загрузка...
Перескочить к меню

Заповедное место (fb2)

- Заповедное место (пер. Нина Федоровна Кулиш) (а.с. Комиссар Адамберг-8) (и.с. Лекарство от скуки) 1.31 Мб, 322с. (скачать fb2) - Фред Варгас

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Фред Варгас Заповедное место

I

Комиссар Адамберг умел гладить рубашки: когда-то мама научила его приплющивать плечевой шов и расправлять складочки вокруг пуговиц. Он выключил утюг и уложил вещи в чемодан. Чисто выбритый, тщательно причесанный, он отправлялся в Лондон, и никакая сила не могла этому помешать.

Он передвинул стул, чтобы оказаться в освещенной части кухни. Свет проникал в нее с трех сторон, и Адамберг весь день перемещался вокруг стола вслед за солнцем, как ящерица на скале. Он поставил кружку с кофе на стол с восточной стороны и уселся спиной к свету: день был жаркий.

Он был не прочь повидать Лондон, узнать, как пахнет Темза — такой же у нее запах заплесневелого белья, как у Сены? — и послушать, как кричат над ней чайки. Возможно, они кричат по-своему, по-английски, иначе, чем французские чайки. Но ему не оставят на это времени. Коллоквиум продлится три дня, по десять лекций в каждом заседании плюс шесть обсуждений и прием в министерстве внутренних дел. В этом громадном здании соберется больше сотни легавых высокого ранга, сплошь одни легавые, съехавшиеся из двадцати трех стран: они будут вместе думать над тем, как оптимизировать работу полиции по всей Европе, а точнее, «установить совместный контроль над иммиграционными потоками». Такова была тема коллоквиума.

Как начальник криминальной бригады парижской полиции, Адамберг должен был присутствовать на заседаниях, но это его не беспокоило. Его присутствие будет чисто номинальным, почти неощутимым, во-первых, потому, что ему претила сама идея «контроля над потоками», а во-вторых, потому, что он за всю жизнь не смог выучить ни одного английского слова. Сейчас он безмятежно допивал кофе и читал сообщение от майора Данглара: «Встр. 1 ч. 20 у стойки. Чертов туннель. Захватил для вас приличный пиджак и галст.».

Адамберг провел большим пальцем по экрану мобильника, стирая тревогу своего подчиненного, как стирают пыль с мебели. Данглару тяжело давались ходьба, бег, а уж тем более путешествия. Проехать под Ла-Маншем по туннелю для майора было так же мучительно, как пролететь над ним на самолете. И тем не менее Данглар никому бы не уступил такой возможности. Вот уже тридцать лет он носил исключительно английскую одежду, считая, что присущая ей элегантность облагораживает его нескладную фигуру. В итоге признательность Данглара распространилась на все Соединенное Королевство в целом, и он превратился в типичного француза-англомана, поклонника изящных британских манер, деликатности и тонкого юмора. Правда, когда выдержка изменяла ему, он разом забывал о первом, о втором и о третьем: в этом и заключается разница между французом-англоманом и настоящим англичанином. В общем, перспектива побывать в Лондоне, в связи с иммиграционными потоками или по любому другому поводу, очень радовала Данглара. Оставалось лишь преодолеть неизбежное препятствие — «чертов туннель», по которому он никогда еще не ездил.


Адамберг вымыл кружку и подхватил чемодан, гадая, какой пиджак и «галст.» мог выбрать для него Данглар. Тут сосед Лусио постучался в застекленную дверь, сотрясавшуюся под ударами его увесистого кулака. Во время гражданской войны в Испании, когда Лусио было девять лет, он потерял левую руку; после этого правая сделалась толще обычного, как будто соединила в себе силу обеих. Прильнув лицом к стеклу, он властно, призывно глядел на Адамберга.

— Ну-ка пошли со мной, — произнес он повелительным тоном. — Ей самой их не вытолкнуть, мне нужна твоя помощь.

Адамберг вышел за дверь, в маленький сад, который они с Лусио делили пополам. И поставил чемодан на землю.

— Я на три дня уезжаю в Лондон, Лусио. Вернусь — помогу.

— Через три дня не будет проку, — проворчал старый испанец.

Когда Лусио ворчал, его «р» становилось таким глухим и протяжным, словно голос доносился из-под земли. Адамберг взял чемодан, мысленно он уже был на Северном вокзале.

— Что ты там не можешь вытолкнуть? — рассеянно спросил он, запирая дверь.

— Не я, а кошка, которая живет в сарае, под навесом. Ты ведь знал, что она скоро окотится?

— Я не знал, что под навесом живет кошка, и мне на это плевать.

— Ну так теперь знаешь. И не станешь говорить, что тебе плевать на это, hombre.[1] У нее их только трое. Один умер, а два других застряли, я нащупал головы. Я буду массировать ей живот и нажимать, а ты тащи их наружу. Только смотри не стискивай их слишком грубо. Котенок такой хрупкий, он может треснуть у тебя между пальцами, как сухарик.


Мрачный, настырный, Лусио чесал свою давно отрезанную руку, размахивая пальцами в пустоте. Он часто говорил Адамбергу, что в руку, которую он потерял в девять лет, его когда-то укусил паук и он недочесал этот укус. И теперь, шестьдесят девять лет спустя, укус продолжает зудеть, потому что он не успел дочесать его как следует, заняться им всерьез, завершить это дело раз и навсегда. Так с точки зрения неврологии объясняла загадочное явление мать Лусио, а он превратил ее объяснение в жизненную философию, которую применял к любой ситуации и к любому человеческому стремлению. Надо либо заканчивать начатое дело, либо не начинать вовсе. Надо испить чашу до дна, и так во всем, не исключая и любви. Когда какое-то событие занимало Лусио целиком, он чесал свой давний укус.

— Лусио, — отчетливо проговорил Адамберг, идя по саду, — мой поезд отходит через час пятнадцать, мой помощник изнывает от беспокойства на Северном вокзале, и я не собираюсь помогать при родах твоей кошке, пока в Лондоне меня дожидается сотня высокопоставленных легавых. Справляйся сам, как сможешь, а в воскресенье доложишь мне.

— И как же я, по-твоему, с этим справлюсь? — выкрикнул старик, подняв обрубок руки.

Он схватил Адамберга за локоть своей могучей лапой, выпятил торчащий подбородок, по мнению Данглара, достойный кисти Веласкеса. Старик уже плохо видел, он не мог аккуратно бриться. Жесткие белые волоски торчали у него на коже там и сям и поблескивали в лучах солнца, словно серебряные булавки. Иногда Лусио хватал один из таких волосков и, вцепившись в него ногтями, начинал вытаскивать, как вытаскивают клеща. И, согласно своей философии паучьего укуса, не отпускал до тех пор, пока волосок не выдергивался.

— Пошли со мной.

— Отвяжись, Лусио.

— У тебя нет выбора, hombre, — мрачно изрек Лусио. — Это дело встало на твоем пути, ты должен за него взяться. Или оно будет чесаться у тебя всю оставшуюся жизнь. Да и дела-то всего минут на десять.

— На моем пути еще встал поезд.

— Он встанет позже.

Адамберг опустил на землю чемодан и, рыча от бессильной злости, пошел за Лусио к сараю. Между лапами кошки виднелась маленькая головка, измазанная слизью и кровью. Повинуясь указаниям Лусио, он осторожно обхватил пальцами эту головку, и одновременно Лусио профессионально точным движением надавил на живот кошки. Раздалось душераздирающее мяуканье.

— Тяни посильнее, hombre, подхвати его под лапы и тяни! Держи его крепко, но мягко, и не сжимай ему голову. А другой рукой почеши лоб матери, она паникует.

— Лусио, когда я чешу кому-то лоб, этот кто-то засыпает.

— Joder![2] Давай тяни!


Шесть минут спустя Адамберг выложил рядком на старое одеяло двух маленьких, красных, пищащих крысят. Лусио обрезал им пуповину и поднес одного за другим к соскам матери. А потом стал озабоченно разглядывать стонущую кошку.

— Что происходит, когда ты чешешь людям лоб? Как ты их усыпляешь?

Адамберг недоумевающе встряхнул головой:

— Сам не знаю. Когда я кладу человеку руку на голову, он засыпает. Вот и все.

— Так ты убаюкиваешь твоего сынишку?

— Да. А еще бывает, что люди засыпают, когда я разговариваю с ними. Я даже усыплял подозреваемых во время допроса.

— Тогда усыпи мать. Побыстрее! Пускай она заснет.

— Черт возьми, Лусио, ты можешь вдолбить себе в башку, что я опаздываю на поезд?

— Надо успокоить мать.

Адамбергу было плевать на кошку, но старик смотрел на него грозным взглядом. И он начал поглаживать необыкновенно нежную на ощупь голову кошки: ведь у него и правда не было выбора. И хриплые стоны кошки стали стихать, пока кончики пальцев Адамберга, словно шарики, мягко перекатывались от ее носа к ушам. Лусио одобрительно закивал:

— Она спит, hombre.

Адамберг медленно отвел руку, вытер ее о мокрую траву и, пятясь, ушел.


Шагая по платформе Северного вокзала, он чувствовал, как грязь засыхает и твердеет у него между пальцами и под ногтями. Он опоздал на двадцать минут, Данглар почти бегом двигался ему навстречу. Когда Данглар пытался бежать, казалось, что его неуклюжие ноги сейчас переломятся у колен. Адамберг поднял руку, чтобы остановить этот бег, а заодно — лавину упреков, готовую обрушиться на него.

— Знаю, знаю, — сказал он. — Но у меня на пути оказалась одна вещь, и я должен был взять ее, иначе бы мне пришлось чесаться всю жизнь.

Данглар так привык к маловразумительным фразам Адамберга, что часто даже не давал себе труда попросить у начальника разъяснений. Как многие в Конторе, он не приставал к комиссару с расспросами, поскольку умел отсеивать полезное от ненужного. Он так запыхался, что не мог говорить, просто указал на стойку регистрации, а затем удалился в противоположном направлении. Адамберг шел за ним, не ускоряя шага, и пытался вспомнить, какого цвета была кошка. Белая с серыми пятнами? Или с рыжими?

II

— У вас тоже бывают всякие чудачества, — сказал по-английски помощник суперинтенданта Рэдсток своим коллегам из Парижа.

— Что он сказал? — спросил Адамберг.

— Что у нас тоже бывают всякие чудачества, — перевел Данглар.

— Это верно, — согласился Адамберг, однако не проявил интереса к разговору.

Сейчас для него было важно только одно: шагать по улице. Он находился в Лондоне июньской ночью и хотел пройтись. Коллоквиум длился два дня и уже начинал действовать ему на нервы. Многочасовое сидение на одном месте было одним из редких испытаний, способных заставить Адамберга потерять хладнокровие и впасть в то странное, просто-таки немыслимое для него состояние, которое другие люди называли раздражением или лихорадочным возбуждением. Накануне ему трижды удалось вырваться из зала заседаний, он наскоро обошел квартал, запомнил ряды кирпичных фасадов, рисующиеся в перспективе белые колонны, черные с золотом фонари и свернул на узкую улочку под названием Сент-Джонс-Мьюз — и как это люди умудряются произносить такое: «Мьюз»? Там мимо него пролетела стайка чаек, кричавших по-английски. Но его отлучки не остались без внимания. Поэтому сегодня он должен был сидеть на своем месте как пришитый; ему не нравились выступления коллег, и к тому же он не поспевал за скороговоркой переводчика. Зал был битком набит полицейскими: все эти легавые изощрялись как могли, придумывая хитрые ловушки, чтобы «контролировать иммиграционные потоки», чтобы окружить Европу непроницаемым барьером. Но Адамберг всегда предпочитал текучее застывшему, гибкое — отвердевшему, он охотно вливался в эти «потоки» и вместе с ними искал возможность разрушить стену, которую укрепляли сейчас на его глазах.

Рэдсток, коллега из Нью-Скотланд-Ярда, производил впечатление большого специалиста по ловушкам, но похоже, не ставил перед собой задачи усилить их эффективность. Ему оставался год до пенсии, и он, как истый британец, мечтал отправиться на северные озера ловить форель: по крайней мере, так сказал Данглар, который все понимал и все переводил, в том числе и то, чего Адамберг вовсе не жаждал узнать. Адамбергу хотелось бы, чтобы его помощник не тратил силы зря, переводя каждое слово, но у Данглара в жизни было так мало удовольствий, и он так радовался, купаясь в английском языке, словно кабан в высококачественной грязи, что комиссар не мог отнять у него хоть крупицу этого блаженства. Здесь, в Лондоне, Данглар казался почти стройным, его бесформенное тело обретало правильную осанку, сутулые плечи распрямлялись, и он превращался в статного мужчину, почти что выделявшегося из толпы. Возможно, он мечтал, выйдя на пенсию, присоединиться к своему новому другу и вместе с ним ловить форель на северном озере.

Видя, как добросовестно Данглар исполняет обязанности переводчика, Рэдсток пользовался этим, чтобы описывать ему во всех подробностях свою жизнь в Ярде, а кроме того, еще рассказывал всякие игривые истории, которые, по его мнению, должны были понравиться гостям из Франции. Данглар слушал его в течение всего обеда, не выказывая усталости и постоянно следя за качеством вина. Рэдсток называл майора «Дэнглард», и два сыщика, проникшихся взаимной симпатией, угощали друг друга занятными историями и выпивкой, словно бы начисто забыв об Адамберге. Из сотни легавых Адамберг был единственным, кто не знал ни слова по-английски. Поэтому он занимал на коллоквиуме положение маргинала, как, собственно, и надеялся, и лишь немногие понимали, что это вполне закономерно. За ним все время ходил бригадир Эсталер, молодой человек с зелеными глазами, всегда широко раскрытыми от хронического удивления. Адамберг захотел, чтобы Эсталер тоже участвовал в коллоквиуме. Он заверил начальство, что с Эсталером все будет в порядке, и время от времени прилагал некоторые усилия в этом направлении.


Элегантно одетый Адамберг, засунув руки в карманы, шагал по улице и наслаждался этой долгой прогулкой, а Рэдсток петлял по городу, желая показать гостям особенности лондонской ночной жизни. Тут женщина спала под крышей из сшитых вместе зонтов: во сне она обнимала teddy bear ростом больше чем в метр. «Плюшевого медведя», — перевел Данглар. «Я понял», — отозвался Адамберг.

— А вот там, — сказал Рэдсток, указывая на поперечную улицу, — вот там вы видите лорда Клайд-Фокса. Яркий пример того, что у вас называется «эксцентричным аристократом». По правде говоря, их у нас остались единицы, ведь они почти не воспроизводятся. Этот еще молодой.

Словно хозяин дома, с гордостью показывающий гостям ценный экземпляр из своей коллекции, Рэдсток остановился, чтобы дать им время хорошенько разглядеть этого человека. Адамберг и Данглар покорно уставились на него. Высокий и тощий лорд Клайд-Фокс танцевал на площади, вернее, неуклюже пытался танцевать, едва не падая, опираясь то на одну ногу, то на другую. Другой мужчина, стоявший в десяти шагах от него, пошатываясь, курил сигару и наблюдал за мучениями своего приятеля.

— Как интересно, — любезным тоном произнес Данглар.

— Он тут часто околачивается, но не каждый вечер, — сообщил Рэдсток, давая понять коллегам, что им несказанно повезло. — Мы симпатизируем друг другу. Он такой дружелюбный, всегда скажет что-нибудь приятное. Он как ориентир в ночи, как знакомый огонек среди темноты. В это время он заканчивает обход кабаков и пытается вернуться домой.

— Он пьян? — спросил Данглар.

— Он никогда не напивается до беспамятства. У него есть правило — обозначить для себя некие границы и приближаться к ним вплотную, но ни за что не переступать их. Идя по самому гребню горы, балансируя между двумя ее противоположными склонами, он знает, что испытает страдания, но зато никогда не будет скучать. Так он утверждает. Все в порядке, Клайд-Фокс?

— Все в порядке, Рэдсток? — откликнулся Клайд-Фокс и помахал рукой.

— Он забавный, — заметил помощник суперинтенданта. — Правда, не всегда. Два года назад, когда умерла его мать, он захотел съесть полную коробку ее фотографий. Но сестра помешала ему, причем очень грубо, и вышла скверная история. Она провела ночь в больнице, а он — в участке. Лорд был вне себя от ярости, что ему не дали съесть эти фото.

— Он что, в самом деле хотел их съесть? — спросил Эсталер.

— В самом деле. Но что такое стопка фотографий? Говорят, у вас какой-то тип хотел съесть деревянный шкаф.

— Что он говорит? — спросил Адамберг, увидев, что Рэдсток нахмурил брови.

— Он говорит, что у нас какой-то тип хотел съесть свой деревянный шкаф. И за несколько месяцев действительно сделал это: правда, время от времени ему помогали два или три друга.

— Подобное чудачество имело место в реальной жизни, Данглар?

— Да, в реальной жизни, в начале двадцатого века.

— Это нормально, — произнес Эсталер, который зачастую неверно выбирал слова или высказывал не ту мысль. — Я знаю, что один человек съел самолет и успел это сделать всего за год. Маленький самолет.

Рэдсток с важным видом покачал головой. Адамберг заметил, что ему нравится изрекать истины. Он иногда произносил длинные фразы и, судя по тону, рассуждал о человечестве, в котором так тесно, так сложно переплелись Добро и Зло, ангельское и дьявольское.

— Бывают вещи, — начал Рэдсток под синхронный перевод Данглара, — которые человек неспособен представить себе, пока другому человеку не придет странная мысль осуществить их на деле. Но как только подобная странность, будь она полезной или вредной, осуществляется, она становится достоянием всего человечества. Отныне ее можно использовать, воспроизводить и даже усовершенствовать. Человек, съевший шкаф, тем самым дает другому возможность съесть самолет. Так нам постепенно открывается необъятный континент безумия, словно географическая карта, которая заполняется по мере того, как путешественники совершают свои открытия. Мы продвигаемся в сплошном тумане и, лишь накопив определенный опыт, можем сделать следующий шаг вперед. Я всегда говорил это моим ребятам. Вот смотрите, лорд Клайд-Фокс снимает и надевает туфли, и я не знаю, сколько раз он уже это проделал. И никто не знает зачем. А когда узнают, кто-нибудь другой сможет делать то же самое.

— Эй, Клайд-Фокс! — крикнул старый сыщик, приближаясь к нему. — У тебя проблема?

— Эй, Рэдсток, — очень тихо ответил лорд.

Они обменялись обычными приветственными жестами, два полуночника, два эксперта, которым нечего было скрывать друг от друга. Клайд-Фокс поставил одну ногу в носке на тротуар и, держа туфлю в руке, внимательно изучал ее нутро.

— У тебя проблема? — повторил Рэдсток.

— Да, черт побери, еще какая проблема. Пойдите поглядите сами, если вам хватит смелости.

— Где?

— У входа на старое Хайгетское кладбище.

— Не люблю, когда там рыскают, — проворчал Рэдсток. — Что вы делали на кладбище?

— Обозначал границу в компании избранных друзей, — сказал лорд, указывая на приятеля с сигарой. — Границу между страхом и рассудком. Я там все знаю, а вот ему захотелось поглядеть. Вы с ним поосторожнее, — добавил Клайд-Фокс, понижая голос, — он пьян как сапожник и проворен как эльф. Только что уложил двоих в пабе. Он преподает кубинские танцы. Очень нервный парень. Поговорим в другом месте.

Лорд Клайд-Фокс в сотый раз вытряхнул свою туфлю, затем надел ее и снял другую.

— О'кей, Клайд-Фокс. Но что вы делаете с туфлями? Опорожняете?

— Нет, Рэдсток, я их проверяю.

Кубинец выкрикнул что-то по-испански: похоже, он объявлял, что с него хватит и он идет домой. Лорд рассеянно махнул ему рукой.

— Как, по-вашему, — спросил Клайд-Фокс, — что можно засунуть в туфли?

— Ноги, — подал голос Эсталер.

— Вот именно, — сказал Клайд-Фокс, одобрительно взглянув на молодого бригадира. — И важно убедиться, что в ваших собственных туфлях находятся ваши собственные ноги. Рэдсток, если вы посветите на туфли фонариком, я, возможно, наконец разберусь с этим делом.

— Что я должен вам сказать?

— Скажите, видите ли вы что-нибудь внутри.

Клайд-Фокс поднял туфли повыше, и Рэдсток внимательно рассмотрел их внутри. Адамберг, о котором все забыли, медленно прохаживался вокруг. Он представлял себе, как тот парень долгие месяцы, кусок за куском, жует свой шкаф. И размышлял, что предпочел бы съесть сам — шкаф, самолет или фотографии матери. Или что-то другое? И это «что-то» высветило бы новый фрагмент на необъятном континенте безумия, о котором говорил Рэдсток.

— Там пусто, — сказал Рэдсток.

— Вы хорошо смотрели?

— Да.

— Ладно, — сказал Клайд-Фокс, надевая туфли. — Скверная история. Это ваша обязанность, Рэдсток, сходите туда и взгляните. У самого входа. Просто куча старых туфель на тротуаре. Но приготовьтесь к тому, что увидите. Их там стоит штук двадцать, вы не сможете их не заметить.

— Это не моя обязанность, Клайд-Фокс.

— Нет, ваша. Они так аккуратно выстроились в ряд, носами к кладбищу, как будто хотят войти. Я, конечно, имею в виду старую решетку перед главным входом.

— Старое кладбище по ночам охраняется. Туда не пускают ни людей, ни обувь.

— А они все равно хотят войти, и выглядит все это очень гадко. Сходите посмотрите, это же ваша обязанность.

— Клайд-Фокс, мне плевать на то, что какие-то туфли хотят войти на кладбище.

— Зря вы так, Рэдсток. Потому что внутри их — ноги.

Наступило молчание, всех как будто обдало ледяной волной. Из горла Эсталера вырвался приглушенный стон. Данглар стиснул кулаки. Адамберг перестал шагать и поднял голову.

— Вот дерьмо, — прошептал Данглар.

— Что он говорит?

— Он говорит, что старые туфли хотят войти на старое кладбище. Он говорит, что Рэдсток зря не соглашается сходить взглянуть на это, потому что внутри туфель — ноги.

— Хватит, Дэнглард, — резко сказал Рэдсток. — Он напился как свинья. Хватит, Клайд-Фокс, вы напились как свинья. Идите домой.

— Там внутри ноги, Рэдсток, — повторил Клайд-Фокс размеренно и четко, чтобы все поняли: он удержался на гребне горы. — Отрезанные по щиколотку. И эти ноги пытаются войти на кладбище.

— О'кей, они пытаются войти.

Лорд Клайд-Фокс начал старательно причесываться: это означало, что сейчас он отправится домой. Очевидно, рассказав о своей проблеме, он избавился от нее и вернулся к нормальной жизни.

— И заметьте, вся обувь старая, — добавил он, — ей лет двадцать, ну, может, пятнадцать. Мужская и женская.

— А ноги? — осторожно спросил Данглар. — Ноги в состоянии скелета?

— Let down.[3] Он пьян, Дэнглард.

— Нет, — ответил Клайд-Фокс, кладя в карман гребенку и словно бы не слыша Рэдстока. — Ноги почти не разложились.

— И они пытаются войти внутрь, — подытожил Рэдсток.

— Вот именно, old man.[4]

III

С тихим протяжным ворчанием, яростно вцепившись в руль, Рэдсток быстро вез их на старое кладбище в северной части Лондона. Надо же было им нарваться на этого Клайд-Фокса. Надо же было, чтобы этот псих вздумал проверить, не влезла ли в его туфлю чья-то чужая нога. И вот теперь они едут на Хайгет, потому что лорд свалился со своего гребня горы и у него начались галлюцинации. Разумеется, перед кладбищем нет никаких туфель, как не было никаких ног в туфлях Клайд-Фокса.

Но Рэдсток не желал ехать туда один. Тем более за несколько месяцев до пенсии. Он не без труда уговорил симпатягу Дэнгларда поехать с ним: похоже, майору претила сама идея такой экскурсии. Но разве этот француз мог хоть что-нибудь знать о Хайгете? А вот Адамберга уговаривать не пришлось, он был не прочь лишний раз проветриться. Казалось, комиссар постоянно находится в полудремотном состоянии, миролюбивом и добродушном; интересно, способен ли он сосредоточиться хотя бы на своей работе? А вот его молодой помощник, напротив, прильнул к стеклу и жадно смотрит на Лондон широко раскрытыми глазами. Рэдсток считал Эсталера полуидиотом и удивлялся, как его могли послать на коллоквиум.

— Почему бы вам не отправить туда двух ваших сотрудников? — спросил Данглар: его лицо все еще выражало недовольство.

— Галлюцинации Клайд-Фокса — не повод для выезда оперативной группы. Все-таки это человек, который пытался съесть фотографии матери. Но мы должны проверить его сообщение. Верно, Дэнглард?

Нет, Данглар так не думал. Он был счастлив, что находится здесь, счастлив, что может вести себя как англичанин, счастлив, что еще в первый день коллоквиума на него обратила внимание женщина. Уже много лет он не надеялся на такое чудо, поскольку, смирившись со своей участью, решил навсегда отказаться от женщин и не делал ни малейших попыток с кем-либо познакомиться. Она сама подошла и заговорила с ним, улыбнулась ему, изобретала всевозможные предлоги для встреч. Если все это не сон, а правда, то как такое могло произойти? Данглар снова и снова, до изнеможения, вспоминал мелкие, но немаловажные детали, которые могли разрушить или укрепить появившуюся у него надежду. Он их сортировал, оценивал, определял, насколько они достойны доверия, — так пробуют на ощупь лед, прежде чем ступить на него, — насколько они весомы, каково может быть их содержание. Он искал ответа на вопрос: да или нет? Наконец, в результате углубленного осмысления эти детали утратили всякую значимость. И требовалась дополнительная, свежая информация. Сейчас эта женщина, вероятно, сидит в баре отеля вместе с другими участниками коллоквиума. Но он разминется с ней из-за поездки на кладбище, которую затеял Рэдсток.

— Зачем проверять? Лорд был в стельку пьян.

— Затем, что речь шла о Хайгетском кладбище, — процедил сквозь зубы Рэдсток.

Данглар обиделся. Он был так захвачен мыслями о женщине и о важных деталях, что пропустил мимо ушей слова «Хайгетское кладбище». Он приосанился, желая достойно ответить Рэдстоку, но помощник суперинтенданта жестом остановил его.

— Нет, Дэнглард, вам этого не понять, — сказал он скорбно и горько: так старый солдат говорит с человеком, не видевшим войны. — Вы не были на Хайгетском кладбище. А я был.

— Но я понимаю, что вам не хотелось опять там оказаться, и понимаю, почему вы все-таки туда едете.

— Извините, Дэнглард, но как-то не очень верится.

— Я знаю, что произошло на Хайгетском кладбище.

Рэдсток удивленно взглянул на него.

— Данглар знает все, — невозмутимо пояснил Эсталер, сидевший на заднем сиденье.


