Романовых, не напоминает ли она комп<ании> Гинце, Сенявиных и пр., и не казались ли они мне тогда повесами Ромео и Мюссе? О, юность! У Анджиковича книги итальянские, английские, немецкие, польские, франц<узские> и латинские; будто свой человек. Взял у него редкого Aretino. Я целый день мучусь за свое отношение к Григорию; я позабыл дать свой адрес, — он хотел прийти в воскресенье, и я от трусости, не знаю отчего, побаивался этого. Нужно бы послать адрес и сговориться, а я этого не сделал. А я его хочу и думаю о нем весь день; не идеализируя, а так, как он есть, он и милее, и жалче, и дороже: стесняющийся, некрасивый с первого взгляда на улице, бедный, бедный. Как теперь с Египтом и с Италией; что захватывает само, то всегда действительнее. «Ах, покидаю я тебя, Александрия»{19}.

5_____

Ничего особенного: днем несколько хандрил и мог заниматься только библиографией. Ходил в библиотеку, где достал только «Livre des morts»{20}, заказал итальянцев. От Юши ничего нет известий, скорей бы за работу. Уехал Прок<опий> Степ<анович>. Отличные ночи, лунные, ясные, ходить бы веселой гурьбой в такие ночи по узким улицам или вдвоем, втроем по незнакомым трущобам, смеясь и смотря друг на друга. Нева, видная из окна, оказалась в бинокль серой железной крышей, что, конечно, лишило вид части поэзии, но леса и песчаный берег несомненны. Скорей бы работать, но что? столько планов, но все еще неясно. [Ave Italia bella!]

6_____

Комната почти приведена в порядок, дело только за пьянино. Утром после завтрака ходил пешком в театр, билетов подходящих не достал, но Невский, Морская, при солнце, днем, меня опьянили и напомнили мне блаженные времена, когда я разгуливал с Сенявиным и комп<анией>. Почему эти именно воспоминания об этом времени меня преследуют? и почему, когда я вечером узнал адрес Костриц, он мне показался тоже почти воспоминанием молодости? Неужели нет еще году с 9-го января, с моих имянин, когда мама была жива, все крепко стояло на трех китах? Или переезд с Острова, где я провел всю юность, так влияет? Гриша сегодня ждал меня, наверно, бедный. Достанет ли завтра денег Казаков? Вечером был у Чичер<иных> по приглашению, вечер и ночь роскошны; о, Шекспир. Играл свои вещи; как они разочарованно прелестны [но отличаются от <всех иных?>; какая безнадежность в этом порханьи]. Написать письмо Грише, что ли? Приехал Костриц и Варв<ара> П<авловна>, это меня очень радует. Думаю о «Гармахисе и Клеопатре»{21}. А все-таки мне кажется, что Чичерины как-то иначе смотрят на меня, хотя, конечно, это м<ожет> б<ыть> одна подозрительность. Солнце и милая Морская, дамы с цветн<ыми> вуалями, офицеры и студенты, собаки на цепочках, нюхающиеся и визжащие под ногами, [мамка с безобразным ребенком и рядом высокий тонкий гимназист с крепким, смугловатым, свежим лицом, будто символ бесплодия] экипажи, магазины, все жесты запоминаются, как в фотографии. Солнце, солнце! Как я люблю все это! И книги, и милые старые миры, и грядущий век. И как жалко все это покинуть, а между тем ни почти привязанности, ни любви, и молодость [почти] уже уходит, и что впереди? но покуда бронза отливает при свете свечей, я буду любить жизнь.

7_____

Моя душа скорбна до слез: только бы не малодушие! и подумать, какие малости и какие пустяки могут угнетать. Конечно, Казаков ничего не сделал, болтал какие-то пустяки, совал мне какие-то ассигновки, чтобы осведомить, почему он опоздал в магазин, обещал другую комбинацию к воскресенью; наверно надует; денег у меня до конца месяца 1½ рубля, не считая долга. Дело наше так, что мне придется утверждаться в мамином наследстве, это страшно долго. Адреса Боровского мы сегодня не узнали, т. к. Варвара Павловна только что переехала на Петерб<ургскую> сторону и [адрес] № дома ее неизвестен. Приехала тетя; после обеда пошел с Сергеем в библиотеку, там мне все дали, что я просил, и я забылся, погрузившись на время в Albert и Piovano Arlotto. Мне все приходит на ум Мюссе, легкая любовь, слегка байронизм, бездельные донжуанствующие и резонирующие герои, обожание Италии. Если бы было время читать каждый день Шекспира, я был бы вдвое бодрее. Зарыться бы теперь в какую-нибудь дыру, никого не слышать, не видеть и лежать целый день на кровати без сапог. А как долго я не видел Гриши, не чувствовал его скул и челюстей под щеками, когда их целуешь. Обратно мы ехали на верхушке конки; двое пьяных скандалили всю дорогу с солдатом, сначала было смешно, вроде Чехова, но потом пошли пьяные выкрикиванья с надрывом, какая-то достоевщина. Пьяного высадили, он опять через минуту влез, его отправили в участок, и я дал свой адрес, чтобы, в случае нужды, меня вызвали свидетелем. Какой-то человек обрушился на меня, заподозревая, что я себя выдаю за другого, и что я еврей, и разные пустяки, и он пошел за нами и все ворчал, и, когда мы вошли в подъезд, он еще раз крикнул: «Жидовская морда». Меня столько раз принимали за еврея, что мне это все равно, но я понял мое отвращение от блестящих грязью улиц Петербурга под зажженными фонарями, от Подъяческих и т. п. Это именно достоевщина, психоз, надрыв, Раскольников, полупьяная речь, темнота, безумие, самоубийство. Это то, от чего я содрогаюсь и чего не хочу и не понимаю; и мокрая грязная панель вечером на узкой с пьяными и рабочими улиц<е> Петербурга — это символ. Темная вода Невы, какой ужас; представляется бултыханье тела, участок, утопленник, все грубое, темное, грязное и в нелепости трагическое, и ненужное, и лживое. Тогда уже Бальзак или Мюссе. Нет, день — мой вождь, утро и огненные закаты, а ночь — так ясная, с луной и из окна. Письмо от Юши; если бы я не был в таком стесненном положении, оно бы очень порадовало меня. И сегодня я очень кстати начал писать «Гармахиса».

8_____

Сегодня целый день дождь, у нас тетя, Варя скучает, но я не очень. После обеда было вполне уютно и хорошо, я мог бы здесь очень много заниматься. Играл Сереже «Снегурочку» и «Manon»{22}; к первой я достаточно охладел, но вторая меня пленяет, как и прежде. Днем ближе к сроку, назначенному Казаковым, но я, как ребенок, будто не знаю, что ничего не выйдет. Но я не могу искоренить в себе ни надежды, всегда до сих пор оправдывавшиеся, на какое-то чудо, ни легкости мыслей. [В моем положении я ничего не стал бы, пожалуй, менять, я им более чем доволен и могу быть так же бодр, как в «Метрополе» в Москве.] Были в библиотеке. Написал письма к Казакову и Грише; я все думаю о нем, а было время, что я мечтал о нем, как о чем-то невозможном, и я отлично помню, как на Верейской мы оба стояли у окна и он рассказывал, почему Тимофей не уходит с места: «Может быть, он влюблен в своего барина». — «А может быть, я в вас влюблен, Григорий». — «Все может быть, — бегло и весело взглянув, сказал он. — Если бы вы сами не сказали, я бы написал вам об этом». Как это было давно. К тому же у меня до вечера болела голова и все время ноги.

9_____

Мне, вероятно, нездоровится; долго не мог заснуть, но так приятно, тепло, тело горит и все как разбитое. Далеко ходил гулять по Невскому и Морской, будто во времена 95<-го> года, так что даже заболела голова, потом проходила, потом опять заболевала, что уже не так приятно, и потом какая-то производительная прострация. Это стыд, разве я не «scialti di tutte qualitate amanti», как говорит Петрарка{23}? Оживился ли бы я, если б получил денег? Я думаю; но теперь у меня так болит голова, что, по правде сказать, я ничего не думаю. Дело наше все отлагается, так что я почти теряю надежду. И как долго я не видел Гриши; раньше чем получишь деньги, не хочется ничего делать, никого отыскивать.

10_____

Сегодня утром было очень свободно писать, т. к. я встал, когда все уж ушли, даже тетя и Варя, но я больше смотрел в окно на прохожих и на леса за Охтой; я обратил внимание на группы пашковских служащих{24}, где Прок<опий> Степ<анович>; то же лицо, только несколько молодцеватее, славнее. Тогда они жили в Нижнем, Лидия Степановна была в полной своей поэзии, казалось так светло и уютно. Отчего так многое в прошлом кажется залитым таким не ожидающимся в будущем солнцем, и Саратов, и Нижний, лето в Черном, Василе и даже столь недавняя поездка с Казаковым в Олон<ецкую> губернию? А другое не кажется, напр<имер>, первое время в Петербурге, и потом время, когда я посещал Варины вечеринки, одно из самых тяжелых и мрачных почему-то воспоминаний. При всей легкомысленности и жажде наслаждений у меня есть какая-то совсем не русская, очень буржуазная потребность порядка, выработанной программы занятий и нелюбовь вечеров вне дома. Я счастлив, когда это налаживается, т. е. я могу только так быть продуктивным, иначе и предвкушения и воспоминания меня значительно лишают покоя, нужного для нити творчества. Собственно говоря, спокойнее, счастливее и уютнее всего мне было в мою раскольничье-русскую полосу. И притом это — всего дешевле, имея исходной точкой, что все — грех и тщета. Но это Standpunrt[38], хотя к которому и призывает иногда малодушие, давно превзойденный. Но утром мне было печально. Пошел посмотреть об магазин<е?> Большакова, чтобы написать ему, чтобы он пришел посмотреть книги. Заходил к Казакову, он завтра приедет из Москвы, что мне дает некоторую надежду. В парикмахерской стригли какого-то ребенка, который все вопил, и я заметил: «И чего он так боится?» — «Не знает, вот и боится». — «Да и большие многого боятся только потому, что не знают». — «Я вот тоже многого боюсь, потому что не знаю», — значительно проговорил стригущий, но мне лень было продолжать разговор, и я только совсем некстати проговорил: «А потом будет поздно узнавать, так и останетесь». — «Что же это за вещи такие, что поздно может быть узнавать?» — «Мало ли какие». Я даже не знаю, зачем я заношу такие пустяки. В библиотеке иногда мне интересно просто наблюдать за публикой или фиксировать понравившиеся мне физиономии. У Ивановых не был. Вечером, смотря из окна на соседние столовые, видели, как какой-то юнкер пил что-то, запрокидывая голову, между тем как хозяйка в соседней комнате сидела у кровати ребенка, и мне стало скучно, почему у Вари никого не бывает вроде юнкеров. Такие пустяки лезут в голову.

11_____

Сегодня я был на Острове. Как-никак там я провел всю юность, и каждая пядь связана с воспоминаниями. Здесь я возвращался из гимназии, набережная, где я гулял, строя планы, обдумывая новые вещи, Киевское подворье — арена моих богомолений, лавки, куда ходила мама, парикмахерская, где меня стриг Павлуша Коновалов, к которому одно время я был слегка неравнодушен, ресторан, где бывал я с Сенявиным и Репинским, и даже лихач вроде, если не сам, Никиты, который возил меня к князю Жоржу. И странно, что идешь не домой, что не встречаешь Л. М. Костриц с белым воротником, что не обгоняешь Лизы с провизией, тараторящей у ворот, что не ждет мама, милая мама, и не в старой, с солнцем, комнате за прежним роялем пишешь свои вещи. И там же, далеко на краю поляны, и могилы отца и мамы. Я не могу не чувствовать души неодушевленных вещей. Костриц я не нашел; был у Верховских, приехал Юраша с женою, и были Глеб и Дюклу. Было довольно мрачно и скучно, но Ал<ександра> Павл<овна> очень мила и тепла по-прежнему. Казаков, приехавши, через 10 м<инут> ускакал в Петергоф; не знаю, достанет ли он мне ко вторнику. С тех пор как я написал Большакову, я не так уже жду от Георгия Михайлов<ича>, хотя это почти необход<имо> и денег у меня прямо чуть не 8 коп. Когда же я увижу Гришу и когда все устроится, буду иметь пьянино и возможность бывать в театре и гостях? Написал «Ал<ександрийскую> песню», слова; я думаю начать роман с тем багажом, что имею, выработав только идейный план.

12_____

Вот и еще день. Получил от Григория письмо, что он может прийти в среду и ждет ответа. Что мне ему ответить без денег? А между тем я почти до ясновидения представляю его у себя в комнате, и первую встречу, и чай, и разговоры. Не знаю, что будет дальше, завтра, что Казаков; дело наше все отдаленнее. Сегодня были у Ек<атерины> Ап<оллоновны>, и потом она у нас весь вечер; в таких больших дозах она все-таки тяжеловата; хоть бы у нее денег попросить, что ли? да ведь не даст. «Клеопатрой» потихонечку увлекаюсь, но в общем какой-то пропавший и вычеркнутый день.

13_____

Написал Грише, чтоб он не приходил завтра. К Казакову шел очень бодро, еще бы — я ведь еще не вполне был удостоверен, что денег он не достанет, я еще имел их в будущем. В сущности, я очень долго существую копеек на 8, теперь осталось 3. Конечно, ничего не вышло, надеется на Тихомирова, который приедет к 20-му, предлагал мне вексель, но кто же учтет его вексель? Отложили до понедельника, но надежда плоха. Придется обратиться к Пр<окопию> Степ<ановичу>, хотя мне этого очень не хотелось бы, а наше дело ближайшее через 7 месяцев. Попробую завтра опять попросить у Чичериных. Это отличная школа терпения, хотя его у меня и так достаточное количество. Сегодня видел, как из трактирчика вышвырнули пьяного на мостовую, как тюк, он схватился за нос и посмотрел руку, не в крови ли, и так с простертой рукой и остался сидеть молча на мостовой, не видя зевак, ни извозчиков, а там, внутри, наверно, скандалил и шумел. Я понимаю, что может быть предел, после которого уже не стыдно и не страшно никого и только живут примитивнейшие и глубочайшие инстинкты. И тогда можно лечь спать под лошадей, ничего не думая и т. п. Бродяги, пьяницы, юродивые, святые — именно люди этой категории; и в этом есть какое-то безумие и какое-то прозрение. Но меня страшит это, будто верстовой столб. Была Варв<ара> Павл<овна>, она очень мила, будто из комедии Marivaux, но несколько головна. В библиотеке читал «Итальянское Возрожд<ение> в Англии»{25}, именно то, что оба меня окрыляет. И вечером мы с Сережей хотим читать Шекспира. Но отчего я так светел? Не знаю.

14_____

У Чичериных играл квартет Debussy. Вот чудо! и страстно, и морбидно[39], и ново до безумия. Был у них их двоюродный брат, и денег я не спросил. С большим удовольствием читаю «Ромео и Джульетту». Дома узнал, что два раза заходил Гриша, никак не могу себе простить, что не видел его, а он, бедный, шел такую даль. Я бы мог его видеть, трогать, слышать, мог бы быть folle journée[40]{26}. Оставив ему письмо, на случай он придет вечером, поехали к Костриц; они всё такие же, оживленные и простые. Варя с жаром нападала на тенденцию моей повести и миропостижение «Александ-р<ийских> песень», с таким жаром, будто она боится моего влияния на Сережу, что ли. Кажется, в этом отношении у нее нет никакой почвы для опасений. Но мне показался вечером и сам Сережа как-то холодней. Ночью была лихорадка и жар, очень болели ноги.

15_____

Приехавший сегодня утром Пр<окопий> Степ<анович> обещал мне на днях устроить дело; тетя нашла справку, и дело продвинулось более, чем все это время; написал письма Грише и Чичериным; читал Лонга «Дафнис и Хлою»; видел днем солнце, и в минуты темности ветер говорил об ее кратковременности, писал «Гармахиса», читал своих итальян<цев> в библиотеке; но бедный Сережа совсем не понимает точки зрения Евлогия An. France и толкует об апатии. Мне бы нужно перо Гольдони, чтобы передавать сегодняшние настроения. Итак, в путь! Читая «Дафниса», я ясно вижу, насколько у меня выйдет не то, и радуюсь и приветствую это.

16_____

Сегодня, сбрив усы и бороду, был встречен гомерическим смехом ребят и неодобряющим сожалением взрослых. Сам я еще не привык к своему новому лицу, в нем есть что-то и очень пожившее и очень молодое в глазах, и виден рот, прежняя моя слава, теперь какой-то сжатый, неискренний, насмешливый и вместе с тем свежий и не раскисший{27}. Был Иов от Большакова, ему запродал свои рукописи. От Чичериных просят до понедельника. Написал еще раз Грише, зовя его в воскресенье. Играли с Сережей «Евлогия и Аду» и «Грех да Беду»{28}. [Все-таки это полно блеску и светлой жизненности. Вот что нужней всего! Жизненность во всем.] Английские мои вещи меня очень трогают. Теперь за «Клеопатру»!..[41]

17_____

Сегодня целый день дождь, гадость и слякоть, но меня занимает мой новый вид, и мне просто приятно ходить по улицам в новом виде. Сегодня все утро я сам привыкал к своему новому лицу и до такой степени привык, что мне нужно отвлечение ума, чтобы представить, какой я был прежде. И я нахожу изящество какого-то сухого, высшего разбора в бритом лице и странную стертость возраста и пола. А у Самойлова, например, вовсе не было, несмотря на бритость, впечатления англичанина, и рот был кустом и с русской бесформенностью. На днях примусь за писанье. Во вторник пойдем на «Самсона», хотя я и не люблю ходить в ложу; наверно, нашим не понравится к тому же. Читали «Бурю»{29} с Сережей, был Инжакович, так что к В<арваре> П<авловне> не пошли. Мне очень жалко, что я не мог позвать Гриши иначе как завтра, а завтра Сережино рожденье, но что же делать? когда он свободен только по праздникам. Но непременно надо быть более писательным, как в позапрошлую зиму, когда я стремился к деятельности Ренессанса и Аннунцио. Необходимо написать Юше. О жизнь, разве ты все-таки не прекрасна?

18_____

Первое, что нужно сделать по получении денег, — это завести умывальник в комнате; бегать умываться в кухню при всякой надобности или в ванну, не иметь под рукой каждую минуту воды прямо невозможно. После довольно смутного утра, когда дома осталась только Варя, младшие дети и кухарка, пришел Гриша; кухарка была не дома, и дверь заперта снаружи, и я кричал через дверь, что она сейчас придет, как Женя и пришла. Варя даже предложила мне варенья к чаю. Гриша был очень мил за чаем; долгая ли разлука, чувство ли, что он в гостях, большая ли привычка ко мне, но он был и нежен, и весел, и деликатен. Все — и маленький столик, и шутки, слегка скользкие, и поцелуи, и холод, и изящная комната, все говорило мне про какой-то XVIII век и было несравненно менее халатно и грязновато, чем на Верейской. Занятно, что сегодня впервые Григорий заявил, что он меня любит и даже скучал и ходил к дому, да не смел зайти, хотя последнее, я думаю, уже привиранье. Очень интересовался, когда будет напечатан мой роман, чтобы прочитать, и на вопрос, «какие лица он любит», отвечал, не без дипломатии, — «а такие, вроде англичан ярославских». Никто не предположит, как он грациозен и шутлив в ласках, и, когда я отворял дверь и потом из окна смотрел, как он садился в конку, он мне и со стороны показался не без красоты, конечно условной, но глаза, и брови, и лицо у него очень милые, а тело несравненно; и теперь он отгорел и похудел. Он ушел часов в пять, чтобы не задерживать меня к обеду. После обеда ходили за Катериной Апол<лоновной>, которой я утром забросил записку франц<узскими> каракулями с приглашением на обед и на «Самсона»; она лежала в темноте на диване и неведомо что делала. Говорит, что больна. Вечером читали «Троил и Крессиду»{30} и я занимался. Не сегодня ли начинается «vita nuova»? Как я себя помню 19-ти лет, но мои вещи тогда были гораздо бесформенней, невероятней, и только задатками большого, с ребячески смешным незнанием, чем вещи Сережи. Положим, это было в области музыки. Многие из последних вещей племянника мне теперь такому, как я есмь, нравятся без всякого пристрастия. Интересно, как отнеслась публика к посещению Гриши и что было слышно в детскую и коридор? Гриша у меня спрашивал, красивая ли Лидия Павловна, и, когда я сказал, что, «право, не знаю», он прибавил: «Ну, если б это лицо было у мальчика, могло бы оно вам понравиться?» Я отвечал, что нет, п<отому> что такого лица не могло бы быть у мальчика. Составил план повести.

19_____

Почему от Юши так долго нет писем? Не понимаю. И в Целендорфе ли он? и я не знаю, почему я это пишу, будто это главное, что меня занимает. Я в полном ренессансе, мне хочется писать, писать и писать, как Вебстер, или какой, не помню, из тех перлов создания англ<ийского> Ренессанса. Принес от Чичериных «Самсона»; несмотря на некоторую театральность, французистость и внешность, как классично, блестяще и отчеканено. Но как не исчерпан Вавилон, святой, с жрицами в черных покрывалах в городах, темнеющих в вечерних дымящихся зорях пустыни весной, и Ваалами. Когда Чичерины говорили о своем двоюродном брате, он мне стал нравиться, потому что они его бранили, и за то, за что они его бранили. Когда Казаков увидел меня бритым, он, как говорит, «очумел». Варя, оказывается, вчера говорила, что у меня «таинственный посетитель». Сегодня грязь, временами дождь, но вечером, когда я возвращался мимо Таврического сада, я видел большую ясную звезду.

20_____

Сегодня был в дурном настроении, во-первых, потому, что Пр<окопий> Ст<епанович> объявил мне, что денег зараз теперь доставать не стоит, а что по приезде он даст мне 10 рублей, потом еще 100 и в ноябре еще 100. Что же я, буду по частям все истрачивать и ничего не делаю. Во-вторых, потому, что от Большакова не пришли за рукописями, в-третьих, потому, что у меня возобновилась старая история с бородою, волосы жесткие, а кожа слишком тонка, воспаляется и кровянит от малейшего прикосновения и волосы легко не сбриваются. Гриша в воскресенье спрашивал: «Вы обрились, чтобы походить на того англичанина, которого сослали?» (т. е. Уайльда). И еще: «Что вы, видаетесь с А. Б.?» — «Каким А. Б.?» — «Которому посвящены ваши стихи»{31}. Я потому вспоминаю про Григория и как он был мил и нежен в свой последний визит, что, будучи сегодня на «Самсоне и Далиле», думал, что идеальные героические страсти бедны легкостью и веселостью XVIII в. и греков времен упадка. В опере было недурно, но я предпочитаю быть в местах, хотя бы одному; балет в последней картине по обыкновению нелепо поставлен. Какая же это «оргия»{32}? Я помню, как доктор давно сказал: «Очень редко бывает такая чувствительная эпидерма». Может быть, это влияет и вообще на восприимчивость?

21_____

Сегодня просидел дома, немного занимаясь, и только вечером отправился с Сережей в библиотеку. Когда наладятся мои дела? думаю, когда вполне обставлюсь, т. е. когда получу деньги. Купил пьесы Marivaux; читали «Троила и Крессиду»; выбрал место, куда поселю своих героев. Может быть, все наладится и устроится; я все не могу понять, отчего Гриша был совсем другой и гораздо милее в последний раз. Получил от Юши письмо.

22_____

Сегодня утром я так скучал, как редко, почти до слез, и все думал о прошлом. Потом, пройдясь и выбрившись, воспрянул несколько духом. Почти никогда я так не привлекался к XVIII веку, и, когда вечером m-me Костриц нашла, что у меня вид Casanov’ы или Калиостро, это была лучшая для меня похвала. Но что со мною? разве вернулась весна? разве запах увядающих листьев похож на аромат распускающихся почек? Почему я так неотступно думаю о Грише, жду его, будто влюбленный, и все вспоминаю его жесты, улыбку, тело? Или оттого, что он никогда почти не был так мил, как прошлый раз? Я рассчитал, что, как ни вертись, мне не будет хватать моих денег на месяц, и не знаю, как быть. Ну, эту зиму проживу, ожидая наследства, в долг, а там видно будет. О, деньги! Сегодня читал Marivaux, Диогена Лаэрция и был приведен в расположение лучшее, чем утром. Вечером поехал к Костриц; неполная луна, пересеченная розовым облаком, над черной водой с фонарями, напоминала юг, но было холодно. У Лид<ии> М<ихайловны> были гости, и я читал свои «Крылья». Л<идия> М<ихайловна> меня зарисовывала углем и в виде виньетки. Нат<алья> Андр<еевна> находит, что так лицо интереснее своею загадочностью.

23_____

Хотя я утром сегодня и занимался, но, в общем, кисну и к вечеру, никуда не выходя целый день, совсем захандрил. У Сережи болела голова, он пришел посидеть ко мне, и я стал, прочитав дневник, жаловаться ему на скуку и потом без туфель танцовать по полутемной комнате, как пришел Юраша Верховский и сидел у меня до третьего часа, слушая роман. В конце концов, Юраша тяжеловат, как нахожу, что Лидия Михайловна значительно поглупела; вообще я злюсь на всех и кисну, но не могу представить, чего бы я хотел. Меня теперь, пожалуй, не привлекли бы и журналы, и покупки. А может быть? Но что думать, раз их нет.

24_____

Сегодня солнце, и я гулял до Морской, после парикмахерской. Когда я в магазине увидел свое лицо в зеркало, я старался взглянуть как на постороннее и действительно увидел [джентльмена] господина с черными глазами за золотыми пэнснэ, с бритым подпудренным подбородком, свежим, не раскисшим, а суховатым ртом, [не вульгарно элегантным] с какой-то скрытой подозрительностью, лицо, которое что-то таит и скрывает, идеальный аскетизм или порочность, новое учение или шарлатанство. Ничего подобного не было видно с бородкой, тогда просто [интересный для дам] адвокат или корреспондент; с большой винчиевской бородой еще лучше бы. [Я знаю, что это подлежит чтению Сережи и я могу показаться пустейшим суетником в его глазах, что мне не все равно, но пишу откровенно то, что действительно меня занимает.] Вечером были у Варвары Павловны, там было уютно, но гости были не перворазрядного интереса. Возвращались пешком до Михайловской; на Невском на меня нашло то кальсонное настроение, как часто вечером на Невском, какой-то развязности, веселой, смешливой и истерической. О деньгах что-то мало думаю.

25_____

Сегодня с утра ребята были возбужденно-игривы, и я возился с ними в моей комнате. Было шумно и возбужденно, и это отпечаталось как-то на всем дне. После опять полного смехом завтрака мы поехали с Сережей за билетом на «Германию»{33}. Пошли по Морской и Мойке под мелким осенним дождем, после которого мечтаешь в темноватой столовой с горящим камином кушать рябчиков с маринованными сливами. Приехавши, я узнал, что заходил Гриша. Дочитывал «Как вам будет угодно»{34}. Приехала Ек<атерина> Ап<оллоновна> к обеду, сейчас же после которого пришел Муравьев, и я удалился пить чай в комнату. Мне несколько мешало, что он пришел сегодня, а не завтра, очевидно не получив моего письма, но ему самому я был очень рад. Его посещения получили какое-то право гражданства, и Варя даже ничего не спрашивает. Приехали Кострицы и потом Сиверс, из которых муж все-таки лучше: он, как Сережа говорит, «хоть ест сыр и пьет Peach-brandy». Почему-то меня звали к себе. Играл много из себя. Мне приятно, что было уютно в Сережины имянины, и что ему было приятно, и что это было отчасти потому, что я живу с ними.

26_____

Сегодня предполагалось после завтрака идти в библиотеку, а вечером на портретную выставку{35}, но был такой дождь, что мы с Сережей добрались только до парикмахера, где он ассистировал меня при бритье. У нас была тетя, так что я мало читал, хотя с утра и писал. От Юши получил прекрасные снимки с «Primavera» и 2 Burn Jonse’а. Это меня крайне тронуло. В такое время, вовсе не имея лишних денег, он вспомнил про Botticelli и англичан, моих слабостях{36}. Выставка крайне интересна, но ее нужно смотреть десять раз подробнейшим образом; но я нахожу все-таки увлечение Боровиковским и Левицким раздутым, есть какая-то доморощенность, а заезжие иностранцы Лебрен и Каравак — придворные вылощенные льстецы и полулакеи. Интереснее всего Никон с клиром XVII в. (лучшая сатира, притом невольная), Павел раб<оты> Тончи, лицо Сумарокова-Эльстона раб<оты> Серова, в которое можно влюбиться и которое очень подозрительно, и роскошь для глаз, роскошь красок, платьев, лиц — небольшой Бенар, волшебное и сладкое опьянение; Васнецов, Ге, Крамской — как это устарело! В общем, я очень бодр; и наш XVIII в. какой-то все-таки грубый, лакейский.

27_____

Какой сегодня чудный день! какой вечер, румяный на желтеющем западе, луна и звезды! Так хорошо было идти после обеда с Лидкой и Прок<опием> Степ<ановичем> к Гаевск<ому>, Книгге и пр.{37} Утром я ходил за билетами на «Фиделио»{38} и к Юргенсону{39}. «Фиделио» очень классично, сдержанно и прозрачно, некоторая сухость и, на современный вкус, бедность и инструментальность мелодических контуров не слишком мешает. Но два из ранних романсов Debussy меня прямо восторгают. Положительно, он делается для меня тем, чем был когда-то Берлиоз и потом Massenet. В «Fidelio» есть романтичность, и пафос, и ребяческое содержание, но дуэт Рокко с Леонорой шекспировски великолепен. Варя больна, бонна ушла, к Чичериным, куда меня приглашали обедать, не пошел, предпочитая дома играть «Фиделио». Не знаю сам, зачем я спросил Сережу, хотел ли бы он увидеть Муравьева. Он сказал, что «скорее да, чем нет, или все равно», это было бы очень легко, но мне казалось бы как-то неприличным и недобросовестным по отношению к Сереже показывать ему Гришу, хотя и очень бы этого хотелось. Когда сегодня утром мне было очень грустно и я, сидя на окне в гостиной, думал о Василе, Казакове и староверах, мне стало ясно, что о Грише я думаю не только как о любовнике, но как о милом близком человеке, с которым в простейших вещах я мог бы быть откровенен, которого не стесняюсь и без стыда могу приласкаться попросту, и знаю, что не встречу ни досады, ни насмешки, ни шокировки, ни отвращения. Это я знаю и это я ценю, помимо влечения тела, и я верю ему, когда он на мой вопрос (довольно глупый и несправедливый), что, если б у меня не было и не имелось быть денег, ходил ли бы он ко мне, он ответил: «А то как же? Разве я вас не люблю?» — и потом, совсем потом, после других разговоров, без вопроса, стыдливо заметил: «Я же вас только и знаю». Писал крошечку «Клеопатры», но когда же будет повесть, от нее торчит маленький хвостик, чтобы удержать ее от погруженья в бездну, и нужно бы обязательно пользоваться временем. Как же еще с деньгами? Я ни о чем не думаю и верю, что это лучшее, что я могу делать.

28_____

Сегодня чудесный день, но мне очень скучно, потому, вероятно, что доставанье денег через Прокофия Степановича так же медленно и неопределенно, как и через Казакова; того адвоката (Тишин, что ли?) он еще не видал и увидит лишь на днях. Был у Казак<ова>. Там вернулся Степан, который меня не узнал. Казаков не видел еще Тихомирова, который приехал дня четыре, так что надежда еще не потеряна; обещал в пятницу утром сообщить мне по телефону, так что, когда после обеда меня вызвали вниз, я подумал, не он ли мне сообщит благоприятное известие. Оказалось, приглашение на имянины Каратыгина. Я оделся, чтобы из библиотеки ехать на Остров, но потом страшно не захотелось, и я остался. Мне никуда не хочется ходить, никого видеть, хочется заниматься, гулять, быть в театрах и видать людей, кроме лично близких, только мельком при встречах или днем. И почему меня влекут к себе скучные люди, мне почти хочется к Ивановым, напр<имер>. Снова пересматривал свой бюджет. Он положительно не совпадает с моими средствами и самой легкой статьей уменьшения — именно стол и помещение, но на этот год это не подлежит обсуждению.

29_____

Сегодня спал тревожно и проснулся весь в поту, хотя было холодно, поздно, когда сквозь занавески солнце желтым светом падало на стену и детей в столовой за закрытой дверью не было слышно. Было около 9 часов, не хотелось вставать долго-долго, быть больным, выздоравливать, чтобы время тянулось бесконечно. У моей чашки на столе лежало письмо от Гриши, где он пишет, что приедет в субботу после 2-х и какой-то вздор о шапке; в конце условный треугольник с надписью «сто раз». Конечно, написать можно что угодно. Письма к Чичерину и Муравьеву, где я просил приходить не в субботу, а в воскресенье, уже были запечатаны, и я не стал менять их содержания. Заходил к Большакову, но никого не было, завтра напишу ему опять. Сегодня, мне кажется, я начал работать и в библиотеке и дома, не знаю, откуда это впечатление, но оно есть. По Rossi{40} очень удобно составить программу систематического изучения Quattrocento. После обеда Прок<опий> Ст<епанович> отправился к адвокату, но результат еще совсем не известен. Когда я шел домой по узкой темной улице, я думал, что красоту и прелесть жизни я лучше всего постигаю в Возрождении и XVIII в., но сложные, смутные настроения при дымных закатах в больших городах, до слез привязанность к плоти, печаль кончившихся вещей, готовность на лишения, какая-то пророческая веселость, вакхика, и мистика, и сладострастие — все это представляется мне или в древних культурах смешанных — Рим, Александрия, — или почти в еще будущей современности. Итальянцы же Возрождения, несмотря на Лоренцато, на Цезаря Борджиа, все-таки чуточку слишком уравновешенны, просты и односложны. Англичане и Шекспир — другое дело, но у Шекспира есть все. Это, конечно, не мешает мне любить Италию больше всего. Сегодня утром, глядя на проходящих совсем простых людей, я думал, не лучше ли мне было бы быть прежним, хотя это и невозможно и нежелательно. Утром, лежа еще в постели, я слушал, как за стеной пел маляр, как в «Faustin» Гонкуров{41}, и это мне, вместо того чтобы напомнить Нижний, напомнило именно этот роман и Гришу, будто лежащим около меня; вот странная связь идей.

30_____

Сегодня больше занимался, чем всегда; узнал, что деньги получатся Бог знает еще когда и еще не все, просто беда! у самого Пр<окопия> Ст<епановича> 10 рублей в кармане. Попросил у Казакова на эти дни, он обещал к завтраму днем; придется заехать, неизвестно еще, сколько он даст и когда, т. е. в какой день недели получатся другие, но я совсем об этом не думаю. Были с Сережей на «Fidelio», было очень приятно и уютно и даже оживленно. Конечно, увертюра «Eleonora № 3» понадоела, но Ершов был трагически великолепен в Флорестане.

Октябрь

1_____

Сегодня думал поехать к Казакову, но от него пришел Степан с известием, что сам Г<ригорий> М<ихайлович> уехал, а деньги у них будут только завтра. Варя поехала в Лесное, а Мар<ья> Ник<олаевна> сама после панихиды Трубецкого{42} пришла к нам с Сережей, и мы ее принимали, равно как и Чичериных, пришедших еще при ней. При Чичериных мне прислали от Юши партитуру Reger’a, симфониэтты, наверно к рожденью, меня это очень тронуло, так же как и посещение Чичериных; будь деньги, разве я не стал бы бывать у всех? а то куда же двинешься, когда нет ни гроша? Вечером были у Сиверс; несмотря на снобизм и фасончики, у них хорошо и хорошо кормят. Сережа был на «Германии». Судя по его словам, я могу вполне представить себе этот продукт веризма стиля Пуччини. Вечер был чудный и ясный.

2_____

Сегодня с утра, поздно встав, даже не занимался. У Казакова ничего не было, ждать нельзя было, да потом оказалось и бесполезным, т. к. после 1 ч. хотел прийти Муравьев. В магазине был Степан и Козлов, и, стоя у двери, дожидаясь Футина от заказчика, мы все вспоминали прошлую весну, Пасху. Будто 10 лет прошло с тех пор. Это удивительно, как привыкаешь к людям, с которыми живешь, и как кажется диким, что не видишь их, что эти же глаза, щеки, голос где-то инде, не при нас; и как на каждый прошедший месяц прошлое набрасывает прелесть какой-то лучезарности, не ожидающейся еще в будущем. Когда сегодня провозили мимо нас Трубецкого, случилось какое-то замешательство и толпа в панике, в ужасе бросилась бежать, на извозчиках, просто так, в лавки, и сверху это совершенно производило впечатления картины какого-то англичанина «Манифестация»{43}. На Невском были какие-то волнения, но более или менее обычного типа. Когда я приехал, Гриша уже дожидался меня, но сегодня мне было немножечко не до него, да и он сам сначала был какой-то нелюбезный, может быть, он вчера праздновал и еще не выспался. От Юши длинное и не совсем обычное письмо обо мне, об моем намерении писать «Гармахиса», очень хорошее, и будто прежние его письма, и оно возбудило много во мне вопросов, на которые нужна смелость ответить и самому себе{44}. Заниматься бы больше: это первое!

3_____

Редко я бывал почему-то так противен сам себе, как сегодня утром; я не знаю отчего, может быть, похождения с Григорием, не имея никаких препятствий, входя в какой-то обиход, в привычку, делаются очень буржуазными, вроде «постельной гимнастики», как выражался император Домициан{45}. И если и есть в этом остаток поэзии, то очень невысокого полета, какого-то хулигански-содержанского. М<ожет> б<ыть>, я просто встал с левой ноги, м<ожет> б<ыть>, письмо Юши меня настроило на более возвышенный лад, но нужно признаться, что эта авантюра, м<ожет> б<ыть>, одна из самых спокойных, но и из наиболее низменных. Собственно говоря, вполне совпадали интересы и культурность и вкусы только с князем Жоржем. Сегодня утром писал ответ Юше, и покрывать нетронутый лист английской бумаги строчками об эстетических вопросах было истинное наслаждение, и мне захотелось брать холодные ванны, быть чистым, заниматься, быть гладко выбритым, читать по-английски и быть деятельным, т. е. готовить в тиши и воздержании что-нибудь великое, не поступаясь для внешней видимой деятельности{46}. Вечером был у Чичериных, у них мне всегда вспоминается Лесков, его прекраснодушные, чудаковатые, славные русские люди, и светские дамы, и архиереи, и сектанты, что-то милое, теплое и петербургское. На обратном пути все напевал мотив, будто кода к первой части симфонии или серенады. Нужно вспомнить эпоху шекспир<овских> сонетов{47}. Юша прислал Н<иколаю> В<асильевичу> иллюстрированный каталог Берлинской выставки со Штуком, <Жоли?>, Лейстиковым, Климтом и т. д. Был молодой Чичерин и Александр Феликсович; молодой Чичерин напомнил мне Юшу и наше время гимназистами, очень мне дорогое, и мне стало светлее и веселее. Завтра бы новую жизнь. О дееспособность, чистота, легкость — где вы?

4_____

Конечно, я или клеветал на себя, или льстил себе, когда писал, что никогда не был себе так противен, как теперь, и что меня тяготит связь с Григорием. Конечно, во мне совершается какой-то перелом, отношения к Муравьеву осложняются безденежьем; я несколько более возвышенно настраиваюсь, вновь вспомнив о культурных центрах и о своем искусстве, но, смотря в окно, на улицу, разве я не ищу глазами линий стройного тела, волнующих лиц, светлых, как ручей или омут, глаз; разве у меня не замирает сердце, когда я слышу звонок, возвещающий об его приходе? но не было ли бы это и со всяким, кто был бы мне привлекателен сколько-нибудь физически и доступен? И почему лица интеллигентные менее часто бывают чувственно волнующи (у нас, у русских, конечно)? Простые лица часто бывают глупы и без мысли, а у интеллигентов как-то оскоплено все страстное, или просто серые, некрасивые, верблюжьи лица. Юша прислал мне партитуры Mahler’a и symphonia Domestica{48}, собственно — все новинки немецкого сезона 1904/5 года. Меня трогает и радует это внимание и какой-то поворот в нем. Придя из библиотеки, застал Никитиных; они какие-то допотопные, притом несколько кикиморо- и тюреобразные, так что я выполз только к чаю. Брал ванну, завтра отправлюсь к Вяжлинскому и еще куда-нибудь с визитами.

5_____

Сегодня, как и собирался, был у Вяжлинских и Ивановых. У первых было мило, но несколько постарели и поскучнели. Ел<ена> Митрофановна несколько позлословила и пожаловалась; к Бразу не пошел, а поехал к Ивановым; я их все-таки люблю, как очень давнишних знакомых и, м<ожет> б<ыть>, расположенных ко мне людей; но писать было мало времени, я играл «Meistersinger»{49}, потом пришел Анжакович, и потом Екат<ерина> Аполлоновна, очень разговорчивая, но сегодня почему-то меня раздражавшая. Но все-таки писал пролог. От Юши письмо. Завтра мое рожденье, но я как-то совсем не настроен.

6_____

Против ожидания рожденье прошло гораздо лучше, чем я предполагал; первое — что Пр<окопий> Ст<епанович> обещал дать в тот же день 50 р., потом, написав нужные письма, я несколько успокоился. Вечером приехал Медем и взял слово, что я буду у «современников»{50}, там была обычная компания; несмотря на обычные словечки Нурока, они все живо заинтересовались новой серией «Александр<ийских> песень», находя их почему-то виртуозными [и, несмотря на полную необычайность их <напева?>, нашли логичным…[42]]. Возвращался я с Покровским, и опять он все время говорил о моей музыке, в сущности, очень лестное. На понедельник назначили у Нурок чтение моих «Крыльев», м<ожет> б<ыть>, я там познакомлюсь с Сомовым. У меня смешная мысль, чтобы он написал мой портрет; в воскресенье отправлюсь к Костриц и Верховским; мне было жаль, что вчера я не пошел с «современниками» в ресторан. За обедом была Ек<атерина> Аполл<оновна>. Ах да, еще я почти составил план сцен каких-то из Александр<ийской> жизни и хочу начать роман{51}. Говорят, что как проведешь рожденье, так и весь год.

7_____

Сегодня слякоть и снег, у Лидочки, по словам Шакеевой, — тиф. Прокоф<ий> Ст<епанович> совсем расстроен; не знаю, удобно ли будет играть-то еще, но я очень бодро себя чувствую, вчерашнее посещение «современников», их внимание к моим вещам, их видимое удовольствие при каждом удачном штрихе, их понимание именно того, что я выше ценю именно «хрупкие вещи» и «сладко умереть»{52}, меня очень подбодрило; с другой стороны, Юшины письма, — все меня приподнимает, но, странное дело, не к продолжению «Клеопатры», а или к подготовит<ельным> симфоническим занятиям, или к инструментальным, камерным, для «современников», или сцен, которые я задумал, или итальянские мадригалы, или английские сонеты, или «Александр<ийские> песни», или что-нибудь вообще. Но кончать пролог, начать что-нибудь страшно хочется; нужно бы обязательно взять пьянино, да раньше двадцатого не знаю, удастся ли, а писать на общем, при Лидочкиной болезни, неудобно. Был у Юргенсона, получил романсы Debussy и разные справки о симфонических; партитура «Carmen» теперь стоит 10 р. Когда я покупал у Рузанова румяна, приказчик спросил меня: «Вам театральных?»{53}. Там приходили дамы за эмалью для ногтей, и мне всегда приятен вид этого культа туалета, имеющего и свое право, и свою прелесть, и свою поэзию, признаваемую вполне на Западе. Верхов<ские> звали в воскресенье; были у Ек<атерины> Ап<оллоновны>, и было почему-то весело идти с Варей и Сережей по лужам под мокрым снегом к скучноватой Ек<атерине> Ап<оллоновне>, — что-то святочное, уютное, почти резвое.

8_____

Сегодня начал свой роман; оказывается, что я с нетерпением жду завтра Гришу, хотя и послал ему сердитое письмо. Был в библиотеке; о Coluccio Salutati ничего нет, попробую Poggio Bracciolini, даже Prop <нрзб.> не выписывают. Были у Варвары Павловны, но романа не читал, т. к. там была целая компания всяких чучел, Акуловы, Витте и пр., но было не слишком скучно, а возвращаться домой и совсем весело. Будто начинаю работать; я думаю, теперь пойдет на лад.

9_____

Утром, сходя бриться, в ожидании Гриши написал конец пролога «Гармахиса». Пришел он поздно, в четвертом часу, был очень в духе, даже я никогда не видел его в такой резвости, чуть мне не откусил носа. К обеду не выходил, а прямо стал одеваться ехать на Остров. Гриша дожидался меня на углу, около Академии, я его не узнал, и он мне показался совсем молодым (т. е. не старше своих 18-ти лет, как он кажется) и красивым, с бледным лицом, большими глазами и волнующим профилем. Извозчик попался пьяный, который по дороге останавливался 2 раза покупать кнут и поправлять подпругу, потом мчался с криком по Невскому, всех давя, как московский дуралей, и, наконец, на Морской заехал поперек улицы на тротуар. Гриша доехал почему-то до Гороховой, и было очень весело ехать. Костриц решила писать портрет вечером с книгой, говорила, что Сомов, наверно, захочет писать мой портрет, что ему понравится мой роман и пр., и пр. «Вия» ее забраковали. У Верховских, кроме всех их и Каратыгиных in согроге[43], была какая-то дама, Бекетова, их «жилец» и недавно приехавший Менжинский{54}, прямо с митинга; говорит, что дороги бастуют для большего бойкота Думы, что решено истребить всю царскую семью «с детенышами». У Верховских очень мило, но дамы что-то дуются. Каратыгин сказал, что у Нурока обязательно будут Сомов и Курбатов. И, к довершению удовольствия, я там забыл свой портфель. Возвращаясь домой мимо Зимнего дворца с часовыми, как при какой-нибудь Екатерине или Павле, я думал, как это далеко, как запустело, лишено всякого смысла кажется все это, и стоит он, как исторический памятник, как дворец каких-нибудь дожей. Юраша пел Шумана по-немецки и Корсакова; как Корсаков похож на Пушкина, и даже не в националистических мелодиях; как русско это все. И немецкое пение именно Юраши, и Корсаков мне напомнило далекие дни симфонических концертов, петербургского студенчества и увлечений Григом, несколько прекраснодушное, идеальное и молодое, и мне стало грустно. Азбука Бенуа — море поэзии, там почти каждая вещь — перл по мысли и краскам{55}. Куда Билибину. Когда я уехал из Щелканова{56}, оказывается, что Надя Форш очень жалела, что не поспела со мной поговорить и сказать, чтобы я не воображал, что то, что я пишу, — стихи; вот «Полтава» — стихи, а «пахнет чесноком и рыбой»{57} — просто гадость, а не стихи.

10_____

С утра меня несколько угнетала многочисленность нужных визитов, но, пойдя на Остров за портфелем, я так наслаждался погодой, сухой и серой, прямыми линиями Петербурга и его поэзией, в стиле какого<-нибудь> А. Бенуа, что поезд<ка> к Верховским за забытым портфелем только подбодрила меня. Если бы я умел рисовать, как бы я это все написал, и, м<ожет> б<ыть>, не очень бы под Бенуа. Вернувшись часа в 2, писал до обеда, потом одевался, чтобы идти к Нурок, как он сам, узнав, что Медем за мной не заедет, приехал, чтобы взять меня; он нашел, что у меня в комнате есть свое cachet[44] и что она достаточно отделена. Когда я брился, он ждал и ворчал на кокетство, а парикмахер сообщал, что значит «сквозной посетитель», «коробка», «мак», об маке дают знак пустыми звонками, хотя для каждого назначения есть особые{58}. Едучи на извозчике, Нурок несколько интересничал, говоря, как он любит уличную жизнь, подонки, проституцию, не активно, но созерцательно, не любит эмоции театров, а клоунов, убивающих весело насмерть доской друг друга, кафе-шантаны, фокусы; рассказы о «жене Хама» привели его в восторг. В марте он думает отправиться в Париж и Лондон, спрашивал, не собираюсь ли я, а то он мог бы познакомить меня со многими именами. Сомов и Нувель уже нас ждали. Были еще Смирнов, Покровский и Каратыгин. Читал свои песни и роман и даже не ожидал такого успеха и разговоров, где уже позабыли обо мне, как присутствующем авторе, а сейчас планы, куда поместить[45], что в переводе на франц<узский> это будет большой успех, т. к. то, что там есть в таком же роде, так низкопробно, сантиментально и цинично, что с моим «целомудренным» романом ничего общего не имеет[46]. Понравилась более всего 1-я часть, вторая менее других была понята (слишком проповеди), третья — Нувель находит под влиянием «Lys rouge» Franc’a{59} (но Нурок спорил). Было очень приятно видеть эти вопросы, обсуждения, похвалы лиц, вовсе не склонных к восторженности. Нашли, что очевидно мое даров<ание> как драматического и сатиричес<кого> писателя, т. е. диалоги сжаты, верны и имеют все pointes. Конечно, планы о возможности издания потом падут, и я не обольщаюсь надеждой на минутный подъем, хотя Покровский очень убеждал меня печатать в «Содружестве»{60}, обещаясь устроить это очень скоро. Но для этого нужно будет рублей 100. Потом долго говорил о людях вроде Штрупа{61}, что у него есть человека 4 таких знакомых, что, как случается, долгое время они ведут, развивают юношей бескорыстно, борются, думают обойтись так, как-нибудь, стыдятся даже после 5-го, 6-го романа признаться; как он слышал в банях на 5-й линии почти такие же разговоры, как у меня, что на юге, в Одессе, Севастополе смотрят на это очень просто и даже гимназисты просто ходят на бульвар искать встреч, зная, что кроме удовольствия могут получить папиросы, билет в театр, карманные деньги. Вообще, выказал достаточную осведомленность. Кстати, я так попался: у него шурин Штруп[47]. Вот совпадение. Вещи мои петься, вероятно, будут.

11_____

Какая радость, какое облегчение: сегодня, играя у Каратыгиных пролог «Гармахиса», я воочию убедился, что он никуда не годится и, как всегда, когда я «сочиняю сделан à froid[48], часто банален и неподвижен. Как нарыв, который лопнул, меня это облегчило. Снова я чист и свободен. Каратыгин говорил, что я произвел фурор и что Сомов, идя с ним домой, говорил, что он не читал и не ожидал ничего подобного. Жалко, что он моей музыки не оценил, но Каратыгин уверяет, что это потому, что тот, в сущности, не музыкант и до Debussy дошел постепенно. И почему мне хочется, чтобы зацепило именно Сомова, даже не Дягилева, напр<имер>? [Лидия Михайловна находит, что Дягилеву, наверно, тоже понравятся «Крылья» и что Сомов просто…[49] хотя бы он не захотел меня писать.] Ольга Никандровна [тоже] просила меня позировать. У Каратыгин<ых> была Соколова, но было уныловато и скучно, и вообще, Остров меня настраивает элегически. Наши на митинге, но, кажется, пошли рано; вечером были какие-то зарева; мысль о забастовках жел<езных> дорог, митингах и т. п.; темные улицы с казармами, огромное Марсово поле с темнеющим на розоватом зареве собором Воскресения, — все настраивало тревожно и романтично. Сегодня приходил Маркиан от Большакова; м<ожет> б<ыть>, дело и уладится после забастовок. Рассказы Покровского об Одессе меня растревожили, и мысль о богатом южном городе с привольной, без запретов, жизнью, с морем, с оперой, с теплыми ночами, с доступными юношами меня преследует. Предпринять бы весной вылазку туда.

Прокопий Степанович так расстроен Лидочкой, что, я думаю, не будет и денег-то доставать.

12_____

Бодрость продолжается; начал новую «Александрийскую песню»; утром был у Чичериных на минутку, т. к. Н<иколай> В<асильевич> в Финляндии, а у Наталии Дмитриевны была m-me Vertu. Парикмахер занимал меня разговорами, очень типичными. Без меня был Гриша и ушел только что передо мной, не дождавшись и даже не дожидаясь меня. Хотя это было условлено, хотя я этого хотел, но мне было жаль, что он меня не дождался. Были в библиотеке, так хорошо заниматься, но у нас все что-то киснут, и даже Сережа. По его рассказам, на митинге внешне было так романтично, что даже почти привлекает и меня. К Варваре Павловне не поехал. Ну ее!

13_____

Сегодня запасали провизию, как на месяц осады{62}. Сережа в восторге от справедливости и законности забастовок, но мне противны всякое насилие и безобразие (другого слова я не могу найти), все равно, со стороны ли полиции или со стороны забастовщиков. Неделанием выражать свой справедливый протест всякий может, но силой мешать отправлению насущнейших функций культурной жизни — варварство и преступление, за безнаказанность которого всецело ответит признавшее будто бы свое бессилие правительство. Кровь! Разве меньше ее пролилось в Японии за фикцию богатства и влияния, за политическую авантюру? Спокойство нужно, хотя бы для этого все должны бы были лежать мертвыми. Варя побоялась идти в школу. Пр<окопий> Ст<епанович>, расстроенный и Лидочкиной болезнью и преувеличивающий опасность, совсем не похож на самого себя. Приходила m-me Андриевич; она какая-то всезнающая, но симпатичная и приличная дама. Вечером был у «современников» и, проезжая туда и назад по Невскому, видел открытыми кофейни и магазины, обычного вида толпы, и только завтра узнаю из газет, что все было заколочено, ходили ватаги хулиганов и т. п. Кстати, я всегда, а теперь и еще больше, чувствую нежность к ним. У «соврем<енников>» все были в сборе, выбрали 9 романсов. У них мелькает безумная мысль, что, при неотделимости моего исполнения от моей музыки, не возможно ли мне выступить и певцом? Сомов в таком восторге от моего романа, что всех ловит на улице, толкуя, что он ничего подобного не читал, и теперь целая группа людей (Л. Андреев, между прочим) желают второе слушанье. [Издавать думают возможным у «Грифа»{63}.]

14_____

Сегодня все считают особенным днем революции, слухи, один другого пронзительнее, передаются. Внешне все довольно обычно, кроме темноты в некоторых частях города и домах, где провода общества «Гелиос»{64}. Написал новую песню, из лучших после долгого перерыва удачных вещей. Нурок взял роман для переписки; надеюсь, что все обойдется без опасности. Меня очень занимает, какая это «группа» людей, желающих слышать «Крылья». Вечером не ходил позировать и отлично сделал, т. к. там был общий митинг вместо университета{65}.

15_____

Сегодня, по-видимому, то же на улицах, но мне все казались чутче и тревожнее настроенными. И серое небо, и темнота вечером, патрули, заколоченные лавки — все будило воображение.

Политические слухи один другого страннее. Чичерины трепещут. Был у них, потом взял билет на старинную музыку, вечером ходили в библиотеку. Александрия опять меня затягивает, но не «Гармахис». У Н<иколая> В<асильевича> играли trio Регера — недурно, свежо, но на стену лезть не из-за чего.

16_____

Все то же самое; собирался много сделать, но весь вечер проиграл в карты, за что и злюсь на самого себя. Гриши не было. Играли «Сервилию»{66}, и атмосфера Рима меня привлекла еще больше. Но потерянный день сегодня — простая случайность. Завтра день Луны; 17-е может быть началом{67}. Просматривал намеченные сцены из «Возвращения Филострата», они очень интересны и пестры, это Антиной и Рим, не считая Диониса, Зевса, 3 ближайшие драматические темы.

17_____

Никуда не выходя сегодня, я написал 3 главы романа. Я читаю Querlon: «Les amours de Clitophon», мило, местами ярко, тоньше, м<ожет> б<ыть>, Louӱs{68}, но достаточно внешне и французисто. Был Иванов, вечером наши были у Крапивиных, все трепещут, киснут, и даже как-то неловко так противоречить общему настроению. Скорей бы шли дороги, чтобы отправить вещи Большакову и получить от Юши письма; очень боюсь, что в среду концерт не состоится. Как жаль, что дневник 94<-го> года уничтожен.

18_____

Сегодня объявлена конституция; на улицах небывалый вид, незнакомые заговаривают, вокруг каждого говорящего собираются кучки слушателей, красные гвоздики, кашнэ, галстухи имеют вид намеренности{69}. У Думы говорили революционеры с красным знаменем, которое потом убрали, кучка единомышленников аплодировала заранее ораторам, которые толковали, что весь манифест — обман. Когда кричали: «долой красную ленту» и «долой ораторов», я тоже кричал «долой», помимо воли и рассуждения, т. е. наиболее искренне. Об этом у нас с Сережей вышли большие споры, и он упрекал меня в некультурности. Я невольно вспоминал слова мамы о Сереже и, может быть, теперь соглашаюсь с ними, но что он прямо часто сочиняет, притом обвиняя меня в этом же, — это одна из вещей, которые меня наиболее сердят. Речи ораторов, гуляющие, глазеющие дамы, пошлость и общедоступность либерализма делают то, что с тоской и какой-то противоестественной жаждой думаешь о Б. Никольском, «Русском Собрании»{70}, именно теперь, когда они со своею, м<ожет> б<ыть>, не меньшею пошлостью (но меньшею популярностью) затоплены торжествующей болтовней. Даже «современники» говорят о политике; где те эстеты, те хотя бы медные лбы, хотя бы гвардейцы, тупо прожигающие жизнь, которые бы не говорили о митингах и всеобщем голосовании? О, Сомов, погруженный в своих дам 30-х годов, начетчики, находящие события современности в Апокалипсисе, неужели и вы говорите? Где они, блаженные молчальники? Когда казаки (или гусары?) скакали на белых конях во весь опор, молодой рабочий сказал «опричники», и могли он лучше похвалить то, что красиво и сильно? Их песня спета, но ненавижу я тех, <кто> ногой пихает побежденных, и здание, покинутое всеми, мне делается милым, и куда все чистые и аскеты, шарлатаны и чумазые, болтуны и нахалы плюют, мне делается потому уже священным. Ненависть к популярному, к «для всех» и к болтовне пошлейшей меня снедает. Мне очень жаль, что мы с Сережей расходимся, но поделать я тут ничего не могу, кроме того как избегать возможности разговоров.

19_____

Безденежье опять меня удручает, концерты, театры отменяются. Какая-то лень нападает; столько еще нужно покупать, все обходится дороже, о пьянино нечего и думать. Ну, эту зиму как-нибудь проведу, а там нужно будет по-другому устроиться, именно в первейших вещах. Гриша тоже так долго не будет. Планы разных писаний меня страшно привлекают, но, в общем, настроение подавленное. Хоть бы Большаков скорее принял свои вещи.

20_____

Настроение подавленное продолжается и по вине, м<ожет> б<ыть>, политических неустройств. Все россказни, хвастовство демократов, сознание бессилия других партий противны до последней степени. Их статьи в подпольных изданиях — риторика самого дурного тона. Я страшно устаю и с какою-то любовью думаю о Лескове: там свет, теплота, уютность. В январе ожидается междоусобная война. Лампада перед старинной иконой, долгая всенощная, далекий скит в снежном бору, яркое летнее утро в праздник над рекою, пенье девушек за шитьем в яблочном саду: напрасно к вам стремится уже не могущая обнять вас моя душа. Где покой прежних лет? где умершие милые люди? где прошлогодний снег?{71} О противный, трижды противный, суетящийся политический и без красоты политический, дождливый город, ты хорош был бы только заброшенным, чтобы в казармах обедали солдаты и няньки с детьми в капорах уныло бродили по пустынным и прямым аллеям Летнего сада.

21_____

Сегодня утром, читая в парикмахерской известия о вооруженных стычках повсюду, о погромах, об Феодосии, где подожженные люди бросались с крыши в толпу и избивались, я воспрянул из подавленного настроения; война так война{72}. И, идя вечером с Сережей на дальний В<асильевский> О<стров>, потом переезжая темной Невой к Академии, где у дверей под иллюминацией стояли солдаты с ружьями, я был страшно бодр и радостен, будто что-то вспоминая пережитое из Рима. У Костриц очень уютно. На улицах как-то весело.

22_____

Пишу на следующий день и потому с трудом вспоминаю настроение накануне. Политически все так же, все охвачено пожаром восстания, так что действительно корректное восстание Финляндии проходит незамеченным{73}; был Муравьев, он не убит, а жив и долго сидел, был Бобовский, он как<-то> обрюзг и, когда я вышел к концу разговора, казался обиженным. Вечером все отправились к Варваре Павловне, мне страшно не хотелось, но, как почти всегда бывает, оказалось менее тошно; была Марья Михайловна, которая не так подавляюще пошла, как Акуловы и Ольга Павловна.

23_____

Безденежье меня повергает в уныние. П<рокопий> Ст<епанович> расстроен делами, и болезнью Лидки, и спорами о политике, я политич<ески> неистовствую, Сережа горячится. Мне, как беременной, хочется, чего невозможно, — отыскать Беляева, Никольского, написать письмо корнету Фролову{74}, познакомиться с попами, быть вдруг летом в Сестр<орецком> курзале, вдруг идти ко всенощной, чего-нибудь съесть, читать Лескова; потом выяснится, что со мной делается. Вчера я чего-то загрустил и стал плакать, когда уже Гриша был одет уходить, и все хотел его нарумянить, а он не знал, как уйти, и говорил: «Так я уйду?» — «Иди», — отвечал я и плакал, а он не уходил, стоял и твердил: «Так я уйду?» Сегодня целый день болит голова, и только после обеда, когда она несколько прошла, я мог выйти с Пр<окопием> Ст<епановичем> и Сережей прогуляться. Вечер был отличный, и я настроился, кроме какой-то беспечности от полного развала и неизвестности, как-то даже лампадно-уютно, увидев у Симеония, очевидно, купеческую свадьбу. Дома мы застали Катер<ину> Ап<оллоновну>, которая меня даже не угнетала; провожать ее кажется ужасною глушью.

24_____

Сегодня к Нуроку не пошел, прочитав один дома «Петра» Мережковского{75} и играя с детьми в короли. Что-то со мною делается, и мне все хочется плакать или, вернее, выплакаться перед кем-то, прислониться к чему-то. Верую я или не верую, я не знаю и временами или все отметаю, или верую в трех китов. Во мне 20 человек: я тщетно вздыхаю, конечно, о прошлом, но зима, верно, приходит и зимнее настроение независимо от внешних обстоятельств. Откуда вышли у меня «Времена года»{76} и куда пропали, как цветок, оставив навеки боль в душе. Моя душа стала смутной и ищущей ласки, хотя бы притворной, хотя бы Казакова и людей несколько елейных. Мои замыслы, мои вкусы не поймут, б<ыть> м<ожет>, и средние интеллигенты, и мне с ними скучнее, чем с совсем простыми, «черносотенными» людьми. Если бы я был не расщепленным, с восторгом бы я поборолся за старое и, отвернувшись к стенке от непреложно долженствующего прийти, умер бы, думая о колоколах, жаркой горенке, бане и морозах. Но я потерял тот рай и не верю в вновь избранный, который я временами пророчески чую, и я устал, и это мне приятно.

25_____

Я должен быть искрен и правдив хотя бы перед самим собою относительно того сумбура, что царит в моей душе. Но если у меня есть три лица, то больше еще человек во мне сидит, и все вопиют, и временами один перекрикает другого, и как я их согласую, сам не знаю? Мои же три лица до того непохожие, до того враждебные друг другу, что только тончайший глаз не прельстится этою разницей, возмущающей всех, любивших какое-нибудь одно из них, суть: с длинной бородою, напоминающее чем-то Винчи, очень изнеженное и будто доброе, и какой-то подозрительной святости, будто простое, но сложное; второе, с острой бородкой, — несколько фатовское, франц<узского> корреспондента, более грубо-тонкое, равнодушное и скучающее, лицо Евлогия{77}; третье, самое страшное, без бороды и усов, не старое и не молодое, 50-л<етнего> старика и юноши; Казанова, полушарлатан, полуаббат, с коварным и по-детски свежим ртом, сухое и подозрительное. Сегодня разбирался в сундуке и все вспоминал прошлое солнце и прошлые радости: нашу квартиру на Острове, милую, милую маму, метящую платки в спальной, или вышивающую, или читающую, или готовящую завтрак. Помню, как Листюшка кричал из передней «барынька» и потом стук его головы об пол, как мама побежала (Лиза была на рынке). Его болезнь, смерть, мои имянины, ужасное время маминой болезни, когда вдруг я узнал другую маму, незнакомую, страшную, строгую; мутные глаза, неразборчивую, несвязную речь; первые ночи дежурства, потом сиделки, тетя, морозные ясные дни, печка по утрам в полутемной еще комнате; как, приехавши от о. Виктора с маслом и мадерой, я встретил у ворот Тимофея с более постным, чем всегда, лицом, и он спрашивал, как мамино здоровье, и что сказал доктор, и что доктора часто обманывают, и, дойдя до дверей, сказал: «Уж вы не пугайтесь, барин, оне скончались». Первое, я снял перстни (тогда их было много) и спрятал в жилетный карман. Помню тетю, растрепанную, плачущую в дверях, сконфуженную уходящую сиделку, маму, белую, спокойную, еще на кровати. Потом пришли монашки, сразу стало уютно и определенно печально, я стал есть постное. Помню панихиды, на одной из вечерних куча народу, похороны при весенней ясной погоде, ту же церковь, где отпевали папу. Начало моего одиночного хозяйства, разбор вещей, страх первое время, прелесть покупок самому, сам хозяин. Тишина, пустынность и скука. И дальше, дальше. Снять бы мне квартиру или комнату на Охте, на Боровой, теплую, с клопами, зажечь лампадки, покупать провизию, есть постное и жить; по праздникам приходил бы Гриша, пил бы чай с просвиркой, светило бы солнце. Ах, Углич, Москва, русские города! Сегодня, как виденье, видел за Невой, в этом месте обрусевшей, не петровской, зеленые дома Охты, баржи с хлебом, заборы, длинные одноэтажные бани в Калашн<иковском> проспекте, ряды, лабазы, мальчиков в сапогах, давящих первые сосульки, и у «хлебной биржи» толпы хулиганов. Были у Кудрявцевых. Сережа, вернувшись из театра, долго говорил, даже спорил со мной о социализме, и в конце я даже разоткровенничался.

26_____

Остаюсь в новом направлении, т. е. в старом, вернее. До глубины уверен, что жизнь не только отдельного человека, но даже стран не есть восхождение или нисхождение, а ряд случайностей. Нужно оповестить Юшу, Лид<ию> Мих<айловну>, «современников» и написать письмо в Углич. В этом настроении с каким двойным удовольствием жду Гришу, только надо, чтобы борода отросла. Что же будет с моими детками: Елевсиппом, Филостратом, Антиноем?{78} Или эта линия идет сама по себе и только иногда случайно совпадает? Впрочем, увидим. Всегда бывает то, что быть должно, а сами мы только портим.

27_____

Какая тишина и счастье спускается на меня при повороте к старому курсу. Опять мне доступны и близки и милы целые массы людей, милых же, но отчужденных, но ушедших было куда-то. И из окна смотрю я уже не с тоскою, а с радостью. И странно вдруг меняются вкусы, даже до мельчайших, и вкус какао, вчера такой приятный, почти противен мне сегодня, и мечты о покупках без сожаления переносятся на совсем другие разряды предметов.

28_____

Отпуская бороду, сидел дома и только вечером вышел пройтись по Суворовскому с Варей за покупками; была полная луна, масса какого-то народа шныряла, и было весело, как перед Рождеством. Вечером предполагался винт, и пришла m-me Андриевич, но карт не состоялось, и мы собеседовали о политике. Эти собеседования ведутся у нас во всех возможных комбинациях и соборно, и все-таки, стоя на одной из крайних сторон, я лучше понимаю другую крайнюю.

29_____

Как царь не понимает, что прекрасно или возможно или продлить жизнь и власть, став демократическим, мирским монархом, или романтично стать во главе голытьбы, черносотенцев, гвардейских опричников, попов из тех, что старого закала, с деньгами, староверов (заем правительству они не покроют, но царю лично дали бы), запереться где-нибудь в Ярославле и открыть пугачевщину по Волге, вернув на время при московских колоколах власть, погибнуть прекрасно и удивительно?{79} Я жалею, что не позвал Гришу в воскресенье. Получил письмо от Юши; о возврате ничего покуда; тревожные для меня планы возможной мне литер<атурной> деятельности{80}. Он ничего не знает о Муравьеве, это еще chose à faire[50], потому что я вижу, что связь с Григорием может перейти в продолжительную дружбу, конечно, внешнего, житейского характера, и в привычку, хотя я думаю, что отношусь к нему все-таки так влюбленно, что, напр<имер>, женитьба его меня бы отвратила от него. А м<ожет> б<ыть>, я влюблюсь в другого, и это возможно. Сегодня ждут избиения, но, кажется, напрасно.

30_____

Муравьева сегодня не было, хотя я почему-то и поджидал его. Вечером были у Андриевич, ее братья очень приятные господа, и время провели ничего. Все в городе трепещут избиения и придают городу катастрофный вид, напуганные собственными же слухами; рабочая самооборона кистенями разбивает головы дворникам, просящим их разойтись, принимая их за шайку хулиганов. Милое успокоение. А если рассчитывать на интеллигенцию, то она или постыдно будет из окон смотреть в бинокль на собственных швейцаров, принимая их за хулиганов, или трусливо, с припадком холеры, стрелять в первых дворников.

31_____

Когда и где мы живем? или действительно мы живем в историческое время? Сегодня обедал у Чичериных, узнал, что Победоносцев рассказывал, будто «черносотенцы» представляют очень организованное целое (по крайней мере, в Москве, Ярославле и здесь), будто есть купец, мясн<ик>, нечто вроде Минина, у которого ежедневно собираются всякого сорта люди, что их списки здесь достигают 200 000, в Москве — 150 000, что, с другой стороны, Нарышкин, кн. Куракин, Головин и др. прямо составляют заговор против Витте и его конституции. М<ожет> б<ыть>, даст Господь, и средины затяжной не будет. Рассказывали очень интересно о пашковцах{81}, я даже взялся написать музыку для 45-го псалма, немного читали Лескова. Через Иванова и Доливо-Добровольскую вышла ужасная сплетня про Юшу, и т. к. я отчасти в этом виноват и Чичерины будто это же думают, то вышло не только неприятно, но и некрасиво. На улице холодно и сухо, романтично и пустынно, прохожих нет или с револьв<ерами> в кармане. Встречные солдаты рассказывают о постановке «Демона»{82} в Нар<одном> Доме{83}. Просил узнать адрес нового Минина. Фролову письмо обязательно пишу.

Ноябрь

1_____

Сегодня снег и ниже 0°, это бодрит, но выходить не хочется из-за своей бороды; все более убеждаюсь в своей крайней не правой, или уж Бог знает, к какой партии; меня мучает, что я еще не знаю адресов того купца и не написал письма Фролову. Вечером были у Ек<атерины> Аполлоновны, и у нее было более уютно, и возвращаться было очень приятно; потом провожали Ольгу Петровну по Суворов<скому>; так было хорошо, но я жажду запаха снегу. На улицах не так пустынно, и хулиганы погуливают, и мне как-то стыдно, что я еще не в черной сотне. План и сцены современного романа назревают.

2_____

Сегодня было очень тоскливо, как давно уже не бывало, и вечером страстно хотелось видеть кого-нибудь простого; после обеда пошел было к Казакову, но было очень скользко, и я, только купив сахару для наливки, вернулся домой. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь приехал на лошадях в мороз, чтобы было жарко, и пили бы чай и передавали домашние новости. Политика меня угнетает, т. к. теперь опять началась мертвая точка. Я жажду видеть Муравьева и послал ему еще письмо; хотелось бы совсем, совсем простых людей или тончайший цвет культуры, чего у нас мало. Но физически, обиходно, на каждый день второе — скучней.

3_____

Снег, покрывающий все неровности, все колдобины, всю грязь белой и холодной пеленой, действует всегда умиротворяюще, но мягкий воздух с легким ветром, вид полян, покрытых снегом в Тавр<ическом> саду, напомнил мне поездку в Каменку и вообще сладость куда-то ехать с опустошенной и горестной душой, по большой снежной равнине. И это привело мне на чувство какую-то печаль; теперь причин нет для безнадежности. Завтра, переписав псалом, пойду к Чичериным; неужели они не нашли адреса нового Минина. Забастовка, рассказы Андриевич, которым не веришь, горячие споры наших, с которыми не соглашаешься, оставляют мимо воли какой-то осадок, тяжелый и горький, и какой-то камень на сердце. Господи, придет ли Гриша, устроится ли все, как я теперь мечтаю, вспыхнет ли ярко Россия, не обвиняя ни ту, ни другую сторону в вине открыто желательного беспокойства, и, через огонь и кровь закалившись, новой Россией выйдет? или все потонет в скрытых, не открытых репрессиях, ребяческих обманных требованиях того да другого, салонном фрондерстве и парламентской болтовне?

4_____

Сегодня чувствую себя гораздо лучше. Забастовки и погромы придают городу и жизни на улице какой-то весело-катастрофный характер, в воздухе что-то истерическое. Был у Чичериных, мой псалом страшно понравился (по крайней мере, так говорила Н<аталья> Дм<итриевна>, м<ожет> б<ыть> и преувеличенно), обещали непременно узнать адрес, звали на собрания «святых», но история сплетни об Юше из пренеприятных. Юша прислал №№ «Simplicissimus»{84}, где, без настоящего знания русских типов, пейзажей, костюмов, ряд карикатур на современные смуты; но м<ожет> б<ыть>, это так, как представляется со стороны, и вернее; но от них, трактованных как к<акой>-ниб<удь> стрелецкий бунт, повеяло какой-то поэзией. Вечером были Тоня и Лена Кудрявцевы, и мы их провожали, причем чудная погода, какая-то особенная атмосфера настроили меня еще более бодро, но на концерт «современников» в воскресенье не знаю, пойду ли. С нетерпением жду Гришу в воскресенье, как просто знакомого, мне нужно о многом поговорить с ним насчет будущего, но часто я скучаю по нем как и по любовнике. К Казакову также страшно хочется и мало ли еще куда. Завтра обязательно пойду ко всенощной.

5_____

Утром было багровое солнце с морозом; отлично, что окна выходят на восток и видна прелесть ясных утр, но недурны были бы и закаты. Перед обедом гуляли с Сережей по Неве, и вид замерзающей реки совсем близко, Охты за рекой (именно — «за рекой», без моста с перевозами), желтой полосы зимнего неба (а как оно потом запламенело на закате!) был очень поэтичен. Пришли ко мне [послами] Нувель и Покровский [посланниками] от «современников» и [говорили] просили [опять] быть членом; они поняли, что мое письмо было отказом из-за политических убеждений, и явились говорить, что они не крайняя левая; мы объяснились (я не без истеричности); читал новые вещи, но я был очень польщен. D’Indy прислал им преинтересное письмо о русск<ой> музыке, Reger’e (отвергает) и пр. После обеда отправились с Варей, Сережей и Маковским в Казанский собор, пришли при полиелее и ушли перед Евангел<иями> и дома застали Сиверс, с которыми и играли в винт. Вообще, днем доволен; завтра увижу Гришу.

6_____

Сегодня целый день такой припадок мигрени, какого не было уже года три, со рвотой, с невозможностью взять в рот ни куска, ни глотка. У Григория тоже болела голова и вдруг заболела грудь, забилось сердце, и он уснул, как в обмороке, хотя не был ни капли пьян. Полуодевшись, я сел в кресло и смотрел на спящего при красноватом свете лампады: совершенной стройности тело, смуглобледное, еще более нежное от меха одеяла, спокойное лицо с длинными темными ресницами и красневшим ртом; мысль, что это все — твое, страшная головная боль и рвота, теплота комнаты, свет лампад, все напоминало какой-то бред, но ни черты разврата, а что-то первобытное, изысканное, чувственно-простое, тихое и божественное. Потом я, одевшись, не мог стоять и лег, а он ушел и стоял, высокий, в высокой шапке, белый и милый; прощаясь, я почти не сознавал ничего; пришла Женя убирать; дома думали, что я не один, и ко мне никто не заходил, и, то ложась, по совету Ек<атерины> Ап<оллоновны>, на спину, то на бок, чтобы уснуть, я полуслышал шаги и разговоры, рассказы Марьи Яковл<евны>, что на Острове «просто режут», и т. д. Во втором часу я мог встать на ноги без рвоты и выпить воды, раздеться и, поправив лампады, лечь спать. Гриша говорит: «Куда же вы годитесь, разве в черную сотню?» У них понятия очень курьезные, что черная сотня — это высшие сановники, поляки и жиды (Каульбарс, Нейдгарт и Кристи), попы-христопродавцы, рабочие-лодыри и т. д. Такого скептицизма и свалки всех понятий я еще не встречал. Лесков бы вывел из этого блестящие парадоксы. Что главная цель — извести воров (всех Алешек и Володек), объявить скрытый дворянами манифест, побить жидов (почему-то это входит в самые разные программы) и рабочих, которые хотят ввести республику; а главная манера действовать — отсидеться где-нибудь в углу, пока не поставят вопроса ребром, за кого ты. Недостаток не только озорства, но как будто и мужества в нем удивил меня не особенно приятно.

7_____

Я пишу это 8-го и потому с трудом вспоминаю, что было. Голова как пустая, весь выпотрошен, будто после родов; вечером все отправились в Нар<одный> Дом. Там атмосфера очень симпатичная своей смешанностью и непринужденностью, и было весело; «Травиата», исполненна<я> неважно, но молодо и старательно, тоже мне понравилась{85}. Я люблю эту старую, страстно-нежную, до безумства, музыку. Теперь, когда я пишу, мне очень скучно, но я помню, что тогда-то было хорошо. Нат<алья> Дм<итриевна> не могла узнать адреса нового Минина, и Нарышкина ответила даже в тех же выражениях, как мы ожидали: «Вот еще, буду я интересоваться всякими хулиганами»{86}.

8_____

Утром ходили за билетами на «Снегурочку» так далеко, что я боялся, как бы у меня не заболела голова, но день был чудный; сначала, покуда были только тетя, Ек<атерина> Ап<оллоновна> и Тоня, было уютно, но когда собралось больше гостей, мне стало тяжело чувствовать себя совсем чужим от общества (не от каждого в отдельности, а от всех вместе). Мне противно в себе отсутствие поступков и тягостное какое-то отсутствие не цели, а светлости в будущем. От Гриши поздравления не было; добрался ли уж он благополучно до дому? Получил карточки от Иванова, Казакова и его приказчиков. Лида написала тете.

9_____

Я не помню, что было сегодня, весь поглощенный мечтами о будущем. Неправда, что время черносотенных приемов решения истории прошло; покуда есть возможность кровавой уличной революции, до тех пор есть и смысл и рациональность черной сотни; она упраздняется даже и с наступлением парламентской борьбы не всецело. От Юши письмо{87}; мой поворот не вызвал [сложных] больших осложнений; больше несколько туманные рассуждения и практические советы. Наконец написал Фролову и Победоносцеву. Господи, благослови!

10_____

Целый день не выходил и писал мало. У «современников» был уже уготованный мне певец Гольтисон, еврейчик с приятным голосом, легко читающий ноты, которого нужно третировать для того, чтобы он не третировал, и обращению с которым отличный пример дает Нурок. Женские хотят попросить Забелу; концерт 28 ноября, программа ради 25-го концерта отличная [так что компания очень лестная, Franc, Ducas и Chausson]. Мне нравилось, слушая краем уха Фицнера и Andrene, беседовать с Нувелем о своих будущих и пишущихся вещах и вообще об том, что меня занимает, волнует; м<ожет> б<ыть>, он притворяется (но к чему?), но его интересует и мое увлечение в данную сторону, и он признает, что возможность красоты есть только в этом лагере, хотя, кажется, сомневается, что она есть и тут. Все кислы и жаждут уже успокоения, хотя бы с Думой, чтобы жить личной жизнью; Нувель говорил, что жалеет самодержавие, т. к. оно давало возможность не заниматься политикой, а теперь общественность, как дурной запах, проникает всюду. Вернулся рано, и наши еще пили чай.

11_____

С утра сегодня, отправившись к Казакову, я обрел в беседе с ним и покой и душевные силы. Оказывается, что и они волнуются теми же чувствами, смутно сознаваемыми, что я не один, что не одни тайные советники, воры и капиталисты стоят за то, что меня окрыляет; старообрядцы объединяются, встают, Лихачев послал им письмо отличное; черносотенец — не кличка, а историческое название, «Русское Собрание» не унывает, есть «Союз русских людей»{88}; и, видя это, слыша это, окруженный этим, а не газетными воплями, я чувствую себя бодрее, и Кузнечный, Лиговка, Загородный, торговые и простонародные улицы даже в Петербурге напоминают мне арену XVII века. Со Степаном поговорить не удалось, но он придет в воскресенье, после запора. Господи, благодарю тебя. Пока возможно перенесение борьбы на улицу, до тех пор нужна готовая боевая дружина, а этот способ борьбы, как наиболее архаический, наиболее пластический, наиболее XV в., меня привлекает, конечно, более всего. В театр не пошел, уступив билет Маковскому, и весь вечер читал «Загадочного человека» и др. Лескова. Моя комната с лампадой, теплой печкой приняла какой-то другой характер, и, сидя на окне в полутемной комнате и беседуя с Сережей о самодержавии, я будто освещен какой-то вечерней зарею, которую можно принять и за утреннюю. О, темные лики, церковные звоны, кровь, удаль, белый царь, леса за Волгой, и, видя другое и зная другое, и чувствуя, что вы погибаете, я стремлюсь к вам и люблю вас и не боюсь осуществления моих мечтаний в митингах поморцев, сенновцев{89} и Николае II. Вы, бедные, ничтожные, вы донесли сокровище, и в новых сердцах и телах оно загорится ярко и угаснет; и обреченное на гибель не теряет от этого ни красоты, ни справедливости. И с какою-то новой любовью и пышностью я люблю Григория. Господи, благодарю тебя.

12_____

От Юши письмо с теоретическими рассуждениями о политике, м<ожет> б<ыть>, он походит на Артура Бенни и просто плохо знает положение дел, м<ожет> б<ыть>, и прав, но излишняя систематизация мешает правдоподобности, и думается, что русская жизнь подарит сюрпризом и неожиданным, и достаточно нелепым. Относительно моего настроения и последних слов, он находит в них что-то новое, как он выражается, «жажда трагических столкновений»{90}. Меня не отрезвляет его письмо; балаган так балаган, трактир так трактир. Я мог бы жить во Пскове, там цены квартир, провизии минимальные, можно бы завести кое-какие знакомства; Казаковы, старинные церкви, единоверческая, поморская моленны. Жить бы с Муравьевым, но что он будет делать? и к чему готовиться? впрочем, после повинности{91} все равно ему нужно было бы искать нового места, нужно будет поговорить с ним об этом. Петербург так близок, что сношения музык<альные> и литературные можно бы и не прерывать. Спокойный старый городок, жизнь своим хозяйством — прежде это влекло бы меня неудержимо. И жить, днем и ночью и вечером с Гришей, занимаясь и любя.

13_____

С трудом вспоминаю, что было. Те же споры, та же слякоть; вышел только провожать наших до Окружного суда, небо прояснилось, и видно было солнце в узкой полосе зимнего неба; я все думаю, мечтаю, жажду переселиться во Псков с Гришей, именно там, недалеко от Петербурга, спокойно <жить> своим хозяйством. Хотел сегодня идти на молебен «Священного союза русской самосохраны», но не пошел из-за раннего обеда. Вечером приходил Степан, я толковал с ним о своих планах, он обещал узнать, что может; вспоминали прошлое. Он говорил, что при прощанье скажет, зачем, он думал, я позвал его, но так и позабыл и я, и он.

14_____

Сегодня, будучи у Николая Вас<ильевича>, я застал там Софью Вас<ильевну> и тетушку Нелли; я опять вспомнил Лескова: храбрые, достойные, простые русские женщины, без позы, без финтифлюшек аристократки, лучшие по простоте и достойности чудаковатые светские дамы, которые и оборвут, и прямо правду скажут, и помогут неожиданно и вовремя, и обласкают чужого, как родного. Провожали Пр<окопия> Ст<епановича> и Маковского; вокзал, особенно Николаевский, всегда меня привлекает, но в данный день публика имела вид или беглецов, или передвыборных агитаторов. Зашли к Ек<атерине> Аполл<оновне>, там очень уютно, но она совсем окрутится со своими авантюрами; я думаю, что тут много надуманного, но ей страшно хочется высказаться и радостно, что есть о чем, и она только стеснялась маленькой Вари. Она милая, хотя и смешноватая. От Гриши письмо, что он был болен, придет в воскресенье, очень милое. Я жду его уже с теперь, я все-таки его очень люблю. Первая «Москва» очень удачна, пришла тема и для 2-го №{92}. Но страшно не хочется идти в четверг к «современникам». Но надо будет, хоть ненадолго. Нужно будет узнать, где и что это — «Священный союз».

15_____

Я почти решил летом или раннею осенью, если Муравьев согласится, переехать во Псков и теперь мечтаю об этом все время. Возможно, что планы мои переменятся, как и всё, возможно. Если бы рабочие и студенты защищали отечество и мясники, молодцы и казаки бунтовали, за кого бы я стоял? Мне просто милее люди в сапогах и картузах, гогочущие и суеверные, это не старые лики и не Вандея, а ненависть к прогрессизму, либерализму, интеллигентности и к внешнему виду, к жизни, к лицам носителей этого. Я думаю, это главное. С старообр<ядцами> выходит какая-то путаница, борьба честолюбий, городов и т. д. Обе стороны на них надеются, а они, голубчики, получив свободу, надуют, я думаю, обеих. Был сегодня утром у Георгия Мих<айловича>, но не спросил у Степана о поручении, сам Казаков обещал к пятнице узнать мне о «Священном союзе», хотя я теперь больше занят мыслию о Пскове. Написал музыку ко второй «Москве», выходит истерично, густо и как будто в бенгальском огне или зареве, чадно и очень страстно. Жду воскресенья, ведь он и сам не совсем себе хозяин.

16_____

Сегодня было чудное утро с солнцем, и я все думал о жизни нашей на Острове или, еще лучше, о будущей жизни во Пскове, хотя если Гриша не согласится или ему нельзя будет, то и я не перееду. Написав музыку к третьей «Москве», пошел с Сережей в Таврический сад, но он меня теперь не трогает, кроме того, что там грязно. Вечером отправились к Костриц, но в их уютной квартире, где из окон виден забор и низенькие домики, все время вели самый нелепый, несправедливый и ожесточающий спор; Варя теоретически права, но Костриц, при общей дамской бестолочи и программы самой упрощенной — «Там все поголовно — мерзавцы, здесь — страдальцы, там цель — сладко поесть, здесь — благо народа, там средства — гнусны, здесь — все честно». Это попроще, чем «жиды и студенты».

17_____

Сегодня безоблачный, почти зимний день, вроде тех, только менее морозный, что были в это же время прошлый год, и какие ужасные эти были дни. Но мысль моя летит неудержимо к прошлому или ко Пскову, на которое я смотрю не только как на продолжение, но и как на род венца островской жизни. Но кто знает, как потекла бы жизнь, если бы мама была жива? И, как Кандид, я, право, нахожу, что, в конце концов, все выходит к лучшему{93}. Уж одно то, что я имею теперь Гришу; но меня терзает мысль, вдруг он не согласится со мной ехать? Это как-то не приходило ни минуты мне в голову. Сегодня я здоров, но страшно утомлен и равнодушен, и, только окончательно решив не идти к «современникам», прочитав Франса и вымывшись, я мог приняться хотя бы за дневник; к тому же и деньги у меня все вышли, и потом, я очень скучаю, не видав столько времени Муравьева. И мне недостает людей, которые говорили бы то, что я думаю, Никольских, Беляевых и др. Сегодня, прочитав рассказ А. Франс из времен революции, я снова увидел и доблесть, и страдание на этой, моей стороне; м<ожет> б<ыть>, оттого, что она была гонима. Но где же тогда свобода и равенство?

18_____

И сегодня еще ничего не узнано, но я теперь весь устремился в мечты о провинциальной жизни. Псков, конечно, это ближе к Петербургу, и потом, там Казаков, но меня пугает климат, и лучше бы без жел<езной> дороги, почему бы не Углич. Но главное, как на это посмотрит Муравьев. Я несколько кис, но потом, читая «Некуда»{94}, где особенно вырисованы картины природы, и потолковав о Крекшине, я несколько развлекся, мало того, меня охватила какая-то безумная любовь к природе, снегу, зорям и деревянным домам. Что-то выйдет, просто хоть сейчас поезжай. Впрочем, для переезда нужно денег прикопить.

19_____

Сегодня неожиданно вернулся Пр<окопий> Ст<епанович>, ему кажется, что он отравился рыбой в дороге и что настроение на юге ужасное; о настроении он судил по разговорам в вагоне евреев, находящихся в паническом ужасе. Можно ли так падать духом и так преувеличивать. У Чичериных, наоборот, без умаления значения и силы револ<юционной> партии, так храбры без бравады, без слепоты, как лучшие герои Лескова. В Москве на съезде землевладельцев Никольский говорил речь, во время которой все кричали «ура», плакали и обнимались, постановлено <написать?> челобитную о немедленном созыве земского собора в Москве{95}. Со старообрядцами какая-то путаница, борьба самолюбий, городов и пр.

О Минине еще не узнал; меня интересует, куда девают забранных моих приятелей-хулиганов и действительно ли их полиция забирает? Вечером был у Кудрявцевых, там ничего, довольно уютно, но наши не пришли, т. к. у нас были Лид<ия> Андр<еевна> и Андриевич. Говорил с Казаковой о Пскове, что-то завтра скажет Гриша, ведь завтра он придет, наконец-то!

20_____

Ну вот, был и Гриша и согласен на мое предложение, так что весной, летом или раннею осенью можно будет начать приводить в исполнение, но не устраивает меня то, что у меня денег уже опять нету. Поскорей бы начать жить своим домом. Но не верится, чтобы в это время можно было на что-нибудь рассчитывать; а не своим домом, так пойти в монастырь, в бродяги, в черную сотню, в тюрьму, на расстрел. Вечером болела голова и мы были у Екат<ерины> Ап<оллоновны>, где был Бобовский и все спорили; но так-то было уютно; погода отвратительная.

21_____

Сегодня год маминой смерти, и мы хотели отслужить панихиду в небольшой приютской церкви Кирилла и Мефодия. Как я давно не был в церкви. И странно слышать в такое «иное» время те же мирные, высокие и духовные слова, будто все по-старому. Впрочем, я услышал другие слова — проповедь. Священник, подражатель Петрова{96}, или уж не знаю какой, говорил простым, несколько бестолковым языком о несправедливости нападок на духовенство, что они защищали народ и 9-го января, и после кронш<тадтских> событий{97}, что они не смеют, забиты, что вот будет собор, будут приглашены миряне, и пускай скажут, чего желают, как устроить новую церковную жизнь и т. д. Кроме того, что и эти мысли мне не были привлекательны и не того я ждал в данное время, но и сам этот поп и его голос были какие-то противные, так что, когда после проповеди какой-то старый купец стал громко бунтовать, зачем в проповеди ничего не было сказано про царя, я ему почти сочувствовал. После панихиды священник спросил, почему мы сегодня служим панихиду, где живем и т. д. Была К<атерина> А<поллоновна> и Анна Григорьевна, но тети не было. Но я был очень рад побывать у обедни. Вечером наши пошли к Варваре Павловне, а я остался домовничать. Все-таки настроения передаются, и ужас, безнадежность Прокопия Ст<епановича> как-то невольно окисляют и меня, и я рад завтра пойти к Чичериным. Один, сначала я играл всю «Младу»{98} и вспомнил блаженные времена кучкистов{99}, русского, всего русского, эпигонов славянофилов, то уютное, светлое, что видится в Лескове и чего теперь не видится нигде. Положим, теперь нужны мечи, пророки, вожди. Псков меня пугает несколько своим теплым и сырым климатом, и вообще, я в пониженном настроении, даже относительно воображения, но более удобного города во многих отношениях я не могу придумать, и потом, напр<имер>, Царское ближе еще к Петербургу, но вид снежных дней далеко другой. Но вообще, я человек не очень надежный, и строящего на мне планы я не поздравлю. А черную сотню во Пскове изображать, пожалуй, еще удобней, и вообще, не отвечает <ли> это вполне когда-то поставленному мной идеалу? Почему же не ликованием, а в лучших случаях какой-то усталой, полубезнадежной, полумистической, отрекающейся нежностью полны мои думы о жизни посреди древнейших церквей Пскова?

22_____

Все такая же мерзопакостная погода. У старообрядцев на митинге происходило что-то неподобное, председателями сами наскочили студенты Полетаев и Мерзлодков, программу установили явно демократическую, нежелание возвращаться к «старому режиму», чтобы всякая баба подавала голос, — и все попечители, владыка Иннокентий, Голубин выслушивали эту белиберду, и только «приезжие с Моховой» раздорники заявили, что тут не старообрядцы, а революционеры, и заявили о том градоначальнику, но, к сожалению, оказалось, что революционеры [оказались] вышли по паспортам также старообрядцами. К счастию, важнейшие представители отказались от союза, хотя и не к такому счастию, как полагает газета «Русь». В Михайловском манеже был митинг «Союза Русского народа»{100}. «Русь», конечно, беспардонно клевещет, что там были только дворники, но что она, паспорта, что ль, смотрела? и потом, почему дворники меньше изображают народ, чем рабочие или студенты. Устраивает какой-то доктор Дубровин. Никольский уже вернулся из Москвы и говорил на юбилее Семеновского полка; он молодец и не боится ни кастетов, ни тявканья газетных мосек. Оказывается, что инициатива охотников работать на почтамте [была] принадлежит Софье Васильевне Сабуровой и еще кому-то, и эти честные и храбрые девушки, не боясь газетных рептилий, просто и прямо захотели сделать то, что считали должным и желательным; это прямо по-лесковски и великолепно{101}. Вот оно, дело, без фраз, а прямая помощь. И их до 2000, дамы, офицеры, правоведы{102}, не потерявшие чести студенты, до трети чиновников работают. Говорят, что деньги революционеров истощены и Витте подымает голову, говоря, что главный его враг — общество, приходящее в панику и шарахающееся от всякого пустяка. Получено письмо от Юши, где очень подавленное настроение, ясно, что дело идет к реакции, аграрное движение, возбужденное революционерами, носит совсем не годный для партии характер, темная масса снизу, «хулиганомания» сверху соединяются, средства тощают и т. д. У Победоносцевых — горе: их приемыш, лет 9<-ти>, Марфинька, за обедом ударила заставлявшую ее есть m-me Поб<едоносц>еву и потом рыдала в столовой, m-me плакала в спальне, а сам «великий инквизитор» пролил слезу в кабинете. Верховские имение заложили; Ник<олай> В<асильевич> выложил в безопасный ящик, на всякий случай, 3000 р., хотя в Банке (Учетный) не предполагают затруднений из-за почтовых забастовок, а бумаги решительно не советовали продавать. У Чичериных был Воейков, потом, после обеда и музыки, мы читали «Великосветский раскол» Лескова, было очень тепло и уютно. Сказал им про возможность Пскова, ничего не противоречили особенно. У гимназистов — орган «Голос средн<е->уч<ебных> зав<едений>», заведуют какие-то студенты{103}; новых газет как пузырей на луже после дождя. Сегодня не так кисло настроен, хотя Прок<опий> Ст<епанович> так же безнадежно смотрит. Дело наше решил поручить адвокату; завтра нужно будет отправиться к тете. Генерала Сахарова убили выстрелом от летучего отряда с<о>ц<иалистов-> [демократов] революционеров{104}, так что очевидно, что партия доведена до предела, «кастет против кастета, выстрел против выстрела». Что будет, покажет очень недалекое будущее.

23_____

Сегодня отличный погожий день, хотя рента пала и «Новая жизнь» печатает всякие ужасы{105}. Идя по Кузнечному, вдруг слышу оклик меня по имени, вижу, едет на извозчике Казаков и машет газетой. В «Русской газете» их прямо называют «черносотенной затеей Лихачева» и говорили, что там были переодетые «хулиганы» (кем переодеты?). В самих них страшная рознь и борьба самолюбий и темнота; попечители не были на собрании, часть ушла, часть не подписала, часть не знала, что подписывает. Вечером, между прочим, я зашел к Казакову и оставался там довольно поздно, что напомнило мне время, когда я жил у них на Верейской. Теперь мне и то время кажется милым. Много говорили о Пскове и строили планы, как мне устроиться. Завтра непременно рано встану, чтобы иметь время пописать, я думаю, что завтра я что-нибудь сделаю по роману, музыке и «Городам». Мне необходимо найти Никольского и Беляева; в пятницу Георг<ий> Мих<айлович>, может быть, проведет меня в «Русское Собрание», но не знаю, узнаю ли адрес «Союза Русского народа». Наши в гостях, и мы с Сережей долго и бесплодно спорили.

24_____

Сегодня Катино рожденье, а утром все ребята, босиком, в одеялах, путешествовали в залу смотреть подарки. Дети все-таки оживляют и дают уют. Заходили к Ек<атерине> Апол<лоновне>, но ее увидели только у себя на лестнице. Погода была серая и сухая, при снеге за городом было бы недурно, но в Петербурге очень уныло, и я, идя с Варей, сказал ей, что возможно, что весной я уеду во Псков, не встретив особенного удивления или неудовольствия. Я был очень подавленно настроен, мне не хотелось ни к «современникам», ни к Андриевич на имянины, дома предполагалось собрание гимназистов у Сережи, к тому же я мало был на воздухе, и я хотел зайти к Казакову, пройти к Кудрявцевым, но застрял на Загородном. Стоя у печки и строя планы о Пскове, я успокоился и настроился светло и спокойно. И луна, и Лиговка с скандалами и темными личностями действовала тоже успокоительно. Дома дожидался наших от Андриевич. У Казакова видел Коровайкова, Петра Самсоновича Макарова. «Союз» оказывается каким-то пуфом. Когда я увижу Гришу?

25_____

Ездили в Удельную, там, несмотря на теплую и сырую погоду, не так скверно, как в Петербурге, и дорожки имеют некоторый снежный вид. У тети довольно уютно, топилась печка, но нарушила впечатление только Марья Николаевна своими спорами и кликушеством. Самый вид вокзала зимой, сумрак вдали говорили о более дальней дороге, о поездках прошлого года. Вечером был у Казаковых, кажется очевидным, что Минин — это Андреев. В «Русское Собрание» идти не хотелось. Были там 2 Смирнова. У наших был Ногин, с<оциал->демократ. Когда же я найду Никольского? С «современ<никами>», с романом все заброшено.

26_____

Утром был у меня Барабашка, все перерывал, предлагал мне всякую дрянь, фаллические подделки, набалдашники в виде Леды с лебедем, карлсбадский стакан, часы с музыкой; все допытывался, куда я хожу молиться, и решил, что Спасова{106}, как Смирнов на <нрзб. >. Вечером ходил ко Знаменью ко всенощной, вечером по грязи, среди пьяных, ругающихся дошел до дому. Мечты о Пскове, не покидая меня, укрепляются. Как быстро летит время! Не поспеешь оглянуться, как Рождество, пост, весна. В понедельник поются мои вещи, но это как-то мало мне говорит.

27_____

Сегодня был очень кисел, и, когда пришли к нашим гости, большие и маленькие, мне было очень скучно сидеть с ними. После обеда на минуту заезжал Гриша, неожиданность и необычность этого посещения делали его более еще ценным. Когда я после играл «Города» и, частью, «Алекс<андрийские> песни», то поразился сам блеском и какой-то истеричность<ю> первых. Если бы взялся за оперу, то из времен Морозовой. Страшно хочется писать. Вечером, совсем вечером, согревшись чаем, я пришел в лучшее настроение, и долго еще говорили с Сережей просто и мило, как давно не говаривали, причем и Варя принимала в этом участие.

28_____

Чудный солнечный день, и я отмечаю ежедневно, какая погода, т. к. это действует и на настроение, и на дееспособность. Сегодня отправился, чтобы спросить у Нурока билетов, но он был уже на службе, с Коровайковым отправился записываться в «Союз Русского народа», но ни секретаря, ни членов не было. Придется съездить завтра; заехав, чтобы забросить к Ек<атерине> Ап<оллоновне> извещение об испол<нении> моих вещей, я вернулся домой совсем перед обедом, к которому приехала и тетя. Дело наше в возможно гадком состоянии, это меня очень расстраивает. Варя отправилась с Ек<атериной> Ап<оллоновной> к «современникам», а я, сидя дома, проводив тетю к Шакеевой, читал Лескова «Грабеж», «Путеш<ествие> с нигилистом», «Старый гений» и «Дух г-жи Жанлис», пока они не вернулись, почти в первом часу. Пробовал играть, но все мне казалось пресным, даже Шуберт. Говорят, что Гольтисон пел неважно, но что после меня его вызывали…[51], народу было много…[52]. Слова были в программах{107}. Завтра пойду к Дубровину, но денег у меня совсем нет.

29

Безденежье меня опять томит, наше дело почти безнадежно; положим, хотя мне теперь их очень жаль, я [продам] отошлю запроданные Макарову вещи и получу за них, но ведь мне же необходимо деньги, чтобы перебраться во Псков и там устроиться, не говоря о долгах. Прок<опий> Ст<епанович> обещал мне до 20<-го> несколько денег, но 20-го, положим, я отдам 80, что же мне останется, — праздники, начаи <так!>ит. п.? Господи, прости меня, я решился на стыдное дело, попытаюсь продать миньятюры предков; мне даже писать стыдно об этом, но что же делать? Единственно меня утешает мысль о Николином дне, когда придет Григорий, чувство, что концерт «современников» долой с плеч и планы писать с четверга. Записался в «Союз Русского народа». Там куча [народа] публики; рабочие приносят взносы и списки желающих десятками, мальчики из лавок, офицеры, дамы, типичнейшие чинуши, мужики. Молодые люди из сорта «душанчиков» озабоченно, бестолково и любезно бегают, зарапортовываясь до такой степени, что один из них, предлагая секретарю записать меня, проговорил: «Барон, вот займитесь этим юношей», что меня только насмешило. Барон Таубе, дв<оюродный> брат соседок Верховских, неловко и медленно, обстоятельно записывает, а члены переговариваются: древнейшие анекдоты о еврейской сплоченности, что они хотели убить в Пинске судебного пристава, господин в форме, из Белебея, рассказывает, что на пароходе киевск<ий> корреспондент «Новостей», явно еврейского типа, будучи в споре о самодержавии наголову побит рассказчиком, проиграл в преферанс 1 р. 80 к. и, не расплатившись, сошел утром в Нижнем. Господин с хохлацкими усами с жаром отвергает перед 2-мя препротивными студентами слово «митинг» как не русское. Дамы щебечут, гвардеец, грассируя, спрашивает «прокламаций», имея в виду газету «Русское знамя». И как-то странно звучат вопросы: «Вы — православный?», «Вы — патриот?». Народ сидит по стенкам, таращит глаза, потеет и усиленно краснеет, когда душанчики подлетают к ним с любезностями. Купил газету «Слово», но, ах, душечка, какая она прескучная! Я с удовольствием думаю, что завтра придет Ек<атерина> Аполлоновна. Хрусталев оказался Носарем{108}; конечно, движение делают не 2 жида, но отчего и Лассаль, и Маркс, и Бебель — евреи? и русские освободительные деятели, и Носарь, и Гольдштейн{109}, и Гапон{110}, и Гершуни. Социализм сравнивают с христианством (тоже еврейская утопия), не так же ли и он неприменим без перемен до неузнаваемости, до упразднения в государственной жизни? Для России тем более. Первое слово — республика в идеале, и — типун, дальше слушать нечего и ничего не будет. Кого же удовлетворит: не надо бы Царя, да уж потерпим по вашей глупости. Или первый пункт для народа обойдется молчанием? Теперь система непризнаваний не только друг друга, но и совершившихся фактов. Почта Действует, и забастовка с «крепким настроением» продолжается.

Конечно, это называется тактикой «шавшем маленького обману», закричать: «ввиду близкого банкротства царского правит<ельства> все поспешно вынимают вклады», и назавтра трусы, простофили и недобросовест<ные> люди бросаются действительно вынимать свои деньги. Это значит крикнуть «пожар» в театре, в других <случаях> это называется провокация и подлость. Конечно, все предусмотрительные изменники и банкиры раньше вывезли деньги за границу.

30_____

В «Нашей жизни»{111} меня выбранили как нельзя хуже. «„Общество совр<еменной> м<узыки>“ сделало большую ошибку, допустив к исполнению на своем вечере произведений М. Кузмина, являющего как поэт и как композитор полную бездарность; было страшно и обидно за слушателей, которым преподносились временами, казалось, совершенно произведения дегенерата», что-то в таком роде. Меня это, конечно, мало трогает, я думаю, как и «современников». Был сегодня у тети, публикация сделана три раза, последний раз 9 ноября{112}. Завтра отнесу письмо к Эвальду. Вечером была Екат<ерина> Аполлоновна, провожать ее было по таким сугробам, будто где в Пошехонье. О, Псков!

Декабрь

1_____

Сегодня день, когда я решил начать писать как следует и действительно написал музыку 3-го «Петербурга» и слова 1-й «Мезени», занимался с детьми, 2 раза ходил к тете, пока не получил письма к Эвальду. Погода чудная, но ненадолго, вероятно. Бар. Таубе, зайдя к Казакову за иконой, наводил подробные справки обо мне, кажется, меня принимают за еврея, конечно, это пустяки, но мне неприятно. Миньятюры продал Севастьянову, хоть будут в хорошей коллекции, думать о деньгах не нужно больше, но едва ли скоплю для отъезда. Господи, помоги.

2_____

Утром, путешествуя к Эвальду на Моховую, потом на Фурштадтскую, я несколько устал и получил мигрень; после завтрака я был дома и, долженствуя быть откровенным, скажу, что опечалился забастовкой полотеров, мне было жалко, что не ходят по комнатам, не здороваются, не благодарят за «на чай» эти молодые, ловкие, красивые люди в рубашках. Женя говорит: «Они вас очень хвалят, говорят — вот барин так барин, — а я говорю: это жилец». И она говорила, будто это сообщение мне должно быть приятно. И я не скрою, что одного из них мне видеть положительно приятно, хотя он вблизи и напоминает казаковского Мирона, и я ему даю на чай, хотя меня к этому ничто не обязывает, кроме желания услышать: «Покорнейше благодарю». Вечером были у Екат<ерины> Ап<оллоновны>, дома было собрание лесоводов, до 15 чел<овек>{113}, я лег спать, чтобы прошла мигрень. Сегодня вышел «манифест» всех мерзавцев{114}. Я говорю сам для себя и называю все своими именами; жиды и жидовствующие нахалы, изменники и подлецы губят Россию; они ее не погубят, но до полнейшей нищеты и позора могут довести. Но, м<ожет> б<ыть>, в позоре своем обрящет она спасение свое? Я ненавижу всеми фибрами души этих наглых выскочек и их прихвостней, и последний хулиган, избивший хотя бы Алешу Бехли, пьяный, безобразный, оборванный, ближе мне того дорогого Алеши, если бы он встал в те позорные ряды. И эти гадости: «Зритель», «Стрелы», «Пулеметы»{115}[53]. Что им Россия, русская культура, история, богатство? Власть, возможность изблевывать свое лакейское, поганое краснобайство, дикая пляска наглых осатанелых жидов. «Манифест»! Проклятые, проклятые, проклятые.

3_____

Голова еще далеко не прошла, ходил за подарками, хоть бы скорей проходил этот день, такая мука; опять политические разговоры, Бобовский, Сережа. На Лиговке какой-то кондуктор с конки дрался в темноте с другим, оба валились, — за то, что обозвали жидом; их разнимали, а они азартно орали: «Разве я жид?! разве я жид?!» От Гриши записка: «Уведомляю, что в воскрес<енье> приду после 5 часов, т. к. у нас сходка на Выборгской, м<ожет> б<ыть>, попаду под казачьи нагайки, но всячески приду». Он все перепутал, и где я его приму, и деньги я получу только в понедельник, теперь у меня несколько копеек. Вообще, страшно неудобно. Недостает еще, чтобы в Николин день он был занят, ах, какая путаница. Сережа начал новый рассказ, но то, чего он не видал и не слыхал от очевидцев, вышло грубо, очень грубо: у всех министров сытые, животные лица, глаза горят страхом, алчностью и жестокостью, вообще, полнейший романтизм. Ах, как с Григорием неудобно! Написал слова «Мезени», главу «Елевсиппа» и музыку 2-х последних «Петербургов». Сегодня наши у Варвары Павловны.

4_____

У Вари на имянинах было не так томительно, как я предполагал; приехали Ступинские, он — только что с войны, и они очень милые люди, был Бобовский, который нашел, что у меня в комнате пахнет «кедровым маслом». Удручал пьяный Крапивин, которого я вообще не люблю. Гриша был умен приехать гораздо раньше, чем собрались гости, т<ак> ч<то> я мог хоть минут 10 поговорить с ним и узнать, что в Николин день он будет только часов до 7-ми.

5_____

Сегодня в морозный, ясный день я, не совсем ожиданно, поехал в Петергоф в драгунский полк. Воздух, снежные дали сначала при солнце, потом на закате и, наконец, при больших звездах сквозь темные ели, снег, тишина и чистота атмосферы; потом казармы, солдаты (как из мужиков они делаются и ловкими, и приветливыми, и, в большинстве, веселыми), обед, подполк<овник> Полозов, от. Алексей, ханжеватый, скупой, носящий сапоги с 55<-ю> заплатами, дающий солдатам на чай двоим 20 к., поручик Алексеев, необычность положения, — все было как сон. Вернувшись, я застал детей раздетыми, но они вскочили, чтобы играть в блошки и пить чай с принесенною мною пастилою, сами ставили самовар, и было очень уютно и весело от необыкновенности. Завтра будет Гриша, завтра будет мороз, завтра будет Николин день. Я написал этот дневник, будто он может попасть в чужие руки, но это так и должно, раз это касается не лично меня и не лично других. И притом я пишу так, как у меня запечатлелись впечатления.

6_____

Ну вот, был и Гриша, пришедший еще в 11-м часу; мы всё вспоминали прошлую зиму, причем оказалось, что он помнит все почти по дням и числам. Ездили в Мариинскую обедать; я люблю эту гостиницу, привык к ней, и там уютно и впечатление домашности; мы сидели на том же столе, где однажды вечером ужинали, и так же я смотрел на помещавшегося напротив меня, и так же он мне казался лучше, чем полчаса тому назад, слегка покрасневший, с темными бровями и посиневшими серыми глазами. На минуту заезжал на старую квартиру, там, при свете лампад Казакова, ставили самовар, и ох как было тепло и уютно, и хорошо, и что-то прожитое, частица духа там осталась, как и в теперешней моей комнате с запахом «кедрового масла» почиет. На четверть часа заехал ко мне, потом затопили второй раз печку и, уложив остававшегося на нашем попечении Бобку, легли с Сергеем спать в 10 часов. Во мне была приятная разбитость всего тела, как бывает при начале болезни или после наслаждений, но голова свежа. Как опьянение различно: от наливок и ликеров просто вдруг тяжелая голова, от настоек и водок — легкое отношение ко всем затруднениям, откровенность, задушевность, иногда слезливость, но благодушная, и все будто подпрыгиваешь, как резиновый. От вин голова кружится, легче, чем от наливок, но без особой перемены настроений. По Загородному возвращался из Ц<арского> Села гвардейский экипаж со знаменами и музыкой, но больше на улицах ничего экстренного не было.

7_____

Сегодня ничего особенного. Когда я читал Лескова «Леди Макбет Мценского уезда», даже заныло все от желания скорей во Псков. Когда же наше дело и все другое? Пишу мало; целый день пел Шуберта.

8_____

Я видел во сне, что мама оказалась живою и снова начинается жизнь на Острове, хотя, правда, такая жизнь представляется желанной уже в конце пути, после крупных потерь, утрат. Если нужно раз умирать, то как мудро, как вовремя скончалась мама, не обреченная видеть всего происходящего, не боявшаяся, не получая ½ пенсии и т. д. Сегодня забастовка объявлена, биржа пала, но, кроме фабрик и гимназий, аптек и зубных врачей, покуда не видно перерыва деятельности. Я очень, очень бодр, не знаю почему. Наши залу решили сдавать, почти сдали семье — офицеру с женой, собакой и денщиком. Варя возмущенно отвергает, она все чаще и чаще напоминает маму. Вечером были у Екат<ерины> Апол<лоновны>, пел Шуберта, пили чай и толковали о моих планах, об Евангелии, о Христе и т. п. неподходящих вещах, шел снег, и по темным улицам было опять весело и шутливо, как и в прошлую забастовку. Случайное ли это совпадение или идиосинкразия? Прок<опий> Степ<анович> вечером смотрел с высоты на темные фабрики с таким мрачным и испуганным видом, будто с городской башни страж на гуннов у стен города. Это было бы комично, если бы не было искренно и не отражалось бы на окружающих.

9_____

Какой восторг жить в небольшом доме, хозяйством, с Гришей, видеть зори, снег, весну, слышать звон монастырей. Я не могу равнодушно читать места в книгах, где изображается такая жизнь, отдельные фразы, слова заставляют меня в волнении откладывать книгу. Сегодня пришли полотеры, и мы даже беседовали с тем из них, который мне нравится. Он из Торопца, но вблизи слишком незначительное, суховатое и мелкое лицо, как часто бывает в Тверской губернии. Денег не получал. Книги, пожалуй, не пошлю. Перетащили ко мне пьянино, оно несколько загородило, но, пожалуй, уютнее.

10_____

Утром над туманной багровой зарей зеленело ясное нежное небо с узеньким, будто дрожащим, серебряным серпом ущербающего месяца. Сгустившиеся потом облака разгонялись ветром и из опаловых, голубых, розовых, желтых тонов вдруг разорвались в яркие розовые клочья по голубому небу, от которых снег багровел без видимого солнца. Было что-то преображенное. Вечером же звезды были сини, когда мы провожали Аполлоновну по Болотной. Сегодня столько народу; переезжали Хомяковы, солдаты таскали корзины, у Сережи было челов<ек> 10 гимназистов, был Анжикович, Нувель, Екат<ерина> Ап<оллоновна> и Ступинские. Был у Чичериных, они даже правее правового порядка в «Отечественном союзе», письмо от Юши к С<офье> В<асильевне> — ликования на 15<-ти> страницах; положим, раньше забастовки в Петербурге, — которое С<офья> В<асильевна> не читала брату, т. к. те не понимают и, не сочувствуя, стали бы смеяться. Нувель приходил узнать, куда я скрылся, просит позволения сегодня читать «Крылья» [Дягилеву, Философову, Баксту] кому-то. У Нурока будет другая партия; выражал свои почитания, из «Городов» [привели в восторг] понравились 2<-я>, 3<-я> «Москва» и 1<-й> «Петербург». Мне было приятно, что он пришел. Да, между прочим, он пришел в необыкновенное ликованье, узнав, что я сплю под меховым одеялом мехом к телу{116}. После обеда пошли на Дегтярную в мебельн<ые> лавки за умывальником и к Филиппову за баранками{117}, мне это было очень весело, хотя у меня слегка болела голова; вечером были Ек<а-терина> Ап<оллоновна> и Ступинские, которых я очень люблю. В комнате достиг наконец 16½ градусов. Скоро придет Гриша, праздники, пост и весна, Псков.

11_____

В Москве полная революция, но в Петербурге все спокойно и забастовка выражается [очень] слабо. Сегодня ранний обед, и потому все голодны как волки. Пр<окопий> Ст<епанович> неисправимо напуган, Варя, на него глядя, хандрит, и было прямо приятно, идя гулять с ребятами по Таврич<ескому> саду, видеть только снег и катающихся на коньках мальчиков. Вечером ходили к Кудрявцевым; скучно, что тетя не была еще у Эвальда. Дома застали Никитиных и зря азартно спорили о политике. Приехавшая с Путиловского Женя говорила, что завод завтра решил работать, а на вопрос: «Кто опрокидывал вагоны с публикой?» — так, говорит, безобразие.

12_____

Сегодня купил себе рукавички; со всеми покупками, если Казаков [пришлет] и возвратит деньги, едва-едва хватит, а книги посылать страшно не хочется. Я не знаю, что надо делать, чтобы быть не только записанным членом «Союза Русского народа»; теперь подобных союзов все больше, но я не знаю, в чем их деятельность; в Москве, там, по крайней мере, милиция «русских людей», но если правительство решило дать учредительное собрание, то давало бы раньше всей это<й> гнусной оргии, чтобы не было ложного впечатления, что оно дано под давлением и от страха забастовки банщиков, а если нет, то нужно крайние меры, что, надеюсь, и будет.

13_____

Революционеры распространяют слух, что Москва в их руках, временное правительство действует и т. п. Конечно, это тактический прием, но вряд ли он на кого-нибудь подействует, кроме наивных дурачков. К Казакову приехали Василий и Мирон, сам он рассказывал, как около Мариинской подрался с Бурылиным за то, что тот обвинял его, будто он говорит, что царя не нужно. Потом толковал с Нелаевским уставщиком об издании единообразного круга ц<ерковного> пения. Возвращаясь домой, я слышал, как у Рождества{118} звонили к вечерне. Пр<окопий> Степ<анович> решил сегодня ехать в Новгород, слава Богу, зовет меня в воскресенье ехать в Новг<ородскую> губернию дня на 3, конечно, это очень приятно, жаль только несколько денег. Заходили к Ек<атерине> Аполл<оновне>, но она, вероятно, была в театре, но проехаться было весело, будто на святках. Мне кажется, я мог бы писать, но отчего я не пишу, не знаю, вероятно, так нужно. Меня несколько смущает, что от Юши нет письма, хотя почта действует. Вечером еще толкова<ли> с Сергеем, все о политике.

14_____

С трудом вспоминаю; вчера от Григория письмо, что он в Николин день подрался: вот на всех моих друзей пошла мания драться. Придет в пятницу. Вечером заезжал к Екат<ерине> Аполлоновне, приглашал ее прокатиться к Филиппову за баранками и потом к нам чай пить, но она ждала приказчика за прокатной мебелью, и пришлось делать это одному; все-таки было весело; мне и вообще весело. Приехал Пр<окопий> Ст<епанович>. В Новгороде полнейшая зима и тишина. Хорошо бы проехаться с ним в Новг<ородскую> губернию.

15_____

Был у обедни у Рождества Богор<одицы>, так было приятно, несмотря на петербургс<кую> официальность церкви. Купил «Новое время» и пришел к завтраку, когда уже топилась печка. После чинил свое бесконечное одеяло и занимался с детьми. У Казакова мои иконы посланы; тетя дело несколько направила, возможно, что в январе получатся деньги или в начале февраля. Мне очень весело, у «современников» не был, завтра увижу Гришу.

16_____

Утром была Екатер<ина> Аполлоновна и полотеры. От ожидания с минуту на минуту прихода Гриши у меня сделалась мигрень, и, когда после обеда все разошлись и я остался один с Ек<атериной> Ап<оллоновной>, мне было трудно с ней заниматься итальянским, но мне было приятно читать трогательную, красочную и яркую новеллу о соколе{119}. Совсем во время ужина, когда я почему-то выпил зубровки, пришел Григорий, кажется пьяный, сейчас же стал отыскивать кинжал, на вопрос, что с ним, чем он нездоров, говорил, что скажет в воскресенье, теперь стыдно и боязно. «Но ведь вам придется же все равно говорить, и ты будешь трезвый{120}, и тебе труднее будет говорить, а я буду эти <дни> думать Бог знает что; а что боязно, так это пустяки, будто я в чем переменюсь. А кинжал лучше бы оставил». — «Нет, нож я вам в воскресенье принесу отточенным и про болезнь тогда же». Но я настоял, и, конечно, оказались пустяки, которые проходят в неделю или полторы, как ему сказал и фельдшер, и только непривычка и молодость заставили видеть опасность, где, кроме неприятности и вынужденного всяческого воздержания, ничего нет. Голова очень болела, и провожать Аполлоновну ходил один Сережа.

17_____

Сегодня ездил за покупками к воскресенью и к дороге. Вечером была тетя, Эвальда она еще не видела; скучно, что м<ожет> б<ыть> задержка за отсутствием Алексеевой доверенности.

18_____

Григорий пришел в четвертом часу. Боря, все время помогавший мне готовить стол, расспрашивал, какой придет дядя, в какой рубашке, штанах, где сядет, почему он не идет и т. д. Обедать нам давали в комнату; я все смотрел на Григория, думая: какой у меня есть Гриша. Мысль, что вот человек, при виде которого приходит мысль: если бы эти глаза, губы, щеки, тело принадлежали мне, — действительно мой, что я могу беззазорно ласкать и гладить, пьянит меня. К приятному для меня удивлению, он отлично знает и любит церковность и службы и даже просил меня дать нотные праздники на эти дни, чтобы попеть. Ко мне пришел Иванов; у меня так болела голова, что он хотел тотчас же убираться, но потом пошел знакомиться с Муравьевым, которого принимал за старовера, читал свое переложение толкования Литургии Григ<ория> Бог<ослова> (конечно, мертвенно и напыщенно) и умеренно толковал о политике. Когда они оба ушли, я еще не решил, ехать ли мне, до того у меня болела голова, но потом оправился, полежав немного; ехал я, закрыв глаза, еле-еле, и, как только приехал на станцию и взошел на площадку вагона, меня вырвало, потом я лег и, заснув, успокоился{121}.

23_____

Откладываю описания путешествия, чтобы не забыть сегодня, хотя и стоило бы его забыть. Денег нигде нет. Казаков страшно надувает, хоть топись; был у Чичериных, у Нат<альи> Дм<итриевны> умер отец, и она собирается уезжать; у них были, кроме С<офьи> Вас<ильевны>, Марья Дмитриевна и еще какая-то барышня. Вечером я задумал ехать в баню, просто для стиля, для удовольствия, для чистоты. Звал с собою Сережу, но он, к сожалению, не поехал. Пускавший меня, узнав, что мне нужно банщика, простыню и мыло, медля уходить, спросил: «Может, банщицу хорошенькую потребуется?» — «Нет, нет». — «А то можно…» Я не знаю, что мною руководствовало в дальнейшем, т. к. я не был даже возбужден… «Нет, пошлите банщика». — «Так я вам банщика хорошего пришлю», — говорил тот, смотря как-то в упор. «Да, пожалуйста, хорошего», — сказал я растерянно, куда-то валясь под гору. «Может, вам помоложе нужно?» — понизив голос [сказал] промолвил говорящий. «Я еще не знаю», — подумав, отвечал я. «Слушаюсь». Когда смелыми и развязными шагами вошел посланный, я видел его только в зеркале. Он был высокий, очень стройный, с черными чуть-чуть усиками, светлыми глазами и почти белокурыми волосами; он, казалось, знал предыд<ущий> разговор, хотя потом и отпирался. Я был в страшно глупом, но не неприятном положении, когда знаешь, что оба знают известную вещь и молчат. Он смотрел на меня в упор, неподвижно, русалочно, не то пьяно, не то безумно, почти страшно, но начал мыть совсем уже недвусмысленно. Он мне не нравился, т. е. нравился вообще, как молодой мужчина, не противный и доступный; мóя, он становился слишком близко и вообще вел себя далеко не стесняясь. После общего приступа и лепета мы стали говорить как воры: «А как вас звать?» — «Александром…» — «Ничего я не думал, идя сюда». — «Чего это… Да ничего… Бывает, случается, мимо идут да вспомнят…» — «Запаса-то у меня не много…» — «А сколько?» Я сказал. «Не извольте беспокоиться, если больше пожалуете, потом занесете…» — «В долг поверите?» — «Точно так…» — «А если надую?» — «Воля ваша…» Я колебался… Тот настаивал. «А вы как?» — «[Как] Обыкновенно…» — «В ляжку или в руку?» — «В ляжку…» — «Конечно, в ляжку, чего лучше», — обрадовался парень. Гриша, милый, красивый, человечный, простой, близкий, Гриша, прости меня! Вот уже правда, что душа моя отсутствовала. Как бездушны были эти незнакомые поцелуи, но, к стыду, не неприятны. Он был похож на Кускова en beau[54] и все фиксировал меня своими светлыми, пьяноватыми глазами, минутами мне казалось, что он полоумный. Одевшись, он вышел причесаться и вернулся в [рубашке] серебряном поясе, расчесанный и несколько противный. Он был подобострастен и насилу соглашался садиться пить пиво, благодарил за ласку, за простое обхождение; главный его знакомый — какой-то князь (у них все князья), 34<-х> л<ет>, с Суворов<ского>, с усиками, обычные россказни о покупках родным и т. д. Самому Александру> 22 г<ода>, в банях 8-й год, очевидно, на меня наслали профессионала. Он уверяет, что дежурный ему просто сказал: «мыть», но он был не очередной, остальные спали; что в номера просто ходят редко, что можно узнать по глазам и обхождению. И, поцел<овав> меня на прощание, удивился, что я пожал ему руку. В первый раз покраснев, он сказал: «Благодарствуйте» и пошел меня провожать. Проходя сквозь строй теперь уже вставших банщиков, сопровождаемый Алекс<андром>, я чувствов<ал> себя не совсем ловко, будто все знают, но тем проще и внимательнее смотрел на них. Собственно говоря, анекдот довольно скверный, тем более что денег у меня совсем нет, хоть скрывайся куда-нибудь. Дома был Анджикович, уезжающий в Нижний, и мы играли в винт. Хоть бы напиться, да голова только заболит. О, Псков, о, Гриша, вы будто луч спасения, как детство, как рай, как чистота, меня влечете; в Григории есть и родственность, и девственность, как это ни смешно. И чего я сунулся с этим Александром; впрочем, м<ожет> б<ыть>, все к лучшему. [И подумать, что эту тетрадь будет читать Сережа, невинный, чистый, далекий от всяких уклонов!] «Милий дядя Миша» — говорит Боба. Очень милый, действительно. Ну и пусть.

18–22_____

Еще затемно мы приехали в Торбино. Носильщик сказал, что лошади из Залужья, наверно, стоят у Якова, куда и понес наши вещи, за которыми отправились и мы. Торбино — поселок у станции, не село, не город, а проходное станционное местечко. В избе, несмотря на близость 6<-ти> часов, почти все спали где кто — на полу, на лавках, на лежанке, за пологом; в углу за кумачной занавеской виднелся большой крест, горела лампа. Яков, 74<-х> лет, на вид лет 50<-ти>, не больше, с черной еще бородой, стоя у печки рассуждал о политике и на общие успокоительные фразы Пр<окопия> Ст<епановича> отвечал достаточно революционно: «Знаете, место проходное, один говорит, другой говорит, школьников много ездит из Питера, Новгорода, в газете тоже ловко составляют». Общие жалобы — «Земли мало, — (он-то богатый плут, и не пахарь говорит это), — а у других — деду подарена, а он и владеет, сам может и служить-то не мож…»[55]

24_____

Сочельник, я без гроша; Казаков меня безбожно надул; я думаю, что временами он должен меня ненавидеть как совесть. Ни у каких служб не был, а бывало, это было действительно духовно и приготовительно. У Казакова я был один с Кудряшевым; тот, работая над киотом, все рассказывал про Псков, про деревню, он очень задушевен. Я все не могу выгнать из памяти глаза и лицо Александра, и почти каждое слово и выраженье лица я так четко помню. Казаков обещал часть денег принести к 5-ти часам, другую прислать на 2-й день; первое, конечно, надул; совершенно бессовестный человек. К самому вечеру настроение полутчилось <так!>.

25_____

Утром пришел Степан; оказывается, он был накануне после 12<-ти>, но дворник его не пустил. После завтрака ходили в Таврический, где шалили с ребятами, потом у Чичериных украшал елку, дома застали уже тетю и Ек<атерину> Ап<оллоновну>. Дело назначено на 25 <февраля>. Вечером сыграл «Хованщину»; воспоминания об Александре не оставляют меня; такими я представляю себе рынд. В высокой собольей шапке, белом кафтане, с серебряной секирой он был бы солнцеподобен: круглое лицо, светлые глаза, светлые волосы, чудные зубы, заносчивый и раболеп<ный> вид. Я хотел бы пристроиться в «Руно»{122}.

26_____

Денег, конечно, мне не прислали. Утром ходил за покупками, но погреба были закрыты; пришел Григорий, гордый новыми сапогами и калошами, обстриженный, очень неинтересный, невыспавшийся, сердитый и скучный. Потом у меня заболела голова, мы вышли. Гриша все тянул меня в «Базар»{123}, чтобы мочь смотреть на бильярд, чего я совсем не хотел; поехали в пустую Мариинскую, я много пил и дразнил Григор<ия> Александром, что было, конечно, гадко, т. к. Гриша может приписать этот анекдот тому, что он теперь болен, в чем не виноват. Он удивлялся, куда я дел деньги, 125 р. перед поездкой и 15 от Казакова; я говорил, что я 17 дал Александру и обещал еще доплатить; конечно, я привирал, а он сердился и говорил всякие пустяки. Дошли вместе до 5-ти Углов, я пошел домой; у Вари голова прошла, и она была вставши и пила чай, было довольно славно, но в общем, конечно, прескверно. Григорий хотел прийти в Крещенье, но расстались мы очень сухо; я чувствую желание пилить и мучить, кого люблю, но почему-то физически он мне сегодня даже почти не нравился; или он слишком безобразно обстрижен? Я хотел бы пристроиться в «Руно».

27_____

Сегодня, выйдя с Варей на улицу, на меня почему-то повеяло романтизмом Гейне и Шумана: быть неизвестным, снедаемым жаждою славы музыкантом, влюбленным в дочь какого-нибудь банкира во Франкфурте или Гамбурге, стоять под окнами в узкой старинной улице и изнывать от любви. Вечером была елка, потом пришла еще раз m-me Андриевич и играли в винт, причем я все время проигрывал. Я не знаю, что со мною делается: не влюблен же я, хотя бы самым первобытным образом, в Александра, — отчего же я возвращ<аюсь> мыслью к нему и, если бы было достаточно денег, сейчас бы поехал туда. Неужели вид, связь тела для не совсем привычных людей так властна? неужели от прикосновения можно утратить себя? И он так успокаивающе, будто старая нянька, будто старший брат, говорил задушевно, лукаво и легкомысленно: «Ну что же, что вы меня не знали раньше, теперь узнаете; это и очень часто бывает, не думаешь, а потом и дело выйдет; я вас тоже ведь не знаю, а верю вам, вы добрый и ласковый, а другие есть, все равно как с девкой обращаются, или еще старые бывают да толстые, впрочем, кого я видал да не понравились, к тем я не хожу». Почему я помню все эти общие места, говоренные, м<ожет> б<ыть>, сотням до меня? И у него солнцеподобное лицо. И что из всего этого может выйти, кроме неприятности; я хотел бы их обоих с Григорием пригласить вместе. Начал писать вторую «Мезень». Я хотел бы пристроиться в «Руно». Я просто скучаю об лице Александра, которое как белое солнце, — другого сравнения я не могу придумать. Если бы у меня были деньги, я много бы дал ему, даже зная, что у него немало любовников было и есть. Это какое-то колдовство.

28-29-30_____

Пустые дни; думаю об Александре, пишу стишки и песенки; сижу без денег; Казакова нет; когда могу сходить туда? споры; была Юлия Николавна, как она может быть учительницей? На собрание «С<оюза> Р<усского> н<арода>» не пошел; были у Аполлоновны; рисовал Бобке полотеров; играл Zauberflöte»{124}; тепло, не особенно здоровится, тоска, что-то будет? Завтра канун Нового года.

31_____

Новый год встречала у нас Ек<атерина> Ап<оллоновна>, денег ни копейки; гадал, но выходила какая-то ерунда. На ночь читал каноны и успокоился. «Крылатые слова» Максимова{125} меня успокоили. От Юши письмо, не так очень любезно.

1906


Страницы дневника М. Кузмина. Автограф

Январь

1_____

Вот и 906 год; был у обедни, с любовью и усердием молился, потом дома читал, что положено; у меня есть январская Минея. Совершенно неожиданно пришел Григорий; т. к. денег у меня не было ни копейки, пришлось занять у Вари; он был вообще сначала очень мил, потом потребовал дневник, чтобы прочитать, а когда прочитал, стал говорить всякие пустяки об Александре. Мне было это очень тяжело, я почти забывал об Ал<ександре>, но Григорий все сердится, не ласков, в любви с ним не были уж Бог знает с каких пор, поневоле пойдешь на Бассейную. И мимо воли является мысль: неужели и Муравьев любил меня из-за денег, а теперь и знать меня не хочет? Так мы мучили один другого, и у меня заболевала голова от пива и ссор, и он сказал, что если я позову в Крещенье Ал<ександра>, то он не придет; говорил, что я тому дал и так достаточно. Потом поехали к Кудрявцевым с Сережей, там было все припаражено; в общем, конечно, мещанство, но было даже уютно. Господи! дай, чтобы я не думал вечно о деньгах, чтобы Григорий умирился и пришел к любви, чтобы все пришло в порядок, чтобы Псков привел тишину и счастье мне и милому Грише!