Сидя рядом с ним, Адамберг прислушивался к разговору: отдельные слова удавалось понять. Данглар явно знал о Хайгетском кладбище много такого, о чем он, Адамберг, не имел ни малейшего понятия. Что ж, это нормально — в той мере, в какой можно считать нормальным гигантский объем знаний Данглара. Определение «культурный человек» в применении к нему казалось просто жалким. Это был человек феноменальной эрудиции, обладающий разнообразными, неистощимыми информационными ресурсами, которые, по мнению Адамберга, уже заполнили его целиком, постепенно, по одному, замещая каждый из его органов, и даже странно, что Данглар продолжает жить обычной человеческой жизнью. Вот почему он с таким трудом передвигается, вот почему он никогда не гуляет. Но зато он наверняка знает фамилию парня, который съел шкаф. Адамберг поглядел на вялый, точно смазанный профиль Данглара: лицо майора чуть подрагивало — это означало, что он предается научным изысканиям. Очевидно, он срочно извлекал из своей сокровищницы знаний все, что касалось Хайгетского кладбища. Но какая-то мучительная мысль не давала ему сосредоточиться. Конечно, это женщина с коллоквиума увлекла его ум в бурлящий водоворот предположений и догадок. Адамберг перевел взгляд на британского коллегу, чью фамилию был не в состоянии запомнить. Что-то вроде «Сток». В отличие от Данглара Сток не думал о женщине и не вспоминал прочитанное: Сток был сильно напуган.

— Данглар, — сказал Адамберг, легонько хлопнув помощника по плечу, — Стоку не хочется ехать туда и смотреть на эти туфли.

— Я же говорил вам, он неплохо понимает по-французски. Надо прибегнуть к шифру, комиссар.

Адамберг кивнул. Чтобы Рэдсток не понял, сказал Данглар, надо говорить очень быстро и монотонно, проглатывая слоги; но такой трюк был не по силам комиссару. Он произносил слова так же медленно, как передвигал ноги.

— Ему совсем этого не хочется, — неестественно быстро произнес Данглар. — У него с этим местом связаны определенные воспоминания, и он предпочел бы туда не возвращаться.

— А что это за место?

— Что это за место? Одно из самых необычных романтических кладбищ Европы, где вовсю разгулялась буйная фантазия художников, воспевающих Смерть. Готические гробницы, мавзолеи, египетские скульптуры, могилы отлученных от церкви и убийц. И все это разбросано среди английского парка с его тщательно организованным хаосом. Это единственное в своем роде, уникальное место, где люди запросто сходят с ума.

— Понятно, Данглар. Но что, собственно, произошло в этом хаосе?

— Ужасные события, а в конечном счете — пустяк. Но такой вот «пустяк» может очень тяжело подействовать на тех, кто его видел. Вот почему старое кладбище охраняется по ночам. Вот почему наш коллега не хочет заходить туда один, вот почему мы сидим в этой машине вместо того, чтобы попивать винцо в отеле.

— Попивать винцо? А с кем, Данглар?

Данглар поморщился. Ничто не могло ускользнуть от внимания Адамберга, даже самые ничтожные мелочи жизни: едва слышный шорох, чуть заметное ощущение, легчайшее дуновение ветра. Конечно же, комиссар заметил эту женщину на коллоквиуме. И в то время как он, Данглар, снова и снова, до изнеможения анализировал факты, Адамберг наверняка располагал уже сложившимся впечатлением.

— С ней, — добавил Адамберг, не дождавшись ответа. — С женщиной, которая покусывает дужки своих очков в красной оправе, с той, что поглядывает на вас. У нее на карточке написано «Abstract». Это ее фамилия — Абстракт?

Данглар улыбнулся. Было бы вполне логично, хоть и печально, если бы единственную женщину, за десять лет заглянувшую ему в глаза, звали Абстракт.

— Нет, не фамилия. Это ее работа. Она собирает у выступающих и раздает всем участникам листки с кратким содержанием выступлений. Краткое содержание по-английски называется «abstract».

— Ах вот оно что. Но как же тогда ее зовут?

— Я не спрашивал.

— Это надо выяснять сразу.

— Я хотел сначала выяснить, что у нее на уме.

— А вы разве не знаете? — удивленно спросил Адамберг.

— Откуда? Надо было у нее спросить. Но сначала выяснить, можно ли об этом спрашивать. И спросить себя, что тут вообще можно узнать.

Адамберг вздохнул и решил прекратить расспросы: его утомляли интеллектуальные лабиринты Данглара.

— Но у нее на уме что-то важное, — продолжал он. — И лишний бокал вина сегодня вечером не сможет ничего изменить.

— Какая женщина? — спросил Рэдсток по-французски. Его разозлило, что эти двое вели разговор, словно бы не замечая его. А еще больше разозлило то, что маленький комиссар с растрепанными темными волосами заметил его испуг.

Они уже ехали вдоль ограды кладбища, и внезапно Рэдстоку захотелось, чтобы сцена, описанная Клайд-Фоксом, оказалась не галлюцинацией, а реальностью. Пускай беззаботный французик Адамберг получит свою долю Хайгетского кошмара. Пускай получит, пускай приобщится, черт возьми. Посмотрим, будет ли коротышка сыщик потом ходить с таким же безмятежным видом, какой у него сейчас. Рэдсток остановил машину у края тротуара, но не стал выходить. Он опустил стекло сантиметров на двадцать и посветил фонариком через образовавшуюся щель.

— О'кей, — произнес он, глянув в зеркало заднего вида на Адамберга. — Приобщайтесь.

— Что он говорит?

— Приглашает нас приобщиться к Хайгету.

— Я ни о чем таком не просил.

— You've no choice,[5] — жестко сказал Рэдсток, открывая дверцу машины.

— Я понял, — сказал Адамберг и жестом велел Данглару не переводить.


Зловоние было тошнотворным, зрелище — чудовищным, и даже Адамберг, шедший в нескольких шагах позади Рэдстока, застыл на месте. Из потрескавшихся туфель с развязанными шнурками выглядывали разложившиеся щиколотки: темные остатки плоти и беловатые срезы аккуратно отрубленных берцовых костей. Единственное несоответствие с описанием Клайд-Фокса заключалось в том, что ноги вовсе не пытались войти на территорию кладбища. Они просто стояли в своих туфлях, бесстыдные и жуткие, на тротуаре напротив старого входа на Хайгетское кладбище. Небольшая аккуратная выставка обуви, на которую не было сил смотреть. Рэдсток держал фонарь в вытянутой руке и, скривившись от омерзения и пытаясь слабым движением руки отмахнуться от запаха смерти, освещал то, что выглядывало из туфель.

— Вот оно, — обреченно и враждебно произнес Рэдсток, поворачиваясь к Адамбергу, — вот оно, Хайгетское кладбище, Богом проклятое место, и все это происходит здесь уже сто лет.

— Сто семьдесят, — негромко поправил его Данглар.

— О'кей, — ответил Рэдсток, стараясь взять себя в руки. — Вы можете вернуться в отель, я вызову моих ребят.

Рэдсток достал телефон и через силу улыбнулся коллегам.

— Обувь неважного качества, — сказал он, набирая номер. — Возможно, на наше счастье она окажется французской.

— Если туфли французские, значит, ноги в них принадлежали французам, — договорил за него Данглар.

— Верно, Дэнглард. Какой англичанин стал бы покупать французскую обувь?

— Другими словами, будь ваша воля, вы перебросили бы эту гадость через пролив, к нам.

— В каком-то смысле — да. Деннисон? Это Рэдсток. Пришли группу из убойного в полном составе к старым воротам Хайгета. Нет, не труп, только омерзительная куча скверных туфель, примерно штук двадцать. С ногами внутри. Да, группу в полном составе, Деннисон. О'кей, давайте мне его, — устало выдохнул Рэдсток.

Суперинтендант Клемс еще находился в Ярде: в пятницу вечером всегда было много работы. По-видимому, с ним велись какие-то переговоры, потому что Рэдстоку пришлось ждать. Данглар воспользовался этим, чтобы объяснить Адамбергу: только французские ноги согласились бы обуться в французские туфли, и помощнику суперинтенданта очень хочется перебросить эту обувь через пролив, в самое сердце Парижа. Адамберг кивал ему в ответ; скрестив на груди руки, он медленно прохаживался вокруг туфель и время от времени устремлял взгляд поверх кладбищенской стены, во-первых, чтобы проветрить мозги, а во вторых, чтобы представить себе, куда направлялись эти мертвые ноги. Они ведь знали много такого, чего он не знал.

— Примерно штук двадцать, сэр, — повторил Рэдсток. — Я здесь, и они у меня перед глазами.

— Рэдсток, — недоверчиво произнес суперинтендант Клемс, — что это за бред собачий? В каком это смысле — «с ногами внутри»?

— Черт! — не выдержал Рэдсток. — Сэр, я не в кофейне «Квинс-лейн», я на Хайгетском кладбище. Вы пришлете мне группу или оставите тут одного с этой пакостью?

— Хайгет? Что же вы сразу не сказали, Рэдсток?

— Я уже битый час это повторяю.

— Ладно, — совсем другим, примирительным тоном произнес Клемс: казалось, слова «Хайгетское кладбище» подействовали на него как сигнал тревоги. — Группа уже выезжает. Кто там у вас — мужчины, женщины?

— Я бы сказал, и те и другие, сэр. Это ноги взрослых людей. Обутые в туфли.

— Кто вам сообщил?

— Лорд Клайд-Фокс. Это он обнаружил здесь всю эту обувь. А потом вылакал чуть не ведро спиртного, чтобы прийти в себя.

— Ясно, — поспешно сказал Клемс. — Что за туфли? Дорогие, дешевые? Новые или старые?

— Похоже, им лет двадцать. И они очень страшненькие, сэр, — добавил он с усталой иронией. — Если повезет, мы сможем перекинуть их французикам и забыть о них.

— И не мечтайте, Рэдсток, — отрезал Клемс. — У нас сейчас идет международный коллоквиум, и мы намерены плодотворно сотрудничать.

— Я знаю, сэр. Со мной тут двое коллег из Парижа.

Рэдсток коротко усмехнулся, поглядел на Адамберга и применил ту же хитрость, какой пользовались его коллеги, — заговорил с неестественной быстротой. Но Данглар понял, в чем дело: самолюбие Рэдстока было уязвлено тем, что ему пришлось уговаривать французов поехать с ним, и теперь он отводил душу, всячески понося Адамберга.

— Вы хотите сказать, что там, с вами, сам Адамберг? — перебил его Клемс.

— Да, сам. Коротышка, который спит на ходу.

— Придержите язык, Рэдсток, и соблюдайте дистанцию, — приказал Клемс. — Этот, как вы его называете, коротышка — бомба замедленного действия.

Данглар, с виду такой унылый и подавленный, легко мог вспылить, а его знание английского было почти безупречным. Он привык в любых обстоятельствах защищать Адамберга и только себе самому разрешал критиковать его. Он выхватил у Рэдстока телефон, представился Клемсу и, отойдя от смердящих мертвых ног, вступил в разговор с суперинтендантом. И Адамбергу показалось, что Данглар, пожалуй, предпочел бы ездить на рыбалку со своим теперешним собеседником, нежели с Рэдстоком.

— Ну допустим, — сухо и высокомерно говорил Данглар.

— Ничего личного, майор Дэнглард, поверьте мне, — заверял Клемс. — Я не хочу оправдывать Рэдстока, но тридцать лет назад ему уже приходилось расследовать происшествие на Хайгетском кладбище. И надо же, чтобы именно он за полгода до пенсии наткнулся на этот ужас.

— Вы говорите об очень старом деле, сэр.

— Нет ничего хуже старых дел, вы сами это знаете. Старые корни снова и снова дают побеги, и газон зеленеет несколько веков подряд. Будьте снисходительны к Рэдстоку, вы не можете его понять.

— Могу. Я знаю, что случилось на Хайгетском кладбище.

— Я говорю не об убийстве бродяги.

— Я тоже, сэр. Мы с вами говорим об историческом Хайгетском кладбище: сто семьдесят тысяч восемьсот покойников, пятьдесят одна тысяча восемьсот могил. Мы говорим о ночных драмах, которые происходили там в семидесятые годы, и об Элизабет Сиддел.

— Отлично, — помолчав, произнес суперинтендант. — Раз вы все это знаете, узнайте еще, что именно Рэдсток участвовал в последней драме и что он тогда был юн и неопытен. Учтите это.

Прибыла оперативная группа, и Рэдсток приступил к работе. Данглар сложил мобильник, сунул его в карман британскому коллеге и подошел к Адамбергу: прислонившись спиной к черному автомобилю, комиссар старался приободрить Эсталера, который совсем раскис.

— И что они будут делать? — дрожащим голосом спрашивал Эсталер. — Найдут двадцать безногих и приклеят им эти туфли? А потом?

— Десять безногих, — поправил его Данглар. — Двадцать ног — это на десятерых.

— Верно, — согласился Эсталер.

— Но похоже, их только восемнадцать. Значит, понадобится только девять человек.

— Верно. Но если бы в Англии сразу девять человек остались без ступней, полиция была бы уже в курсе, так?

— Если ступни отрезаны у живых людей, то да, — сказал Адамберг. — А если у мертвых, то, возможно, и нет.

Эсталер покачал головой.

— При втором варианте, — уточнил Адамберг, — речь идет о девяти трупах. Где-то в Англии имеются девять трупов без ступней, и полиция об этом не знает. Я вот думаю, — медленно произнес он, — как по-научному назвать это действие — отрезание ступней? Когда отрубают голову, это называется декапитация. Когда удаляют глаз, это энуклеация, когда отрезают тестикулы — кастрация. А когда отрезают ступни? Эпедистрация? Или как?

— Никак, — сказал Данглар. — Такого слова не существует, потому что не существует действия, которое бы оно обозначало. То есть раньше не существовало. Но кто-то совершил это действие, и на необъятном континенте высветилась новая, еще неизвестная людям область.

— Вот и для парня, который поедал свой шкаф, тоже нет обозначения.

— Текофаг, — предложил Данглар.

IV

Когда поезд вошел в туннель под Ла-Маншем, Данглар шумно вздохнул и сжал челюсти. Первое путешествие под водой не притупило его страх: на обратном пути этот способ передвижения казался ему таким же опасным, а пассажиры поезда — такими же безумцами. Он ни на минуту не мог забыть, что над узким коридором, по которому его везут, беснуются морские волны.

— Я прямо чувствую, как эта толща воды давит на нас своей тяжестью, — сказал он, глядя на потолок вагона.

— Вода не может на нас давить, — возразил Адамберг. — Мы не под водой, мы внутри скалы.

Эсталер спросил, почему вода своей тяжестью не продавливает скалу и туннель не обрушивается. Адамберг не стал раздражаться, а начертил ему на салфетке схему: вода, скала, оба берега, туннель, поезд. Затем снова воспроизвел ту же схему, но уже без туннеля и без воды, чтобы наглядно объяснить: их наличие не влияет на устойчивость системы.

— А все-таки, — настаивал Эсталер, — море должно на что-то давить своим весом.

— Оно давит на скалу.

— Значит, скала должна сильнее давить на туннель.

— Нет, — с бесконечным терпением повторил Адамберг и принялся чертить еще одну схему.

Данглар нервно заерзал в кресле:

— Вы только представьте себе эту тяжесть. Эту чудовищную массу воды над нами. И как она поглощает нас. Надо быть психопатом, чтобы до такого додуматься: пустить поезд под морем.

— Додумался же некто съесть свой шкаф, — заметил Адамберг, прилежно работая над чертежом.

— Черт побери, да что он вам сделал, этот пожиратель шкафов? Со вчерашнего дня мы только о нем и говорим.

— Я пытаюсь вникнуть в его мыслительный процесс, Данглар. Хочу понять, как мыслит пожиратель шкафов, или отрезатель ступней, или парень, чей дядя был растерзан белым медведем. Мысли человека, словно древесные жучки, прогрызают под морем черные туннели, о существовании которых мы не подозреваем.

— Кого это там растерзали? — заинтересовался Эсталер.

— Дядю одного парня, на дрейфующей льдине, — пояснил Адамберг. — Это случилось сто лет назад. От него остались только очки и шнурок. Племянник был очень привязан к дяде. Его мир рухнул. И он убил медведя.

— Логично, — заметил Эсталер.

— А шкуру отвез домой, в Женеву, и подарил тете. Которая положила ее на пол в гостиной. Данглар, на вокзале коллега Сток передал вам какой-то конверт. Думаю, это его предварительный отчет.

— Рэдсток, — мрачным тоном поправил Данглар, неотрывно глядя на потолок, словно море вот-вот должно было раздавить его своей тяжестью.

— Это интересно?

— Для нас — нет. Это его ноги, пусть он с ними и разбирается.

Эсталер комкал в руке салфетку, задумчиво уставившись на собственные колени.

— Выходит, в каком-то смысле, — сказал он вдруг, — племянник решил привезти вдове фрагмент ее мужа?

Адамберг кивнул и снова обратился к Данглару:

— И все-таки расскажите про отчет.

— Скоро мы выедем из этого туннеля?

— Через шестнадцать минут. Данглар, что удалось выяснить Стоку?

— В самом деле, — робко произнес Эсталер, — если дядя был внутри медведя и племянник…

Он замолк и снова склонил белокурую голову к коленям, озабоченно почесывая в затылке. Данглар вздохнул — шутка ли, провести под толщей воды еще шестнадцать минут; и вдобавок ему напоминают об этих омерзительных ногах, которые, как он надеялся, навсегда остались в прошлом, у старых ворот Хайгетского кладбища. А тут еще Эсталер с его ограниченностью и неуемным любопытством, единственный сотрудник Конторы, не умевший отличать полезное от бесполезного в словах Адамберга. Эсталер не пропускал мимо ушей ни одного высказывания комиссара и упорно старался найти скрытый в нем смысл. Для Данглара, чей гибкий ум никогда не цеплялся за пустяки, юный бригадир был постоянным источником раздражения и сожалений о напрасно потерянном времени.

— Если бы мы позавчера не увязались за Рэдстоком, — сказал майор, — если бы мы не нарвались на этого психа Клайд-Фокса, если бы Рэдсток не потащил нас за собой на кладбище, мы так ничего и не узнали бы об этих гнусных ногах и они пошли бы своей дорогой. Эта дорога началась в Англии, а значит, там и должна закончиться.

— Но ведь не запрещается проявлять к ним интерес, если они встретились тебе на пути, — сказал Адамберг.

Очевидно, Данглар уехал, так и не сблизившись с той женщиной, подумал комиссар. И теперь в его душу снова закралась тревога. Адамберг представлял себе душу Данглара в виде большой глыбы известняка: от бесконечных вопросов, как от капель воды, в ней образовались полости, в которых залегали нерешенные проблемы. Каждый день Данглара беспокоили три-четыре полости одновременно. В данный момент их содержимое было таково: проезд по туннелю, женщина из Лондона и отрезанные ступни на Хайгетском кладбище. Адамберг уже объяснял майору, что энергия, потраченная им на решение вопросов и закрытие полостей, расходовалась понапрасну, потому что, как только одна полость закрывалась, на освободившемся месте тут же возникало несколько новых с другими, столь же мучительными вопросами. А если бы он не копался в этом без конца, полости постепенно закрылись бы сами собой, под целительным действием забвения.

— Не волнуйся, она объявится, — сказал Адамберг.

— Кто?

— Абстракт.

— Рассуждая логически, — произнес Эсталер, все еще размышлявший над этой темой, — племяннику следовало бы не убивать медведя, а доставить тете его экскременты. Ведь дядя находился в животе у медведя, а не в его шкуре.

— Верно, — с удовлетворением заметил Адамберг. — Тут все базируется на представлениях племянника о его дяде и об этом медведе.

— И на представлениях тети, — добавил Данглар: его немного успокоила уверенность Адамберга в том, что Абстракт еще объявится. — Ведь мы не знаем, что ей больше хотелось получить в память о муже — шкуру медведя или его экскременты.

— Все зависит от представлений, — повторил Адамберг. — Возможно, по представлениям племянника, дух его дяди вселился в медвежью шкуру, в каждый ее волосок. А какие представления были связаны у текофага с его шкафом? Какое особое значение имели человеческие ступни для того, кто их отрезал? Чей дух вселился в деревянные полки, в пятки и подошвы? Что говорит Сток, Данглар?

— Оставьте вы в покое эти ноги, комиссар.

— Что-то они мне напоминают, — неуверенно произнес Адамберг. — Какой-то рисунок или рассказ.

Данглар подозвал стюардессу, предлагавшую пассажирам шампанское, попросил налить по бокалу ему и Адамбергу, затем поставил оба бокала на свой столик. Адамберг пил редко, а Эсталер не пил вообще, потому что от спиртного у него делался туман в голове. Когда ему объяснили, что именно для этого люди и пьют, он был глубоко потрясен. Если Данглару случалось выпить, Эсталер поглядывал на него с жадным любопытством.

— Возможно, — продолжал Адамберг, — это была какая-то не очень понятная история о человеке, который по ночам искал свои башмаки. Или он умер и являлся с того света, требуя, чтобы ему их вернули. Интересно, слышал ли об этом Сток.

Данглар быстро выпил первый бокал, отвел глаза от потолка и посмотрел на Адамберга. В его взгляде было и восхищение, и отчаяние. Иногда Адамберг сосредотачивался, сжимался, как пружина, становился грозным и опасным противником. Это случалось редко, но именно в такие минуты с ним можно было поспорить. А вот когда в голове у него вместо мозгов булькала какая-то каша — так бывало гораздо чаще, — не стоило даже пытаться втянуть его в спор. И уж совсем бессмысленно было нападать на Адамберга, когда — как, например, сейчас, под действием качки, — его мозги находились в разжиженном состоянии и он напоминал ныряльщика, чье тело и мысли совершают плавные, грациозные, но бесцельные движения. Его глаза становились похожи на бурые водоросли и вызывали у собеседника ощущение чего-то зыбкого, ускользающего, призрачного. Находясь в такие моменты рядом с Адамбергом, Данглар чувствовал себя как на морском дне, среди медлительных рыб, густой тины и колышущихся медуз, все контуры выглядели нечеткими, краски — размытыми. Проводить с ним слишком много времени было рискованно: а вдруг заснешь в этой теплой воде, увязнешь в этой липкой тине? Любой разговор на серьезную тему превращался в диалог с морской пеной или с кудрявым облачком. Данглар был очень зол: надо же было Адамбергу превратиться в некое подобие желе именно сейчас, когда он, Данглар, подвергался двойному испытанию — ехал в туннеле под Ла-Маншем и не знал, сложатся ли у него отношения с Абстракт. А еще он сердился на самого себя за то, что слишком часто забирался в туманные миры Адамберга.

Он выпил второй бокал шампанского и стал цитировать по памяти отчет Рэдстока, выбирая из него наиболее важные, не вызывающие сомнений и не слишком удручающие факты. Адамбергу этого было достаточно, он не хотел объяснять Данглару, какой леденящий ужас вызвали у него отрезанные ступни. Все эти разговоры о пожирателе шкафов, о дяде и племяннике он затеял лишь для того, чтобы отвлечься, забыть картину, представшую перед ними на кладбище, отогнать жуткое воспоминание от себя и от юного, еще не закаленного опытом Эсталера.

— Ног всего семнадцать, — сказал Данглар, — восемь пар и еще одна, отдельно взятая. Следовательно, их взяли у девяти человек.

— У живых или у мертвых?

— У мертвых. Кажется, уже установлено, что ступни были отделены от тел после смерти, с помощью пилы. Пятеро мужчин и четыре женщины. Все — взрослые.

Данглар сделал паузу, но Адамберг неотрывно глядел на него своими похожими на водоросли глазами, ожидая продолжения.

— По данным экспертизы, это проделали до того, как тела были преданы земле. Пометки Рэдстока: «В морге? В помещениях похоронного бюро?» Судя по фасону туфель, это происходило лет десять-двадцать назад и растянулось на довольно долгий период. Иначе говоря, некто время от времени отрезал то тут, то там по паре ног.

— Пока ему не надоела эта коллекция.

— Надоела? Что на это указывает?

— То, что мы ее нашли. Представьте себе, Данглар: десять или двадцать лет человек собирает эти трофеи, причем собирать их — чертовски тяжелая работа. Ему ведь приходилось держать их в морозильнике. Сток говорит что-нибудь по этому поводу?

— Да. Коллекция несколько раз замораживалась и размораживалась.

— Значит, он регулярно вынимал их, чтобы осмотреть, или для какой-нибудь иной цели. Возможно, чтобы перенести их в другое место.

Адамберг откинулся на спинку кресла, а Данглар взглянул на потолок. Еще несколько минут, и они выберутся из ловушки.

— И вот однажды вечером, — продолжал Адамберг, — отдав этой коллекции столько трудов и стараний, наш Отрезатель ступней вдруг решает расстаться со своим сокровищем. Бросить его посреди улицы, на тротуаре. Как будто все это перестало его занимать. Или — что еще тревожнее — как будто этого ему уже недостаточно. Знаете, коллекционеры нередко распродают свои прежние приобретения для того, чтобы начать все сначала, подняться на новую, более высокую ступень коллекционерства. Отрезатель ног сменил сферу деятельности. Он нашел для себя занятие получше.

— То есть похуже.

— Да. Он еще дальше заходит в свой туннель. Стоку есть о чем волноваться. Если ему удастся заглянуть в прошлое, он увидит одно за другим много впечатляющих событий, пока…

— Пока что?.. — спросил Эсталер, наблюдавший за тем, как действует на Данглара шампанское.

— Пока не доберется до самого главного, чудовищного, непереносимого происшествия, ставшего первопричиной длинной истории, которая в итоге приводит к помешательству, связанному со шкафом или с обувью. На этом месте открывается темный туннель с лестницами, разветвлениями и тупиками. И Стоку придется спуститься туда.

Адамберг закрыл глаза: могло показаться, что он задремал или унесся в мыслях куда-то далеко, но это было не так.

— Мы не можем с уверенностью утверждать, что у Отрезателя ступней начался новый этап в жизни, — поспешил возразить Данглар, заметив, что Адамберг ускользает от него. — И еще не доказано, что он решил избавиться от своей коллекции. Он оставил ее у ворот кладбища, а больше мы ничего не знаем. Но, черт возьми, это вовсе не так уж мало. Например, можно выдвинуть версию, что он принес ее в дар.

Поезд в одно мгновение выскочил из туннеля на вольный воздух, и лоб Данглара разгладился. Его улыбка придала смелости Эсталеру.

— Майор, — прошептал Эсталер, — а что произошло тогда на Хайгетском кладбище?

Как бывало уже не раз, Эсталер, сам того не желая, попал в точку.

V

— Не знаю, надо ли рассказывать о Хайгетском кладбище, — сказал Данглар, выпив третий бокал шампанского, который он попросил для бригадира. — Быть может, настало время, когда лучше этого не делать. Если воспользоваться выражением комиссара, речь идет об одном из длинных туннелей, какие прорывают люди. Туннель очень старый, заброшенный. Может, лучше не трогать его, подождать, пока он обвалится сам собой. Ведь когда буйнопомешанный прокладывает такой туннель, есть опасность, что его путем могут пойти и другие. Помните рассуждения Рэдстока? Так вот, именно это произошло на Хайгетском кладбище.