2_____

Сегодня выходил только утром; Казаков не приехал, не знаю, что и делать. Подожду до 4-го; м<ожет> б<ыть>, напишу Григорию, чтобы он не приходил, он, видимо, тяготится этими посещениями и скучает со мною. Что же делать. Странно, что лицо Александра чем-то затмилось в моей памяти и ясно я его себе не представляю. Ни к Андриевич, ни к Ивановым я не пошел, я сначала писал, потом так лежал при лампадке, потом говорил в кухне, поил чаем Сережу и его товарища, довольно бутузистого юношу армянского типа; прочитав каноны, лег спать, не думая ни о чем.

3_____

Сегодня, шедши к Казакову, я думал получить от него достаточно денег и, чтобы быть откровенным, должен признаться, что намеревался сегодня же в таком случае отправиться на Бассейную. Почему-то мне до ясновидения отчетливо представлялось, как я надену красную барх<атную> рубашку, как останусь до прихода Алекс<андра> без пальто, но в шапке, молча, не двигаясь, посмотрю, как он запирает двери, и тогда уже скажу: «Ну, теперь здравствуй», и, закинув руки за его шею, поцелую его. Как буду спрашивать, вспоминал он обо мне (или хотя о долге), что я все думал о нем: «Какие у вас волосы, Саша, какое лицо, будто солнце!» Так я думал, но Казакова не было, и, взявши у С<ергея> Мих<айловича> 2 рубля, чтобы мочь отдать прислугам, купив календари, я вернулся восвояси; никуда не пошел, а после обеда на извозчике со всеми ребятами отправился к Филиппову за баранками, все мечтая о псковской жизни, и, рано напившись чаю, рано лег спать. И вдруг тетя не получит наших денег, тогда, пожалуй, прощай Псков и счастье! Нужно бы сходить в церковь на Захарьевскую. Сегодня в лавке спрашивал моего адреса монах с Валаама. О. Петр, что ли?

4_____

Утром был у Н<иколая> Васильевича, застал его завтракающим в халате и запертым, так что Таня, не достучавшись его с парадной, обежав по черной, открыла мне и начала искать хозяина бегом по комнатам. Мне все мнилось, как Наталья Дмитриевна говорила, что С<офья> В<асильевна> это — мать Манефа, а Таня — Фленушка{126}, и мне стало как-то весело. Казакова, конечно, нет, погода совсем весенняя, и на голубовато-розовом небе фонари горели белым светом. Розовый цвет мне всегда напоминает «1001 ночь», не потому ли, что там розовые дали? Послал Грише отглашение на Крещенье, пошел к Андриевич ряженым старухой, хотя страшно не хотелось, но ребята были очень довольны; вечером были Ступинские, они мне показались в более пониженном и менее идиллическом настроении, и у Андриевич чувствовалось какое-то уныние и скрытые нелады. На ночь канонов не читал и спал на редкость плохо; долго не засыпал, просыпался, было жарко, и все видел Алекс<андра>, лицо которого до странного скоро позабыл; будто он лежит вверх спиной и смеется, а сам белый как снег, а я будто сижу над ним, обнимаю его и плачу, а лица его не видать.

5_____

Сочельник; с этими деньгами нигде не был. Казакова нет; дома кухарочный вопрос в острой форме. Вечером были у Ек<атерины> Аполлоновны, но было менее уютно, чем обыкновенно. Вообще какая-то вялость и равнодушие, лицо Александра совсем от меня закрыто. Когда же я попаду в Единов<ерческую> церкву?

6_____

Вставши поздно, пошел с нашими в Смольный к обедне. Там есть стиль в широких площадках, решетках, высоком соборе иезуитского стиля. Пели стройно, но тянули, и небольшой хор терялся в большом пространстве, будто в концертном зале, а в скитах голоса отскакивают от стен в голову и есть впечатление интимности. Как я люблю свою скуку теперь, с лежаньем на кровати, с бездельем, как это сладко, как это по-русски, как хочется запить, как царевичу Алексею. Из окна вижу прачек, смотрящих часами в окна, парней за воротами, и они тоже воочию видят ползущее время. Только бы Гриша не заключил из моего письма, что я иду гулять с Александром, хотя, м<ожет> б<ыть>, в самой глубине чуточку я этого бы и хотел. К Ивановым не пошел, а, купя булок у Филиппова, рано пил чай. И вид гуляющих людей меня развеселил; разговоры степенные, скучные и дурачливые от скуки же. Вот немцам не скучно, они всякому пустяку рады, систематичны и ограниченны. И танцы, и пикники, и спорт, в сущности, адская скука, а немцу, англичанину — увлечение, дела. А т<ак> называемые дела разве не до повешенья скучны? Ах, напиться бы, спеть бы; долгая всенощная, храмовой праздник летом за рекой, вставанье еще в темноте, при лампадах, ах, самовар на красной скатерти у окна с солнцем, ах, долгая, снежная, лютая зима, сундуки, одёжа, дальний путь, ах, всегда, утром и ночью, вечером и днем, около, близко Гриша. Ах, будет ли это? Как ясно представляется: он будет бегать в трактир, проигрывать на бильярде, я браниться, споры, миренья, утром топка печей, холод в сени; яблони, [яблони] ах!{127}

7_____

Почти не помню сегодняшнего дня; денег нет; скучаю и изнываю, что давно не видел Муравьева. Вечером провожали Пр<окопия> Ст<епановича> в Москву; ничего не пишу, думается, что буду писать, когда получу деньги; во всяком случае, буду писать, когда нужно будет. М<ожет> б<ыть>, Гриша придет завтра без письма? вряд ли. Хотел сегодня же писать ему еще. Я как-то совсем позабыл, что в феврале мы можем уже получить деньги по делу. Подмерзает. Извозчик попался тульский, говорил: «Какая мясо». Милые Гриша, Александр.

8_____

Сегодня день посещений: еще с утра, когда фрейлейн ушла гулять с детьми, к ней приходил кавалер, к Хомякову какой-то поручик. И, стоя в ярко освещенной морозным солнцем детской, где читала Варя, я ясно слышал из соседней комнаты несколько гнусливый голос посетителя, развивающего радикальные идеи, и ответы Хомякова, будто из «Петра» или «Мировича»{128}: «По долгу службы, как офицер, как русский, я должен верить, я хочу верить, и я верю в справедливость этого». Было что-то поразительное, романтическое и чрезвычайное во всем этом, не знаю отчего. Пришла тетя; умер Кудрявцев, и тетя полна рассказов о смерти, похоронах и т. д. Сейчас после раннего обеда пришел неожиданно Гриша. Посидев немного, он пошел к земляку под Смольный, обещав зайти часов в 5. Выйдя в столовую, я застал там уже Писахова, приехавшего из Архангельска с козулями{129} и грубоватым художничаньем. Потом пришли чужие дамы справляться о Лидии Павловне, я пошел за покупками. Продавщ<ицу> на 8-й <Рождественской> зову<т> Полина Ивановна, а продавца — Александр Иваныч; они очень милы и легкомысленно светлы. Дома был уже откуда-то явившийся Браилко. Боба мне помогал накрывать на стол, и, когда Муравьев без звонка вдруг вошел в комнату, мальчик остался у нас, занимая Гришу разговорами и не хотя уходить. Мама с Сережей ушли к Адиной родне. Гриша все ссорился, и ревновал, и плакал, и бранился, говорил, что я его мучаю загадками и что он сейчас разорвет стихи про Александра Македонского, хотел уходить сейчас, но я наконец (все время, правда, дразня и подсмеиваясь) обозлился и сказал: «Ну, [парень,] слушай: если ты уйдешь, так надолго уйдешь». Он перестал кобяниться, стал спрашивать, есть ли во мне человечность, просил идти с ним в будущее воскресенье в Народный Дом и простился довольно нежно. У меня ушло пиво, и я подпалил полку свечкой, ребяты были на моем попечении, мы играли в блошки на орехи и рано легли спать без чая; ночью вставал отворять дверь фрейлейн.

9_____

Годовщина; кроме патрулей ничего особенного. Поехал было на похороны Кудрявцева, но, спутав конки, отправился на Загородный; новобранцы шли с песнями и свистом, было морозно и довольно ясно. Казаков приехал, но деньги частями, и раньше середы нет. Художники очень милы, толковали, как дети, об ужах, змеях, грозе, борьбе ежа с собакой, ловле налимов, раков. Трунов рассказывал об художнике Якоби, воспоминания юности, Толстикову его немка пишет: «Милый Ваня, извещаю, что у тебя родилась точка». К молодцам я тоже привык, все простые, ласковые и почтительные. Футин говорит, что он гулял в «музее», вместо «манеже». После обеда ходил к Ек<атерине> Аполл<оновне>, очень было мило. Смотрю веселее в будущее. Хомяковы уезжают. Вечером дома беседовал с Варей и Сережей и было уютно.

10_____

Был у Н. В. Чичерина; дома почему-то пришло на память гимназическое время и захотелось заниматься; я написал 2-й романс, которым очень доволен. Вечером были у Кудрявцевых; мне кажется, что тетя меня считает до некоторой степени женихом, и я покуда не особенно разубеждаю, думая, что это заставит тетю рьянее заняться нашим делом. В тете бездна житейской поэзии, как-то кажется необыкновенно милым именно с тетей что-нибудь делать, куда-нибудь отправляться, что-нибудь покупать, кушать. Она говорила, какие вкусные в Москву привозили в посту моченые яблоки, и мне стало жаль, что я еду не куда-ниб<удь> в Звенигород, а во Псков.

11_____

Денег Казаков дал очень мало, но лучше копейками, чем совсем не получить, только бы к воскресенью достаточно дал. Вечером была Тоня Кудрявцева. Написал романс. Когда же я начну действительно начинать, когда выиграем дело, что ли? Сережа достал мне Забелина: «Быт русских царей»{130}. Это книга, которую необходимо иметь при себе.

12_____

Все зябну; увлекался разборкой своего белья. После обеда приехал Нувель с «Крыльями». Он предложил их послать в «Руно», участвовать в «Факелах»{131}, познакомиться с Вяч. Ивановым и т. д. После Казакова был у «современников», сначала были певицы и было несносно в достаточной мере, но потом просто болтали, играли мои вещи; особенно понрав<ились> 3-я и 2-я «Москвы» и 1-й «Петербург» и последние вещи…[56]. Покровский говорил, что мною заинтересовались Компанейцев и старик Чернов, и звал заходить днем к Каратыгиным, в субботу.

13_____

Казаков возмутителен, он тянет, хнычет, притворствует; я проезжаюсь на извозчиках, а денег нет. Сегодня были полотеры, мою слабость зовут прекрасным именем Сысоя, хотя он меня перестает интересовать; в комнате все холоднее. Приехал Цветков из Москвы, но это — герой не моего романа. Была тетя и вечером Ек<атерина> Аполлоновна. Алексей доверенности не шлет. Неужели воскресенье не выгорит? Поправляю «Крылья». Неужели их примут?

14_____

На меня напало уныние от обилия предстоящих посещений, и стал вздыхать о келейности. Решил к Каратыгиным не ездить; был у нас Агафонов, но это даже чуть ли не подлежит суду. У меня страшно болела голова. Но иногда это даже ничего.

15_____

Чудное солнце, тепло. Поджидал Гришу. Сумерки с таким закатом всегда тянут куда-нибудь на простор, кого-нибудь видеть, вести медленные и интимные разговоры, мечтать. Мы надумали ехать к Костриц. Они несколько подкисли, но все-таки было приятно. На обратн<ом> пути шел густой снег, в конке ехала целая куча француженок, наполнявших вагон громким и свободным говором, потом влез какой-то тип, вроде спившегося художника или журналиста, говорящего также по-французски, и поднялся такой смех и крик, который редко, я думаю, слышали стены этого рыдвана для гаванск<их> чиновниц. Но было вообще весело. Я чуть ли не доволен, что Гриша не пришел? Но отчего же его не было, в самом деле?

16_____

Хотя я сказал Казакову: «Только вы меня и видели, если в воскресенье утром не пришлете 6-ти рублей», и он, конечно, не исполнил, но я был необыкновенно светел и пошел к ним с утра. Я люблю все-таки быть как своим в лавке, и если бы у Казаковых была менее кочевая обстановка, то не знаю, покинул ли бы я их. Это именно чады и домочадцы. В магазине стоял, облокотившись на прилавок, какой-то мужчина в пальто; поздоровавшись с Василием, я спросил, не Степан ли это там, в каморке, а он говорит: «Там-то Степан, а и это (указывая на мужчину) небезызвестный вам человек, неужели вы вашу симпатию не узнали?» Действительно, передо мною, по-прежнему улыбаясь, стоял Саша Броскин. 5 лет его не изменили, тот же рост, то же блистательное широкое лицо, светлые кудрявые волосы, те же необыкновенные, волнующие и странные глаза, как у Григория, как у Александра, какие бывают у близоруких от онанизма, сильно пьющих или балующих людей, расплывчатые и острые, мистические и извращенные, припухлые и впалые; у обычных распутников таких не бывает. Прибавились маленькие золотистые усики над все так же свежим и прекрасным ртом. И его плутовство, почти воровство у Казакова, его жизнь «кота», потом содержателя публичного дома, теперь тоже без дела, на счет женщин или жены-проститутки, его беспросыпное пьянство — казалось, прошло бесследно для этого белого, лучезарного, слегка только потолстевшего лица. Усмехаясь, как ни в чем не бывало он поздоровался и повел разговор, я же рассматривал его прямо, с удовольствием, рассеянно слушая его шуточки. Бывают же эдакие царевичи! Теперь я проще и прямее смотрю на лица, и многие мне кажутся гораздо доступнее и возможнее загореться страстью. Броскин почему-то показался мне совсем теперь доступным, и он все тревожно изредка бросал на меня взгляды, усмехаясь и ведя бойкий разговор. Он очень похож на Александра с Бассейной, но свежей и красивей, несмотря на свои 26 л<ет>. Одет франтом. Казаков привез много интересного и был, видимо, тронут, что я пришел и не ругаюсь и ему не нужно юлить и падать в обморок. Целый день я страшно весел. На концерт не пошел{132}.

17_____

Утром играл в веселье «Entführung» и «Schöne Müllerin»{133}. Прислал Алексей доверенность, вот уж слава Богу! После 2-х отправился при прекрасной зимней погоде к Покровским, познакомился с его женой, рожд<енной> Ламанской, и его вещами. Вспоминая общих знакомых, я был достаточно удивлен, услышав, что Штруп меня хорошо помнит по 6-й гимназии. В общем, было достаточно уютно. Вечером был у Казакова, где опять был Броскин, он бросил пить, т. к. его утроба больше не принимает, и стал заниматься душеспасеньем и чтением Патериков. Кудряшев смеется: «Ему бы „Декамерон" читать, а не Патерик». Броскин живет на углу Николаев<ской> и Невского; не знаю, куда он дел и дел ли куда своих женщин, тем более что, кажется, и тут его утроба не принимает. Чтение Патериков — большой симптом уклонения в сторону, от которого он и прежде был не прочь, как мне достаточно хорошо известно. Видел старину, привезенную из Тихвина. Дома меня ждал удар в виде письма Нувеля, что завтра он заедет за мной, чтобы ехать к Иванову. Существование мое отравлено: вот плоды необдуманных согласий. Впрочем, «ехать так ехать!»

18_____

Чудная погода с утра была для меня отравлена мыслью идти к Ивановым. Решивши не ехать и несколько успокоившись, я пописал даже «Елевсиппа», но Нувель с Каратыг<иным> заехали, и я уступил. Поднявшись по лифту в 5-й этаж, мы нашли дверь незапертою и прямо против входных дверей длинный стол с людьми, вроде трапезы. В комнат<е> с скошенным потолком, в темно-серых полосатых обоях, горели свечи в канделябрах и было уже человек 40 людей. Хозяйка, Гера, в красном хитоне встречала гостей приветствием. Из знакомых мне были Евг<ений> Вас<ильевич> Аничков, Сомов, Сенилов, Каратыгин и Нувель, а так — Брюсов, Сологуб, Блок, Ремизов, Рославлев, Тэффи, Allegro, Бердяев, Габрилович, Успенский, Ивановский, Мейерхольд, Андрусон, Добужинский{134}. Было красное вино в огромных бутылях, и все пили и ели, как хотели. Габрилович читал длиннейший и скучнейший реферат о «религии и мистике», профессора возражали, а поэты и дамы куда-то исчезали, даже суровый Брюсов пошагал через всю комнату. Я несколько скучал, пока меня не вызвал Сомов в другую, «бунтующую» комнату, где за отсутствием стульев все сидели на полу, читали стихи, кто-то про липу, очень хорошо{135}. Просили и меня, но мне казалось, что я ничего не помню, и я отказался. Брюсов хочет привлечь авторов «Зел<еного> сборника»{136} в «Весы», поэтому придет к Карат<ыгину> в пятницу с тем, чтобы и я туда пришел. Нувель говорил, что он увлечен моею личностью до мелочей (он даже выразился: «чувствую влюбленность»); он был поражен художественным видом Сережи…[57]. В понед<ельник> зовут Верховские. Звал Аничков и Сомов.

19_____

Утром был у Чичериных, они оба только что вернулись, оба покраснели и имеют несколько угнетенный вид. После обеда поехал, имея полученными деньги, отдать долг Александру на Бассейную, но его не было налицо, он уехал по делам; я даже не ожидал, что это произведет на меня такое впечатление, я вдруг похолодел, закружилась голова, и все стало немило в мире. Ко мне прислали Ивана, безобразного, с острыми, веселыми, обыкновенными глазками и бабьей фигурой. Я был так опечален, что не вижу солнцеподобного лица Александра, что даже пропустил мимо ушей, что тот недавно женился. Передав деньги для Александра Ивану, я поехал к Казакову, где пил чай, и потом к «современникам». Играли песни Регера. Они хотят устроить вечер из моих вещей; играть и читать в небольшом зале с напечатанными словами для избранных человек 60<-ти> по повесткам, изгнав прессу, на 1-й неделе поста. Что-то выйдет? И что будет с «Весами» и «Руном»? Как я жалею, как я оплакиваю, что не видел Алекс<андрова> лика. И он женился! Это тело, это лицо — с женщиной! увы!

20_____

Во время полотеров пришел Григорий, он был не слишком нежен, но не сердит и не поминал ни про что. В воскресенье придет и, кажется, теперь настолько здоров, что будет разрешение вина и елея. После обеда отправился к Каратыг<иным>, там были Нувель, Нурок, потом Брюсов, он очень приличен и не без charmes, только не знаю, насколько искрен. Тут были сплетни про «Руно», Иванова и Мережковского, он почему-то Юрашу представлял совсем молодым и потом заявил, что думает, что журнальная деятельность мне менее по душе. Но «Алекс<андрийские> песни» будут в «Весах» не ранее апреля, положим, и если что вздумаю написать, чтобы прислал, и что «Весы» будут мне высылаться. Не знаю, насколько это верно, т. к. главной целью его было завербовать Юрашу{137}. Потом без него еще сидели с Ал<ександрой> Николавной. Полина спрашивала Ольгу Никандровну, что, буду ли я петь, и заявила: «Сто сот стоит этот Мих<аил> Ал<ексеевич>, прямо я в него влюбилась». Дай Бог, чтобы вышло с «Руном» и «Весами»!

21_____

Оттепель; ходил 2 раза на Загородный. После обеда были у Ек<атерины> Аполл<оновны>, она в чем-то переменилась, в восторге от Акуловых и Марьи Михайловны. Завтра придет Гриша…[58] Начинаю вздыхать о келейности. Хоть бы скорее во Псков; тогда можно будет наезжать на все нужное зараз, не нарушая жизни.

22_____

Пишу на следующее утро, когда весенняя погода настроила меня и все вчерашнее в том же, но более лучистом свете предстало мне. Как меня мучает, как мне чужда и скучна та жизнь, которая мне открывается возможной и, по общему мнению, желательной и нужной. И часто среди оживленного разговора вдруг так станет ясно ненужность и чужость всего этого и такая дикая обуяет тоска, чего никогда не бывает в другом положении. Одну отраду я получаю, бывая у Казакова, читая Устав о сплошной седмице{138}, слыша звон колоколов на улице и видя Гришу. Как был он мил, и нежен, и резов, и задушевен вчера, он расска<зывал>, как в с. Озерах на Оке и теперь бывают кулачные бои московских и тульских стенкой, и показывал приемы, вроде фехтовальных; как он бел и строен. Почему-то лежа всегда начинаются самые задушевные разговоры. Вечером ходил к Чичериным. Какая счастливая Л. Н. Верховская, что могла уехать в Торжок, и как смешны должны показаться какому-нибудь начетчику «Факелы» и т. п. А Устав и поэтичнее, и правильнее 1000 Метерлинков и Бальмонтов. Денег 18 коп.

23_____

Казаков уехал в Москву; собственно Псков как таковой меня мало привлекает, и если не известность, что там можно дешево устроиться, и не Казаковы, я бы никогда его не выбрал. Я только сегодня подумал, что, если «Крылья» будут приняты, я за них могу получить…[59]. Примут ли только? Вечером были у Верховских с Сережей, были Каратыгины, Юраша, Пав<ел> Павл<ович>, Ольга Ив<ановна> Бузыцкая и В<ера> Ник<олаевна> Соколова. У ребят что-то вроде кори, и потому заехавшие было Бекетовы и Менжинская не заходили. Было скучновато, но они очень милые. Неужели же я так и не увижу Александра?

24_____

Нижний, города на Волге, под Москвой, влекут меня неудержимо. И жизнь даже на Острове представляется мне утраченным раем. Наша квартира, окно в передней, мама, читающая или работающая у окна, известность хозяйки, дворника, лавок, где мы брали, все планы, переходы и увлечения, чему свидетелями были стены, и даже противная Лиза — все как-то кажется милым. О, города, небольшие, с церквами, река весною, уединенная, полураскольничья жизнь с Гришей, иконы. Господи, дай совершенья всему этому.

25_____

Сегодня утром, заставши у Казакова судейских для описи, я поспешил удалиться. Вечером опять к ним путешествовал; оказывается, что Казаков вернулся из Москвы как раз на эту кашу, все до поры до времени устроил, чиновников спровадил, и все повеселели. Его не было, но было очень уютно пить чай с его приказчиками и мастерами. Во Пскове и теперь существуют кулачные бои, а в Петербурге прекратились только л<ет> 10; старые иконы и книги там меня окружают, простейшие разговоры, воспоминания о провинции. Вечером заходил к тете; дело опять отложено; доколе же это? Но Бог поможет. Перечитывал старые Гр<ишины> письма, там есть положительная нежность.

26_____

Я люблю ходить по торговым улицам Петербурга, слышать разговоры, видеть торговцев, чувствовать себя в России. Что-то есть неискоренимое, несмотря на платье, на внешний облик, и чего совсем не чувствуется в рабочем, напр<имер>. У Казакова я видел Тарасовича, презанятный тип. У А. Трефиловилова в Москве убили дочь во время смут за воротами Преображенского. Вечером провожали Варю на Коломенскую, мимо Филипповской моленной{139}, и за воротами стояли какие-то девицы и мужчины и смеялись, а в доме за высоким забором светились лампады. Непременно нужно бы там побывать. Пр<окопий> Ст<епанович> предлагает опять ехать с ним в Хилино; это было бы очень хорошо. Заходили на вокзал, потом к Филиппову; дома пришел Браилко, преуморительно рассказывавший о Пашковых и о Карплине. Вечером, идя по Кузнечному, я подумал, что передо мною Броскин, и пошел за ним; это был не он, моложе и хуже его лицом, но я почему-то стал следить за ним, покуда он не пошел за мною по пятам; так мы, обгоняя друг друга и тогда взглядывая, шли кривулями по Пушкинской, Лиговск<ому> переулку, Лиговке до Суворовского, где я его потерял.

27_____

Я теперь с болезненным и страстным интересом у всех выспрашиваю про кулачные бои и моленны. Были полотеры, перетащили пьянино; собственно, я привык уже к нему, и мне жаль, что его убрали; вечером были у Анжиковича, на Петербургской тихо, но как-то чужо; т. к. у Анж<иковича> я один почти выпил полбутылки зубровки, то я был навеселе и, возвращаясь втроем на санях, болтал всякий вздор.

28_____

С утра я в каком-то восторге разыгрывал «Oberon» и вообще Вебера. Мне было приятно наполнять воздух громкими, яркими и блестящими звуками. После завтрака поехал к Вяжлинским, там все по-старому, возятся с Лялечкой, слышали, что я женился. Позавтракав, я вернулся домой перед обедом, после чего я проехал на Бассейную, томимый желанием видеть Александра, которого я не видел последний раз. И я его увидел, он грубее, чем издали, но все-таки высок и лучезарен, зовут его Ал<ександр> Ильич Корчагин. Поехал к Казакову, он уезжает во Псков до вторника. [Александр] Он завтра ко мне придет в 6 часов. Мои вещи отданы Одинцову; был Уткин, с которым я советовался об кипарисовом с медью сундуке, на обратном пути встретил Толстикова, он был выпивши, ругал Казакова, просил адрес и позволения зайти; потом опять Футина с Як<овом> Ив<ановичем>, потом Степана, позвал его тоже к себе завтра и заехал за запасами. Но, конечно, Александр ни лицом, ни расположением не может быть опасен для Григория.

29_____

Александра не было, я не видел его лица, круглого, с огромными воловьими глазами, склоненного набок, как у Александра Великого или у жеребца, его высокой фигуры у себя, и мне было это очень прискорбно. Степан сидел весь вечер, и говорили о Броскине; он обещал мне устроить это знакомство. В комнате было очень тепло, горели свечи, был самовар, закуски, но Александр так и не пришел. С чего бы это. Написал пьесу для детей{140}.

30_____

Утром был в магазине, потом купил сапоги, штаны и мыло. Платье продавали в 3-м этаже; низкая, большая и светлая комната с лампадой, с полом желто-канареечного цвета, теплая <нрзб. > по стенам — в ней было что-то напоминающее Нижний, Лескова. Погода была какая-то ликующая; проходил с Загородного на Фонтанку снежным проходным двором с дровами и кладовыми, шли какие-то молодцы, смеялись и загадывали загадки с маленьким мальчиком в полушубке, с которым они говорили как с большим. Вечером был у Вяжлинских, там были Чичерины и свои домашние, было уютно, но не очень весело. Дома я застал гостей: Анджик<овича>, Ступин<ского>, Бобовского и Ек<атерину> Ап<оллоновну>, последняя была какая-то странная. Домой я ехал с Егорушкой Вяжлинским, он потолстел, но все-таки очень задушевен.

31_____

Хандрил весь день; я жалею, что не живу у Казаковых, если бы комната не была проходною. То место, и люди, и образ жизни мне нравятся. Броскина Степан не застал, не знаю, ехать ли в Хилино, жалко денег. Лежал на кровати, пел Шуберта и репетировал с ребятами. Хочется писать, и ничего толкового не идет в голову.

Февраль

1_____

Утром получил от Каратыгина записку, что он зайдет по дороге к В. Иванову за мною. Ехать в Хилино отдумал, жалко денег, и кажется, что в эти дни что-то случится. От Александра и Григория писем нет, я в отчаяньи. Степана сегодня не видел, так что что с Броскиным, не знаю. Сегодня, проходя по Бассейной, подумал, не увижу ли Александра, и как раз он выходит, в шапке, высокий и глазастый. Он с кем-то говорил, так что только со мной раскланялся, но сразу такое счастье и мучительная ревность, что, вот, другие видят его, говорят с ним, едят с ним, обуяла меня, каких я давно не испытывал, и я еще более обиженный, уязвленный и счастливый вернулся; отчего он не пришел? получил ли он письмо? И так потянуло в Нижний, где бы за воротами стояли такие молодцы, и Бассейная стала мила одним его появлением. Я сам этого не ожидал. Как не хочется мне к Иванову, но м<ожет> б<ыть>, это нужно? Предполагаю сбежать. Сбегаю… Ура!

2_____

Был Гриша; он очень любезен и теперь без ссоры и с какой-то даже болезненной охотой говорит об Александре. В последнюю минуту решил ехать с Пр<окопием> Ст<епановичем>. Отдал Грише пальто в обмен на полушубок. В нем он очень интересен.

3–4_____

Ездили; везде свадьбы; по Мде и Мсте черные леса на горах и дорога по реке, по которой ездишь с бубенчиками. Родительская суббота с поминаньями; завтра масляная. Ночью неожиданно, как на сцене, вызвездило, и приехали в морозное ясное утро в Петербург.

5_____

Меня вез бывший дворник Василий с 7-й Рожд<ественской>, и в разговорах об его хозяйстве прошла дорога. Поутру забегал Барабошка, он меня нервирует, в конце концов. Степан говорил с Броскиным; тот, не отказываясь прийти ко мне, звал меня зайти по дороге и в тот же вечер пришел к ним и необыкновенно долго сидел, м<ожет> б<ыть>, поджидая меня. «Не знаю уж, зачем меня нужно М<ихаил>у А<лексее>вичу», — говорил Саша. Был Смирнов, играли в карты, причем я проиграл. Денег совсем нет, выворачивал мозги, как бы добыть. Дело наше отложено до 8-го.

7_____

Сегодня утром решил, что днем зайду к Броскину, как вдруг он сам пришел в магазин. После завтрака был дома и, пообедав, в еще почти светлые сумерки, пошел к Саше. На узкой лестнице, где на первой двери красовалась надпись: «Вход в отдельные кабинеты», была крепко запертая дверь, из-за которой раньше, чем отворить, спрашивают: «Кто там?» В комнате, тесно уставленной комодом, кроватью с пуховиком, сундуками, с лампадами перед иконами, с 5-ю канарейками, жаркой, были: Броскин без пиджака, его мать, генеральская нянька, жена, толстая, белая и маленькая, и женщина с ребенком, спящим на кровати. Меня стали занимать и угощать чаем и настойкой из <воронца?>, говорили все время, будто старые знакомые, равные, и не было стеснительных пауз. Как у всех, показывал мне Александр альбом, разговаривали о Казаковых, о прошлом, о деревне; генеральская нянька говорила о господс<ких> детях, о попугае, коте, о молодости Саши; его жена мечтательно вспоминала о яблочных садах и меде у них в Старой Руссе, которую она не помнит, и была, видимо, горда, что, вот, она жена, и хозяйничает, и угощает, и, несмотря на свой довольно безобразный вид, на то, что она Сашина жена, была ничего. Саша обещал в воскресенье прийти, а в пятницу звали к себе «посмотреть, умею ли я блины печь». Все-таки я видел, хотя бы как сквозь тусклое стекло, его лучезарное лицо, странные глаза и высокий рост. От них я проехал к Г<еоргию> М<ихайловичу> позвать Степана и, может быть, Кудряшева; Футин уезжает во Псков; был там Писарев, недовольный и «Русским Собр<анием>», и «Русс<ким> на-р<одом>», и «17 окт<ября>», говоривший много и образно, тип, к которому тайно, но тщетно стремится Казаков, что-то мямливший насчет самодержавия и мечтавший и невинность соблюсти, и капитал приобрести, что, как гов<орит> Писарев, возможнее для девицы, могущей пустить в заднюю часть, чем для политики.

8_____

Почти не помню, что было вчера, т. к. пишу это уже 9-го днем. Кажется, был Розов, были блины, дело наше проиграно, решительно не знаю, что делать с долгами и вообще с деньгами, вечером были у Костриц. Саши сегодня не видел, не знаю вообще, зачем я пускаюсь в эту авантюру, которая должна быть странна и самому Броскину. Но мне как-то до глубины души все равно, и так скучно, так скучно. В сущности, провал нашего дела очень меня ушиб. А тот-то Александр хорош? хорош? не отвечает и не приходит. Но к чему все это. Гриша, милый и нежный, придет, когда я захочу.

9_____

Вчера Степан был опять у Саши, который подтвердил, что ждет меня в пятницу. У Ступинских девочка убилась до смерти в гимназии, но нашим детям, которые затеяли сегодня спектакль, ничего не говорят. Перед чаем, после обеда, пришел Нувель, сообщивший, что Брюсов просит, не напишу ли я чего по музыке, и что «Ал<ександрийские> песни» считаются за ним. Нувель рассуждал о чувственности, об реакции, отвращениях, как их избегнуть, рассказывал, как Нурок, увидя «Primavera»{141}, заплакал, а из-за стены раздавались детские крики и голос Браилки, увлеченного режиссерством. Спектакль прошел лучше, чем ожидали. Я играл и Martini, и Couperin, и «Arlesienne», потом были фокусы. Потом Катя Балуева пела, у нее приятный голос, но она не знает нот и неверно поет, потом М<арья> Н<иколаевна> стала меня доводить до белого каления, прося сыграть начало Erlkönig»{142} или что-ниб<удь> популярное, так что я был невежлив, и она обиделась[60], равно как и m-me Андриевич за то, что Костриц не хотела рисовать Катю. Провожая Крапивину, я на вопрос, что я поделываю, отвечал, что скучаю, как она вдруг заявила: «Не прислать вам рецепт от скуки, у меня есть отличный?» — и вообще какой-то вздор, чего я не ожидал даже от этой женщины.

10_____

Сегодня целый день вне дома: утром зашел к Казакову, потом поехал с ним на вокзал; вернувшись со Степаном в магазин и напившись там чаю, мы поехали к Броскину, у него были какие-то мальчишки из Кронштадта, плясавшие русскую, потом мы ушли, т. к. хозяева отправлялись в Сестрорецк. Вернулись опять в магазин и сыграли в карты с Павловым, с которым и со Степаном отправились затем к Морозову{143}, где ели блины и пили.

11_____

Был у Нувель, читал «Елевсиппа», были Дягилев, Нурок, Сомов и Бакст, ели померанцевое варенье. Днем был Гриша, который потом заходил в магазин.

12_____

Был Саша, был Александр, был Александр Михайлович, был Броскин у меня, я целые полсутки видел его лицо, глаза, улыбку, слышал его голос. Были Степан, Кудряшев, Павлов и заезжал Верховский.

13_____

Ничего, пост, без денег, хандрю.

14_____

Тоска, гнетившая меня с утра, в сумерки, когда особенно хочется задушевно поговорить, зайти на минутку, достигла до такого предела, что я серьезно подумывал пойти к Саше после обеда, но, дождавшись Вари, пошел по дороге в ее школу на Загородный. Мастера уже расходились. Кудряшева не было, и, напившись чаю с баранками и пастилой, я отправился домой, оставив Степана собирающимся в баню. Но к Саше я все-таки зайду до его имянин; я все не могу забыть его лица между свеч против меня, когда он играл в карты, и потом в сокольничей шапке спускающимся с лестницы. Послал письмо на Бассейную{144}.

15_____

Приехал Казаков, добыл немного денег. После раннего обеда предполагалось идти к мефимонам с Розовым, но Прокоп<ий> Ст<епанович> отправился по адвокатам, меня же задержала приемка белья; не попав ни в церковь, ни к Броскину, куда я хотел зайти оттуда, отправился с Лидочкой к Филиппову за баранками. Вдруг письмо от Александра с Бассейной: «Милый и дорогой Мих<аил> Алек<сеевич>» и т. д. Предлагает прийти в воскресенье. Я так рад, так рад, что увижу его у себя, хотя бы и в посту. Вечером была Екатер<ина> Аполлоновна. Ждал бы Пасхи с радостью, если бы не долги.

16_____

Оттепель, мокро, тепло. Заходил к Чичериным; они не говеют, но в поисках няньки; очень тепло. После обеда хотел зайти к Саше, потом в магазин и к «современникам»; встретил Степана, шедшего ко мне, мы не вернулись, а заехали оба к Броскину; комната была освещена только лампадкой, и было очень, очень уютно сидеть, не раздеваясь, как мы думали сначала; жена его щипала перья на подушку в другой комнате; утром они ездили на кладбище, и Саша заходил в Казанский собор; сибирский котенок терся и мурлыкал, Саша сидел рядом со мной на сундуке и приставал, чтобы я разделся. Потом зажгли лампу и стал<и> пить чай, и так выпили. Саша хотел зайти в магазин, т<ак> что наши желания совпали, звал его в воскресенье, не знаю, придет ли. У Казакова сегодня вышло хорошее дело с Казанской, взятой на комиссию за 60 <рублей> и проданной за 150 Егорову; был Смирнов, Шошин был совсем пьяный и философствовал о казаках, запаковывали крест, были хлопоты, пили чай. Казаков предложил проехаться на вокзал, сам же еще заезжал к Егорову, так что я поехал со Степаном и с киотом, а Кудряшев с голгофой, ехали спустя ноги с боков, и Степан пихал в бок каких-то встречных женщин, потерявших узел. С вокзала заехали к Морозову, я думаю, что Броскин завтра будет в магазине, и под вечер зайду туда его искать. Мне прислали «Весы», меня это очень приободрило. Бальмонт не лучше и не хуже, чем обычно, но рассказ Брюсова не уступает рассказам По, на которые он похож{145}. Жду воскресенья и потом четверга. У меня есть план на Нувеля, но осуществим ли он?

17_____

Утром был в магазине; ехавши на извозчике к вокзалу со Степаном, проезжали мимо Саши, к которому он обещал зайти, чтобы позвать его вечером. Вечером, когда я опять пришел, Кудряшев говорил, что меня желает видеть один человек, и закрывал двери, из-за которых сейчас же вышел Броскин. Я сидел долго с ним почти вдвоем, так как Василий уходил, а у Степана болели зубы; он был довольно откровенен, но чего-то неохотно обещал прийти, чему я тем более удивился, узнав, что он обещался наверное прийти в магазин часа в 4. Вечером был у Верховских, читал свою повесть{146}; был Иованович, у него сильный, но не совсем приятный голос, но он отлично музыкален и образован музыкально. Вернулся очень поздно; «Крыльями» я составил себе очень определенную репутацию среди лиц, слышавших о них, но не знаю, к лучшему ли это. Впрочем, не все ли равно? Мне бы хотелось плюнуть на все, поселиться в углу и ходить только в церковь.

18_____

Сегодня роскошно ликующий день, мы с Прок<о>ф<ием> Ст<епановичем> и Розовым отправились в Мариинскую есть треску, и это мне напомнило далекое время Нижнего, Пр<окопия> Ст<епановича>, еще склонного на такие эскапады. И вид Черныш<ева> переулка, потом Гост<иного> двора, сама Мар<иинская> гостиница с ее посетителями, потом лавка Баракова{147}, покупки напомнили мне тот же купеческий Нижний. Ах, если б денег бывало достаточно! После обеда, не знаю, чем руководимый, поехал на Бассейную, зная, что Александр придет завтра. Я слишком выпил пива, которого не люблю, и у меня заболела голова; вечером были у Екат<ерины> Аполлон<овны>. Рассказы Александра интересны, матерьялы для будущего, но, с одной стороны, он слишком профессионален, с другой — женат, так что Гриша, который и развит, и проще, и человечнее, и более сам увлекается, едва к чему другому способен, конечно, не заменим Ал<ександром>, несмотря на его грубоватую лучезарность. Но с тем (он говорит) никто так <не> обращался; никогда он не ходил в гости, редко кто целует, другие не говорят; черт знает что такое; о кн. Тенишеве рассказывал Бог знает какие гадости. Я очень устал, и голова как пустая. Мне хочется писать в роде «Времен года», но для этого нужно успокоиться, вести известное время совсем монотонную жизнь, бытовую и благочестивую. Я не хожу в церковь, а именно этого-то и жаждет в тупой и отчаянной тоске моя душа и ужасается более диким ужасом, Вяч. Ивановым и «Зол<отым> руном», чем рассказами Корчагина. Интересно бы посмотреть, что за люди в «Русск<ом> Собрании», чем они духовно заняты и проявляют себя, есть ли там эпигоны Максимовых, Мусоргск<ого>, Голен<ищева>-Кутузова?{148} Не пойти ли в понедельник на Троицкую?

19_____

Отличный морозный день; утром ходил за булками к Филиппову, но Александр все не приезжал; приехал часа в 4 и посидел, не раздеваясь, минут 20. Он дома тоже гораздо милее, проще и задушевнее, чем ex officio[61]. И в шапке, в барашковом пальто, освеженный у цирульника, к которому он все-таки, думая заехать на ¼ часа, заходил, он был очень, очень хорош, хотя и отличаясь от Броскина, но несколько в таком же роде. Саша тоже в пальто и шапке лучше в сто раз, чем так просто. Когда на его приглашение заезжать я сказал, что не всегда бывают деньги, он сказал, чтобы я не беспокоился, что 5-то рублей навынос у двоих-то найдутся, а то он и сам вынесет. Я был очень тронут его визитом. Степан с Броскиным запоздали до 5½, и, думая, что Саша застрял в магазине, я помчался с гневом туда, но его там не было, а были Козлов и какой-то писарь, которые играли в карты. Послав Кудряшева за Броскиным и наказав без него не возвращаться, я отправился со Степаном вперед. Вскоре приехали и те; было жарко и уютно, был Саша, лениво и странно смотря и улыбаясь; играли в карты, сидели до 5-го часа. Если бы я не послал Кудряшева, Саша не пришел бы.

20_____

Болит голова, хочется спать и мутит, безденежье мое достигает крайних пределов; м<ожет> б<ыть>, если бы я жил у чужих, мне было бы легче и должать за квартиру или, наконец, уехать с нее. Зайдя утром в магазин, узнал, что Саша хотел прийти вечером, поехал со Степ<аном> домой, он зашел ко мне, обещав на обратном пути зайти позвать Броскина еще раз. У нас была тетя, день был чудный; я еле обедал, так мутило; в сумерки поехал с тетей, Саша был, но позднее, пили чай, совсем собрались уходить, но Козлов предложил сыграть, и мы опять проиграли до 2 ч. Дело не столько в игре, сколько в том, чтобы подольше сидеть с Сашей рядом, радоваться его выигрышу и обратно; ехали с ним вместе назад; в шапке он как-то преображается, делается еще белее, моложе, лицо шире, солнцеобразнее, лик рынд. Обещал прийти к нему в четверг.

21_____

Утром был в магазине. Казакова нет, Степан пошел со мною до Самсоновской, рассказывая, как на Пасхе Полутин потерял шапку со Владим<ирской> колокольни. Занимался с ребятами, брал ванну, потом пришла Ек<атерина> Ап<оллоновна>, с которой заниматься пришлось мне, так как наши уехали к Сиверс, а у Сережи сидел Тамамшев. Нувелю написал{149}.

22_____

Когда я пришел утром в лавку, меня встретили рассказами и смехом о вчерашней гулянке Степана, как Козлов его вел, а тот валился и пел; в конце концов он вообразил, что потерял шапку, вообще что-то лесковское; зашли к Броскину, там все полно приготовлений к завтрашнему торжеству. Приехавши домой, я лег спать, запершись, до обеда и не слышал, как ко мне ломились и кричали, т<ак> что ко мне вошли через детскую, испугавшись, не повесился ли я. Пришел Анжикович, но я поспешил на Загородный опять, где я знал встретить Сашу. Ехали домой вместе.

23_____

Утром мне прислали почетный билет на vernissage «Мира искусства»{150}. Это, конечно, очень лестно, и было бы полезно толкаться на виду, чем и приобретается известность, если бы, м<ожет> б<ыть>, именно этим и не было мне неприятно. После обеда заехал Нувель, известия не особенно утешительные, не знаю, как и быть, было что-то XVIII в. в нашем разговоре, в ясной заре, в моем положении и в моих авантюрах. Он ехал к Мережковскому, я заехал к Абрамову купить Саше пряник{151}. Собственно, если б я захотел, знакомство у меня, как у лесковской воительницы, могло бы быть необъятным{152}. Да, Нувель говорил, что молодые московские художники: Феофилактов, Кузнецов, Милиоти, Сапунов, пришли в дикий восторг от моей музыки и Феофил<актов> находит возможным уговорить Полякова издать ноты с его, Феофил<актова>, виньетками{153}. У Броскина было торжественно и скучно, но это ничего, раз я его видел; когда пришел Степан, потом, в 12, Кудряшев, стало веселее; в карты играли очень немного, т. к. Василий, которому дали стакана 4 ерша, совсем опьянел, и Сашина жена отпаивала его водой с нашатырем. Я оскоромился. Приехал в 5-м часу.

24_____

Встал поздно; когда пришел в магазин, Броскин был уже там, пили чай, разговаривая о вчерашнем. Степан подрался с извозчиком. Саша шел в Гавань в Дерябинские казармы{154} к брату, который там сидит, и нес баранки и белье. Приехал в Мариинскую, где мы условились есть треску с зятем и Браилкой, но они надули, и я поплелся домой; при проходе Суворовским какой-то хулиган со мной раскланялся, и я отвечал. У нас был Браилко, он очень смешон, но меня покорил одним замечанием. Были полотеры; не поспел Сысой пройти столовой, где был Браилко, как тот сказал: «Ну, пропали ваши Саши и Маши, помилуйте, такой красавец, нельзя не влюбиться». А, напр<имер>, Варя, я думаю, даже в лицо не знает людей, встречаемых ежедневно. После обеда, в теплые сумерки с неясною луною, звоном в церквах, пошел к Чичериным. Мне встретился опять тот же хулиган: «Еще раз мое почтение» — и, отошедши, крикнул: «Каждый день я вас встречаю, дорогой, — верно, недалеко живете». — «Да, на Таврической», — ответил я, не знаю зачем. Солдат становился перед офицером в каске на колени и говорил: «5-й год служу», а тот: «Что ты, баба, что ли, становиться на колени?» Молодого мужика ругала жена: «А, сукян сын! с девками целоваться завел! жизни тебя ляшу, сукян сын». Я почему<-то> так все отчетливо запомнил. Давно мне не было так уютно, как вчера у Чичериных, как дома; Н<аталья> Дм<итриевна> так ласкова, С<офья> Вас<ильевна> умна, интересна и решительна, как лесковские дамы лучшего типа. Я вновь обедал, потом занимались музыкой и пили чай. Домой приехал, все были сонные и какие-то сумрачн<ые>, и мне сразу стало скучно и досадно. Спал очень плохо. Ясно видел во сне, как меня убили из пистолета, впечатление было так ярко, что, проснувшись, я был уверен, что выстрел был реальным.

25_____

Василий хочет позвать Сашу к себе на имянины 28-го, если Г<еоргия> М<ихайловича> не будет. Я очень опечален, что денег нисколько нет и я не могу поехать, как предполагал, на Бассейную, я очень соскучился об Александре, не знаю, не больше ли, чем о Григории, большая близость которого иногда стесняет, давая ему право на выговоры и капризы. Казаков привез из Тихвина чудные иконы, одну из которых уже продал Лихачеву{155}. Вечером хотел зайти к Саше, но он пошел ко всенощной, откуда к Казакову, там строили полки, потом он потащил меня на вокзал встречать Виноградовых; тот не приехал, но мы ужинали, причем он вторично рассказывал, как его обворовывали приказчики с Броскиным во главе.

26_____

Написал опять Нувель{156}; потом ездили в Мариинскую с Браилкой, он все время вспоминал, что было в Петербурге лет 30 тому назад, и хотел, чтобы я тоже это помнил. Было очень мило; из Мариинской я заехал к Казакову, потом с ним опять в Мариин<скую>, потом опять к нему, потом к Броскину, тот дремал за «Листком»{157} в сумерках, потом пришли Кудряшев и Козлов и затеяли карты. Дома я узнал, что был Гриша часу в шестом, подождал меня с ½ часа и уехал, не сказав, приедет ли когда. Мне немножко жаль, что я его не видел, но без денег не знаю, был ли бы он доволен.

27_____

Сегодня в первый раз, все собой заслоняя, определенная и желанная своей исходностью, у меня явилась мысль о смерти, о самоубийстве. Сидя на окне и смотря на ярко освещенные дали за церковью М<алой> Охты, я думал, как стащу у Пр<окопия> Ст<епановича> револьвер, напишу всем письма и застрелюсь. И, перебирая светлое в моей жизни, чего жалко, чего ожидаешь, я удивился, как мало лиц, всё вещи, быт, природа, а главное — мечты о них, полудетская жизнь с мамой, солнце в окно, Волга, церкви в Москве, иконы, каморка Казакова, служба на Громовском{158}, песни Авдотьи Арсеньевны, встречные волнующие лица, наклоненная голова Александра, тело Гриши, улыбка Броскина, какая-то шитая рубашка, Устав — все мелькало, не останавливая вниманья. Почему-то ни Юша, ни близкие там не встречались. Будет панихида, кто-нибудь из «современников», похороны весной. Утром у Казакова застал Ник<олая> Виноградова с древностями; так же безобразен, так же безнос и так же не без какой-то приятности. Саши не было. Проехал к Н<иколаю> В<асильевичу> попросить денег, но он не дал; от Нувеля ответа нет ни на одно, ни на другое. Что делать? После обеда имел полусерьезный разговор с Варей относительно моего образа жизни. Она, кажется, предполагает, что в этой компании есть для меня какой-то магнит, но я не разубеждал ее, думая о недалекой смерти, и, хотя в ясные сумерки куда-нибудь пройтись, приехал опять в магазин; Саши днем не было; пил чай, вернулся рано. Сережа спорил опять о возможности свободного искусства в грядущую эпоху. Было скучно и темно. О Господи, что-то будет, и как мне справиться? на тетю из <нрзб. >.

28_____

Мятель; почему-то опять возвращаюсь мыслью ко Пскову, но больше к ставшей привычною мысли о смерти. Собрались к Анжиковичу; от Нувеля посланный принес немного денег и извещение, что то дело не состоялось, он говорит, что, хотя Соколов ответа еще не дал, он почти уверен, что «Крылья» будут взяты и тогда можно будет попросить денег авансом{159}. Было это очень неутешительно, но мне все равно, имея исход в виду. Были у Анджиковича, он был в бане, ждали его с час; перечитывал «На дне», мне больше прежнего понравилось и насколько много лучше «Дачников» и «Детей Солнца»{160}. Только бы Сережа не выдал моих намерений нашим{161}. Завтра могу сходить на Бассейную.

Март

1_____

Чудное солнце, тает; по дороге на Загородный встретил Маркьяна, который и дошел со мной до Пяти Углов. В лавку пришел Саша, и, несмотря на просьбу Г<еоргия> М<ихайловича> подождать его, я ушел с Броскиным; заходили в какую-то железную лавку на Стремянной; днем писал музыку к «Ожерелью» Бальмонта{162}, после обеда ездил на Бассейную; ну, и видел, ну, и слышал, и чувствовал, хотя Александр был не очень в духе. Потом заехал к тете, т. к. от Розова получился ответ, что документы есть; потом в магазин и оттуда со Степаном, зайдя за Анд<реем> Ив<ановичем>, пошли к Морозову. На минуту забегал и Кудряшев.

2_____

Вчера заходил к Трусову{163} отн<осительно> нот, у Казакова утром никого не было. Меня опять, как прежде, привлекала бы жизнь торговли и скорее даже приказчика, чем хозяина, частые походы по городу, встречи с различными людьми, дома тоже всегда не один, прием товаров, особенно если дом как следует, с хозяйкой, стряпухой, печками и лампадами, молодцовская, посты, часто на воздухе, знаешь торговый город как свои 5 пальцев. Казаков уговорил обедать в Мариинской, она была битком набита, пришлось обедать в первой зале, но нам служил старый знакомый Иван. Заходил к Саше, но его не было дома и ожидалось не скоро, т<ак> что я, несмотря на приглашения его жены, пить чай не остался. У Кудрявцевых сошелся с Варей, она рассказывала, как чуть не поссорилась с Екатер<иной> Аполлоновной из-за Бобовского. Тетя, вся поглощенная апелляцией, кажется, не очень даже довольна открывшейся возможностью получить надобный документ. Страшная скука, так хотелось бы в Нижний; ярмарка, ряды, заря за церковью. Что-нибудь одно. Без меня приходили от Трусова за книгами. Александр придет в воскресенье.

3_____

Без меня был какой-то мужчина, высокий, с бородой, спрашивал Ал<ексея> Мих<айловича>, обещал зайти в 7 часов; почему-то это меня страшно смутило, и еще более, когда он вечером не пришел, будто за мной приходило что-то роковое. От Трусова не было. Были полотеры, обедал Браилко, иногда он утомляет; к вечеру мне стало очень скучно, потом пришел Бобовский, очень странный, и Андриевич; играли в карты, мне было очень скучно, и не знаю, что бы могло сделать меня менее хандрящим.

4_____[62]

Пишу, еле помня, что было, подробно. Был у Ек<атерины> Аполл<оновны>, она была очень любезна, жаловалась на Варю, и время прошло недурно. В 9-м часу поехал к Казакову проводить его на вокзал. Без меня был Саша, я не могу примириться, что его не видел. Проводивши, я со Степаном поехали к Морозову, где был уже Кудряшев.

5_____

Утром пришел молодец от Трусова за нотами. Купил. Говорил, что есть книги, купленные у единов<ерческого> попа, но оказалось, куплены на Никол<аевском> вокзале с аукциона, интересные: Кормчая, Устав и т. п. Непременно нужно будет сходить. Какой-то покой на меня нисходит, нужно есть постное. Пришли Степан и Козлов, принесли сундучок, он оказался прелестным. Я предложил за услуги отобедать. Пошли в «Любим», против Балабинской{164}. Идя по Невскому, Степан все время шалил, но было очень весело. Я зашел к Броскину, он был уже одет, но идти было рано, жены не было. Мы мирно беседовали об иконах, рукописях, он в них знает толк не меньше, если не больше Казакова. Было отлично, какой-то покой нисходил ко мне, и мысль о возможной доступности Саши была далека от меня. Идти с ним, великолепным в своей шапке с разрезом, покупать апельсины, конфеты, тихонько беседовать, смеяться, идя под руку, — было впечатление какой-то недоговоренной интимности, почти влюбленности. И этот путь я всегда буду четко помнить. У Кудряшева кроме нас, Козлова был его двоюр<одный> брат из шапошной лавки от Терентьева{165}, конторщик и еще 2 каких-то земляка. Играли в карты; я, по обыкновению, сидел около Саши, который этот раз все проигрывал. У меня болела голова, пил мало, все больше чай, но уехал с Александром в 6 часов. Он говеет на будущей неделе, но обещал завтра прийти в лавку.

6_____

Болит голова, ложился спать, пришла тетя с делом; вечером ходил в магазин в надежде видеть Броскина, но его не было. После запора ходил со Степаном и Козловым к Морозову; так было скучно, до слез. Приехавши домой, вдруг решил ехать с Прокоф<ием> Степановичем в Хилино. Поехал.

7_____

Утро было prachtvoll[63]. На станции нас встретил старый Яков, к которому мы и отправились. Покуда Мошков ездил на почтовую станцию, хозяин заговорил со мной о вере, подсмотрев, что я крещусь большим крестом. Это мне напомнило наши прошлогодние странствования по Олонецкой губернии. Они сами староверы. Не знаю, прибрались ли к нашему приезду или я присмотрелся, но у Трегубенки мне показалось менее свинюшником. Я очень скучаю о Петербурге, о магазине Казакова, об комнате Саши, об нем самом. Я даже не думал, чтобы я так стал скучать. Ночью я говорил и кричал Сашу, утром Пр<окопий> Ст<епанович> спрашивал, кто это такая. Я понимаю тоску по месту. Вечером играли в преферанс.

8_____

Утро по краскам было похоже на летнее, сулящее знойный день, солнечное, с теплым туманом в дальних долинах, но потом началась мятель. К Торопиным мы не заезжали, а проехали прямо в Усадье, куда вскоре приехал и Гельман, жирный, красивый еврей. Поехали на заготовки, это было довольно интересно, но Гельман потащил меня к себе, где были его отец, брат, племянница и три купца, английский еврей, финляндец и русский, Кудрявцев. Мы пили чай и, когда приехал Прокоф<ий> Ст<епанович>, опять пили чай и обедали, и не помню во всю жизнь более гнусного (именно гнусного) впечатления. Я не воображал, что мысль, что я в первый раз в гостях у евреев и ем, ем с ними, меня так возмутит и угнетет. И еда так<ая> интимная вещь, что я понял старое правило о неядении с иноверными. И сладкие пресные пирожки, коричное печенье, мясо с чесноком, перловый суп, кисель — все мне казалось чуждым и сердило этим, и от самих Гельманов, любезных, веселых, хвастливых, показавших мне и лошадей, и коров, и лавочку, и дом, и кладовые, я готов был бежать в поле куда глаза глядят. Ужасно скучаю о Петербурге.

9_____

Утром приехали купцы, покупающие дрова, 2 брата, белобрысые, красные и молодые. Они не пили чай со сливками, т. к. пост. О, милые, о, желанные, голубчики, красавцы, родные, близкие, среди поляков, евреев и интеллигентов — они ели постное. Все уехали, я один пишу дневник, вьюга, кошка села мне на плечо и мурлыкает, топится печка, — скоро ли увижу тебя, Саша?

9_____[64]

Опять заезжали к Гельманам, встретили на дороге молодого Шпилевского, возвращающегося домой, милого, как зайчик. Я все время, не дремля, думал о смерти, и Пр<окопий> Ст<епанович> показывал мне револьвер, объясняя, как стрелять. Но ах, как жалко: будет весна, запоют «Х<ристос> в<о>скр<е>се», не видеть нежных, ярких, плавных красок поморских икон! Но что же я могу сделать? Дуло у револьвера тонкое, холодное, что-то не то хирургическое, не то фотографическое. Отрава? действующая бы на сердце или мозг, а не на желудок, но где же достать ее? Стащить Варин мышьяк. И неужели, неужели это нужно сделать до Пасхи? Мне было печально и безразлично до отчаянья. Приехали к Шутовым, — там все тепло, светло; Шутиха угощала нас огурцами и капустой с постным маслом, очень вкусною. Повез нас Миша Шутов, снова сидя сбоку, бодро и весело, отчаянно погоняя на ухабах.

10_____

Приехали опять в ясное утро. Письма от Трусова, Александра и Гриши, что он придет в воскресенье и, если хочу, пить чай к Морозову в 5 час. У Казаковых очень соскучились по мне и беспокоились. Саши не было. Заходил вечером к Тюлину насчет пасхального яйца, самого Матвея не было, то, что готовится на Громовское, мне не очень понравилось и страшно дорого. Спросить у Одинцова. Но в лавке у Матвея прелестно. О деньги! если бы их было достаточно! Вечером у Казакова была толчея, он уехал во Псков; я со Степаном, проводивши его, поехали к Морозову, где был уже Кудряшев, и вдруг со мной здоровается Гриша, несомненный Гриша, присоединившийся к нам. Я много выпил и мало помню, Гриша меня провожал на извозчике до дому, и я помню, что его целовал и спрашивал, будет ли завтра разрешение вина и елея, а он говорил: «Ну да». Как у меня в кошельке вместо 3 руб. оказалась бумажка рублевая, я не помню. Ах, милый Гриша!

11_____

Мутит, тошнит, но голова не болит. Хочу в воскресенье позвать Сашу и пойти его поздравить с причастием. Но он сам пришел в магазин, в воскресенье придет, долго сидел, и пошли вместе. Потом я заезжал на Моховую за квасом. Вечером хотел было идти к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, но поехал с Сережей за покупками к Полине Ивановне, к Баракову, в винную, было очень славно, но денег у меня совсем нет. Дома играл из <Thaïs{166}?> и читали «Саломею» Уайльда. Лег рано спать. Завтра всех увижу, Сашу и Григория.

12_____

Отчего мне не обратиться к Юше Чичерину? может быть, он смог <бы> сделать что-нибудь? Попытаться можно. На «Вечер современной музыки» программы мне не прислали, но что мне до этого? Наши все уехали, Гриша приехал в 3-м часу, все ждал гостей, — и были настороже. Пришли Саша, Козлов и казаковские. Гриша был в ударе и очень смешил, я почти не пил и отлично себя чувствовал. Засиделись до света, до 6-ти часов, и я не ложился спать; вид накуренной, загрязненной комнаты с пустыми бутылками, лишенной оживлявших ее людей, всегда противен. Что-то ответит Юша?{167}

13_____

Сегодня почти целый день в магазине. Степан поехал на Охту, обратно зашел ко мне, пошли вместе, зашли к Саше, тот обещал прийти вечером, часам к 5-ти, так что я, не заезжая домой, пообедал в магазине. Часов в 8 явился Броскин, советует мне нанять небольшую квартирку, комнату и кухню, рублей за 20; я бы поселился с Казаковым, но боюсь его превратностей. Вообще мы с ним строили разные планы и мирно и дружно беседовали. Ехали вместе. Тамамшев пишет Сереже, что мне предлагают писать музыку к сценам из «Аглавэна и Селизетта»{168}.

14_____

Приехал Казаков. Решил купить избр<анных> св<ятых>, если Юша исполнит мою просьбу. Была Осьмушникова. Макаров говорит, что Иов придет ко мне в 11 ч. Он открывает свою лавку, но он не пришел. Саши не видел, у Ек<атерины> Ап<оллоновны> не был. Что-то скажет Юша?

15–18_____

Я не ясно помню, что было, подробно, эти дни. Самое важное, что Юша согласен на мою просьбу и призрак смерти на время отступил от меня{169}. Приезжали насчет «Аглавэна и Селизетта». Видел каждый день Сашу. Был раз на Бассейной. Александр говорил, что его главный знакомый, когда тот описал меня, воскликнул: «Так это Кузмин, поэт, Михаил Алексеевич». — «Да, М<ихаил> А<лексеевич>». — «Он и прекрасный музыкант к тому же, я его хорошо знаю». Что же это — начало славы? Я давно уже думал, что у меня вырастут 3 известности. Был в Апраксине, светило солнце, ворковали голуби, мальчишки зазывали в лавки, было что-то нижегородское во всем. О, жизнь! Неужели возможность тебя не закрыта для меня!? Был Нувель, Поляков согласен на издание нот. Снова увижу солнце, иконы, услышу звон колоколов. Какое счастье! Как я вам благодарен, избранные святые, кот<орых> я обещал купить, если спасен буду.

19_____

Дал ответ Юше, приходили полотеры, весь день сидел дома, но ничего не писал; после обеда, не дождавшись Степана, отправился к Саше, но Степан не пришел и туда; посидевши часов до 10<-ти>, пришел домой, наши были в театре, Сережа вернулся из собрания кадетов, он в большом восторге от слышанного, даже до того, что когда при рассказе, как, например, к.-д., что: «Как не будут срывать креста с колокольни», с.-д. заметил, что: «Мы видели, что с колоколен не только срывают кресты, но даже с них палят из пушек», я сказал, что это глупый вздор, что 1-е — наглядный, популярный, общепризнаваемый пример святотатства, а 2-е, м<ожет> б<ыть>, будучи более преступным и безобразным, не несет ни одной из вышеуказанных черт, — он на меня обрушился, жаром заменяя убедительность. Победа кадетов почти очевидна, т. к. та именно средне-либер<альная> часть населения шла на выборы (местами из 2000 выб<орщиков> являлись 200), при большинстве едва ли (в деревнях) бойкотирующем, но просто практикующем старый быт. Конечно, это — наиболее действующая партия. Я бы хотел видеть Гришу, а м<ожет> б<ыть>, и нет; разговор на Бассейной меня перенес в какое-то Возрожденье или Мюссе. Слухи об известности в почти публичном доме; что-то шекспировское.

20_____

Как давно я не писал при свечах своего дневника. И это будто привычка к какой-то культуре; м<ожет> б<ыть>, я буду писать вскоре? Утром пошли с зятем, он на выборы{170}, я — в Гостиный двор; был ясный день, будто весной, и принаряженные, казалось, выборщики толпою входили и выходили из Сол<яного> Городка. Заходил в Апраксин к Кирьянову; у Макарова и Больш<акова> заперто. У Казакова все упаковано. Саша пришел в 4-м часу. Г<еоргий> М<ихайлович> тащил меня в Мариинскую и просил Сашу подождать, тот согласился, если только я опять вернусь, был очень мил. Пили потом чай и пошли еще при солнце домой под руку (почему у Броскина эта манера, не знаю). Он безусловно привык ко мне и как-то интимно настраивается, бывая вдвоем. Вечером у нас был Браилко и Тамамшев, но я рано удалился на покой. Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что я в числе живущих. Занимался с детьми.

21_____

Утром, по обыкновению, был на Загородном. Иконы мои усердно подговляются[65]. Весна. Казаков рассказывал, как подбивают грешников, он знает обычаи старой Москвы, и это меня пленяет. Уезжая, он делал длинные наставления Степану; что-то было, что меня трогает. Вечером была такая заря, такой месяц, что было скучно от грязи и пьяных людей. Хотелось бы лечь и ни на что не смотреть. Вообще, мне было очень скучно, не знаю отчего. После вокзала заехали к Морозову.

22_____

Утром, только что мы со Степ<аном> решили идти проведать Сашу, как он сам явился, в русских сапогах. Домой я пошел не с ним, а поехал со Степ<аном>, который повез св<ятых> к Тюлину Дмитрию. Юша устроил и прислал чек{171}. Вечером Саша сам обещался прийти и пришел, мы сидели на одной скамейке у печки и тихо беседовали, пока не пошли домой. Хотел зайти проводить на вокзал или справиться, уехал ли я вечером.

23_____

Утром ездил в банк, потом в магазин. В Москву решил не ехать. Видел присланные древности. «Верую» отличное, «Недреманное око», и лучше всего створы. На вокзал Саша не пришел. Несмотря на Лидочкины имянины, я поехал на Бассейную, там было скучновато, и более всего занимался мытьем. Ал<ександр> слишком классичен, слишком солист его И<мператорского> В<еличества>, еле ползающий и снисходящий. Потом из магазина, где я тщетно прождал Броскина, я поехал со Степ<аном> на вокзал и к Дм<итрию> Матв<еевичу> Тюлину. Он живет у тестя на Невском, во втором дворе. Я видел его жену и тестя; теплая кухня, женщина в белом платочке, миловидная; длинная полка с иконами и лампадами, чистота на всем — все мне напоминало что-то далекое от Петербурга. Потом задумали поехать к Морозову. Туда пришли Козлов, Дмитриев и Клышкин с каким-то мне неизвестным художником, присоединились к нам. Потом мне пришло в голову познакомиться с знаменитым Сенькой из Морозова. Степан сказал человеку, и через минуту к нам сел, как ни в чем не бывало, мол<одой> человек, почти мальчик, беленький, шмурящийся, как котенок. Степан, пивший раньше у Одинцова, совсем раскис, что-то пел, хотел спать. Андр<ей> Ив<анович> говорил, что за меня готов все отдать, звал к себе на дачу, на Мологу, Семен Григ<орьевич> знакомился со мной и мило улыбался. Женщины с соседних столов кричали нас, незнакомых, по имени и, проходя мимо приказчика из бельевого магазина, сидевшего к проходу, походя целовали его, как котенка. Степан ругался, Козлов разбил стакан с чаем, все время играла машина, я пил не очень, и мне было весело. Потом Степана повели Козлов, Клышкин и Дмитриев, который и остался ночевать в магазине. Меня извозчик провез до Смольного, где он проснулся и я пробудился, т. к. лошадь остановилась.

24_____

Утром зашел Степан, уверяющий, что у него Клышкин стащил кошелек с 27 р. Потом этот кошелек нашелся в посудном шкапу, но тогда он был очень огорчен. Зашли к Саше, который чистил кенареек и собирался идти к нам. Из-за стены раздавался разговор их жилички с посетителем, не хотевшим вставать, кряхтящим, говорившим глупости, топот босых ног, сдержанный смех и шорох птиц, выпущенных из клеток и летающих по комнате. Пришли с рассказами в магазин, где пробыли часов до 2-х, потом поехал с Варей за покупками, квасом, рыбой, вином, к Пол<ине> Ив<ановне>, было что-то нижегородское в этом. Дома были полотеры, Браилко и Анджикович. Пр<окопий> Ст<епанович> уехал в Киев, я его провожал, на обратном пути заехал в магазин, где узнал, что Степановы деньги нашлись; потом, заехав на вокзал и к Филиппову за баранками, вернулся домой.

25_____

С утра радостно приготовлялся к гостям. Обедали рано, погода была чисто весенняя. Гриша опоздал, но был очень мил и, главное, интересен. Я думаю, что я совсем брошу Александра и останусь с Григорием, если он может ходить чаще, а то это и накладно, и вымываешься Бог знает как. Броскин с Василием пришли в самый решительный момент, и потом Саша, не то спроста, не то с намерением, говорил: «Вы были такой румяный, и на лбу легкий пот, так красиво». Козлов спорил с Васил<ием>, потом с Мурав<ьевым>, но было очень весело, и пил я много. Спать не ложился. Саша совсем привык ко мне.

26_____

Утром приехал Казаков. Иконы он продал, привез мне пряников и ложки. Заходил к Саше, но его не было дома; обедал с Казаковым в Мариинской, откуда проехали к Морозову, куда вскоре пришли и Гриша с товарищем, котор<ый> все меня звал ехать с ними в Петергоф, но Муравьев не хотел, чтобы я ехал, и разыгрывал разные разности. Тот все убеждал, говоря, что «у дяди есть лошадь в 500 р., и поезжайте кататься вдвоем, я мешать не буду; не хотите к дяде — напротив есть гостиница, там можно остановиться, к чему такая нервность? Я человек женатый». Я не поехал. Был у Саши, там тихо, мирно, любезны, только что с верб; рассказывал, что по дороге от меня Козлов со Степаном подрались, Броскин защищал Козлова, а Гриша оттаскивал налетающего Степана. Хотел прийти завтра вечером. Звали на 2-й день; т. к. Казаков говорил, что Смирнов хочет меня видеть и будут ждать, то я поспешил туда. Небо, после зари не стемневшее, было великолепно зеленое; в узких улицах все напряженно, трепещуще какой-то холодной страстностью. Но у Казакова никого не было, он один пил чай за шкапами со спущенным огнем. Дом<ой> вернулся рано. Купил сургуча и бумагу.

27_____

Ездил на почтамт отвозить Пр<окопию> Ст<епановичу> 225 р., заехал к Келеру{172} за покупками. Вечером был Саша и долго сидели беседуя, ушли в 12-м часу. Кажется, он вошел во вкус такого болтанья. Утром взял «Толгскую»{173} у Иова.

28_____

Занес «Толгскую» к Саше, у него был Логин Семенович с Песков. Богородица не больно древняя, около петровских времен, но подлинная. Она очень видная, я рад ее иметь. Вечером ходили к тете, она очень больна, хотя на вид бодрее мамы в начале болезни. Потом были все трое у Екат<ерины> Аполлоновны. Да, таинств<енный> посетитель оказался сторожем с кладбища.

29_____

Утром ходил в Апраксин, по дороге у Кузнецова{174} заказал кулич и пасху; зайдя к Казакову узнал, что Саша был и ушел, что Георг<ий> Мих<айлович> ругался с приказчиками и т. п. Я был почему-то очень грустен, мне было скучно; на пути я зашел к Саше, но торопился домой. Как платье влияет на лицо, на дух, на походку; теперь в длинной, какой-то начетниковской поддевке мне хочется быть печальным, хрупким, с прошлым, с безнадежной любовью. Вечером Казаков денег не получил; у нас был Ауслендер с племянником и учитель из Арзамаса. Луна низко над горизонтом, оранжевая, светила в окно. Завтра встану рано.

30_____

Решительно не помню, что было. Саши не видел, от Гриши письмо; полон пасхальных приготовлений. Образ сделали отвратительно. Иов вещи принял.

31_____

Вечером был Саша, ходил за булками, утром Г<еоргий> М<ихайлович> просил его сходить на Охту, вообще входит в состав. Великолепно в колбасной Парфеновых{175}. Прислали «Весы», меня печатают в числе сотрудников, в статье о «В<ечерах> с<овременной> м<узыки>» Каратыгина мне посвящены более или менее резкие, но, по-моему, лестные строки{176}. Видел на извозчике Сомова и Юраша; я как во сне или перед смертью.

Апрель

1_____

Привезли иконы; как чудно они идут, и обе очень хороши; так было весело, так чего-то ждалось, и теперь вижу, что все, ничего не вышло. У заутрени был на Николаевской, пели недурно, но никакого сравнения с Громовским{177}; торопился домой, чтобы поспеть разговляться. Несмотря на дурное расположение духа, все-таки была та минута светлого ожидания, когда оставшиеся в церкви со свечами ждут возвращения крестного хода. О, всякие ожидания, как вы прекрасны, как сумрачна должна быть жизнь без ожиданий, без ожидания свиданий, счастья, перемен.

2_____

Пасха; дождь; темно; никуда не выхожу; мне оставлены деньги на раздачу дворникам и т. п., и я христосуюсь с ними; горят свечи и лампады, пахнет ладаном; я лег спать, т. к. гости не шли. Наконец пришли Вас<илий> Ст<епанович> и Гриша, выпивши. Саша разрешил, потом пришел Мирон. Но скоро Вас<илий> и Гриша ослабели, их рвало, потом они спали и наконец ушли. Мы остались втроем. Саша, выпивши, открывался, причем я узнал много, чего и не предполагал; это была, правда, Пасха, и на прощанье у каждых дверей он целовался крепко, еще придерживая мой затылок. Почти решил ехать с ним в деревню.

3_____

Был у Ек<атерины> Ап<оллоновны> и тети, потом пошел на Ник<олаевскую>; Саша спал, он, вероятно, теперь запьет; вставши, мы, посидевши, поехали в магазин, который был заперт, потом на квартиру, где Ольга Ивановна клюкала с Мироном; под секретом она выпила и с нами, подпрыгивая и жеманясь, в темном платочке. Пришли Мирон и Степан; Саша поссорился со Степаном, и тот ушел; потом Саша стал засыпать и простился, целуясь опять почему-то со мной, и все, засыпая, вскидывался: «А где Мих<аил> Ал<ексеевич>?» — «Здесь, здесь», — успокаивала его женщина. Мирон поехал со мной и говорил, что хочет непременно меня угостить, и в «Любим». Там какой-то господ<ин> садился мимо стула, его дама хихикала, говорила, что она чудно поет; Мирон тоже ослабел и полез было в машину; пришел лакей сказать мне, что Мирон в уборной ослабел, мне пришлось мочить ему голову, одевать его и вести, почти валящегося, на квартиру, мимо филипповских ящиков, где он спал вчера. Дома Варя и Сережа спорили и возмущались и русской манерой напиваться не систематично, а экстренно, и безобразить и т. д. Было из 7<-ми> слов 3 «не понимаю». Мне казалось, что это говорится специально для меня, против моих приятелей, и даже если бы это была правда, то скорей можно было не говорить об этом. Я тоже «не понимаю», но не все ли равно, раз я покину скоро квартиру и это место. В Череповец я поеду в апреле, проживу дня 2 или 2 месяца. Когда Саша ехал со мной, совсем близко, <со> своими зеленоватыми афродизийскими глазами, странными, как у балующих людей, он говорил: «Теперь я уверен, что вы от меня ни на шаг». Что же, пускай, на здоровье, будет уверен.

4_____

Утром ходил в магазин; был один Кудряшев, убиравший стружки, потом пришел Козлов, скучный и тихонький. Рассказывал, что ночью был разгром убежища{178} на Верейской, убито 5 человек, выпущен пух из перин, окна перебиты и т. п. и ударом топора раскроен череп сожителю хозяйки, коту{179}. Меня почему-то схватило при этом рассказе, так все ясно представилось: и тот убитый, почему-то в виде Саши, лежащим раскинув руки со своим белым большим телом, широким, как солнце, лицом, с закрытыми теперь глазами, бровями и лбом рассеченным, рассеченным. И все это священное поганое тело лежит недвижимо, как куча мусора. Потом стали петь: «Экой Ваня»{180} и т. п., пришел Степан, нетрезвый, жаловался на Сашу, чуть не плакал, что его нельзя оскорблять, хотя бы Богу или царю. Кудряшев пошел закладывать вещи, зашли к Гилюкову, там был Мирон, он отошел от Белороссовой и хочет самостоятельно заниматься древностями. Зашел к Саше; в кухне сидели Саша с женой, 3 женщины и стоял бородатый мужик. Саша был очень рад, он с утра собирался ко мне. «Позвольте с вами похристосоваться». — «Христосо<вались> ведь уж». — «Ну, так поцеловаться». — «Извольте». Пришла его жена, полная обиды на Степана, на Казакова, говорила истерически: «Как мы боялись, чтобы вы не узнали; мы ведь не знали, что вам все известно… и вы пришли все-таки… я знаю, вы скромный, вы дворянин и, зная, кто я, что у нас за квартира, пришли к нам. Я целую ваши руки, — (и она правда поцеловала их), — и вот, перед иконой, верьте: Саня тут ни при чем. Все я, все я… и для того, чтобы иметь при себе моего Саню, — (и она, стоя, обнимала голову сидевшего и раскачивалась, будто баюкая). — Если бы он захотел, он был бы хозяином, а не Егорка, Нат<алье> Аф<анасьевне> было все равно, с кем блудить-то, а Саня же красивей, чем косой Казаков, да он не захотел, он не мог, как те, хозяина во гроб вогнать. Он без дела, но Бог даст, все переменится, развяжемся с этой квартирой, уедем в провинцию, и мы не пропадем». Саша объяснялся мне: «А когда мы уедем, все вещи поставьте ко мне, в знак, что вы мне верите». — «А я вас не стесню?» — «Места у нас хватит», — и он повел меня в комнату, где я был у них на масляной, почти пустую, и потом, отдернув занавеску, сказал: «Вот и тут еще много можно поставить». В комнате со спущенными тюлев<ыми> занавесками, убранной как зальце 3-й руки, сидели 3 девицы, курили и тихонько пели сиплыми голосами чувствительные вещи. При нашем появлении они смолкли; начали христосоваться; первая, маленькая, на мое «Х<ристос> В<оскресе>» ответила: «Может быть», а последняя, с блуждающ<ими> коровьими глазами, похристосовавш<ись>, остановилась, вздыхая, будто удивляясь, что это так скоро кончилось. Вернувшись в комнату, стали собираться на кладбище, Саша одел ботинки, потом в кухне забуянил; А<лександра> И<льинична> вышла и сказала: «Позовите его, М<ихаил> А<лексеевич>, а то он никого не слушает». Саша тотчас пришел, сел против меня и заснул у меня на коленях, скрежеща зубами. Потом стал валиться; в кухне кто-то кого-то бил по лицу и говорили: «А, сволочь, будешь меня дразнить? будешь?» Плакали. Саша проснулся; спросил позволения позвать хор цыганок. Пришла большая Танька с коровьими глазами в розовой кофте; запела, глядя на меня:

С каким восторгом я встречаю
Ваши прелестные глаза,
Но только, только замечаю,
Они глядят не на меня{181}.

Сидя через стол, она временами поднималась, будто тянулась, но опять, вздохнув, тяжело опускалась. Саша просил спеть «Мне не спится, не лежится» и пьяным, диким голосом, без слуха, старался подражать моему казавшемуся ему тихим и нежным пению. Я спел и еще раз при хозяйке, и еще «Экой Ваня» и «Надоели ночи», женщина тихо плакала и потом сказала: «Голубчик мой, почему вы не хотите меня поцеловать» — и опять привстала. Саша закричал: «Разве ты, блядь, можешь целовать Мих<аила> Ал<ексеевича> дайте лучше я вас поцелую. Ты знаешь, что такое современная музыка?» И, взяв мой затылок, опять поцеловал раз пять и потом мою руку. Жена стояла за спиной, улыбаясь. Пришел Кудряшев, стал играть на балалайке, Саша стал плясать с женой, подобрав<шей> высоко капот, обнаружившим <высоко?> ее ноги в черных чулках. Танька проплывала, не подбирая платья, подняв руки, с которых спали розовые рукава широкой кофты, и выставив грудь вперед. Василий ушел, обещав прийти через час. Саша не хотел спать, буянил, женщина говорила: «Ляг, ляг, и Мих<аил> Ал<ексеевич> ляжет с тобою». — «Как он уснет, можете уйти». Саша согласился и, положив меня к стенке, лег, обнявшись и опять целуя меня; я плохо сознавал, что это не кошмар и здесь сидит его жена, и тоже целовал его. Он уснул, я задремал; на кухне кто-то кричал, где его кошелек, ругались, хлопали дверями, и долго по лестнице, под воротами слышались дикие крики. В комнате пылала лампада. Саша тихо храпел, я не мог высвободить руки из-под его головы и другую из его рук, и, когда я сделал усилие, он оцарапал мне руку и хотел укусить. Проснувшись и увидав меня с открытыми глазами, он пробормотал: «Недреманное око Г<ос>п<о>да нашего Исуса» — и, снова поцеловав меня, заснул. Пришла хозяйка, примостила стулья и, спросив у меня подушку, легла с другой стороны Саши, и через спящего мы откровенно и как-то нелепо разговаривали; она жаловалась, хвалила меня, говорила о своей жизни, любви к Саше, его характере. Прибежала Наташа: «Ал<ександра> И<льинична>, там у Таньки немец все перебил и ее чуть не задавил». Та горошком скатилась. «Дворник, дворник», опять хлопанье дверями, крики, драка. В коридоре раздирательно кричала Аннушка: «Задержите его, задержите его, он ее совсем убил, она не дышит». Шлепание ног, тихо, далеко за двором на улице крики. Лампада пылала. Саша спит, прижавшись к моему плечу; в окне через двор зажгли зеленую лампу; как мирно, целомудренно сидеть с ней и заниматься, быть чистым! Хозяйка вернулась. «Оживела, к<а>к воду-то вылили на нее. Повезло этой роже на праздн<ики>: вчера чуть в бане не утопили, сегодня чуть не задавили. Хороший она человек, да уж к мужчинам больно липка. Ох, в Саньку моего как была влюблена, да как задали ей рвань, что плешивая ходит, так только рядом смеет посидеть». Она заснула, сколько прошло времени, я не знаю. Тихонько встав, я не мог их добудиться. Поцеловав Сашу, перелезши через А<лександру> И<льиничну>, я одел кафтан и ушел. Было четверть десятого{182}.

5_____

С утра писал дневник; было тепло, мокро и туманно. Пошли с Варей к Чичериным, я чуть не засыпал от теплой погоды. У Чичер<иных> получили от Юши отчаянное письмо — что со мной случилось? Обещавшись прийти завтра играть «Китеж», поторопился к Саше; он спал, жена просила его сейчас не будить, чтобы он опять не колобродил. Была его мать. Потом Саша проснулся. Когда человек так пьет, является другая мерка, как к больному, как к ребенку. Является над ним власть, и видишь его новый звериный лик, и бываешь нелепо ближе, интимнее, чем прежде. Я узнал нового Сашу, не милого, красивого, трезвого, сдержанного, а упрямого, страшного и в буйстве, и в своей нежности ко мне, за которую он цепляется, будто за какое-то спасение. У Казакова все обижены на Сашу и звали меня к Морозову; пришел Мирон, мы пошли; рядом сидел какой-то бритый мол<одой> чел<овек> и студент. Степан обратил внимание, что они говорят про меня, смотря все время на нас. «Il le veut sans doute, mais regarde comme il regarde autour»[66] — донеслось до меня. Потом они попросили у Степ<ана> разменять 3 рубля и, уходя, раскланялись, но я в печали ничего не видел. Все ссорятся, Саша пьет, Степан уезжает. Дома была Ек<атерина> Ап<оллоновна>, которую почти тотчас под дождем пошли с Сережей провожать.

6_____

Утром мастера катали яйца у Казакова, было весело; потом зашел к Броскину, он спал, но проснулся минут через 5 менее пьян и ел со мной гусиное яйцо и пирог с морковью. Ведя задушевные разговоры, выбил все-таки у меня сознание, отчего я хотел с ним познакомиться. Все целуется, причем старается, чтобы никого не было. Вечером был у Чичериных и играл «Град Китеж». Я редко встречал такую скудость мыслей, приемов, всего, и либретто сделано, будто старались обезобразить сюжет, подгоняя его под банальнейшую grand opéra. Был Нувель. «Крылья» мои не приняты{183}. Я зачем-то, кажется даже сам, предложил ему прочитать свой дневник. Ведь лишенный всякого общественного и общего интереса, он занятен только узко интересующимся моею личностью. Ну, все равно.

7_____

Утром был в магазине, был о. Антоний с Громовского, сначала я занимал его, потом славили, пили чай. Зашел к Саше и поехал с ним на Волково старообрядч<еское> кладбище. Меня удивил извозчик, сказ<авший>, что он меня в Страстн<ую> субботу возил с Загородного на уг<ол> Таврической, что заезжали к Кузнецову, что я заплатил 60 к. и был со мной этот же мол<одоц> чел<овек>. Погода была чисто летняя, так было приятно ехать с Броскиным; вернувшись, обедали у Саши; я спросил его: «Саша, отчего вы со мною целуетесь?» — «Оттого же, отчего и вы со мной». Говорил, что вот когда поедем вдвоем в Череповец, я узнаю, как он во «мне уверен». Провожая, он вышел за дверь и долго поцеловал, не прищуривая глаз, как это делает Григорий, а широко ими смотря, будто в безумии. Вечером поехали к Верховским, там была куча народа и было скучно. Без меня был Муравьев.

8_____

Муравьев был и в магазине часов в 10. Шел дождь, и в Апраксин, смотреть, как играют в бабки, мы не поехали. Саша не пил и только что вернулся из бани, попил чай; он трезвый, после объяснений в пьяном <виде> будто более стесняется, чем прежде. Обещал завтра прийти. Позвал и Козлова; к вечеру погода разгулялась, ездили к Тамамшевым, там уютнее и свободнее, чем можно было ожидать; является план какой-то пьесы, наверн<ое>, скоро напишу, потому что хочется. Нувель прислал письмо, извещающее почему-то с большою душевностью, что он будет в среду{184}.

9_____

Утром поехал на Верейскую пить чай. Все, как прошлый год, и комната, и вид, и Степан. Потом отправились смотреть Исакий и оттуда в Музей А<лександра> III, но отдел хр<истианских> др<евностей> был закрыт, так что пришлось ограничиться верхним этажом. Саша пришел первый, в вышитой рубашке и русских сапогах; мне показалось, что он пришел уже выпивши, потому, когда пришли другие и Саша захотел тоже выпить, я не очень его останавливал. За картами поссорились опять со Степаном, чуть не подрались, и Ст<епан> ушел в цирк. Те сидели до половины 5-го. Саша все помнит и на раз выясненном стоит крепко.

10_____

Чек от Юши. К Саше не заходил; у Казакова все полны рассказов и комментариев о случившемся и отношения мои к Саше и его обратно объясняются в предположении правильно. Мне жалко, что я не видел Сашиного лица сегодня. На концерт не пошел. Наши наняли дачу у Рахиль Семеновны; меня страшно привлекает Волга{185}.

11_____

Под дождем ездил в банк, оттуда проехал к Саше; они оказались ушедшими на рынок; девушка сказала, что он выхаживается, от меня пришел совсем трезвый и т. п. Обещав зайти после, прошел в магазин; там все по-старому, пили чай; опять проехал к Саше, он спал, жена говорила, что он продолжает пить, просила не ездить, если он будет пить. Саша пришел очень скоро, разбуженный Татьяной. Опять толковали, как мы поедем, как поменяемся крестами, он говорит, что первая мысль о настоящих отношениях ему пришла, когда он пришел ко мне на масляной. Его позвали зачем-то, и Т<атьяна> Вас<ильевна> пришла с гитарой в голубом капоте в комнату. «Можно тут посидеть, а то очень скучно; Шурка мой нейдет, вот скоро его жена поправится, выйдет из больницы, и совсем перестанет ходить. Господи, Царица Небесная, дай-то, чтобы она померла!» Потом стала играть с котенком. «Вот видите — зайчик, а вот подержанный немец». — «Это который вас чуть не удавил?» — «Ах, нет, то был француз, преподлый человек. А утопить меня хотел совсем простой мужчина в шляпе. Говорит, я тебя люблю и утоплю. Я говорю, какая может быть любовь с первой встречи, а он взял меня да головой в ванну и сует; я кричать». Саша обещал завтра поехать со мной к Скорбящей записаться{186}, а послезавтра или в пятницу пойти вместе к Казакову. Теперь это обычай, что, прощаясь и здороваясь, мы при всех целуемся. После обеда съездил на Бассейную, вероятно, последний раз. Александра насилу добудились, он только вчера приехал с дачи управляющего, где все время пьянствовал. Я долго ждал у открытого на запад окна, где заря бледнела за Спасо-Преображ<енским>{187}, и мне было тоскливо и гадковато. Положительно, это будет последний раз. Он говорит, что в первый день не пришел, узнав, что у меня Григорий, который сообщал об этом Якову. Меня удивляет такая нескрытность. Заезжал к Черепен<никову>{188}; там спрашивали, не от Морозова ли я. Дома был Ступинский, но я сидел и писал «Предосторожность»{189}.

12_____

Утром писал «Предосторожность» и написал. Поехал в роскошный день к Саше, чтобы ехать с ним записываться у Скорбящей. Обедали. Татьяну опять чуть не заколол кортиком мичман. Поехали. Саша в церкви плакал, давая клятву в числе еще человек 25<-ти>, я усердно молился. После записи поцеловал его и поздравил, и дома пили вместе чай. Завтра собирается хворать, а в пятницу утром пойдем к Казакову, раньше просил туда не ходить. Нувель приехал поздно, пьеса, кажется, понравилась; читали дневник, потом он был несколько откровенен, рассказывал, как был на содомистском bal masqué[67] у парикмахера etc., удивлялся моей надежде на собственную верность. Под большим секретом сообщил, что Вяч. Иванов собирается устраивать Hafiz-Schenken{190}, но дело первое за самими Schenken[68], причем совершенно серьезно соображают, что у них должно быть обнажено, кроме ног. Это как-то смешно.

13_____

Опять чудный день, и не видеть Саши, не ходить, не ездить с ним кататься! От Казакова приходили узнавать, что я. Вечером ходил к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, играли старых итальянцев. Я ужасно соскучился об Саше. М<ожет> б<ыть>, скоро поедем?

14_____

Как все слагается неблагоприятно. Саша если и не так пьет, то не разом и не окончательно бросил. Это и вредно, и может влиять на отъезд. Я был у него утром. Потом пошел в магазин; Василий предполагает, что просто-напросто Саша меня ревнует к Степану и наоборот. Г<еоргий> М<ихайлович> просил меня зайти к нему в сберег<ательную> кассу у Чернышева моста, откуда мы проехали в Мариинскую, где завтракали. Я его дразнил, говоря, что заведу торговлю в компании с Броскиным и т. п. Дома была адская скука, я так расстроен Сашиной болезнью и вообще всем, что просто ужас, лег на кровать, потом в горести пошел на улицу за покупками, но в жаркий вечер одному на улице еще тошнее. Пришел Нувель; во вторник днем пойдем к В. Иванову, где будет только Сомов, чтобы во время сеансов я читал свои вещи. На Hafiz-Schenken предпола<гает> пригл<асить> Ив<анов> Нув<еля>, Сомов<а>, Городецкого, меня и Бердяева{191}. Надеются на мою помощь и советы. Должны ли быть Schenken сознательными? Дневник его заинтер<есовал>, он говорил: «Черт знает какую интересную жизнь вы ведете!» Эпизод у Саши его привел в ликованье. Ломал голову, кто бы это мог говорить обо мне в банях. Я несколько развлекся. М<ожет> б<ыть>, все и уладится. Древние иконы есть во Влад<имирской> ц<еркви>, у Спасо-Преобр<аженского> и, наконец, исторический отнятый у старообр<ядцев> Деисус в часовне у Гостин<ого> двора.

15_____

Утром был у Саши под дождиком. Все висит в пространстве: когда мы поедем и поедет ли Сашина жена с нами или потом. Мне почему-то очень тяжело. Зашел в магазин, у Г<еоргия> М<ихайловича> болели зубы, вечером приедет его жена, звали завтра вечером. После обеда под дождем отправились на Петербургскую к Варваре Павловне. Там были Е<вгений> Вик<торович> Иконников и <нрзб>. Спорили об поступке Америки с Горьким{192} и т. п. Какая старина! С удовольст<вием> пойду во вторник к Иванову. Завтра увижу Сашу, м<ожет> б<ыть>, все и уладится.

16_____

Саша болен, лежит; жена его решила ехать с нами, чтобы пробыть с неделю. Конечно, это меня не очень устраивает, но, м<ожет> б<ыть>, к лучшему. Был там Костя из Кронштадта; решили ехать в пятницу, так скоро мне почти не хочется. Потом зашел в магазин, пошли на минутку к Морозову, пили чай в магазине и отправились на квартиру на Верейскую. Там играли в карты до 3-х, я выиграл. Мне было до слез скучно, что рядом со мной не Саша, трезвый Саша, а чужие. Возвращался на рассвете.

17_____

Утром ходил в Апраксин, потом на Загородный; Мирон был вчера у Саши, и Ал<ександра> Ил<ьинична> объявила ему, что мы едем. Купил створчики. Саша только что вернулся с рынка, и все были пьяные, Татьяна сидела тут же. А<лександра> И<льинична> опять была истерически словоохотлива и говорила, чтобы мы ехали в четверг. Не знаю, как это возможно. Шумели, пили, Саша целовался, его жена хотела и поцеловала меня как «Сашиного брата». Ссорились, плакали, Саша ударил жену, думая, что она меня обижает, та становилась на колени и целовала мне руки, исступл<енно> крича: «Вы для нас с Сашей как Бог». Татьяна недоумевала: все целуются, с кем же я буду целоваться; рассказывала, как она раз привела священника, а Наташа говорила: «Господи! батюшка идет, а у нас и лампадочки не заправлены». Был какой-то пьяный угар и трагичность. Хвастались покупками в дорогу: «табак, нафталин, мыло». «Отобеда<ете> с нами? что вы хотите на второе: вырезку? отлично. Потом я поеду к мамаше, а вы побудете с Саней полтора часа». Потом Саша опять уснул у меня на плече. Вошла Татьяна и села на маленькую скамеечку вышивать. Помолчав, она кивнула на спящего: «Это ваш любовник?» — «Что вы, Т<атьяна> В<асильевна>, Бог с вами, Саша же женатый, какие глупости». Через некоторое время она опять спросила: «Ал<ександр> Мих<айлович> ваш любовник?» — «Пустяки вы говорите, Татьяна Вас<ильевна>, шли бы лучше к себе работать». — «Как же не любовник», — рассмеялась женщина и, пошатываясь, ушла. За обедом стали вспоминать, как Ал<ександра> Ил<ьинична> меня целовала и потом на коленях стояла, она отвергалась и потом ушла из-за стола. Когда мы пришли из столовой, жена спала на кровати, и я, простившись с Сашей, ушел опять в магазин. Там был Петр Самсоныч, пили чай, я был почти пьяным; выйдя часов в 8, в теплый летний вечер, с кружащейся головой, я не хотел домой и в места, где нужно стесняться, и поехал на Бассейную. Александр рассказывал, как, когда другой Алек<сандр> переставал мыть, один офицер погран<ичной> стражи умолял на коленях, обещая 100 рубл. Тот пятился, а офицер в шинели цеплялся за его кушак и переступал коленками весь коридорчик. Дома Пр<окопий> Ст<епанович> сбирался в Новгород; я, напившись чаю, поехал его проводить. На вокзале толпы мужиков с сундуками лезли в вагон, буянившего пьяного извлекали. Я подумал про наши путешествия. От Юши письмо об «Алекс<андрийских> п<еснях>» и с рисунками Тома и Клингера{193}. Что-то выйдет?

18_____

Страшно не захотелось ехать. У Саши все то же самое. Днем пошли к Вяч. Иванову. Нувель говорит, что начал писать дневник по моему примеру, остается долгое время в городе, приглашал с Сомовым одних, у Иванова могут быть Hafiz-Schenken, — все это заставило меня желать остаться, и притом, как я ни люблю Броскина, вечное пьянство, бутылки, ползающие по всей квартире девицы, какой-то смрад от всего этого мне начинает бросаться в нос. Были у Ивановых; Сомов писал его портрет; редко человек производит такое очаровательное впечатление, как Сомов, все его жесты, слова, вещи так гармонируют, так тонки, так милы, что самый звук «Сомов» есть что-то нарицательное. Я читал «Алекс<андрийские> п<есни>», «Предосторожность» и «Елевзиппа». Иванов нашел, что мой genre[69] скорее всего роман, что у меня «душный талант», протестовали против поддевки. Они очень милы, и я бесконечно рад познакомиться с ними не только официально. Только я боюсь, что Нувель скоро надоест со мною возиться. Впрочем, м<ожет> б<ыть>, было бы еще скучнее, если бы все не надоедало. Обедал у Чичериных; поехал к Казакову и попросил, чтобы тот отпустил своих служащих со мной выпить перед отъездом. Это было так прямо, что он согласился. Василий и Степан пошли со мной к Морозову, там присоединились Козлов и Зверкин, но послед<ний> все врал всякий вздор: «С 1 мая» да «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», так что мы его высадили на отдельн<ый> стол. Пригласили Сеньку, несмотря на неудовольствие его дам. Для чего-то он таскает мое письмо у себя в кармане и на вопрос своих товарищей, с кем он поздоровался, сказал, что «это для вас слишком серьезный господин». Степан ушел домой, т. к. у него болели зубы, Кудряшев стал ссориться, зачем я отказался от его услуг провожать меня, а прошу об этом Каткова. Андр<ей> Ив<анович> говорил: «Мих<аил> Ал<ексеевич>, зачем вы гладите так при всех этого молодого человека, а нас не гладите, мы ведь подольше с вами знакомы». Я хотел было ответить, что оттого, что вы — не коты, но воздержался. Катков проводил меня до дому; что я говорил ему дорогой, я не помню.

19_____

Утром ходили с Сашей за билетами, я вел его, как слепого, съездил в банк, потом к Сеньке купить белья, за сапогами, в Апраксин к Иову и Маркьяну. Прошел в магазин, был один Степан, говорил, как Козлов рассказыв<ал> про мои вчерашние похожден<ия>, что я с бельевым Сенькой чуть не целовался при всех. Дома решил завтра не ехать. Сообщил об этом Саше, так успешно притворясь огорченным, что он даже стал меня утешать. В магазине это приняли с ликованием. Степ<ан> рассказывал, что хозяин вел с ним длинный душевный разговор обо мне, об моих отношениях к Броскину, что, вероятно, Грише дана отставка, что я это делаю как матерьял для романа (вот идея!){194}, что я хотя и хитрый, но примерный и умница, что у меня <петровские?> глаза, что как часто я их выручал и как было бы непоправимо потерять такого клиента и приятеля, если бы Саша или кто другой меня отвлекли от них, что поэтому нужно с Броскиным обходиться аккуратнее; к чему это все говорилось, довольно ясно. Я очень рад, решив не ехать. Пил чай на Верейской.

20_____

Билет отдал назад. Скучал адски и вечером, протомившись до запора в магазине, пошел на вокзал. Было до смерти тягостно идти почти ночью одному провожать. Будто в незнакомом городе, где никого нет ни близких, ни знакомых, а дома, в прошлом, в покинутом, все так мило, уютно, тепло. Саша с женой и прислугой были уже там; Саша так слаб, что не мог без труда нести корзину, которую я легко донес до вагона. И потом мы всё ходили взад и вперед, он звал скорее приезжать, просил ежедневно писать, говорил, что может умереть. Наконец, простившись еще раз через окно, уехал. И я не буду слышать его костей через слегка обмякшие теперь щеки, его губ, его рук, как он обнимает, гладит, смотрит. Горестно вернулся я домой, где все уже спали, и, не закусывая, лег спать. И будто все кончилось, все уехали, я один в чужом вдруг городе.

21_____

Вот первый день, что я без Саши. Утром написал обещанное ему письмо, хотя писать было еще нечего. Страшная жара. Ходил к Казакову. Козлов говорит, что вчера видел моего приятеля Сеню Каткова. Я сидел дома и, уподобляясь Бобке, дожидался полотеров, как вдруг вместо Сысоя явился какой-то незнакомый безобразный мальчишка. Я так был этим огорчен, что, несмотря на жару, пошел к Гаевскому за бумагой, которой накупил столько, будто я собираюсь писать «Анну Каренину», «Кольцо Нибелунгов» и вести переписку в роде m-me d<e> Sevigné. Освежившись немного этим, после обеда я брал ванну, и пошли с Сережей за Ек<атериной> Ап<оллоновной>. У нас была Варвара и Ольга Павловны и Елиз<авета> Алекс<еевна>, и потом пришел Тамамшев. Так был 1-й день без Саши. В согласии читать свой дневник есть какое-то бесстыдство{195}.

22_____

Утром был в Гостином и условился с Катковым встретиться вечером у Морозова. Прошел Апраксиным, всех видел; пригласил Козлова вечером со мной. Степан и Василий отказались, а мне была потребность быть с кем-нибудь знающим Сашу и расположенным к нему. Дмитриев меня поразил, вдруг начавши уверять, что он сейчас видел Броскина у Морозова в компании 4-х челов<ек> и хотел поздороваться; меня это страшно разволновало. Дмитриев, Зверкин, Козлов и Катков были за столом, но последний потом перешел к своей даме, скандалил с лакеем и убежал, оставив меня проводить Андр<ею> Ивановичу. Оказывается, Кудряшев все время сидел где-то один и все видел.

23_____

Утром, после 12-ти, пришел Муравьев; я говорил весело и оживленно, как со старым знакомым, но особенного возбуждения не чувствовал; лицом он мне почти совсем не нравился, и, лежа, мы говорили о чем-то совсем обыденном. Поехали вместе к Казакову на имянины, но Гриша слез у Гороховой. У Казакова был Мирон, и потом пришел Барабошка, с которым я чуть не подрался за картами. С Мироном беседовали о Саше. Сидели до утра. Утром ели, и я пошел со Степ<аном>, спавшим всю ночь, в магазин, где и пили чай. Много проигр<ал>.

24_____

Спал дома полчаса. После обеда опять заехал в магазин, но денег мне Казаков не отдал. Угощали мастеров, и потом мы пели. Поехал к Нувель в 10-м часу. Они сидели у открытого окна и поджидали меня. Вальт<ер> Фед<орович> читал свой дневник, очень интересно, по-моему. Вообще, было очень, очень славно. И я прочел Сомову дневник, он говорил, что он — ahuri[70], что это бьет по голове, говорил, что, кроме интереса скандала, некоторым он мог бы быть толчком и даже <исправлением?>; намечал Иванова и Бенуа. Кажется, и действительно ему понравилось, хотя я менее всего думал, пиша дневник, о том, чтобы это нравилось кому-нибудь. Возвращался на свете, и с другой стороны полная луна в широком желтом сияньи, и беловатое небо отражалось в каналах; так тепло, так пахнет распускающимися листьями, а Саши нет, и деньги тощают. Из дневника Нувеля я узнал и касающееся меня кое-что неизвестное. Да, Сомов нашел, что впечатление дневника бодрящее, что чувствуется любовь к жизни, к телу, к плоти, никакого нытья. Hafiz-Schenken предполагается в субботу, гостей 8 чел<овек>, но, к сожалению, с дамами и без Schenken. Завтра последняя среда{196}. Пойду.

25_____

Я плохо помню, что было сегодня. Видел утром Каткова, потом ходил в Апраксин, был у Казаковых. Страшно скучаю, вечером был дома, были Анджикович, Томилин и Ступинские, играли в винт; приходил Тамамшев, луна ярко освещала комнату, лег спать рано.

26_____

Письмо от Саши, но не его рукой{197}. Зовет скорее, но советует ехать через Рыбинск. Так захотелось его видеть, что были бы деньги, скоро бы отправился к нему. Заехал к Казаковым на квартиру, ел яичницу. Вечером был у Вяч. Иванова, была масса народу, сначала было очень скучно, т. к. участники «Адской почты»{198} отделились и заперлись в отдельной комнате. Но потом заговорили о «красивой жизни»{199}. Вяч<еслав> Ив<анович> говорил очень интересно и верно об эпохах органических и критических, трагизме и jardin d’Epicure{200}, мне было неловко, что он вдруг заметил: «Вот прямо против меня талантливый поэт, автор „Алекс<андрийских> песень“, сам Александриец в душе». Говорил Аничков, ожесточенно, глупо и смешно, ругал почти в глаза все общество, которое гомерически хохотало и хлопало в ладоши, говорил, что эстетизм — мещанство, громил неотомщенную неверность жен, разврат, который конец всего, только не его речи. Пошли на крышу, рассветало, чудный вид, будто Вавилон. Городецкий читал стихи «Монастырская весна»{201} — очаровательно, другие мне несколько меньше понравились. Внизу, продолжив несколько прения, читали опять стихи, и я прочитал «Солнце» и «Кружитесь»{202}. «Сомов» Иванов<а> превосходен{203}. Я слышал, как Сомов говорил какой-то даме, что нужно жить так, будто завтра нам предстоит смерть, будто из моего романа, т. е. вообще мысль, за которую я всецело стою{204}. Возвращался при розовых редких облаках на бледно-голубом, будто выцветший фарфор, небе. Hafiz-Schenke м<ожет> б<ыть> во вторник. Саше не поспел написать.

27_____

Какая скука, какая тоска, пустота. Страшная жара, наши увлечены открытием Думы{205}. После обеда проехал в магазин, тем более что к нам пришли Андриевич. Т. к. Степан был имянинник, потащил меня к Морозову сейчас после дождя. Там было еще скучнее. Поехали пить чай на Верейскую, и вернулся в 12 часов. И я не могу представить, чего бы я хотел. Жить с Сашей? Проезжая по Бассейной, я видел освещенную кассу, лестницу с фонарем, свет в матовых окнах, но, помимо неимения денег, мне как-то неприятна сама мысль об Александре. Разве спросить беленького Павла? Там все такие уроды.

28_____

Какая-то пустота. Сегодня жарко, и улица в городе мне напомнила Александрию. Брал ванну. У Казакова был недолго, Степан говорил, что видел во сне, как Саша его хочет побить и говорит: «Рано или поздно, а получишь от меня таску», а я будто смеюсь. Новый мастер рассказывал о кулачных боях и что на Москве, если 2 мол<одых> человека хотят подружиться, ходят вместе к одной девке и потом вместе стричься одними ножницами. После обеда видел, как напротив в мезонине у открытого окна играли в дураки 3 подмастерья, и мне захотелось опять простоты и дружеской молодой компании. За Охтой чернел лес, виделись церкви. Что-то мною будто невозвратно потеряно. Если б Саша хотя и пил, но был бы здесь, я был бы вдвое менее грустен. Вечером перед бурным весенним дождем дошли до Екат<ерины> Ап<оллоновны>. Играл Mozart’a. Я не все время думаю о Саше, но мне кажется, что это именно его мне недостает.

29_____

Письмо от Нувель, что Hafiz-Schenke во вторник{206}. Сегодня мною более интенсивно овладели оба мои течения, и мне хочется и европейских стариков, и будущих, и скита. Второе отчасти от Аниного письма, где она пишет, что муж ее в марте умер, что весной она съездит к его родным в Костромскую губ., а потом купит дом и поселится в Уфе, открыв торговлю фотогр<афическими> принадлежностями, и т. д. Я смотрел на избранных св<ятых>, и Александр Свирский с подогнувшимися коленками, с поднятым, искаженным экстазом лицом меня перенес в милые далекие моленны, в тихую, полную непередаваемой светлости жизнь. А как давно было, что мы с Сашей ездили в теплый весенний день на Волково, крошили кулич и яйцы на траве могилы и птицы прыгали по голым веткам, ожидая, когда мы уйдем. А Саша, не пьющий, ходивший для меня в магазин, милый, вежливый и уже знавший, не говоря мне, мою любовь к нему! Где это? Что легло такой полосой, будто прошли годы; теперь я смертельно жалею, что не уехал с ними. Теперь у меня мало денег, но на дорогу-то хватит. В магазине все ссорятся, дела идут кое-как, денег мне не возвращают, мне даже не хочется туда ходить. Хоть бы запить с кем-нибудь или сходить ко всенощной. Сысой, полотер, положительно перестал ходить, т<ак> ч<то> и этот маленький еженедельный ресурс иссяк. Ходили вечером к Тамамшевым, там никого не было, но скучно не было. Такая пустота, я готов плакать часами, лежа на кровати. Читали «Kater Murr»{207}.

30_____

Открытое письмо рукой Сашиной жены, но от его имени: «Ждем вас с нетерпением» и т. д. Всю ночь видел его во сне. Утром зашел ко мне Степан и потом Мирон, я со Степаном поехали в магазин, потом я обедал один в Мариинской гостинице и потом, вечером и ночью, был на Верейской, где играл в карты, и при солнце, освещавшем уже купола Влад<имирской> церкви снизу, вернулся, страшно тоскуя, домой. Скоро я не в состоянии буду терпеть.

Май

1_____

Откуда мне достать денег, чтобы ехать, чтобы видеть Броскина? Я так до ясновидения помню его лицо, не только того, когда я его еще желал, но уже в последнюю минуту в окне вагона с таким знакомым изломом приподнятой брови, будто изгиб лука, зеленоватые афродизийские глаза, как у балующих людей. Когда мы читали с Сережей «Прозрачность»{208}, пришел сам Вяч. Иванов. Он много говорил о романе, много расспрашивал, рассматривал, казался заинтересованным, некоторые его вопросы напоминали «Chaperon rouge»[71]: «Почему вы носите такие смешные очки?», «Вы здоровы?», «Вы читаете „1001 ночь“?» Он очень мил, но его крайняя близорукость делает ему общность с Юрашем. Когда вечером я хотел уходить из запирающегося магазина, вдруг в темноте ползет какой-то толстый человек и здоровается со мной, целуясь. А. И. Аничков. Оказывается, ищет меня и на Васил<ьевском Острове>, и на Верейской. Ехать ко мне отказался за поздним временем, а так поболтали немного. Никак его не ожидал. Завтра он уезжает, а когда же я? В магазине, в темноте, говоря со Степаном о Саше, я неожиданно заплакал.

2_____

Встал безобразно поздно. Пришла мысль, которой отдался всею душою: написать роман из Франц<ии> XVIII века, из среды ремесленников-художников, старый еще быт, традиции, пестрота столкновений, миропостижений, авантюр{209}. Но нужно много подчитать, не столько для сведений, сколько для атмосферичности. Степан меня очень развеселил, рассказывая, как Наталья Афанасьевна вчера расспрашивала у них про мое увлечение Сашей, перестал ли я увлекаться Григорием, что я это делаю «с научною целью» и т. д. После обеда гулял с Сережей в Таврическом саду; там славно, зеленая трава и канавки. Нувель еще не приезжал. Пришел Тамамшев, я в полутемноте наигрывал из «Предосторожности», как явился В<альтер> Ф<едорович>. Он хочет написать музыку к «Предосторожности». Иванов был уже одет, Сомов одевал других, он врожденный костюмер. Пожалуй, всех декоративней был Бердяев в виде Соломона. Я не ожидал того чувства начинания, которое пронеслось в молчании, когда Иванов сказал: «Incipit Hafiz»[72]. И платья, и цветы, и сиденье на полу, и полукруглое окно в глубине, и свечи снизу — все располагало к какой-то свободе слова, жестов, чувств.

Как платье, непривычное имя, «ты» меняют отношения. Городецкого не было, и сначала разливал Сомов, но потом стали все своими средствами доставать вино. И беседа, и все казалось особенным, и к лучшему особенным. Я был крайне польщен, что Л<идия> Дм<итриевна> меня назвала Антиноем. Я крайне наслаждался, но печально, что не будет Schenken и что предполаг<ается> серия дам{210}. По-моему, Schenken могли бы быть несознательные и даже наемные, сними даже ловчее чувствовалось бы, чем, напр<имер>, с тем же Городецким в качестве кравчего. Мои стихи толковались как какая-нибудь canzon’a Cavalcanti. Утро было сероватое, когда мы разошлись. Нувель уговаривал меня не уезжать, бросить это, но он ошибается, думая, что я его в этом послушаюсь. Неужели я всегда верен? Завтра звали Ивановы, а в четверг и в пятницу хотели прийти ко мне. Следующее чтение дневника Сомову и Нувель тоже произойдет у меня. Уеду ли я в пятницу?

3_____

Казакова окончательно вытуривают из магазина. Вчера опять наклеили мушку, которую сорвал Кудряшев. После обеда все смотрел в окно на Неву, где над лесами розовели отразившие закат облака. Напротив, где живет молодая особа со старухой, к которым через день ездит писарь вроде бычка и целуется, играя, с молодой у открытого окна, — что-то неладно. Молодая без прически, в черном платке сидела заплаканная у окна спальни; старуха стояла, казалось, утешая, потом закрыли окно, и старуха одна долго смотрела в окно другой комнаты, дожидаясь и вытирая углами повязанного платка глаза. Писаря нет уже давно. Я очень скучал. Гуляли в Тавр<ическом> саду; какие до отчаяния глупые, тупые, некрасивые лица! я понимаю, что однажды, после такой прогулки, можно повеситься. У Иванова был какой-то невероятный студент со стихами, не понимающий разницы между аллегорией и символом, считающий «декадентов» русскою кличкою, спрашивавший у меня, законным ли браком соединены Мережковские, что он «талантл<ивый> парень», что они, вероятно, богатые люди. Вообще тип. Я был очень в мирном настроении; немногочисленность гостей, большая привычка к ним делало более уютности. Аничков представлял всякий вздор, потом Дымов; Вяч<еслав> Ив<анович> обиделся на Нувель за вчерашнее, и говорят, будто мое стихотворение его огорчило, выставив не совсем ту программу, какую он, и особенно Л<идия> Дм<итриевна>, предполагали{211}. Это будет жаль, если все начнут ссориться раньше начала. Нувель с Сомовым хотели прийти в пятницу. Просили не уезжать. Разбирая, кто похож на какое животное, меня сравнили с серной, довольно неожиданно{212}.

4_____

Был у Чичериных; страшная жара, даже заболела голова. После обеда лег заснуть, и голова прошла. Часов около 8<-ми> пришел Иванов, он долго беседовал со мной и все интервьюировал, иногда я сам не знал, что отвечать на вопросы: «Кому вы любите молиться?», «Ревнивы ли вы?», «Собираетесь ли жениться?». Я не знаю, нужно ли ему читать дневник. За чаем пришла и его жена, и было странно видеть Диотиму, говорящую о квартире и детях. С Ивановым мне было почему-то несколько тяжело и неловко{213}. Но, конечно, они очень милые. С нетерпением жду понедельника. Скучаю о Саше.

5_____

Утром был в магазине, там был Павлов; рассматривая в газете картины борьбы атлетов, он стал восхвалять свое искусство насчет борьбы и, легкий, как мячик, принимая грациозные традиционные жесты, фехтовать, выкликая «touché» и пр. и улыбаясь с выбитым напереди зубом ртом. У Макарова взял материи на понедельник, прикупил к ней газу и фуляру, все розовое. Был Иванов, моя музыка, по-видимому, ему нравится, в восторге от детских песен. Слова «равнодушные объятья» и «обладанье без желанья» нашел очень моими{214}. Небрежность слов и внутренняя грация. Говорил, нельзя ли прийти Сереже. Протоколом недоволен, находит, что выдернутые из контекста фразы звучат карикатурно и что я méchamment[73] пришпиливаю, особенно его. Сейчас после него пришли Сомов и Нувель. Читали дневники; Сомов меня убеждал перевести «Kater Murr»; играли стар<ых> итальянцев, Сомов пел; у него полный, несколько меланхолический голос, и поет он сдержанно и стильно. Отчего он так упорен относительно моей музыки? Если бы он еще вообще отвергал все не старое, но он понимает же и Вагнера и Debussy? Çа me tourmente[74]. Сидели до 3-х часов, мне было очень приятно так сидеть, почти молча, ничего не делая, перекидываясь словами. Мне страшно все равно, так все равно, как давно еще не было. От Саши письмо, чтобы я или приезжал, или прислал твердый ответ. Что же мне ему ответить, теперь мне не только не хочется уезжать, но мне даже не хочется ехать туда. Утро было темноватое и теплое.

6_____

Не знаю, зачем я поехал с нашими в Удельную. Никакой приятности я не получил. Были там Крапивины. Слишком жарко, и пыльно, и дачно. Сережа написал рассказ из Рима, по-моему, лучше всех воспользовался анекдотом с Федоровым{215}. Считаю деньги, решительно мне не хватит. В понедельник съезжу в бани на 9 линию; я спрошу Матвея; хотя Тимофей и красивей, но слишком важен и староват. Вечером было в окнах видно, как в «Diable boitieux»{216}. Иванов бранит XVIII в., а я все более его люблю. Что-то будет? Как с деньгами?

7_____

Утром меня ждало письмо от Саши: «В Коротово не пишите, на днях выезжаем». Первая мысль была: хорошо, что не надо ехать. Может быть, я не привык к мысли скоро, совсем скоро его видеть, потому не так радостен, как это нужно бы. Нувель пишет, что вопрос о Сереже решен утвердительно. Письмо от Юши: крайне интересуется мною и моею музыкою, что меня очень утешает теперь, когда даже Нувель кажется мне перестающим ею интересоваться{217}. Чичерины положительно дальше «Времен года» не пошли. Что мне писать после «Предосторожности»? Еще не решил, посетить ли завтра Александра или поехать на 9<-ю> л<инию>, там более незнакомо, и это меня прельщает, но поспею ли я туда съездить до 9<-ти> час., ведь это возьмет около 5<-ти> часов; а Александр мне понадоел. И думать об этом, когда Саша едет! Сегодня был Муравьев и не застал меня, я очень об этом жалею. Вечером были с Варей у Чичериных. Я ужасно расстроенно себя чувствую.

8_____

Сегодня ко мне пристал какой-то мальчик лет 15<-ти>, спрашивавший, не плясун ли я, за которого он меня принял по надушенной поддевке и, как выразился, «подведенному глазу»{218}. Он сам пляшет в Таврическом саду; мне жаль, что я не спросил его адреса, мне хотелось бы видеть этот быт, эту жизнь des artistes forains[75], полумимов, полугимнастов, полупроституток, и мне было лестно, что он меня причислил к категории людей, отвечающих легким чувственным и ненужным потребностям. Видел в Гостином Каткова. После обеда поехал на Бассейную. Александр спал и долго не шел, я даже стал надеяться, что его не добудятся. Рассказывал, как он вчера катался на лодке, пел, купался при женщинах, а какая-то лодка с офицером и дамой ездила за ними следом. Я люблю сводить волосы: вдруг будто колдовством спадает оболочка и тело явится более еще как-то нагое, чем нагота безволосых людей, но Александр мне положительно надоел. К нам пришла Ек<атерина> Ап<оллоновна> и сидела до прихода Нувель. У Ивановых новых были: Бакст, Бердяева, Городецкий и Сережа. Все были в новых одеждах. Сомов принес мне книги XVIII в. и подарил «Affetti amorosi» 1600 <года>{219}. Я был ужасно польщен и обрадован. Видел книгу, которую давно стремился видеть: «К. Сомов»{220}. К сожалению, там не сказана цена, которую знать мне нужно, чтобы сообразить, когда можно будет приобрести эту книгу, первую à acheter[76]. Вначале стесняла тайно Бердяева, потом начала стеснять даже совсем и слишком явно, т<ак> ч<то> поднятый вопрос об ее исключении был принят почти единодушно. М<ожет> б<ыть>, я был слишком категоричен, т<ак> ч<то> она могла обидеться. В<ячеслав> Ив<анович> читал свое стихотворение{221}, Городецкий импровизировал. Все целовались, я не целовался только с Сомовым и Бердяевыми. Играли на флейтах, пили, было шумно и несколько бестолково, пахло розовым маслом, платья были пестры. У меня все было розовое с белым и бледно-зеленым. Я был увлечен, но не был никем ранен, оттого, м<ожет> б<ыть>, и показался Гипериону{222} мудрым. Утро опять было серое.

9_____

Встал не рано; писал музыку, читал сомовские книжки. Пришел Муравьев, я к нему почти совершенно охладел, но зато он стал нежнее, чем когда бы то ни было, и не могу сказать, чтобы это было «поцелуи без любви». Я вспомнил об Вяч<еслава> Ивано-в<ича> экстазе, как необходимом, освещающем <так!> [придат<ке>] составе наслаждения. Я с негодованием это отвергаю в защиту наслаждения как такового, могущего привести и к экстазу, но лучше — легкому, земному, светлому, эфемерному и потому слегка грустному{223}. Поехали вместе, магазин был заперт, я пошел на Верейскую. Молодцы собирались идти ко мне, чтобы потом пройти в Тавр<ический> сад; пили чай; потом поехали втроем на извозчике. Степан все щекотал извозчика, а тот смеялся и погонял жестом, каким игроки козыряют. Было глупо, но весело. У меня пили чай и немного играли в карты, беседовали интимно, как друзья, о Саше, обо мне. Степан советовал мне не совсем бросать Григория. Когда мы проезжали мимо Морозова, Катков без шапки стоял с швейцаром и хохотал. Ушли они рано. Утром я видел на соседнем дворе мальчиков в праздничных пестрых рубашках, с криком бегающих и влезавших на поленницу за закинутым мячиком; у Бориса и Глеба звонили к обедне. Никола{224}. Прежде так определенно, так радостно, так полно особенного наслаждения звучало название праздников, а теперь? И мне жаль этого, потому что во мне живо и то. Когда-то и каким увижу тебя, Саша?

10_____

Приехал зять; он обещал мне устроить отчасти дело. После завтрака пошел в магазин; Степан говорит, что видел Саш<у> на Невском, что тот приехал вчера вечером, не пьет с Юрьева дня, и не верил, что я того не видал. Я был страшно обижен, и огорчен, и удивлен. Не известить, когда приедут, не дать знать, когда приехали, не зайти, не послать! Или он сердится? Я пошел к нему. Служанка была одета для выхода и сказала, что Ал<ександр> Мих<айлович> сверяет счета. Саша в переднюю не вышел. Он сидел у окна со счетной книгой, в сиреневой рубашке, загорелый, похудевший, с небольшой несбритой бородою, еще более желанный, чем прежде. Он жаловался на головную боль, говорил, что по дому всё неприятности, что больше недели не остались бы, что очень жалеет, что вернулись. Мне казалось, что я пришел не вовремя, ни к чему, что он не рад мне так, как должен был бы, и чувствовал самую глупую мальчишескую и чувствительную влюбленность. Я его, как говорит Бобка, «гладил и пошлепывал», и гладил его волосы, и под сиреневой одной рубашкой чувствовал похудевшее, теперь трезвое тело. Прощаясь, он стоял с папиросой во рту и улыбался, потом вынул ее, потушил не спеша и поцеловал меня. Дома потащили к Инжаковичу, были серые, сырые сумерки с ветром, я ехал, будто в Нижнем, будто не в том городе, где я живу, будто дом, свет, тепло позади. У Ст. Ал. сидел у окна какой-то старик, бывший на каторге, недавно вернувшийся в Россию; они сидели у открытого окна и пили чай по-дружески. Было впечатление чего-то не то провинциального, не то старомодного, очень русского, но не первой симпатичности. Мне было очень скучно, и Саша меня чем-то обидел и огорчил. К Ивановым не попал.

11_____

Утром получил известие от Нувель, что он меня ждет сегодня вечером{225}; мне казалось, что он мне ничего не говорил в понедельник. Саши не было дома, были его женщины. Я плохо помню, что было; заходил к Казакову, обедал там, потом опять был в магазине. Я не знаю, ехать ли мне с нашими или нет, люблю ли я Сашу, чего мне хочется. Два раза ко мне заходил Степан, я вышел с ним, чтобы ехать к Нувель. Облака на востоке отражали розовую зарю, везде в садах был народ, река была приторно голубая, с розовыми полосами. Нувель не было дома, я стал просматривать «Mercure musical». Там интересно о старой итальянской музыке. Чтение дневника вызвало у В<альтера> Ф<едоровича> замечание, что я пишу менее ярко, чем покуда я не читал, но мне кажется, что это неправда, что такое впечатление оттого, что многое читалось вместе, а не кусочками. Я даже не знаю, почему меня это задело, я редко бывал в таком разложенном состоянии, как теперь. Был Сомов и Бакст; много спорили о Hafiz’e вчера; говорят, было скучно. Бакст все-таки предлагает некоторую ритуальность и символичность.

12_____

Утром был у Саши; он играл с чужим ребенком на полу; потом вместе вышли, мне он показался сух и нелюбезен, говорит, что многого не помнит из того, что произошло после Пасхи, что мне не очень сулит. Он согласился зайти в магазин, чтобы спросить адрес знакомого. Было как прежде: Саша стоял в магазине трезвый, смеялся и шутил, были мастера, приказчики, но чего-то недоставало, какой-то червяк глодал мне сердце. Нужно ли давать клятву, правда ли то, что Саша пьяный говорил, или то, о чем он молчит теперь? Я очень расстроен, я ничего не знаю, порою мне кажется, что я не только никого не люблю, но ни в кого и не влюблен. Мне очень тоскливо. Поехал к Юраше Верх<овскому>, он спал, его ребенок болен, и меня приняла Вера Макаровна, белая, пышная, в белом с черным, высоком лентой поясом, капоте. Пришел доктор; я слышал из соседней комнаты разговор о болезни, лекарствах, нежные интонации девушки, будящей ребенка. Под иконами стоял за шкапом самовар; потом ребенка убаюкивали, будто в Кинешме или Городце, и что-то теплое, купечески-скучное, светлое, как детство, меня обняло. В саду Юраша читал свои стихи, очень скучные. У центральных Верховских тоже что-то погасло. Почему возврат Саши не дает мне желанной радости? Поехал, очень грустный, к Ивановым. Они так милы, так сердечны, я их очень люблю, но все время молчал. Жду понедельника, но не так, как прежде. Ехать ли мне? Мне до слез скучно. Отчего это? Бакст со своими проэктами провалился, но он очень милый. Возвращались в темноте.

13_____

Утром я встал с желанием ехать, потом это желанье стало ослабевать. Зашел к Казакову; тот собирался к мировому в качестве свидетеля по делу Макаровых, и я пошел с ним, там был Мирон и целая куча других свидетелей. Интересного было мало, кроме того очаровательного мануфактурщика, которого я видел и в Апракс<ином>. Теперь я с ним здороваюсь. Я долго на него смотрел и ничего не нашел заслуживающего бы порицания. Впрочем, я говорю только про лицо, фигуры его я не помню. Заходил к Рузанову{226} и за вином. Греческого вина теперь не держат, я видел объявление о бухарском, м<ожет> б<ыть>, оно подойдет. После обеда наши поехали к В<арваре> Павл<овне>, мне не хотелось ни к ней, ни к Верховским. Я хотел сегодня сходить в бани, только не на Бассейную; помня, как Гриша хвалил мне на 4-й ул<ице> паровые, пошел туда. Номер был очень веселый, чистый, с большим окном, как палуба корабля. Оба номерные (их всего 3-ое, 3-й мол<оденький> мальчик) — огромные, толстые, немолодые, с лицами, напоминающими если не самую Екатерину II, то ее придворных: тонкие черты среди двойных щек и подбородков, страшная белизна, дородность. Ласковые, развратные глаза и крошечные, но густые усы на бритых розовых щеках. Что-то между стареющей куртизанкой и молодым гвардейским ротмистром. Это совсем не мой тип худых (или не толстых) чисто мужских тел. Но Петр (мывший) был гораздо более entreprenant[77], напр<имер>, чем тот же Александр, и умеренное похабство не переходило границ фривольности. Но я не люблю тел, в которых я тону, и, конечно, я туда не вернусь. Что-то мне напоминало «1001 ночь», или то, что я сводил волосы, а тот accroupi[78] смотрел и говорил: «Теперь у вас, как у маленького мальчика, все голенькое» и что-нибудь еще, не знаю. Заехал переодеться. Когда я выходил, пришел Тамамшев, он проехал до угла Невского и Морской; положительно, я не могу его рекомендовать для Hafiz’a. У Верховских были дети и тетя, было семейно-скучно, но вышло очень хорошо. Показывают мне архишикарную карточку какого-то молодого человека: «Нравится он вам?» — «Ничего». — «Хотите к нему поехать гостить?» — «Как? зачем?» Оказывается, по моим «Крыльям» воспылал так ко мне, что не имея в 2 дня, что здесь пробыл, возможности познакомиться со мной, умолял убедить меня приехать в Ярославль. Он музыкант, признает Reger’a, знаком с москов<скими> молодыми художниками, обожает Сомова, любит и имеет старые образа (лампады перед которыми зажигаются не под праздник, а когда гости), имеет лодку и лошадь, зовут его Глазенап и он инженер на Воловятке{227}. Можно прямо телеграфировать: «Встречайте тогда-то — Кузмин — Крылья». Я в восторге от этой авантюры.

14_____

Был у Саши, мне кажется, что он меня чуждается. Мне страшно грустно, мне бы хотелось всех разогнать и одному плакать. Он говорит, что все забыл, и клятву забыл, и куда мы ездили, и что он говорил, — все, все забыл. Это неправда, но зачем он говорит эту неправду; бороду он сбрил. Пришел Мирон, я ушел в магазин, пил чай, и туда пришел Мирон, потащил меня к Морозову, где я расспрашивал про мануфактурщика: он племянник умершего хозяина, 19 л<ет>, любовник своей тетки, имеет денег тысяч 15, Петербургской губ., и зовут его Дмитрий Иванович; очевидно, что красота при мудрости не остается без вознаграждения. От Диотимы отказ Гафиза. Из «Весов» просьба прислать музыку одного романса для помещения фототипией. Если это все, что выйдет из наших планов, то это очень печально. Если же помимо, то лестно и шикарно{228}. После обеда пошел к Ек<атерине> Ап<оллоновне>; там томительно и скучно, но это подходило под мое настроение. Любит ли меня Саша? Не хотел ли бы я, чтоб он опять пил? Он что-то таит, но, как это ни чудовищно, меня влечет что-то другое. Что? поездка к Глазенапу? Не знаю. Молодцы все гуляют в Таврическом.

15_____

Я уговорился с Сашей утром встретиться в магазине, но когда я приехал туда около 11-ти, Саши уже не было. К нему я не зашел; от Нувель записка, что он с Сомовым будут у меня сегодня, я был ужасно осчастливлен этим. Поехал за вином, по дороге зашел к Чичериным; они не верят, что я уеду в среду. После обеда пошли все-таки к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, там было вдвое скучнее вчерашнего. Приехали Сомов и Нувель, об «Весах» советуют отказать; то неожиданное, что он <Нувель> обещал мне в дневнике и что откладывал читать, было его посещение Александра. И думать, что я могу поднять из-за этого историю! Меня всего больше интересовало, остался <ли> он доволен. Искусством и телом — да, лицо не понравилось, и нашел подавляющий grandezza[79] и аристократизм. Думает, что был хорош лет 5 тому назад; говорили и обо мне. Значит, ревности в сообладании я не имею. Сомов опять пел «Consolati», эта ария положительно мне кажется роковою, чем-то пророческим. Читали 2 сказки из «1001 ночи», досидели до света. Я только боялся, что Нувель найдет Александра никуда не годным, — вот и все. Завтра хотим к Ивановым.