Эсталер ждал продолжения: у него было безмятежное лицо человека, который собрался послушать какую-то занятную историю. Данглар смотрел на это лицо — и не знал, начинать ему или нет. Брать Эсталера с собой в Хайгетский туннель значит идти на риск, ведь бригадир может навсегда утратить свою наивность. В Конторе было принято говорить о «наивности» Эсталера, слова «глупость» никто не произносил. В четырех случаях из пяти Эсталер промахивался. А порой благодаря его невероятному простодушию возникали ситуации, которые шли на пользу расследованию. Бывало, что из его промахов рождались новые версии, настолько банальные, что никому из коллег такое просто не пришло бы в голову. И все же по большей части вопросы, которые так любил задавать Эсталер, тормозили работу сыщиков. Все старались терпеливо отвечать на них, во-первых, потому, что Эсталера любили, а во-вторых, потому, что Адамберг предрекал ему большое будущее. Всем хотелось верить в это пророчество, и отвечать Эсталеру постепенно стало для коллег привычным делом. По правде говоря, Данглар тоже любил поболтать с Эсталером, когда у него выдавалось для этого время. Он мог блеснуть перед юношей своими познаниями, ведь тот готов был слушать его сколько угодно. Майор взглянул на Адамберга, который сидел прикрыв глаза. Он знал: комиссар не спит и прекрасно его слышит.

— Зачем тебе это, Эсталер? — спросил он. — Ногами положено заниматься Рэдстоку. Они остались по другую сторону пролива.

— Вы сказали, что эту коллекцию он мог принести в дар. А кому? У Хайгета есть хозяин?

— Да, в некотором роде.

— И как его зовут?

— Его зовут Сущность, — с полуулыбкой ответил Данглар.

— И с каких пор Сущность владеет Хайгетом?

— Старая, западная часть кладбища, у ворот которой ты стоял позавчера, была открыта в тысяча восемьсот тридцать девятом году. Но, как ты понимаешь, хозяин мог обосноваться там гораздо раньше.

— Да.

— Многие утверждают, что кладбище устроили на этом месте именно потому, что Сущность обитала поблизости, в старой часовне на Хэмпстедском холме.

— Это женщина?

— Это мужчина. Если его можно так назвать. И считается, что это его сила притянула туда мертвецов и кладбище. Понимаешь?

— Да.

— В западной части уже давно не хоронят, она стала мемориальным кладбищем, туристическим объектом. Там есть великолепные усыпальницы, есть всевозможные курьезы, могилы знаменитых людей. Например, Чарльза Диккенса и Карла Маркса.

На лице бригадира появилось выражение беспокойства. Эсталер никогда не пытался скрыть свое невежество, и было видно, что оно очень его огорчает.

— Карл Маркс, — начал Данглар, — написал одну замечательную книгу. О классовой борьбе, об экономике и всем таком прочем. В результате появился коммунизм.

— Да, — произнес Эсталер, усваивая новую информацию. — Это как-то связано с владельцем Хэмпстеда?

— Называй его Хозяин, так принято. Нет, я упомянул Маркса без всякой связи с Хозяином, просто чтобы объяснить тебе, что западная часть Хайгетского кладбища известна во всем мире. И считается очень опасной.

— И правда, Рэдстоку было страшно туда ехать. А почему?

Данглар помолчал. С чего начинать рассказ? И стоит ли его начинать?

— Однажды вечером, примерно сорок лет назад, в тысяча девятьсот семидесятом году, две девушки возвращались из лицея и решили срезать путь, пройдя через кладбище. А потом прибежали домой еле живые от страха: за ними гналась черная фигура, и они видели, как мертвые выходят из могил. Одна из них заболела и стала лунатичкой. Во время обострений она вставала по ночам, шла на кладбище и всякий раз направлялась к одному и тому же склепу. Поговаривали, будто это склеп Хозяина и Хозяин зовет ее к себе. За девушкой проследили, и на том месте, куда она ходила, обнаружили десятки обескровленных трупов животных. Люди, жившие поблизости, сильно испугались, слух об этом происшествии подхватили газеты и стали всячески раздувать. Некий священник-экзорцист вместе с группой фанатиков явился на кладбище, чтобы обезвредить «Хозяина Хайгета». Они проникли в склеп и среди прочих гробов нашли один безымянный, стоявший в стороне. Они открыли этот гроб. Догадываешься, что было дальше?

— Нет.

— Тело, находившееся в гробу, не было ни мертвым, ни живым. Оно лежало там, прекрасно сохранившееся, не тронутое тлением. Это было тело мужчины, имя которого так и не удалось установить. Экзорцист не решился вонзить ему в сердце осиновый кол, поскольку Церковь это запрещает.

— Зачем вонзать ему в сердце осиновый кол?

— Эсталер, разве ты не знаешь, как обезвреживают вампиров?

— Ах да, — сообразил Эсталер. — Он же был вампир.

Данглар вздохнул и стал протирать запотевшее окно.

— Так, по крайней мере, считали экзорцист и его последователи. Вот почему они пришли на кладбище с крестом, связками чеснока и осиновыми кольями. Стоя перед открытым гробом, священник произнес слова обряда: «Иди прочь, нечистый дух, отец всех бед и клевет. Покинь это место и не возвращайся никогда».

Адамберг открыл глаза: его взгляд был живым и внимательным.

— Вы знали эту историю? — с некоторой досадой спросил Данглар.

— Эту — нет, но знаю много похожих. После того как священник произносит слова обряда, раздается страшный, нечеловеческий рев.

— Так и было. В склепе послышался жуткий вопль. Экзорцист бросил на гроб связку чеснока и заложил кирпичами дверь в склеп.

Адамберг пожал плечами.

— Кирпичи — не помеха для вампира.

— Верно. Это средство не помогло. Четыре года спустя стали говорить, что в одном из домов по соседству, викторианском особняке в неоготическом стиле, появился призрак. Экзорцист обыскал дом и обнаружил в подвале гроб, по его словам, тот самый, который он четыре года назад замуровал в склепе.

— А тело в нем было? — спросил Эсталер.

— Не знаю.

— Есть и еще одна, более давняя история, верно? — сказал Адамберг. — Иначе бы Стоку не было так страшно.

— У меня нет желания ее рассказывать, — проворчал Данглар.

— Но ведь Сток ее знал, майор. Значит, и мы должны знать.

— Это его проблема.

— Не только его. Мы тоже были там и все видели. Когда началась та старая история?

— В тысяча восемьсот шестьдесят втором году, — с отвращением произнес Данглар. — Через двадцать три года после того, как в Хайгете открылось кладбище.

— Продолжайте, майор.

— В том году на Хайгетском кладбище была похоронена некая Элизабет Сиддел, умершая от чрезмерного количества лауданума. По-современному говоря, от передоза, — добавил он, обращаясь к Эсталеру.

— Понятно.

— Ее мужем был знаменитый Данте Габриэл Россетти, художник-прерафаэлит и поэт. Сборник его стихов положили в гроб Элизабет.

— Через час мы прибываем, — перебил встревоженный Эсталер. — Успеете досказать?

— Не волнуйся, успею. Через семь лет Россетти приказал открыть гроб. Тут есть две версии. Согласно первой он пожалел, что положил рукопись в гроб, и захотел опубликовать ее. Вторая версия гласит, что он не мог смириться с утратой жены, а его другом был один очень опасный человек по имени Брэм Стокер. Ты когда-нибудь слышал о нем, Эсталер?

— Никогда.

— Он написал книгу про Дракулу, величайшего из вампиров.

Эсталер нахмурился: ему стало не по себе.

— История про Дракулу — чистый вымысел, — пояснил Данглар, — но для нас важно то, что эта тема буквально заворожила Брэма Стокера. Он изучил обряды, позволяющие людям вступить в связь с теми, кто не умирает. И он был другом Данте Габриэла Россетти.

Эсталер сосредоточился как мог, чтобы ничего не упустить, и от напряжения комкал в руке салфетку.

— Хочешь шампанского? — спросил Данглар. — Успокойся, время у нас есть. История хоть и мрачная, но короткая.

Эсталер искоса глянул на Адамберга — тот сидел с безразличным видом — и согласился. Если он хотел слушать Данглара, надо было из вежливости выпить шампанского.

— Брэм Стокер испытывал болезненный интерес к Хайгетскому кладбищу, — продолжал Данглар, подозвав стюардессу. — Именно там бродит Люси, одна из героинь его книги — книги, благодаря которой кладбище стало знаменитым. Говорят, это Сущность приказала ему прославить свое обиталище. Итак, вторая версия гласит, что желание вновь увидеть умершую супругу возникло у Россетти под влиянием Стокера. Так или иначе, но через семь лет после смерти Элизабет муж вскрыл ее гроб. Именно тогда — или чуть раньше — и открылся черный туннель Хайгетского кладбища.

Данглар сделал эффектную паузу, словно перед ним предстало видение ада. Адамберг пристально смотрел на него, а Эсталер был явно встревожен.

— Ладно, — негромко произнес Эсталер. — Он вскрывает гроб. И видит в нем что-то необычное.

— Да. Он с ужасом видит, что тело его жены осталось нетленным, ее длинные рыжие волосы блестят, кожа упругая и розовая, ногти крепкие, и вообще она выглядит так, словно только что скончалась — если не лучше. Как будто эти семь лет пошли ей на пользу. На ее теле не было заметно ни малейших признаков разложения. Это правда, Эсталер.

— Неужели такое возможно? — спросил Эсталер, судорожно сжав пластиковый бокал.

— Возможно или нет, но это произошло. У нее был специфический, неестественно яркий румянец, каким легенда наделяет вампиров. Этот случай описан множеством свидетелей.

— А гроб был обычный? Из дерева?

— Да. Весть об обнаружении нетленного тела Элизабет Сиддел наделала много шуму и в Англии, и за ее пределами. Тут же создалось мнение, что это чудо совершила Сущность, и все решили, что теперь она безраздельно властвует на кладбище. Там стали устраивать разные ритуалы, там видели призраков, там произносили заклинания, чтобы умилостивить Хозяина. Так открылся туннель.

— И люди стали заходить в него.

— Множество людей, целые тысячи. В частности, эти две девушки, за которыми кто-то гнался.

Поезд сбавил ход, подъезжая к Северному вокзалу. Адамберг встал, встряхнул туго свернутый пиджак, пригладил рукой волосы.

— А какое отношение имеет ко всему этому коллега Сток? — спросил он.

— Он был в составе бригады полицейских, которую послали на кладбище, как только стало известно о ритуале изгнания вампира. Рэдсток видел нетленное тело в гробу, слышал, как экзорцист приказывает вампиру удалиться. Думаю, тогда он был молодым и впечатлительным. И сейчас ему было крайне неприятно видеть эти мертвые ноги на том же самом месте, где тридцать лет назад разворачивались такие события. Говорят ведь, что Сущность по-прежнему властвует над Хайгетским кладбищем.

— Значит, это было приношение? — спросил Эсталер. — Отрезатель ног хотел принести их в дар Сущности?

— Так считает Рэдсток. Он опасается, что некий психопат хочет возродить ужасы Хайгета. И пробудить дремлющую силу Хозяина. Но вряд ли дело зайдет так далеко. Предположим, Отрезатель ног решил избавиться от своей коллекции. Но он не может выбросить такие ценные вещи на помойку: не выбрасывают же люди свои детские игрушки. Он хочет найти для этих сокровищ достойное их место.

— И выбирает место, вполне соответствующее его бредовым идеям, — сказал Адамберг. — Он выбирает Хайджгет, где эти ноги смогут жить вечно.

— Хайгет, — поправил его Данглар. — Но это не означает, что Отрезатель ног верит в Сущность. Особый характер места — вот что для него важно. Так или иначе, все это происходит по ту сторону Ла-Манша, вдали от нас.

Поезд затормозил у платформы. Данглар чересчур резким движением схватил чемодан, словно желая таким образом стряхнуть с себя и с остальных оцепенение, вызванное его рассказом.

— Но когда видишь подобное, Данглар, — тихо произнес Адамберг, — какая-то частица этого зрелища отделяется и застревает в тебе на всю жизнь. Любая очень красивая или очень уродливая вещь оставляет крошечный фрагмент в глазах того, кто на нее смотрит. Это всем известно. Собственно, по этому признаку они и распознаются.

— Кто «они»? — спросил Эсталер.

— Непомерная красота или непомерное уродство. Их распознают по этой ударной волне, по следу, который они оставляют в нас.

Данглара уже не было с ними: он поспешил уйти, словно жалея, что сказал лишнее. Шагая по платформе, Эсталер тронул комиссара за плечо:

— А что делают потом с этими фрагментами, которые застряли внутри?

— Аккуратно укладывают в большую коробку, которая называется памятью.

— А нельзя их выбросить?

— Это невозможно. У памяти нет помойки.

— Куда же их девать, если они мешают?

— Либо ты устраиваешь на них охоту и убиваешь, как делает Данглар, либо приучаешься не обращать на них внимания.


Спускаясь в метро, Адамберг задумался над тем, в каком уголке его памяти, на какой полочке расположатся омерзительные лондонские ноги и сколько времени пройдет, пока он начнет притворяться, будто забыл про них. А куда денутся съеденный шкаф, белый медведь, дядя с племянником и девушки, которые видели Сущность и желали снова вернуться к ней? Что случилось с той девушкой, которая потом одна пошла к склепу? А с экзорцистом? Адамберг потер глаза: ему захотелось лечь и проспать всю ночь. Может быть, даже часов десять. Но ему дали поспать всего шесть.

VI

В семь тридцать утра полусонный Адамберг осматривал место преступления, сидя на стуле. Подчиненные поглядывали на него с тревогой: чтобы комиссар приехал полусонный, да еще уселся на стул, — такого они раньше не видели. А он все сидел, лицо у него застыло, взгляд блуждал, как у человека, которому не хочется смотреть, который перенесся куда-то далеко, чтобы ни одна частица увиденного не пробралась в его память. Он заставлял себя думать о недавнем прошлом, когда было еще только шесть утра, когда он еще не успел увидеть эту комнату, залитую кровью. Когда ему только позвонил лейтенант Жюстен и он торопливо надевал белую рубашку и элегантный черный пиджак, раздобытый Дангларом, — вчерашнюю одежду, абсолютно не подходящую к сегодняшней ситуации. Прерывистый голос Жюстена не предвещал ничего хорошего: это был голос человека, перенесшего потрясение.

«Берем все мостки, какие у нас есть», — сообщил Жюстен. Мостками называли пластиковые дощечки на подставках, которые устанавливали на месте преступления, чтобы ничего не задеть на ходу. «Все мостки». То есть весь пол в помещении запачкан так, что пройти по нему нельзя. Адамберг в спешке выскочил из дому, увернувшись от Лусио, от сарая и от кошки. Тогда все было хорошо, ведь тогда он еще не успел войти в эту большую комнату, еще не сидел на этом стуле, не смотрел на ковры, пропитанные кровью, усыпанные ошметками человеческой плоти и осколками костей, на стены в пятнах и подтеках. Можно было подумать, что тело старика взорвалось. Самым тошнотворным зрелищем были крошечные кусочки мяса, оставшиеся на блестящей черной крышке рояля, словно на прилавке мясника. Все клавиши были залиты кровью. Опять ему придется придумывать новое слово: он не мог подобрать название для человека, превратившего чье-то тело в мелкий мусор. Определение «убийца» было жалким и ничтожным.


Перед тем как выйти из дому, он позвонил самой волевой из своих подчиненных, лейтенанту Ретанкур, которая, по его убеждению, могла выдержать все бури мироздания. И не просто выдержать, но и минимизировать ущерб или даже направить их в нужную сторону.

— Ретанкур, поезжайте к Жюстену. Они взяли все мостки. Точно не знаю, домик с садом в респектабельном пригороде Гарш, в доме — убитый старик, кругом что-то невообразимое. Судя по голосу Жюстена, там очень скверно. Давай скорей.

В разговоре с Ретанкур Адамберг, сам того не замечая, обращался к ней то на «вы», то на «ты». Ее звали Виолетта:[6] не очень-то подходящее имя для женщины ростом метр восемьдесят и весом сто десять килограммов. Адамберг называл ее то по фамилии, то по имени, то по званию, в зависимости от чувства, которое преобладало у него в данный момент: уважение к ее непостижимым способностям или нежность к уютному прибежищу, в какое она превращалась для него, когда хотела и если хотела. И сегодня утром он ждал ее, ничего не предпринимая, словно время остановилось, между тем как подчиненные перешептывались у него за спиной, а кровь на стенах засыхала, приобретая буро-коричневый оттенок. Наверно, что-то задержало ее по пути. Еще до того как она вошла, он услышал ее тяжелые шаги.

— Чертова пробка, по бульвару не проехать, — пробурчала Ретанкур: она не любила, когда ей преграждали дорогу.

Несмотря на свои внушительные габариты, она легко прошла по мосткам и шумно плюхнулась на стул рядом с ним. Адамберг улыбнулся ей. Интересно, знала ли Ретанкур, что она была для него чем-то вроде волшебного, спасительного дерева с жесткими, но целебными плодами, дерева, которое обнимаешь, но не можешь обхватить, на которое забираешься, когда за тобой гонится весь ад? Дерева, в высокой кроне которого строишь себе шалаш? Да, она напоминала дерево: могучее, с шероховатой корой, непроницаемое, хранящее в себе какую-то величавую тайну. Она обвела своим зорким взглядом комнату, пол, стены, полицейских.

— Ну и бойня, — сказала она. — А где тело?

— Везде, лейтенант, — ответил Адамберг, показывая на комнату. — Оно раскрошено, разбросано, распылено. Его видишь всюду, куда ни глянь. А когда рассматриваешь все по отдельности, его не видно. Здесь только оно одно, и здесь его нет.

Ретанкур стала внимательно, метр за метром, осматривать все вокруг. Мельчайшие расплющенные фрагменты человеческого тела усеяли ковры, облепили стены, присохли к ножкам мебели. Повсюду кости, мясо, кровь, часть останков была сожжена в камине и превратилась в кучку золы. Никто не чувствовал отвращения, какое обычно возникает при виде трупа: эта измельченная масса не вызывала ни малейшей ассоциации с человеком. Полицейские передвигались очень осторожно, боясь случайно задеть и унести на себе частицу невидимого покойника. Жюстен тихо разговаривал с фотографом, веснушчатым парнем, фамилию которого Адамберг никак не мог запомнить. Редкие белокурые волосы лейтенанта прилипли к вспотевшей голове.

— Жюстен в ужасном состоянии, — констатировала Ретанкур.

— Да, — согласился Адамберг. — Он вошел сюда первый, не зная, что ему предстоит увидеть. Тревогу поднял садовник. Постовой из Гарша позвонил своему начальнику, тот заглянул сюда и сразу связался с Конторой. Жюстен принял на себя главный удар. Вы его смените. Отчет составите вместе с Морданом, Ламаром и Вуазне. Нам надо будет идентифицировать эти фрагменты, все, сколько их тут есть.

— Как он это проделал? Работа тяжелая.

— Похоже, с помощью электропилы и дубинки. Он занимался этим с одиннадцати вечера до четырех утра. Ему никто не мешал — тут каждый домик отделен от остальных большим садом и живой изгородью. Ближайшие соседи почти все разъехались на уик-энд.

— Что известно о старике?

— Что он жил здесь в богатстве и одиночестве.

— В богатстве — да, — сказала Ретанкур, бросив взгляд на ковры, висевшие на стенах, и кабинетный рояль, занимавший треть этой большой комнаты. — А что в одиночестве, я сомневаюсь. Абсолютно одинокого человека вряд ли станут убивать так изощренно.

— Если допустить, что это его останки, Виолетта. Хотя это можно считать почти доказанным: волосы, которые были обнаружены здесь, совпадают с теми, что нашли в ванной и спальне. Если это хозяин дома, его звали Пьер Водель. Ему было семьдесят восемь лет, он когда-то работал журналистом и специализировался на уголовных делах.

— Вон что.

— Да. Но, по словам его сына, у него не было явных врагов. Правда, временами он попадал в очень неприятные ситуации и ввязывался в конфликты.

— А где его сын?

— Сейчас в поезде. Он живет в Авиньоне.

— Он сказал еще что-нибудь?

— Мордан говорит, что он не заплакал.


К Адамбергу подошел доктор Ромен, судебный медик, который вернулся к работе после долгого перерыва:

— Не стоит вызывать родственников на опознание. Мы установим личность по анализу ДНК.

— Разумеется.

— Первый раз вижу, чтобы ты сидел во время расследования. Почему ты не на ногах?

— Потому что я сижу, Ромен. Просто мне так хочется, вот и все. Что тебе удалось обнаружить в этом месиве?

— Некоторые части тела разрушены не полностью. Встречаются узнаваемые фрагменты бедер и плеч, просто размозженных ударами дубинки. Зато головой, кистями рук и ступнями он занимался основательно. Превратил их в кашу. Зубы тоже искрошил, осколки валяются повсюду. Очень успешная работа.

— Ты уже видел такое?

— Раздавленные лица и кисти рук — да; это делается, чтобы мы не могли установить личность убитого. Правда, с тех пор как стали проводить анализ ДНК, такое случается все реже и реже. Видел выпотрошенные и сожженные тела — как, впрочем, и ты. Но такого последовательного, методичного уничтожения я не видел никогда. Это уже за гранью.

— В каком смысле — за гранью? Хочешь сказать, это болезненная одержимость?

— Вроде того. Похоже, он повторял одни и те же действия несколько раз, снова и снова, пока не выбился из сил, — словно не был уверен в достигнутом результате. Знаешь, как человек, который по десять раз проверяет, запер ли он дверь. Причем парень не просто измельчил расчлененное тело, не просто проделал это с величайшей тщательностью, но еще и разрознил останки. Каждый фрагмент — сам по себе, даже пальцы ног лежат по отдельности. Он разбросал все, как разбрасывают семена в поле. Неужели он думает, будто старик прорастет? Не рассчитывай, что я соберу тело воедино, это невозможно.

— Ты прав, — согласился Адамберг. — Необоримый страх, неиссякаемая ярость.

— Неиссякаемая ярость — такого не бывает, — резко сказал майор Мордан.

Адамберг покачал головой. Он поднялся с места, встал на пластиковую дощечку, потом осторожно переступил на следующую. Он один передвигался по комнате, другие полицейские остановились, прислушиваясь к разговору, и сейчас неподвижно стояли на своих дощечках, словно пешки на клетках, когда шахматист делает ход фигурой.

— Как правило, нет, Мордан, но данный случай — исключительный. Его бешенство, его ужас, его лихорадочное возбуждение — все это находится за рамками нашего понимания, в каком-то неведомом пространстве.

— Нет, — возразил майор. — Бешенство, ярость — это сгорает быстро, как сухие дрова. А наш молодчик трудился несколько часов. Минимум четыре часа: бешенство не может длиться так долго.

— А что может?

— Кропотливая, упорная работа, в основе которой — холодный расчет. Возможно даже, это своего рода инсценировка.

— Нет, Мордан. Никто не может инсценировать такое.

Адамберг присел на корточки, чтобы осмотреть пол:

— Он был в сапогах, верно? В высоких резиновых сапогах?

— Мы тоже так решили, — подхватил Ламар. — Самая подходящая обувь для такого дела. Он хорошо подготовился. На коврах остались очень четкие следы подошв. И небольшие частицы почвы — он откуда-то занес грязь.

— Кропотливая работа, — пробормотал Мордан и прошел по дощечкам, двигаясь по диагонали, как шахматный слон; затем Адамберг передвинулся на три дощечки — на две вперед и на одну вбок, как шахматный конь.

— На чем он раскладывал останки, когда дробил их? — спросил комиссар. — Даже если он действовал массивной дубинкой, для этого нужна была какая-то твердая поверхность, на коврах у него ничего не вышло бы.

— Вот поглядите, — сказал Жюстен и показал на прямоугольный участок на полу, оставшийся почти чистым: — Возможно, здесь стояло нечто вроде наковальни — деревянная колода или чугунная плита.

— Получается, он притащил с собой просто-таки неподъемный груз. Дубинка, циркулярная пила, колода. Плюс еще сменная одежда и обувь.

— Все это умещается в одной большой сумке. Думаю, он переоделся в саду, за домом. На траве пятна крови: видимо, он складывал там запачканную одежду.

— Время от времени, — сказал Адамберг, — он присаживался, чтобы передохнуть. И не куда попало, а вот в это кресло.

Комиссар оглядел старинное кресло с резными подлокотниками: на сиденье, обитом розовым бархатом, виднелись следы крови.

— Роскошная вещь, — сказал он.

— Между прочим, это кресло эпохи Людовика Тринадцатого, — заметил Мордан. — Не «роскошная вещь», а кресло эпохи Людовика Тринадцатого.

— Ну хорошо, майор, это кресло эпохи Людовика Тринадцатого, — ровным голосом произнес Адамберг. — Но если вы намерены цепляться к нам весь день, лучше уходите. Никому не в радость работать в воскресенье, никому не в радость шлепать по этой кровавой грязи. И не вы один тут не выспались.

Мордан снова переместился по диагонали, удаляясь от Адамберга. Комиссар заложил руки за спину; он все еще разглядывал кресло.

— В каком-то смысле это убежище преступника. Здесь он расслабляется. Бывают моменты, когда он должен полюбоваться достигнутым, немного успокоиться, ощутить удовлетворение. А может, он усаживается только для того, чтобы попытаться дышать глубже.

— Почему вы говорите «преступник»? — придирчиво спросил Жюстен. — А вдруг это была преступница? Женщина вполне может принести и унести все эти инструменты, если только не поставит машину слишком далеко.

Адамберг отрицательно покачал головой:

— Это дело рук мужчины, за этим кроется мужской ум, здесь нет ничего, что наводило бы на мысль о женщине. Не говоря уже о размере сапог.

— Вот одежда убитого, — вмешалась Ретанкур и показала на ворох тряпок, валяющихся на стуле. — Преступник не сорвал ее со старика, не разодрал в клочья. Просто снял, как будто хотел уложить его в постель. Это тоже очень необычно.

— Потому что он не был в ярости, — подал голос Мордан, стоявший в углу.

— Он снял все?

— Кроме трусов, — ответил Ламар.

— Не хотел видеть то, что под ними, — предположила Ретанкур. — Раздел старика, чтобы одежда не мешала пилить, но не смог обнажить его полностью. Такая мысль ему претила.

— Ну тогда мы по крайней мере знаем, что убийца не был ни врачом, ни санитаром, — сказал Ромен. — Я вот раздел не меньше сотни покойников и даже бровью не повел.

Адамберг, надев перчатки, разминал между большим и указательным пальцами один из комочков земли, упавших с сапог преступника.

— Нам надо искать лошадь, — сказал он. — Подошвы выпачканы в навозе.

— Как вы определили? — спросил Жюстен.

— По запаху.

— Обследуем конные заводы и частные конюшни? — предложил Ламар. — А еще манежи, ипподромы?

— Какой смысл? — сказал Мордан. — Тысячи людей постоянно имеют дело с лошадьми. А убийца мог выпачкать подошвы в навозе где угодно, хоть на деревенской дороге.

— Это уже кое-что, майор, — заметил Адамберг. — Мы знаем, что убийца живет в деревне. В котором часу приезжает сын убитого?

— Его ждут в Конторе меньше чем через час. Зовут его Пьер, как отца.

Адамберг вытянул руку, чтобы взглянуть на циферблаты своих часов.