16_____

У Саши не был; в Троицу приказчики собираются в Сестрорецк и звали меня с собой. Сережа в восторге, получив ответ из «Руна», куда посылал своего «Колдуна»{229}. Это, конечно, отлично, что первый шаг именно здесь. Нувель предложил и ему идти навестить Вяч<еслава> Ив<ановича>. Там уже был Сомов. Диотима сейчас же попросила Сережу сходить за хлебом; было очень уютно и почему-то весело. Вяч<еслав> Ив<анович> был в духе, и даже приход Чеботаревской, при которой так проговаривались, что пришлось почти посвятить ее[80], не помешал почти. Сережа читал свой рассказ и стихи. Нашли, что он моей школы и что это симптом моей старости. Много разговоров вызвал рассказ Лид<ии> Дм<итриевны> «33 урода»{230}, полнейшего романтизма и написанный по-дамски. Мечты Вяч<еслава> Ив<ановича> об лейке и <Зулейке?>, рассказы об голубом колпаке <s-ы?>[81] Кьяры «под двойной лазурью», ползанье Чеботаревской теперь уж не по Аничкову, а по Иванову, все казалось очень милым. Я стал делать смесь из вина, сначала белое с Мюскатом, красное с Мадерой, в обе подливал Peach Brandy, потом выжимал апельсина и даже подбавлял Кюммель, вообще что-то невообразимое. Сомов стал пьянеть, но был еще мил, перешли на французский, потом на итальянский, потом на английский. Чеботаревскую носили на руках и клали на колени. Под флейты я с Нувелем плясали, потом я один, все целовались. Мне стало вдруг скучно, что я никого здесь не люблю (так, особенно не влюблен), и, главное, меня никто не любит, и что я какой-то лишний соглядатай. Я вышел в комнату с зеркалом и прислонился к стене с флейтой в руках, в красной бархатной рубашке. «Toujours des poses maniérées»[82], — сказал вошедший Петроний{231} и опять стал говорить, что я влюблен в Сомова и т. д. A force d’en parler[83], я кончу тем, что влюблюсь в него. Я заметил, что это невозможно. «С Сомовым? гораздо возможнее, чем ты думаешь. Я могу это очень легко устроить. Ты не дождешься, чтобы Аладин{232} сам что-нибудь предпринял». Я был несколько froissé[84]. «Ты хвастаешь, зная, что я этого не захочу». Чеботаревскую предлагали для Гафиза, который будет в понедельник. Сомов свободен, помимо Гафиза, только на будущей неделе. Когда же я уеду к Глазенапу?

17_____

Наши бесконечно собирались: не считая ребят, 12 мест ручного багажа. Представили мне будущего нашего сожителя: какой-то бомбовщик. Я проводил наших до вокзала: конечно, все время прошло в том, что одна часть искала другую, потом квитанции и т. д., в окно вагона пихали еще других плачущих грудных детей, кульки с провизией, корзины и чайники. Прощались, целовались, мужчины из чашки пили водку, закусывали по очереди от одной булки и угощали кондуктора. Я пошел к Саше, жены его не было дома, прислуги тоже, он один сидел и читал, а за стеной Татьяна на всю квартиру распевала трогательную песню. Они переезжают в пятницу; Саша был мягче и как-то милостивее, чем перед этим, и мне не казалось, что я его стесняю и т. п. Но сидел я недолго. На прощанье мы поцеловались. Иванов как-то говорил, что мои поцелуи furtifs et discrets[85], м<ожет> б<ыть>, это правда, даже когда я целуюсь с любимыми мною. Зашел в магазин, там пил чай, было несколько скучновато, но не оттого, что мы остались одни. Дома узнал, что меня вызывали по телефону, Верховский, 2 раза, я подумал, что что-нибудь важное, и предложил Сереже поехать. Зашли к Иван<ову> отдать записку о Сереж<иных> экзаменах, но швейцара не было, и мы не знали, есть ли у них прием. Долго, долго ехали на Остров, на извозчике я опять читал Гафизовские Вяч<еслава> Ив<ановича>{233}. У Верховских не действует звонок, и пришлось идти через сад; у большого неубранного стола уныло сидели только женщины. Юраша, оказывается, хотел со мной ехать к Ивановым. Смотрели открытки, тихо и сонно беседовали, там что-то умерло. Каратыгина звала меня в субботу, она, может быть, злая, но интереснее других Верхов<ских> жен. Вернулись через черный ход, дворник спал пьяный, и вместо него его товарищ не мог отпереть калитку не тем ключом, пришлось разбудить Алексея, и он, еле стоя, прислонившись сквозь широкую решетку ворот почти ко мне, стоявшему очень близко, впустил нас, поздоровавшись. Я не знаю, почему я это помню: и темную лестницу, где верхнее окно, в которое видны не противоположные стены, а небо, вдруг казалось странно синим. Писарь, не предупрежденный, закричал с постели: «Кто там?» Мы поели и легли спать.

18_____

Я жалею, что пишу сегодня о вчера, т. к. та адская тоска и скука, что охватили меня сегодня, могут отразиться и на моем описании вчерашнего, когда я еще далеко не был так в отчаянии. Письмо от Нувель, от Гриши{234}, от Юши{235}, от наших. Гриша просит прийти завтра в 8 час. к Морозову, пишет нежно и скромно, как всегда после ссоры или моей холодности. Нувель пишет на мое предложение пригласить Каратыгина, что если я стою за combination à trois[86], лучше уж позвать Гришу; какие глупости!{236} Заезжал к Чичериным. Опять меня принимают за песельника. Гармонист предлагал свои услуги, я запомнил его адрес (Лештуков, 8, 31, <Веденин?>), но он неинтересен. Поехали с Сережей обедать в Мариинскую гостиницу вдвоем, т. к. Тамамшев не пришел. Оттуда я зашел в магазин; вернувшись, пошли с Сережей гулять перед чаем, и как-то случайно дворники, швейцары, извозчики, какие-то хулиганы со мною кланялись, по Сергиевской у каждого подъезда сидел клуб челяди, и никто не пропустил меня без замечания. Меня это полусердило, полузанимало; в Таврический сад шла публика, два-три приятных лица. Какая скука будет в Василе без возможностей легкой, доступной, ни к чему не обязывающей любви! Я почему-то не могу представить себя влюбленным (или, вернее, в связи) с человеком общества, особенно со знакомым. Влюбиться можно только с первого раза, а не постепенно, и совмещать знакомство и влюбленность можно только познакомившись почти уже влюбленным. Я очень кисел, т. к. денег у меня почти только на дорогу, и то придется откладывать до середины июня. Жить одному в квартире, я, пожалуй, не вынесу этой морки. Днем я видел, шли массой преображенцы с 4<-мя> музык<антами>, играющими разное, временами сливаясь, масса молодых, высоких, издали красивых и ловких людей, сзади кантонисты нестройным стадом, смеясь с толстым ундером. Я стоял, любуясь, как какой-то чистенький старичок с корзиной, проталкиваясь, сказал: «У, убийцы несчастные». — «Как вы смеете так говорить!» — закричал я на него, и, если бы он не прошел, я бы ударил его. Окружающие молча и неодобрительно на меня посмотрели. Я так не сердился года два.

19_____

Весь день была такая отчаянная тоска, что прямо думал уехать, взяв билет на вокзале. Просто хоть бросайся из окна. Над прачешной уж несколько дней сидит парень в зеленой рубашке, целыми днями то читает, водя пальцем по засаленной книге, то смотрит в окно, пока вечером не придут другие, вероятно угловые, жильцы и не станут обедать. Ему, вероятно, также очень скучно. Если бы я не ждал Нувель, я бы пошел гулять в Таврич<еский> сад. Впрочем, идет дождик. Нувель пришел совершенно неожиданно с Сомовым. Я был тем более рад, что это было нежданно. Время провели по как будто установившейся программе, мне было очень приятно, но я боюсь, что именно однообразие времяпрепровождения у меня наскучит моим гостям. Сомов привез мне несколько мемуаров XVIII в., я думаю прикупить для топографии Бедекер по Парижу и книжку о том ремесле, которое я дам герою. Я могу летом писать. Но я люблю так сидеть и divaguer[87], и говорить все, что думаешь, без стеснения, и слушать беседы о любви, еще более интимные, чем на Гафизе. Только бы я не надоел моим друзьям.

20_____

Мне переслали телеграмму Глазенапа: «Очень рады, ждем Кузмина. Глаз<енап>». Меня смущает множественное число. Денег мне все равно не хватит даже на дорогу сейчас, так что нечего экономить. Заехавши за разными покупками, я поехал, как обещал, к Каратыгиным. Я хотел опять пойти по дороге в бани, но не к Александру, а куда-нибудь далеко, где никогда не был, никто меня не знает, грязновато. Я решил на 5<-ю> л<инию>, там маленькие и не так чисто, как на 9<-й> л<инии>. Я люблю путь в незнакомые бани, когда не знаешь, кого получишь, какое у него лицо, глаза, тело, как он держится, говорит. Какая-то сладкая ломота во всем теле, и если денег мало и их нужно на что-нибудь, то прибавляется еще какая-то приятная безрассудность, какой-то abandon[88]. Это нельзя назвать авантюрой, и я хотел бы прогулок и быть вдвоем долго, до faire la chose[89] (как с Гришей), а еще бы лучше и вместе музыка, и чтения, и беседы, если б это было связано с чувственным возбуждением, если б это было и чувствительно, и легко, и эротично, и без стыда, и без мысли, надолго ли это или нет, это было бы лучше всего. Меня предложил вымыть сам впускавший, хотя была и не его очередь. Он очень приятный лицом, и свежий, и красивее Александра, но лицо того (может быть, когда-то, м<ожет> б<ыть>, улучшенное) на меня действует неотразимо. Притом Степан не строен и не высок ростом. Но он румяный, равно как и его 18-л<етний> брат Петр там же (выше и толще); сам он завтра едет в деревню отбывать повинность. К Каратыгиным пришли рано и пошли к центр<альным> Верх<овским> и к Юраше. Тот в темной комнате собирался спать; показывал мне письмо от Брюсова, уклончивое и не внушающее доверия, всего ценнее там подробное указание на гонорар: за лист стихов 80 р., за лист прозы 75. Но ведь авансу нельзя попросить. Мы дожидались жены Юраши на дворе, еще было светло, но луна, уже желтая, была над садом сквозь ветки; бегали кошки, и Вера Макаровна гуляла со старшим Кузнецов<ым>, он похудел, но стал еще лучше; если б он был ближе знаком и менее политик, то мог бы быть очаровательным Schenke. Глазенап, кроме телеграммы, прислал письмо с ликованием по поводу моего приезда. У Карат<ыгиных> были Ландау, Соколова и свои. Ландау ужасная дура, более, чем полагается, и она принесла 8-ю (увы, уже 8-ю) симфонию Глазунова — собственноручную рукопись; в конце написано: «Кончено 17 октября, в день дарования свободы Р<усскому> Народу, вернее, завоевания ее мирным путем». Ах, какой осел! Но я не слушал, разговаривая в другой комнате с Дюклу и с Каратыгиной. Она говорит, что единственно, с кем бы хотела познакомиться, — это с Сомовым. Сплетничали слегка о знакомых, о Нувель, между прочим. Возвращаться было чудно: совсем ясная заря и луна, отражавшаяся почти красным столбом в воде; приятно так далеко, далеко ехать. Алексей опять валился на меня и болтал какой-то вздор: «Хоть убейте, хоть за ноги унесите, не могу ключа найти». Я долго не мог отпереть дверь и сломал ключ. Тогда я решил влезть через окно на лестнице в кухонное, это всего с пол-аршина, но крыши под ними нет. Попрошу денег у тети хоть на дорогу, а то прямо скандал.

21_____

Так как приказчики хотели зайти ко мне в 11 часов, то я никуда не пошел, а они пришли в 5 часов. Беседовал с моим custode[90]; он учится рисовать у Дмитриева-Кавказского, но, судя по альбому, мне не кажется, что он талантлив. Писал дневник, вступление к «Оп<асной> пред<осторожности>», смотрел в окна. Потом пришли Степан, Кудряшев и Козлов, пили чай, играли в карты. Мне очень хотелось погулять и даже именно пойти в Таврический, но шел дождь и засиделись, т<ак> что пошел в сад только Василий, у которого там было назначено свидание, мы же втроем поехали к Морозову. Разъяснило, и луна, розовая, светила легко, очаровательно на мокрые камни как-то приятно сырой улицы. Пахло листьями откуда-то; было скучно ехать в душный трактир, пить, сидеть, но все же лучше, чем оставаться дома убирать посуду. Первым мы встретили Каткова; кудрявый, беленький, еще белее от белой русской вышитой рубашки, он сидел с какими-то женщинами. Подсаживался и к нам. Степан ушел, т. к. у него болела голова, Козлов тоже скрылся, и мы с приехавшим из сада Василием сидели вдвоем; я ему жаловался, что все ушли, что он ничего для меня не делает, в сад не взял, Каткова не приводит, с хулиганами не знакомит. Он рыцарски твердил: «Доверьтесь, я все сделаю, я знаю, что вам нужно». И для начала пошел искать Каткова, но не нашел, а вместо того чуть не подрался с соседями. Вчера, когда мы шли от Каратыгиных с Юрашей, я упрекал его, что он не предприимчив, не fantaisiste[91], что он, напр<имер>, не согласится сейчас идти пешком на Острова, <смотреть, как> взойдет солнце, сидеть на траве, как сомовские «поэты»{237}, и читать стихи, не поедет на лодке, не пойдет в трактир. Он таращил глаза и говорил, что он согласен идти в «Зол<отой> якорь», только он ни вина, ни чая не пьет. Конечно, я не пошел. Ах! влюбленный, я был бы изобретателен и неистощим на причуды, и долго не было бы скучно со мной, если бы я захотел! У Саши не был и скучаю об этом, но чуть ли не ex officio. Я расплываюсь.

22_____

Встал не рано, голова несколько кружилась, и не хотелось есть. Утром приходил Степан от Казакова с просьбою дать денег, которых у меня у самого нет. Потом что-то разбирал дома, спал, пил чай, смотрел в окна на улицу и во двор, где в противоположной квартире Алексей что-то поправлял; он красивый, Алексей. Приехал Сережа, я стал одеваться, как приехал Нувель, он не стал нас дожидаться, т. к. ехал с вещами. Мы тоже поехали; Антон сказал: «Куда-то шампанское повезли» на мой завернутый вермут. Приехали рано, Вяч<еслав> Ив<анович> был еще не одет и будто не в духе. Очень долго ждали Сомова, тревожась, т. к. долгое его отсутствие могло показывать плохое состояние его матери. Но он пришел. Городецкий приехал, когда Гафиз уже начался. Сегодня были отличны в своих костюмах Бакст и Нувель, эффектен Соломон, жесток Аладин, и вообще каждый раз костюмы — новый пир для глаз. Сначала прочитали стихи, потом принялись за мудрость, но дело подвигалось довольно сонно. И я не помню, как уж все стали приходить в гафизское настроение, но я с Корсаром плясали, Ассаргадон лежал распростертый, покрыв лицо голубым газом, и говорил, что он ничего не понимает. Диотима, против обыкновения, путешествовала по всем тюфякам. Городецкий из своего хитона устраивал палатки и смотрел сверху, покровительственно улыбаясь, как благосклонное божество, на обнявшихся внизу. Почему-то под палатку всё попадали Диотима, Апеллес, Аладин и я; потом я лежал, рядом был Петроний, сверху целовал Апеллес, поперек ног возлежал Гиперион и еще где-то (справа, на мне же) Диотима и Аладин. Когда поднимаешь голову вверх, <веселое?> лицо Городецкого, как высокий Ярило на палке{238}. По очереди завязывали глаза и целовали, и тот отгадывал, и были разные поцелуи: сухие и нежные, влажные и кусающие, и furtifs[92]. Вяч<еслав> Ив<анович> будет писать роман в прозе «Северный Гафиз»{239}. Когда он сказал, что осенью может выйти «Сев<ерный> Г<афиз>», я подумал, что это альманах. Это страшно интересно, неинтересно только, что они, и Сомов, и на время Нувель, собираются в Рим. И хотелось бы быть с ними, и трудно будет без них, ах, как это печально. Впрочем: «как сладок весны приход после долгой зимы, после разлуки — свиданье»{240}. 1-я фраза романа: «Принимая слабительное по средам, m-me de Tombelle в эти дни выходила только вечером, и потому я очень удивился, когда, проходя в 2 ч. после обеда мимо ее дома, увидел ее не только в саду, но уже и в туалете»{241}.

23_____

Утром был разбужен молочником. Я одел верхнее платье на голое тело и принял через окно молоко. Приятно быть разбуженным мальчиком, и, если бы я имел прислугу, завел бы мужскую, молодую и приятную на вид, или старых нянек. Ездили с Сережей в Мариинскую обедать, там ремонт зала, где мы всегда обедаем, и пришлось сидеть в проходе, где бегают в кухню, и было revue[93] всех слуг. Дома переписывал «Ал<ександрийские> п<есни»>. Пришел Иванов, он мне казался обиженным на что-то и слишком классичным. Советовал мне ехать в Москву, познакомиться с Поляковым, что я как член «С<оюза> Р<усского> н<арода>», он — читатель «Московских ведомостей», декаденты и утончен<ники>, можем сойтись. Говорил, что я inaccessible, supérieur[94], спокоен, презрителен, — я ушам своим не верил. «Откуда мне сие?»{242} И все, как я уйду, интриговал Сережу, или о том, как трудно быть молодому поэту при давлении, или делал курбеты насчет социал-демократии. М<ожет> б<ыть>, это мне все так показалось, но Гиперион какой-то другой, будто подмененный. После поехал к Анджиковичу; какие дивные дома на Каменноостровском, еще раз это скажу. У него был ученик и должен был сидеть еще часа полтора. Я дожидаться не хотел и пошел домой пешком. Деньги он просил до пятницы, но хорошо, что согласился. Проходил мимо бань на Гагаринской, они имеют заключенный и восточный вид. Дома никого не было, темно, что-то скрипит, шуршат тараканы в кухне, от свечки, с которой я ходил, разбегаются тени. Я покопался на кухне с самоваром, потом приготовил стол, зажег 2 свечки и пил чай, читая «Comedies d’Ancourt»{243}, вымытый, за чистым и при свечах красивым столом. Ах, очарование свечей. В моей комнате луна бросала большой розовый квадрат на стену, я почему<-то> подумал: «друг одиноких луна». Пришел Сережа, потом custode, наверно, рано лягут спать, мне же совсем не хочется, на дворе кто-то поет, тепло, окно отворено, голоса под воротами гулко отдаются, уехать бы скорее, м<ожет> б<ыть>, в субботу смогу. Вяч<еслав> Ив<анович> посадил мне какую-то занозу в сердце тем, что, по-видимому, менее меня любит. Хвалил мои танцы. В Рим не раньше декабря{244}.

24_____

Почему-то очень скучаю. М<ожет> б<ыть>, оттого, что нет авантюры такой, как я ее представляю. Что-то ничего особенного днем, был в магазине. Кудряшев говорит, что с хулиганами познакомит хоть сегодня, а в воскресенье пойдем в Таврический, там можете получить кого угодно, хоть песенника, хоть плясуна, хоть так просто, постороннего молодого чел<овека>. Я утаил, что могу уехать в субботу. Перед Ивановыми мы с Сережей погуляли по Таврическому. Теперь ясность погоды установилась, только холодновато. У Ивановых еще никого не было, даже сам Вяч<еслав> Ив<анович> был в «Адской почте». Мы читали в ожидании «Στεφανοζ»{245}, которого я целиком не читал; там есть чудные вещи, но мне несколько мешает слишком большое пушкинианство и парнасство. Были все гафисты, m-me Бердяева, Ремизовы, Леман и Маделунг с какой-то датчанкой, говорящей только по-английски. Нувель говорит, что влюблен в Вячеслава, на выраженное мною полное недоумение сказал, что это только совпадение, Вячеслав — фельдшер какого-то полка, с которым он познакомился в Таврическом. Фельдшер, любящий Шпильгагена, и с которым можно иметь любовь, познакомившись в саду, и которого зовут Вячеслав, — это бесподобно. Я поздравил Вальтера Ф<едоровича> и немножко, м<ожет> б<ыть>, ему завидовал. Со мной был почему-то очень любезен Ремизов, сказавший, что то, что он слышал обо мне, об иконах и т. д. моих вещах, ужасно ему близко и радует его{246}. Датчанка играла на одной скрипке то, что предполагает сопровождение, и, на замечание Вяч<еслава> Ив<ановича>, что у нее хорошо выходит piano, заметила, что играет только на скрипке, а не на фортепиано, чем очень огорчила Гипериона. Потом поставили вопрос о поле. Бердяев председательствовал, лежа на полу между свечей, со звонком, привязанным к ноге, и потом отлично говорил. С тем, что говорил Вяч<еслав> Ив<анович>, я не был согласен ни с чем{247}. Ремизов ехидно и коварно шутовался, все говорили враз и потом долго отдельными группами с жаром и интересом. Датчанка смотрела, будто готовая сойти с ума. Говорил и Городецкий, постепенно как-то по-новому освещающийся для меня. Потом остались одни гафисты и долго еще беседовали о поцелуе, было очень много словесности и мережковщины, и я был очень рад, когда Сомов сказал, что скорее всего согласен с моим мнением, которое было найдено циничным{248}. В пятницу придут Нувель и Сомов, завтра хотела зайти Диотима, в понедельник Гафиз, во вторник предполагает позвать Бакст; так никогда не уедешь, а на что же я буду жить? Возвращались ясным солнечным утром, почти днем; я проводил Сом<ова> и Нув<еля> до извозчика, Бакста — до дому и, вернувшись, влез в окно. Сомов дал мне томик Crebillon fils{249}, роман будет называться «Приключения Эмэ Лебеф» (Aimé Leboeuf).

25_____

Почему-то не помню утра. Сережа уехал в Удельную. Вернувшись, привез бумагу из Вологды, длинную и путаную, плохо понятную, которую тетя, наверное, еще запутает. Пришли Ивановы. Л<идия> Дм<итриевна> в белой широкой шляпе, в светлом платье с перевязанным накрест желтым шарфом казалась моложавее. Меня смущало, что все говорили обо мне, играли меня и вообще я эманацьировался в разных видах. «Ал<ександрийские> п<есни>» Диотиме очень понр<авились>{250}. Но меня сердит, что все так восстают против моего желания посвятить их Феофилактову. Мы пошли их проводить, я рассказал, как звал Верховского ночью на Острова, и, кажется, заразил этим Л<идию> Д<митриевну>, она предложила прогуляться до Невы и хотела на Острова, и на тони, и в Таврич<еский> сад, и борьбу атлетов. Она была очень мила, но Вяч<еслав> Ив<анович> что-то грустный и кисловат. На Неве были баржа с навесом, пристань с лодками и солдатом, из-за деревьев за забором была какая-то провинциальная, добродетельная луна, вроде m-me Ремизовой, и это гулянье и Л<идия> Дм<итриевна> напомнили почему-то губернское общество, барышень, губернаторских дочек, офицеров, и это было не неприятно. Говорили, что я заражаю Сомова и что я нигилист, но это неправда, и то и другое, хотя м<ожет> казаться и лестным.

26_____

Провожал Сережу, на вокзале он сразу показался таким маленьким, жалким мальчиком, что у меня явилось чувство старой няньки, готовой все сделать, любя и ворча. Ходил к Инжаковичу в правление. Я давно не был в тех краях, около Исакия, Морской, а я их очень люблю и как местность, и как воспоминания. Зашел в магазин, там была Наталья Аф<анасьевна> и пила чай в освещенной солнцем комнате, она сегодня едет во Псков; я поступаю так, будто мне не ехать надо, а прожить деньги. Вечером ждал Сомова с Нувель, у custode был в гостях брат Лихарева, студент с тяжелым лицом блондина, чувственного, но еще бесформенного. Сомов привез мне книгу «Сомов» и написал: «дорогому другу». Я был ужасно благодарен, но благодарил, кажется, сухо, какая-то стыдливость меня удерживала. Играли мои вещи. «1001 nuit»{251} больше понравилась К<онстантину> А<ндреевичу>, чем «Ал<ександрийские> п<есни>», м<ожет> б<ыть>, потому, что он очень наслаждается стихами вторых и музыка его не удовлетворяет, а, скорее, мешает. Прежде же он в моей музыке не видал никакой музыки. Читали дневники, дневник Нувель о Вячеславе и других похождениях — прелестен. Когда-нибудь это будет чтение вроде «Фоблаза»{252}. Нувель предлагал для сокращения скуки и расходов переселиться на время к нему. Это слишком необыкновенно и едва ли серьезно с его стороны. Потом может раскаяться, и вообще лучше, если останется достаточно денег уехать в среду. Сидели недолго; на прощанье Нувель поцеловался со мною, я очень хотел поцеловаться и с Сомовым, ведь я же его «дорогой друг», но отчего-то воздержался.

27_____

Заезжал к Чичериным, потом к центральным Верховским. Было солнечно и очень ветрено, ехать приходилось в облаке пыли. Нева бурливо синела, и пароходы, дома на том берегу казались преувеличенно пестрыми. У Верховских удивились, что я еще не уехал, советовали написать Глазенапу, чтобы тот не остыл; всего живее был Дюклу и пришедшая Каратыгина, а в общем, там что-то погасло. Зашел к Юраше; у Макаровны только что уехал о. Иоанн, благословивший Николая разводиться с женой; я застал только расходящихся женщин. Ал<ександра> Павл<овна> стала нас угощать мороженым, вином, чаем, веселая и делающая привлекательными разные мелочи и пустяки. Юраша жаловался, что ему опротивело самому быть таким стариком, не пить, не авантюрничать и т. д. У него было очень бледное, опухшее и помятое лицо и нехорошие блуждающие глаза, я думаю, что у него или недавно был, или скоро будет припадок. Вчера он был весь вечер, и обед, и часть дня у Ивановых. Вечером, часу в 10-м, заходил ко мне, но швейцар догадался сказать, что меня нет дома. От них я поехал к Ивановым. Я несколько опоздал, но и Л<идия> Дм<итриевна> тоже запоздала с обедом. Вяч<еслав> Ив<анович> обижен, ненавидит всех, говорит, что я меняюсь, прихожу к номинализму и трюизмам и все-таки это не реализм (не все ли мне равно, реализм или нет то, что я делаю?), ревнует меня к Сомову, спрашивал, кого я больше люблю, его или Сомова, его или Диотиму, Сомова или Нувель. Мне нужно было всю уклончивость прямых и формальных ответов, чтобы установить эту лестницу любви. Опять без конца говорили о Феофилактове; после обеда мне хотелось спать, Вяч<еслав> Ив<анович> рассказывал мне подробно и частью читал «Прометея»{253}, но сон мой не проходил. Вяч<еслав> Ив<анович> поехал в «Ад<скую> почту», а я с Л<идией> Дм<итриевной> отправились в Таврический. Если на нас каждого в отдельности обращают внимание, то тут люди чуть не свертывали голов, смотря на нас. Я не очень смотрел публику, будучи с Л<идией> Дм<итриевной>, но представление было не из важных, не было ни плясунов, ни песенников; балалайки звучат как крылья сотней стрекоз, опьяненных круженьем. Мы много говорили о всякой всячине, она начала было рассказывать о планах Сомова на будущие картины, но не сумела передать, и мне было жалко, что он мне не говорит ничего подобного, не покажет своей мастерской и т. д. Мы пили чай и ели пирожки, раздирая их руками, я рассказывал о хулиганах, о приказчиках и монахах. Л<идия> Дм<итриевна>, кажется, готова была пуститься в эскапады по окраинам, будто зараженная мною. А может быть, она и сама такая. И иметь в таких прогулках товарищем женщину, хотя бы и Диотиму, благодарю покорно. Спрашивала, не возможен ли ей мой дневник. Я имел неосторожность прочитать у себя Вяч<еславу> Ив<ановичу> те места дневн<ика>, что про Гафиза, и он уязвился, что я не увлечен, говорю холодно, с насмешкой. По полосатому, розовому с желтым, небу неслись лиловые облачка, а дальше было зелено, и из театра, где шел «Риголетто»{254}, были слышны крики Джильды, запихиваемой в мешок; солдаты выходили, прямо подымая парусинные стены театра. Под марш мы быстро вышли нога в ногу на улицу без фонарей и пришли домой, когда Вяч<еслав> Ив<анович>, уже вернувшись, читал «1001 nuit». «Адск<ая> почта» не привела его в лучшее настроение, и, почитав немного «Le miroir des Vierges»{255}, я ушел, напутствуемый заявлением Иванова, что он не ненавидит только Городецкого, Бакста и Бердяева.

28_____

Днем сидел дома. Под вечер хотел сходить к Екат<ерине> Апол<лоновне> и потом в сад, но пришли Степан и Кудряшев выпивши. Поигравши в карты, пошли в Таврический. Кудряшев захотел нарумяниться, я его убеждал, что румяниться надо так, чтоб было видно, что это румяны, а не румянец, т. е. на тех местах, где редко бывает румянец: красиво — кончики ушей, ноздри и около глаз, но он не убеждался. В саду было не очень весело, т. к. шел все время дождь и начистоту им не было еще известно, чего мне нужно. Лучше всего было кричать, чтобы стоящие напереди закрыли зонтики, и хлопать по этим ненавистно торчащим, неизвестно кому принадлежащим зонтам палками. Мои спутники дразнили приставов, приставали к девицам, дергая их за косу или лезя под их зонтики, подставляли ножки, дождик лил все время. Представляли то же, что и вчера, плясунов не было. Был какой-то тип в котелке, который не прочь бы был завести знакомство, но он мне не нравился, и я вообще был не в расположении. Козлова и Мирона не было. Наконец Кудряшев ушел с знакомой прачкой. Побродив под дождем, мы со Степаном поехали к Морозову по совершенно темным, грязным и мокрым улицам. Мне хотелось просто есть в тепле и свете. Почему-то открылся Степану, что у меня было с Гришей, чего я ждал от Броскина и каких минутных встреч искал сегодня; он сказал, что давно это думал. С нами сел Катков, вскоре пришедший, и никуда не сбегал. Он привел к нам по моей просьбе Адольфа Ланге, наборщика из «XX века», он очень красивый, похожий слегка на Сережу, отчасти на Менжинского, только гораздо лучше. Ему руку вчера прокололи шилом в драке, и они с Катковым только что, просидев 2 часа «в засаде», кого<-то> отколотили. Катков говорил: «Каких Вам еще хулиганов, когда вся Ивановская в наших руках». Степан подтвердил это. Я гладил Адольфа (он из Кенигсберга), я думаю, он еврей. Катков ему обо мне рассказывал; подходила к нам Наталья Рубцова в шляпке, опять ерошила волосы Каткова и говорила: «Сметанная голова, теперь он лет 10 в бане не был, а то как сметана». Женщина на соседнем столе кричала нам что-то непозволительное. Мы угощали слугу, и он пил тут же, стоя. Адольф, тихонький и бледный, в красной рубашке, поднялся и, подойдя к соседнему столу, молча ударил женщину, та с громким визгом заплакала. Ланге вернулся и сел, сказав: «А зачем она кричит про вас такие вещи?..» — «А какие?» — «А, вы не слышали, ну и отлично». И говорил он это по-немецки. Кавалеры побитой хотели скандалить, но их всех вывел наш слуга. Под конец Ланге ушел, Катков хотел его бить, зачем тот ушел, и за себя, и за меня, два раза, и ушел, пошатываясь, в зеленой, вроде студенческой, фуражке, и провожал меня Степан. Сомов и Нувель не были в саду.

29_____

Вчера зарезали Каткова. Когда мы расстались, рабочие с завода Петрова, человек 15, подошли к Морозову и завязали драку с лакеями, за тех вступились хулиганы, бросали каменья, торцы{256}, и Каткова с рассеченным ножом виском увезли замертво в больницу. Если бы он поехал со мной, не попался бы, а оставшись там, мы могли бы и всё видеть и подвергнуться опасности. Я представляю себе драку, крики, все разбежались в полутемном сером утре, и остался лежать в крови белый кудрявый мальчик, которого я только что гладил. Никогда мне его не увидеть больше. Утром приехал зять, рассказывал, расспрашивал, о деньгах не говорили. Условились съехаться в Удельной, но я, переписывая бумагу, все засыпал, так что было поздно уж ехать, и я пошел в магазин, где мне сказали, что Каткова зарезали. Мастера были выпивши и пели «Господи воззвах», Василий рассказывал свои похождения со вчерашней дамой из Таврического, а я все думал о «сметанной голове» Сеньки Каткова. Так он кончил свой век. И мне было умиротворяюще и тихое пение из мастерской, и полушепотом, со смехом и захлебываньем фриволь<ный> рассказ Кудряшева о Капочке, и отблеск какого-то солнца на стене. Пришел Броскин, трезвый, пожелтевший, загорелый, в сиреневой рубашке. Все как прежде — и глаза, и рот, и разговор, и я по-прежнему (почти по-прежнему) взирал на него. Вышли вместе под руку, о прошлом ни слова, будто все начинается сначала. На Гафизе не было Сомова, у которого умерла мать, и Бердяевых. Лидия Юдиф<овна> очень стремится опять в Гафиз и только боится Кузмина и хочет писать челобитную в стихах, где Кузмин рифм<уется> с «жасмин», «властелин» и т. д. Городецкий читал прекрасные, прекрасные стихи:

Сердце мукой не томи,
Эль-Руми, Эль-Руми и т. д.

И еще:

В тесной палатке священный квадрат,
Мудрой Диотимы чающий взгляд,
Черная бездна очей Антиноя,
Глаз Апеллеса — коварностей сад,
Взор Аладина [95] — молчанье цветное…{257}

Что-то не клеилось, все были грустны, Вяч<еслав> Ив<анович> обижался на меня, Диотима тоже. И вот мне так ясно вспомнился зарезанный (какой ужас, именно зарезанный) кудрявый мальчик, только же ласкаемый мною, что я, отвернувшись, заплакал. Эль-Руми и добрая Диотима стали меня утешать, и Л<идия> Дм<итриевна>, целуя мои глаза и руки, говорила: «Милый мой, милый мой». Я вышел проплакаться за дверь, а потом Городецкий предложил вина и, притворясь спящим, заставлял себя будить поцелуями, я стал щекотать ему пятки, он встал, и я очутился около него, я не помню, отчего он меня обнял, и я его гладил и целовал его пальцы, и он мою руку и в губы, нежно и бегло, как я всего больше люблю, и он сам все прижимал меня и не давал отстраняться, и хвалил ласку моих бровей. И Эль-Руми, сидя против нас, пел нам хвалы, и Диотима и Корсар были тут же, и было что-то легкое и божественное, печальное и крылатое, и был новый лик Гафиза. На обратном пути я долго провожал Нувель, он серьезно мне предлагает переехать к нему, рассказывал о Вячеславе, говорил, что чувст<вует> ко мне дружбу. Мне казалось, что я иду с Юшей Чичериным. Лучшее, что я мог придумать в смысле друга, только без его моралистик. Завтра пойду на панихиду к Сомову{258}, а вечером к Баксту.

30_____

Поехали к тете; она все больше и больше напоминает маму и дорога мне. Она была очень мила, звала переехать, обнадеживала в деле, спрашивала, не нужно ли денег. Кудрявцевы тоже старались быть сердечными. Заехал в больницу. Катков жив и, вероятно, останется живым. На панихиды не попал. Вечером был у Бакста. Городецкого не было. Вяч<еслав> Ив<анович> был у меня и очень беспокоится за мою участь. У Бакста очень хорошо, но сам я был несколько кисел. Провожал Нувель по Невскому и Морской до Исакия. Я себя очень дружно с ним чувствую. Утро ясное и солнечное.

31_____

Пр<окопий> Ст<епанович> дал денег, которых хватит, если ехать тотчас же. Думаю отправиться в пятницу или субботу, хотя мне страшно жаль города летом. Я слышу, как где-то разыгрывают «Erlkönig». Окна в домах отворены на улицу, гуляют в садах. Теперь я бы предпочел дачу с пьянино и парком, но город еще лучше. И потом, мне жаль, что я не перееду, как мечтал, к Нувель. В Ярославль мне расхотелось ехать, после того как я прочит<ал> «Бюрлески» Глазенапа в «Зорях»{259} и узнал, что у него живет барышня, которая его обожает, и что они втроем целыми днями молчат, разговаривая настроениями. Вот ярославские лошаки! Мне не хочется только подводить Дюклу, а то бы я прямо проехал к нашим и прескучно в тихой пристани стал бы писать «Эме Лебеф» и письма. Заезжал в магазин, туда пришел Саша. Однако он зачастил, сказавши, что не будет ходить! Шли вместе под руку, он прелестно смеется, подымая бровь, но зимою он белее, и шапка великолепнее делает его лицо, а фуражка ему не идет. Поехал на Васильевский. Почему-то я велел ехать по Гагаринской, чтобы проехать мимо влекущих меня бань. Они двухэтажны, в первом — окна высоко, как в конюшне, во втором балкон с дверью. Вид восточный и заключенный, будто каменная стена и внутри будто сад. И сам этот угол, где сходятся 5 улиц, мне нравится, и рядом трактир, где горят большие лампы вроде фонарей и из окон, вероятно, видна Нева и закат. Я почему-то проезжал с большим трепетом, будто влюбленный, мимо всех этих домов. И, возвращаясь, я опять велел ехать тут; на пороге стоял большой лысый мужик с засученными рукавами в длинном, с завязками, как у мясников, переднике, и тоненький мальчик, лет 17<-ти>, один в синей, другой в красной, а не в белых рубашках. Нева была ярко-розовая, разбитая рябью, и было красиво, когда на спусках, где нет парапетов, фигуры прохожих все выделялись на фоне воды. У Ивановых был Нувель, Бакст, Сюннерберг и потом кадеты: Котляревский и Струве; они были убийственны, эти кадеты, и напугали и загипнотизировали Вяч<еслава> Ив<ановича>, так что после их ухода он долго сермонировал[96] о судьбах России, о прогрессивной энергетике, об excelsior[97], деланье дела, о человеке как моральном существе и т. д.{260} Это совсем к нему не идет и довольно нудно и для него и для оппонентов. Только не веришь, что он говорит это серьезно, и это еще более утомляет. Вяч<еслав> Ив<анович> скоро обижается и многое принимает на свой счет. Нувель устал и взял ближайшего извозчика. Завтра пойду к нему, там будет Сомов. Вернулся не очень поздно.

Июнь

1_____

Ничего особенного, был в магазине. Обедал в Мариинской с Казаковым. Они взяли нового служащего на место уезжающего Степана — Алексея. Вечером был у Нувель, опять мне жалко покидать город. От тети обещанного письма об деле не было. Нувель и Сомов лежали на открытом окне, будто поджидая меня. Потом пришел Бакст, читали дневники, Бакст преинтересно рассказывал об Испании, говорили о милом XVIII в., об Ивановых, хотели завтра прийти смотреть Вячеслава к Чернышеву мосту. Из окна Нувель нам крикнул: «Не сговаривайтесь», и Сомов с жестами любовн<иков->заговорщиков из комических балетов молча объяснялся со мною. На Гороховой была драка, чел<овек> 8, камнями.

2_____

Почему-то мне очень грустно и не хочется ничего делать: ни мести, ни убирать, ни есть, ни пить, так бы и жил в пыли, и это очень противно. И потом, я не знаю, ехать мне или не ехать, всегда такое же положение вещей, и мне кажется, что наступил момент, когда нужно ехать. Вяч<еслав> Ив<анович>, м<ожет> б<ыть>, от любви, но меня явно преследует, ревнует ко мне других, к несчастью, даже без повода. Утром зашел к Саше, он чистил птиц, жена была на рынке, девицы уехали на осмотр с прислугой, почему-то в пятницу, а не завтра{261}. Он был как-то еще суше, чем все это время, так что я даже, собираясь сейчас же почти уходить, заметил ему об этом. Он вспыхнул и стал говорить, что очень меня любит, и целовать сладко и долго, я вообще не очень люблю так целоваться. Может быть, он по глазам понял что-нибудь, но тихонько, обнимая, снял поддевку. «Что выделаете?» — «Снимаю поддевку». — «А». И, посмотрев на него, я спросил: «Хорошо?» — «Хорошо», — ответил он и улыбнулся. Тюлевые шторы были спущены, и опять на той же постели, только не пьяные, не в кошмаре, мы были. Время было очень немного, и мы всё ждали звонка. Его фигура вроде Александра, но хуже. Первою пришла его жена, веселая, стала поить нас чаем и варить яйца. У Саши раскисший и сконфуженный вид, хотя мне показалось, что у него есть кое-какой опыт. Это приключение было совсем неожиданно и дало мне гораздо меньше радости, чем можно было ожидать, и я бы предпочел быть по-старому просто влюбленным в Броскина, но едва ли это возможно. Брал ванну, м<ожет> б<ыть>, она была слишком горяча, но я впал в полудремоту, полуобморок, я увидел, что маленькая, не больше 1 ½ аршин, женщина, с лицом и фигурой мамы, в черном с горошком платье и белом платке, тихо прошла мимо ванны, обернувши ко мне лицо с улыбкой. Я в ужасе вскочил, м<ожет> б<ыть>, я был введен в обман моей одеждой, висевшей на ручке двери, вероятно, но я очень взволновался. От тети письма нет. Зашел к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, она думала, что я уже уехал, чаю у нее не пил, торопясь к Чернышеву мосту; Вячеслав был уже там, я его сейчас же узнал. Прошел раз — он взглянул на меня, прошел два и пошел на ту сторону моста караулить Сомова. У Вячеслава очень милое, нежное и несколько обыкновенное личико, очаровательная фигура и какой-то эфебизм. Я позавидовал Нувель, что вот его ждет очаровательный юноша, как Сусанна в «Figaro». Вскоре я увидел милую фигуру Сомова, я его очень люблю, не только как мастера, но как человека и даже больше: я люблю его лицо, его глаза, коварные и печальные, звук его голоса, манеры, воротнички — все проникнуто какой-то серьезной и меланхолической жеманностью. У Ивановых была Ремизова и перевезенный рояль. Я опять поехал за нотами, когда я вернулся, читали новый рассказ Ремизова; я плохо понял, и многое не понравилось. Пели Grétry, Schubert и итальянцев{262}. Пришел Нувель и Бакст. Вячеслав ужасно меня перепугался и рассказывал Нувель, как у него «заклокотало в груди», потемнело в глазах и он чуть не сбежал, боясь «гипноза», потом говорил, что нас было трое. Ехать ли мне? Сомов советует не уезжать. Как я давно не видел Григория, что-то он поделывает, вероятно, сердится на меня.

3_____

Письмо от тети, дело будет слушаться 12 июля. Утром был в магазине. Когда вернулся домой, соснул немного и вдруг проснулся, вздрогнул со страшно бьющимся сердцем, которое долго не могло успокоиться. Уж не заболеваю ли я? У Иванов<ых> пели арию Керубино из «Figaro», какое опьянение, какая любовь. Как после писать музыку. Пока жалкое, разбитое бренчанье — моя музыка. Сомов хорошо делает, что ее не приемлет, но я не могу не писать. Развращали Вяч<еслава> Ив<ановича>{263}. Решил переехать к Нувель в понедельник. Проводил его до Европейской, где остановился Дягилев. В<альтер> Ф<едорович> думал, что я буду искать авантюр, по моему виду, но у меня было мало денег; прошел по Невскому, ничего не встретя, и, вернувшись домой, поставил самовар, зажег свечи, приготов<ил> белье на постели. Пришел custode, мы пили чай. Я ни минуты не жалею, что в городе. С осени буду ходить и в нем<ецком> платье. Брал ванну и долго топил большого черного таракана.

4_____

Если я вчера не имел приключений, то сегодня имел их в даже нежелательном избытке. Был у Саши, в магазине, обедал с Казаковым в Мариинской, потом, сходивши с приказчиками по их делу, поехал с ними домой. Дома поиграли в карты, напились чаю и отправились в Таврический; в большом саду было ничего, в платн<ом> масса народа, но было не очень весело. Пошли к Морозову пешком скоро-скоро, под песни, встречным мы могли показаться пьяными. Почему-то было очень весело. У Морозова к нам сел Ланге. Катков скоро выйдет из больницы. Разговоры через столики, какие-то приходящие знакомые, было обычно. Но был какой-то господин в сюртуке, который ел и пил, имея на руках все время белые перчатки. Нашему соседу почему-то он очень не нравился, и он все агитировал, чтобы Ланге устроил тому скандал, Кудряшев и Степан тоже подуськивали. Я тщетно уговаривал не соваться. Адольф решил палкой, на которую навертыв<ают> газеты, ударить того; встал, прошел раз, два и в третий совершенно неожиданно ударил того по спине, громко сказав: «Пора вставать!» Поднялся скандал, пострадавший побежал вниз к буфетчику, к администрации, но, ничего не добившись, только повторял: «В другой раз вы так не смейте, молодой человек». Ланге притворился очень пьяным, его хотели вывести, поднялся крик. Степан хотел бежать, тащил меня и Кудряшева, но я сказал, что не уйду, пока не кончится история с Ланге, Кудряшев же рыцарски остался со мною. Ланге почти тащили, он сбил котелок с Кудряшева, его дотащили еле-еле домой, а я сел на извозчика один и поехал. Извозчик попросил позволения заехать выпить; пока он выпивал, городовой спрашивал у меня, какая это форма, что в ней, конечно, нет ничего предосудительного{264}. Проезжая Суворовским, мы увидели кучку людей, где 2 человека играли на гармониях и плясали. Я сказал извозчику ехать тише, потом он сам предложил вернуться, т. к. уверял, что любит такие развлеч<ения>. Вернулись и остановились, те всё играли, но не плясали уже, извозчик пел. Гармонисты подошли и сели ко мне, говоря: «Поедем вместе». — «Куда?» — «Хоть по Невскому кататься». Сначала ко мне на колени сел постарше, но потом посадил молодого, а сам, подмигивая, сразу завел разговор, с красноречием сводни, что он может доставить кого угодно, и мальчиков, и больших, и белых кудрявых, и черненьких, и каких хочу, и что сидящему у меня на коленях всего 19 л<ет>, и что он тоже все может. Тот, не переставая играть, оборачивался, чтобы целоваться. Мы ехали, то очень быстро, то тихо, рядом с какими-то девками, которые пели под нашу музыку. На углу Невского и Пушкинской нашего извозчика записали. Решили сначала отвезти их домой, потом я поеду, а завтра в 5 часов сойтись в трактире «Базар». Не поспели мы подъех<ать> к дому на Тележной, как откуда ни возьмись человек 8 с криком: «Их-то нам и надо» бросились на нас и принялись колошматить кулаками по чему попало. Бежать было нельзя, полиции не было, дворники смотрели. Я никогда не испытывал такого кислого и горячего чувства, когда нос и висок разбиваются в кровь. Мне все попадало по голове; я упал; когда я очнулся от воды, вылитой на голову, был только старший спутник, Михайло, обмывавший мое лицо, молодого унесли домой, те скрылись. Из меня кровь лила, как из барана, дворник, принесший 6-е ведро воды, вмиг делающееся красным, удивлялся. Я думал, что у меня сворочен нос, я все во время драки берег глаза, «черные бездны очей Антиноя». Доехал до дому, извозчик ворчал и ругался за штраф. Я всю ночь вставал мыть нос и выскакивали сгустки крови. Рубашка нижняя сквозь верхнюю была в крови, весь кафтан загажен водою и кровью. Во сне видел Сомова. Утром приехал зять.

5_____

Ужасное лицо, расплюснутый нос, синяк под глазом, разбитые висок и лоб, — бедный Антиной, как дорого тебе обошлось знакомство с хулиганами! Меня страшно это взволновало, будто я связан теперь с какими-то тайнами и меня могут подстерегать, убивать, шантажировать и т. д. Когда я собрался уезжать к Нувель, перед дверями парадной стоял какой-то почти оборванец, немолодой, тип чухонца. На вопрос швейцара, что ему нужно, ответил, что «забыл», и, идя за мною, что-то бормотал, и, когда я сел на извозчика, он сказал: «Так и уедешь, так и уедешь?» Меня он напугал. У Нувель очень хорошо, старые шкапы, деревянная (какая прелесть, что не металлич<еская>) кровать, окна выходят будто на террасу или будто спущены жалюзи. Был Бакст и Дягилев, толковали всё о выставке, мне показалось, что Нувель охладевает не только к Гафизу, но и к Ивановым. Мне все-таки жалко, что я не пошел в «Базар», этого Михайлу-сводника не надо бы терять из виду. У Казакова узнал, что Ланге из ворот опять выбрался, бродил по Загородному и отколотил Козлова; Кудряшев тоже имел какие-то конфликты; положительно, будто мы живем не в <ХХ в.?>.

6_____

Переезд на Галерную делает мне впечатление переезда в Другой город{265}. Думал, что Казаков отдаст мне часть денег, но напрасно. Вид лица еще ужаснее, т. к. ссадины и синяки, проходя, сделались еще виднее. Утром у Нувель были разные народы. Гречковский{266} завтракал. В<альтер> Ф<едорович> показывал мне карточку своей теперь уже почти бывшей любви и спрашивал, хочу ли я, чтобы он его позвал при мне. Я очень люблю летние квартиры летом, я только не могу жить один, без людей и прислуги. Приходили на двор китайцы, старший играл на роде мандолины смычком, мальчик пел определенную мелодию, вроде русской песни, гортанным искусственным голосом, временами неожиданно переходя на искусственный же нежный-нежный тон. Когда их расспрашивали окружающие, он кокетничал и милашничал. Они оба были смуглые, румяные, с очень большими глазами, стройные. После завтрака занимался, играл «Figaro», смотрел в окна; напротив молодой дворник, кажется, сын старшего, по-моему, похож на Вячеслава. К обеду пришли Сомов и Бакст, потом все поехали к Ивановым. Дорогой я с Сомовым несколько меланхолически изредка говорили. У Ивановых долго не отворяли на наши звонки и стук, наконец В<ячеслав> И<ванович> показался раздетым. Они уже спали! Мы хотели тотчас уходить, но он задержал, читал «Кормчие звезды»{267}, потом вышла и Диотима, опять было вино, споры о Д<он> Кихотах и Д<он> Жуанах, огромный об Уайльде. В<ячеслав> И<ванович> ставит этого сноба, лицемера, плохого писателя и малодушнейшего человека, запачкавшего то, за что был судим, рядом с Христом — это прямо ужасно. Ехали назад втроем. М<ожет> б<ыть>, это нахальство — переселяться к Нувель? Ну, все равно. И я не думаю этого.

7_____

Утром немного пописал и играли «Figaro». После завтрака, чтобы дать место свиданию Бакста, поспешили уйти. Дома сделал распоряжения о белье и поддевке и выписался. Все более и более утверждаюсь в мысли носить светское платье, чтобы не иметь наложенной эпитимьи. У нас в кухне окотившаяся кошка, которая меня напугала, неожиданно зарычав из корзины, к которой я подошел, ничего не предполагая. После обеда Нувель писал и читал дневник, показывал некоторые карточки. Да, как только он пришел, бросился искать следов свиданья, но кроме коробки конфет, не так поставленной cuvette[98] и потом шпильки <ничего не нашел>. Потом поехали в Тавр<ический> сад; Бакст и Дягилев были уже там. Дягилев, сначала обратив внимание на какого<-то> казака, вдруг увлекся старой историей с «хаки», санитаром, действительно очень милым. Но тот был не из «храбрых», и, кажется, дело, как и 2 года тому назад, не выгорело. Мне ни этот сапер, ни кто другой особенно не понравился. Храбрые воины караулили терпеливо и трогательно, профессионалы щепотью ходили вместе. Какой-то россинантистый идиот, страшный, как смертный грех, все на нас налезал; был нувелевский жидок и господин в белом, которого Нувель видел и в Летнем pronto a servizio[99]. Пошли сначала пешком, бани уныло и заманчиво горели, ожидая запоздавших. Опять догнали Дягилева, в волнении который нас бросил, перейдя на другую сторону; за кем он гнался, мы не заметили. Мы взяли извозчика, В<альтер> Ф<едорович>, проезжая по Итальянской, рассказывал, как однажды уехал отсюда в незастегнутых ботинках. Это было очаровательно, будто из Боккаччио или Casanova. Вернувшись, мы добыли цыпленка и болтали еще некоторое время. Я чувствую себя с ним ужасно близким. Да, он сказал, что будто Васильчикова лезбианка; если правда то, что я думаю и слышал про Софью Васильевну, то не трудно, что они дружны.

8_____

Встаю почему-то поздно; после чаю, взяв посмотреть номер «Woche»{268}, посмотрел весь год: войны, свидания императоров, маскарады, какие-то оперы сплетались, и тогда русская революция занимает должное десятое место, и жизнь имеет желанную и пьянящую пестроту и легкость. После завтрака пошел в магазин. Вчера вечером был там Саша и ждал меня часа четыре. Я хотел зайти к нему по дороге домой, как пришел он сам; принесли 2 прекрасные маленькие иконки, часть «Верую» и «Недреманное око». Пили чай, долго были в магазине. Казаков зовет нас обоих во Псков, куда сам со Степаном думает отправиться в субботу. Поехали ко мне, и Саша зашел. Custode не было, кошка убрана, везде пыль и воздух плохо проветриваемых комнат. Письмо от Гриши, очень просительное, милое и будто сконфуженное. Я все-таки ужасно люблю его тело, лучшее из всех, которые я имел, жаль, что лицо несколько грубовато и часто нечисто. Переодевшись, я пошел в Таврический. В<альтер> Ф<едорович> должен был ехать к Дягилеву, куда имел прийти Серов, и покинул и барона, долго и, кажется, безуспешно блуждавшего, и меня. Были все те же, был «хаки», кадет был с вольноопределяющимся довольно противного вида. Я еще не спал, когда пришел Нувель; он рассказывал, что у Дягилева вчера ничего не вышло, что Коровины завтра меня приглашают, говорил словарь argot: бани — pays chaud или serres chaudes; банщики — les nayades, солдаты — les vivandières[100]. Почему-то сегодня мне несколько грустно. Читал mémoires de m-lle Clairon{269}, возвратился к pince-nez и опять все вижу не гадательно, а ясно.

9_____

Решившись осенью одеть общее платье, возвращаясь к другим привычкам, я зашел к парикмахеру, где давно уже не был, но куда ходил в другие эпохи и где мастер мне рассказывал романтические истории. Он меня узнал и приветствовал мое появление. Дома писем не было. Нувель очень держится, чтобы я его познакомил с Гришей и Броскиным завтра, думая возможным сделать мое знакомство с Вячеславом. Я сам не знаю, отчего я несколько грустен, — от денег, конечно. Обедали у Коровиных, они очень простые, добрые и милые люди, много играли: «La belle Нélène», «Fille de m-me Angot»{270}, романсы. Возвращались домой втроем пешком по Горох<овой> и т. д. Везде были пары: и на тротуаре, и под воротами, и на извозчиках; и в розовой заре, спящих каналах, светлом небе была разлита какая-то любовь. Сомов был у Ивановых, там много говорили о нас, но он обещал не передавать и не передал.

10_____

Пробыв некоторое время в магазине, я пошел домой; встретив Сашу, идущего в магазин, я все же не вернулся. Дома даже не мог попасть в квартиру, которую зять захлопнул, оставив внутри ключ. После обеда хотели идти к Ивановым, я из дому, В<альтер> Ф<едорович> после свиданья, но пришедший к обеду Бакст передал, что Дягилев просил В<альтера> Ф<едоровича> прийти в Таврический. У Ивановых было тихо, прохладно, высоко, «не от мира сего», все ненависти и любви, вся игра чувств в каком-то безвоздушном пространстве. Они были очень, очень милы, добры, ласковы, но чувствовалась некоторая отдаленность; просили опять дневника, не знаю теперь, не еще ли это невозможно; хотя я не боюсь огласки, но многого они могут не переварить. В Таврическом был уже Дягилев с господином (т<ак> наз<ываемым> Стасей) и кадетом Чичинадзе. Недалеко от меня сидели 2 тапетки[101], еврейчик в котелке и в черных перчатках и повыше, в соломенной шляпе, несколько чухонского типа, с узенькими блестящими и томными глазами, который все посматривал на меня. Пришел Нувель, потом Бакст; «хаки» не было, и Дягилев уехал с Чичинадзе. Вячеслав придет ко мне с В<альтером> Ф<едоровичем> в понедельник. Он резонабельный[102], примерный и буржуазный мальчик, по-видимому. Бакст ничего не понимал и звал нас старыми колотушками без осмысленных движений. Мы стали интриговать 2<-х> тапеток и еще каких-то 2-х гимназистов полухулиганского типа. Еврейчик, думая, что все это относится к нему одному, вышел и пошел за нами; тогда мы взяли извозчика и поехали, посадив Бакста на колени. Погода была, кажется, хорошая. Приехавши домой, я нашел телеграмму от Чичериной, чтобы я приезжал завтра к половине второго. Долго мы еще ели мясо и беседовали с Нувель дружески и легко. Утром был Нурок.

11_____

Написал новый романс; идет дождь. Был Нурок; наскоро позавтракав, поехал к Софье Васильевне. Финляндия, куда они поехали на дачу, оказалась Удельным. Вернувшись, я застал Дягилева; скоро пришли Каратыгин и Медем, играли новых французов; triste musique[103], ни ясности, ни светлости, ни радости, ни даже нового ничего. Все — музыкально, мертвенно и скучно. Не только Massenet, но Debussy — радость в сравнении с ними. Читали «Предосторожность» и играли музыку В<альтера> Ф<едоровича>; все-таки чувствуется какая-то другая точка зрения, другие мысли, между тем как с Нувель и Сомовым — редкое совпадение изгибов. Бакст бестолковее и вообще, и, в частности, в идейности. Вяч<еслав> Ив<анович> судорожно хватается за мозгологию{271}. После обеда Нувель поехал в Павловск, а я домой. Custode был растрепан, говорил, что так заработался, что насилу встал отворить дверь, так кружилась голова; везде было не убрано, грязь, гадость, пыль. Я ужасно ворчал, заставил убрать, помогая сам, сказал, что ночевать буду дома, что завтра придут гости, и, переодевшись, пошел в Таврический сад. Народу много, дождь, какая-то драка четырех хулиганов. Еврейчик положительно неприятен, даже противен, но во втором, несмотря на явную некрасивость и желтизну сегодня лица, есть что-то, что заставляет подозревать лучшее. Я очень скоро заговорил с ними и позвал ужинать. Поехали в Мариинскую под дождем. Там почти никого не было, окна открыты, светло и несколько уныло. Я сел с Павликом (Пав<ел> Конст<антинович> Маслов — это блондин, Александр Дубров<ский>, он же Шурочка) на один диван, тот на стуле. Мы болтали и пили и ели жареные грибы. Шурочка, видя, что из знакомства, заведенного им, для него ничего не выходит, опечаливался все больше и больше, но виду особенного не подавал. С другим я поехал домой; уже на извозчике он начал доказывать свою «грамотность» и предприимчивость. Custode еще не спал и предложил нам чаю. Так как Маслов дома не предупредил, что может не вернуться, и хозяйка будет его ждать, и завтра вставать на службу, то мы отклонили. Мои ожидания вполне оправдались, он оказался очень веселым и милым, и даже лицо, некрасивое, когда разгорается и смеется, и на подушке, и видно голое тело, прямо мне нравилось. Но он извивался и возился, как уж, замирая в самых невозможных и изыскан<ных> позах. Я вообще был очень доволен: с ним можно говорить, он не лежит безучастной колодой, он владеет своим искусством и неравнодушен (конечно, не ко мне, но к ласкам), и потом, он мне просто-напросто понравился даже своим безобразным лицом. Между прочим, нашел, что у меня «ебливые» глаза, вот о чем я, по правде, не думал.

12_____

Когда я прочитал дневник Нувелю, он стал говорить, что Маслов ярый профессионал, что все это factice[104] (но есть вещи, которые, находясь все минуты в моем присутствии, нельзя сделать заранее) и т. д. Меня это раздосадовало, будто я ничего не могу отличить, ничего не знаю, и потом, я люблю factice, это даже не все равно, а лучше, и нужно совсем потерять чувствительность нервов, мускулов, эпидермы, чтобы от самих искусственных движений не прийти в возбуждение уже не искусственное. У Маслова 2 лица: желтое, потасканное, [очень][105] некрасивое в шляпе на воздухе, и веселое, милое, румяное и ужасно молодое на подушке при свечах. Конечно, я благоразумен романтически не приписывать какого-либо расположения ко мне лично. В магазине Броскин с утра, по просьбе уехавшего со Степаном во Псков Казакова. Я все твердил, что осенью выкрашу волосы в соломенный цвет, чем приводил в негодование Сашу. Он даже рассердился. Звал завтра зайти <между> 11—1, когда и он зайдет. Это удивительно, я в него почти уже даже не влюблен, будто рукой сняло. После обеда поехал за покупками. Подъезжая к дому, видел Вячеслава, уже дожидающегося. Я страшно торопился приготовлять, но продолжал и при гостях. Вячеслав очень милый, хотя в фуражке и вскользь лучше лицом, но вблизи милые глаза (хотя и очень подозрительно смотрящие) и рот. Пили чай, пиво, играли «Faust» и Шуберта, болтали. Нувель меня изводил, и почему-то сегодня мне это было неприятно. Рассказы политические о движении в войсках и личных опасностях Вячеслава, sont des contes à dormir debout[106]. Это напоминает XX век. Нувель стал очень нежен с ним, это неловко и всегда несколько смешно, когда это в присутствии. Потом ушли в мою комнату, я заснул на диване, мне было несколько грустно, и смешно, и неловко, и весело, будто зависть, положение Лепорелло, сводника, и все из новелл Боккаччьо. На прощанье я бегло поцеловал Вячеслава и поехал с Нувелем, забрав остатки провизии. Он в третий раз возвращается с расстегнутыми ботинками. Утро было розовое, и Исакий легок и воздушен. Я был перед обедом в парикмах<ерской>, где мыл голову и стригся, там очень подозрительный мастер, он всегда так медлит со мною, так улыбается, жеманно разговаривает, вроде того что он будет «скучать», если я перекрашу волосы, что это прямо смешно. Некрасив, особенно именно когда улыбается. От Сережи скучное генеральское письмо; там дуются на меня, что ли?{272}[107]

13_____

Очень жарко, но в комнатах — ничего. После завтрака, поздно, хотел пройтись до обеда, к которому мы ждали Сомова. Пошел на Васильевский к Каратыгиным. Они собирались обедать, он в цветной рубашке, в жилете, вроде сапожника в кругу семьи. Шел по старым знакомым улицам, мимо прежней парикмахерской, мимо дома на Галерной, куда ездил к Болеславу и т. д. К обеду приехал Сомов, сказавший, что был у Коровиных, которые «умоляли» нас всех прийти вечером, хотя бы в 12 ч. к ним. У нас были еще планы идти в Таврический или к Ивановым, которым, с общего совета, я решил прочитать дневник, только мы не знали, куда девать имеющего прийти Нурока. Нурок принес Сомову лиловатый галстух и страничку старой английской музыки и показывал каталоги продавца искусственных членов, эротических фотографий и книг, восточных парфюмерий, любовных пилюль, возбуждающих напитков и карточки entremetteuse[108] с красным сердцем наверху. Все описания звучат по-немецки великолепно-подло и торжественно-неприлично. Но что за типы существуют! Разве это — не прелесть? не XVIII siècle? Поехали с Сомовым к Ивановым, которых увидели подходящими к дому. Вскоре приехал и Нувель. Ивановы много говорят о путешествии, не знаю, что там действительно, что мечтательно, но, кажется, Л<идия> Дм<итриевна> действительно едет в Женеву. Бедный Вяч<еслав> Ив<анович>, на чьем же попечении он остается? Говорили об Уайльде; Сомов тоже ему не верит. Читал дневник. Это было очень важно для меня и, почему-то думаю, и для Ивановых. Что бы ни было дальше, лед сломан. Вяч<еслав> Ив<анович> не только говорил о художественности, но не отвратился и от содержания и согласился даже, что он целомудрен{273}. Потом он с Нувелем спорили, потом мы втроем поехали домой. Гафиз будет в пятницу. Сомов писать портрета не отдумал, но деньги, ах, деньги тают, как снег!

14_____


Я поступаю как безумный, как ребенок, тратя последние деньги, зная, что мне неоткуда будет получить потом долгое время. Но мною овладело какое-то веселое сумасшествие, и я будто переживаю весну 93<-го>, 94<-го> годов, особенно с тех пор, как познакомился с Масловым. Днем был дома, брал ванну, выводил волосы. Письмо от Глазенапа вычурное, но любезное и почтительное; не поехать ли мне к нему? Дома был Бакст, у которого было назначено rendez-vous, не состоявшееся, т. к. птичка не прилетела. Он бестолково критиковал и В<альтера> Ф<едоровича>, и меня, и дневники, говорил, что я провожу какую-то линию, симплифицирую[109] свою жизнь намеренно и т. п. После обеда, часов в 9, поехали в Таврический; Павлика нашли не сейчас, и потом он куда-то исчезал. Сидели Сандерс, муж читал газеты, она с большим ридикюлем, вроде как ходят в бани. Потом они гуляли. В театре шла «Пиковая дама», мы зашли под крышу. Нувель говорил про здешние нравы, что в бесплатных местах интриги и завязываются и развязываются; стоит поместиться с руками за спиной перед кем-нибудь грамотным, как вы почувствуете в руках нечто, могущее вас привести в недоуменье, если вы непосвященны. Говорят, был такой случай и скандал. Были все те же приблизительно: вольноопределяющийся беспощадно стрелял глазами. Пришел Вячеслав, отдал честь; я стал гулять с Павликом; подошел Нувель и раньше, чем поехать с нами, сказал Вячеславу, что будет за ним следить, что оказалось ненужным, т. к. тот ожидал Пимы. Поехали втроем в Мариинскую; Нувель меня опять начал изводить; в гостинице приготовились закрываться, т<ак> что мы, подождав В<альтера> Ф<едоровича>, поправлявшего отчего-то все валящиеся у него подштанники, отправились в «Москву», куда надеялись, что меня пустят{274}. Пили мадеру, Cacao Chokoo, ели сыр и ягоды. Нувель отчаянно меня изводил. Поехали домой; куда поехал В<альтер> Ф<едорович>, не знаю, он целый день был без задних ног, усталый и расслабленный, и только под вечер разгулялся немного. Павлик был, конечно, очень мил, хотя его фасончики меня не так уже поражали, как первый раз. Он нет еще 2-х лет, как в Петербурге, из Вологодской губернии. Меня удивило, когда он смотрел мои галстухи, знание названий цветов и материй: serpent, cocq de roche, vielle rose, были отлично и с увлечением ему известны. Был, конечно, очень мил, у него длинные ноги, хотя он несколько худ, может быть. Спал потом плохо. Провожал его в поддевке на совершенно голом теле. Он просил приходить в воскресенье, но не знаю, насколько это исполнимо.

15_____

Не все ли равно, ехать или не ехать, где и как жить, что скажут, что говорят, — только бы видеть молодой месяц на небе и безобразного, длинного и веселого Павлика в Тавр<ическом> саду без деревьев. Как я все устрою, раскидывая деньги и не уезжая, я не знаю. Может быть, лучше всего не думать об этом. Скоро переберусь на старое пепелище, т. к. Нувель уезжает на дачу к министру дня на 4. Сегодня утром был какой-то обалделый, я уехал в магазин и пил там чай. Саша вчера и третьего дня весь день был в магазине, хозяина еще нет. Дома В<альтера> Ф<едоровича> уже не было, я поиграл Cimarosa; к завтраку раньше В<альтера> Ф<едоровича> приходил Гричковский по делам, он — красивый, но есть какая-то неприятная грубость и вульгарность в самом его существе. После до обеда никуда не выходил, играл, написал 2 стихотворения, смотрел в окна, скучал. Приехал Нувель; он все еще несколько ramolli, не очень стремится к свиданью, так что барон, приходивший сейчас после обеда, предлагал даже его заменить. Я хотел поехать так куда-нибудь, т. к. В<альтер> Ф<едорович> с rendez-vous думал прямо домой. Наконец Нувель, приняв слабительное, отправился. В надежде увидеть Павлика, я поехал в Таврический, на Пантелеймонской встретил стремящегося Вячеслава. В саду были приблизительно те же и мало; Павлика не было, Шурочка гулял то с вольноопределяющимся, то с семьей какого-то офицера. Казак имел преимущество направленных исканий. Я подошел к Шурочке и узнал, что Маслова нет и не будет здесь сегодня. Я сначала пошел, потом поехал домой. Я вспомнил, как мы шутили Сомову, что нужно издать особенную карту Тавр<ического> с<ада>, как du pays du tendre[110], и можно написать поэму: voyage du pays du tendre au pays chaud[111]. Мне было страшно тоскливо ехать в такой тихий, трогательный вечер с молодым месяцем одному и домой; мне не необходимы были любовные приключения, но общество молодых (ну, хоть и не молодых) людей, веселых, entreprenants и вообще, банды друзей. Вспоминались Сенявин и К°. Подумал, что можно, придя, открыть окно и заиграть что-нибудь небывалой бы сладости и неги при свечах: Mozart, Cimarosa. Нувель еще не было, я был сентиментален до смешного: ужасно стесненное без близкой надежды положение, огорчение, что не видел Павлика, которого я больше люблю, чем прежде, маленькая скука одиночества, что В<альтер> Ф<едорович> предлагает мне purgartif[112] в такой вечер, — меня расстраивало. Пришел Нувель, тоже в архичувствительном тоне, на rendez-vous он был капризен, сентиментален, cherchait midi à quatorze heures[113] и т. д., Вячеслав тоже был расстроен. В<альтер> Ф<едорович>, придя, запел мои «равнодушные объятья», потом il faisait des confidences[114], потом мы пили чай, потом при открытом окне и свечах играли «Figaro», божественного «Figaro». Я долго не тушил свечи, думая Бог знает о чем, но заснул крепко, скоро и печально.

16_____

Я слышал, как еще не выходивший из комнаты Нувель пел арию Графа, что свидетельствовало о добром состоянии его настроения и, вероятно, желудка. После завтрака пошел к Иову предложить ему некоторые из своих книг и икон. Хотел прийти в воскресенье. Прошел и в магазин: там был Саша; все пили чай; Г<еоргий> М<ихайлович> будет только в понедельник. Посидевши без особенного увлеченья, вернулся на Галерную под дождем и стал переписывать ноты. В<альтер> Ф<едорович> приехал рано, сначала попели, опять арию Графа и еще кое-что, потом он пошел читать письма и записывать дневник, а я в окно ждал Сомова. После обеда, чтения дневников, раскраски своих ушей поехали к Ивановым; заезжали к Смурову{275} за Cassis и Curaçao. Нувеля спустили у Бакста, Сомов зашел ко мне, чтобы взять вещи; было темно, все время шел дождь, Гафиза никому активно не хотелось; была новая обстановка из-за рояля, присутствовали кошки и урны. Л<идия> Дм<итриевна> читала свои стихи о губах и флейтах, Эль-Руми — длинное иносказательное, детское и довольно скучное повествование о 3-х фонтанах, об Эль-Руми и т. п., я и Корсар плясали, последний импровизировал в манере Дебюсси и Северака. Диотима так усердно занялась Аладином, что возбудила ревность Гипериона; Апеллес делал со спокойным и несколько меланхолическим видом невероятные глупости. Эль-Руми все мрачнел, потом стал обвинять сначала Апеллеса, потом Корсара и, наконец, интуитивно во всем меня, которого он считает каким-то соперником для себя. Почти все протестовали, но это было даже тяжело. Я не знаю, чего от меня нужно, я молчу, я могу держаться в углу без будировки и вида жертвы, я на все согласен, я очень скромен, влиять ни на кого не стараюсь, известен очень немногим — что же мне еще сделать? Уничтожиться? Я же не виноват, что Л<идия> Дм<итриевна> лезла на Сомова. Мне было скорей скучновато, и я был рад выйти и от поцелуев, и от ревностей на свежий воздух; пошли немного пешком, потом втроем поехали. Сомов хочет нарисовать мне чертика для мушки под мышкой. По поводу voulu[115] в искусстве или дилетантстве вышло у меня разногласие с Эль-Руми, и мне, м<ожет> б<ыть>, жаль, что я не точно выразился. И еще о том, что художник должен пить жизнь au bout des lèvres[116], чтобы остаться художником. А Гёте? A Cellini?{276}

17_____

Встал так поздно, что до завтрака только поспел написать дневник. Коровины были уже на вокзале, Бакст чуть не опоздал, в поезде был и Нурок. Все время шел дождь и была грязь, но было шумно, весело и болтливо, главным образом благодаря m-me Коровиной, которая иногда говорит вещи очень смешные. Сомов нас встретил на станции в маленькой соломенной шляпе, очень к нему идущей; под дождем дошли до дому. Прямая аллея вела к крыльцу балкона, где стояли 2 горшка гортензий по сторонам двери. Его отец, бодрый для своих 71 лет, и сестра, милая, похожая на Л. М. Костриц, были на балконе. После обеда дошли до взморья, смеясь и болтая; как местность, то, что я видел, мне не понравилось, м<ожет> б<ыть>, от серой погоды, но днем и поездкой компанией я остался очень доволен. Вернулись в серой темноте, но без дождя. Если бы Иов взял завтра мои вещи, я мог бы и позвать завтра вечером Павлика и уехать в четверг (в среду приедет Сомов, вечером пойдем в Тавриду и оттуда к Коровиным). Я думаю, что это устроится. Теперь я знаю, что меланхолия и мрачности у меня имеют всегда одну и единственную причину — недостаток денег.

18_____

Иов книги взял, но деньги просил часть до завтра[117], часть до среды. Напился дома чаю. Я думаю, дождавшись зятя, приезжающего числа 23-го на несколько дней, поехать вместе, чтобы быть вне риска случайности в дороге. Утром был Гречковский, у него красивые глаза, но грубый скошенный профиль. После обеда толковали о балете, о Легат{277}, о Фокине; я пошел умываться, чтобы ехать, В<альтер> Ф<едорович> стал наигрывать к «Предосторожности». Приехал Бакст, потребовавший, чтобы взяли его с собой, если в Тавриде будет эскапада. Поехали втроем на извозчике по набережной. Погода была чудная, народу в саду очень много, что мне не очень нравилось. Бакст сейчас же потащил нас провожать его в buen retiro[118]. Увидали Павлика, гуляли с ним. Бакст все искал опытных, но не старше лет 17-ти, и обращал внимание на 8-ми и 7-летн<их> младенцев. Павлик порекомендовал ему какого-то киевского еврейчика 15<-ти> лет, но опытного, но он не понравился. Об юнкере, который заинтересовал Нувеля, Маслов думает, что это возможно. Было очень весело. Шурочка спрашивал совета, как ему поступать с 2-мя понравившимися ему господами. Какой-то господин просил Павлика устроить его с моряком. Бакст серьезно, добросовестно и несколько уныло осматривал малолетних, кухарки любовно косились на мою желтую рубашку. Поехали в «Москву» на 2-х извозчиках, была отличная погода. Бакст затворял окна, боялся есть, поваркивал; Нувель изводил его и меня, говорил рискованные анекдоты; недоставало Сомова. Было мне очень весело. Павлик из прошлых авантюр упоминал только Шереметьева. Он почему-то страшно интересуется, так сказать, статистикой и причастностью имен каких бы то ни было, ужасно возмущался, когда мужчины переряживаются, и мне казалось, что я слышу Нувель, когда Павлик говорил, что «раз я любил бы вид и лица, похожие на женщин, я прямо женщин и любил бы». Последние же для него не существуют, и он интересно рассказывал, как убеждал киевского еврейчика в Летнем саду и не знаться совсем с женщинами. Я говорил, что не так часто могу видаться, как хотел бы, из-за денег, но он возразил, что разве деньги всякий раз необходимы? Удивлялся, что Нувель, имея Вячеслава, который ему, Павлику, очень нравится, хочет еще того юнкера, гораздо худшего лицом. Все спрашивал, что о нем говорил Нувель; я, умолчав о «почтовом ящике», сказал про похабные глаза и большой рот. Смотря лежавшую книгу о Сомове, он все восклицал: «Неграмотный? с такими глазами? с таким ртом?», просил прийти в среду в сад и написать, не может ли он прийти ко мне просто, вечером во вторник. Ушел очень поздно. Я открыл окно, но долго не спал: сначала на улице скандалил солдат с 2-мя молодыми, т<ак> что я даже встал, совсем голый, закутавшись в одеяло по грудь, к окну. Смотря в зеркальные двойные стекла на свое изображение, я вспомнил Нурока, которого возбуждают зеркальные стекла. Потом поднялась езда, потом пошел дождь, потом стал звониться, стучаться, ломиться в кухню молочник. Заснул часов в 8 и спал до половины 12-го. Я очень весел и счастлив, и редко так светла не была весна и лето, и никогда я не имел такой дружеской банды.

19_____

Иов оставил, только меньше, чем обещал, задатку, остальное в среду. Казаков ничего не возвращает, я думаю, я это так и брошу. Поехал к Баксту, который просил присутствовать при свидании с Диотимой, в предотвращение случайностей которого, он s’est vidé[119] вчера где-то. Показывал мне неконченную еще вещь, мне очень понравилось по краскам. Находит Павлика inférieur à nous mais gentil[120], но не об Мережковском же и Ницше толкуют во время rendez-vous и веселых эскапад. Он весел, мил и хорошо сложен, вот и все. Заезжал к парикмахеру. Скоро приехал Нувель, веселый, но не очень охотно оторвавшийся от писанья музыки. Пришла Диотима, обиженная и какая-то более чужая, говорит, что В<ячеслав> Ив<анович> считает нас неблагодарными; от Городецкого письмо, что не мог прийти на Гафиз, т. к. накануне узнал наинежнейшее, что есть в жизни, и к следующему Гафизу принесет неслыханную роскошь{278}. Что за мистификация! Вышли вместе. Бедная Диотима на улице днем в ее платье производит какое-то странное впечатление. Нувель завтра пойдет к ним, меня не звали. Я не знаю, не хотят они, что ли, чтобы я ходил к ним? Гафиз предлагается на новых началах, не то в виде тенишевских занятий, где полчаса лекции, полчаса беготня, со строгой регламентацией, не то мессы, не то Думы. Вместо Архонта будет Евритмох. Диотима меня угнела. После обеда, во время которого я был несколько печален, я стал читать очаровательные местами мемуары Гольдони, мечтая, как это ни странно, о Павлике и слушая, как В<альтер> Ф<едорович> пишет музыку к куплетам Гаэтано{279}. Не послать ли Эме Лебеф в Италию, а то мне трудно будет писать о Париже, где я не был, не имея ясного представления, хотя бы топографического. Потом мы пойдем гулять и вернемся к чаю. Брюсов говорил, что Поляков и не думал об издании моих нот{280}, Диотима хотела заставить меня видеть в этом предательство, но я на это и не особенно рассчитывал, и потом, Брюсову это может и не быть известным. Мы напились чаю раньше и пошли на Невский. Была чудная погода, и луна в каналах с домами напоминала Верону, но толпа на Невском была не из приятных: пьяные, драка, какие-то забастовщики, хулиганы, разваливающиеся старики, ужасные девки — все побуждало скорей свернуть на спокойную Мойку, Кирпичный, где никого не было видно и только лампады сияли по три в каждой комнате (добрый знак), и домой. Поиграли «Zauberflöte» без удовольствия и, поевши, легли рано спать.

20_____

Заезжал домой, брал ванну, выводил волосы, пил чай. От Сережи милое письмо. Приехавши на Галерную, застал Бакста <«aspiré»?[121]> после завтрака у Вел. Кн. Бориса Владимировича. Пришел Нувель, ругался с Бакстом, потом тот передавал разные сплетни; его очень радует, что в Думе скандалят. Обедал у нас, играли «Manon», потом поехали все вместе. На Кирочной, спустивши Бакста, обогнали шедшего Павлика; мы сошли, чтобы идти вместе. Павлик мне не кажется теперь даже некрасивым: у него милый цвет лица, как персик, и сегодня какой-то слегка влюбленный вид. В саду были уже Шурочка и все завсегдатаи; Баронесса в разговоре с Нувель нашла меня интересным, что, впрочем, подтвердил и Павлик, говоря, что мушки, цвет рубашки и не знаю что делает меня сегодня очень интересным. Нувель ушел к Ивановым; минут через 40 поехал и я, несмотря на то что Павлик меня очень удерживал и было жаль с ним расставаться. У Ивановых был Успенский, развивавший «тэму» о проституции. Потом он ушел. Заговорили о Гафизе. «Роскошь» Городецкого оказалась восточной музыкой, а нежнейшее он объяснит. В<альтер> Ф<едорович> проговорился о посещении Коровиными Сомова. Это, кажется, подавило Эль-Руми. Потом играли Mozart’a, Weber’a, Grétry и Rossini. Диотима была печальна и мрачна, Эль-Руми с нею несколько груб, но было не так скучно, как я думал. Моросило, когда мы ехали домой; В<альтер> Ф<едорович> расспрашивал меня об Алеше Бехли, о ревности, о воздержании в Василе, о хорах в Нижнем во время ярмарки, думал ли я в начале знакомства с ним так сойтись, и ели фальшивого зайца. Все думал о Павлике, которого завтра увижу.

21_____

Иов сказал, что принесет деньги вечером, чего, конечно, не исполнил. Я читал «Aventurier Hollandois»{281}, приехал Сомов, привезший мушки и чертика. Играли «Manon», они предпочитают Delibes и Bizet. Наклеили мне к глазу сердце, на щеку полумесяц и звезду, за ухо небольшой фаллос, но, выйдя на улицу, я снял со щеки, как слишком voyantes[122]{282}. Опять ехали втроем. Был дивный вечер, бледная луна на сине-лиловом небе над густыми садами за Марсовым полем была бесподобна. Павлик стоял в толпе, но, увидя нас (мне показалось), быстро пошел в театр, куда он никогда не ходит. Через минуту вышел навстречу нам. Сомову он скорей понравился, говорит, что свеж, симпатичен и gentil. Ели мороженое и пили чай. Нувель меня изводил; я все больше влюбляюсь в Павлика. Он был несколько печален, но очень мил и просил приходить завтра. Поехали к Коровиным; отсутствие денег, боязнь, что угрозы В<альтера> Ф<едоровича> отбить Павлика серьезны, несколько печалили меня. Оба мои спутника стали на улице облегчаться. У Коровиных были Бакст и Сандерс. Бакст говорил, что Аргутинский нарочно явился к нему выразить все свое негодование <за то>, что они ехали втроем и со мною. «Mais voyez done, vous êtes ridicules[123], вы себя не видите». Бакст ругал его болваном, но меня поразило, что знакомство со мной влечет такие неприятности моим друзьям, а м<ожет> б<ыть>, я действительно не вижу себя; énormité[124] и зараза. Я был все время грустен от денег и от этих мыслей. Сомов спросил на обратном пути, сколько мне нужно денег, я сказал 50 р., но подумал, не спрашивает ли он, желая выручить меня, и я старался быть менее грустным. У Коровиных было очень мило, много ели, пили, пели и смеялись. Сомов ночевал у нас, перед сном я наклеил чертика под мышку и пошел показывать Сомову, сидевшему уже в белье. Ночью спал отвратительно, т. к. заснул только в 8½ утра, все думая о своих делах и персиковых щеках Павлика. Чертик сох и корежился на моем боку, я почему-то все плакал.

22_____

Утром Сомов деликатно и нежно предложил мне денег. Мне хотелось плакать, я был рад и благодарен, и мелькала гадкая мысль: что, если К<онстантин> А<ндреевич> подумает, что моя меланхолия была особенно выставляема на вид, чтобы он предложил свою помощь? Дневника писать не мог, а читал «Aventurier Holl<andois>». После завтрака поехал к Иову; часть денег отдал. Дома сказал, что приеду ночевать. Поехал к Ивановым; Сомова еще не было, Вяч<еслав> Ив<анович> оставлял обедать, но я напросился на завтра. Чулковы видели нас вчера едущими втроем из Тавриды. В<ячеслав> Ив<анович> предлагал денег. Сомову развивались новые основания Гафиза, но он не был восхищен и нашел Ивановых обиженными. Вместе поехали: Сомов к Аргутинскому, я домой. Лена настояла, чтобы я обедал, хотя я хотел ограничиться чаем. Так нетерпеливо стремился в Таврический, что приехал туда ужасно рано. Ждал, ждал, и ходя, и сидя «в ожерелье», и сидя «на горке», и смотря на белых уток. Наконец, часов в 10 явились Шурочка и Павлик, судьбу которого я уже готов был оплакивать, помня вчерашние предостережения от гимназиста, что его могут побить. Он цел и невредим. Шурочка кого-то искал, а мы, сделав тура три, поехали в «Славянку», куда, по уверению Павлика, меня пустят{283}. Была очаровательная луна в воде и на небе, на той стороне деревья островов, проезжающие мимо лодки и пароходики, и теплая ночь, и Павлик — все было прекрасно. М<ожет> б<ыть>, еще лучше бы, если б тут был и Нувель и еще кто-нибудь. На обратном пути на мосту мы купили несколько роз, чтобы их обнюхивать, как вчерашний Ванечка в Тавр<ическом> саду; они были разных цветов и увядающие, и лепестки осыпались и на извозчике, и по лестнице, и в комнате, будто осыпая дорогу. Павлик уверяет, что любит меня, что я понравился раньше, чем познакомились, что можно дело иметь с разными, а любить одного, и не хотел, чтобы я положил ему в карман деньги. Рассказывал, что тот господин, хлопотавший о моряке, спрашивал у Павлика, не член ли Думы тот господин в поддевке с очаровательными глазами и с мушкой. Но Павлик не назвал меня почему-то. Он был страшно нежен и не хотел уходить, что в конце концов нужно же было сделать. Просил приходить завтра после 10<-ти> в сад. Я его изводил, что он скучает о Нувеле и что я не верю, что он меня любит. Розы взял с собою. Кажется, он был доволен.

23_____

Пил чай дома. Приехал на Галерную в 1-м часу, без меня приходил казаковский Степан, оставивший записку, что завтра уезжает. В<альтер> Ф<едорович> очень тронут рассказами о «Славянке» и говорит, что в пятницу нужно вечером с Вячеславом и Сомовым туда отправиться. После завтрака мы простились, условившись встретиться в Тавр<ическом> с<аду>, куда он думал прийти после обеда у барона. Был в парикмахерской. Л<идия> Дм<итриевна> при нас ушла и вернулась только в половине седьмого. Играл себя и «Echo de France», Вяч<еслав> Ив<анович> находит какое-то родство у меня и с Debussy, и со стариками. «Tandis que tout sommeille»[125] теперь нравится. Рассказывал, что, когда Вяч<еслав> Ив<анович> прочитал Чулкову своего «Антэроса»{284}, тот спросил: «Вы это посвятили Нувелю или Кузмину? я их вчера видел». Это известно, что я живу у В<альтера> Ф<едоровича>, вообще какой-то вздор. Я рассказывал про Павлика, про «Славянку», про Тавриду, и тот слушал не без внимания. Показывал сомовского чертика, были милы, будто прежде, говорили о моем первом посещении, о моей смелости, кучи приятностей. Обедали; опять играли. Вяч<еслав> Ив<анович> хотел пойти в сад посмотреть Павлика, но испугался народу и Нувеля. Павлик дожидался уже с час. Почти все время с нами ходил и Шурочка, очень хотевший познакомиться с Бакстом, чего, впрочем, я не сделал. Бакст пришел, думая увидать Нувеля, у которого в квартире вчера он просил позволения устроить свидание в час, на что тот не согласился. Вышла страшная трагедия, и теперь — завтра в час; просил передать Нувель и, посмотрев немного на малолетних, ушел. Юнкер уехал с домовладельцем Петровым на автомобиле; их состряпал Шурочка. Был брат Птички; все-таки он мне не нравится. Павлик очень хотел поскорей, завтра, поехать вчетвером в «Славянку»: просил уговорить В<альтера> Ф<едоровича> и что он приедет совсем ночевать, а сегодня попросился на Таврическую. Я его изводил его прежней любовью, которая вернется в октябре, как он тогда поступит и т. п. Он был очень мил, говорил «как хорошо», не хотел уходить, но решил лучше завтра предупредить дома, чтобы его не ждали. Из «Весов» извещение, что гонорары рассылаются по выходе в свет №, желаю ли я читать корректуры. Нувель не пришел в сад, и, чтобы предупредить его о свидании Бакста, нужно будет рано поехать домой.

24_____

С утра был дождь; пришел Нурок, потом Бакст на rendezvous. Я уехал купить кое-что к завтрашнему утру, дома был зять, он хочет менять место, не знает, будет ли здесь жить осенью, поедет ли прямо в Василь, с ним едут барышни Эпштейн, Лидия Степановна уже в Василе даже и с Татьяной Алипьевной. В<альтер> Ф<едорович> находил, что неудобно сегодня ехать в «Славянку», т. к. Вячеславу придется заезжать переодеваться. Завтра, м<ожет> б<ыть>, к нему приедет Птичка. Собирается сходить на «Роберта-Дьявола» в Нар<одный> Дом. После обеда играли «Жизель»{285}: там много наивного вздора, после Делиба это пресно, но есть и прелестные места. В<альтер> Ф<едорович> поехал на свиданье, и я, подождав, стал одеваться, поехал тоже на свиданье. Дождя не было, но солнце садилось в тучи. В саду пошел дождь, Павлик пришел один, сели пить чай, чтобы быть защищенными от дождя и видеть и публику, и ожидаемого Нувель. Пришедший Шурочка подсел к нам, он говорил, что увидел только меня, и уж где я, там, конечно, и Павлик, «конечно, он — с вами». Приехал Нувель с мокрыми волосами, но не особенно кислый. Посидев немного, поехали втроем в «Москву». Вячеслав выступает в лагери, отпуск довольно затруднителен, в пятницу постарается, т. к. «Славянка» его живо интересует. Павлику ужасно хочется познакомиться с Вячеславом, и чтобы с нами поехал Сомов. Мне показалось, что на извозчике В<альтер> Ф<едорович> поцеловал Павлика; меня огорчило, что это было при мне и с секретом. Весело ужинали и пили. У Павлика новый галстух, лиловый, плетеный, и розовая шелковистая (<травленый?> батист) нижняя рубашка. Ехали еще в открытом извозчике, и Маслов меня, несмотря на свет, все целов<ал>, но вскоре пошел дождь и нач<алась> сильная гроза. Была прелесть сознания, что он останется всю ночь и завтра утром будем вместе пить чай с печеньем, вареньем, молоко и яйца. Павлик превосходил самого себя и часто просыпался. Спать было, несмотря на не очень широкую кровать, удобно и уютно. И худое лицо Павл<ика> в профиль, поднятое кверху на закинутой шее, прижатое к подушке, нежно-персиковые цвета — напоминало не то итал<ьянских> примитивов, не то арлекина, нежного и лукавого, XVIII века.

25_____

Вставали, умывались, я старательно накрывал стол, было почему-то выметено, зятя уже не было. И здороваясь поцелуем, и сидя за чаем, будто с каким-то родственником, племянником, гостем, милым, услужливым, скромным, угощать, занимать после любовной ночи — было прелестно. У меня именно страсть, чтобы любимый человек существовал и был не только для моментов любви. Это важнее всего, некоторое стремление к collage[126], это, может быть, буржуазно. Потом поиграл «Faust» и Шуберта и поехали; он сказал, может ли прийти ночевать под Петров день, а в понедельник увидеться. Было сыро и тепло, парило. Дома был Гречковский, завтракал. Собирались к Ивановым, но не знаю, не помешает ли большая гроза. В<альтер> Ф<едорович> несколько кисел и поехал только к парикмахеру. Дождь прошел, но вечером опять полил; приехал Нувель с письмом от Птички, подтвердившим его визит сегодня. Пили чай. Играли «Manon». Сцена в St. Sulpice мне совсем теперь не нравится, и вещь глубокую и настоящую, как связь плоти, там обращают в сентиментальный дамский романс. В Massenet есть Чайковский, и потом, он нестерпимо груб по сравнению с Delib’oM и даже Bizet. Болтали, ждали Фогеля, я скучал о Павлике, жалел, что не поехали к Ивановым. Читал вслух «Aventurier Hollandois». Я ужасно скучаю, что Нувель уезжает. Но вот пришел и Фогель, я предоставил им первое свиданье наедине. Когда я играл, В<альтер> Ф<едорович> позвал меня пить чай. Сам читал дневник, пропуская места только про Гафизы и Бакста. Птичка милый, веселый, с красивыми глазами, но несколько аффектированный и в веселости и в восторженности. Читали «Предосторожность», пели, потом перешли в комнату Нувель, я сел в качалку и, думая, что нежности были в начале, сидел да сидел, пока меня не стали вытуривать вроде Нурока, который требовал зонтика, чтобы уйти, когда готова была прийти Коровина на свиданье. Ночью я все думал о Павлике, которого увижу завтра. О милом худощавом персиковом лице, закинутом в профиль, на подушке.

26_____

Зять едет во вторник, тянет меня с собой, едет без девиц, но через Москву. Я обещал выехать в субботу. Утром уехал Нувель, и последние слова сквозь сон пронзили меня, как копья, хотя они были мягки и шутливы: «Как же можно было быть таким неделикатным и непонятным, что вас пришлось вытуривать, как Нурока?» Разве я сам не вижу всей чудовищности своего поведения? И это были последние почти слова Нувель, который так мил, так друг со мной, и покинуть его так не простившись? Не видеть Сомова, не ездить в «Славянку»? Поехали в Удельную. Тетя бодра и здорова, удивлена, что я еще здесь. Обедали у Кудрявцевых. Переодевшись дома, пошел в Таврический. Павлик, Шурочка, юнкер и управляющий стройный какого-то немца стояли вместе; я прошел два раза. Потом Павлик стал ходить с управляющим. Увидев меня, шепнул: «Одну минуту». Через некоторое время Павлик шел с Шурочкой в ужасном волнении. Оказывается, тот его напугал, что я сел на извозчика и уехал. Оказывается, его все просят познакомить с разными незнакомыми даже ему молодыми людьми. Стали гулять. Павлик все ссорился с Шурочкой, зачем тот ходит с розой, ведет себя неприлично и т. д. Наконец тот отстал. Павлик не может и думать, чтобы я уехал в субботу, но, конечно, это невозможно. Пошли раньше домой, чтобы зять еще не спал и можно было поиграть. Я сказал, что у меня нет денег, Павлик представился обиженным. В среду он может ночевать и провести хоть весь четверг вместе. Я спросил: «Ничего, что мы ходим под руку?» — «Конечно, подумают только, что мы так влюблены, что ходим по Таврическому все время вместе и под руку. Так ведь это и правда. Да?» Зять еще не спал и пил чай после ванны без пиджака. Поиграли Шуберта, меня и «Carmen» и, забравши печенье и имбирный ликер, отправились ко мне. В ласковости, легкости, веселости и белокурости со вздернутым носом Павлика есть что-то милое и нежное, как музыка Гретри. Пили ликер и болтали, не одеваясь; ему почему-то «Ал<ексан-дрийские> песни» понравились больше детских, а вообще, «Erlkönig», но, конечно, у него вкуса нет или не развит. Провожал его в сапогах и в застегнутой поддевке на голом теле. Денег и в самом деле не дал, как не давал и еще раз прежде. Встретимся завтра. Плакал, чтобы я не уезжал.

27_____

Страшная жара, никуда не выхожу. Все прибираю, приходилось чуть не 5 раз ставить самовар то себе, то зятю, то тете. Зять уехал, оставив мне разные поручения. Тетя еще долго сидела, мирно беседуя и все более и более напоминая маму. Не мог дождаться времени идти в Таврический, особенно не выходя с утра на улицу. Сначала прошел в бесплатный{286} и почитал «Aventurier» у пруда, была чудная погода, играли в теннис, не сиделось, пришел очень рано и сидел за театром на скамейке. Наконец увидел canotier Павлика; пройдясь раза три, причем старший Фогель, что-то про меня рассказывал какому-то седому господину, кивая и улыбаясь, — я предложил в такой чудный вечер проехаться опять в «Славянку», т<ем> более что я целый день ничего не ел. Павлик был очень мил и нежен, но грустен, будто бы от моего близкого отъезда. Но он несколько опьянел, так что, сначала все стоня, что не хочется домой, заснул до половины 5-го, когда уже решил остаться до утра. Спали часа четыре, и есть особая прелесть всей ночи вместе, разрумяненного сном лица, разнеженного, слегка в испарине тела. В четверг хорошо бы съездить в Сестрорецк вместе, купаться в море, есть вишни, обедать. Прислали корректуры{287}.

28_____

Встал рано проводить Павлика и в окно смотрел, как он пошагал по Таврической, но он, не подозревая меня смотрящим, не обернулся. Вчера был тараканий морильщик, их не поспевают выметать. Некоторые спаслись ко мне в комнату и на большом паркете бегают, опьяненные, тыкаясь друг в друга, и вдруг, падая на спинку, издыхают в конвульсиях, будто в веселой пляске. Я долго смотрел на это. Отослал корректуры, ездил к парикмахеру и за покупками. От Сережи письмо, поскорей бы ехать, но как с деньгами, долг В<альтеру> Ф<едоровичу> — это прямо свинство! От Иова извинение, что не может сейчас отдать денег, если не верю, пусть возьму назад часть книг. Жара ужасная. Удастся ли завтра Сестрорецк, «Славянка» и отъезд, главное? Пошел к Ивановым, но, не застав их, отправился к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, она поедет числа 10-го в Мытниково, звала меня с собою, даже предлагала в долг. Пошел в Тавриду, внезапно увидел Нувель, он вчера приехал; я был страшно рад, звал его завтра, сегодня пить чай. Пришел Павлик с Шурочкой. Павлик похудел, м<ожет> б<ыть>, и побледнел, но мне кажется еще лучшим; жалуется, что все не высыпается. Пройдясь немного, пошли домой. Пока я готовил чай, В<альтер> Ф<едорович> беседовал дружески с Павликом, потом опять начал меня изводить; я чуть не рассердился, когда В<альтер> Ф<едорович> сказал про меня, что это не XVIII в., а Тик и Новалис. Играли Шуберта и «Faust’a». Было очень жарко, и Нувель сидел без пиджака; пили Шабли и ели сладкое, горели свечи. Когда В<альтер> Ф<едорович> ушел, Павлик стал мне гов<орить>, зачем я сержусь, разве я не понимаю, что это — шутки, что, во-первых, он Нувелю совсем и не нравится; ну, уж этой морки я окончательно не выдержал и совсем разгорячился, т<ак> что нужно было всю ласковость Павл<ика>, чтобы меня успокоить. Завтра собир<аюсь> в Сестрорецк. На Галерную прислали деньги, но получить их пока нельзя. От Врасской письмо ко мне, на кв<арти>ру Нувель, с каким-то вздором о Бальмонте. В<альтер> Ф<едорович> может поехать в Василь. Вот было бы чудно! Я не могу поверить.

29_____

Утром Павлик был весь розовый, будто просвечивающий, но, долго одеваясь и умываясь, стал бледнее, но еще свежее. Пили чай и закусывали, потом он поехал домой «показаться», а я, прибрав и переодевшись, тоже к пароходу. Была невероятная жара, особенно в вагоне, Павлик совсем раскисал. Посмотрев немного на детский бал, пошли на берег, где встретили Нурока и стали купаться в «выездных брючках» из вывезенной лошадью кабины. Было чудное солнце и вода в море тепла и мягка, купальные костюмы дают возможность ходить на виду не одетыми и даже, сказал бы, более раздетыми, чем без ничего. Потом обедали; Павлик повеселел, оживился, было очень, очень приятно. Когда мы встали, я заметил, что совсем близко сидели Певцовы, и я слышал, как она сказала: «Ведь это Миша Кузмин с этим мол<одым> человеком в соломенной шляпе». Посидев и погуляв немного, опять стали купаться. Был скандал: покуда купальщики были в воде, какой-то тип обобрал все кабины, 8 часов, 10 кошельков, пиджак, палку, письма. Вещи, кажется, отправили в участок и его тоже, только господин, у которого стащили пиджак, настоял, чтобы его выдали тотчас же. Потом гуляли в лесу, пили пиво, ели мороженое и поехали весело в город. Заехали в Таврический; народу много, но грамотных очень мало; видел ст<аршего> Фогель. Тут вышла у нас размолвка с Павликом, который всячески доказывал, что ходить под ручку в Тавр<ическом> саду неприлично, что будут показывать пальцами, что он не хочет афишироваться, что где угодно он готов ходить хоть обнявшись, но под руку в Таврич<ес_____ком> — ни за что. Все мои возражения были построены так: «А, вы потому-то и потому-то не хотите этого делать, тогда я, считая все это вздором, именно в Тавр<ическом> саду не хочу иначе ходить, как под ручку». И так мучил и себя и Павлика, которого, после того как он меня проводил до дому, проводил до Окружного суда. У меня болела слегка голова.

30_____

Утром принесли кислые сливки, которые я сейчас же вылил. Заснул еще, болела голова, скучал о Маслове, сердился на себя и на него, голова все болела. Поехал к Нувель, тут ждало меня большое, неожиданное и, по-моему, незаслуженное разочарование. Будучи вчера чуть не весь день у Ивановых и «говоря много об Антиное», пришли к убеждению (к чести В<альтера> Ф<едоровича> говорю, что «пришли»), что я делаюсь в дневнике все более однообразным и неинтересным, что не занимаюсь, веду безалаберную жизнь, размениваюсь на мелочи и что, ввиду всего этого, желателен мой скорейший отъезд. Как ни трогательны такие заботы обо мне, вижу, что если не дружбе, то дружескому времяпрепровождению с В<альтером> Ф<едоровичем>, с Сомовым и другими пришел конец, как Гафизу, как многому другому. И если мы поедем все в «Славянку», это будет последний Гафиз. А планы на яхту, на ins grüne[127], на посещение Сомова? Увы, В<альтер> Ф<едорович> устал, и это ему наскучило. На 4 месяца хватило моей интересности. Теперь мне нужно искать новой аудитории, а дневник, его чтение — прямое зло. Разве я должен жить так, чтобы дневник был интересен? Какой вздор! Сам В<альтер> Ф<едорович> еще развивал мысли о буржуазности collage, как он приехал домой и с удовольствием почувствовал одиночество, о «3 свиданья хорошо, а 4-е скучно и для любовников, и для других». Если бы он хотел влиять и был психологом, то сумел бы взяться так, чтобы я поступил по его, и первое для этого — не выставлять слишком своих желаний, а то это прямо желание видимости влияния и молвы о нем. Я мечтал о прогулке всеми в «Славянку», но что же будет делать В<альтер> Ф<едорович>, который теперь и против таких прогулок, и против collage, и против моего здесь присутствия? Изводить меня и делать, хотя бы на минуту, хотя бы поверхностно, неприятное? После завтрака поехал за паспортом и потом в почтамт. Там видел Андриевичей. Утром видел на Гороховой Фогель, а на Пантелеймонской военного, бывающего в Таврическом; эта встреча и пуговица от Павлик<овой> рубашки у меня на столе несколько утешили меня от дружеских обид. Неужели и Сомов будет за мой отъезд? Все равно я и для него не могу сделаться другим, и если я выдыхаюсь, размениваюсь на мелочи, меняюсь, я ничего не могу поделать, вполне уверенный, что будет то, что быть должно и что это будет лучше всяких придуманностей. Голова проходит. Пришел Серов, скучный и тяжеловатый, говорил о политике, обедал, после обеда В<альтер> Ф<едорович> почему-то играл мои «Александр<ийские> песни», время шло, Сомов не ехал, Серов не уходил. Поехали вдвоем; в Летнем саду был только Павлик, поехали втроем на пароход; Павлик, уговаривая меня не ехать, обещал каждый день приходить, найти мне прислугу за 3 рубля, что мы будем экономить, тратить не больше 2<-х> р. в день и т. д. В<альтер> Ф<едорович> сначала был скучноват, но Шабли на всех подействовало, и я не очень огорчался и когда В<альтер> Ф<едорович> меня изводил, и когда на обратном извозчике целовался с Павликом. Дорога назад была какой-то невообразимой группой, вероятно, по неприличию. Нам отпер новый custode. Павлик остался до утра. Мне было несколько жалко потом, что Павлик так целовался с Нувель. Мое отношение к В<альтеру> Ф<едоровичу>, совершенно мимо Павлика, в чем-то очень изменилось, и это мне жалко до крайности, что-то вроде как с Ивановыми.

Июль

1_____

Утром Павлик ушел, обещая прийти между 4–6<-ю>. Новый custode аккуратный, в комнате чисто прибрано, висит карточка Плеханова, лежат с.-р. книжки, зубной порошок, мыло; выметено, выметено и в столовой, стакан после себя моет, бумаг не разбрасывает. Мне была приятна тишина, большая чистота, ожидание Павлика; я сходил за ягодами, написал 5 необходимых писем, брал ванну, написал стихотворение, писал музыку, начал «Эме Лeбеф», будто буду долго жить тихо, видая друзей, Павлика, пиша. Павлик не приходил; вероятно, после обеда заснул и проспит часов до 7-ми. Конечно, я его ждал, но не очень скис, настолько был бодро настроен, свежа голова и спокойно тело. Поехали обедать к Нувель, у манежа встретил Шурочку. Швейцар сказал, что Сомов вчера приезжал, но в Летний сад опоздал. Обедал у Нувель, несколько объяснились, собирались завтра к Сомову, а сегодня ненадолго к Ивановым и в Тавр<ический> сад. Пошел дождь совершенно неожиданно, будто весной; у Спасской церкви видели плетущихся в Тавриду Жоржика с братом в светлых костюмах с букетами по мокрому тротуару. Иванов только что приехал из «Адской почты», подстрижен и менее враждебен. Читал стихотворения, дневник{288}, рассказывал свою ссору с Нувель. В кухне под кран было поставлено пиво, и вода все текла, делая впечатление проливного дождя за окном. И мне казалось, что В<альтеру> Ф<едоровичу>, который был довольно меланхоличен, не хочется идти в сад, хотя я был почти уверен, что Павлик там, и очень скучал о нем. Пели арию Розины; поднесенный когда-то букет «от друзей среды» уныло сох на рояли{289}, горели свечи, шел уже настоящий дождь, и мы сидели до третьего часа. Домой возвращаться было не очень уныло. В открытое во время дождя окно налилась вода на пол. У швейцара записка от Павлика, который все-таки приезжал, что будет завтра непременно <в> 11–12. Завтра его увижу.

2_____


Утром дома пил чай, поджидая Павлика, читал «Aventurier», занимаясь музыкой. Павлик несколько опоздал, кажется, несколько разочарован, что я сейчас уезжаю, но, в общем, веселый и милый в новом галстухе. Завтра он отправляет своего младшего брата, служащего в Гостином дворе, в провинцию. Довез его до Летнего сада, где никого еще не было. Нужно было торопиться на поезд. В дороге мы по-прежнему мило и дружески болтали. Бедный К<онстан-тин> А<ндреевич> вчера помчался в Летний сад, 2 раза его обежал, прождал всех выходящих до последнего, ел на «поплавке» один рядом с веселыми компаниями, заезжал опять на Галерную и отправился ночевать домой. У Сомовых были сначала какие-то дамы, которые скоро ушли, поговорив довольно либерально об убийстве ген<ерала> Козлова{290}, о Думе и т. п. Так как дождь и гром ежеминутно начинались, все время пробыли в комнатах, то читая, то обедая, то играя стар<ых> французов. Было очень уютно. Вечером мы ходили втроем по садику, болтая о завтрашней поездке в «Славянку», напевая «Фигаро» и говоря всякий вздор. Заранее пошли на станцию, чтобы посмотреть на аборигенов, но ничего, кроме грациозных силуэтов, не было видно. На станциях тоже делали рекогносцировки. Приехали опять в дождь. Мне не хотелось плестись одному такую даль, и я попросил у В<альтера> Ф<едоровича> позволения переночевать у него. Вынимали белье, опять болтая, как кто себя держит во время любовных соединений, о неистовстве Птички, «Ай, мамочки мои» и т. д. Павлик думал сегодня быть в Павловске, я о нем очень соскучился.

3_____

Встал поздно, писал дневник, начал стихотворение. Завтракали, поехал домой; ничего нового, заложил некоторые свои вещи, денег дали очень мало. Поехал в магазин. Степан уехал, Саша уехал один в деревню лечиться. Георгия Мих<айловича> нет, заказов много, письмо мое переслали во Псков, завтра приедет. Кудряшев просил меня посидеть, пока он съездит по делу. Из мастер<ов> был только Шошин. Тишина, иконы, солнце, будто уже на закате сквозь тучи, тихий Шошин, мысль, что все уехали, ушли далеко, — все давало мне какой-то печальный покой. Заехал в парикмахерскую, потом на Галерную обедать; стихи вышли неважные. Приехал Сомов, нашедший, что у меня расцветший и веселый вид; поехали к Ивановым, где не было Городецкого, а мы интриговали, что не можем сказать, куда мы едем, т. к. это чужой секрет. В саду долго ждали Павлика, шел дождь, и мы пили чай под навесом. Наконец совсем поздно пришел Павлик с Шурочкой. Поехали на 2-х извозчиках. На пароходе под дождем сговаривались, как написать апокрифическую страницу дневника, чтобы заинтриговать Ивановых. Нувель хотел сесть на верхние балконы, где он когда-то был счастлив с Колей Зиновьевым, но там было ветрено; внутри устройство, как, вероятно, было в загородных ресторанах 60-х годов, каморки, зальца, кухня, шкапы. Народу не было. Сомову, кажется, нравилось. Ели, пили и Шабли, и глинтвейн, и кофе без цикория. Поехали все вчетвером на одном извозчике под капотом и все целовались, будто в палатке Гафиза. Сомов даже сам целовал Павлика, говорил, что им нужно ближе познакомиться и он будет давать ему косметические советы. Нашел, что его fort[128] — это нос, очень Пьерро et bien taille[129], что приметные на ощупь щеки и что губы, так раскритикованные Нувель, умеют отлично целовать. Нашел, что я как целовальщик pas fameux[130], но я поцеловал его несколько лучше. «Mais c’est déjà beaucoup mieux et vous n’êtes qu’un orgueilleux qui cache ses baisers»[131]. Доехали до нас, а сами поехали к Нувель. Павлик был до утра. Утром насилу его добудился.

4_____

После чая зашел к Чичериным{291}. Они приехали и, вероятно, будут сегодня на квартире. Оставив записку, пошел в магазин; на Литейном встретил беззубого гимназиста с пожилой дамой. Раскланялся. Его фамилия Путц и зовут Владимир Алексеевич. Казаков приедет только завтра и просит повидаться в 2 часа. Шел поминутно дождь. Опять зашел к Чичериным. Н<иколая> В<асильевича> нет, спросил их адрес; зашел домой, письмо от Казакова, довольно душевное, и обещано еще. Вздумал съездить к Чичериным. Вошел через кухню, где была Тоня. Когда она доложила, Нат<алья> Дм<итриевна> с необыкновенным удивлением спросила: «Кузмин?» Она кроила белую с серым кофточку на большом светлом балконе с печкой и асфальтовым полом. Приехали дня <на> 4; Н<иколай> В<асильевич> в Сенате, просила подождать и обедать. Девочка играла со мной в прятки, становилась лицом к стенке и говорила: «Ку-ку», — и потом, обернувшись, говорила: «А», — с улыбкой, другим уже тоном. Наталья Дмитр<иевна>, кроя, тихо и спокойно рассказывала о Покровском и расспрашивала. Дождь то шел сквозь солнце, то переставал. Смотрели с балкона на приходящие поезда, нет ли Н<иколая> В<асильевича>. Наконец он приехал, с парусинным чемоданом. Мы сами открыли ему дверь. Он еще бестолковее и absorbé[132], чем прежде. Т. к. приехала Нарышкина, они решили ехать к ней. Ели черничный суп, телятину и рисовый крем, говорили о знакомых, поехали вместе. В Таврическом было еще мало народу. Пришел Павлик один, в осенней шляпе. Шурочки не видел; пришел и тот и, отозвавши Павлика, стал что-то ему говорить вместе с другим господином. Потом оказалось, что какой-то приезжий просил его познакомить с молодым человеком, блондином и высоким. Шурочка убеждал Павлик<а>, но тот наотрез отказался, и, когда я его потом спросил, отчего он это сделал, он отвечал: «Я не блядь, чтобы делать такое свинство». Я его убеждал, что я-то никуда не уйду, могу быть и завтра, и послезавтра, а деньги не мешают, но он попросил говорить о чем-нибудь другом. Шурочка все приставал с советами, ехать ли ему самому вместо блондина, но когда мы садились на извозчика ехать в «Москву», он стоял с какими-то офицерами и потом направился по направлению к Знаменской. Когда мы выходили, сторож говорил кассирше: «Вот этот каждый день за одним и тем же стреляет», — м<ожет> б<ыть>, про нас. Т. к. я очень хотел есть, то в «Москве» мы ужинали, пили пиво, мозельвейн и ели отличное мороженое, в формочках, сливочное — барашком, ананасное — виноградной кистью. Вспоминали Нувель и Бакста. У меня Павлик хотел пробыть до 3-х часов, но проспал опять до утра. Я думаю, что уеду в четверг или пятницу, это будет зависеть от того, что скажет Казаков об делах. К Нуроку, очевидно, не попал.

5_____

Писал дневник, проводив Павлика и сделав все по дому. Поехал к Казакову, но его не было дома, еще не приехал; обедал в Мариинской, она теперь меня мало трогает. Заходил к Рузанову и к Черепенникову, дома пил чай. Пошел к Ек<атерине> Апол<лоновне>, она завтра едет; посидев у нее часов до 8<-ми>, отправился к Ивановым, они еще не обедали; пел старых итальянцев, болтали, ели дыню. Вдруг полил дождь с вихрем, одна за другой подымались чернейшие катастрофные тучи, разрешаясь ливнем. В промежутках между двумя дождями я вышел, но поехал все-таки в Таврический. Воздух свеж и прелестен, огромные лужи, народу мало, в театре 5-е действие «Фауста». Павлика не было. Поехал домой, custode еще нет; сегодня к нему приносили повестку, приходили какие-то люди звать его завтра к 5-ти часам утра, все эти дни он какой-то странный, скучный, без дел, кажется, без денег; ушел с утра, уж не драма ли какая. Стало страшно. Сидел у себя в комнате. Пришел custode, я стал писать письмо Павлику. Вдруг звонок (было 12 часов). Звонок? Лечу… Custode со свечой у двери, а из-за двери милый, знакомый, любимый голос Павлика меня спрашивает. О, радость! Он был неожиданно дежурным до 11 <-ти> часов, помчался за 2 р. в Таврич<еский> и потом рискнул ко мне. В пальто, высокий, почти солидный. Он ушел в половине 3-го. Я писал в письме «ужасно о Вас», хотел «соскучился», но тут его приход прервал. Как я счастлив это лето!

6_____

Утром письмо от Нувель и от Юши. В<альтер> Ф<едорович> пишет, что когда пойдет к Ивановым, то зайдет ко мне. Ездил к Казакову, но не говорил с ним покуда. Приехал Нувель с письмом от Сомова, что он нас целует, уже соскучился, если в субботу будет эскапада, пусть выпишем его. Думаем, не поехать ли в Сестрорецк; в пятницу на «Роберта Дьявола». Вячеслав ничего не пишет. Не застав Ивановых, зашли в большой Таврический, смотрели на играющих в теннис; издали был грациозен англич<анин> Самсон, оказавшийся вблизи похожим на молодого пастора. Кого позвать кроме Павлика? В<альтер> Ф<едорович> поехал к себе, я домой. Напился чаю, переоделся и отправился в Тавр<ический>. Павлик пришел один, скучноватый; приехал Нувель, все искал, кого пригласить в Сестрорецк, но, встретив старую любовь, vivandier’a, которого он имел года 2 тому, удалился с ним aux pays chauds. Павлик поехал со мною в «Москву», я ничего днем не ел и с удовольствием закусил; сидела какая-то парочка, и Павлик нарочно сел спиною, чтобы не видеть дамы; меня это почти удивило. Ночью мне снилось, что с нами кто-то третий, и, проснувшись, я спросил: «Куда же ушел тот-то?» Утром заметил, какие милые круглые плечи у Павлика; это 14-е свиданье с 10-го июня.

7–9_____

Был у Казакова, шел пешком и предавался детски нелепым и сладким мечтам, что бы я стал делать, если бы сейчас вот стал очень богат. Это с детства средство сокращать длинный путь. Казаков даст ответ в понедельник. Брал ванну; дома custode не было. Пришел Нувель в проливной дождь. Поехали к Ивановым, там все готовятся к отъезду{292}, понемногу емоншипируются. Большой перерыв заставляет меня писать очень вкратце. Любовь, влюбленность к Павлику, ревность, какой я не знал с раннего детства, мысль об очень скором отъезде, какой-то abandon[133] в поездках. Был на «Роберте»; он отличный оперный композитор, но чертовщина и мелодрама этой именно вещи смешны и скучны. Местами музыка и исполнители были довольно скурильны{293}. Павлик ночевал после ужина в «Москве» у меня. Я немного ворчал на него, и он сказал: «Не нужно меня обижать». На следующий день было предположено съездить в Сестрорецк. Сошлись на «поплавке» с Сомовым и Нувель, но Павлик не пришел в 3 ч., будучи дежурным, а прямо ко мне в 6-м часу. Ехать было слишком долго. Обедали, слушали музыку, после, на берегу, составивши корзины для сиденья, устроили палатку Гафиза. Сомов был предприимчив с Павликом, но я почему-то меньше его ревную к Сомову, чем к Нувель. Но все-таки я вышел и стал плакать, ходя по темному берегу вдоль шумящего моря, а Нувель меня утешал. В вагоне спали, Павл<ик> у меня на коленях. Ехать было холодно, Павлик без пальто совсем замерз, покраснел нос; придя, мы выпили вина, и было как-то горестно и еще слаще прижиматься к теплому нежному телу в холодной комнате перед скорым отъездом.

9_____

Встали поздно, закусили и сговорились, что Павлик придет в 6 час. Заезжал в магазин, потом к Иванову. Внезапно пришел Нувель. Дума разогнана, вместо Горемыкина Столыпин, Петербург в чрезвычайной охране, 4-й № «Адской почты» конфискован. Вяч<еслав> Ив<анович> так был подавлен всем этим, даже до смешного{294}. Условились ехать в Павловск, но, зайдя ко мне и найдя Павлика за ужином, В<ячеслав> И<ванович> отказался ехать. Поехали опять втроем. Обедали на воздухе, наблюдая публику и слушая музыку. Было очень приятно. Ночевал Павлик у меня.

10_____

Обедал с Казаковым; на улицах все по-старому; заезжал за закусками. Купил несколько роз, еду в четверг, вероятно. Было странно радостно все уставлять — и дыню, и сыр, и печенье. Приехал Павлик, у него умерла бабушка, панихида в 11 часов, но к часу он вернется. Я был весел, танцовал в красных сапогах, Павлик почему-то очень нежен, было необыкновенно, накрыт стол, горели свечи, стояли розы. Приехал Сомов раньше, чем думал, поцеловался со мной и с Павликом, несколько печально, важный и милый. Пришел Нувель, пили чай, Павлик <плакал?>, Нувель отправился за Вяч<еславом> Ив<ановичем>, которого, оказалось, задержал Чулков. Играли всего «Barbier»{295}, упиваясь весельем и шипучестью этой музыки, потом «Carmen». Вернулся Павлик; по поводу «Carmen» Иванов завел спор о демонизме, об искусстве, ругал нас, т<ак> ч<то> Павлик ушел в мою комнату и лег спать; мне было мило, что он поступает так, будто открыто у меня и со мной живет. Ушли в третьем часу, ни к чему не придя в споре{296}. Я разбудил Павлика, чтобы сделать постель, он просил не ездить к Сомову, чтобы быть вместе все последние дни.

11_____

Встал поздно, покуда пил чай, убирал вчерашнюю посуду, стало и совсем поздно. Взял билеты на четверг. Розы очень распустились. Вечером были в Таврическом; Павлик пришел очень поздно; Нувель стрелял за вольноопределяющимся, но безуспешно. Поехали в «Москву», ужинали, уплели с Павликом по 2 огромных шницеля. Последний раз ночь вдвоем, так сладко, так уже почти привычно. У прежнего своего друга он жил открыто 4 месяца, и бабушка этого прокурора с ними, втроем. Утром, уезжая, он мне долго кланялся и посылал поцелуи.

12_____

Было страшно жарко; я заехал за Вяч<еславом> Ив<ановичем>, совсем готовым, чтобы ехать к Сомову. Он недоволен нашей с Павликом Familenleben[134], обоюдновлюбленным видом и т. д., собою, вечером, вообще был достаточно несносен. Погода была чудная. Иванов более абсурден, чем всегда, сначала стал говорить, что мой настоящий роман с Сережей, который будто бы в меня влюблен, потом сам мне признался в любви. Сомов с сестрой пели дуэтом, мы ходили к морю, обедали, К<онстантин> А<ндреевич> показывал нам прелестный titelblatt[135] к немецкому изданию путешествия Гёте по Италии. Письмо от Коровиной, которая нас всех зовет на дачу. Нувель вчера опять встретил таврического фельдшера и свидание завтра. Вячеслав приезжает в субботу. Писал бумагу, что поручаю Павлика Сомову и Нувель, свидетель В. Иванов, с гербовой маркой. Мне было грустно все покидать. На обратном пути в окно светила звезда, и было ветрено, и я представлял, как я поеду завтра далеко от всех. Мои руки пахли Павликом, мне казалось, и это меня пьянило. На извозчике В<ячеслав> И<ванович> долго, неловко и нелепо объяснялся мне в форменной любви{297}. Антон сказал, что приезжал минут 5 мой «товарищ» и, сказав, «что, вероятно, я остался на даче ночевать и что он завтра приедет в 7½», уехал. Опоздать последнюю ночь без Павлика?! без его милого лица! нежного, теплого тела, круглых плеч?! Как раненый, я зажег свечу и стал писать дневник, прислушиваясь, не вернется ли еще он? Розы невероятно распустились, они огромные.

13_____

Заезжал в магазин прощаться; неужели я еду? Зашел к Иванову, мне было неловко, и в то же время что-то влекло именно после вчерашнего объяснения видеть его. Я пел арию Ифигении «О toi qui prolongeas mes jours reprends un Bien que je déteste»[136], о Диане{298}, мне было очень грустно. Взял у В<ячеслава> И<вановича> денег в долг, м<ожет> б<ыть>, я за этим и приходил. Укладывался; неужели я еду? Приехал Павлик, скучный, стал плакать. Поехали вместе, будто куда-нибудь в «Славянку». На платформу провожающих не пускали. Был Нувель, Иванов и Павлик. Иванов говорил, что Павлик ему снова нравится, что у него западное лицо, лицо шведа. Павлик милый, бледный, с печальными теперь глазами, сидел скромно и благовоспитанно{299}. Неужели я его не увижу? Со мной ехали адмирал Брандт, гренадерский офицер и какой-то г. Адрианов из Бежецка, чужие, но милые и мягкие люди. Опять мелькание городов, домов, станций, где весь век живут люди и пойдут по своим делам, а ты пролетишь дальше и дальше. Печаль сумерек; ах, Павлик, Павлик, что-то он делает один, и все друзья, и близкий Нувель, милый Сомов и несносный поэт В<ячеслав> Ив<анов>?

14–15_____[137]

Кто сказал, что путешествия развлекают, заставляют забывать, успокаивают? Особенно пароходы по Волге, что м<ожет> б<ыть> банальнее, скучнее, более ecoeurant[138]? М<ожет> б<ыть>, оттого, что я и ехал один, и милый Павлик меня несколько подвел, взял в последнюю минуту 20 рублей, т<ак> что денег у меня было в обрез, но все мне было неинтересно, скучно и томительно, так что я или с обиженным и надломленным видом блуждал, или остентитивно[139] и высокомерно ел что-нибудь в столовой, или валялся в каюте, обливаясь потом и думая о Павлике. Закат в реке всегда fade[140], несколько бутафория или английские акварели, но не без прелести; приятно утонуть в воде, имеющей вид розовой, а не черной. Механичность волн приманивает, но в утоплении есть борьба со смертью, почему предпочтительнее выстрел или из окна. Скорей бы доехать! Я вижу, как Павлик сидел на вокзале, я слышу голос Сомова, я вижу набережную. Волга разве это есть? Как-то меня встретят наши?

16_____

В Нижнем проходил мимо перестроенного дома Бехли; Нижний мало возбудил воспоминаний. Горят леса, вечером мглы и солнце без лучей, багровое. Свел какое-то знакомство с певцом и дамами, которые заставили меня аккомпанировать всякую пошлость, и с милым купчиком из Казани. Приехал поздно, знакомые темные улицы, звезды, тепло. У наших спали. Сережа отворил двери, Варя тоже встала. У них хорошие, большие, почти пустые комнаты без коридора. Аня уже уехала. До света болтали с Сережей.

17_____

Утро; читали Сережины «Записки Ганимеда»{300} — мне понравилось. Дневник. Купались с Рахиль Семеновной. Едим яблоки, дурочка напротив сидит на траве и беспокойно попискивает. Написал письма, очень скучаю не только о Павлике, но вообще обо всем{301}. Вечером гуляли; мягкая, кроткая местность, вечернее солнце наводило какое-то печальное забвение. Спал плохо, что-то бормотал, просыпался, боялся, хныкал, кружилась голова. Вечером играли в карты.

18_____

Ночью говорил, что «скучно» спать. Не знаю, каким чудом устроюсь практически со своими делами; мелькает мысль, не сбежать ли на некоторое время за границу к Юше{302}. Это, м<ожет> б<ыть>, идея. Дорогу он устроит, можно преувеличить опасность политического момента. Был ли я бы счастливее, имея здесь Павлика? Я думаю, очень да, только не совсем без денег, как теперь. Сбирали грибы. Высокие комнаты заставляют меня воображать себя в Щелканове, и странно, что нет всех Верховских жен, к одной из которых всегда можно было присуседиться, и убивает планы о больших прогулках и катаньях. Мне ужасно этого не хочется. Вечером приехали Дмитриевы.

19_____

Гуляли; опять гуляли, дурачились, вечером при луне сидели над Волгою и бродили. Было тепло, луна, городок под горой, почти уже спящий, — все приводило на мысль какой-то юг, и было жалко быть без любви, без приключенья. Много смеялись, старуха Дмитриева мне почти нравится. Сегодня мне несколько лучше, чем вчера, хотя я еще слишком хорошо помню поцелуи Павлика, чтобы равнодушно обходиться без них. Писать ничего не пишу. Написал письмо Юше. Решительно не знаю, как быть теперь и осенью, и вижу, что, будь деньги, я бы ни о чем не думал. Значит, это главное.

20_____

Всю ночь видел нелепейшие сны, какие-то квартиры, диван, мощи Победоносцева, но не видел своих милых друзей, ни Павлика. Утром Дмитриевы уехали. День был почти осенний, за Сурой сжатые поля, скошенные луга, речки, лужицы, затоны, перелески с горы казались географической картой или картиною в начальн<ых> школах. Была осенняя уже прелесть природы. Живущая здесь дачная молодежь удивительно неинтересна, не говоря о явной безграмотности. Вечером ходил на почту, долго разбирали письма. Я трепетно ждал, нет ли мне. Не было, а у меня так сладко сжималось сердце. Письмо от зятя: об деле, обо мне ничего. Счастливый, он в Петербурге! Ничего не писал.

21_____

Сегодня были разбужены маленькой Варей, принесшей Сергею повестку на гонорар из «Руна» — 9 р. 59 коп. День был то солнечный, то с дождем, я чувствовал себя легче. Писал 2 стихотворения, Сережа писал романтический рассказ в духе несколько Гофмана. Ходили за грибами. Если бы был инструмент, с удовольствием играл бы. Вечером письмо от Павлика. Он был раз с Сомовым, но не с Нувель, пишет, что скучает, зовет скорее приезжать, сообщает кое-какие новости. Милый, я даже не ревную, а почти радуюсь, что он соблазнил Сомова; что-то сообщит Renouveau. Я думаю, попрося денег у Иванова или Чичериных, быстрее уехать, но, м<ожет> б<ыть>, этого и не будет, отчасти это зависит от всех ответов. Начал читать «Anecdotes de la cour de France» про m-me Pompadour{303}. В ожиданьи почты сидели у лодок, мужики бранились. Переезжали в заречные деревни, солнце уже село, и дали за Сурой были преображенно-светлы. Хотелось быть печальным, в разлуке, покинутым, и была сладость в этой горечи.

22_____

Читал мемуары Lady Hamilton{304}, прекрасно. Как выйти, как выйти из стесненного положения, чтобы не думать о нем, чтобы из 100 делать 300 рублей. Неужели всегда все будет отравляться такими мыслями? Или бы мне всегда было мало и недоставало? Я мечтаю о каких-то дачах с молодыми людьми, веселыми поездками где-то в Финляндии, не то в Крыму. М<ожет> б<ыть>, холодное утро меня так настроило. В Петербурге все принималось не так трагически. Всю ночь видел во сне, что делаю какие-то свинства с высоким молодым человеком, лица не помню, помню ресницы и волосы белокурые на голове, рыжеватые в скрытых местах, притом делал то, чего не делаю обыкновенно наяву, и это было приятно. Ходили за грибами, Катя все уставала и осталась одна со мной ждать других; я вырезал на березе: «Павлик Маслов 1906», потом говорил с ней об Райдер Хаггарде, романы которого она читает, потом крепко заснул на траве, видел Павлика, голого, пляшущего в лесу на поляне. Болела голова. Завтра едем в монастырь. Писем не было. Огромная луна; когда она подымается — она сверхъестественна. Сережа рассказ кончил, конец лучше начала, хотя туманен. Какой-то шаг от «Колдуна».

23_____

Сегодня ездили в монастырь, в который когда-то ездили с Алешей Бехли и по дороге в который мне впервые открылись итальянские сонеты{305}. Там вид скита: небольшие домики, чисто, уютно, черные сарафаны, сады, веселые милые и лукавые келейницы: Манечка и Дунечка, незатейливые рассказы о похищениях, о смерти игуменьи, о монастырских обычаях, воровстве яблоков и т. д. Далекая дорога на лошадях всегда приятна, но почему-то мне напомнило опять Щелканово. Назад возвращались под тучами в сумерках, с далекими молниями. Было приятно обедать в 10-м часу, но сейчас же легли спать. Все дни или строю смешные ребяческие воздушные замки, или выворачиваю голову, как устроиться с деньгами. Положим, тетя получит дело; расплатясь с первейшими долгами, одевшись в европ<ейское> платье, съездив куда-нибудь 2 раза за город — вот и опять старое постоянное нехватанье, и я не вижу, чем получить и в будущем возможность жить, не скажу по желанию, но возможным образом. Получу ли я завтра письма?

24_____

Мне нужно рассказать то, что было давно, еще когда я был в Петербурге. Когда зять уезжал и предлагал мне денег, то говорил, что теперь они ему не нужны, что он не знает, куда их спрятать, и часть оставляет в квартире, и сказал где. Потом, чтобы уехать и прожить, не зная, где взять достаточно, я решился взять эти деньги, не спросив позволения зятя, и оставить ему записку об этом. Конечно, это был род воровства. Сегодня от него письмо с выговором, скорбное и морализующее, где он обещает хранить мой поступок в тайне, говорит, как трудно мне будет удержаться на этой плоскости, что мои поступки ему не безразличны, как симптоматично мое постепенное удаление от корректности в денежных делах, и чтобы я имел в виду, что деньги могут понадобиться в сентябре. Дело наше отложено. Опять мысли о неизбежной развязке смертью. Из окна? лететь… только шаг, но какой ужас, какой крик! Рахиль Сем<еновна> рассказывала, как юнкер Жорж Панкратьев зимой застрелился в Казани, я как пьяный слушал это. Убивают же генералов, губернаторов. Но лучше умереть в Петербурге. Совсем не помню, что было сегодня; после дождя воздух был почти чувственно приятен, я редко им так наслаждался. Мы гуляли, и я сбирал лесные фиялки (тре<х>цветные). Что-то читали, была Рахиль Семеновна, ходили на почту, встретили Инжаковичей, переехавш<их> сюда. Письмо от Нувель, милое, без persiflages[141], с известиями о Павлике, о будущем, будто я не обреченный. Это меня ободрило. Ах, увидеть бы их всех и там, кончится или нет, или выпутаться, опять впутаться, но там, около них, около милого, «целованного» Павлика, около милой жизни, к которой я тянусь и стремлюсь. Там, с ними, и солнце другое.

25_____

Дождь целый день; убирают яблоки с утра; Сереже прислали № «Руна», где его рассказ{306}. «Руно», снимки с картин, особенно почему-то портрет Дягилева{307}, еще больше заставили меня приуныть. Письмо от Павлика, такое нежное, такое какое-то поцелуйное, что я ему почти что верю. За что мне такое счастье это лето? Я никогда не был так счастлив и так полон предчувствий грядущей беды. Написал Эль-Руми, что не может ли покуда он прислать мне денег на дорогу{308}.

26_____

Ходили за грибами под дождем, большой заяц перебежал дорогу и долго был виден скачущим по сжатому полю. Пахнуло какой-то осенью. Вечером ходили с Инжаковичами на «эхо»; такой широкий, всегда пленительный вид. М<ожет> б<ыть>, осенью как-нибудь и обернусь, но нужно быть готовым к худшему. Долго ждали почты, сидя на берегу; ходил народ, повара из гостиницы ездили на садок за рыбой и привезли сомов; мне так захотелось быть с Павликом в гостинице, есть уху, гулять вместе. Письмо от Иванова, милое, но отвлеченное и туманное и чем-то меня раздражившее{309}. Луна, ясные звезды и холод, напоминая осень, мне милы.