— Вас сменят в двенадцать. Ретанкур, Мордан, Ламар и Вуазне, займитесь отчетом. Жюстен и Эсталер, осмотрите вещи убитого. Счета, ежедневники, записные книжки, бумажник, мобильник, фотографии, лекарства и все такое прочее. Выясните, с кем он встречался, кому звонил, что покупал в магазинах, как одевался, чем увлекался, какую еду предпочитал. Ничего не оставляйте без внимания, мы должны получить как можно более полное и точное представление об этом человеке. Старика не просто убили, а обратили в ничто. У него не просто отняли жизнь, его стерли с лица земли.

И вдруг он вспомнил историю про белого медведя. Зверь, сожравший дядю, превратил его тело в такую же бесформенную массу, только проделал свою работу с гораздо большей опрятностью. Не оставил никаких отходов, ничего, что можно было бы унести на память или предать земле. А Пьер-младший даже не мог сделать из убийцы чучело, чтобы подарить вдове.

— По-моему, еда — не самое срочное, — сказал Мордан. — Сначала надо изучить уголовные дела, которыми он занимался. А также его семейное и финансовое положение. Мы еще не знаем, был ли он женат. Не знаем даже, он ли это.

Адамберг оглядел усталые лица подчиненных, так и стоявших на своих дощечках.

— Небольшой перерыв для всех, — объявил он. — В конце улицы есть кафе. Ретанкур и Ромен останутся охранять место преступления.


Ретанкур проводила Адамберга до машины.

— Как только здесь хоть немного уберут, вызовите Данглара. Пусть он займется личностью убитого, но только не надо в его присутствии брать материал на анализ.

— Ну разумеется.

Все знали, что Данглар не выносит вида крови и покойников, и все принимали это как должное. По возможности его вызывали на место преступления лишь после того, как оттуда уносили самое страшное.

— Что это с Морданом? — спросил Адамберг.

— Понятия не имею.

— Какой-то он странный сегодня. Агрессивный, зловредный.

— Я заметила.

— У нашего убийцы мания — все разбрасывать по комнате. Вам это ничего не напоминает?

— Напоминает. Мою прабабушку. Но это к делу не относится.

— А все-таки?

— Когда она выжила из ума, то стала раскладывать вещи по комнате. Все должно было храниться по отдельности — газеты, одежда, обувь.

— Обувь?

— Все, что было сделано из ткани, бумаги и кожи. Она расставляла туфли на полу, в десяти сантиметрах друг от друга.

— Она объясняла зачем? У нее была причина?

— Да, и очень серьезная. Она считала, что, если эти вещи будут соприкасаться, возникнет трение, от трения произойдет возгорание, и начнется пожар. Но это не имеет ничего общего с разбрасыванием останков Воделя.

Адамберг поднял руку, давая понять, что у него звонит мобильник, внимательно выслушал сообщение и убрал телефон в карман.

— В четверг утром, — объяснил он, — я вызволил двух котят, которые застряли в утробе матери. Сейчас мне сообщили, что кошка чувствует себя хорошо.

— Ну что же, — помолчав, произнесла Ретанкур. — Думаю, это хорошая новость.

— Убийца мог действовать, как ваша прабабушка: разъединять вещи, не давать им соприкасаться. Это нечто прямо противоположное коллекционированию, — добавил он, вспомнив лондонские ноги. — Он разделил целое на мелкие части, нарушив их взаимосвязь. Интересно, с чего это Мордан на меня взъелся?


Ретанкур не любила, когда Адамберг вот так, неожиданно и резко, менял тему разговора. Его мысли начинали блуждать, перепрыгивая с одного на другое, и на какие-то мгновения этот беспорядок мог заслонить от него цель. Она попрощалась, молча махнув ему рукой.

VII

Адамберг всегда читал газету стоя, медленно передвигаясь вокруг стола в своем кабинете. Это была не его газета, он каждый день одалживал ее у Данглара, а потом возвращал в измятом, бесформенном виде.

В небольшой заметке на двенадцатой странице сообщалось о том, как продвигается одно полицейское расследование в Нанте. Адамберг хорошо знал тамошнего комиссара: сухой и замкнутый на работе, этот человек совершенно преображался, когда вместе с коллегами усаживался за стол или за стойку бара. Чтобы потренировать память, Адамберг оторвался от чтения и стал вспоминать его фамилию. После Лондона или, быть может, после того как Данглар обрушил на Адамберга все свои познания о Хайгетском кладбище, комиссар решил уделять больше внимания терминам, фамилиям и афоризмам, которые ему приходилось слышать. Такие вещи никогда не удерживались у него в памяти, притом что он мог годы спустя вспомнить какой-нибудь звук, внезапно хлынувший свет, выражение на чьем-то лице. Как же звали комиссара из Нанта? Боле? Роле? Когда их за обедом бывало человек двадцать, этот парень умел всех развлечь и развеселить: Адамберг восхищался им. А сейчас комиссар еще и завидовал этому Ноле — он прочел его имя в заметке, — который расследовал вполне рутинное убийство, в то время как у него самого все еще стояло перед глазами запачканное бархатное кресло. В сравнении с хаосом, царившим в дачном домике, нантское дело казалось глотком свежего воздуха. Классический случай: две пули в голову, жертва сама открыла дверь убийцам. Никаких осложняющих моментов, ни изнасилования, ни буйного помешательства; пятидесятилетнюю женщину застрелили, строго соблюдая правила игры, кодекс чести настоящих убийц: ты мне мешаешь — я тебя убиваю. Ноле надо было лишь разобраться в ее отношениях с мужем и любовником, а затем спокойно завершить расследование, ему не придется ходить по коврам, сплошь покрытым раздробленными человеческими останками. Не придется вступать на территорию безумия, на неведомый континент Стока. Адамберг знал, что не совсем точно запомнил фамилию британского коллеги, который вскоре отправится рыбачить на северное озеро. Возможно, вместе с Дангларом. Если только майор не будет занят выяснением отношений с женщиной, условно называемой Абстракт.

Адамберг поднял голову, услышав щелчок в больших настенных часах. Пьер Водель, сын Пьера Воделя, через несколько минут будет здесь. Комиссар поднялся по деревянной лестнице, перепрыгнув сломанную ступеньку, о которую все спотыкались, и вошел в комнату, где стояла кофейная машина, чтобы сделать себе чашку эспрессо. Эта маленькая комната считалась владением лейтенанта Меркаде, обладавшего редкими способностями ко всевозможным подсчетам и другим логическим операциям, но невероятно сонливого. Куча подушек, наваленная в углу, помогала ему восстанавливать силы в течение дня. Лейтенант только что сложил одеяло и вставал, потирая глаза.

— Кажется, вы там вляпались в ад кромешный.

— Строго говоря, не вляпались. Мы там ходили по мосткам, в шести сантиметрах над полом.

— Но все равно, мы еще нахлебаемся, верно?

— Да. Как только освободитесь, поезжайте и взгляните, пока там не убрали. Эта бойня выглядит совершенно бессмысленной. Однако толчком к ней послужила какая-то четкая идея. Что сказал бы по этому поводу лейтенант Вейренк? «Стальная нить трепещет в глубине / Того, что хаосом казалось с виду». Короче, тут есть скрытый мотив, который, возможно, помогла бы прояснить поэзия.

— Вейренк придумал бы стихи получше. Нам его тут не хватает, правда?

Адамберг залпом допил свой кофе. Этот вопрос застал его врасплох. Он не думал о Вейренке с тех пор, как тот ушел из Конторы. Ему не хотелось вспоминать о бурных событиях, которые превратили их с Вейренком в противников.[7]

— Возможно, для вас это не имеет значения, — сказал Меркаде.

— Очень возможно, лейтенант. А главное, нам не хватает времени, чтобы отвечать на подобные вопросы.

— Уже еду, — покачав головой, сказал лейтенант. — Между прочим, Данглар оставил вам записку. Но ее содержание никак не связано с убийством в Гарше.

Спускаясь по лестнице, Адамберг на ходу дочитал заметку. Похоже, весельчаку Ноле все же придется повозиться с этим делом. У бывшего мужа оказалось алиби, расследование забуксовало. Адамберг закрыл газету с чувством некоторого удовлетворения. В приемной его ждал Пьер Водель-младший, он сидел рядом с женой, держась очень прямо; на вид ему было не больше тридцати пяти. Адамберг немного помедлил, прежде чем выйти к ним. Как сказать человеку, что его отца разрезали на куски?


Комиссару удалось оттянуть этот момент, насколько было возможно: он долго расспрашивал Воделя-младшего о нем самом и его родителях. Пьер был единственным, и притом поздним, ребенком. Его мать забеременела после шестнадцати лет супружеской жизни, когда отцу было сорок четыре. Пьера Воделя-старшего этот факт отнюдь не обрадовал, а напротив, разозлил, даже привел в бешенство: он не стал объяснять жене причину. Просто он категорически не желал заводить потомство, и ребенок не должен был появиться на свет, этот вопрос не подлежал обсуждению. Жена сдалась и сказала, что ляжет в клинику на аборт. После чего исчезла на полгода и, когда срок беременности подошел к концу, родила Пьера-младшего. Через пять лет гнев отца поутих, но он по-прежнему не желал, чтобы жена с сыном вернулись к нему в дом.

Таким образом, маленький Пьер виделся с отцом только изредка; он боялся этого человека, который отверг его с таким ожесточением. Других причин для страха у мальчика быть не могло, поскольку друзья называли Пьера-старшего покладистым и щедрым, а жена — нежным и заботливым. По крайней мере, таким Водель был раньше; каким он стал впоследствии, сказать трудно, поскольку со временем он все больше отдалялся от людей, все больше замыкался в себе. К пятидесяти пяти годам он растерял своих многочисленных друзей и почти никого не пускал в дом. Позднее Пьер, уже ставший подростком, все-таки занял место в его жизни, хоть и весьма скромное: он приходил по субботам и играл на рояле пьесы, специально подобранные с таким расчетом, чтобы смягчить сердце старика. И в конце концов повзрослевший Пьер сумел сблизиться с отцом. Вот уже десять лет оба Пьера регулярно встречались, а после смерти матери эти встречи сделались еще более частыми. Пьер-младший стал адвокатом, и его знакомые помогали Пьеру-старшему в журналистских расследованиях. Таким образом, у отца и сына был один круг профессиональных интересов, но в работе они друг с другом не сталкивались.

— Зачем он занимался этими расследованиями?

— Во-первых, ради заработка. Он на это жил. Вел хронику судебных заседаний для газет и специальных журналов. А еще он исправлял судебные ошибки. У него был научный склад ума, и он постоянно возмущался тем, насколько несовершенна машина правосудия. Он говорил, что закон — словно мягкая глина, им можно манипулировать как угодно и в этом омерзительном крючкотворстве уже никому нет дела до истины. Говорил, что несправедливый вердикт можно распознать на слух, по характерному скрежету, как слесарь определяет неисправность замка. И если он слышал этот скрежет, то начинал искать истину.

— И находил?

— Во многих случаях — да. Он добился посмертной реабилитации так называемого убийцы из Солони. А еще — оправдания К. Джимми Джонса в Америке и банкира Треванана, прекращения дела против мадам Панье и снятия обвинения с профессора Галерана. Его статьи имели огромный резонанс. Многие адвокаты не хотели, чтобы он выступал со своим особым мнением в печати: это могло нарушить их планы. Ему предлагали взятки, но он отказывался.

Пьер замолчал, с хмурым видом подперев подбородок рукой. Он не был красив: заостряющееся книзу лицо со слишком большим лбом. Но на этом лице выделялись не совсем обычные глаза: тусклые и равнодушные, они напоминали наглухо закрытые ставни, сквозь которые состраданию, быть может, и не пробраться. Сейчас он сидел ссутулившись, смотрел на жену, ожидая от нее совета, и производил впечатление кроткого, уживчивого человека. И все же Адамберг увидел непримиримость в его неподвижных как стекло глазах.

— А были у него менее успешные расследования? — спросил комиссар.

— Он говорил, что истина — это дорога с двусторонним движением. Три человека после его выступления были осуждены. Один из них клялся, что невиновен, а потом повесился в тюрьме.

— Когда это случилось?

— Перед тем как отец удалился от дел, а значит, тринадцать лет назад.

— Как его звали?

— Жан-Кристоф Реаль.

Адамберг кивнул: ему было знакомо это имя.

— Реаль повесился в день, когда ему исполнилось двадцать девять лет.

— Никто не собирался за него отомстить? Ваш отец не получал писем с угрозами?

— О чем это вы? — вмешалась жена Пьера: ее лицо, напротив, было миловидным и волевым. — Разве папа умер не своей смертью? У вас есть сомнения на этот счет? Если да, скажите сразу. С самого утра мы не можем получить от полицейских никакой конкретной информации. Папу вроде бы нашли мертвым, но неизвестно, он это или нет. А ваш помощник не разрешает нам взглянуть на тело. Почему?

— Потому что это представляет определенные сложности.

— Потому что папа — если это папа — умер в объятиях шлюхи? Это меня удивило бы. Или в объятиях дамы из высшего общества? Вы хотите замять какой-то скандал, оберегаете покой каких-то важных особ? Мой свекор знал многих важных особ, начиная с бывшего министра юстиции, насквозь прогнившего коррупционера.

— Элен, ну зачем ты так, — для виду запротестовал Пьер.

— Не забывайте, это его отец, — продолжала Элен, — и у него гораздо больше прав все видеть и все знать, чем у вас или у всяких там важных особ. Сначала покажите нам тело, а потом задавайте вопросы.

— Это кажется мне разумным, — произнес Пьер тоном адвоката, который соглашается на компромисс.

— Тела нет, — сказал Адамберг, глядя женщине прямо в глаза.

— Тела нет? — машинально повторил Пьер.

— Нет.

— Тогда почему вы решили, что это отец?

— Потому что оно находится в его дачном домике.

— Какое еще «оно»?

— Тело.

Адамберг встал, открыл окно и посмотрел на верхушки лип. Они цвели уже четвертый день, ветер занес в кабинет запах липового отвара.

— Тело разделено на мелкие фрагменты, — произнес он. — Его… как бы это назвать? Измельчили? Искрошили? В общем, разрезали на сотни частей, которые затем были разбросаны по всей комнате. Большой комнате с роялем. Ни один из фрагментов не поддается опознанию. Я не рекомендую вам смотреть на это.

— Тут что-то нечисто, — настаивала Элен. — Вы скрываете от нас правду. Что вы в настоящий момент с ним делаете?

— В настоящий момент мы собираем то, что от него осталось, и кладем в пронумерованные контейнеры. Сорок два квадратных метра — сорок два контейнера, по одному на каждый.

Адамберг оторвал взгляд от цветущих лип и обернулся к Элен Водель. Ссутулившийся, поникший Пьер окончательно уступил инициативу жене.

— Говорят, нельзя признать близкого человека умершим, пока ты не увидел собственными глазами его тело. Но я знаю случаи, когда люди настаивали, чтобы им показали покойника, а потом жалели об этом. Впрочем, вы можете взглянуть на первые фотографии, сделанные на месте преступления, — сказал он и протянул Элен свой мобильник. — Если захотите, вас отвезут в Гарш. Но сначала подготовьтесь к тому, что вас там ожидает. Фотографии неважные, но по ним все можно понять.

Элен решительно взяла телефон и стала просматривать фотографии одну за другой. Она прервала просмотр, когда увидела седьмую, на которой была изображена крышка рояля.

— Ясно, — сказала она, откладывая телефон и слегка изменившись в лице.

— Мы не едем? — спросил Пьер.

— Мы не едем.

Это прозвучало как приказ, и Пьер послушно кивнул. Даже не подумал взбунтоваться, хотя речь шла о его отце. Не проявил ни малейшего интереса к фотографиям. На первый взгляд — абсолютное бесстрастие. А на самом деле — притворная пассивность, до поры до времени, когда можно будет снова взять инициативу в свои руки.

— Вы ездите верхом? — спросил у него Адамберг.

— Нет, но я бываю на скачках. Отец когда-то увлекался этим, делал ставки. Но в последние годы — не чаще одного раза в месяц. Он изменился, ушел в себя, почти не выходил из дому.

— Он не посещал конюшни или ипподромы, не ездил в деревню? В такие места, откуда можно принести на подошвах навоз?

— Навоз на подошвах? У папы?

Пьер встрепенулся, как будто это предположение пробудило его от сна:

— Вы хотите сказать, что в отцовском доме нашли навоз?

— Да, на коврах. Маленькие комочки, возможно приставшие к подошвам сапог.

— Он ни разу в жизни не надевал сапоги. Он терпеть не мог животных, природу, землю, цветы, маргаритки, которые собирают в поле и которые потом вянут в вазочке, — в общем, все, что растет. Убийца зашел к нему в дом в сапогах, облепленных навозом?

У Адамберга зазвонил телефон; прежде чем ответить, он сделал извиняющийся жест.

— Если Водель-младший все еще у вас, — без всякого предисловия сказала Ретанкур, — спросите, держал ли его отец кошку, собаку или какое-нибудь другое пушистое животное. На кресле эпохи Людовика Тринадцатого найдены остатки густой шерсти. Но в доме нет ни подстилки, ни миски — ничего, что указывало бы на присутствие животного. Это позволяет предположить, что шерстинки были на брюках убийцы.

Адамберг тактично отошел на несколько шагов, чтобы уберечь супругов от профессиональной бесцеремонности Ретанкур.

— У вашего отца была кошка, или собака, или какое-нибудь другое домашнее животное?

— Я же вам только что сказал: он не любил животных. Он не хотел тратить время на людей, а на животных — тем более.

— Нет, — сказал Адамберг в трубку. — Отправьте вашу находку на анализ, лейтенант: возможно, ее источник — одеяло или пальто. И проверьте остальные кресла и стулья.

— А бумажные носовые платки? Он ими пользовался? Мы нашли в траве за домом скомканный бумажный платок, а в ванной их нет.

— У него были бумажные носовые платки? — спросил Адамберг.

— Что вы! — ужаснулся Пьер и вытянул руки, словно отталкивая от себя эту чудовищную гипотезу. — Он пользовался только матерчатыми платками, сложенными втрое в длину, а потом вчетверо — в ширину.

— Только матерчатые платки, — повторил в трубку комиссар.

— С вами очень хочет поговорить Данглар. Он ходит кругами по траве, словно там находится невидимый предмет, который причиняет ему беспокойство.

Какое точное определение, подумал Адамберг. Именно так и делает Данглар: без конца кружит возле полостей, в которых залегли его проблемы. Все еще держа телефон, он другой рукой пригладил волосы: о чем это они говорили до звонка Ретанкур? Ах да, о сапогах и навозе.

— Сапоги не были облеплены навозом, — пояснил он. — Только к подошвам пристали мелкие частицы. А потом они размокли и отвалились.

— Вы видели садовника? Человека, который делал всю работу по дому? У него наверняка есть сапоги.

— Нет, еще не видел. Говорят, он грубый, неотесанный тип.

— Грубый, неотесанный тип, бывший уголовник и наполовину дебил, — подхватила Элен. — Папа в нем души не чаял.

— Не думаю, что он наполовину дебил, — поправил ее Пьер. — А скажите, — нерешительно произнес он, — зачем было измельчать его тело и разбрасывать по комнате? Что кто-то захотел его убить — это я еще могу себе представить. Например, родные молодого человека, который покончил с собой. Но к чему его кромсать? Вы уже сталкивались с таким способом убийства?

— Этого способа раньше не существовало, преступник применил его впервые. Он не воспользовался одним из уже известных методов, а изобрел новый.

— Можно подумать, речь идет о произведении искусства, — поджав губы, заметила Элен.

— Почему бы и нет? — неожиданно резко спросил Пьер. — Такая версия вполне вероятна. Ведь он был художник.

— Ваш отец?

— Нет, Реаль. Самоубийца.

Адамберг снова махнул рукой в знак извинения: ему звонил Данглар.

— Я так и знал, что эта мерзость свалится нам на голову, — сказал майор, как-то особенно четко выговаривая слова: это означало, что он выпил несколько бокалов и тщательно контролирует свою речь.

Очевидно, он все-таки зашел в комнату с роялем.

— Вы видели место преступления, майор?

— Я видел фотографии, и с меня достаточно. Но теперь уже установлено: обувь — французская.

— Вы имеете в виду сапоги?

— Я имею в виду туфли. Это похуже. Когда я это увидел, было такое чувство, как если бы в темном туннеле кто-то чиркнул спичкой у меня перед носом, как если бы отрезали ноги у моего дяди. Но у нас нет выбора, я еду.

Больше трех бокалов, заключил Адамберг, притом за очень короткий промежуток времени. Он взглянул на часы: было около четырех. Сегодня Данглар уже ни на что не сгодится и никому не понадобится.

— Не стоит, Данглар. Уезжайте оттуда, увидимся позже.

— Я вам это и говорю.

Адамберг сложил телефон и вдруг неизвестно почему подумал о кошке и котятах. Как они там? Он сказал Ретанкур, что кошка чувствует себя хорошо, но он знал: один котенок, девочка, плохо передвигается и худеет. Может быть, он слишком крепко сжал ей голову, когда вытаскивал, или слишком сильно потянул? Вдруг он что-то повредил ей?

— Жан-Кристоф Реаль, — настойчиво повторил Пьер, словно боясь, что без его помощи комиссар не выйдет на верную дорогу.

— Художник, — кивнул Адамберг.

— Он постоянно имел дело с лошадьми, брал их напрокат. В первый раз он выкрасил лошадь бронзовой краской, чтобы получилась движущаяся статуя. Хозяин лошади подал против него жалобу, но это пошло ему на пользу — он приобрел известность. Потом он выкрасил еще много лошадей. Он красил все, на это уходило огромное количество краски. Красил траву, дорогу, стволы деревьев, листья — каждый в отдельности, красил булыжники, — он как будто хотел, чтобы все вокруг превратилось в камень.

— Комиссару это неинтересно, — жестко сказала Элен.

— Вы были знакомы с Реалем?

— Я часто посещал его в тюрьме. Я тогда добивался его освобождения.

— В чем его обвинял ваш отец?

— В том, что он выкрасил старую женщину, его покровительницу, которая сделала его своим наследником.

— Не понимаю.

— Он выкрасил ее бронзовой краской, чтобы посадить на одну из своих крашеных лошадей, — получилась бы живая конная статуя. Но масляная краска не пропускает воздух, поры у женщины закупорились, и, прежде чем краску успели смыть, покровительница Реаля задохнулась, сидя на лошади. Реаль унаследовал ее имущество.

— Удивительно, — прошептал Адамберг. — А лошадь?

— А вот лошадь осталась жива. Реаль знал свое дело, лошадей он покрывал дышащей краской. Он ведь был не сумасшедший.

— Ну предположим, — скептически заметил Адамберг.

— Эксперты сказали, что смерть наступила в результате химической реакции между масляной краской и косметикой, которой пользовалась женщина. Но отец обратил внимание на то, что, выкрасив лошадь и собираясь красить женщину, Реаль взял другое ведро с краской, а значит, он хотел, чтобы женщина задохнулась.

— А вы так не считали?

— Нет, — ответил Пьер, упрямо выпятив подбородок.

— Аргументы вашего отца были обоснованными?

— Возможно. Ну и что? Отец напустился на этого парня с какой-то патологической злобой. Возненавидел его без всякой причины. И в конце концов погубил.

— Неправда, — вмешалась Элен: впервые за все время разговора она была не согласна с мужем. — Реаль страдал манией величия, у него была масса долгов. Он убил эту женщину.

— Ни черта подобного, — отрезал Пьер. — Отец напустился на этого парня так, словно в его лице хотел уничтожить меня. В восемнадцать лет я собирался стать художником. Реаль был на шесть лет старше меня, я видел его работы и восхищался им. Я два раза приходил к нему в тюрьму. Когда отец узнал об этом, то прямо взбесился. По его мнению, Реаль был корыстолюбивый невежда — я привожу его слова, — чьи нелепые фантазии подрывали нашу цивилизацию. Отец был косным человеком, он верил в незыблемость вековых устоев, и Реаль вызывал у него ужас. Этот старый мерзавец пустил в ход все свое влияние, чтобы отправить его за решетку и погубить.

— Этот старый мерзавец, — повторил Адамберг.

— Конечно, — невозмутимо произнес Пьер. — Мой отец был не кто иной, как старый мерзавец.

VIII

Полицейские выяснили имена всех, кто жил в ближайших домиках, и началась утомительная, хоть и необходимая, процедура опроса соседей. Оказалось, они были одного мнения с Пьером. Правда, никто не решился назвать Воделя старым мерзавцем, но все характеризовали его как человека угрюмого, со странностями, нетерпимого и самодовольного. И еще умного, только от его ума никому не было пользы. Он сторонился соседей, и это имело свою приятную сторону: он никогда не докучал им. Сыщики ходили из дома в дом и сообщали, что старик стал жертвой гнусного убийства, но не уточняли, что его разрезали на мелкие кусочки. Могли Пьер Водель сам открыть дверь преступнику? Да, мог, если к нему пришли по делу, а не ради пустой болтовни. Даже в темное время суток? Да, Водель был не из пугливых, он даже был — как бы это сказать? — бесстрашным. Или, по крайней мере, хотел казаться таким.

И только один человек говорил о нем иначе — садовник Эмиль. Нет, Водель не был нелюдимом. Если он кого и боялся, так только самого себя, вот почему он ни с кем не виделся. Откуда садовник это знал? Да ему говорил сам Водель, говорил и при этом иногда чуть улыбался, одними уголками губ. Как они познакомились? В суде, когда Эмиля в девятый раз судили за нападение и нанесение телесных повреждений. Это произошло пятнадцать лет назад. Воделя заинтересовала его агрессивность, они долго разговаривали, спорили, а потом подружились. Так подружились, что Водель нанял его на работу — ухаживать за садом и заготавливать дрова, а позднее поручил еще ходить за покупками и убирать в доме. Эмиль подходил ему, потому что не лез с разговорами. Когда соседи узнали о прошлом садовника, они были не в восторге.

— Это нормально. Поставьте себя на их место. Меня прозвали Буйный Эмиль. Конечно, людям было страшновато, и они избегали меня.

— Настолько они вас боялись?

Садовник сидел на верхней ступеньке крыльца, там, где в начале июня солнце немного прогревает камень. На вид он был совсем не страшный — худой, коротконогий, в слишком просторном рабочем комбинезоне. Асимметричное, изборожденное морщинами, дряблое, некрасивое лицо, не выражавшее ни воли, ни уверенности в себе. Казалось, он стремился не нападать, а защищаться, вытирал искривленный, сломанный в драке нос, прикрывая рукой глаза. Одно ухо было больше другого, он чесал его, точно встревоженная собака, и только этот жест указывал на то, что либо у него горе, либо он чувствует себя пропащим человеком. Адамберг сел рядом.

— Вы один из тех легавых? — спросил Эмиль, с любопытством глядя на костюм Адамберга.

— Да. Мой коллега сказал мне, что вы не согласны с мнением соседей о Пьере Воделе. Я не знаю вашей фамилии.

— Я им двадцать раз говорил, что меня зовут Эмиль Фейян.

— Эмиль, — повторил Адамберг, чтобы закрепить в памяти это имя.

— Вы не пишете? Другие всё записывают. И это правильно, иначе они по сто раз задавали бы один и тот же вопрос. У легавых такая привычка — все повторять. Я никогда не мог понять, почему это легавые без конца всё повторяют? Говоришь им: «В пятницу вечером я был в „Попугае“». А легавый опять: «Где ты был в пятницу вечером?» Для чего это нужно, кроме как нервы трепать?

— Это нужно именно для того, чтобы трепать нервы. До тех пор пока парень не устанет врать про «Попугай» и не выложит легавым то, что они хотят знать.

— Ну тогда это нормально. Можно понять.

Нормально — не нормально. Похоже, Эмиль помещал всё и всех либо по одну, либо по другую сторону этой разделительной линии. Поймав на себе изучающий взгляд садовника, Адамберг подумал, что Эмиль, пожалуй, поместит его не на нормальной стороне.

— Вас все здесь боятся?

— Все, кроме мадам Бурлан, ближайшей соседки. Сами подумайте, у меня за плечами сто тридцать восемь уличных драк, не считая тех, что были в детстве. Дело нешуточное.

— Вы поэтому высказываете мнение, противоположное мнению соседей? Потому что они вас не любят?

Вопрос удивил Эмиля:.

— Да плевать мне, любят меня или нет. Просто я знаю о Воделе побольше, чем они. Я на них не в обиде, это нормально, что они меня боятся. Я человек с агрессивными наклонностями, притом самого опасного типа. Так говорил Водель. — Он засмеялся, раскрыв рот, в котором не хватало двух зубов. — Насчет самого опасного типа — это он преувеличивал, все же я никого не убил. А в остальном он был прав.

Эмиль достал пачку табака и ловко скрутил папиросу.

— А в остальном, сколько вы отсидели?

— Если сложить семь сроков, получится одиннадцать с половиной лет. Такое даром не проходит. Но с тех пор как мне стукнуло пятьдесят, я стал посмирнее. Небольшие стычки то там, то здесь — это еще бывает, но дальше я не захожу. Я заплатил дорогую цену: у меня нет ни жены, ни детей. Вообще-то я люблю детей, но я не хотел заводить их. Если человек привык дубасить все, что движется, просто так, без причины, ему не место рядом с детьми. Это нормально. И тут мы с Воделем опять-таки сходились во мнениях. Он тоже не хотел детей. Правда, говорил об этом по-своему. Он говорил: «Я не хочу заводить потомство, Эмиль». И все-таки у него появился ребенок.

— Вы знаете, как это случилось?

Эмиль затянулся папиросой, удивленно взглянул на Адамберга.

— Ну, наверно, он не принял необходимые меры.

— Почему он не хотел иметь потомство?

— Не хотел — и все. Я сейчас о другом думаю: что со мной будет? У меня теперь ни работы, ни крыши над головой. Я жил тут, в сторожке.

— А Водель вас не боялся?

— Водель даже смерти не боялся. Он говорил: у смерти только один недостаток — она нескоро делает свое дело.

— У вас никогда не возникало желания ударить его?

— Иногда возникало — в самом начале. Но мне больше хотелось играть в крестики-нолики. Я и его научил. Никогда бы не подумал, что на свете есть человек, который даже не умеет играть в крестики-нолики. Я приходил вечером, растапливал камин и наливал нам по рюмочке вишневого ликера «гиньоле», это Водель меня к нему приучил. Мы пододвигали стол поближе к камину и принимались за игру.

— Кто выигрывал?

— Из трех раз два раза выигрывал он. Потому что он был хитрюга. Выдумал новый вариант игры, на листах бумаги в метр длиной. Надеюсь, вы представляете, насколько это все усложняет.

— Да.

— Ну вот. И он хотел еще увеличить эти листы, но я был против.

— И помногу вы с ним выпивали?

— Только по рюмке «гиньоле», он никогда не пил больше. Чего мне не хватает, так это морских улиток, которыми мы закусывали. Он заказывал их каждую пятницу, и у каждого из нас была своя булавка. У меня с синей ручкой, у него — с оранжевой, и мы никогда ими не обменивались. Он говорил, что я буду…

Эмиль потер свой кривой нос, силясь вспомнить забытое слово. Адамбергу были знакомы эти усилия.

— Что я буду в меланхолии, когда он умрет. А я только смеялся: ведь мне никто не нужен. Но он был прав, хитрюга. Я в меланхолии.

У Адамберга возникло впечатление, что Эмиль гордится этим новым для себя состоянием и с удовольствием произносит красивое слово, которым оно обозначается.

— Вы деретесь, когда вы пьяный?

— Нет, когда трезвый, в этом вся проблема. Бывает, выпью рюмку, но после драки, чтобы снять напряжение. Не думайте, что я не показывался докторам. Меня обследовали, наверно, с десяток докторов, и добровольно, и принудительно. И никто не сказал, что я болен. Выясняли разные там подробности про отца, про мать, но все без толку. Детство у меня было счастливое. А Водель говорил: «Ничего не поделаешь, Эмиль, такое уж ты отродье». Вы знаете, что такое «отродье»?

— Приблизительно знаю.

— А в точности?

— Нет.

— А я узнал. Это когда дурное семя без конца воспроизводит само себя. Теперь вы понимаете? Вот причина, по которой мы с ним не должны были жить, как живут другие.

— Водель тоже был отродьем?

— Ну ясное дело, — сердито произнес Эмиль, словно бы досадуя на непонятливость Адамберга. — Только я сейчас о другом думаю: что со мной будет?

— А в чем это у него выражалось?

Эмиль с озабоченным видом чистил ногти обломком спички.

— Нет, — сказал он, покачав головой. — Он не хотел, чтобы об этом говорили.

— Эмиль, где вы были в ночь с субботы на воскресенье?

— Я уже сказал. В «Попугае».

Эмиль широко, вызывающе улыбнулся и далеко отбросил спичку. Нет, Эмиль отнюдь не был дебилом, пусть даже наполовину.

— Вы уверены?

— Я был там с матерью. Это ресторан недалеко от Шартра. Я сообщил вашим коллегам его название и другие подробности. Мы с матерью ездим туда каждую субботу. Кстати, имейте в виду: я ни разу не поднял руки на мать. Господи, только этого еще не хватало. И знайте: мать меня обожает. В каком-то смысле это нормально.

— Но ведь ваша мать не ложится спать в четыре утра? А вы вернулись в пять.

— Да, и заметил, что в окнах темно. А он всегда спал при полном освещении.

— В котором часу вы отвезли мать обратно?

— Ровно в десять. А потом, как всегда по субботам, поехал навестить моего пса.

Эмиль достал из бумажника грязную фотографию.

— Вот он. Круглый, как шарик. Я бы мог носить его в переднем кармане, как кенгуру. Когда я угодил в тюрягу в третий раз, сестра сказала, что больше не возьмет к себе пса, а отдаст его другим людям. Но я знал, куда она его отдала — на ферму кузенов Жеро, возле Шатодёна. После ресторана я сажусь в фургончик и еду навестить пса, привожу ему подарки, мясо и все прочее. Он знает, что я приеду, ждет меня в темноте, перепрыгивает через забор, и мы проводим всю ночь вдвоем в фургончике. Он знает: я приеду, даже если на улице льет дождь и воет ветер. Он совсем маленький, вот такой.

Эмиль растопырил и согнул пальцы, изображая круглый предмет размером с мячик.

— На ферме есть лошади?

— Вообще-то Жеро держит коров: три четверти скота у него в молочном хозяйстве, а четверть он сдает на мясо. Но несколько лошадей там есть.

— Кто об этом знает?

— Что я навещаю пса?

— Да, Эмиль. Коровы Жеро меня не интересуют. Водель знал об этом?

— Да. Он ни за что бы не позволил привести в дом животное, но он все понимал. И в субботу вечером отпускал меня поужинать с мамой и навестить пса.

— Но Водель уже не сможет это подтвердить.

— Нет.

— Как, впрочем, и пес.

— А вот он сможет. Поезжайте со мной в субботу, и вы увидите, что я это не выдумал. Увидите, как он прыгает через забор и бежит к фургончику. Вот вам доказательство.

— Но это еще не доказывает, что вы были там в субботу.

— Верно. Но ведь это нормально, что пес не может сказать, в какой день я приезжал. Даже такой пес, как Купидон.

— Пса зовут Купидон, — пробормотал Адамберг.


Он закрыл глаза и прислонился спиной к каменному наличнику двери, подставив лицо солнцу, как Эмиль. За стеной, в доме, заканчивался сбор материалов с места преступления, убирали мостки. Ковры были поделены на квадратные метры, разрезаны, пронумерованы и помещены в контейнеры. Теперь надо будет доискаться до смысла происшедшего. Возможно, это Пьер-младший решил убить старого мерзавца. Или его убила Элен, готовая на все ради мужа. Или Эмиль. Или семья художника, который отливал лошадей в бронзе и однажды, по несчастью, проделал то же самое с женщиной. Выкрасить свою покровительницу бронзовой краской — такое до сих пор никому не приходило в голову, это новая область, открытая на неведомом континенте Стока. А вот убийство богатого старика — это уже классика. Но превратить его тело в кашу и разбросать по комнате? Для чего? Неизвестно. А пока не найдешь объяснения, не найдешь и преступника.


К ним направлялся Мордан. Раскачивающаяся походка, тощая вытянутая шея, седоватый пушок на голове, беспокойно бегающие глаза: точь-в-точь старый аист, высматривающий в воде рыбу. Он подошел к Эмилю и взглянул на Адамберга без малейшего снисхождения.

— Спит, — тихо сказал Эмиль. — Это нормально, можно понять.

— Он говорил с вами?

— Ну и что? Это его работа, разве нет?

— Конечно. Но все-таки надо его разбудить.

— Свинство какое, — с отвращением произнес Эмиль. — Парень задремал на пять минут, а ему сразу нагоняй устраивают.

— Было бы странно, если бы я устроил ему нагоняй. Это мой комиссар.

Мордан тронул Адамберга за плечо, тот открыл глаза. Эмиль встал, ему захотелось отойти подальше. Он был потрясен, узнав, что этот человек — комиссар: как будто изменился привычный порядок вещей и нищие вдруг стали королями. Одно дело рассказывать про отродье и про Купидона рядовому полицейскому, и совсем другое — комиссару. То есть такому типу, который в совершенстве владеет самыми коварными приемами допроса. А этот комиссар, как он слышал, настоящий ас. Он столько всего наговорил ему и наверняка сболтнул лишнее.

— Не уходите, — сказал Мордан, придерживая Эмиля за рукав, — вам тоже будет интересно послушать. Комиссар, мы получили ответ от нотариуса. Три месяца назад Водель написал завещание.

— Большое наследство?

— Не очень. Три дома в Гарше, один в Вокрессоне, большой доходный дом в Париже. Плюс ценные бумаги и страховки на такую же сумму.

— Ничего особенного, — сказал Адамберг, вставая и отряхивая брюки.

— Не считая обязательной доли, причитающейся сыну, Водель оставляет все свое имущество чужому человеку. Эмилю Фейяну.

IX

Ошеломленный Эмиль снова уселся на ступеньку. Адамберг остался стоять, прислонившись к дверному наличнику, наклонив голову и скрестив руки на животе: как утверждали коллеги, эта поза была единственным ощутимым признаком того, что комиссар погружен в размышления. Мордан расхаживал взад-вперед, размахивая руками, его взгляд беспрестанно и бесцельно перебегал с одного на другое. На самом деле Адамберг отнюдь не был погружен в размышления; он просто думал о том, до чего же Мордан сейчас похож на аиста, который сжимает в клюве только что пойманную рыбу и гордится своей добычей. В данном случае его добычей был Эмиль. Неловко скручивая папиросу, садовник прервал молчание:

— Это ненормально, когда сына лишают наследства.

Послышалось потрескивание: бумажная трубочка на конце оказалась пустой, она вспыхнула, как факел, и обожгла волосы Эмиля.

— Пусть он и не хотел детей, но все же это его сын, — продолжал Эмиль, потирая тлеющую прядь, которая распространяла запах паленой свиной щетины. — Он не настолько меня любил. Даже если знал, что я буду в меланхолии, а я и правда в меланхолии. Наследство должно было отойти Пьеру.

— У вас доброе сердце, да? — спросил Мордан.

— Нет, просто я говорю, что это ненормально. Но я возьму свою часть наследства, к последней воле старика надо отнестись с почтением.

— Как выгодно иногда быть почтительным.

— Дело не только в почтении, все должно быть по закону.

— Как выгодно иногда быть законопослушным.

— Ага. Так я получу домик?

— Может, этот домик, а может, другие, — вмешался Адамберг. — С причитающейся вам половины наследства придется уплатить очень большой налог. Но вам останется как минимум два дома и внушительная сумма денег.

— Я возьму к себе маму и выкуплю пса.

— Быстро же вы все решили, — заметил Мордан. — Как будто готовились заранее.

— Ну и что? Разве это не нормально, что человек хочет взять к себе маму?

— Вам свалилось на голову наследство, а вы, похоже, не очень-то удивлены. Обычно людям нужно время, чтобы переварить такую новость.

— Мало ли что людям нужно. Я вот уже переварил. С чего бы мне полдня этим заниматься?

— Вы знали, что унаследуете имущество Воделя. Вы знали, что написано в завещании.

— Нет, не знал. Но он обещал мне, что однажды я стану богатым.

— По сути это то же самое, — сказал Мордан и растянул рот до ушей, как человек, который, взяв с тарелки рыбину, впивается зубами ей в бока. — Он заранее предупредил вас, что вы будете его наследником.

— Нет. Он увидел это, когда гадал мне по руке. Он умел читать все эти линии и научил меня. Вот. — Он показал на свою правую ладонь, у основания безымянного пальца. — В этом месте он прочел, что я стану богатым. Но ведь это не означало, что речь шла о его деньгах, верно? Я играю в лотерею и подумал, что меня ожидает крупный выигрыш.

Эмиль вдруг замолчал и стал разглядывать свою ладонь. Адамберг, наблюдавший за жестокой игрой в аиста и рыбу, увидел, как на лице садовника промелькнула тень давнего страха, нисколько не связанного с агрессивным поведением Мордана. Наскоки майора, по-видимому, ничуть не пугали, даже не раздражали его. Нет, это было связано с линиями на его ладони.

— Он прочел у вас на руке что-то еще? — спросил Адамберг.

— Да нет, ничего особенного, кроме будущего богатства. Он считал, что руки у меня самые обычные, и говорил, будто это большая удача. Я не обижался. Но когда я захотел посмотреть на его руки, тут вышла осечка. Он сжал кулаки. Сказал, там и смотреть нечего, у него на руках вообще нет линий. Нет линий! Он так разозлился, что лучше было не настаивать, в тот вечер мы даже не играли в крестики-нолики. Нет линий! Это ненормально. Если бы я мог увидеть тело, я бы проверил, правда это или нет.

— Увидеть тело нельзя. Но так или иначе, от ладоней ничего не осталось.

Эмиль с досадой пожал плечами и стал разглядывать Ретанкур, которая шла к ним размашистой, совсем не грациозной походкой.

— Эта на вид незлобивая, — сказал он.

— Внешность обманчива, — предостерег его Адамберг. — Она самая опасная из всех моих людей. Работает здесь со вчерашнего утра, без перерыва.

— Как же ей это удается?

— Она умеет спать стоя. И не падает.

— Это ненормально.

— Точно, — согласился Адамберг.

Ретанкур остановилась перед крыльцом и утвердительно кивнула обоим коллегам.

— Порядок, — сказала она.

— Отлично, — отозвался Мордан. — Будем двигаться дальше, комиссар? Или продолжим занятия хиромантией?

— Я не знаю, что такое хиромантия, — сухо ответил Адамберг.

Что случилось с Морданом? С этим облезлым старым аистом, славным, приветливым, прекрасно знающим свое дело? Безупречным в работе, неистощимым на смешные и занимательные истории, умевшим складно говорить и улаживать конфликты? Адамберг знал, что Мордан обиделся, когда на коллоквиум в Лондон отправили не его, а Данглара. Однако его включили в состав делегации, которую в ближайшее время собирались отправить в Амстердам. Это вполне достойная замена. Кроме того, Мордан не смог бы надолго затаить обиду, и уж тем более — лишить Данглара поездки в любимую страну.

— Это гадание по руке. Иначе говоря, способ убить время. А времени у нас мало. Эмиль Фейян, вы раздумывали, где вам переночевать сегодня. Кажется, этот вопрос улажен.

— В доме, — предположил Адамберг.

— В сарае, — поправила его Ретанкур. — Место преступления еще опечатано.

— В камере предварительного заключения, — сказал Мордан.

Адамберг отошел от стены и, засунув руки в карманы, сделал несколько шагов по аллее. Гравий скрипел у него под ногами, он любил слушать этот звук.

— Это не в вашей компетенции, майор, — отрывисто выговорил он. — Я еще не звонил дивизионному комиссару, а он еще не обращался к судье. Вы слишком торопитесь, Мордан.

— Это вы запаздываете. Дивизионный комиссар позвонил мне, а затем судья постановил задержать Эмиля Фейяна.

— Что? — спросил Адамберг, обернувшись и скрестив на груди руки. — Вы не позвали меня, когда звонил дивизионный комиссар?

— Он не пожелал говорить с вами. Пришлось повиноваться.

— Вы нарушаете процедуру.

— Вам плевать на процедуры.

— Только не сейчас. Вы допустили сразу два нарушения: задержание явно преждевременное и ничем не обоснованное. С таким же успехом можно было закрыть Воделя-младшего или семью художника. Ретанкур, что это за семья?

— Сплоченная, убитая горем, ослепленная жаждой мести. Мать покончила с собой через семь месяцев после сына. Отец — автомеханик, два брата колесят по дорогам. Один на грузовике, другой в Иностранном легионе.

— Что скажете, Мордан? Этим стоило бы заняться, верно? А сын, которого обделили? Вам не кажется, что он тоже мог знать о завещании? Как удобно было бы свалить убийство на Эмиля, чтобы в итоге получить наследство целиком! Вы доложили об этом дивизионному комиссару?

— Я не владел информацией. А решение судьи было категоричным. Досье Эмиля Фейяна такое пухлое, что двумя руками не поднимешь.

— С каких это пор человека задерживают на основании одного только постановления? Не получив данных экспертизы, не имея никаких весомых аргументов?

— У нас есть два весомых аргумента.

— Отлично. Можете просветить меня. Ретанкур, вам известно, о чем речь?

Ретанкур разрывала каблуком гравий, разбрасывая камешки, словно сердитое животное. При своих выдающихся, сверхнормальных способностях она страдала одним недостатком: у нее были трудности в общении с людьми. Когда возникала сложная, неоднозначная ситуация, требующая тактичного вмешательства или некоторой изворотливости, она оказывалась безоружной и беспомощной.

— Что за бардак, Мордан? — спросила она внезапно охрипшим голосом. — Почему вдруг такая спешка? И кто ее устроил?

— Я не в курсе. Я просто выполняю приказ.

— С усердием, достойным лучшего применения. Так что это за весомые аргументы?

Мордан поднял голову. Эмиль, о котором все забыли, пытался поджечь с конца тоненькую веточку.

— Мы связались с домом престарелых, где живет мать Эмиля Фейяна.

— Это не дом престарелых, где живут, — проворчал Эмиль. — Это больница, где подыхают.

Теперь он раздувал крошечный огонек, который ему удалось зажечь на конце веточки. Не будет гореть, подумал Адамберг, дерево недостаточно сухое.

— Директриса утверждает: как минимум четыре месяца назад Эмиль сказал матери, что скоро они будут жить вдвоем и ни в чем не нуждаясь. Все в доме знают об этом.

— Само собой, — подхватил Эмиль. — Я же говорил: Водель напророчил мне, что я стану богатым. И я рассказал об этом маме. Это же нормально, разве нет? Мне что, еще раз все повторить? К чему эта нервотрепка?

— Объяснение принимается, — спокойно произнес Адамберг. — А второй весомый аргумент, Мордан?

На этот раз Мордан улыбнулся. Он уверен в успехе, подумал Адамберг, он ухватил рыбину за брюхо. Присмотревшись, комиссар заметил, что Мордан выглядит неважно. Щеки впали, под глазами залегли синие круги.

— В его фургончике нашли лошадиный навоз.

— И что? — спросил Эмиль, перестав дуть на веточку.

— На месте преступления найдены четыре катышка навоза. Убийца принес их на подошвах сапог.

— У меня нет сапог. Я не вижу тут связи.

— А следственный судья видит.

Эмиль встал, отбросил ветку, убрал в карман табак и спички. Он покусывал верхнюю губу, на лице вдруг появилось выражение бесконечной усталости. Отчаявшийся, жалкий, он застыл неподвижно, как старый крокодил. Слишком неподвижно. Тогда ли Адамберг догадался или чуть позже? Он так и не смог впоследствии ответить на этот вопрос. Комиссар точно знал только одно: он отступил на несколько шагов от Эмиля, словно хотел дать тому побольше места. И Эмиль перешел к действию — с нереальной быстротой нападающего крокодила, за которым не может уследить человеческий глаз. Мгновение — и хищник вонзил зубы в буйвола. Мгновение — и Мордан с Ретанкур лежали на земле, причем нельзя даже было понять, в какое место ударил их Эмиль. Адамберг увидел, как он несется по аллее, перепрыгивает через невысокую стену и бежит по соседскому саду, и все это на головокружительной скорости, так что догнать его могла одна лишь Ретанкур. Но лейтенант опоздала к старту, она поднялась, держась за живот, а потом ринулась в погоню, устремившись всем своим мощным телом вперед, чтобы усилить рывок, без проблем подняв свои сто десять килограммов, чтобы перемахнуть через стену.

— Срочно пришлите подкрепление, — скомандовал по радио Адамберг. — Подозреваемый убегает в направлении запад-юго-запад. Блокируйте периметр.

Впоследствии он не мог точно вспомнить, была ли в его голосе уверенность.

У его ног лежал Мордан: майор держался за пах, прерывисто стонал, из глаз текли слезы. Адамберг машинально наклонился над ним и ободряюще потряс за плечо.

— Тяжелый случай, Мордан. Я не совсем понял, что вы пытаетесь сделать, но в другой раз делайте это лучше.

X

Опираясь на руку комиссара, Мордан заковылял к остальным полицейским. Лейтенант Фруасси, сменившая Ламара, привезла обед на всех и уже накрывала стол в саду. На Фруасси всегда можно было положиться: она снабжала своих коллег провиантом, как в военное время. Эту вечно голодную худышку неотвязно преследовала мысль о еде; она даже устроила в помещении Конторы хранилища, заполненные продуктами. Подозревали, что эти хранилища более многочисленны, чем тайники, в которых Данглар прячет белое вино. По мнению некоторых, спустя двести лет там еще будет чем поживиться, тогда как бутылки Данглара к тому времени давно уже опустеют.

У лейтенанта Ноэля имелось на этот счет свое мнение. Ноэль был самым грубым человеком в Конторе; женщины говорили, что он пошляк, мужчины — что он троглодит, с задержанными он обращался, как деспот. От него было больше неприятностей, чем пользы, но Данглар считал его присутствие необходимым, утверждая, что Ноэль сконцентрировал в себе все отрицательные свойства полицейского, поэтому рядом с ним каждый из них становится намного лучше. И Ноэль охотно исполнял эту роль. Но странным образом он лучше всех был осведомлен о тщательно скрываемых секретах своих коллег. То ли его напор сокрушал любые заслоны, то ли люди не стыдились обнажать перед ним темные стороны души, поскольку он был большой специалист по этой части. Ноэль утверждал, что постоянная потребность в еде у лейтенанта Фруасси — результат детской травмы: однажды, когда она была грудным младенцем, ее мать потеряла сознание и на четыре дня оставила ее без молока. И теперь, говорил он, глумливо хихикая, Фруасси постоянно ищет материнскую грудь и одновременно кормит других, вот почему она не может поправиться ни на килограмм.

Было три часа. Подкрепившись, полицейские оживились и только тогда стали спрашивать, что, собственно, произошло в саду. Они знали: Ретанкур преследует подозреваемого (а значит, его песенка спета) и ее сопровождает бригада полицейских из Гарша, три машины и четыре мотоциклиста. Но она не выходила на связь, и комиссар уточнил, что она стартовала с трехминутным опозданием, получив удар в солнечное сплетение. И что этот парень, Буйный Эмиль, одиннадцать лет тюряги и сто тридцать восемь запротоколированных драк, вполне способен удрать от Ретанкур. Адамберг бегло упомянул о своих разногласиях с Морданом и описал сцену, которая спровоцировала побег подозреваемого. Никто не решился спросить, почему Эмиль не ударил самого Адамберга и почему комиссар не бросился в погоню за ним. Ретанкур бегала вдвое быстрее, чем любой мужчина в Конторе: ничего удивительного, что Адамберг отпустил ее одну. Мордан методично поглощал еду; вид у него был мрачный, и коллеги думали, что он обеспокоен состоянием своих тестикул. Всем, кто перелистал досье Эмиля, запомнилось, как он одним ударом локтя навсегда лишил мужской силы некоего автогонщика. За эту драку его приговорили к году тюрьмы и выплате компенсации, которая висела на нем до сих пор.

Адамберг наблюдал за подчиненными, не знавшими, как себя вести: хоть им и было жаль коллегу, получившего такую травму, они не решались выразить ему сочувствие. Ибо каждый, включая Эсталера, сознавал, что Мордан зачем-то нарушил существующий порядок, добился постановления о задержании, не поставив в известность Адамберга, и в результате, словно новичок, спугнул подозреваемого.

— Кто утром загрузил в фургон последние контейнеры с образцами? — спросил Адамберг.

Он машинально взял полупустую бутылку и вылил себе в стакан ее содержимое. Стакан наполнился мутной рыжеватой жидкостью.

— Это сидр из моих родных краев, — пояснила Фруасси. — Он портится через час после открытия бутылки, но вообще он очень хороший. Я подумала, он нас немножко развеселит.

— Спасибо, — ответил Адамберг и залпом проглотил терпкую жидкость.

Помимо неустанной заботы о том, чтобы накормить своих товарищей, Фруасси еще и старалась поддерживать их настроение хотя бы на таком уровне, чтобы они могли весело и непринужденно общаться друг с другом. Этого нелегко было добиться от вечно недосыпающих сотрудников уголовной полиции.

— Я и Фруасси, — ответил Вуазне на вопрос Адамберга.

— Надо вернуть образцы навоза, я хотел бы взглянуть на них.

— Навоз отправили в лабораторию еще вчера.

— Не этот навоз, Вуазне. Тот, что нашли в фургончике Эмиля.

— А-а, — сказал Эсталер. — Не этот навоз, а навоз Эмиля.

— Это будет нетрудно, — сказал Вуазне, вставая. — Он среди образцов, которые велено исследовать в первую очередь.

— Установить наблюдение за домом престарелых? — спросил Керноркян.

— Да, для проформы. Это ничего не даст, самый распоследний тупица сообразил бы, что за домом наблюдают.

— Он и есть тупица, — сказал Мордан, не перестававший есть.

— Нет, — возразил Адамберг. — Он меланхолик. А при меланхолии в голову лезут всякие мысли.