27_____

Приехали из монастыря Манечка и Дунечка, меня ничто не радует. Если бы с нами жил Павлик, был ли бы я спокоен? Я думаю, даже при нынешнем положении дел, и тогда достаточно мною бы ценились и веселая зеленая березовая роща, где мы гуляли сегодня, с видом на Волгу, и дорога по сжатым полям, и ясные ночи. Писем долго, долго ждали, а их не было. Что же это меня все позабыли! и Павлик. Сегодня в карты выиграл; наверное, у него свидание, заставившее его не поминать меня каждую минуту. Сегодня четверг, запомним.

28_____

И сегодня нет писем! Я дожидался почты уже один, и, смотря через плечо почтальона, разбиравшего почту, я замирал и волновался, не знаю отчего. Нет и нет. И Павлик меня забыл: 3 дня я не имею уж от него писем. Сегодня тепло, небо празднично голубое с яркими белыми облаками; гуляли по Суре, теперь я более замечаю прелесть природы, чем первые дни, хотя настроение значительно понизилось; мылись в бане. Зять в Петербурге, там хандрит и тоскует, а если бы я был там, как я был бы доволен! Что-то мне ответит Иванов?

29_____

Встал не поздно, ходил утром на почту посылать «Елевсиппа» Нувелю{310}. Я люблю ясные утра, я люблю вечера и ночи, менее всего я люблю дни. Опять ни от кого писем, и Павлик меня забыл. Мы ждали долго, долго, до темноты, парохода, разборки писем — нет, нет. Был теплый звездный вечер, будто южный городок. Я люблю приходы пароходов, мелькание новых лиц, оживление берега. Ночью была ясная луна и звезды, караульщики в саду тихонько пели, так не хотелось в комнаты. Отчего меня все забыли? Я живу почти от почты до почты.

30

От Павлика писем нет. Больше ничего не хочу помнить. Что это значит?

31_____

Послал телеграммы Павлику и Нувель о нем, вечером получил ответ: «Павлик здоров. Пишу. Нувель»{311}. Переводов нет, писем нет. Привыкаю жить, не думая о скором отъезде в Петербург, пожирая яблоки, ничего не делая длинный, длинный день, смотря на мирные виды тупо и теперь без особенного ропота. Волга вечером, толпа на берегу, пароходы действуют гипнотически. На все смотрю, думая, что, м<ожет> б<ыть>, скоро не буду ничего видеть. Сегодня на большой дороге убитый котенок; какой abandon позы, будто крепко, крепко спит; если тело чувствует, я думаю, приятно разлагаться, будто расчесывать язвы, будто пролежни, сладкая и томная боль, слабость. На пруду женщина кормила гусей, в голубом платье, и ее не увидеть. Как у Пушкина:

Брожу ли я вдоль улиц шумных,
Вхожу ль во многолюдный храм,
Сижу ль меж юношей безумных…

Отчего у него такая вечность с такой легкостью? Когда лежа на спине долго смотришь в небо, кажется очень нетрудным умереть. Писать писем я не буду, во мне какой-то перелом, и к мысли, только что самой пламенной, о моих друзьях примешалась горечь. Но люблю я их больше всего на свете.

Август

1_____

Утром прислали деньги от Иванова. Из письма, полученного вечером, ясно, что мое от 26<-го> он получил только 31-го. От Павлика ничего. Ехать ли мне раньше? Подожду ответов от Павлика, Нувеля и Чичериных. Ходили в монастырь, решительно никакого ни впечатления, ни удовольствия. Болела голова. Татьяна Алипьевна рассказывала про Крым, с деньгами там, м<ожет> б<ыть>, недурно; впрочем, с деньгами везде хорошо. Когда смотришь долго на воду, на облака, на иконы, кажется легким умереть, становится все равно. Мои отношения к Павлику изменяются, моя любовь совсем не уменьшается, но вступает в новую фазу. Отчего он не пишет? с 21<-го> до 30<-го>. 9 дней!

2_____

Сегодня ждал писем от Павлика и Нувель — их нет. Все остальные мои денежные дела, мои писанья, мои мысли об отъезде — все затмевается этой мыслью — Павлик меня забыл. Но отчего это так терзает меня? На меня находит какое-то равнодушие, мысль о смерти все привычнее. Конечно, я уверен, что любовь к Павлику, особенно не питаемая со стороны, скоро пройдет, и если что случится, то это будет простым совпадением, а не следствием того, что он меня бросил. Я почему-то думаю, что все обойдется, что, в крайнем случае, я сбегу от долгов, прямо не заплачу их или т. п., а м<ожет> б<ыть>: иногда пленительно думать о смерти, только нужно напиться раньше.

3_____

Получил письма от Нувеля и Сомова{312}, но не от Павлика, про Павлика очень мало, и я решительно не знаю, чем себе это объяснить и как поступить, ехать ли, ждать ли, телеграфировать ли. Утешения Сомова несущественны, хотя и прочувствованны и дороги мне. Вся моя путанность положения чисто матерьяльная, отнюдь не психологическая и не сердечная. Но, м<ожет> б<ыть>, я все предоставлю на волю Божию, благо векселей нет. Но Павлик меня изумляет ужасно. Мне кажется в письме Нувель что-то скрытым, и чем-то оно холоднее, чем первое. Что будет завтра? Я долго ходил по комнате, снова перечитал моих милых друзей и потихоньку запел дуэт из «Figaro». Умереть? из-за денег? не малодушие ли это? Предоставлю все на волю Божию? Все весело принять — и бедность, и долги, и неплатеж, и даже бегство (как Вагнер{313}), скажем, тюрьму (хотя векселей у меня нет), и даже, вероятно, несуществующую забывчивость Павлика, даже невозм<ожность> его иметь! В возбуждении я перечитывал планы «Aimé Le Boef». Завтра же писать! О, жизнь! А в XVIII в. не убивали себя люди? А Вертер? Милые, милые, благословенные мои друзья, как я люблю вас! Долго еще ходил и весело лег спать.

4_____

Писал сегодня «Histoire édifiante de mes commencements» и кончил{314}. Вечером все ходили в балаган, где разыгрывали «живую корову» и 2-х петухов, пели, кувыркались, были акробаты, пантомимы и т. п. Там был приятный на вид полуакробат, полуклоун, Густав или Густов, лицом напоминавший Бехли. Как-то легко себя чувствовал. На почту не ходил.

5_____

Ура! Письмо от Павлика утром. Так жданное, милое, откровенное, бесценное. Неужели я в самом деле хотя несколько любим им? День жаркий. Наши пошли в монастырь на ночь. Я с Лидией Степановной, бонной и детьми остался. Как-то было все особенно, т. к. Женя заболела, всё делали сами, скоро и чисто, было тихо, спокойно, гулять не тянули, я писал письма своим милым друзьям, перечитывая и целуя письмо Павлика раз десять{315}. Теперь ехать скорее! Дожидаться ли вторых денег? хватит ли мне? как ехать? Я встретил Дунечку из монастыря и закричал ей: «А наши пошли к Вам, а я, знаете, скоро, скоро уезжаю, я получил письма от друзей и от приятеля, такой у меня есть, Павлик, так он зовет, совсем еще мальчик почти». Та кивала головой, сидя в тележке, и, улыбаясь, приговаривала: «Дай Бог, дай Бог. Значит, с радостью к празднику!» Я болтал, как сорока, бонне, Л<идии> Ст<епановне>, детям, все об одном и том же, и, когда они все ушли купаться, я пошел к яблочному сторожу Николаю делиться своею радостью, а тот говорил, что хозяин обещал им сегодня на водку, и совал мне <украинку?>, вкусную, как дыня. Какое солнце сегодня! Какое милое лицо у нашего почтальона! как у пряничной куклы.

6_____

С меньшим народом, с хозяйством Лид<ии> Ст<епановны> и Марьи Яковл<евны> как-то больший порядок, все скорее, тише, без капризов Лидочки и Бори, чище. Страшная жара. Я просматривал первую часть дневника, написанную особенно небрежно и требовавшую исправлений. Ходил взад и вперед по березовой роще к Хмелевке, везде масса праздничного народа: парни, бабы, мужики. Я читал, ходя, был какой-то романтизм сегодня. Вечером долго лежал в траве около Суры, глядя на небо и строя воздушные замки; играли в крокет. Пришли наши, Л<идии> Ст<епановне> хотелось, чтобы они пришли измученными, им хотелось, чтобы мы соскучились и жалели, что не пошли. Было, м<ожет> б<ыть>, и то и другое, но зачем-то скрываемое, и сразу, как это ни странно, атмосфера сгустилась и потяжелела. Потом играли в рамс. Наши говорили о монастыре, они были у всенощной, им варили вечером похлебку, сегодня кормили вкусным монастырским обедом. Манечка оскоромилась, купались, беседовали с матерью Любовью, но, к моему стыду, я больше думал, как Павлик с гр. Шереметьевым ужинали у Донона{316}. Легли спать рано. На почту не ходил.

7_____

Томительно душно; я, изнывая, то ходил по комнатам, опять строя смешные планы, то сидел у окна комнаты с буфетом, смотря какой-то роман Жюль Верна без конца, без начала. Я не понимаю, чего я не еду. Ходили вечером на пристани, но парохода не дождались — наверное, писем нет. Вечером на пристанях очень весело, хотя сегодня темный душный вечер, за Волгой стреляют из ружей, тучи, жгучий ветер. Мои друзья могут думать, что я уже еду. Получу ли я письмо от Павлика еще? Вдруг завтра?! Не ехать ли завтра с «Самолетом»{317}? Увидеть скорей Павлика, скорее завтра, милое завтра, и послезавтра, и вся противная долгая дорога.

8_____

Утром ходил один гулять до завтрака. Страшно хотелось что-нибудь писать, но не знаю что, просто хотелось покрывать бумагу черными строчками. Написал письма. После обеда пошли на Суру лугами, я люблю эту дорогу, всю в виду города, ровную, среди кустов, широкую. Дом на перевозе, где мы сидели когда-то с Алешей Бехли, сгорел, и вместо него другой. Наши с перевоза поехали на лодке, а я пошел пешком. Пришли к пристаням в одно время, но они ушли, не дождавшись пароходов, я же ждал до темноты; рядом на скамейке сели чужие, ведя свой разговор, и мне уже чуялась грусть одинокой дороги к друзьям. Было страшно душно и темно, с нашими какие-то нелады, я с ужасом думаю, что в случае задержки моей, раннего приезда Пр<окопия> Ст<епановича> будут таскать по разным борам. Письма от Нувель и Павлика. Домой мне спутником пристал какой-то сторож, и мне было приятно в темноте идти разговаривая, а не заброшенным. Ах, прислали бы поскорей денег, чтобы без думы ехать. М<ожет> б<ыть>, завтра. Почему мои друзья так совсем забросили бедного Павлика? Его тов<арищ> прокурора, оказывается, очень часто ему пишет и вообще выплывает на горизонте. Я сегодня очень расстроен; скоро я прямо начну дурить и грубить. Мне нужно уехать. Скрытые стычки из-за прогулок, из-за крокета, из-за желанья видеть народ, из-за балагана, из-за всего, долгое воздержанье, скука по Павлике и друзьям, абсолютное безделье, отсутствие интересных бы мне знакомых, жара — меня энервируют крайне. Брат Алеши Бехли Сергей на днях утопился. Он был красивый, молодой и сильный. Он посмел. Но м<ожет> б<ыть>, больше еще смелости — остаться живым. Уеду ли я завтра? Господи, когда же я увижу Павлика? И он ждет не дождется письма с извещением о дне приезда.

9_____

Утром втроем с Л<идией> Ст<епановной> и Т<атьяной> Алипьевной ходили в березовую рощу за кладбище; они были грустны, говорили, что их что-то гнетет, что бонна утром сказала: «Господи, и чего я не умираю! съезжу на свадьбу к сестре и умру потом!» Березы белые, тонкие, гибкие и частые, с нежною бледною зеленью, через нее Волга серая и неподвижная; сегодня лень и усталость была во всем. Какое-то равнодушие. Пошел мелкий редкий дождь. После завтрака пошли на Шеремет<евский> хутор за сыром. За Сурой чудные луга, там мне всегда вспоминаются стихи Сологуба:

Пришел. Пришел издалека,
Окрест в полях прохлада,
И будет смерть моя легка
И слаще яда{318}.

Дивно там. Было опять солнце, ветер, открытые луга и мелкий лес. Каменные белые строения сыроварни, чистый прудок, <маленькие?> деревца, машины, гуси, толстый сыровар-швейцарец и его сын, слегка похожий на Сомова, но лучше, собаки Прометей и <Момент?> — все напомнило какие-то сказки Andersen’a: «Гадкий утенок» и т. п. Домой пришли поздно. Ходили с Сережей на почту, но не дождались парохода. Вечер теплый, с зарницами, и все небо, трепещущее звездами, народ на темном берегу, трактиры, освещенные внизу, спокойные улицы в гору, сады, редкие огни, напоминая какой-то южный, почти турецкий городок, звали к любви. А сестра обижается, что я уеду как раз накануне приезда зятя, не дождавшись, будто я его избегаю и т. д. И это действительно может иметь такой вид. Успокоившись за Павлика, я могу и подождать, и деньги подойдут, быть может.

10_____

Сегодня было очаровательно на пристанях; тонкий молодой месяц, заря, первые звезды, приходящие пароходы, оживление — все было прелестно. С «Кавк<азом> и Мерк<урием>» приехал зять; солдат, обняв за шею обеими руками другого, долго напутствовал его разными поручениями. Писем не было; наши едут 17-го, долго рассказывались разные новости. Неладно с письмами-то, вероятно, Renouveau Павлика не увидел. Теперь, впрочем, это не первостепенно важно, раз я имею известие от самого него.

11_____

Ездили за Суру, пили чай под деревьями, будто веселые компании Ватто, но не особенно веселость всех мешала впечатлению. Несколько бы другое веяние — и при совершенно тех же условиях было бы дивно. Возвращались на лодке. После обеда играли в крокет, пришли Инжаковичи, но с ними сидели только Варя и Прок<опий> Ст<епанович>, мы же дурачились у ворот, играя в горелки, жмя масло, поя песни. Мне хотелось потанцовать, и я, зайдя во двор за ворота, поплясал в одиночку. И потом, пойдя на почту по полутемным улицам, я все громко пел, будучи почему-то возбужденно весел. Письмо от нежного Павлика, от верного Renouveau. Гафизиты видаются у Сомова, был и Городецкий{319}. Лететь бы скорей! Нежный Павлик пишет хотя просто и бесхитростно, но еще любовнее прежнего: вероятно, он получил уже мое самое сердитое письмо. Нувель пишет, что живет монахом по довольно серьезной причине. Триппер, что ли, у него? Вечером играли в карты. Без нас Л<идия> Ст<епановна> свалилась в ров и вывихнула ногу, так что завтра на хутор все не пойдем. Долго не отвечает Юша. Смотрю в будущее без дум, и потому легко.

12_____

Решительно ничего нет. Какой-то тупой день; готовятся к отъезду: обирают яблоки, режут кур. Завтра едет Т<атьяна> Ал<ипьевна> и Л<идия> Ст<епановна>: ходили на пристани узнавать о пароходах. Необыкновенно звездные ночи! Когда-то увижу я нежного Павлика! Цыганка гадала мне, между прочим вздором (ничего не говоря о женщине): «Ты лукавый, но щедрый и приятный, тебе завидуют за твой ум, тебя тяготят дела, но в разговенье тебе будет радость». Павлика же я не увижу еще 15-го. Получу остальные деньги, что ли?

13_____

С утра в каком-то томленьи. Я давно уже не был в таком чувственном возбуждении, как последнее время, и это угнетает, неудовлетворенное. Я вспоминаю роман Гонкура, где Жермини Ласерте ножки от столов, стульев, палки от щеток, перила, свечи представлялись мужскими членами и она старалась не глядеть, чтобы не возбуждаться{320}. Не в такой степени, но вроде этого теперь со мною, и я понимаю, как любители женщин не могут равнодушно слышать одно шуршанье женских одежд. Когда думаю о деньгах, сердце у меня падает: как я устроюсь? как я устроюсь? Решительно не знаю. Я все пою какой-то пошлый романс на прекрасную «Черную шаль»{321}. Отчего там все так вечно? Какая божественность!

Когда легковерен и молод я был,
Гречанку младую я страстно любил,
Прелестная дева ласкала меня,
Но скоро я дожил до черного дня.

Как все великолепно! И потом:

В покой отдаленный вхожу я один.

Или я пою «Tandis que tout sommeille». Неужели смерть? Есть картина в Эрмитаже, где на фоне светло-зел<еного> куста, в красном, в непринужденной позе, нога на ногу, с гитарой, опертой на колено, закинув голову, поет человек. Неужели смерть? Осенью, какая пошлость! Когда играли в крокет, напротив возились два мальчика, катаясь по траве и валяясь друг на друге, и к крикам шуточной драки примешивалась какая-то похоть. Я старался не смотреть на них. Провожали на пристани Татьяну Ал<ипьевну> и Лидию Ст<епановну> в темноте. На пристани народ спал на полу, какие-то парни улеглись на <тюках?> с яблоками головами вместе, переговаривались и перешептывались. Был огромный страшный арестант с 2-мя маленькими солдатами. Почту не разбирали, везде темно. Какая скука, какое одиночество! Долго ли, долго ли это будет? И вместе с тем осень пугает меня: не сейчас! не так скоро! помедлить! Ах, верные и милые друзья, нежный Павлик, неужели я покину вас скоро и навсегда?

14_____

Письмо от Сомова{322}, милое, быстрый ответ, но чем-то меня не удовлетворившее: мне кажется, что мои друзья несколько стараются отвлечь меня от Павлика Гафизом, к которому я почему-то теперь сейчас <так!> охладел. Я в полном очарованьи Пушкина. Сегодня страшный ветер, хотя ясно. После обеда ходил один в луга на Суру, долго лежал, ветер совершенно стих, уже темнело, был виден месяц сквозь тучи, голоса переезжающих через реку были далеко слышны. Вернувшись и узнав, что Сережа пошел на почту, я тоже отправился туда же, но парохода не дождались. Какое же завтра ждет меня счастливое извещение? У меня сегодня явился блестящий, почти гениальный план, за который я ухватился обеими руками: это и может спасти от гибели, и интересно, и романтично, и почти весело, хотя не без тяжких разлук. Не знаю, выдержу ли я его и не погибну ли, но раз суждено умирать, лучше попытаться возможность не умирать <так!>. Но выдержу ли я, выдержит ли Павлик? Это так рискованно, но это настолько лучше мысли о неизбежной гибели, настолько сравнительно временно, что я только и думаю об этом. Надумал стихи, но очень неважные.

15_____

Шел дождь, я писал стихи. Никакого известия, ни радостного, ни печального нет. Все думаю о плечах Павлика, круглых, прелестных, персиково-розовых и немного шершавых на ощущение, таких теплых. Жалко, что я не был у него, я лишен того чувства, когда дом, улица, порог возлюбленного имеет такой горестно-глубокий смысл. «Едва я завидел Гречанки порог…». Я думаю о Пушкине, Musset, Gautier и Berlioz’e. В понедельник, в понедельник увижу Павлика! Вечером были в балагане, читали Гофмана. Но какая даль до понедельника, как я доеду?

16_____

Укладываемся, увязываемся, холодно. Сестра все мерзнет и закрывает двери и окна; после обеда гуляли далеко с детьми, было солнце, яркое и необыкновенное, длинные тени по лугам. Сережа убедил меня написать письмо Глазенапу, когда мы будем в Ярославле. Вечером ходили на пристани, степлело, была луна и звезды, было хорошо, но будто все-все уже уехали. В зале стояла приготовленная в дорогу провизия: пироги, яйца, казалось чисто, хотелось есть, и не ели, Сережа сказал: «Будто перед Пасхой». Мной овладевает возбуждение переезда. О, понедельник, милый Павлик! Ночи, дни, неситесь скорей.

17_____[142]

Ясный, почти морозный день; прислали деньги. Рахиль Семеновна, прощаясь, рыдала и целовалась. Пароход дожидался только нас. Тесно и грязно, но т. к. мы ехали сначала почти одни, то это искупалось свободой. Хотя Варя и Сережа находили меня раздражительным, но я был очень сравнительно в духе, каждый поворот колеса меня приближает к друзьям, Павлику и, м<ожет> б<ыть>, к гибели. Даже писал стишки, которыми более доволен, чем предыдущими. Скоро, скоро увижу опять милые плечи Павлика.

18_____

В Нижнем. Улицы, повороты домов знакомы; приятно чувствовать себя все-таки в городе. Были в парикмахерской; там старые мастера с прохладными, как у покойников, пальцами; были у Таисьи Алип<ьевны> в <палатке?>, потом пошли наши к <Поле?>, я на ярмар<ку>; зашел к Большакову, где застал Маркиана и очаровательного, с прелестными, как у Венер Боттичелли, глазами Николая Большакова. В главном доме встретился с Сережей, с которым сели пить кофе в открытой кофейне; к нам ежеминутно приставали, то с камнями, то с фотографиями, то с похабными книжками. Я купил 3 книжечки Баркова, рассчитывая на обман, и очень жалею, что не купил всех, т. к. по стиху и известной прелести эти вещи, безграмотно и искаженно напечатанные, очевидно — автентичные. Обедали у Невского. Ребята все захотели на пристань и спать; мы с Сергеем их отвозили. Проезжая мимо дома Бехли, я видел Алешу и Соню на балконе, но они меня не видали. Пошли к Дмитриевым; там были молодые Дмитриевы, какая-то девица, Тая и Клавдия, было весело и шутливо. В безобразный дождь, темноту и гадость добрались до парохода. Еще день прошел.

19_____

Сегодня веселее ехать, ясная погода, более любимая мною часть Волги с почти непрерывными городами, селами, смеющимися веселыми берегами, больше людей, больше лиц для наблюдений. Прелестна, очаровательна Кинешма: я бы хотел прожить в ней дней 5 с кем-нибудь любимым, осматривая церкви, катаясь на лодке, любуясь Волгой. Плес — тоже волшебен ночью при луне. Скоро, скоро увижу Павлика. Встречу ли завтра Глазенапа? Только одна пересадка. На машине не так томительно долго. «Скоро я полечу по улицам Мадрида»{323}.

20_____

На пристани был высокий господин в котелке с темнорусыми усами, скучного и ординарного вида, несколько похожий на фотографию Глазенапа. Он пошел на пароход; все осмотрел, долго смотрел на пристань, пошел тихонько на берег, оборачиваясь, и сел в вагон трамвая. Меня он видел, но я не уверен, что это не Глазенап. Погода прелестна, мы путешествовали en famille[143] по Ярославлю, являя собой не то странствующую труппу, не то «наших за границей»{324}. Попали в какой-то шикаристый ресторан со сценой, проходили мимо дома, где я родился, мимо церкви, где меня крестили: все, говорят, такое же. Там тихий, уютный, замерший вид. В вагоне было удобно, хотя и было много народу. Пошел дождь.

21_____

Приехали опять в ясную погоду. Наши жильцы оба были еще налицо. Везде пыль, в ванне прямо следы какого-то взрыва, прокламации. Весь день прибирался. «Весы» и письмо от Нувель: он с пятницы всю неделю в Петергофе — такая досада! Диотима приезжает сегодня, и я не застал Вяч<еслава> Ив<ановича>, уехавшего ее встречать. Вернувшись из Гостиного, я едва успел развернуть покупки, как пришел Павлик: похудевший, но такой же милый, такой же нежный, какой-то скучный, однако. Мои предположения относительно нувелевского триппера совершенно подтвердились. Павлик очень торопился домой и предложил съездить в «Москву», куда я его звал после. Т. к. он пришел очень рано, у нас хватило времени на все, и я вернулся домой раньше Сережи, застав зятя еще не спящим. У меня слегка болела голова. Ну вот и Павлик, и Петербург, и «Александр<ийские> песни», теперь можно бы успокоиться, если бы не главное мое затруднение, постоянное и неизменное, — деньги.

22_____

Утром зять, походив по комнате, подсел ко мне и сказал: «Не можете ли вы достать денег, чтобы отдать мне долг». Он без денег, нужно платить за квартиру и т. п., деньги получит только в сентябре. Я ему что-то сказал, но откуда же я возьму 200 нужных ему рублей. Я бы сам рад был их иметь! Страшно болела голова, рвало, кружилась, опять заснул тяжело, глаза еле глядели, будто умираю. Я думал, уж не отравился ли я рыбой вчера. Пошел с Сережей после завтрака вместе, на Невском встретил отца Николая с Валаама; почему-то без денег на меня пахнуло желанием быть суеверным, между подонков, в нищете, завидовать, быть мистиком и быть хромым, чего-то ждать, о чем-то неутешно вспоминать. Сережа издали заметно кривоног и заплетает ногами, размахивая в то же время руками. До обеда играл «Кармен». Пришли полотеры — пятеро. После обеда пошли к Ивановым, у них была Мирэ, переживающая какой-то кризис, так что с ней им нужно было возиться. Ивановы милы по-прежнему. Диотима нашла, что я помолодел. Стихи одобрили. Пел опять: «О toi qui prolongeas mes jours!». Выходя от них, внезапно встретили Сомова на извозчике. Я был страшно рад; он обещал приехать сегодня. Я скорей поехал к Черепенникову, ожидая Павлика и Сомова. У нас была Юлия Николаевна. Прок<опий> Ст<епанович> какой-то скрюченный и ошпаренный: неужели он не достал денег? Он был сегодня у Инжаковича и Гельман, что заставляет меня надеяться на удачу. Сомов был мил, хотя печален и скучен, Renouveau приезжает в четверг. Стихи (новые), дневник и вступление — все понравилось. Павлика не было, я был в большом унынии, и само «Consolati» казалось мне погребальным. Долго еще я ждал Павлика, но он так и не приехал, вероятно, ожидая меня в Тавриде. Я плакал от тоски.

23_____

Утром писал музыку. Зять денег достал. Поехали в Удельную с ребятами, там были все время все вместе, и поговорить с тетей не удалось; шел дождь, домой детей поручили вести мне и Пр<окопию> Степ<ановичу>. Письмо от Павлика, что он ни вчера, ни сегодня не может быть, т. к. дежурный. После обеда попел Шуберта и стал играть танцы из «Armide» Glück’a{325}; вдруг звонок. Павлик, вот неожиданная радость. До времени дежурства побыл у меня, говоря душевно, привычнее, на «ты», м<ожет> б<ыть>, менее кокетничая, но нежно. Я нервничал, проливал слезы, жаловался на безденежье, он утешал, как мог; была будто сцена из романов Бальзака или Мюссе. Предложения перейти к конечным нежностям всегда исходят от него. Вышли вместе. Я поехал к Ивановым, поцеловав Павлика на улице. Сомов приехал поздно, еще позднее Городецкий от Тернавцева. Угощали абсентом, ужасная гадость; было как-то дурачливо, как-то: petits-jeux[144], фокусы, конфиденции, темнота, поцелуи, смехи. Я был несколько уныло настроен. Мысли о смерти не покидают меня, несмотря на любовь Павлика. Сомов, провожая, утешал меня и, проведя до дверей, поцеловал на улице; было утро, туман, луна в желтом круге и яркая утренняя звезда.

24_____


Осенние дни приносят какое-то равнодушие к жизни. Написал в «Весы» и тете и будто успокоился немного. Зашел к Нувелю, чтобы оставить записку, приглашающую его вечером, но застал его самого. Он говорил, что очень рад меня видеть, прочитал часть дневника, где история с болезнью, разочарование и Сомова и Renouveau в Павлике, отзывы о нем (после подозрения заражения) как «хорошенькой штучке», пошлом, грубом и глупом (мнение Сомова), меня очень огорчили. Я почти жалел, что писал летние письма, и думал не читать дневника, чтобы мое положение, в лучшем случае, не показалось жалким, если не смешным. К Renouveau почувствовал холодок и неприязнь, тогда как еще утром стремился к нему с открытой душою. Утром было письмо от Глазенапа, несколько претенциозное, но лестное и оживившее меня. Он приедет в Петербург. Зашел к Казакову, там все разъехались, Сергей и Алексей. Броскин вернулся и справлялся обо мне. Денег не спросил у Георгия Михайловича, хотя тот был очень радушен и, кажется, при деньгах. Дома доигрывал «Carmen». Пришел Павлик первым, звал идти в Таврический, но мне казалось неудобным идти. Пришел Верховский с тетрадкой стихов от Ивановых, где он просидел целый день, еще потолстевший и помедвежевший. Нувель, Сомов, Сережа был с нами. Новые №№ к «Предосторожности» прелестны, лучше, пожалуй, еще предшествующих. Павлик был очень скромен, Сомов и Renouveau с ним вежливы и дружественны, последний крайне душевен со мной, так что прежнее расположенье к друзьям почти всецело вернулось. Феофилактов просит нот, будто дело издания и вправду осуществится{326}. Не знали, как спровадить Юрашу, но наконец он удалился, Сережа ушел спать, а мы перешли ко мне читать дневник и вступление. Кажется, понравилось. Сомов, сидевший около меня, вдруг молча встал и, сев на сундук рядом с креслом, где сидел [милый] бедный Павлик, обнял его голову, лаская по волосам, и эта ласка наполнила мое сердце большею радостью, чем если б была обращена на меня. Друзья сами спросили, когда же поедем куда-нибудь. Завтра к Ивановым. Ушли все вместе, целуясь на прощанье. Мне было очень хорошо сегодня, оттого <что> был, хотя бы молча, хотя бы не рядом, Павлик. Он придет в субботу днем, а в понедельник ночевать. Меня могло бы задержать от решительных шагов просто изо дня в день ожидание общей встречи где-нибудь. Это смешно. Я имею редких друзей, приятного мне любовника, теперь даже поклонников, начинаю выползать, вылетать, — стоит ли из-за денег умирать?

25_____

Весь день переписывал ноты для Москвы. Брал ванну, были полотеры, и опять вернулся Сысой, ставший очень неинтересным. Вечером пришли Эбштейны, а я пошел к Ивановым. Диотима спала, Эль-Руми рассеян и встревожен, по комнатам пахло керосином от разбитой на полу, будто кем брошенной лампы. Потом пришли Нувель и Сомов. Сомов стал строить какие-то планы обо мне, был в «Шиповнике», где рекламировал меня, спрашивал, не возьмусь ли я перевести «Kater Murr» и не стеснился бы, если бы «Эме Le boeuf» был мне заказан{327}. Еще какой-то план не сказал мне. Пришел Сережа, читал свои «Записки Ганимеда», которыми Лид<ия> Дм<итриевна> была возмущена. Нувель играл все вещи к «Предосторожности», — отличны, блестящи, злы, приятны и скандальны иногда до наглости. Это было бы прелестное, забавное и соблазнительное представление. Спорили о Бетховене. Диотима уверяла, что я развратил Сомова, и вообще была сердита и расстроена, не хотела быть мудрой, говорила, что мы составили заговор, чтобы злоупотреблять ее мудростью и т. п.{328} Что-то мне скажет тетя? Наши, кажется, покуда денег достали. Во вторник буду у Нувеля. Завтра и в понедельник будет Павлик, мой бедный, мой любимый.

26_____

Утром зять опять просил денег, хотя бы на несколько дней. Что мне сказать? я думаю, что он достанет сам, но несколько неловко все-таки. Был у Чичериных, это были как раз имянины Нат<альи> Дм<итриевны>, они только что пришли от обедни с просвиркой к завтраку с пирогом. Софья Вас<ильевна> выходит замуж и ждет только развода жениха, какой-то синодской персоны. Видела в Берлине Юшу, говорит, что все такой же. Торопился домой, ожидая обещанного посещения Павлика, но он так и не пришел, чем поверг меня в достаточное уныние. До вечера понедельника такая даль, и друзей увижу только во вторник. Теперь, когда Павлик сделался менее официальным, более ручным, более домашним, с которым я попросту говорю и советуюсь, я его, м<ожет> б<ыть>, еще больше люблю. Играл «Каменного гостя»{329}, там предчувствуется не только целиком Мусоргский, но и лиризм, несколько желатинный, Чайковского, и все вяло и без блеска, с ненужной, mesquin’ной[145] реалистичностью. Вечером были у Юраши; тесно, неуютно, сонно. Читал стихи; по-моему, все то же, что и прежде, почти виртуозность, разнообразие версификации и крайняя неинтересность, скучность и тянучесть содержания и настроения. Чай пили у Макаровых; все 6 Нюточек, кажется, еще поглупели, Николай, сохранив прежние глаза и зубы, несколько опух даже от пьянства. Возвращаться было ничего.

27_____

Зять, оказалось, тратит деньги Святополк-Мирского, который <приезжает?> за отчетом раньше и неожиданно. Что мне делать? Под гадким дождем поехал в Удельную, прошел прямо к Кудрявцевым, поговорил; сердце у меня так и падало, так и падало… Пошел к тете, она затворила дверь и сказала: «Письмо я получила третьего дня, но сделать ничего не могу», — дальше я не слушал. «La mort me devient necessaire»[146]; тетя монотонно, убедительно, в нос, говорила, почему у нее нет своих денег, почему она не может достать и т. д. Я сказал, вздохнув: «Ну, что ж делать?» — и заплакал; тетя сделалась ласковая и не говорила больше о деньгах. Пили кофей. Лиза у них гостила летом, было много малины, разросся куст шиповника. Обедал у Кудрявцевых. Вышло солнце. На станции кружилась голова и так падало, так падало сердце, будто перед свиданьем. У паровоза такая штука спереди, сбрасывающая с пути, значит, нужно под вагоны? еще раздавят голову. Выпустить кровь; спрошу у Футина бритву: побледнеешь, и руки чувствовали обрез. Ах, не видеть Павлика? только это может меня остановить. Какой дивный лес осенью, какие красные, желтые, малиновые деревья. Неужели? я так томлюсь, будто умираю 3 раза. Как я скучаю, как я томлюсь без Павлика! последнее средство — первое попавшееся: напишу Баксту, м<ожет> б<ыть>, он при деньгах. Господи, не шантажист же я, наконец? когда же это кончится. Завез письмо. Телефонирует: ни копейки денег и обратитесь к Сомову, он теперь обедает у Боткиных. Попросил сделать это его самого{330}. Дома никого еще нет; нужно писать письма, на случай… Помедлю, завтра днем напишу… Опять к Сомову, какой стыд, какой позор! Я наконец на себе увижу его презрительный взгляд, которого не вынесу… вернее, вынесу, как и всё. Почему так трудно умирать? неужели я трус? придет ли Павлик завтра? Если придет, то уже после <решения?> — или я буду живым, или он меня уже не увидит. Св<ятые> иконы, сделайте, чтоб я его еще мог целовать. Сережа ждал со мною наших. Подозревая мое положение, томился, лежа на диване, и сказал: «Неужели ты был бы счастлив, не скучал бы, будь только у тебя деньги?» Безусловно. Сегодня 27<-е>, завтра 28<-е>, м<ожет> б<ыть>, это для меня роковые единственные дни. Весною мне помогло чудо, а теперь? Одно меня удержало бы от смерти, одно заставляет все забывать и хвататься нагло, отчаянно за что попало — боязнь не увидеть Павлика.

28_____

Все ждал ответа от Сомова или Бакста, ничего нет. Так не выходил целый день. Писал письма на случай несчастья: Сомову, Павлику, Нувелю, Ивановым, Чичериным, нашим; томился, прочитал 2 романа Гонкуров, все повести Пушкина. Пришел Павлик с головной болью. Я только ожидая его не сбежал и не начал приводить в исполнение свои планы. О, магия любимого лица! Конечно, все ему рассказал, он в негодовании, все письма изодрал, и, конечно, мне стало ясным, что умирать, покуда Павлик меня не бросил, — не стоит. О, колдовство любви! Надолго ли оно? Он придет в среду. Что случилось, что вдруг положение, казавшееся безвыходным, сделалось терпимым, не перемененное ни в чем? Как от Саула уходят злые духи от арфы Давида{331}, так у меня от присутствия Павлика; я пишу это, хотя Renouveau будет смеяться и жалеть меня, как слепого и смешного дурака. Деньги нужны так же, и опять придут мысли об убийстве. Теперь уж не только нет отдать зятю, нет и вообще ни копейки, ни гроша. Друзья считают меня шантажистом, пускающим в ход трагические фасончики, чтобы выудить деньги. Деньги от тети только в начале середины сентября (и то — дай Бог), из «Весов» не шлют, очередные до 20 сент<ября> все истрачены, сестре, зятю не плачено. И как только отходит мысль о Павлике, является мысль о смерти, все каждый раз настойчивее.

29_____

Утром писал «Эме Лебеф». Днем ходил к Ивановым, читал дневник, вступление при Городецком. Вступление очень понравилось. Эль-Руми предложил денег сколько мог, уговаривая брать меньше, чтобы не очень обременяться, если Сомов тоже достанет. Сережа читал свой рассказ, который нашли слабым. Диотима была очень душевна и обнимала меня, утешая. Дома прислали «Весы» и деньги из них; я тотчас же отдал долг сестре. Наши уехали к Варваре Павловне, а я, заехавши в парикмахерскую, отправился к Нувель{332}. Он сидел и играл увертюру к «Предосторожности», — элегантная, веселая и блестящая, по-видимому. Феофил<актов> хочет изобразить Дягилева, Алешу Маврина, Нувеля, меня в «Александр<ийских> песнях». Пришел Сомов. О записке Бакста ни слова, ни звука и по прочтении дневника. Из дневника Вальт<ера> Фед<оровича> узнал, что Эль-Руми влюблен в Городецкого, у которого недавно родилась дочь, что [посвятителем] крестным Сомова был, кажется, сам Renouveau; потом долго, откровенно, отчасти зло, болтали; мне казалось, что ко мне переменились, не считают меня «своим», сговариваются быть у Ивановых без меня, читают мне наставления. Это, вероятно, было наказанье за то, что днем у Иванов<ых> мое тщеславие было крайне польщено тем, что я, по их словам, malfamé[147]. Дома нашел записку от Инжаковича, просящего отдать долг. Но я был вечером счастлив, видя Сомова уже открыто, заведомо на этой стороне, говорившего тонко, зло и специально, и Нувеля, как опытного наставника, и перебиранье разных лиц, умозаключенья этические и эстетические, признаки глаз, рук, походки и т. п. Все было чудно, и мне чувствовалась важность и какая-то фантастичность всего этого. Конечно, вопрос о деньгах далеко не улажен. Я теперь буду стесняться писать о Павлике или пропускать, зная, что если не к самим отношениям, то к объекту их отнесутся не весьма дружелюбно.

30_____

Вышли с Сережей прогуляться, занесли письмо Иванову; зашел к Рузанову; обедал у Чичериных. Софья Васильевна еще не уехала; было мило, но я торопился домой, чтобы не опоздать к Павлику. У нас была Лидия Андревна, Сережа 10 раз решал, идти или не идти к Ивановым, был грустен, жалел, что не вел дневника это время. Павлик пришел во время чая, стеснялся проходить и т. п., был ласков и нежен, хотя очень торопился на вокзал кого-то провожать, что мне было на руку, ввиду предстоящего посещения Ивановых. Сомнения Renouveau относительно склонности Павлика прямо нелепы. У Ивановых был Сомов и Шестов, потом Бакст и Нувель; Городецкий спал с мигренью. Нашли, что у меня необыкновенно сияющий вид, будто в глаза впущен мышьяк, что я сам заметил, еще поднимаясь в лифте. Но —

Узнаём коней ретивых…{333}

Когда я входил в комнату, где сидели Бакст и Сомов, они говорили: «…потом все улеглось». Бакст что-то спросил. «У нас не было разговора», — ответил Сомов, и стали говорить о платье Боткиной и о цветах. Неужели я дошел до того, что решено держаться тактики просто незамечания, даже не отказа. Нувель уезжает в Париж — какая досада. Приехал Кузнецов и, чтобы познакомиться, придет ко мне в пятницу днем, как Renouveau и Сомов. Только бы последний не уехал еще в Париж. Бакст и Шестов ушли раньше, мы же занялись музыкой и болтали весело, хотя мне несколько хотелось спать. Ушли в третьем часу, причем мои спутники ухватились за ближайшего извозчика и спешно уехали. Renouveau долго говорил с Диотимой, интересно, о чем? Очень жаль, что Нувель уезжает, хотя бы только и на месяц, т. к. неизвестно, что еще будет в этот месяц. Чувствовал себя чужим и счастливее всего от существования «пошлого и глупого» Павлика.

31_____

Встал поздно; послал Юше письмо и «Весы», ходили для этого в Гл<авный> поч<тамт> по Невскому и Морской с Сережей. Очень теплый, солнечный день. Оттуда проехал к Казакову поговорить о продаже икон, но не застал ни его, ни Футина; у них взят новый мальчик. После обеда ходили к Екатерине Ап<оллоновне>, но она еще не приехала; заходил к Ветчинкину{334} за вареньем, там есть прелестный приказчик с грамотными глазами, я его показывал Сереже, но тот не поспел обратить внимания. Дома играл «Д<он> Жуана». У Каратыгина были уже Нурок и Нувель, потом пришел Медем; разбирали новые русские романсы; куча новых имен, все удивительно слабо; интересна «Осень» Оленина: мило, смесь Делиба с Мусоргским, просто и ново. Уехал рано, т. к. хотел узнать результат разговора Renouveau с Диотимой, а он ехал к Дягилеву. М<ожет> б<ыть>, он не отправится в Париж из-за болезни. Разговор не очень существенен, Диотима трепещет, как бы не остаться ни при чем. Говорили о Сомове, об его devirgination[148], идеализме, разочарованности, о Павлике, обо мне, о ширине и талантливости неверности. В<альтер> Ф<едорович> был мил, будто прежде, и я почти позабыл его grief[149] против Павлика, его хлопоты о моей высылке в Василь, его громы против моих последних вещей, как все мельчающих от верности Павлику, и т. д. Чтобы быть неверным, надо полюбить другого или вдруг, помимо себя, увидеть этого чужим себе.

Сентябрь

1_____

Утром писал; ходил к Казакову и к Черепенникову. Оказывается, Броскин не хотел верить, что я приехал и он меня не видел, Футин сказал: «Мы много смеялись такой его уверенности в Вашей преданности». Обедали рано. Кузнецов обманул или опоздал, но во всяком случае его не было; был один Renouveau, кислый, не знающий, ехать ему или нет; посидел не очень долго, пил чай. Я играл романсы Debussy и наигрывал «Узнаём коней ретивых». Сережа пошел узнать репертуар. Пришел Глеб Верховский узнавать от меня об своих родных: вот чудак. И сидел долго уже при Павлике, насилу мы дождались его ухода. Кроме того, что он долго сидел и не пьет, — он ничего, передавал мне сплетни обо мне, о моей дружбе с Сомовым и Нувель, о намерении выкрасить волосы в рыжую краску и каких-то эскападах и т. п. Павлик не стеснялся; м<ожет> б<ыть>, он немного подпил, но торопился опять на дежурство; я, наконец, перестану верить в эти дежурства. Звал меня завтра к себе в 3 ч.: вот и увижу его «порог». Мне было очень грустно, что не пришел Кузнецов и Сомов, но вечер несколько меня развеселил. Павлик говорил, что Шурочка вернулся из-за границы; в театре вчера он не был, я почти уверен, что у него есть другие приключения, только почему он их не рассказывает?

2_____

Чудный день. Ходил на почту. Там заказные письма принимает прелестный чиновник, нужно чаще посылать заказную корреспонденцию. Заходил к Казакову и к Макарову говорить об иконах; проехал к Павлику; он дома, только что встал с головной болью, в туфлях и рубашке. Маленькая комната; на окне, выходящем в сад, цветы: чайная роза, бегония, герань; над комодом карточки: он в детстве, товарищи, Давид М<икел>анжело и открытка с Dominiqu’ом. Везде платья, галстухи, рубашки. Он сходил за вином и сыром, держался хозяином, оставлял обедать; при мне пришли от прачки со счетом, и Павлик держался как большой мол<о-дой> человек. Его брат, 29 л<ет>, живет в Москве с мальчиком, другой, 19 л<ет>, тоже грамотный, только младший, — нет. Несмотря на мое абсолютное безденежье, на свою головную боль, он был очень нежен. Я перечитывал свои летние письма, трогательные литании. Получил телеграмму от Юши: «Quelle adresse?»{335}. Слава Создателю! После обеда пошел к Чичерину, вышли с Варей и Сережей и дружественно беседовали. Чичерин играл «Май<скую> ночь»{336} своей жене, которая вязала шерстяное одеяло. При мне обедали. Заехал к Ивановым; Диотима была одна, Городецкий уезжает, Эль-Руми завтракает у Аничкова. Потом пришел и он; у Аничкова, где были Щеголев, Анд<рей> Белый, Куприн, все дебатировали вопрос о пэдерастии. «Это в воздухе», — заметила Диотима, которая была сегодня у Сомова. Играл «Richard Coeur de Lion»{337}. Павлик, хотевший, м<ожет> б<ыть>, прийти часов в 10, не пришел; завтра обещал непременно в 8 ч. Завтра поеду к Сологубу. Вечером прочитал Варе «Вступление к дневнику», не очень ее удивившее. Дождался Сережи, бывшего у Лазаревского.

3_____

Утром был рано разбужен вознею детей, ходил на телеграф, послал Юше телеграмму, м<ожет> б<ыть>, в четверг можно рассчитывать. Поехали в Удельную; чудный осенний день; были Кудрявцевы, Лена и Тоня; об деле тетя не очень-то хлопочет и отвечает обиженно-жалобно. Бродили по лесу на Поклонную гору, мне пришла мысль комедии, вроде «Предосторожности», кажется, может выйти. Варя почувствовала себя нездоровой и дома легла, в театр не пошла и отдала билет Сереже. Павлик не идет, не знаю, не опоздаю ли к [Ивано] Сологубу. Павлик так и не пришел, у Ивановых был скучнейший Туган-Барановский; выехали около 11-ти; у Сологуба читал стихи Белый, Пяст и сам Сологуб. Белый сам по себе мне очень не понравился, на редкость; были Ремизов, Чулков, Волынский, Пяст и др. Сологуб все ежился и хотел говорить неприятные вещи, внизу сыграли мое «Пришел, пришел издалека». Наверху я читал новые стихи{338}. Не знаю, понравилось ли. Вяч<еслав> Ив<анович> уверяет, что Сологубу понравилось. Павлика не было, а он обещал наверное; меня не измена его огорчила бы, а небрежность и просто-напросто то, что он не пришел ко мне. Вечером читал Пушкина. Как macabre[150] стихи Белого; эти последние лучши <так!>, чем я встречал его до сих пор.

4_____

Очень огорчен, что так давно не видал Павлика; днем заходил к Казакову, но ничего толкового не узнал; болела слегка голова. Утром получил письмо от Брюсова, из которого узнал, что Сережа свои «Записки Ганимеда» послал в «Весы», и теперь Вал<ерий> Яковл<евич>, находя почему-то большое сходство во внешних приемах письма, спрашивает, не неприятно ли мне будет помещение этой вещи, не я ли ее автор и т. п.{339} Меня очень расстроили и сам Сережин поступок, и его скрытничанье, и возможное неудовольствие Ивановых. Брал ванну; у Сережи был Козлов, потом Тамамшев, от Сиверс приглашение на имянины, зовут и меня тоже. Решили пойти к Ивановым раньше, чтобы рассказать историю «Записок Ганимеда». Они казались несколько froissés[151], но все обошлось достаточно благополучно. Неожиданно приехал Нувель, бывший только что у меня и уезжающий завтра. Вячеслав мне кланяется и [просил]. Renouveau оставил мне его адрес. Были Ремизовы, Аничков, Шестов, Гржебин и др. Раньше был матрос от Тернавцева, русский, бывший в Америке, Англии, Вест-Индии, говорящий по английски, рассказывавший, как представляют Нептуна при прохождении экватора и т. п. Лидия Дмитр<иевна> угощала его вином, и он сидел и вежливо беседовал. Аничков был очень доволен моей музыкой. Мне не было скучно.

5_____

Утром письмо от Павлика, милое, но несколько развязное; оказывается, субботу и воскрес<енье> был нездоров, а эти 2 дня — дежурный. Пошел на почту отправлять письмо Брюсову{340}, в парикмахерскую и к Вальтер Федоровичу. Сомов был уже там; он советует взять Сереже рукопись обратно. Читал дневник Renouveau и играл свой менуэт. Возможно, что «Предосторожность» поставят на «В<ечерах> совр<еменной> м<узыки>» с моими другими вещами в виде закрытого вечера; говорят, что Феофилактов задумал к моим «Ал<ександрийским> п<есням>» такую порнографию, что Поляков собирается раньше представления в цензуру [попытать] разослать по знакомым, боясь конфискации. Уговорились в пятницу к Иван<овым> обедать, а в четверг Сомов придет ко мне. Я был так рад его видеть, будто я не видал его с месяц. Пошли вместе пешком по Морской до Юргенсона, где он хотел купить Оленина{341}. Было странно сидеть целый вечер дома, хотя и пришел Тамамшев. Много пел, но было скучновато. Вечером приехал [из деревни] зять и пошел на имянины Сиверс, где была Варя. Сережа, получив не очень большую головомойку от Диотимы, теперь кажется почти доволен заваренной им кашей. Ужасно скучаю о Павлике. Измена [elle n’est pas encore[152]] еще не [si proche[153]] еще не близка.

6_____

Утром по телефону говорил с Павликом, условились встретиться в Таврическом. Занес письмо с извещением нашего прихода в пятницу к Ивановым. Зашел: они были очень душевны, рассказывали о Мирэ. Действительно, несчастная женщина, и жаль, что нет таких учреждений; по-моему, ей надо бы обратиться к entremetteuse или съездить, как купчихи, в баню, но это, конечно, ее спугнет, и напрасно, потому что трудно избегнуть внешнего вида вульгаризации{342}. Играл музыку маленькой дочери Ивановых{343}. От них отправился в Апраксин к Макарову. Его подрядчики ломаются и говорят, что купить иконы не прочь, но некогда смотреть. Зашел к Мирону; так далеко ходить у меня заболела даже голова. От Юши чек на Царскосельское отделение банка. Хотел его вечером же учесть у Тихомирова, но хозяина не было, и служащие, не зная меня лично, не взялись. Переписывал стихи Брюсову{344}, Сережа говорил о планах будущих рассказов, он хочет писать из времен революции. Это смешно совпадает и в Риме и в XVIII siècle, хотя, конечно, это просто случайность. Мне вдруг пришло в голову, не может ли быть Кондратьев, про которого говорят, будто он в связи с Сологубом, быть моим товарищем по гимназии, первым любовником? Но нет, этот, наверно, гораздо моложе, хотя я как-то года три тому назад встретил, не кланяясь, своего приятеля ужасно моложавым и гораздо более прелестным, чем он был в гимназии. И тоже А. Кондратьев. Часов около 10<-ти> пошел в Тавриду, Павлик пришел минут через 15; при малолюдстве публики еще более бросалось в глаза обилие теток{345}; все были налицо, и мы прошлись несколько раз под всеми взглядами, утверждая нашу любовь продолжающейся. Поехали в «Москву». Павлик, желая экономить, спросил Löwenbrau, от которого у меня только болит голова, и осетрину, от которой при головной боли тошно. Потом он был у меня.

7_____

Утром поехал было в Царское, но раздумал и послал за деньгами посыльного. Дома занимался немного музыкой; когда принесли деньги, я съездил к Черепенникову, отдал зятю и сестре, покупал башмаки и заказывал пальто. Сомов пришел поздно, подарил мне новеллы Casti, играли «Richard C<oeur> d<e> L<ion>», читали «Эме Leboeuf» и дневник и долго отлично болтали. Конст<антин> Андр<еевич> никогда не был так откровенен и так дорог и близок мне. Действительно, этот год принес нам всем огромное сближение и разнообразие. Павлика не было, м<ожет> б<ыть>, он стеснил бы Сомова, но тогда, значит, он приедет завтра, и нужно будет торопиться домой.

8_____

Ходил гулять после завтрака, на обратном пути зашел к букинисту, где видел «Joseph»{346} и нашел там несколько опер Россини, которые и купил. Приходил ко мне Иов торговать иконы, условились, что он придет в начале будущей недели. Играл «L’Inganno felice»{347}, очень свежо. У Ивановых была мать дочери Городецкого{348}, который от Лемана пропал, и все в тревоге. В комнатах был чад, и я дожидался в столовой, смотря на садящееся солнце, отражавшееся в пруду уже зарею сквозь деревья. Пришел Сомов, приехал младший брат Городецкого, имеющий сходство, но очень далекое и ухудшенное, с Серг<еем> Митр<офановичем>; потом он и дама ушли. Диотима показывала нам новые материи на хитоны{349}, обедали. Потом читали «Эме Лебеф». От ушедшей дамы записка, не может ли она прийти вечером, опять пришел брат Городецкого. Мы играли и пели. Л<идия> Дм<итриевна> жаловалась на обилие трагедий вокруг, но, по-моему, это драматизация положений, а не трагедия, хотя не мне бы это говорить. Дома был Ступинский, Павлик приехал очень скоро, выпил чаю и предложил прокатиться; проехались по Невскому, Морской, затем в «Москву», где ужинали и пили мозельвейн. Ночевал он у меня до утра. Может быть, он меня и любит. Читал новеллы Casti; старые сюжеты, разбавленные болтливыми стихами, un peu fade[154], но очаровательными, вроде Пушкина.

9_____

Ездил стричься, заносил письмо на почту, купил шляпу, играл Rossini («Cenerentola»{350}, очень свежо), думал о Павлике, о завтрашнем дне, об Эме Лебеф, об «Аркадии», об театрах, об деньгах. Отсутствие их лишает свободы. Павлик попросил у меня «Весы», где мои стихи, — меня это очень тронуло. Пальто не готово, и к Варваре Павловне поехал еще в поддевке. На извозчиках я готов когда угодно и куда угодно ехать, пешком идти тоже (м<ожет> б<ыть>, еще лучше), только не в грязь и не в дождик, но я не могу плестись по конкам. В одном доме была ярко освещена зала, будто для гостей, и никого не было еще приехавших; некоторые передние напоминают «Пиковую даму». У Кузминых приятная квартира, окна низко (как приятно окна во втором, высоком первом этаже, не отделенные от людей, — там никогда не может быть такой тоски, как в отвлеченно-высоких, заброшенно-возвышенных, далеких окнах 6<-х> этажей с видом на даль). Там были гости, человек 5, читали вслух «К звездам»{351}, как все ходульно, риторично и смешно. Возвращались мимо Народного Дома; одно время я, задумавшись, молча, видя деревья, позабыл, что со мной не Павлик, и нежно хотел прижаться к Сереже, но тотчас опомнился.

10_____

С утра был дождь, но потом понемногу прошел; принесли пальто от портного. Я воображал себе ряд приятностей: встречи с Павликом в Летнем саду, обед с ним, он у меня, вместе закрываем Тавриду, ужин и ко мне. В Летнем саду было много знакомых лиц, но Павлика не было; я и ходил, и сидел, — ничего не выходило. Заря была ярко-палевая под тучами, масса желтых листьев, скоро стало темнеть; я в ужасном горе; когда было уже так темно, что почти нельзя было отличить мужчин от женщин и были уже выходные звонки, в 7 часов поехал к Павлику. Хозяйка была одна, узнала меня и, сказав, что он ушел в час (в час!), пустила в его комнату, чтобы я написал несколько сердитых слов. Только теперь я вижу, как я люблю его, как ревную, как все было бы лишено всякого смысла, если бы не существовал и мне не принадлежал хотя бы кусочком Павлик. Дома швейцар сказал, что у меня никого не было. Идти ли одному закрывать Таврический, ждать ли его? Как все мне кажется немилым — что идти куда-нибудь! что Эме Лебеф, что «Весы», что жить дрожа об деньгах, когда Павлика со мною нет?! Я прямо плакал, так мне было печально. Если я его вечером не увижу, я не буду ничего писать, ни завтра, ни послезавтра, покуда его не увижу. Я не люблю его, я влюблен в него, как никогда, как кошка, и я плачу от любви, ревности и злости. В саду я его не видел, хотя был там до самого закрытия. Мне не особенно было скучно ждать, я только пришел в отчаянье, когда убедился, что его уже наверное не будет. Видел Вячеслава с барышнями, но я вижу, что мне никто не мил, кроме Павлика. Я все больше и больше кажусь себе заброшенным всеми. Ночь была ясная.

11_____

Послал с посыльным письмо Павлику, купил туберозу и colchiques d’automne[155]; был обойщик. Дома узнал, что Павлик меня спрашивал по телефону и просил соединить, как только приеду. Оказывается, вчера он с сослуживцами поехал на бега, думая вернуться к 5<-ти> ч., не предупредил меня, проиграл все свои деньги, обедал у товарища и вернулся домой в 8 час., но в таком состоянии, что уже никуда не мог ехать. Пришел в 8-м часу, сердитый и обиженный на мое письмо. Когда я рассказал ему, что с досады я вчера тоже все свои деньги спустил у Александра, думая, что Павлик на меня наплевал, он пришел в страшное негодование. Не знаю, жалость ли о деньгах, которые я мог бы дать ему, самолюбие ли, ревность ли — руководило им больше, но, одним словом, это была форменная сцена. Предложив раньше сделать, как он выразился, «маленькую fatalité»[156], которая, однако, вышла далеко не маленькой, мы поехали теперь уже в «Вену»{352}. Он находит, что штатское мне идет, и будто я кажусь моложе, м<ожет> б<ыть>, и врет, конечно{353}. Не хотел, чтобы я его провожал, и сам меня проводил до угла Лит<ейного> и Невс<кого>. Мне ужасно странны указания на холодность Павлика моих друзей, т. к. всегда я имею подлинные и невозможные для подделки доказательства его сочувствия.

12_____

Ужасно болит голова; с утра читал Casti, был у Чичериных; они очень теплы, звали в пятницу обедать меня с Сережей, покупают дачу в Териоках. Ехал с Николаем Васильевичем до Сената, потом так болела голова, что не пошел к Макарову, а поехал домой, где лег спать. После обеда несколько стало лучше, писал «Эме Лебеф», брал ванну, играл «Manon»; вечером был Ступинский, и мы играли в карты. Ах, если бы Павлику хотя бы отчасти были доступны волшебные сады искусств, как мы бы бродили в них до того, что заблудились бы, потерялись бы. Как я давно не видел Сомова!

13_____

Был счастлив встать со свежей головой; поехал к Иову и Мирону. Иов хотел сегодня же прийти за 2-мя иконами, завтра придут посмотреть остальные. Когда я вернулся, у нас был Лазаревский, вскоре пришел Иов; когда снимали Спаса, Макаров заметил у меня на плече живую бабочку-многоцветницу. Откуда она попала? На меня напал страх: м<ожет> б<ыть>, это гадко, что я продаю иконы, но иначе я не могу. И это лучше для Вас, святые, вы будете видеть молящиеся лица, слышать ирмосы, а тут что вы слышите, что вы видите? Оставлю милого Эммануила, он мне поможет! Прислали «Весы» — всё Феофилактова, но почти ничего хорошего{354}. Швейцар сказал, что Павлик телефонировал, что будет завтра в 3 часа. Это не особенно м<ожет> б<ыть> кстати, ввиду того что денег у меня очень мало, но все-таки будут; видеть его, может быть гулять, обедать с ним. Какое чудо! Бабочка живет у меня, ползает по полу, по окну, где солнце, по цветам. Вечером были большие звезды; Тавр<ический> сад будто что-то восточное. У Ивановых был Аничков. Переменой костюма не слишком были недовольны. Аничков начал «отгадывать меня», все шло довольно правдоподобно, пока дело не дошло до женщины. Пел старых французов. Сомов был у них в воскресенье.

14_____

Встал очень рано, ожидая моих подрядчиков. Пришел Иов со стариком, старик сказал, что в 2 часа придут его племянники-хозяева смотреть. Они пришли, толстые, глупые и чванные, расспрашивали, отчего, зачем я продаю, служу ли, женат ли и т. п., соображали, куда повесят, будто уже купленное, и, дав половину просимой цены, ушли, не торгуясь. Я был будто оплеванный. Приехал Павлик, милый, нежный, длинный. Поиграли «Consolati», «Erlkönig» и т. п. Часов в 6 поехали обедать в «Вену». У Павлика там были кое-какие знакомые, с которыми он кланялся. За соседним столом сидел одиноко какой-то студент, посадив меня спиной к которому Павлик начал делать глазки. Я неудачно ревновал; было очень весело, так много народа, светло, Павлик, вино. Провожал меня до Аничкова моста. Пошли с Сережей к Ивановым, где были уже Аничков и Косоротов, имеющий прочитать 2 последних акта своей новой драмы «Чудо»{355}. Оказалось неожиданно хорошо, иногда бессознательная необыкновенная трагическая сила, страшная сцена с вампиром. Если бы любимый умер и мог бы наслаждаться, я бы согласился, пожалуй, будь это вампир. Пришел Юраша Верховский, милый Сомов и, наконец, Городецкий; сидели долго, было очень славно.

15_____

Утром опять ездил к Макарову и Большакову хлопотать об иконах, все просят подождать; был у Казакова, он во Пскове, половина магазина отгорожена для торговли парчой. Дома писал «Эме Лебеф». Пошли к Чичериным, где обедали и читали свои вещи. Читая «Эме», я заметил, что, независимо от художественных достоинств и развращающего характера, все мои писанья имеют смысл, как занятное, легкое, слегка скандальное чтение, amusement[157]. Торопились домой; чудные звезды; Павлик выходил из крыльца, когда мы подъехали. Сомов был уже в столовой, где сестра занимала его, браня «Крылья», и сидел зять с головной болью. Перешли ко мне, читали «Эме», Павлик все целовался с Сомовым, пили смесь мадеры с Cassis, потом пели немного. Перешли снова ко мне в комнату, чтобы читать дневник; нежности моих гостей всё продолжались. Сомов собрался уходить, Павлик решил остаться; Конст<антину> Андр<еевичу> уходить не хотелось, он долго целовался со мной, прощаясь, делаясь все томнее, пока я не предложил ему остаться с нами. Мы сели на постель, и Сомов начал без слов снимать мой пиджак. Сначала Павлик был будто несколько забыт Сомовым, который занялся мною, но потом, напротив, я почти ревновал своего нежного друга к другому; и мы с двух сторон любовались прекрасным созданием, и я целовал Павлика, как плащаницу. Потом он соскочил одеваться, мы же еще побыли вдвоем. Сомов gardait toujours sa camisole[158] в качестве <нрзб>. Провожал их донизу. Вот непредвиденный случай. Я спрашивал у К<онстантина> А<ндреевича>: «Неужели наша жизнь не останется для потомства?» — «Если эти ужасные дневники сохранятся — конечно, останется; в следующую эпоху мы будем рассматриваемы как маркизы de Сад». Сегодня я понял важность нашего искусства и нашей жизни.

16_____

Опять заходил к Мирону и Иову, в парикмахерскую, где меня учили делать новую прическу, за билетами в театр и к Павлику. «Как нежно вы вчера целовались с Сомовым, необыкновенно, он мог подумать, что вы в него влюблены ужасно». — «Что ж, я его и правду очень люблю — и вы разве не целовались с ним?» — «Это другое дело, ты на меня не должен сердиться, а я на тебя могу». Павлик одевался ехать в гости, предложил раздеться, я все боялся, что в незапертую дверь войдет хозяйка; Павлик остерегался говорить компрометир<ующие> вещи, вроде: «Дай полотенце», «Ты готов?»; штору спустили. Павлик был очень добродушен, прост и нежен, несколько опечален, кажется, все-таки моею нежностью к Сомову, мне эта тень ревности была очень ценна. Проводил меня до Марсова поля. После обеда пошел с Сережей в Публичную Биб<лиотеку>, записался, заказал книги, читал «Rev<ue> d<e> 2 mondes»{356}, фиксировал лица; пошли к Кудрявцев<ым>, где была уже Варя; у них уютно и довольно славно; была тетя. Возвращаться было при луне, и опять, как прошлый год, как всегда, захотелось колобродить: теперь есть с кем. Вернувшись, долго спорили о литературе, и, уйдя, я еще долго слышал взволнованные голоса Вари и Сережи. Мне их очень жалко.

17_____

Утром поджидал за иконами. Иов пришел и сказал, что никакого «резона» не добился. Попросил у сестры; день ветреный, морозный и очень ясный; до Летнего сада ехал со мной Сережа, не хотевший зайти, т. к. был в теплом пальто Прок<опия> Степ<ановича>. Была масса народа; пройдя раза 3, я сел; Павлик пришел с другой стороны, говорит, что тоже делал тура два; он был с поднятым воротником, покрасневшим носом, un peu fripé[159]. Видели Путца, он раскланялся, мило улыбаясь, жалко, что беззубый. Поехали в «Вену»; рядом с нами сидели Люба Никитина с мужем и братом и еще дама с мужем; я не кланялся. Павлик рассказывал прошлые свои победы, спорил и сердился изо всяких пустяков, был раздражителен и неприятен. Таким же продолжал быть и в театре, и после него; его сердило все: и моя прическа, и мои вопросы, и мой галстух, и мои замечания, и что указал, какие звезды и как красива Мойка, и зачем мы идем по Прачешному, а не по Вознесенскому. Я решительно не знал, что делать; теперь это обычное со мной настроение, и он, не ставя меня в грош, сердится Бог знает на что, что я не богат, что ли? Мне все это очень обидно и, конечно, не увеличивает моей любви, лишая ее легкости и веселости. Сегодня он так меня донял[160], что я был рад, как спасенью, Сомову, которого мы встретили в передней и виделись в антрактах. Балет был очарователен и по сюжету, и по постановке. После третьего дня я был тем более рад видеть Сомова, хотя, конечно, он на все это, вероятно, смотрит как на непредвиденный казус. Он зовет в четверг и просил раньше не читать Ивановым «Эме Лебеф», что меня очень тронуло. Павлик мне показывал какого-то графа (совсем небогатого) с молодым человеком, с которым он живет; таких menage<s>[161] очень много, и это не требует больших денег, <говорил,> что скоро служба его кончится, т. к. заказ от казны, от которой он поставлен, кончается, что не знает, как найти место, как устроиться, что ему немного надо, что он на 30 р. мог бы жить. Чтобы облегчить ему сказать то, что горело у него на губах, я сказал: «Если бы я был богаче, согласились бы вы жить со мной?» — «Я бы и без больших денег бы согласился». У Павлика текли слезы, м<ожет> б<ыть>, от ветра, но момент для такого вопроса после взаимных раздражений был не из удачных. Я без гроша, и вижу, что, даже продав иконы, деньги сейчас же должны быть отданы. Мне ничто, кажется, не поможет; я, конечно, был бы рад иметь всегда Павлика при себе, иметь collage, но его отношение и обращение со мной мне совсем не нравится, грозит вечными ссорами, вечно без денег оба, одному же все ничего[162], но тут может быть и другое с моей стороны, о чем я не должен думать, т. к. это может грозить если не огромным счастьем, то большим горем. Возвращался от Павлика пешком, будучи без гроша, погода была чудная, без ветра, тепло, и всю длинную дорогу я как-то сладко мечтал, будто перед какой-то влюбленностью; Петербург был как Венеция; Италия меня привлекла бы ужасно. И «Эме Лебеф», и все писанья, — если бы не мысли о деньгах. С ними я как окрыленный. Завтра придет Павлик вечером, а летом он был легкий, веселый, любезный, как и теперь с другими, а теперь он не то сердится, не то стыдится меня [перед другими], скучен и делает истории из-за всяких пустяков.