Адамберг размышлял. Эмиля почти наверняка можно будет захватить на ферме, где живет Купидон. Достаточно поставить там засаду из двух полицейских, и он непременно попадется, не на этой неделе, так на следующей. Комиссар был единственным, кто знал о существовании Купидона, о ферме, о ее приблизительном местонахождении и о том, кому она принадлежит. Эта фамилия каким-то чудом сохранилась у него в памяти. Кузены Жеро, три четверти скота в молочном хозяйстве, четверть — на мясо. Он уже открыл рот, но так ничего и не сказал. Он сам не понимал почему. Возможно, потому, что считал Эмиля невиновным, возможно, потому, что хотел поквитаться с Морданом, а возможно, причина была в том, что в последние два часа, или даже с самого Лондона, он чувствовал себя на другой стороне, заодно с иммигрантами, стремящимися преодолеть барьер, заодно с бандитами, оказывающими сопротивление силам правопорядка. Все эти вопросы пронеслись у него в голове, как стая птиц, а он даже не попытался ответить хотя бы на один из них. Полицейские уже вставали из-за стола, сытые и проинструктированные; Адамберг отошел в сторону и знаком подозвал к себе лейтенанта Ноэля. Если кто и мог быть в курсе дела, то только он.

— Что случилось с Морданом?

— Он попал в передрягу.

— Я так и думал. В какую передрягу?

— Не могу вам сказать, — ответил Ноэль, заложив руки за пояс.

— Как вы сами могли убедиться, это жизненно важно для расследования. Говорите.

— Его дочь — единственную, свет в окошке, а на мой взгляд, просто чучело, два месяца назад взяли вместе с шестью парнями, обдолбанными до бесчувствия, в пустующем доме, в районе Ла-Врий: это мерзкий притон на южной окраине, где собираются юные наркоманы из добропорядочных семей.

— Что дальше?

— Один из шести — ее дружок, давно не мытый мешок костей, злой, как цепной пес. Кличка — Боне. Он на двенадцать лет старше ее. Любимая забава — грабить стариков на улицах. Этот смазливый подонок считается крупной фигурой в торговле кокой. Девчонка сбежала из дома, оставив записку, и теперь у старины Мордана от горя лопаются яйца.

— Кстати, в каком они состоянии?

— Он звонил врачу и говорит, что это выяснится послезавтра. Будем надеяться, ему их подлечат, хотя от удара Буйного Эмиля можно лишиться их навсегда. Правда, Мордану яйца не так уж и нужны, его жена развлекается с учителем музыки, а об него только что ноги не вытирает.

— Почему он мне не сказал, что дочка сбежала?

— Он же у нас сказочник. Скармливает нам выдуманные истории, а неприглядную реальность держит при себе. Если помните, у нас еще тогда была запарка — громкое дело о разрытых могилах. И потом, не обижайтесь, но люди не очень-то с вами откровенничают.

— Почему?

— Они не уверены, что вы их слушаете. А если даже слушаете, им кажется, что вы потом все забудете. Так зачем зря стараться? Мордан обычный человек. А вы витаете в облаках.

— Я знаю, что обо мне говорят. Но по-моему, я обеими ногами стою на земле.

— Значит, вы стоите на какой-то другой земле.

— Вполне возможно. Ну так что насчет этой девушки?

— Ее зовут Элейна. Мордана вызвали в пустующий дом легавые из Бисетра. Там, внутри, был кромешный ад — вы знаете, как все это выглядит. Некоторые из этих сопляков питались собачьими консервами. Один запаниковал и позвонил легавым, потому что у кого-то случился передоз. Кстати, я слышал, что эти консервы вполне съедобны, это, как правило, мясное рагу. Дочка Мордана была под кайфом, в доме обнаружили столько снежка, что всю компанию можно привлечь за распространение. Ко всему прочему там нашли оружие, два пистолета и несколько выкидных ножей. Причем один ствол оказался тем самым, из которого девять месяцев назад завалили Стабби Дауна, вожака банды с северной окраины. А свидетели говорят, что на Стабби напали двое, парень и девушка с темными волосами до попы.

— Черт возьми.

— В итоге троих, включая Элейну Мордан, решили закрыть.

— Где она сейчас?

— В больнице тюрьмы Френ, проходит курс лечения метадоном. Ей светит от двух до четырех лет, а то и больше, если она замешана в убийстве Стабби. Мордан говорит, когда она выйдет, ее жизнь будет кончена. Данглар для моральной поддержки накачивает его белым вином, но ему от этого только хуже. Все свободное время он проводит во Френ: когда заходит внутрь, а когда просто бродит вокруг и глядит на стены. Вот почему он такой.

Ноэль повернулся и ткнул подбородком в сторону дома:

— А тут еще эта пачкотня: есть от чего слететь с катушек. Может, его сменит Данглар — теперь, когда все убрали? Вас, кстати, ищет Вуазне, он нашел навоз Эмиля, как говорит этот придурок Эсталер.

Вуазне положил образец на белый садовый стол и передал Адамбергу перчатки. Комиссар раскрыл пакетик и понюхал его содержимое.

— Мы написали на этикетке «лошадиный навоз», но, может быть, это что-то другое.

— Нет, это именно лошадиный навоз, — возразил Адамберг, вытряхнув себе на ладонь маленький темный катышек. — Он не такой, как в доме. Не шариками.

— Шарики получились потому, что навоз попал в круглые углубления подошв и принял их форму. На пропитанных кровью коврах шарики намокли и отвалились.

— Так или иначе, Вуазне, но это навоз от другой лошади.

— А может, у него их две, — предположил Жюстен.

— Я хочу сказать, не из той конюшни. А значит, и обувь не та. По-моему.

Адамберг отбросил прядь, упавшую ему на лоб. Надо же, и тут какая-то возня с обувью. У него зазвонил телефон. Ретанкур. Он быстро положил пакетик на стол.

— Комиссар, у меня облом. Эмиль исчез на стоянке у больницы в Гарше, между нами были две машины скорой помощи. Мне очень жаль. Здесь со мной ребята на мотоциклах, но им не удается его локализовать.

— Не расстраивайтесь, лейтенант. У вас был гандикап.

— Черт возьми, — продолжала Ретанкур, — не один, а два гандикапа. Он знает эти места как свои пять пальцев, петлял по садам и улицам, словно сам их спланировал. Наверно, забрался в какую-нибудь живую изгородь. Трудно будет выдрать его оттуда, разве что проголодается. Но я дальше не пойду, похоже, он сломал мне ребро.

— Где вы, Виолетта? Все еще в больнице?

— Да, здешние ребята осмотрели все возможные укрытия.

— Так покажитесь врачу.

— Уже иду, — сказала Ретанкур и прервала связь.

Адамберг резким движением сложил телефон. Ретанкур явно не собиралась показываться врачу.

— Эмиль сломал ей ребро, — сказал он. — Наверняка ей очень больно.

— Ей еще повезло, могла получить кулаком по яйцам.

— Прекратите, Ноэль.

— Так это из другой конюшни? — спросил Жюстен.

Не ответив, Адамберг снова стал рассматривать катышек навоза. Ноэль вечно подхихикивал над Ретанкур, говорил всем и каждому, что это не женщина, а вол или какая-то другая рабочая скотина. А по мнению Адамберга, если Ретанкур и нельзя было назвать женщиной в обычном смысле этого слова, то только потому, что она была богиней. Богиней с массой всевозможных функций: их у нее было так же много, как рук у Шивы.

— Сколько рук у этой индийской богини? — спросил он у подчиненных, продолжая ощупывать катышек навоза.

Четыре лейтенанта растерянно переглянулись.

— Вот так всегда, — сказал Адамберг. — Если рядом нет Данглара, тут никто ничего не знает.

Адамберг убрал навоз в пакетик, застегнул его и протянул Вуазне:

— Надо только позвонить экспертам, и мы сразу узнаем ответ. Думаю, этот навоз, известный как «навоз Эмиля», принадлежит крестьянской лошади, которая пасется на лугах и ест только траву. А другой навоз — назовем его «навозом убийцы», принадлежит лошади, которая содержится в конюшне и ест гранулированные корма.

— Правда? Неужели это можно определить?

— В детстве я повсюду подбирал навоз, чтобы удобрять поля. И засохшие коровьи лепешки, чтобы растапливать печь. Я до сих пор их подбираю. И могу вас заверить, Вуазне: если двое животных по-разному питаются, у них разный состав экскрементов.

— Понятно, — кивнул Вуазне.

— Когда мы получим результаты из лаборатории? — спросил Адамберг, набирая номер Данглара. — Поторопите экспертов. Самое срочное — оба образца навоза, бумажный носовой платок, отпечатки пальцев, измельчение останков убитого.

Адамберг отошел в сторону, чтобы поговорить с Дангларом:

— Сейчас уже почти пять, Данглар. Вы нужны нам здесь, в Гарше. В доме все убрали, мы возвращаемся в Контору, эксперты уже приступили к анализам. Да, секундочку. Сколько рук у этой индийской богини? Которую изображают в круге? У Шивы?

— Шива — это не богиня, комиссар. Это бог.

— Бог? Это мужчина, — пояснил Адамберг своим подчиненным. — Шива — мужчина. А сколько у него рук?

— Как когда. Ведь у Шивы широчайший спектр самых разных, порой противоположных друг другу функций, включающий в себя практически всё, от разрушения до созидания. Так что у него может быть и две руки, и четыре, а то и десять. Это зависит от того, что олицетворяет Шива на данном изображении.

— А что приблизительно он олицетворяет? — спросил Адамберг и включил громкую связь.

— Вот краткое, но емкое определение: «В пространстве, в средоточии Нирвана-Шакти, обретается великий Шива, сущность коего — пустота».

Комиссар взглянул на четырех своих помощников: похоже, они, как и он, ничего не поняли и сейчас делали ему знаки, чтобы он больше не расспрашивал Данглара. Они узнали, что Шива — мужчина, и на сегодня им этого было достаточно.

— А при чем тут Гарш? — поинтересовался Данглар. — Вам что, рук не хватает?

— Эмиль Фейян наследует все имущество Воделя, кроме обязательной доли, которая причитается Воделю-младшему. Мордан перестарался: объявил Эмилю, что подписано постановление о его задержании. Эмиль вырубил Мордана и смылся.

— И Ретанкур не погналась за ним?

— Она его упустила. Наверно, не успела задействовать все свои руки, и он сломал ей ребро. Мы вас ждем, майор. Мордан выбыл из игры.

— Ясное дело. Но у меня поезд отправится только в двадцать один тридцать. Вряд ли я сумею поменять билет.

— Какой поезд, Данглар?

— Который идет по этому чертову туннелю, комиссар. Прямо скажем, это не доставляет мне удовольствия. Но я увидел то, что хотел увидеть. Возможно, он отрубил ноги не моему дяде, однако прямая связь тут усматривается.

— Данглар, вы где? — медленно проговорил Адамберг, усевшись на садовый стол и отключив громкую связь.

— Черт возьми, я же вам сказал. В Лондоне. И теперь они точно знают, что почти все туфли — французские, часть — хорошего качества, часть — плохого. То есть их обладатели принадлежали к различным социальным слоям. Наверняка это дело перекинут нам, Рэдсток заранее потирает руки.

— Да что это на вас нашло? Какого черта вы вернулись в Лондон? — почти выкрикнул Адамберг. — Что вам за дело до этих туфель? Оставьте их на Хаджгете, оставьте их Стоку!

— Рэдстоку. Комиссар, я предупредил вас о моем отъезде, и вы не возражали. Это было необходимо.

— Глупости, Данглар! Вы переплыли пролив ради той женщины, Абстракт.

— Ничего подобного.

— Только не говорите, что вы с ней не виделись.

— Я и не говорю. Но это не имеет никакого отношения к туфлям.

— Хотелось бы надеяться.

— Если бы вы подумали, что кто-то отрезал ноги у вашего дяди, вы бы тоже съездили посмотреть.

Адамберг взглянул на небо, которое затягивалось облаками, проследил за летевшей по нему уткой и заговорил более спокойным тоном:

— Какой дядя? Я не знал, что все это имеет отношение к чьему-то дяде.

— Не к живому, а к умершему. Я не рассказываю вам страшилку о человеке, который разгуливает по свету без ступней. Мой дядя умер двадцать лет назад. Это был второй муж моей тети, и я обожал его.

— Не обижайтесь, майор, но никто не может узнать ноги своего покойного дяди.

— Вообще-то я узнал не ноги, а туфли. Но наш друг Клайд-Фокс был совершенно прав.

— Клайд-Фокс?

— Эксцентричный лорд. Помните?

— Да, — вздохнул Адамберг.

— Кстати, вчера вечером я с ним виделся. Он очень расстроен: потерял своего нового друга, кубинца. Мы с ним немножко выпили, он прекрасно знает историю Индии. По его справедливому замечанию, что можно всунуть в туфли? Ноги. И как правило, собственные. Стало быть, если туфли принадлежат моему дяде, то имеется большая вероятность, что ноги внутри также принадлежат ему.

— Это как лошадиный навоз, — прокомментировал Адамберг. Он вдруг почувствовал, как на него навалилась усталость.

— Какова емкость, таково и содержимое. Но я не уверен, что речь идет о моем дяде. Это может быть его кузен или просто односельчанин. Впрочем, все они там приходятся друг другу кузенами.

— Ну хорошо, — сказал Адамберг, плавно съезжая со стола. — Предположим, какой-то парень собирал коллекцию французских ног и, по несчастью, встретил на своем пути вашего дядю или его кузена. Но нам-то что до этого?

— Вы же сказали: нам не возбраняется проявлять к этому интерес, — сказал Данглар. — Это вы без конца говорили о хайгетских ногах.

— Там — возможно. Но здесь, в Гарше, мне не до этого. И очень досадно, Данглар, что вы отправились туда. Если ноги французские, Ярд обратится за помощью к нашей полиции. Это дело могли бы поручить другим, но теперь, по вашей милости, его повесят на нас. А вы нужны мне здесь, в Гарше. Эта мясорубка пострашнее, чем некрофил, который двадцать лет назад отреза́л ноги кому попало.

— Нет, не «кому попало». Думаю, он делал это с разбором.

— Так говорит Сток?

— Так говорю я. Дело в том, что, когда дядя умер, он находился в Сербии, а значит, и ноги его были там же.

— И вы пытаетесь понять, зачем этому парню отправляться за ногами в Сербию, если во Франции их шестьдесят миллионов?

— Сто двадцать миллионов. Шестьдесят миллионов человек — это сто двадцать миллионов ног. Вы совершаете ту же ошибку, что Эсталер, только в обратном смысле.

— Но почему ваш дядя находился в Сербии?

— Потому что он был сербом, комиссар. Его звали Славко Миркович.

К Адамбергу подбежал Жюстен:

— Там какой-то тип требует от нас объяснений. Мы убрали заграждения, он ничего не хочет слушать и требует, чтобы его пустили в дом.

XI

Лейтенанты Ноэль и Вуазне, стоя лицом друг к другу и вытянув руки, загораживали входную дверь. А человек, ради которого они соорудили этот двойной барьер, выглядел вполне безобидным.

— Откуда видно, что вы полицейские? — в сотый раз повторял он. — Откуда видно, что вы не воры и не бандиты? Особенно вы, — добавил он, показывая на Ноэля, у которого голова была острижена почти наголо. — Я условился о встрече с хозяином этого дома, он ждет меня в половине шестого, и я не хочу опаздывать.

— Хозяин не принимает, — произнес Ноэль, ухмыляясь еще противнее, чем обычно.

— Не верю. Покажите ваши документы.

— Мы же вам объяснили, — сказал Вуазне. — Документы у нас в пиджаках, пиджаки в доме, а мы не можем отойти от двери, потому что иначе вы войдете, а вход воспрещен.

— Конечно войду.

— Значит, получается замкнутый круг.

Либо он идиот, либо, при своем небольшом росте и тучной фигуре, очень смелый человек, подумал Адамберг, глядя на незнакомца. Ведь если он подозревал, что имеет дело с грабителями, ему следовало бы прекратить эти споры и побыстрее убраться отсюда. Однако в нем было какое-то особое, профессиональное чувство собственного достоинства, привычная уверенность в себе; его упрямое, даже несколько надменное лицо словно говорило: он намерен выполнить свою работу вопреки всему, но только при условии, что его одежда не пострадает. Кто же он? Страховой агент? Торговец произведениями искусства? Юрист? Банкир? За его решимостью прорваться через заслон крылось еще и чувство классового превосходства. Он не из тех, кто даст себя прогнать, тем более таким плебеям, как Ноэль и Вуазне. Торговаться с ними для него было недопустимо, и возможно, именно эта гордыня представителя высшей касты заменяла ему храбрость, когда он так безрассудно рисковал. Он не боялся тех, кто стоял ниже его на социальной лестнице. Однако в спокойные минуты его умное, ироничное, старомодное лицо должно было быть очень приятным. Адамберг подошел к лейтенантам с другой стороны, положил ладони на барьер из плебейских рук и поздоровался с незнакомцем.

— Если вы действительно из полиции, я не уйду отсюда, пока не поговорю с вашим начальником.

— Начальник — это я. Комиссар Адамберг.

Сколько раз и на скольких лицах Адамберг видел в эту минуту удивление и разочарование. А затем — готовность повиноваться власти, каким бы странным ни казался ее носитель.

— Очень приятно, комиссар, — сказал незнакомец, протягивая ему руку поверх живого барьера. — Поль де Жослен. Я врач месье Воделя.

Врач уже не нужен, подумал Адамберг, пожимая ему руку.

— Мне очень жаль, доктор, но к месье Воделю нельзя.

— Это я уже понял. Но как его врач, я вправе и даже обязан узнать, в чем дело, не правда ли? Он заболел? Скончался? Попал в больницу?

— Он умер.

— Значит, умер дома. Иначе здесь не было бы полиции.

— Верно.

— Когда и как это произошло? Я осматривал его две недели назад. Все было в порядке.

— Полиция вынуждена скрывать имеющуюся у нее информацию. Это обычная практика в случае убийства.

Доктор нахмурился, как будто повторил про себя: «убийство». Адамберг сообразил, что они разговаривают через живой барьер, как двое соседей, облокотившихся на ограду. Лейтенанты и не думали убрать руки, они словно застыли на месте. Адамберг тронул Вуазне за плечо, и барьер распался.

— Поговорим в саду, — предложил Адамберг. — По дому ходить нельзя, чтобы случайно не затоптать улики.

— Понимаю, понимаю. Вероятно, из тех же соображений вы не хотите поделиться со мной информацией?

— Могу вам сообщить то, что уже знают соседи. Это произошло в ночь с субботы на воскресенье, тело обнаружили вчера утром. Тревогу поднял садовник, который пришел домой в пять утра.

— Почему? Он слышал крики?

— По его словам, Водель никогда не выключал свет на ночь. А когда он вернулся, все окна были темными — притом что его хозяин панически боялся темноты.

— Знаю. Это у него с детства.

— Вы терапевт или психиатр?

— Терапевт, а также остеопат и соматопат.

— Ясно, — ничего не поняв, ответил Адамберг. — Он вам рассказывал о себе?

— Никогда: он ненавидел психиатров. Но я многое узнал, изучая его кости. В медицинском смысле они меня чрезвычайно интересовали. Водель — это был особый случай.

Доктор спохватился и умолк.

— Я понял, — сказал Адамберг. — Вы больше ничего мне не расскажете, пока я чего-нибудь не расскажу вам. Нам обоим приходится соблюдать профессиональную тайну, и это препятствует обмену информацией.

— Совершенно верно.

— Но вы понимаете, что я должен знать, где вы были в ночь с субботы на воскресенье, между одиннадцатью часами вечера и пятью часами утра?

— Понимаю и нисколько не обижаюсь. Однако, учитывая, что по ночам люди спят, а у меня нет ни жены, ни детей, какой ответ я могу вам дать? Ночью я в постели, если нет срочного вызова. Вам это знакомо.

Врач задумался, достал из внутреннего кармана ежедневник, одернул пиджак.

— Примерно в час ночи меня вызвал Франсишку, наш консьерж: он паралитик, я лечу его бесплатно. Хотел перебраться с кресла-каталки на кровать, упал, и большая берцовая кость вышла из сустава. Я вправил ему ногу и уложил его в постель. Через два часа он опять позвонил: колено распухло. Я послал его к черту, а утром зашел проведать.

— Спасибо, доктор. Вы знаете Эмиля, человека, который здесь работал по дому?

— Любителя игры в крестики-нолики? Занятный тип. Тоже мой пациент. Конечно, Эмиль не хотел лечиться, но Водель настоял: он был к нему привязан. За три года мне удалось существенно уменьшить его агрессивность.

— Да, он признает, что изменился, но говорит, что это возраст так на него действует.

— Ничего подобного, — усмехнулся доктор, и Адамберг вдруг увидел веселое, живое, лукавое лицо, которое, как он и предполагал, скрывалось за пренебрежительной гримасой. — С возрастом неврозы, как правило, не проходят, а усугубляются. Но я лечу Эмиля и постепенно добираюсь до зон оцепенения и возвращаю им подвижность, несмотря на то что этот хитрый зверь всякий раз закрывает за мной двери. Но я его одолею. Когда он был совсем маленьким, мать колотила его, однако он в этом ни за что не признается. Он обожает ее.

— Так откуда вы это знаете?

— Вот отсюда, — сказал доктор, ткнув указательным пальцем в основание черепа Адамберга, чуть выше и правее затылка.

Комиссар почувствовал едва ощутимый укол, словно на кончике пальца у доктора было жало.

— Тоже интересный случай, с вашего позволения, — вполголоса произнес доктор.

— Эмиль?

— Нет, вы.

— Но меня не били в детстве, доктор.

— Я этого и не говорю.

Адамберг шагнул в сторону, чтобы любопытствующий врач не мог дотянуться до его головы.

— У Воделя были враги? Думаю, это не является профессиональной тайной.

— Множество. Отсюда и его проблема. Причем это были опасные, а то и смертельные враги.

Адамберг, прохаживавшийся по узкой аллейке, остановился.

— Я не могу назвать их имена, — жестко сказал доктор. — Да и не вижу смысла. Это никак не связано с вашим расследованием.

У Адамберга зазвонил телефон, и он извинился, прежде чем ответить.

— Лусио, — проворчал он в трубку, — ты же знаешь, я на работе.

— Я никогда тебе не звоню, hombre, сегодня это в первый раз. Одна из малышек не может сосать, она чахнет. Я подумал, ты мог бы почесать ей лобик.

— Мне не до этого, Лусио, да и что тут сделаешь? Если она не умеет сосать, тем хуже для нее, таков закон природы.

— А если бы ты ее успокоил?

— От этого она не напьется, Лусио.

— Ты негодяй и сукин сын.

— Знаешь, Лусио, — чуть громче произнес Адамберг, — я все-таки не волшебник. И у меня был очень тяжелый день.

— У меня тоже. Представляешь, мне было трудно закуривать. Потому что я плохо вижу и не могу разглядеть конец сигареты. А дочка помогать не хочет, так как же мне быть?

Адамберг закусил губу, и доктор подошел ближе.

— Младенец не может сосать? — вежливо осведомился он.

— Котенок пяти дней от роду, — сквозь зубы ответил Адамберг.

— Если ваш собеседник не против, я бы попробовал что-нибудь сделать. Вероятно, ПДМ нижней челюсти блокируется на выдохе. Вполне возможно, закон природы тут ни при чем, это результат травмы, полученной при рождении. Роды были трудные?

— Лусио, — резким тоном спросил Адамберг, — это один из тех двоих, кого пришлось вытаскивать?

— Да, это которая вся белая, только кончик хвоста серый. Единственная девочка.

— Точно, доктор, — подтвердил Адамберг. — Лусио ее выталкивал, а я тащил, ухватив за подбородок. Может, я слишком сильно дернул? Это девочка.

— Где живет ваш друг? Если, конечно, он согласен, — скромно добавил доктор: казалось, мысль об опасности, грозившей живому существу, вдруг сделала его кротким и смиренным.

— В Париже, в Тринадцатом округе.

— А я в Седьмом. Если не возражаете, поедем вместе, и я вылечу малышку. Если, конечно, сумею. А пока пусть ваш друг протрет ее влажной тряпочкой, но так, чтобы она не промокла.

— Мы уже едем, — сказал Адамберг: у него было впечатление, что он дает сигнал к началу сложной полицейской операции. — Протри ей все тело чем-нибудь влажным, но только смотри, чтобы она не промокла.

Слегка ошалев, с ощущением, что он выпустил руль и теперь им помыкают все кому не лень — буйные невротики, иммиграционные потоки, врачи, однорукие испанцы, — Адамберг приказал подчиненным оцепить сад и повел доктора к своей машине.

— Забавно, — сказал он, выехав на окружную автостраду. — Я везу вас лечить кошку, а Водель угодил в пасть к дьяволу, прямо на острые клыки.

— Так это спланированное преступление? Он ведь был богат.

— Да. Думаю, все отойдет его сыну, — соврал Адамберг. — Вы его знаете?

— Лишь заочно, постольку, поскольку мне известен психологический тип Воделя-старшего. Желание, запрет, желание, запрет, и так далее: каков отец, таков и сын.

— Водель не хотел этого сына.

— Водель вообще не хотел детей: они стали бы легкой добычей для его врагов.

— Каких врагов?

— Если бы даже я назвал их, вам бы это ничего не дало. Все дело в маниях, долгие годы разъедавших душу, заполнивших самые потайные ее складочки и уголки. Это работа для врача, а не для полицейского. Или даже для спелеолога, если учесть ту стадию, на какой находился Водель.

— Другими словами, это были вымышленные враги?

— Не надо строить догадки, комиссар.


Лусио ждал их, сидя у сарая и похлопывал своей лапищей котенка, который лежал у него на коленях, завернутый во влажную салфетку.

— Ей конец, — произнес он сквозь слезы. Адамберг смотрел на него, не понимая, как можно так убиваться из-за кошки. — Она не может сосать. Кто это? — неприветливо сказал он, увидев доктора. — Нам тут не нужны зрители, hombre.

— Это специалист по челюстям кошек, не умеющих сосать. Уступи ему место, Лусио, и отдай котенка.

Лусио почесал отсутствующую руку и с хмурым видом выполнил приказ. Доктор сел на скамью, обхватил голову котенка своими толстыми пальцами — руки у него были удивительно крупные для его роста, почти сравнимые с громадной лапищей Лусио — и стал осторожно ощупывать ее то здесь, то там, то опять здесь. Шарлатан, подумал Адамберг, глядя на это крошечное, полуживое тельце и волнуясь больше чем следовало бы. Затем доктор принялся ощупывать таз, забарабанил подушечками пальцев по каким-то двум точкам, словно пианист, исполняющий трель, и раздалось едва слышное мяуканье.

— Ее зовут Шарм, — пробурчал Лусио.

— Сейчас вправим тебе челюсть, Шарм, — сказал доктор. — И все будет хорошо.

Теперь его толстые пальцы — Адамбергу показалось, что они постепенно разрастаются вширь, и он вспомнил Шиву с десятью руками — держали котенка за подбородок.

— Что случилось, Шарм? — тихо проговорил доктор, обхватив ее челюсть большим и указательным пальцами, как клещами. — Ты повредила сустав при рождении? Это комиссар его вывихнул? Или это ты испугалась? Потерпи минутку, сейчас у тебя все заработает. Вот, хорошо. Займемся твоим вчс.

— Это еще что такое? — подозрительно спросил Лусио.

— Височно-челюстной сустав.

Котенок не сопротивлялся, был вялым, податливым, как тесто, а когда доктор поднес его к кошке, начал сосать.

— Ну вот, — убаюкивающим голосом произнес Жослен, — в правой ветви челюстной кости головка сустава выдавалась вперед, а в левой была вдавлена. Конечно, при таком повреждении она не могла сосать. Сейчас дело пошло. Но хотелось бы точно удостовериться, что все в порядке, поэтому давайте подождем еще минуту-другую. Заодно я вправил ей крестец и подвздошные кости, они тоже слегка вдавились. Не сердитесь, но все это из-за того, что ее так энергично извлекали из материнского чрева. Она будет смелой и предприимчивой, приглядывайте за ней. Но при этом совсем не злой, наоборот, милой и ласковой.

— Да, доктор, — почтительно произнес Лусио: он не сводил глаз с котенка, который жадно, чуть не захлебываясь, сосал материнское молоко.

— И она всегда будет рада поесть. Из-за этих пяти дней.

— Как Фруасси, — пробормотал Адамберг.

— Это другая кошка?

— Это одна из моих подчиненных. Она без конца ест, она прячет еду про запас, и при этом она страшно худая.

— Тревожное расстройство, — устало проговорил доктор. — Надо бы и ею заняться. Всеми надо бы заняться, в том числе и мной самим. Я бы выпил вина или чего-нибудь другого, — сказал он вдруг, — если это никому не помешает. Сейчас время аперитива. Возможно, вам так не показалось, но я потратил много сил.

Сейчас в нем не осталось ничего от надменного сноба, которого Адамберг увидел по другую сторону живого барьера. Доктор ослабил узел галстука и запустил пальцы в седую шевелюру: так выглядит человек из народа, сумевший справиться с тяжелой работой, хотя еще час назад не был уверен, что справится. Этому человеку захотелось выпить, и Лусио отреагировал немедленно.

— Куда это он? — спросил доктор, увидев, что Лусио торопливо шагает к живой изгороди в глубине сада.

— Дочь запрещает ему пить и курить. Он прячет спиртное и сигареты в кустах. Причем сигареты у него хранятся в двойной пластиковой коробке, чтобы в дождь не намокли.

— Дочь, конечно, знает об этом.

— Конечно.

— А он знает, что она знает?

— Конечно.

— Так устроен мир: он движется по лабиринту наших тайных мыслей. Что произошло с его рукой?

— Оторвало взрывом во время гражданской войны в Испании, когда ему было девять лет.

— Но до этого было что-то еще, верно? Какая-то незажившая рана? Или травма? В общем, что-то такое, что не удалось исправить?

— Пустяк, — проронил Адамберг. — Укус паука, который так и не перестал чесаться.

— Он будет чесаться всю жизнь, — философски заметил доктор. — Это у него сидит здесь, — добавил он, постучав по лбу, — впечаталось в нейроны. Нейроны, так и не понявшие, что руки уже нет. Это тянется годами, и рассудок ничего не может с этим поделать.

— Для чего тогда нужен рассудок?

— Для того чтобы успокаивать, а это уже немало.

Лусио шел к ним с тремя стаканами, зажатыми в руке, и бутылкой, которую он придерживал подбородком. Зайдя в сарай, он поставил все это на пол, а потом озабоченно взглянул на котенка, все еще сосавшего мать.

— А она не лопнет? От объедения?

— Нет, — сказал доктор.

Лусио наполнил стаканы и предложил выпить за здоровье малышки.

— Доктор знал про твою руку, — сказал Адамберг.

— Ну ясное дело, — отозвался Лусио. — Укус паука чешется так, что до нутра пробирает.

XII

— Может, этот парень и мастер своего дела, — сказал Лусио, — но я бы не хотел, чтобы он трогал мою голову. Чего доброго, он и меня заставит сосать.

Именно это ты и делаешь сейчас, подумал Адамберг, глядя, как Лусио сосет край стакана с характерным чавкающим звуком. Лусио предпочитал пить из бутылки. Стаканы он принес только ради доктора. Доктор ушел час назад, и теперь они вдвоем допивали бутылку, глядя на спящих котят. Лусио считал, что бутылку надо обязательно допить, иначе вино испортится. Не можешь выпить сразу — не открывай.

— Мне тоже не хочется, чтобы он меня осматривал, — сказал Адамберг. — Он всего только положил палец вот сюда, — комиссар показал на затылок, — и вроде бы там обнаружилась какая-то сумятица. «Интересный случай» — так он сказал.

— На их языке это значит: что-то не в порядке.

— Да.

— Но если эта сумятица тебе по душе, тогда не о чем волноваться.

— Лусио, представь на секунду, что ты — Эмиль.

— Ладно, — согласился Лусио, в жизни не слышавший об Эмиле.

— Драчун, не умеющий контролировать агрессию, пятьдесят три года, рассудительный и смирившийся с судьбой, спасенный старым чудаком, который нанял его выполнять всю работу по дому, в том числе и играть с хозяином в крестики-нолики, по вечерам, у камина, за рюмочкой «гиньоле».

— Нет, — сказал Лусио. — Меня тошнит от «гиньоле».

— Представь, что ты — Эмиль и старик угощает тебя «гиньоле».

— Ну допустим, — недовольным тоном сказал Лусио.

— Забудь о «гиньоле», это не так важно. Думай о чем-нибудь другом.

— Ладно.

— Представь, что твоя мать живет в доме престарелых, а твоя собака — на ферме у твоих родственников, ее туда отдали, когда ты был в тюрьме, где провел в общей сложности одиннадцать лет, и еще представь, что каждую субботу ты садишься в фургончик, заезжаешь за матерью, ужинаешь с ней в ресторане, а потом едешь к собаке и везешь ей в подарок мясо.

— Минутку. Я должен мысленно увидеть фургончик.

Лусио разлил по стаканам то, что еще оставалось в бутылке.

— Он синий, с закругленными углами, краска облупилась, заднее стекло закрыто занавеской, на крыше — заржавленная лестница.

— Теперь вижу.

— Представь, что ты ждешь пса возле фермы, он перескакивает через забор, ест вместе с тобой, и ты полночи сидишь с ним в фургончике, а в четыре утра едешь домой.

— Минутку. Я должен мысленно увидеть пса.

— А мать? Ее ты видишь?

— Ее вижу.

— Пес длинношерстый, грязно-белый, с редкими темными крапинами, с длинными висячими ушами, маленький, как мячик, метис с большими глазами.

— Теперь вижу.

— А теперь представь, что старого чудака убили, а он оставил тебе наследство, обделив сына. Ты стал богачом. Представь, что легавые считают тебя убийцей и хотят арестовать.

— Тут и представлять нечего. Ясное дело, они хотят меня арестовать.

— Ага. Представь, что ты отбиваешь яйца одному легавому, ломаешь ребро другому и смываешься.

— Ладно.

— Как тебе быть с матерью?

Лусио пососал край стакана:

— Встретиться с ней я не могу, легавые следят за домом. Значит, я пошлю ей письмо, чтобы она не волновалась.

— А как быть с псом?

— Легавые знают, где он живет?

— Нет.

— Ну, значит, я поеду к нему: надо его успокоить, сказать, чтобы не волновался, если меня долго не будет, потому что я вернусь.

— Когда?

— Когда я вернусь?

— Нет, когда ты к нему поедешь?

— Да прямо сразу и поеду. Они же меня вот-вот поймают, надо успеть предупредить пса. А мать — у нее голова работает?

— Да.

— Очень хорошо. Значит, если я попаду в тюрягу, легавые ее предупредят. А пса они предупреждать не будут. Сам понимаешь. Одно дело можно оставить на них, другое — нет. Выходит, пса должен предупредить я. И как можно скорее.

Адамберг погладил кончиками пальцев живот Шарм, покрытый мягким пушком, вылил то, что оставалось у него в стакане, в стакан Лусио и встал, отряхивая брюки на ягодицах.

— Слушай, hombre, — сказал Лусио, поднимая свою лапищу, — если хочешь встретиться с тем парнем, пока он один, до того, как он встретится с псом, и до того, как пес встретится с полицией, тебе надо ехать сейчас.

— А я не сказал, что не поеду сейчас.

— Нет, ты не сказал.


Адамберг ехал медленно, он чувствовал, что усталость и вино подорвали его силы. Садясь в машину, он выключил телефон и GPS на случай, если какой-нибудь легавый окажется столь же смышленым, как Лусио, — хотя такое вряд ли было возможно, даже в сказках и легендах Мордана. У комиссара не было никакого плана насчет тупицы Эмиля. Только идея Лусио: надо успеть добраться до Шатодёна, пока легавые не добрались до пса. Почему? Потому что в фургончике был другой навоз? Нет. Ведь он еще не знал об этом, когда увидел, что Эмиль убегает, и все-таки дал ему убежать. Так в чем дело? В том, что Мордан встал у него на пути, как носорог? Нет, Мордан был не в себе, вот и все. В том, что Эмиль — славный парень? Нет, Эмиль не был славным парнем. Потому что Эмиль мог сдохнуть с голоду, как крыса, отсиживаясь в кустах по милости неуравновешенного полицейского? Возможно. Но разве в тюряге ему будет лучше, чем в кустах?

Адамберг был не любитель возводить сложные логические конструкции, основанные на слове «возможно», а Данглар обожал это занятие: любая попытка заглянуть в будущее буквально завораживала его. Адамберг просто ехал на ферму, всей душой надеясь, что никто из легавых не подслушал утром его разговор с тупицей Эмилем, с богачом Эмилем, владельцем домов в Гарше и Вокрессоне. А в это время Данглар тосковал в туннеле под Ла-Маншем и без конца пил шампанское, и все оттого, что ему захотелось узнать, кому принадлежали ноги, отрезанные каким-то психом в далеких горах, — его дяде, кузену его дяди или кому-то еще? А в это время Мордан пустым взглядом смотрел на стены тюрьмы Френ, и, черт возьми, что можно было сделать для Мордана?


Адамберг оставил машину на обочине, в тени деревьев, и последние пятьсот метров прошел пешком, не спеша, пытаясь сориентироваться. Где-то здесь должен быть забор, через который прыгает пес, — но как его найти? Полчаса он кружил возле фермы — три четверти скота в молочном хозяйстве, одна четверть на мясо, — пока не нашел подходящий забор. Другие собаки учуяли его издали и захлебывались лаем. Он прислонился к дереву и застыл неподвижно, проверяя, при нем ли его сумка и пистолет. Вокруг пахло навозом, и этот запах подействовал на него успокаивающе, как на любое человеческое существо. Не спать, ждать, надеяться, что Лусио был прав.

И вдруг с дуновением теплого ветра до него донесся тихий, прерывистый стон. Источник звука был где-то за забором, метрах в пятидесяти от комиссара. Зверек, застрявший в кустах? Крыса? Куница? В любом случае кто-то совсем маленький. Адамберг плотнее прижался к стволу, присел на корточки и стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, чтобы не задремать. Он представил себе, как Эмиль добирается сюда из Гарша, пешком и автостопом, в кабине у дальнобойщиков — они не приглядываются к пассажиру, лишь бы платил. Утром на Эмиле поверх комбинезона была легкая куртка, грязноватая, с обтрепанными рукавами. Адамберг не сразу вспомнил слова Эмиля, сначала мысленно увидел его расставленные руки с растопыренными пальцами: это он показывал, какого размера его пес. «Вот такой маленький». Адамберг привстал, разогнув колено, и прислушался к жалобному звуку, который не смолкал. Вот такой маленький. Его пес.

Осторожно ступая, он пошел на звук. Через три метра он различил в полутьме белый комочек, который в панике метался вокруг тела, лежавшего на земле.

— Черт! Эмиль!

Адамберг приподнял его за плечо и тронул шею. Он почувствовал биение пульса. Сквозь дыры на одежде пес лизал живот Эмиля, потом стал лизать бедро и при этом тонко, беспомощно скулил. На секунду он умолк, чтобы рассмотреть Адамберга, потом радостно тявкнул, словно говоря: какое счастье, парень, что ты пришел на подмогу. Потом снова стал рвать на Эмиле брюки и лизать ему бедро: казалось, он старается как можно обильнее намазать его слюной. Адамберг включил фонарик и осветил лицо Эмиля, потное и покрытое грязью. Буйный Эмиль был побежден и повержен: деньги не принесли ему счастья.

— Не говори ни слова, — приказал Адамберг.

Приподняв левой рукой голову Эмиля, он осторожно просунул пальцы под затылок, ощупал голову сверху и снизу, спереди и сзади. На голове ран не было.

— Если ответ «да» — закрывай глаза. Ты чувствуешь ступню? Я на нее нажимаю.

— Да.

— Другую? Я нажимаю.

— Да.

— Видишь мою руку? Знаешь, кто я?

— Комиссар.

— Верно, Эмиль. Ты ранен в живот и в бедро. Ты помнишь, что произошло? Ты подрался?

— Нет. В меня стреляли. Четыре раза, два раза попали. Там, у водонапорной башни.

Эмиль указал куда-то влево. Адамберг вгляделся в темноту, выключил фонарик. Водонапорная башня высилась метрах в ста, позади купы деревьев, мимо которых Эмилю пришлось проползти, чтобы добраться до забора. Он не дотянул совсем чуть-чуть. Стрелявший мог вернуться.

— Некогда вызывать скорую помощь. Надо поскорее убраться отсюда.

Адамберг быстро ощупал спину Эмиля.

— Тебе повезло, пуля прошла навылет, не задев позвоночник. Через две минуты я подгоню машину. Скажи псу, чтобы прекратил скулить.

— Заткнись, Купидон.


Адамберг подогнал машину с погашенными фарами как можно ближе к Эмилю, опустил спинку переднего сиденья. На заднем сиденье остался чей-то легкий бежевый плащ, вероятно лейтенанта Фруасси, предпочитавшей строгий деловой стиль. Он взял нож, распорол плащ в нескольких местах, оторвал рукава, вырезал две длинные полоски ткани и наткнулся на карманы, верхний и нижний, набитые до отказа. Адамберг вытряхнул их содержимое в темноту. Там были банки с паштетом, сухофрукты, пачки печенья, полбутылки воды, конфеты, четверть литра вина в картонном пакете и три крошечные бутылочки коньяка, какие продаются в буфетах поездов. На секунду он ощутил жалость к Фруасси, а затем — прилив благодарности. Сегодня запасы этой невротички ему очень пригодятся.

Пес замолк, перестал лизать раны хозяина и уступил место Адамбергу. Комиссар осветил фонариком рану на животе: она была чистой. Язык Купидона вычистил ее края, убрал землю, отлепил приставшую к ней рубашку.

— Твой пес хорошо поработал.

— Слюна собаки — это антисептик.

— А я и не знал, — сказал Адамберг, перебинтовывая раны полосами ткани, оторванными от плаща.

— Ты, похоже, мало чего знаешь.

— А ты? Ты знаешь, сколько рук у Шивы? Я как минимум знал, что сегодня вечером ты будешь здесь. Сейчас я тебя понесу, постарайся не орать.

— Я подыхаю от жажды.

— Потерпи.

Адамберг устроил Эмиля на заднем сиденье, осторожно вытянул его ноги.

— Знаешь что? — сказал он. — Мы возьмем с собой пса.

— Угу, — ответил Эмиль.


Адамберг проехал с погашенными фарами пять километров, потом остановился на развилке, не выключая мотор. Он откупорил бутылку с водой — и внезапно передумал.

— Я не могу дать тебе пить, — сказал он. — А вдруг у тебя пробит желудок?

Адамберг включил сцепление и выехал на автостраду.

— До больницы в Шатодёне еще двадцать километров. Как думаешь, продержишься?

— Заставляй меня говорить. А то все кружится.

— Смотри все время вперед. Ты хоть немного разглядел парня, который в тебя стрелял?

— Нет. Стреляли из-за водонапорной башни. Он поджидал меня там, это ясно как день. Я тебе сказал: четыре пули, и только две попали в цель. Это не профессионал. Когда я упал, то услышал, как он подбежал ко мне. Я притворился мертвым, он попытался прощупать пульс, проверить, угрохал меня или нет. Он паниковал, но вполне мог на всякий случай всадить в меня еще две пули.

— Говори помедленнее, Эмиль.

— Угу. К перекрестку подъехала машина, он испугался и улепетнул, как заяц. Я выжидал, не двигался, потом пополз к ферме. Не хотел, чтобы Купидон, если я сдохну, ждал меня десять лет. Ждать — это не жизнь. Я не знаю, как тебя звать.

— Адамберг.

— Ждать, Адамберг, — это не жизнь. Тебе уже приходилось ждать? Ждать долго?

— Думаю, да.

— Женщину?

— Думаю, да.

— Ну так это не жизнь.

— Это не жизнь, — согласился Адамберг.

Эмиль вздрогнул и оперся о дверцу.

— Осталось всего одиннадцать километров, — сказал Адамберг.

— Ты говори, а у меня что-то уже не очень получается.

— Не уходи. Я буду задавать вопросы, а ты отвечай «да» или «нет». Как в игре.

— Наоборот, — выдохнул Эмиль. — В игре нельзя говорить «да» и «нет».

— Ты прав. Этот парень явно поджидал тебя. Ты кому-нибудь говорил, что едешь на ферму?

— Нет.

— Никто, кроме старика Воделя и меня, не знал про это место?

— Нет.

— Но ведь Водель мог рассказать кому-то про твоего пса? Сыну, например?

— Да.

— Ему нет смысла тебя убивать, потому что в случае твоей смерти он не получит твою часть наследства. Так написано в завещании.

— Он в злобе.

— На тебя? Конечно. А сам ты написал завещание?

— Нет.

— Некому наследовать твое имущество? Детей у тебя точно нет?

— Нет.

— Старик ничего не передавал тебе на хранение? Какой-нибудь документ, папку, исповедь или покаянное письмо?

— Нет. А за тобой тоже могли проследить, — с трудом проговорил Эмиль.

— Только один человек знал, что я еду сюда, — возразил Адамберг. — Это старый испанец, у которого только одна рука и нет машины. Кроме того, в тебя стреляли раньше.

— Да.

— Осталось три километра. За тобой тоже могли следить, с того момента, как ты оказался возле больницы в Гарше. Там были три полицейские машины, каждый бы догадался, что ты где-то поблизости. Ты прятался в больнице?

— Два часа.

— Где именно?

— Где скорая помощь. В комнате ожидания, вместе с другими.

— Неплохое укрытие. А ты не заметил слежки, когда вышел оттуда?

— Нет. Хотя сзади вроде ехал мотоцикл.

Адамберг остановился перед входом в отделение скорой помощи, толкнул желтую пластиковую дверь, окликнул усталого интерна и вынул свое удостоверение, чтобы ускорить дело. Четверть часа спустя Эмиль лежал на каталке, из руки торчал катетер с отходящей от него трубкой.

— Мы не можем оставить здесь собаку, месье, — сказала сестра, передавая Адамбергу вещи Эмиля, свернутые и уложенные в пакет.

— Знаю, — ответил Адамберг и взял Купидона, который успел улечься на ногах Эмиля. — Слушай внимательно, Эмиль: никого к себе не пускай. Ни одного человека. Я предупрежу в приемном отделении. Где хирург?

— В операционной.

— Скажите ему, чтобы обязательно сохранил пулю, которую вынет из бедра.

— Секунду, — сказал Эмиль, когда его собрались увозить. — На случай, если я загнусь. Водель просил меня кое-что сделать, когда он умрет.

— Ага. Вот видишь.

— Но это любовные делишки. Сказал, женщина уже старая, но ей это будет приятно. Написал шифром, не доверял мне. Я должен был отправить письмо после его смерти. Заставил поклясться, что я это сделаю.

— Где письмо, Эмиль? И адрес?

— У меня в кармане штанов.

XIII

Банки с паштетом, печенье, скверное вино в картонном пакете и крошечные бутылочки коньяка: сейчас, шагая к стоянке, Адамберг думал только об этом странном наборе. В другое время и в другом месте такой объект желания выглядел бы недостойным и жалким, но сейчас он казался соблазнительным и прекрасным, и вся энергия комиссара была нацелена на него. Усевшись сзади, он разложил на сиденье припасы Фруасси. Консервы открывались без помощи ножа, к пакету с вином была приклеена соломинка: Фруасси умела предусмотреть всё. Как в хозяйстве, так и в работе: она была инженером-связистом и специализировалась на прослушке телефонов. Адамберг намазал паштет на печенье и мигом сожрал этот сладко-соленый бутерброд. Потом он сделал такой же для пса, потом еще один — для себя, и так до тех пор, пока все три банки не опустели. У него не возникло проблем с псом. Казалось, они вместе прошли огонь, воду и медные трубы, их дружба обходилась без прошлого и не нуждалась в комментариях. А потому Адамберг не сердился, что от Купидона пахнет навозом и этот запах пропитал всю машину. Он налил псу воды в пепельницу и открыл пакет с вином. Пойло — другим словом это назвать было нельзя — полилось ему в глотку, и он словно воочию увидел схему своей пищеварительной системы, вычерченную кислотой. Но он допил вино, ему даже понравилось это жжение внутри: не зря говорят, что небольшая боль обостряет вкус к жизни. Он чувствовал прилив счастья оттого, что нашел Эмиля и не дал парню истечь кровью под жалобное повизгивание пса. Счастье прямо-таки переполняло его, он сидел и любовался крошечными бутылочками коньяка и только спустя какое-то время спрятал их в карман.

Полулежа на заднем сиденье, чувствуя себя так же комфортно, как в номере дорогого отеля, он набрал номер Мордана. Данглар сейчас мог думать только о ногах своего дядюшки, Ретанкур пускай выспится, она проработала без отдыха двое суток. А вот Мордану, чтобы побороть чувство подавленности, необходимо действовать — именно этим, конечно же, и объясняется его нелепое поведение сегодня утром. Адамберг взглянул на часы: только один из двух циферблатов светился в темноте. Четверть второго. Прошло полтора часа с момента, как он нашел Эмиля, и два с половиной часа с момента, когда в Эмиля стреляли.

— Не спешите, Мордан, я подожду, пока вы полностью проснетесь.

— Говорите, комиссар. Я не спал.

Адамберг положил руку на спину Купидона, чтобы тот перестал скулить, и прислушался к шуму в трубке. Это был уличный шум: катили машины, проехал тяжелый грузовик. Мордан стоял на пустынном проспекте возле тюрьмы Френ и смотрел на стены.

— Я взял Эмиля Фейяна, майор. В него всадили две пули, он в больнице. Нападение произошло до двадцати трех часов, в двадцати километрах от Шатодёна, в сельской местности. Найдите мне Пьера Воделя, проверьте, вернулся ли он домой.

— По идее — да, комиссар. Он должен был приехать в Авиньон примерно в семь вечера.

— Но мы ведь точно не знаем, иначе бы я не просил вас проверить. Сделайте это прямо сейчас: если он сел на ночной поезд, то еще не успел доехать. Только не звоните, он мог выключить телефон. Пошлите авиньонских легавых к нему на квартиру.

— На каком основании?

— Водель у нас под наблюдением, он не вправе покидать страну.

— Ему незачем убивать Эмиля. Согласно завещанию, в случае смерти Эмиля его доля достается матери.

— Мордан, я прошу вас провести проверку и доложить мне о результате. Как только у вас будет информация, звоните.

Адамберг открыл пакет с одеждой Эмиля, вытащил слипшиеся от крови брюки и достал из заднего кармана сложенный в восемь раз лист бумаги, оставшийся сухим. Почерк угловатый, четкий: рука Воделя-старшего. «Кёльн, Кирхштрассе, 34, мадам Абстер». А дальше — «Bewahre unser Reich, widerstehe, auf dass es unantastbar bleibe». И наконец, непонятное слово, написанное заглавными буквами: КИСЛОВА. Водель любил немецкую даму. И у них был свой пароль, как у подростков.

Разочарованный Адамберг засунул бумагу себе в карман, растянулся на сиденье и мгновенно заснул, успев лишь почувствовать, что Купидон прижался к его животу и положил голову на его руку.

XIV

В окно машины стучали. Парень в белом халате что-то кричал и размахивал руками. Адамберг приподнялся, опираясь на локоть, он плохо соображал, колени затекли.

— У вас проблемы? — нервно спросил парень. — Это ваша машина?

При дневном свете — Адамберг заметил это сразу — машина действительно наводила на мысль о проблемах, причем серьезных. Во-первых, он сам: руки измазаны засохшей кровью, одежда порвана и выпачкана в земле. Затем собака: морда почернела от вылизывания раны, шерсть слиплась. Правое переднее сиденье в грязи, на заднем лежат окровавленные вещи Эмиля и вдобавок пустые консервные банки, раскрошенное печенье, пепельница и нож. На полу валяется раздавленный пакет из-под вина, а рядом — револьвер. Одним словом, неопрятное убежище беглого преступника. К парню в белом халате подошел еще один, очень высокий, чернявый и настроенный воинственно.

— Извините, — сказал он, — но мы вынуждены принять меры. Мой коллега звонит в полицию.

Адамберг вытянул руку, чтобы опустить стекло, и мельком взглянул на часы. Черт, уже девять утра, а его не разбудили, и Мордан не позвонил.

— Не пытайтесь выйти из машины, — предупредил высокий, напирая на дверцу.

Адамберг достал удостоверение и прижал его к стеклу, чтобы медики взглянули и немного поутихли. Затем опустил окно и сунул удостоверение им в руки.

— Полиция, — сказал он. — Комиссар Адамберг, уголовный розыск. В час пятнадцать ночи я привез к вам человека с двумя пулевыми ранениями. Его зовут Эмиль Фейян, проверьте.

Тот, что был пониже, набрал номер из трех цифр и отошел, чтобы поговорить.

— О'кей, — сказал он, вернувшись, — они подтверждают. Выходите.

Выйдя из машины, Адамберг размял колени и плечи, отряхнул пиджак.

— Похоже, там был настоящий бой, — с любопытством сказал высокий. — Вид у вас жуткий. Это и ввело нас в заблуждение.

— Сожалею. Я сам не заметил, как заснул.

— У нас тут есть душ и найдется, чем подкрепиться, если пожелаете. А вот с остальным, — продолжал он, разглядывая то ли костюм Адамберга, то ли самого комиссара, — с остальным мы помочь не сможем.

— Спасибо, я принимаю ваше приглашение.

— Но собаке в здание нельзя.

— Я не могу взять ее с собой, чтобы помыть?

— Нет, к сожалению.

— Отлично. Сейчас переставлю машину в тень и пойду с вами.

После глотка свежего воздуха вонь в машине показалась Адамбергу нестерпимой. Он налил в пепельницу воды, достал из пачки печенье, объяснил Купидону, что скоро придет, взял револьвер и кобуру. Эту машину особенно любил аккуратист Жюстен, и, прежде чем вернуть, ее необходимо было отдраить самым тщательным образом.

— Ты в этом не виноват, но от тебя воняет, — сказал он псу. — Правда, тут все воняет, не исключая и меня самого. Так что не огорчайся.

Стоя под душем, Адамберг сообразил, что Купидона мыть нельзя. От него пахло псиной, но также и грязью с фермы, и пусть совсем чуть-чуть, но пахло навозом. Возможно, частички навоза присохли к его шерсти. Адамберг натянул на себя грязную, но основательно оттертую и вытряхнутую одежду и вернулся в комнату санитаров. Его ждал термос с кофе, на столе были варенье и хлеб.

— Мы справлялись о раненом, — сказал высокий чернявый санитар, которого, если верить карточке на отвороте халата, звали Андре. — Видно, крепкий парень, ведь он потерял столько крови. Желудок прострелен, поясничная мышца надорвана, но тазовая кость цела, пуля ее только царапнула. Все прошло хорошо, проблем вроде быть не должно. Его хотели убить?