18_____

Сегодня Сережино рожденье. К обеду приехала бабушка. Ходил снова к Иову, но ни его, ни Мирона не было, и лавки были на замках; прошел к Казакову, но на того нет никакой надежды. Играл Россини; пришел Павлик, сначала объяснялись, была сцена, потом он лег, жалуясь на головную боль, я подсел к нему, и было что было. Сегодня Павлик был очень интересен и такой бедный, обиженный, но нужно же ему сказать раньше, что неизбежно должно случиться. Тетя сказала, что волосы нужно прикреплять вишневым клеем. Чудная луна. Как долго еще не увижу К<онстантина> Андреевича!

19_____

Опять возился с этими подрядчиками; я очень жалею, что не отдал тогда иконы. Иов не лучше Казакова — все на одну колодку шиты. Вечером был дома, пришел Тамамшев, Варя была у Крапивиных, Сереже прислали корректуры, я писал «Эме». Приехал Павлик, старался быть веселым, все хвалил, такой быстрый volte face[163], не без влияния вчерашней сцены, может быть, un peu factice[164], но приятен. Потом я узнал, что, м<ожет> б<ыть>, его любезность сегодня имела и другие цели. Одним словом, он был — одна любовь, нежность, веселость. У меня все подушки пропахли его фиксатуаром, и это держит меня в плену. И Павлик плетет сети все больше и больше, чтобы, привыкши, я был крепко связан. Это и сладко, и страшно, не думаю, что опасно, но может быть и неприятным. Он предлагал субботу всю с ним, как же Верховские? я не могу бросать знакомых из-за своей любви. Поехали в «Вену», встретили сестер Тамамшевых с Рукавишниковой, и потом, вдруг, неожиданно, непредвиденно, пришел сам Сомов, очевидно, после эскапады. Павлик дал мне письмо, где просит денег, где же мне их достать? Провожал меня до Знаменской. Ольга Петровна говорила, что меня видели в «Вене», видели меня там и Тамамшевы, в воскресенье же.

20_____

Был у Иова, тот сказал, что потому не зашел вчера, что у него был старик, обещавший прислать в тот же день; хотел опять сходить к ним вечером и добиться «резону», однако и этот вечер никого не было. Принесли белье, я обещал заплатить в пятницу утром, а вдруг и к тому времени не будет, как теперь, ни гроша; у меня осталось 10 коп., которые я и отдал ивановскому швейцару{357}. Павлику хотел сказать по телефону, чтобы он не приезжал в такой дождь напрасно, но толку не добился, вечером он сказал, что не будет. Наши пошли в театр, я писал «Эме», желая кончить, но у меня нет достаточно бумаги и просто-напросто не на что купить таковую. Сережа, чтобы закрыть прыщик, сделал начесы на виски, вроде моих; я ему для рассказа написал стишки{358}. У Ивановых были, кроме Сомова, Волошин, Косоротов и Леман; Волошин читал стихи и толковал об оккультизме, читали стихи Вяч<еслав> Ив<анович>, Городецкий и я; Городецкий читал свой водевиль с пародиями стихов Иванова, Бунина и своих — очень забавно{359}. Волошин нашел какую-то общность моей поэзии с Сомовым, что мне было очень ценно, хотя последний и отрекался из всех сил. Завтра едва не расстроилось из-за Диотимы, уезжающей к сыну в Юрьев{360}, но потом все уладилось, кажется. Конст<антин> Андр<еевич> звал меня раньше на час других. Ах, если бы не деньги, не долги бы всем, я был бы окрылен. Для Павлика опасны мечты о совместной жизни, в таких отношениях, без общности интересов и развития, это часто начало конца. Во всяком случае, мне кажется, цикл «любви этого лета» замкнулся. Весь вечер был дождь. Как мне быть, не знаю решительно. В воскресенье Сомов не идет на балет. Волошин мне показался дешеват, хотя очень симпатичен, похож на Юрашу Верховского.

21_____

Иов сказал, что не мог вчера быть у подрядчиков; я сам отправился к ним; обещались взять в воскресенье, но до того времени пришлось взять у зятя, чтобы заплатить прачке и иметь на извозчиков. Зять просил, не будет ли денег к середине октября; как делаться? Павлик телефонировал, что придет в 9 часов, он же знал, что я буду у Сомова! Оставил ему записку у швейцара. Как-то потеряло значительную часть смысла, что он может быть у меня. Заезжал к парикмахеру; при помощи Longraine и щипцов прическу мне устроили. Сомов играл Pierné в халате поверх сюртука. У них чудные комнаты, особенно Константина Андреевича. Сине-зеленые стены, канал в окна, веселый парад статуеток на шкафике, шаль с розами, брошенная небрежно на небольшой диван, печи, топящиеся в спальне, — все было восхитительно. Теперь я почему-то более смею смотреть на К<онстантина> А<ндреевича> так, как хочу, хотя меня еще очень удерживает его подозрительность и неверие в возможность влюбленности в него. Пели Pierné, общие французские места, но красиво отделано. Я думаю все-таки, что Сомов, последний раз возбужденный Павликом, обратил случайно это на меня, находящегося тут. Я же могу влюбиться в него самым простым образом, если уже не сделал этого. C’est une enormité[165], конечно, но что же делать? Я и тут боюсь Renouveau. Пришли Ивановы, Городецкий и Сережа. Скульптура К<онстантина> А<ндреевича> восхитительна, не знаю, не лучше ли даже его живописи. Андрей Иванович был мило ворчлив; читал я «Эме Лебеф». Возвращались втроем с Диотимой и Сережей, т. к. Городецкий не хотел ехать втроем, а Вяч<еслав> Ив<анович> не хотел без Городецкого; была чудная восточная звездная ночь. Павлик был у меня, Антон ему письма не передал; он ждал полчаса и, оставив записку, ушел, обещая прийти завтра и прося телефонировать ему в 10 час.

22_____

Утром писал дневник, письма, читал Casti; гулял немножко; я очень уныл от перспектив безденежья. Мои писанья что-то никуда не идут. Почти целый день дома; часов в 9 пришел Павлик, несмотря на безденежье веселый и милый, говорил, что думает, что я его скоро брошу, что я делаю такие намеки, бедный и нежный, прискакавший ко мне на последние деньги. Но кажется, несмотря на жалость, на очаровательное, длинное, гибкое, нежное и тонкое тело, на нос, рот и нежность, что «прошло его лето»{361}. Пока он спал, я писал «Эме Лебеф». Неужели до вторника не увижу Сомова?

23_____

Утром ходил далеко гулять по Невскому до Адмиралтейства. Недалеко от Кнопа{362} встретил какого-то почтового чиновника с прелестными глазами, который, сделав убийственные глазки, оборачивался раза три на меня, стоявшего у окна, но я тотчас за ним не пошел, а когда пошел, то уже потерял его из виду. Брал ванну; приезжал Эбштейн спрашивать, что подарить Сереже к имянинам. Вечером был у Верховских, там были также Каратыгины; ничего особенного; возвращаться было чудно при луне и ярчайших звездах. Не хватало около на извозчике Павлика. Мои подушки пропахли его фиксатуаром, и это держит меня в плену.

24_____

Встал рано, ожидая старика; он пришел с Иовом, взял иконы, но денег отдал всего треть; какой ужас. Торопился завтракать, чтобы отвезти вовремя Павлику деньги, пил у него кофе, он благодарил меня, строил планы, где мы могли бы дешево жить, далекий от мысли, что это начало конца. Заезжал к Верхов<ским> за оставленными там нотами. Был чудный день. Приехали домой; даже тело Павлика мне сегодня показалось грубее; попели и поехали в Летний сад; масса лиц, почти ни одного интересного; были Путц, Юсин; Сомов не пришел, чем я был крайне огорчен. Поехали в «Вену» обедать. Павлик проводил меня до Екатерининской, обещал прийти во вторник. Я был несколько осовелый от нежностей и вина и, придя домой, лег спать до чая, потом играл «Кармен», не поехавши к Сологубу. Я чем-то очень недоволен сегодня, безнадежным безденежьем, тем, что не видел Сомова и что не поехал к Сологубу. Я страшно боюсь показаться Сомову Диотимой, чтобы ему не было смешно и стыдно, — это главнее всего. Как-то все устроится? будь деньги, я был бы как окрыленный.

25_____

От Сомова милое письмо, где он предлагает прийти сегодня или дать знать; чтобы видеть его, решился на маленький обман и не дал ему знать. После завтрака пошли с сестрой за покупками и встретили Ольгу Петровну, идущую к нам. Она была очень любезна, слушала и читала мои вещи, расспрашивала. К обеду пришла бабушка с дурными вестями: дело в октябре, но неизвестно когда; что я буду делать, прямо не знаю. Приехали Балуевы и целая четверка мужчин Эбштейн с одной барышней. Марья Никол<аев-на> нашла, что я помолодел и стал более ординарным. Было не очень скучно; Сережа в новой белой с голубым рубашке был несколько конфеточен. Барышня пела, пришел Сомов, не очень, кажется, рассердившийся на мое плутовство, и нашел даже для разнообразия Familienfest[166] очень несносным. Когда все ушли, мы читали дневник и «Эме Лебеф»; от Renouveau было письмо: он все еще болен, был в taverne Maurice, ругает Louise. Сегодня я уже не мог думать, что это нежность к Павлику, направленная на меня. Может быть, исчезнет и недоверие К<онстантина> А<ндреевича> et notre existence pourra être delicieuse[167]. С Павликом еще связывает меня плен его тела и жалость. Провожал Сомова в 3½ часа, завтра увидимся.

26_____

Утром ходили за билетами на «Садко»; конечно, ничего не достали, но пройтись, проехаться в те места ясным осенним днем, всегда приятно. Читали «Στεφανος»; Павлик не пришел; мне это было почти все равно, м<ожет> б<ыть>, я заблуждаюсь и его тело еще властвует надо мною, но не думаю. Ничто не известно; писал «Эме Лебеф». У Ивановых, против ожидания, была куча народа, что не сулило большой приятности, но потом все вышло лучше, чем можно было ожидать, и я даже рисковал петь, читал «Любовь этого лета». Кажется, понравилось; мне особенно ценно и важно, что нравится молодым. Читали Вяч<еслав> Ив<анович>, Городецкий, А. Блок, Бунин, Федоров, Allegro, Беляевская, Леман{363}. Милый Сомов был приветлив. Какая прелесть быть унылым, чопорным и знать, что знаешь, какая очаровательная тайна. На прощанье Диотима чуть меня не поцеловала. Завтра, м<ожет> б<ыть>, К<онстантин> А<ндреевич> заедет ко мне. Спускаясь с лестницы, мы шли обнявшись, и на улице я плотно прижал локтем его руку, провожая его до извозчика, я был как окрыленный и страшно молод. Неужели я в самом деле sonntagskind?[168]

27_____

Хотел зайти к Иову, но ограничился прогулкой по Невскому. У Бассейной имел удовольствие лицезреть Александра; какое ужасное лицо днем, серое, старое, грубое, страшное. После обеда писал «Эме Лебеф», играл. Наконец пришел Сомов, поиграли итальянцев, Debussy, потом пошли ко мне. Он думает, что Гржебин захочет «Эме Лебеф», дай-то Бог. Почему-то лежа мы всегда говорим по-французски, так что двойная практика, это забавно. Я очень боюсь Renouveau, что его несомненные издевательства смутят К<онстантина> Андреевича, которого я люблю все больше и больше. Увидимся, м<ожет> б<ыть>, в пятницу.

28_____

Несколько болела голова; никуда не выходил; после обеда пришел Глеб [Успенский] Верховский и вышел с нами, взяв «Крылья». Мы поехали к Тамамшевым, живущим где-то у Ивана Предтечи, но их не было дома; я прошел к Кудрявцевым. Сережа же отправился к <нрзб. >. Тетя была дома, дело назначено на 9-е, дай-то Бог, чтобы благополучно кончилось. Павлик телефонировал, что будет завтра в 8 часов; завтра увижу Сомова, о котором мечтаю как о возлюбленном, вместе поедем к Ивановым, м<ожет> б<ыть>, вместе в оперу; мне жалко, что я не могу быть знакомым с другими известными ему людьми, чтобы видеться еще чаще; в этом отношении я завидую Renouveau. У «современников» кроме Нурок, Кржановского, Медема и Сенилова были еще Винклер, Покровский, пьянист и Миклашевский. Играли Severac, Albenis, Ravel, Reger’a, S. Saëns’a, Скрябина и Винг<нрзб. >. Сенилов звал к себе, что<бы> сыграть новые свои вещи: симф<оническую> поему «Мцыри» и на ремизовские слова «Калечина и колыбельная»; либретто ему обещал Городецкий, но, кажется, не думает исполнять{364}. Пошел прямо домой. Без меня были Юраша и Павлик.

29_____

Письмо от Сомова, что, не будучи сегодня у Ивановых, надеется встретиться только на «Лебедином озере»{365}. Печально. Я теперь думаю просто об его лице, глазах, голосе, теле, хотя ценю, м<ожет> б<ыть>, еще больше сознанье, что этот чопорный, жеманный Сомов знаком мне и по-другому. Утром ходил к Иову, но тот долгу не отдал. После обеда до Павлика пошли с Сережей посмотреть репертуар. Какой ужас. «Риголетто» и «Гугеноты»; балеты интересны. Заходили к Филиппову есть пирожки, там были 2 студента из Летнего сада. Встретили Городец<кого>, который сказал, что к Ивановым привезли целый транспорт шкапов[169], комодов, столов и они не знают, что с ними делать, и советовал мне пойти посмотреть на это комическое зрелище. Пришел Павлик рано, в теплом пальто, новых перчатках, бедный, ничего не подозревающий, но что-то чувствующий, со своим гибким, длинным телом и запечатленными глазами. Во время нашего свиданья пришли Аюхановы. После Павлика я оделся и, напившись чаю, пошел к Ивановым. Там был Чулков и уже вернувшийся Городецкий. Было скучно; Диотима утром ссорилась с Эль-Руми; все загорожено огромными ящиками, по которым в недоумении лазила кошка. Чулков ушел, Диотима поговорила со мной о том, что я нравлюсь Манасеиной, что с Allegro она, Диотима, толковала о любви, о homosexual’ности, пошла спать, равно как и Городецкий. В<ячеслав> Ив<анович> толковал еще долго, что я не создал школы, которая даже и нежелательна, тогда как Городец<кий>, вероятно, создал; опять об homosex<ualism’e>, который В<ячеслав> Ив<анович> считает более страшным, глубоким, мистическим, лишенным gaitée[170], чем флирт обычный. Вернулся рано, во втором часу. Сегодня были полотеры, трое; Сысой меня положительно возбуждает. Что-то вообще будет? Мне кажется, что у Ивановых что-то неладно и меня будто меньше прежнего любят.

30_____

Утром пришел Футин просить от Георгия Михайловича на время налоя. Это смешно, никогда не делавши ни одной мне услуги, за всякими пустяками посылают ко мне. После завтрака зашел к Фоме Ивановичу, обещал непременно деньги принести завтра, часов в 12. Так захотелось видеть Сомова, что рискнул поехать к нему, но, достигши его дома, так застыдился, что, пройдя несколько раз мимо, сел в конку и доехал до Гороховой, откуда прошел к Казакову и в парикмахерскую; подстриг усы. Утром мне приснилось, что приехал зять, и я слышал его голос так явственно, что спросил у сестры: «Разве Пр<окопий> Ст<епанович> приехал?», а через два часа он приезжает в самом деле, неожиданный сегодня. У Казакова вернулись Козлов, Кудряшев и Шошин. Броскин бывает часто и все спрашивает обо мне. После обеда наши потащили меня к Инжаковичу по тем улицам, куда я езжу к Павлику. Он был дома и больной; напившись чаю, поболтавши, мы тем же путем отправились домой. Какой-то правовед нежно ехали с пажом, и мне стало жалко молодости, что так долго никого не видел, что нет и долго не будет достаточно денег. Сегодня сестра обратила внимание, что я пренебрежительно отозвался о Павлике, и добавила: «Не желала бы я быть твоей симпатией, настолько это кратковременно». Правда ли это? м<ожет> б<ыть>, и нет, при наличности внутренних интересов, <если> вспомнить князя Жоржа. Что-то будет завтра? Попаду ли я в театр? с деньгами я был бы как окрыленный, так я счастлив и светел это время.

Октябрь

1_____

Утром никаких денег мне не принесли. Пришла тетя, дети в гости, я сходил на Кирочную; говорят, еще не возвращался из конторы. Пришел Павлик, был очень аффрапирован, хотя виду не подал; предложил пойти вместе и зайти; зашли; Фома был дома, денег ничего они не получили; предложил дойти до хозяев, нет ли у них. В низкой, темной, полной народа, ребят комнате горела лампадка, висели мои святые, привыкая к набожности. Денег дали; поехали в Летний сад; Павлик разговаривал с какой-то теткой, с которой, кажется, сговорился встретиться вечером. Может быть, и нет. Обедали в «Вене», мне было скучно, что я не попаду на «Леб<единое> озеро», не увижу милого Сомова, так что я просто хотел поехать к началу и повидать его. Павлик опять просил к 14-му достать ему хоть 25, хоть 50 рублей, что он со вторника возьмет отпуск и может приходить ночевать, чтобы я верил, что он любит меня за душевное, чувствительное отношение, простоту и ласковость. Приехавши домой, застал тетю читающей с детьми «Недоросля», напился с нею чаю и поехал к Сологубу. Проезжая набережной, меня обуяла тоска: Павлик отошел куда-то, на Сомова, несмотря на всю мою любовь и влюбленность, надежда плоха из-за его недоверия; безденежье, — все снова влечет к смерти: отчего это? У Сологуба были В<ячеслав> Ив<анович>, Юраша, Городецкий, Годин, Уманов-Каплуновский с женой, Кондратьев, который мне довольно понравился, Гржебин и Копельман. Было неплохо, и даже смеялись. Городецкий нашел, что я со стрижеными усами — страшен, Иванов же — plus troublant, inquiéte[171], пикантнее{366}. Ехали втроем. Так я и не видел Сомова. Гржебин говорит, что он хочет свести нас во вторник, — что-то из этого выйдет? Приехавши в половине третьего, долго не тушил свечи и лежа думал и плакал, что не был в балете с Сомовым, совсем не мог заснуть, пока не встал и не написал ему письма, не одеваясь, голый. Потом заснул тревожно, видя нехорошие сны, просыпаясь, плача. Утром я слышал, как прибивали какие-то гвозди, хотели выводить тараканов, плакали и ссорились дети. Кондратьев, наверное, грамотный, но это не тот, совсем не тот, тот был дивный, и, когда я видел его года три тому назад с истасканным, но моложавым, похудевшим, излюбившимся лицом, еще лучше.

2_____

Письмо от Сомова, зовет завтра; гулял по Невскому, встретил Бунина и Сер<афиму> Павл<овну> Ремизову. Дома вдруг заехал Павлик предупредить, что не будет вечером, и попросил денег; я отдал все до копейки и был этим опечален. Перед «Адской почтой» зашли к Ивановым, которых застали за обедом. Городецкий резвился не всегда удачно, Ивановы хотели спать. Сочинили надпись к «Адской почте»:

Кто там гжебит в Адской почте?
С Коппелъфрау кто сидит?
Вечность дружно почте прочьте,
Бунин там сидит сердит.

В «Почте» сначала я ухватился за Нурока и Ремизова, как более знакомых, потом пришел Блок, с которым я очень мило беседовал, он очень славный. Вдруг пришел Сомов, вечные боги! какая радость! какая благодарность. В<ячеслава> Ив<ановича> не было. Сначала все стояли, говорили вполголоса, закуска стояла нетронутой, будто в ожиданьи священников на панихиде. Потом читали стихи Сологуб, Блок, Бунин, Федоров, Городецкий и я. Аничков с Буниным поссорились из-за стихов Блока, и Бунин ушел, сказав, что его нога здесь не будет{367}. Блок нашел, что последняя вещь В<ячеслава> Ив<ановича> под моим влиянием. Я был несказанно рад видеть Сомова, слышать его, говорить с ним. Мы вышли вместе с ним, и я пошел его провожать. Встретили на Невском едущего Чулкова. Я так далеко провожал Сомова, что он мне предложил заехать к себе отдохнуть. Так была восхитительность визита в 3 ч. ночи; он притащил торт от Berrin{368} и кюрасо; на столе у него <померанцы?>, на фортепьяно «Echo de temps passé> и арии из «Le jongleur de Notr’Dame»{369}, висят в станке мои письма, печати которых как розы; показывал мне свои старые вещи, беседовали; было приятно говорить тихонько, тайна и ночь, Андрей Ив<анович> где-то кашлял. Провожал меня до низу и выпустил, долго целуясь перед дверью. Домой шел пешком, счастливый, счастливый всю долгую дорогу.

3_____

Днем ходил к Иову, его не застал, у Большакова служит Кудряшев, они с Мироном были вчера у Броскина, как это все далеко! Денег ни копейки. До Сомова шел пешком, меня даже просто утомляет хождение так далеко, но что же делать, надо привыкать. У меня ничего нет, ни вина (хотя бы русского), ни сыру, ничего, чтобы иногда выпить, когда захочется, чтобы угостить Павлика, Сомова, кого-нибудь. Сомов был один, конечно, милый, милый. Вчера Иванов ему сказал, что il flaire quelque chose entre nous deux[172]. Гржебин рассказывал, что Бунин с Аничковым помирились у Ходотова и плясали трепака, что меня страшно все «знаньевцы»{370} ругают, что главной причиной вчерашних инцидентов был именно я. Это все ничего, только бы не испугало «Шиповник» издавать меня. Гржебин согласен на условия, м<ожет> б<ыть> и справедливые и выгодные потом, очень неблагоприятные теперь: издание на их счет, прибыль пополам, теперь же — небольшой аванс в счет. Но так заманчиво издание отдельной маленькой книжкой с сомовской обложкой и заголовком, что я был счастлив осуществить это именно таким образом. Было, в сущности, не так весело, как могло бы быть, я даже Константина Андреевича видел плохо. Гржебин на извозчике со мной говорил, что не верит, когда почти с любовью вспоминают ночи, полные ласк, что у него это возбуждает отвращ<ение>, что ему 29 л<ет>, у него есть ребенок, матери которого он не может видеть, хотя и уважает ее, что я писатель — эротический, Сомов тоже, что он знает, что мы очень дружны. Потом я пошел пешком; это ничего, что устаю, только бы башмаки не протоптались. О воскресенье, конечно, нечего и думать, как-то решится дело в понедельник? Как давно я не был с Сомовым, как хотел бы, как хочу. Последняя сомовская дама — верх прелести, кто может, кто смог бы дать эту нежность одежд, томность и нежность взора; мне так стыдно, я какой-то сапожник, какой-то дворник в сравнении с ним во всем, во всем, и это меня мучает не завистью, а боязнью его потерять, его дружбу, его, может быть, теперь любовь. Я вчера сознал это себе и сразу ввергнул<ся> в какой-то туман, и стыдливость, и стесненность. М<ожет> б<ыть>, это и не так, м<ожет> б<ыть>, это минутно, но почему-то меня утешает, что, несмотря на расстояние, я более всего подхожу к Сомову, и не только в последних вещах.

4_____

Вчера был днем у Сенилова; у него аккуратно, несколько по-немецки; партитуры правоверного вагнерианца, еще вещи на слова Ницше, — вроде Листа, на Ремизова, — вроде Каратыгина, с фокусами, но приятные; был откровенен, говорил о своей влюбленности, показывал фотографии своего предмета, спрашивал совета, жениться ли ему{371}. Смешной. Сегодня крайне любезное письмо от Брюсова, что «Любовь этого лета» ему очень нравится и пойдет в февральской или мартовской книжке{372}. От Павлика письмо, что он сегодня не может быть, отчасти это хорошо и для него, но мне было жалко больше, чем от неожиданного неприхода кого бы то ни было. Приехал Леман, твердил мне опять о сходстве моем с Сомовым, выспрашивал, что я люблю в таком-то и таком-то искусстве, был вроде интервьюшника, но ничего. Потом пришли наши, поздно пришел Сомов. Читал дневник, маленькую главу романа, беседовали нежно и задушевно; он говорит, что нежно ко мне привязан, восхищается мною, что я ему нравлюсь, — все, что он может обещать; что я chaste, несмотря на aventures, а он dévergondé[173]. Занимались практикой французского языка, потом ели сыр, пили вино; в пятницу зайду днем к нему посидеть во время работы, поиграть Grétry и Rameau.

5_____

Утром был дождь; писал дневник и письма, после завтрака пошел к В<ячеславу> Ив<ановичу> отнести для сборника, сыграть новые вещи, поделиться новостями. У них оклеивают обои; был Годин; вчера Аничкова по приезде в 7 ч. утра домой арестовали, но отпустили за 1000 р., внесенную Ковалевским. Была чудная весенняя погода. Сереже из «Руна» прислали ответ, что его рассказ не могут принять, но что его «Повесть об Елевсиппе» принята; это фатально, что нас так путают. Пришел маленький Гофман{373} с нотами Мясковского; очень интересны; я предложил познакомиться; Гофман несколько мозголог, но милый и славный мальчик. Мне льстили и были непривычны его почтительные hommages. Сидел довольно долго; потом я писал «Эме», Сережа изнывал в меланхолии на диване, Вари не было дома; он говорит, что у Вари с ним последнее время не полные лады, что ее угнетает наше отхождение куда-то. Пришел Тамамшев, несколько сонный, бывший вчера у Ивановых; я продолжал писать, болтая. Приехала Варя от Акуловых, там была и Варв<ара> Павл<овна>, читали «Савву» Андреева, сестра очень довольна визитом и еще больше старается это показать. Телесно я еще не разлюбил окончательно Павлика. Гофман тоже мне упомянул о моем сходстве с Сомовым в искусстве и говорил, что 2 столпа будущего: я и Городецкий.

6_____

Сегодня день моего рожденья. Ничего особенного, грязь; попросил у сестры денег, чтобы купить билет на «Жизель». Отослал письмо Брюсову{374}, из театра шел пешком к Сомову, тихонько, боясь прийти слишком рано, но он был уже дома, в длинной блузе, раскрашивающий «влюбленных», трущий краски, милый. Я сидел около, разговаривая, потом играл «Echo de temps passé>, читали «Argus de la Presse»{375}, болтали, пили чай, было восхитительно, и серый день, тишина, музыка под сурдинку, его belle soeur в соседней комнате, делающая опись книг Андрея Ивановича, редкие переговаривания, серый канал в окне — все придавало что-то мягкое, интимное, заглушенное этим часам. Тети к обеду не было, были полотеры; пописав немного «Эме», я оделся ехать к Юраше. Сережа лежал в темноте на кровати, я пел Шуберта. Поехали через Выборгскую, извозчик едва нашел дом 19. Сунулись к Верховским, но там сказали, что все у Юр<ия> Ник<андровича>; там была Ал<ександра> Ник<олаевна>, потом пришли Вадим Н<икандрович>, Иванов. Городецкого и Диотимы не было. Вяч<еслав> Ив<анович> был очень мил, я его очень люблю. Сережа читал «Бастилию», по-моему, очень хорошо{376}; он был преувеличенно резов, несколько истерически. Юраша что-то переживает; мне кажется, наше влияние через Иванова действует и на него: он стремится быть более радостным, легким, жизненным, молодым. Tant mieux[174]. Ал<ександра> Ник<олаевна> предлагала идти в воскресенье днем на «Сказки Гоф<мана>». Вечером «Жизель», не слишком ли много? Назад шли пешком, по мосту проехали 2 пажа{377}, мне стало грустно. Мы поехали втроем, Вяч<еслав> Ив<анович> был страшно мил и близок, но какой-то не блестящий, потухший, terni[175]. Придет ли завтра Павлик? О, бедный Павлик, милый Сомов, как мне быть, что мне сделать?

7_____

Утром ездил к Чичериным; Н<иколай> В<асильевич> только вчера вернулся в город; мы долго ждали его, задержанного в банке, дружественно болтая с его женой; наконец приехал и он сам, сделав, что обещал мне. Кончил «Эме»; приехал Павлик, вдруг сказавший, что должен идти в гости, я сделал сцену, и он обещал прийти в 12½ на угол Невского и Литейного, что<бы> ехать ужинать и потом ко мне. Странно, когда я его ждал, я волновался, будто прежде, когда же он пришел, я его не только не любил, даже особенной жалости и нежности не чувствовал, и он меня не возбуждал даже своим гибким телом. Во время его визита пришла Ольга Петровна, просила играть мои вещи, была любезна, мила. Пошел ее проводить, что<бы> пройти к условленному месту. Прошел до Думы, потом назад, в 25 м<инут> первого; минут через 10 пришел и Павлик, проигравший в карты взятые у меня деньги. Поехали в «Вену»; мне было просто-напросто скучно с ним, я хотел больше выпить, чтобы было хоть веселее. В первой комнате Павлик встретил какого-то знакомого, с которым стал нежно говорить: может быть, это самое приятное отношение — быть минутным знакомым, когда имеешь деньги. Дома Павлик не хотел снимать фуфайки, и я опять сердился и ссорился, пока он ее не снял. У меня очень болела голова от выпитого вина.

8_____

Насилу встали, так болела голова; меня рвало, и потом весь день не мог ничего взять в рот без тошноты. Кажется, появленье меня из комнаты не одним возбудило удивленье дома. Когда подъехали к Верховским, Александра Ник<олаевна> кричала из окна, чтобы я не отпускал извозчика; тотчас поехали; в театре меня мутило и болела голова, т<ак> что я не так воспринимал «Сказки Гофмана», как мог бы. Все-таки приятная музыка, особенно в 1-м действии, и забавно поэтично задумано. Рядом был прелестный гимназист 9<-й> гим<назии>, высокий и гибкий; я думал: «Приятно прижимать к себе длинное, тонкое, теплое тело». Но, кажет<ся>, совсем неграмотный. Приехавши домой, съел яблок, сейчас же вон. Лег соснуть и поехал на балет «Проб<уждение> Флоры»{378}; скучный мифологический сюжет, но приятные па; отлично танцовала Карсавина, и был восхитителен Андр<ианов> в виде бердслиановского Аполлона; потом шла детски-романтическая, приятная «Жизель» с Павловой. Был Сомов и Курбатов. У Сомова и Добужинского прелестная мысль устроить маленькое мимическое балетное представление, сюжет которого просят составить меня, где бы танцовали Добуж<инский>, Нувель, Сомов, Диотима и я, в разных гостиных, в ситцевых костюмах. Это было бы очаровательно; обязательное il gran fuo[176] и арлекин. У меня уже появляются мысли{379}. Поехали к Сомову; так было приятно чувство, что можешь есть и пить. Андр<ей> Ив<анович> еще не спал и пил чай в халате. Сомов показывал мне обожженную даму, рисунки 18 века, издания Beardsley. Читали «Эме»; «Шиповник» отказывается издать, но Гржебин сам хочет этим заняться из желания сделать приятное Сомову; конечно, «прости, аванс», но отдельной книжкой настолько приятней появл<ения> в журнале, что я был бы почти очень рад и на это.

Как счастливо было так мирно, так интимно сидеть, как я люблю милого К<онстантина> А<ндреевича>, как я был бы счастлив, если бы не мой refrain[177].

9_____

Хотя Павлик звал меня сегодня, я не поехал к нему, я его почти не люблю теперь, хотя это безумие и я не знаю, на что я надеюсь! Сомов ведь мне ничего и не обещает, и это будет une triste sentimentalité[178] — не больше. Меня удручает, что Павлик возлагает на меня какие-то надежды. Иногда мне кажется, что К<онстантин> А<ндреевич> тяготится мною, что ему неприятны и моя влюбленность, и моя навязчивость. Утром был в парикмахерской. Зять болен и не выходит, дождь, грязь. После обеда поехали к Тамамшевым, было так себе, но слегка уныло. У Ивановых был младший Городецкий. У них все уже устроено, обои, мебель, все в порядке, очень хорошо. Сологуб читал в воскресенье свою драму «Протезилай и Лаодамия»{380}, причем рассылал приглашения. Мне жалко было, что я не получил, хотя и вряд ли бы пошел. Устроили в комнате Диотимы род Гафиза, поставив в виде саркофага урну посредине. Вяч<еслав> Ив<анович> и Городецкий читали из общей книги «Σρος» и «Антэрос»{381} что-то не очень благополучное; Иванов что-то прямо подозревает между мною и Сомовым; разбирая, кто perverté dévergondé, К<онстантин> А<ндреевич> нашел меня ni l’un ni l’autre pas même cureieux[179]. Так проболтали до четырех часов; к Сомову пойду в среду днем, а когда же он ко мне? Что-то наше дело, оно сегодня решалось; вышли «Весы» с рассказом Сережи{382}.

10_____

Как мне грустно, как тяжело сегодня. День ясный, ветреный, солнечный. Пошел к тете узнавать решенье, застал только Тоню; решили почти без слов отменить решение суда, но не знаю, утвердит ли палата или опять пошлет в суд. Зашел к Казакову; он во Пскове, бывает у них Броскин, спрашивает обо мне; потом зашел к Екат<ерине> Аполл<оновне>, она приехала третьего дня, так же мила, радушна, всем интересуется. Написал письма Сомову{383} и тете. Где я достану денег Павлику? Он не шел; пришли Гофман и Мясковский, последний — неразговорчивый, застенчивый, милый, но слишком декадентский, приверженец Гиппиус, Debussy и болезненно ползучих темпов. Сидели долго. Павлика не было, я не был не то что огорчен, но очень этим шокирован; вещи Мясков<ского> понравились мне меньше, чем при первом знакомстве. Пришел Сережа, звезды были ярки необыкновенно. А как было весело, светло, радостно летом. Как все верно, каким светом наполнено:

Одевались, умывались,
После ночи целовались{384}.

Вероятно, Павлик больше мною дорожил, больше вел себя comme avec un monsieur quelconque[180], я его больше любил, и развязка виделась еще в очень далеком будущем. Был Нувель, Сомов заражался весельем.

11_____

Утром получил от Павлика <письмо>, что он придет часа в 2–3. Оставив записку, что не буду дома, поехал к Сомову; чудный день, так бодро, солнечно, весенне. Гржебин пишет, что уже отдал «Эме» в набор. К<онстантин> Андр<еевич> раскрашивал лицо влюбленной дамы, делал ее очень молодой, серьезной и бледной. У них была вчера сестра Мясковского, сказавшая, что он ко мне не пойдет, т. к. мы слишком «различные люди». Откуда он знает, какой я? Я пробовал играть «Cephal et Procris»{385}, но не был в настроении. К<онстантин> А<ндреевич> предлагал перевод нем<ецкой> книги о Мадридской галерее под ред<акцией> Андрея Ивановича, не знаю, трудно ли мне будет. С интересом смотрел книгу о франц<узской> живописи начала XVIII в., где видел портрет princesse Palatine, чьи письма я теперь читаю{386}. «Cher camarade d’amour»[181], — сказал мне К<онстантин> А<ндреевич> из моего письма, сжимая мою руку. Я обожаю эти часы около его работы, это, м<ожет> б<ыть>, сентиментально, но мне огромное счастье быть тут, читать, играть, переговариваться, быть какой-то тихой и веселой мебелью. В пятницу он приедет. После обеда приехал Павлик, печальный и расстроенный, куда-то торопящийся; опять говорил, как было бы хорошо жить вместе; я промолчал; никаких fatalité<s> не было, как и по большей части за последнее время. Я пошел его проводить немного. Екатерина Апол<лоновна> не пришла, мы долго толковали по душе с сестрой и Сережей, и, несмотря на вид спора, все это было приятно, как все откровенное; разошлись более мягкими друг к другу, чем до разговора. Павлик просил приехать часа в два завтра, обещая нежность, но был удручен, нелюбезен и скорее неприятен. Да, Сомову кажется, что Гофман не прочь сделаться грамотным. Придумал сценарий балета.

12_____

Такое же ликование погоды. Шел пешком до самого Павлика, тот опять куда-то торопился, и через минут 15 мы уже опять вышли; обещал прийти часу в шестом. Назад сел в конку; на Петерб<ургской> есть старые дома с цветами на окнах, в одном была видна стоящая арфа; что-то детское, старое, милые умершие, весна, кладбище, жизнь с мамой — все это мне напомнило, и была приятная грусть. Мне кажется, Павлик многое понимает и благоразумен. Дома было бестолковое несколько письмо от Феофилактова, в котором он просит не соглашаться на участие в «Перевале», т. к. этот журнал — социалистический и вульгарный{387}. Приглашение я еще не получал, и после неудачи с с<оциал->д<емократическим> «Шиповником» нужно осторожнее относиться к аналогическим предприятиям, и потом, как не сделать приятное человеку, пишущему, что приедет в Петербург, чтобы меня видеть? — Павлик, конечно, надул. Пошел к тете, тетя обещала взять из суда свои деньги и одолжить мне в конце будущей недели. А до того что? У «современников» были 2 пьянистки (одна Коппельман), игравшие концерт Мясковского, но потом разбирали прелестные романсы Ravel на еще более очаровательные слова Cl. Marot. Пошел домой рано пешком, т. к. не было ни гроша. Завтра напишу Маслову, что он может совсем не являться, раз это ему так трудно приходить ко мне. Мне было очень грустно, написал письмо Сомову, от Н<иколая> В<асильевича> открытка, что сегодня сенатский обед, т<ак> что нас отглашают. Жалко, что я раньше не знал, а то Сомов придет так поздно, тогда как мог бы прийти гораздо раньше. Лег спать в очень смутном и подавленном состоянии.

13_____

Писем нет, написал музыку, письмо Павлику, ходил к Иову, тот денег не дал, продал татарину полушубок. Без меня был Павлик, оказывается, он вчера телефонировал, что не будет и будет сегодня в 2 часа, а я Антона не видел; все равно, я не жалею, что написал оскорбительное и обидное письмо. Me voilà sans amant[182]. A Сомов? это совсем другое, я его люблю, я в него влюблен, он мне нравится и физически; долгие изнывания, сентиментальные, marivaudage[183], дружба, camaraderie d’amour[184], но не то чувство близости и нестесненности, желания то боготворить, то обижать, мучить, ненавидеть временами и делать все, что можешь и чего не можешь. Встретил Ремизову, звала к себе. Ах, лето, лето. «Прошло твое лето, Колета, Колета!»{388} После обеда без Вари и Сережи оделся к Ивановым, встретив внизу Павлика, вернулся. Он письма не получил, я был сердит и сух, писал при нем ноты, он скучал и не знал, как приступиться. Наконец начали объясняться с запальчивостью; я все-таки должен сознаться, что не устоял. Проводил его до угла Сув<оровского> и Невского. Пришел Сомов, беседовал с сестрой и Сережей за чаем, будто старинный знакомый; сестра его за это очень любит. Пели из «Joseph», читал сценарий балета и дневник. Он получил официальное приглашение от Коммиссаржевской, не знаю, ловко ли будет так являться{389}. Гюнтер перевел что-то из «Алекс<андрийских> песень» для нем<ецкого> журнала. Оказывается, Павлик был у Сомова вчера, прося денег; это мне уж очень не нравится. Сомов был сегодня мягче, милее даже, чем обыкновенно, и, легши с головою молодого Вакха, встал с Titus kopf[185]. Нувель приезжает к 20-му. Я теперь не боюсь его приезда, не потому, чтобы я был более уверен в К<онстантине> А<ндреевиче>, а готовый все принимать tel quel[186]; мои писанья, моя дружба с Сомовым меня радуют, влекут и веселят безмерно.

14_____

Ездил к парикмахеру, оттуда к Ивановым узнать, получили ли они повестку от Коммиссаржевской и удобно ли мне туда являться. Уговорились ехать вместе. Был там дв<оюродный> брат Волошина — Глотов; читал свой сценарий, Вяч<еслав> Ив<анович> нашел, что главные персонажи — 2 турка, фон мудрых людей. Написал письма Павлику, Чичериным и Феофилактову. Зашел к Ивановым; Диотима еще спала, Городецкого не было, Вяч<еслав> Ив<анович> прочел два новых стихотворения, первое очень хорошо, где Клод Лоррен{390}. В ожидании я играл «Орфея» Глюка; поехали вперед с Вяч<еславом> Ив<ановичем>, извозчик, довезя нас до Аларчина моста, высадил. У Коммиссаржевской было уже много народу; в двух комнатах с возвышениями для происходящих там репетиций были цветные фонарики со свечами, просто свечи, длинные красные свечи перед местом для чтения Блока, стол был будто на пиру Ольги; были из гостей все знакомые, из «Знания» никого, хорошо было, что гости, хотя и не вполне знакомые с хозяевами, знали друг друга. Был Аничков, Чулков, Сюннерберг; с Таврической{391} — Блок, Билибин, Судейкин, Сапунов, Нурок, Сологуб. Драма Блока мне показалась скучной и отвлеченной{392}. Потом пошли пить чай и закусывать, актрисы угощали, как какие-нибудь гурии. Было очень не стеснительно и хорошо. Я все спрашивал у Сомова про какого-то молодого англизированного человека, кто это, но тот не знал. А потом он вдруг сам подходит ко мне и рекомендуется Судейкиным; я попросил его кланяться Феофилактову, причем тот сказал мне, что мои песни печатаются{393}. Потом было немного мозгологии, потом пел Феона и Коммиссаржевская, она читала, читали Иванов, Волошин, Блок, Городецкий и я, просили меня сыграть, но без нот я ничего не мог, а атмосфера была такова, что я, пожалуй, рискнул бы; посредине в кастрюле актер варил глинтвейн, а актрисы разносили неподслащенную наливку. Возвращались на узелки{394}, я с Вяч<еславом> Ив<ановичем>; он опять требовал лирических стихов от меня, чтобы узнать, конечно, в чем мой секрет; предполагает между мною и Сомовым роман; извозчик засыпал. Я был очень доволен вечером, и любовью с Сомовым, и предстоящими работами. Нурок рассказывал, что «Эме» произвел прямо скандальное впечатление в «Шиповнике», Копельманы отплевываются от такой литературы, но Гржебин, как идальго, объявил carrement[187], что издаст сам. Гриф у Сюннерберга спрашивал мой адрес, который узнал его у Блока. Вот смешной путь.

15_____

Утром приехал зять; после завтрака хотели немного пройтись с Сережей, как на лестнице вдруг встретили Павлика. Я вернулся, он оба письма получил и, кажется, не знает à quoi s’en tenir, бедный, fane[188] и нелюбимый; упрашивал ехать с ним обедать; я его уговаривал ехать одному или остаться у нас, но он не соглашался и упрашивал меня не бросать его. Я пошел с ним сначала пешком, потом поехали в «Вену»; я не хотел пить Nuits, т. к. мне было слегка тошно, не знаю отчего. Обеды с Павликом, не знаю, от привычки ли, от исчезновения ли любви, потеряли большую часть прелести для меня. Дома был Сенилов, предлагавший оркестровать 2 моих романса, чтобы попробовать в придворном оркестре. Играли мои старые вещи и Мясковского; потом пришел Тамамшев к Сереже, чтобы ехать с ним в «Вену», я их напоил чаем, т. к. сам адски хотел пить, и пошел к Званцевой. Там был уже Сомов и какая-то чета, потом пришла чета Сомовых и Волошины, ненадолго спускались Ивановы; было довольно уютно, к тому же я видел милого Сомова. Волошин говорил много про мое лицо, будто лицо мумии или Сен Жермена, что страшно меня спросить лета, вдруг я скажу 2000 лет, и вместе с тем нельзя меня представить стариком{395}; по руке сильная линия таланта, со звездой, означающей большой расцвет, отсутствие идеальной любви, эгоизм, никаких плотин страстям, многое общее с Сомовым. Последний мне показался несколько усталым, скучным, сухим, я страшно боюсь ему надоесть своим стремлением к близости и стародевической влюбленностью. Подумать, что недавно был год, как мы познакомились с Константином Ан-др<еевичем>. Сколько перемен, как блестяща, полна и занятна эта жизнь для всех нас!

16_____

Сегодня днем сидел дома и написал рассказ на конкурс о черте{396}. Очень был рад, что Павлик не вздумал приехать, как говорил, я прямо тягощусь его визитами, как бы он ни был нежен. Вечером поехал к Верховским, Ал<ександра> Ник<олаевна> была не совсем здорова, Юрий Ник<андрович> в Нарве; была Каратыгина и одна из тетушек. Было уютно, мне было приятно ехать, думая, что Павлик куда-то ушел. Мы долго беседовали о Сереже, они говорили сердечно и душевно. В Москве думают, что Ауслендер это миф, и спрашивали об этом у Каратыгина. Как бы я ни относился к этическим вопросам, возможность подозрения меня в таком мелком подленьком обмане: писать под разными фамилиями и не сознаваться в этом мне очень неприятна{397}. Как чужие, Верховские смотрели совсем неожиданно иначе: вот явление — индивидуальное, отдельное само по себе и почти одновременно совершенно такое же, и не знаешь, где предмет, где тень. Потом, вы пишете большую вещь, не торопясь, не печатая моментально. Ауслендер, насыщаясь вами, пишет один, два, три маленьких рассказа той же эпохи, вашей концепсией, вашим слогом и выскакивает раньше; большая часть интереса к вашей вещи подорвана. Тем более жалко, что у Сережи это кажется внешне усвоенным, а не внутренним. Для него пагубна невозможность искать самого себя, уйти от вас, ваших эпох, ваших сюжетов, вашего слога. Мне было очень тяжело и обидно это слышать, тем более что знающие многое могут так рассуждать, не знающие же не знают, что подумать, и думают что придется, вплоть до самого мелкого неприятного жульничества. Хорошо, что я не проболтался, что Сережа хочет послать тоже «письмо», а то они прямо бы сказали, что он хочет и рассчитывает, что его рассказ примут за мой. Как это все неприятно, и я об этом совсем не думал, но, кажется, тут ничего не поделаешь.

17_____

Ездил к Чичериным; Софья Вас<ильевна> уже в городе, завтракала у них и француженка, было уютно; потом поехал к Сомову, у него был старик Мясковский, К<онстантин> А<ндреевич> был видимо рад мне, я играл Rameau, читал свой рассказ; К<онстантин> А<ндреевич> передавал свои новости: salon d’automne{398} его пригласил быть сосьетером[189], из Германии предлагают делать порнографические иллюстрации{399}, свои планы и темы будущих вещей, свои визиты. Дома без меня приходил 2 раза Павлик. После обеда телефонировал, что через час придет; мы с Сережей пошли узнать, придет ли к нам Ек<атерина> Ап<оллоновна>; она с нами в темноте говорила, что нездорова и что придет не раньше будущей недели. Очень странная. У нас уже сидел Павлик, Мясковский без меня занес ноты. Посидевши, мы проехались все-таки в «Вену», где поужинали; там были какие-то актеры от Коммиссаржевской, которые со мною кланялись; на обратном пути мы все гнались за какими-то гуревичем{400} и реалистом, очень грамотными, то перегоняя их, то оставляя себя быть обогнанными. Наконец они проехали на Бассейную, а мы свернули на Суворовский, причем я им откланялся. Потом мы немного еще походили по Суворовскому и по Таврической, я все жалел, что не поехали за гуревичами, и дразнил Павлика, который сердился и бранился. Вдруг кто-то, обогнавший нас, целует меня: Городецкий от Тернавцева. Проводили его до дому; я взял его под руку, на что Павлик опять надулся. Городецкий вчера на митинге читал стихи: «Товарищ рабочий, товарищ солдат»{401}. Не ожидал я от него этого! Павлик сказал, что приедет в 2 часа; где мне взять силы сказать carrement, что я его больше не люблю, тягощусь им, денег доставать не буду и люблю другого? А намеков он не понимает. О, тихие часы у Сомова! Буду писать «Весну» для музыки и стихи: «Куранты любви»{402}.

18_____

Утром ходил за конвертами к Гаевскому и подписался на афиши. Пришедши, узнал, что был Павлик и скоро опять придет. Пришел, посидел, я пил чай, пошли пройтись по Невскому. Погода была полуясная и сухая, гулянье по Невскому напомнило мне 95<-й> год; все-таки приятно, что есть с кем походить. Потом я вернулся обедать. Я очень весел, хотя денег нет и не предвидится, и не знаю, как делаться с Павликом. Он выдумывает всякий вздор, ехать завтра после Сомова куда-то на Крестовский ночевать, жить вместе. Нужно объясниться начистоту, а то это выходит <среднее> между законным браком и шантажом, на что я не согласен. Сережа вчера сказал, что я безжалостен и, м<ожет> б<ыть>, был таким и по отношению к нему: это что еще за окруты? Пришел маленький Гофман с концепсией черта; был мил и почтителен. Потом приехала Эбштейн; я все-таки не дождался Сережи и поехал к Ивановым. Там было уже масса всяческого народа. Сомов говорил с Вилькиной. Сначала говорили об Эросе профессора, потом Аничков, Луначарский, Карташев. Все это было довольно скучно. Потом была музыка, потом стихи, потом остались en petit comité[190]. Беседовал с Сомовым о нем, о Павлике. У Коммиссаржевской в субботу ждет какой-то сюрприз, актрисы были очень милы. Когда всех знаешь, гораздо веселее, приятнее и лучше. Я удивился, насколько изменился лицом Волькенштейн, и по-моему, к лучшему. Когда остались одни, Сомов и Диотима пели. С нами шла Чеботаревская. Теперь опять все дело в деньгах и развязке с Масловым; остальное обстоит, по-моему, отлично. Даст ли тетя завтра и что нам скажут в понедельник. Гржебин пришлет К<онстантину> А<ндреевичу> завтра шрифт и бумагу.

19_____

Утром сестра попросила денег. Павлик меня изводит невероятно, хотя, м<ожет> б<ыть>, это к лучшему, обостряя конфликт. Я не могу и не хочу доставать ему денег; пусть делает, как знает: я не могу и сам-то устроиться, еле-еле душа в теле. Утром заходил в «Шиповник» отдать посл<еднюю> часть «Эме», в кабинет переписки переписать «Черта», к тете; была дома одна и завтракала, денег, конечно, не достала, говорила что-то о двух неделях срока. Вернувшись домой, застал дожидающегося меня Павлика; он страшно трусит, что его вышлют по этапу и т. д., но что же я могу сделать? это скучно. Был нежен, но мне было тягостно его посещение. Пошли гулять по Невскому и Пассажу, была очаровательная погода, видели опять высокого студента, вообще порядочно грамотной молодежи; обедали вместе, он мне надоедал, клянчил. Я люблю прогулки в это время по Невскому, но я отчасти наказан за свои стремления к collage qui ne peut pas se décoller[191]. Дома получил письмо от Ремизова, приглашающее меня с Сомовым в воскресенье, на бумаге XVII в., прекрасным рондо{403}. Была чудная луна по дороге к К<онстантину> А<ндреевичу>; нужно быть безжалостным. Были Волошины и Добужинский; читал «Предосторожность», пели, репетировали балет, болтали. Утром имел прелесть чтения афиш.

20_____

Серые утра разгуливаются часам к 4-м, и ночи феерично ярки, итальянские, волшебные. Пришел Павлик, я только что собирался удрать, оставив ему решительную записку; письмо отдали ему, но он сделал вид, что ничего не понимает, это ужасно. Прямо я скоро скажу Антону, чтобы он всегда говорил меня не дома. Пошел с ним гулять, все лучше, чем сидеть в комнате. Зашел к Ивановым посоветоваться относительно письма Соколова, что ему отвечать, но не застал их дома; я думаю, я откажусь. Павлик, надеясь на разные démarches с моей стороны и не понимая положения вещей, сказал, что после Чичериных будет меня ждать на Захарьевской. Чичерины были очень радушны. Софья Вас<ильевна> бросает квартиру и разбирает вещи, хотя дело их еще не решено. Проводили время по-семейному. Н<иколай> В<асильевич> видел недавно Браза, первым словом которого было: «А Кузмин делается знаменитостью!» Павлик действительно меня ждал, освещенный какой-то балетной луной. Луна, звезды и небо меня всегда пьянят и возбуждают. Павлик, усиленно хромая, был весел, хотя привычная, на всякий случай, нотка нытья и была еще слышна. М<ожет> б<ыть>, он достал или имеет надежду на деньги. Прошелся немного с ним, идущим к знакомому, и вернулся домой раньше наших при волшебной луне. По Кирочной бежал нувелевский Вячеслав, откозырявший мне, вероятно, из знаменитых бань. М<ожет> б<ыть>, Renouveau уже вернулся. Как мне нравится быть с Сомовым более сдержанным, чем Вальтер Фед<орович>, чем Добужинский, более чопорным, более нежным, более влюбленным. И я делаю эту enormité быть в него влюбленным; мне очень не хватает еще бродить и колобродить с ним по улицам или в часы модных прогулок, или ночью, по пустынным. Да и мало ли чего мне еще не хватает, в чем дело не за мной. На пороге расставанья с Павликом я легок и окрылен, даже без денег.

21_____

Так как наши собирались в Лесной, то в такой чудный день я вздумал съездить к Андриевич. Но, попавши в парикмахерскую, вернулся поздно, когда наши уже удалились. Писал «Весну», желая кончить сегодня, что и сделал. Наши вернулись к обеду, после которого пошли к тете; ко мне пришел Павлик, опять все тот же, с тем же разговором; желая от него избавиться, вздумал зайти перед вечером к Ивановым. Была чудная опять ночь, весь голубой, прозрачный город. Ивановы спали, и я спустился к Волошиным, было очень уютно и хорошо. Мне они нравятся, особенно Сабашникова; поехали вместе, я с женой Волошина, он один{404}. Сюрприз был в чтении «Дифирамба» В<ячеслава> Ив<ановича>{405} с обстановкой залы, освещ<енной> спиртом, а из-за занавеса читали стихи; потом читал Ремизов, Блок, Иванов, Волошин и я. Я пел{406}. Приехал Renouveau, какая радость! Сераф<има> Павл<овна> обещала мне что-то подарить за мои вещи; она видела про меня страшный сон. Все было по-новому, вроде испанского кабачка. Когда больше знаком, вдвое лучше себя чувствуешь. Лидия Дмитр<иевна> говорила, что какой-то актер очень сильно выражал свои восторги по поводу моих вещей, и указала мне на одного молодого, который все бродил около меня, «водя глазами». Сапунов сказал, что Судейкин скоро приедет в Петербург и зиму будет здесь. Нурок говорил, что дамы были импрессионированы мо<е>й музыкой и ерзали на своих сиденьях. Думая, что Сомов уже уехал, я простился с Коммиссаржевской, но увидел К<онстантина> А<ндреевича> с Ивановыми в коридоре, разговаривающими о делах. Обратную дорогу Вяч<еслав> Ив<анович> говорил, что он умер прежний, <он> другой, не смеет сказать прямо, что жжет ему губы, и говорит по-старому, и все обращаются к нему к мертвому, а не к живому. Была ослепительная луна, я очень весел, только бы разделаться с Павликом.

22_____

Утром приехал зять; погода продолжает безумствовать, ясная и лучезарная. Пошли к Ивановым, письмо оказалось приглашением к Коммиссаржевской; читал опять «Весну», Вяч<еслав> Ив<анович> критиковал отдельные выражения. Поехали к Renouveau, я был страшно рад его видеть. Сомов ему многое уже рассказал, т<ак> что мои новости были несколько дефлорированы. Он говорил про Париж, не понравившийся ему, про музыкантов, про возможную грамотность Судейкина, большое желание Смирнова être converti[192]. Назад шел пешком по Морской и Невскому, масса народа, был тот студент. Т. к. Диотима и Сомов думали зайти перед Ремизовыми, то я, не пойдя к Эбштейн, остался дома, откровенно объясняясь с зятем, который почему-то всегда мягок, вежлив и даже почтителен со мною, обыкновенно грубый и несдержанный. Пришел Сомов, Лидия Дм<итриевна> прислала записку, что вследствие болезни Вяч<еслава> Ив<ановича> должна ехать к Сологубу{407}. Пошли одни. У Ремизовых был какой-то болезненно-артистичного вида скульптор Кузнецов, собиравшийся с Анисфельдом и Милиоти просить Блока быть редактором нового журнала{408}. Секретом Вяч<еслава> Ив<ановича> оказалось задуманное им, Лид<ией> Дм<итриевной> и Городецким издательство, не вполне ясная мне затея{409}. Ремизов показывал свои редкости: коробочки, тряпочки, вышивки, бисера, пуговки, чучелы, игрушки, Наташины волоски, Наташин пупочек, тюфельки от мощей; везде надписи, письма вклеены в тетрадь, все какая-то кропотливая канцелярщина, какой-то быт русских царей Забелина{410}, с гримасками и шутовством. Рассказывали о своем доме с башнями, тетушке в оборочках, довгелловской Божией Матери{411}, колдовствах, снах. Потом сплетничали, злословили, говорили по душе, разговаривали о платьях, туалете, maquillage, режиме от полноты, курили. У меня первый раз от куренья сделалась голова пустой и легкой и слегка кружилась; это очень приятно. Так просидели до 5-го часа. Ал<ексей> Мих<айлович> вышел проводить и, чтобы позвонить к дворнику, влез на скамейку в плаще, с зонтиком, как черт. Луна тоже безумствовала, будто уже чуть светила, так небо было бледно, звонили к заутрене. Сомов подождал, пока мне отворит Антон; cher camarade d’amour. Я его ужасно люблю, хотя Renouveau и говорит, что иметь одного его c’est bien maigre[193]. Серафима Павловна почему-то все твердила, что у меня не лицо счастливого человека, как и у Сомова; я отбояривался от несчастливости. Вчера она была в таком порыве от моей музыки, что прямо хотела, снявши с шеи, подарить мне золотой медальон с гербом, свою ценность.

23_____

Плохо помню, что было, т. к. пишу уже 25-го. Сказал Антону, чтобы Павлику говорил меня не дома. Ходил за переписанным рассказом. После обеда пришел Павлик, пропущенный швейцаром, просил опять денег и приехать к нему днем, привезти чемодан, показывал мне письмо, написанное мне, где говорилось, что вот я всегда занят, стал к нему суровее и т. п. Сережа, постучавшись, крикнул: «Сейчас к тебе придет Гофман». Гофман прошел сначала к Сереже; я читал «Весну» и выслушивал поклонения маленького Гофмана, у которого болели зубы. Поехали на концерт втроем. Кроме музыкантов, там были Ремизовы, Верховские, Вилькина, Билибины, Курбатов, еще кто-то. Нувель сразу пришился к студенту у билетов, правда, с пикантным, несколько идиотическим лицом; т. к. Вилькина позвала Сомова после концерта на чай, то Нувель звал меня с музыкантами к Лейнеру{412}, но я пошел с Сережей домой, где играли в карты Крапивины и Ступинский. На Невском опять встретил того студента; если бы не безденежье, я был бы очень весел. Дома лег поздно, но раньше, чем ушли гости. Все представлялось лицо не то студента с Невского, не то нувелевского Единьки; фигура у первого безусловно лучше.

24_____

Страшная темень, завтракали с лампой, писали со свечами. Пошел к тете, которая была в суде; решения еще не вынесли, денег не спросил, постеснялся. Зашел к Иову, но не застал его; у Большакова горела лампа, в углу сидел старик, вслух иногда говоривший молитвы, Кудряшев продавал книги и иконы какому-то мужику, все боявшемуся, что ему подсунут неправильные. Дома Павлик телефонировал, беспокоясь о чемодане и деньгах. После обеда приехал сам, швейцар сказал, что меня нет, но он поднялся оставить записку. Умолял опять о деньгах, попросить у зятя. Я скрепя сердце попросил 5 р. и отдал все свои; билет у него был уже куплен. Пришел Волошин, довольно утомительный для tête-à-tête. Я вышел проводить Павлика, уходившего с чемоданом, в потертом пальто с поднятым воротником, никем не провожаемого, заброшенного, без денег, нелюбимого, — и вся нежность вдруг опять всплыла во мне, и стыд, что я Павлика будто выгоняю, и любовь к его телу, где каждый кусочек знал чужую похоть. И когда я вернулся к Волошину, я был рассеян, беспокоен, ailleurs[194]. Он это, кажется, заметил. К Нувелю шел пешком. Сомов был уже там, несколько скучный, потом немного оживившийся. Читал свой дневник, беседовали, сплетничали, составили план развращения молодых людей: Нувель — Сережу, я — Гофмана, Сомов — Волькенштейна, сверх дружеских объятий и больших страстей, из которых, по их мнению, я не выхожу. Я все толковал о студенте с Невского и Судейкине, хотя люблю одного Конст<антина> Андр<еевича> и скоро начну его ревновать. Я несколько развлекся милыми друзьями и, утешенный, не так тягостно тащился по тающему снегу домой, без денег. Как все занятно!

25_____

Дома писал музыку, по-моему, удалась. Вот свобода с уехавшим Павликом, как я рад, хотя вчера мне было его и жаль. Разрыв по приезде будет легче, я думаю. Сомов играл «Javotte», когда я пришел; новый номер из «Весны» ему, по-видимому, понравился. Было страшно дорого быть так почти запросто перед вечером вместе. За обедом была сверху belle soeur Сомова с мальчиком. После обеда мы сели на диван, переговариваясь и целуясь, покуда нежность не дошла до того, что К<онстантин> А<ндреевич> предложил мне пойти в мастерскую, захватив с собой подушку; жалко, что у нас не было модных рубашек, расстегивающихся до самого подола. В мастер<ской> не совсем все в порядке и холодновато, но наша fatalité нас согревала. Спустившись вниз, приведя немного себя в порядок, мы рассматривали галстухи Сомова, причем он мне предложил несколько, и покуда он одевался, я играл «Javotte». В субботу 4-го идем вместе в концерт. После сосисок за обедом и нашего посещения мастерской так хотелось пить, что К<онстантин> А<ндреевич> устроил чай, к которому встал уже и Андрей Иванович. Поехали, я с К<онстантином> А<ндреевичем>, старый Сомов потом с Евгенией Владим<ировной>. У Добужинских были Званцевы и Остроумова с мужем. Было очень мило, проектировали костюмы для бала, говорили о Париже, тут же примеряли разные тюрбаны. Я играл немного, читал стихи. Званцева звала меня обедать в пятницу. Оказывается, вчера у Ивановых была куча народа, Л<идия> Дм<итриевна> читала «33<-х> уродов» и говорила, что я с Сомовым в каком-то концерте. Андрей Ив<анович> дал мне переводить Рубенса. Домой шел пешком, была прелестная весенняя погода, мягкая и тихая. Какое счастье быть часто, часто вместе, равно мечтать, думать, писать. И потом, некоторую, небольшую известность я начинаю иметь, что меня радует как ребенка.

26_____

Утром писал музыку, днем пошел к Вальтер Федоровичу, который читал «Эме Лебеф». Пятница у Ивановых отменяется из-за семейных трагедий; несчастный Городецкий, имеющий учителем еще требующего ученья! Пошли гулять по Невскому, заходили за билетами, того студента не видали. Нувелю представилось, что он увидел Феофилактова. Дома уже отобедали; закусил жаркого и, взяв ванну, посидев немного с Сережей, пошел к тете. Тетя денег немного дала, об деле же думает очень мрачно. Она была одна дома с Васей, очень душевно говорила, расспрашивала, была ласкова. Т. к. мне убийственно хотелось пить, то я зашел к Филиппову, откуда и прошел к «современникам». Нувель меня встретил объявлением, что он привел Феофилактова, и добавил: «Вот вам Феофилактов!» Он мне скорее не понравился, хотя я и был приготовлен к этому рассказами друзей; тяжелое, несколько грубое лицо, неприятный голос, но вид незаурядный и могущий кому-нибудь нравиться. Думает, что ноты могут окончательно выйти в феврале; доски заказаны у Юргенсона; говорит, что Брюсов читал там мою «Любовь этого лета», понравившуюся, что Поляков мне кланяется и очень ценит и т. д. Т. к. ему нужно было что-то оговорить со мною, а утром завтра он не был уверен, то я позвал его вечером, хотя, м<ожет> б<ыть>, он нас и стеснит, но м<ожет> б<ыть>, он уйдет раньше. Если тетя мне ничего не устроит, как я сделаюсь? а январь, самое начало, когда я обещал возвратить деньги зятю? опять вешаться, топиться? Хоть бы дотянуть до февраля, до нот, до «Любви». Нувель не верит, что мое отношение к Сомову серьезно. Ну и пускай не верит. С Феофилакт<овым> приехал Судейкин и в тот же день Брюсов, все они будут в субботу у Коммиссаржевской. Ну, не буду думать о деньгах, Бог поможет.

27_____

Ездил в парикмахерскую и за вином. Средникова случайно не было, и меня стриг другой, молодой, который все улыбался, когда я смотрел на его губы и глаза. Он очень приятный на вид, хотя и причесал меня прескверно. У Званцевой было уютно, и потом я видел Сомова, к Волошиным не заходил и видел только его, когда уходил. Званцева попросила прочесть «Крылья» и послала за ними девушку со мною. Шел снег, был страшный ветер. 2<-й> № «Весны» Сомову совсем не понравился, находит не связанным со словами. Как это странно! мне бы хотелось влезть в чужую голову, чтобы не понимать мне яснейшее. Потом пришел Феофилактов, было скучно. Феоф<илактов> молчал, Сомов иногда занимал разговором, Сережа, по обыкновению, болтал бестактности для красного словца (полны