— Да.

— Вот здорово, — сказал санитар, как будто радуясь чему-то.

— Когда его можно будет перевезти? Я должен его забрать.

— А что, в нашей больнице ему плохо?

— Вовсе нет, — сказал Адамберг, допивая кофе. — Но тот, кто хотел его убить, придет за ним сюда.

— Усвоил, — сказал Андре.

— Никого к нему не пускайте. Не принимайте ни цветов, ни подарков. В его комнату нельзя вносить ничего такого.

— Усвоил, можете на меня рассчитывать. Отделение гастроэнтерологии — это мой коридор. Думаю, врач разрешит его перевезти дня через два. Обратитесь к доктору Лавуазье.

— Лавуазье? Как ученый Лавуазье?

— Вы его знаете?

— Если это он три месяца назад работал в Дурдане, то знаю. Он вывел из комы одного моего лейтенанта.

— Его только что перевели к нам на должность главного хирурга. Сегодня вы не сможете встретиться с ним, ночью у него было три операции, и сейчас он отдыхает.

— Напомните ему обо мне, а главное, о Виолетте Ретанкур — не забудете имя? — и попросите приглядеть за Эмилем и подыскать ему временное жилье, но так, чтобы об этом никто не знал.

— Усвоил, — снова сказал санитар. — Мы позаботимся о вашем Эмиле. Хотя, сдается мне, это парень, от которого одни неприятности.

— Так и есть, — согласился Адамберг, пожимая ему руку.


Адамберг вышел на парковку и достал телефон. Батарея разрядилась. Он вернулся в больницу, нашел телефон-автомат и позвонил в Контору. Трубку взял бригадир Гардон, слегка глуповатый, очень старательный, душа нараспашку, явно не созданный для этой работы.

— Мордан на месте? Дайте мне его, Гардон.

— Если можно, комиссар, будьте с ним помягче. Сегодня ночью его дочь до крови разбила себе голову о стену. Ничего серьезного, но майор ходит как зомби.

— В котором часу это случилось?

— По-моему, около четырех. Мне об этом Ноэль рассказал. Даю вам майора.

— Мордан? Это Адамберг. Вы мне звонили?

— Нет, комиссар, извините меня, — бесцветным голосом ответил Мордан. — Ребята из Авиньона решили с этим не торопиться. Если честно, они попросту наорали на меня. Сказали, у них и так дел по горло, две дорожные аварии и еще какой-то парень с ружьем влез на городскую стену. В общем, им не до нас.

— Черт побери, Мордан, вы должны были на них надавить. Напомнили бы, что мы расследуем убийство, причем весьма неординарное.

— Я настаивал, но они сказали, что в семь утра, как положено, заходили проверить, не сбежал ли Водель, и он был дома.

— А жена?

— Тоже.

— Скверно, майор, очень скверно.

Раздосадованный Адамберг подошел к машине, открыл все окна и неуклюже плюхнулся на водительское место.

— Сам понимаешь, — сказал он псу, — к семи утра Водель в любом случае успел бы добраться до дому, у него была уйма времени. И теперь мы никогда не узнаем правду. Это Мордан виноват, он не надавил на них как надо, уж ты мне поверь. У него сейчас в голове только одно, и ветер отчаяния играет этой головой, словно воздушным шариком. Он дал указания авиньонцам — и умыл руки. Мне надо было вовремя сообразить, что Мордан сейчас ни на что не годен. Эсталер и то бы справился лучше.


Когда два часа спустя он с Купидоном под мышкой вернулся в Контору, на него почти не обратили внимания. Там царило странное возбуждение, полицейские как заводные носились по кабинетам, и в воздухе пахло утренним потом. Встречаясь, они едва смотрели друг на друга, перебрасывались короткими словами и словно бы избегали комиссара.

— Что-то случилось? — спросил он у Гардона, не захваченного общим волнением.

Обычно волнение захватывало бригадира на несколько часов позже, чем остальных, успев к тому времени сильно ослабеть, как штормовой ветер из Бретани, когда он достигает Парижа.

— Ну, тут эта газета, — пояснил он, — а еще, наверно, результаты экспертизы.

— Ладно, Гардон. Надо почистить бежевую машину, «девятку». Пусть проведут особую обработку, там внутри кровь, грязь и вообще беспорядок.

— Боюсь, с этим будут большие проблемы.

— Ничего страшного, там на креслах пластиковые чехлы.

— Я имею в виду собаку. Вы ее где-то подобрали?

— Да. На ней навоз.

— У нас же кот. Не представляю, как они уживутся.

Адамберг почти позавидовал бригадиру. У Гардона было нечто общее с Эсталером: оба не умели классифицировать события по степени важности. А ведь бригадир вместе со всеми был в Гарше и, как все, ходил по чудовищному кровавому месиву. Или это своего рода защитная реакция? Если так, Гардон, по-видимому, поступает правильно. Правильно и то, что он беспокоится о собаке. Впрочем, громадный вялый котище, обитавший в Конторе, не был склонен к агрессии; с утра до вечера он спал на нагретой крышке одного из ксероксов. Три раза в день сотрудники по очереди — чаще других Ретанкур, Данглар и Меркаде, которому передавалась непомерная сонливость кота, — относили одиннадцатикилограммовую тушу к миске и стояли рядом во все время кошачьей трапезы. В конце концов пришлось поставить возле миски стул, чтобы люди могли продолжать работу, не нервничать и не торопить кота.

Миска и стул находились возле комнаты, где стоял автомат с напитками: таким образом, водопой для людей соседствовал с водопоем для животного. Дивизионный комиссар Брезийон возмутился и прислал официальное письмо с требованием убрать кота. Поэтому, когда раз в три месяца Брезийон являлся с инспекцией — вернее, с придирками, поскольку поводов для настоящей критики он не обнаруживал, успехи Конторы были неоспоримы, — все спешно прятали подушки, на которых почивал Меркаде, ихтиологические журналы, которые собирал Вуазне, бутылки с вином и древнегреческие словари Данглара, порнографические журналы Ноэля, продуктовые запасы Фруасси, кошачью подстилку и миску, эфирные масла Керноркяна, переносную лампу Мореля, сигареты Ретанкур, и в итоге помещения становились идеально пригодными для работы и совершенно непригодными для жизни.

Во время этой радикальной уборки проблемы возникали только с котом, который, когда его пытались запереть в шкаф, издавал душераздирающее мяуканье. Один из сотрудников выносил его во двор и сидел с ним в машине до ухода Брезийона. Адамберг сразу отказался убрать громадные рога двух оленей, лежавшие на полу в его кабинете: он заявил, что это важнейшие улики в одном расследовании.[8] Со временем — а с тех пор, как двадцать восемь полицейских обосновались в этом здании, прошло уже три года — операция по камуфляжу становилась все более долгой и затруднительной. Присутствие Купидона осложняло дело, но, конечно же, он находился в Конторе лишь на временном основании.

XV

Только когда Адамберг дошел до середины большой комнаты, присутствующие обратили внимание на его запачканную одежду, небритое лицо и маленькую грязную собачонку у него под мышкой. Все моментально сдвинули стулья и расселись вокруг него. Комиссар коротко рассказал о событиях прошедшей ночи — об Эмиле, о происшествии на ферме, о больнице, о собаке.

— Вы знали, куда он направился? Почему же вы тогда не избавили меня от этой беготни? — сердито спросила Ретанкур.

— О собаке я вспомнил много позже, — соврал Адамберг. — Когда пришел врач Воделя.

— А какая нам польза от этого доктора? — поинтересовался Жюстен своим тонким голосом.

— В данный момент он ничего не говорит нам о Воделе, а мы ничего не говорим ему об убийстве. Он ссылается на профессиональную тайну, мы — тоже. И ни одна из противоборствующих сторон не намерена уступать.

— Тайны больше нет, противоборство окончено, — едва слышно произнес Керноркян.

— Впрочем, кое-что он все же сказал. По его словам, у Воделя были враги, но, скорее всего, вымышленные. Доктор знает больше, чем говорит. Это опытный врач, он сумел вправить вывихнутую челюсть так, чтобы можно было сосать.

— Кому? Воделю?

Адамберг не ответил Эсталеру, даже не посмотрел в его сторону: иногда у комиссара возникало впечатление, что Эсталер задает такие вопросы нарочно. Зато он взглянул на Мореля — тот быстро что-то записывал в блокнот. Адамберг давно заметил, что Морель записывает все ляпы Эсталера, чтобы потом выбрать самые лучшие, для коллекции. Комиссар находил это увлечение небезобидным. Перехватив его взгляд, Морель поспешно закрыл блокнот.

— А где находился Пьер-младший, когда стреляли в Эмиля? Он точно был в Авиньоне? Это проверено? — спросил Вуазне.

— Мордан связался с авиньонскими легавыми. Но они заявили, что у них есть дела поважнее, и в итоге упустили время.

— Черт, он должен был надавить на них.

— Он пытался, — резко сказал Адамберг. Ему хотелось защитить Мордана, чья голова плыла по воздуху, словно воздушный шарик. — Гардон говорит, из лаборатории пришли результаты экспертизы. Что в них?

Данглар автоматически поднялся с места. Никто не мог вкратце суммировать научные данные так, как это делал майор с его безотказной памятью, обширными знаниями и гибким умом. Второй визит в Англию прямо-таки возродил Данглара: сейчас у него была почти правильная осанка, почти свежий цвет лица, почти бодрый вид.

— Согласно заключению экспертов, труп был расчленен приблизительно на четыреста шестьдесят фрагментов, из которых примерно триста измельчены до состояния крошек или кашицы. Для расчленения преступник пользовался как топором, так и пилой, укладывая фрагменты тела на деревянную колоду. В пробах, взятых с места преступления, обнаружены микроскопические щепки, явно разлетевшиеся из-под топора, и деревянные опилки, неопровержимо свидетельствующие об использовании пилы. Та же колода применялась и при размозжении твердых фрагментов. Частицы слюды и кварца, обнаруженные в мягких тканях, указывают на то, что преступник, положив фрагмент тела на колоду, накрывал его сверху обломком гранита, по которому ударял дубиной. Такой усиленной обработке подверглись все суставы, щиколотки, запястья, колени, локти, головки плечевых и бедренных костей, зубы, превращенные в порошок, и кости ступней. Были также раздроблены кости больших пальцев ног, однако фаланги остальных пальцев на ногах, от второго до пятого, остались целыми. Меньше всего пострадали кисти рук, за исключением запястья, а также обломки длинных костей, подвздошная кость, седалищная кость, ребра и грудная кость.

Адамберг успел понять далеко не все: он поднял руку, пытаясь остановить этот словесный поток. Но Данглар, ни на кого не обращая внимания, вдохновенно продолжал:

— Части позвоночника подверглись различной обработке в зависимости от их расположения: крестцовые и шейные позвонки пострадали значительно сильнее, чем поясничные и спинные. От двух первых шейных позвонков практически ничего не осталось. Подъязычная кость и ключицы остались почти целыми.

— Стоп, Данглар, — скомандовал Адамберг, заметив растерянность на лицах подчиненных: некоторые даже перестали слушать. — Сейчас мы это нарисуем, и всем все станет ясно.

Адамберг замечательно рисовал: он умел несколькими небрежными, уверенными штрихами изобразить что угодно. Он часто и подолгу делал зарисовки, либо стоя, в блокноте, либо сидя, на листе бумаги, положенном на колено, когда тушью, а когда свинцовым или угольным карандашом. Его эскизы валялись в Конторе повсюду — в повседневной суете он оставлял их где попало. Некоторые поклонники комиссара тайком подбирали их и хранили у себя: так поступали не только Фруасси, Данглар и Меркаде, но даже Ноэль, хотя он ни за что не признался бы в этом. Адамберг быстро нарисовал на чертежной доске очертания человеческого тела и скелета, спереди и сзади, и передал Данглару два фломастера:

— Отметьте красным наиболее пострадавшие части, а наименее пострадавшие — зеленым.

Данглар наглядно продемонстрировал то, о чем только что рассказал, и вдобавок еще густо заштриховал красным череп и половые органы, а ключицы, уши и ягодицы — зеленым. Когда рисунок сделался цветным, стало очевидно, что убийца одни части тела уничтожал, а другие оставлял нетронутыми отнюдь не по случайному выбору, а руководствуясь некой чудовищной, одному ему понятной логикой.

— Внутренние органы также подверглись различной обработке, — продолжал Данглар. — Преступник не проявил интереса к кишкам, желудку и селезенке, легким и почкам. Зато он потратил много сил на печень, сердце и мозг, часть которого была сожжена в камине.

Данглар нарисовал возле мозга, сердца и печени три ведущие наружу стрелочки, как бы вырывая их из тела.

— Это уничтожение его духа, — произнес Меркаде, прервав ошеломленное молчание полицейских, чьи взгляды были прикованы к рисунку.

— А при чем тут печень? — спросил Вуазне. — По-твоему, печень — это дух?

— Меркаде не совсем неправ, — заметил Данглар. — В дохристианскую эпоху, но также и в более позднее время считалось, что в теле человека обитают несколько душ: Спиритус, Анимус и Анима. То есть дух, душа и движущее начало, которые могли находиться в различных частях тела: например, печень и сердце были вместилищами страха и волнения.

— А-а, ну тогда конечно, — согласился Вуазне. Среди коллег познания Данглара считались неоспоримыми.

— Может быть, он разрушал суставы, чтобы тело не могло двигаться? — со своей обычной жесткостью спросил Ламар. — Как ломают шестеренки у механизма, чтобы он перестал работать.

— Если так, то почему ступни раздроблены, а руки остались почти целыми?

— Именно поэтому, — сказал Ламар. — Чтобы тело не могло двигаться.

— Нет, — возразила Фруасси. — Твоя теория не объясняет, почему большие пальцы на ногах пострадали сильнее всего. Зачем он так напустился на большие пальцы?

— Слушайте, чем мы тут занимаемся? — спросил Ноэль, вставая с места. — Зачем подыскивать этому кошмару какие-то разумные обоснования? Их не существует. У преступника был свой мотив, но нам его никогда не понять, хотя бы и приблизительно.

Ноэль снова сел на место, и Адамберг кивнул в знак согласия.

— Как у того типа, который съел шкаф.

— Верно, — согласился Данглар.

— Зачем он съел шкаф? — спросил Гардон.

— А неизвестно. И в этом вся проблема.

Данглар прикрепил к доске чистый лист.

— Что еще хуже, — продолжал он, — убийца не оставил измельченные фрагменты где попало. Доктор Ромен был прав: они разбросаны по комнате. Было бы слишком сложно рисовать их все: точное местонахождение фрагментов вы можете узнать из отчета. Однако я приведу вам пример: разрознив и размозжив плюсневые кости, убийца разложил их по углам комнаты. Точно так же он поступил и с другими частями тела: один кусочек бросил здесь, другой там, третий — подальше, а два оставшихся положил под рояль.

— Может, у него такой бзик, — предположил Жюстен. — Или заскок. Он все разбрасывает вокруг себя.

— Тут нет разумного объяснения, — упрямо повторил Ноэль. — Мы зря теряем время на все эти гипотезы. Убийца в припадке ярости изничтожает тело убитого, и какие-то фрагменты этого тела вызывают у него особое ожесточение. А почему — неизвестно. По крайней мере, на данный момент.

— Этот припадок ярости длился несколько часов, — напомнил Адамберг.

— Точно, — подхватил Жюстен. — Его гнев не утихает, и, возможно, все дело именно в этом. Убийца не может остановиться, он должен продолжать свою работу, и в итоге тело превращается в кашу. Он вроде как парень, который опрокидывает стакан за стаканом, пока не напьется до бесчувствия.

Который расчесывает укус паука, подумал Адамберг.

— Перейдем к вещественным доказательствам, — произнес Данглар.

В этот момент майору позвонили, и он удалился почти уверенной походкой, прижимая к уху телефон. Это Абстракт, констатировал Адамберг.

— Будем его ждать? — спросил Вуазне.

Фруасси заерзала на стуле. На часах было уже четырнадцать тридцать пять, время обеда, и она начинала нервничать. Все знали: одна мысль о том, чтобы пропустить обед, приводила Фруасси в состояние, близкое к панике, и Адамберг попросил полицейских регулярно устраивать обеденный перерыв, потому что уже были три случая, когда во время длительных выездов лейтенант падала в обморок от страха.

XVI

Немного погодя все опять были в сборе, за длинным столом маленького грязного бара в конце улицы, который назывался «Партия в кости». Элегантное «Кафе философов», располагавшееся напротив, уже закрылось на перерыв. В зависимости от настроения и от кошелька человек мог выбрать жизнь респектабельного буржуа или простого работяги, почувствовать себя богачом или бедняком, выпить чаю или взять красненького — для этого нужно было лишь перейти улицу либо остаться на этой стороне.

Хозяин бара подал полицейским четырнадцать сэндвичей — у него остались только с сыром — и столько же чашек кофе. Для порядка он поставил на стол три графина с вином: он не любил, когда клиенты отказывались от его вина, происхождение которого выяснить пока не удалось. Данглар утверждал, что это плохое бургундское, и все ему верили.

— Как насчет художника, который повесился в тюрьме? Вы продвинулись с этим? — спросил Адамберг.

— Не успели еще, — ответил Мордан, который отставил тарелку с сэндвичем. — Меркаде займется этим после обеда.

— Навоз, шерстинки, носовой платок, отпечатки пальцев? Что говорят эксперты?

— Установлено, что катышки, найденные в комнате, не совпадают с навозом Эмиля, — ответил Жюстен. — Вы были правы.

— Надо взять пробы навоза с шерсти пса и сравнить со вторым образцом, — сказал Адамберг. — Девять шансов из десяти, что Эмиль принес этот навоз с фермы.

Купидон сидел тут же, зажатый между икрами Адамберга: комиссар пока не решился познакомить его с котом.

— А пес-то воняет, — сказал Вуазне, сидевший за другим концом стола. — Отсюда чувствуется.

— Его нельзя мыть, пока с него не взяли пробы.

— Я хочу сказать, он здорово воняет, — настаивал Вуазне.

— Заткнись, — буркнул Ноэль.

— С пальчиками — никаких неожиданностей, — продолжал Жюстен. — Повсюду имеются отпечатки Воделя и Эмиля: отпечатков этого последнего особенно много на столике для игр, на колпаке камина, на дверных ручках и на кухне. Эмиль добросовестно исполнял свои обязанности, в доме прибрано, пыль с мебели вытерта. Однако найдены не вполне четкие пальчики Воделя-младшего на письменном столе, и еще одни, получше, на спинке стула. Очевидно, он подтащил этот стул поближе к письменному столу, когда сидел за ним рядом с отцом. Кроме того, имеются неопознанные отпечатки четырех мужских пальцев — на крышке секретера в кабинете.

— Это доктор, — предположил Адамберг. — Наверно, он осматривал пациента в кабинете, а не в спальне.

— И наконец, еще одни мужские отпечатки — на кухне и женские — в ванной, на бачке унитаза.

— Ага! — оживился Ноэль. — У Воделя была женщина.

— Нет, Ноэль, в спальне не найдено женских отпечатков. Соседи уверяют, что Водель почти не выходил на улицу. Продукты и все необходимое он заказывал с доставкой. Парикмахерша, банкир и продавец из ближайшего магазина мужской одежды приходили к нему на дом. Мы получили распечатку телефонных звонков: там тоже ничего интимного. Раз или два в месяц ему звонил сын. И еще какой-то молодой человек, который пытался поговорить с ним. Их самый долгий разговор продлился четыре минуты шестнадцать секунд.

— А из Кёльна ему не звонили?

— Из Германии? Нет, а что?

— Похоже, когда-то давно у Воделя была любовь с одной пожилой немецкой дамой. Некой мадам Абстер из Кёльна.

— И значит, он не спал с парикмахершей?

— Я этого не сказал.

— Нет, соседи категорически утверждают, что никакая женщина к нему не приходила. Там, на этой чертовой аллее, люди всё знают друг о друге.

— А как вы узнали о мадам Абстер?

— Эмиль передал мне любовное письмо, которое он должен был отправить в случае смерти Воделя.

— Что в письме?

— Оно написано по-немецки, — сказал Адамберг, доставая письмо из кармана и выкладывая на стол. — Фруасси, вы сможете нам помочь?

Фруасси, нахмурив брови, изучила письмо.

— Здесь сказано приблизительно следующее: «Все так же оберегай наше царство, будь тверда, оставайся, как прежде, недосягаемой».

— У них была трудная любовь, — сделал вывод Вуазне. — Она была замужем за другим.

— Но вот это слово, в конце, заглавными буквами, — сказала Фруасси, указывая на него пальцем, — оно не немецкое.

— Очевидно, это шифр, — предположил Адамберг. — Напоминание о чем-то таком, что известно только им двоим.

— Ага, — согласился Ноэль. — Секретное словечко. Такие глупости очень нравятся женщинам, а вот мужчин они раздражают.

Фруасси с несколько чрезмерной поспешностью спросила, кто хочет еще кофе. В ответ поднялось несколько рук, а Адамберг подумал, что она тоже придумывает секретные словечки и Ноэль задел ее за живое. У Фруасси было много любовников, но она теряла их с рекордной скоростью.

— Водель не считал это глупостью, — заметил Адамберг.

— Может быть, это и шифр, — сказала Фруасси, опустив голову и напряженно вглядываясь в загадочное слово, — но буквы тут не латинские, а русские, кириллица. К сожалению, русского языка я не знаю. Его мало кто знает.

— Я немного знаю, — сказал Эсталер.

Все онемели от изумления, но молодой человек этого даже не заметил: он был поглощен тем, что размешивал сахар в кофе.

— Как это получилось? — спросил Морель, словно Эсталер сделал что-то плохое.

— Ну, я пробовал его выучить. Но научился только произносить буквы.

— Но почему ты пробовал выучить именно русский? Почему не испанский?

— Просто так.

Адамберг протянул Эсталеру письмо, и тот сосредоточенно уставился на русские буквы. Даже когда Эсталер сосредотачивался, он не сощуривал свои зеленые глаза. Они всегда были широко раскрыты и удивленно взирали на окружающий мир.

— «К-И-С-Л-О-В-А». Если прочесть все вместе, получится что-то вроде «киссловэ». Kiss love. Целую Любовь. Верно?

— Абсолютно верно, — похвалила его Фруасси.

— Отлично придумано, — сказал Ноэль, беря в руки письмо. — Напишешь такое в конце письма — и любая женщина будет заинтригована.

— А я думал, тебе не нравятся секретные словечки, — произнес Жюстен своим пронзительным фальцетом.

Скривившись, Ноэль отдал письмо Адамбергу. В кафе вошел Данглар, и коллеги подвинулись, чтобы дать ему место. Майор запыхался, его щеки порозовели. Разговор прошел хорошо, отметил про себя Адамберг. Она скоро приедет в Париж, он в шоке, почти что в панике.

— Навоз, любовное письмо — это всё детали, — сказал Ноэль. — Мы никак не приступим к главному. Вроде как с этими шерстинками на кресле: длинные, белые, как у пиренейской горной собаки, которая лизнет вас — и намочит с головы до ног. Что это нам дает? Ничего.

— Это дополняет информацию о носовом платке, — сказал Данглар.

И снова наступило молчание. Полицейские, скрестив руки на груди, неприметно переглядывались. Адамберг понял: сейчас пойдет речь о событии, которое утром привело всех в такое возбуждение.

— Выкладывайте, — скомандовал он.

— Бумажный носовой платок был совсем свежий, — стал объяснять Жюстен. — И на нем кое-что обнаружили.

— Микрочастицу крови старика Воделя, — подхватил Вуазне.

— Внутри тоже кое-что было.

— Вы хотите сказать, сопли.

— Ну, в общем, образец ДНК, которого было вполне достаточно для анализа.

— Мы хотели доложить вам об этом вечером, а потом еще раз, около восьми утра. Но ваш сотовый был выключен.

— Он разрядился.

Адамберг вгляделся в лица подчиненных, одного за другим, а затем, вопреки своим привычкам, налил себе полстакана вина.

— Осторожно, — мягко предупредил Данглар, — никто не знает, что это за вино.

— Дайте-ка разобраться, — сказал Адамберг. — Сопли на платке — не старика Воделя, не Воделя-младшего и не Эмиля. Правильно?

— Так точно, — ответил Ламар, который, как бывший жандарм, иногда еще изъяснялся по-военному.

И вдобавок, как нормандец, он избегал смотреть Адамбергу в глаза.

Адамберг отпил глоток и глянул на Данглара, как бы говоря: да, вино и в самом деле неважное. Но все-таки оно было несравнимо лучше той бурды из пакета, которую он выпил через соломинку вчера вечером. На секунду он задумался: не из-за этого ли пойла он так долго проспал в машине, ведь обычно ему хватало пяти или шести часов сна. Он взял половинку сэндвича, которая оставалась на тарелке — порция Мордана, и бросил ее под стол.

— Это для пса, — объяснил он.

Потом поглядел вниз, убедился, что Купидону понравилось угощение, и, снова подняв голову, увидел тринадцать пар глаз, устремленных на него.

— Итак, вы получили образец ДНК неизвестного лица — иными словами, ДНК убийцы. На всякий случай, ни на что не рассчитывая, вы сверились с картотекой — и совершенно неожиданно наткнулись на нашего убийцу. Теперь вы знаете его имя, фамилию, знаете его в лицо.

— Да, — вполголоса произнес Данглар.

— И адрес тоже знаете?

— Да, — повторил Данглар.

Адамберг понимал, что такой скорый финал смущает, даже тревожит их всех, словно незапланированная посадка вместо долгого перелета, но он еще угадывал в них какое-то замешательство, похожее на коллективное чувство вины, и не мог себе это объяснить. Похоже, где-то случился сбой.

— Мы знаем его адрес, — продолжал Адамберг, — возможно, также его профессию и место работы. Знаем его друзей и родных. С тех пор как все это выяснилось, прошло меньше суток. Мы установим, где он находится, и подберемся к нему по-тихому. Теперь мы просто не можем его упустить.

Договаривая эту фразу, Адамберг понял, что попал пальцем в небо. Они его упустят, они уже его упустили.

— Мы не можем его упустить, — повторил комиссар, — если только он не в курсе, что мы установили его личность.

Данглар поднял и поставил себе на колени портфель, вытянувшийся и потерявший форму из-за того, что майор носил в нем бутылки, которыми пополнял свой винный склад. Он вытащил из портфеля кипу газет и показал одну из них Адамбергу.

— Он в курсе, — устало сказал Данглар.

XVII

Доктор Лавуазье смотрел на пациента строгим взглядом, словно тот сам был виноват в том, что его состояние неожиданно ухудшилось. По непонятной причине у раненого начался перитонит, который сильно уменьшал его шансы на выздоровление. Ему стали давать высокие дозы антибиотиков, каждые два часа меняли под ним белье. Врач энергично похлопал Эмиля по щекам:

— Откройте глаза, старина, вам надо побороться за себя.

Эмиль с трудом выполнил эту команду — и сквозь легкую дымку увидел упитанного человечка в белом халате.

— Доктор Лавуазье, как ученый Лавуазье, очень легко запомнить, — представился врач. — Давайте-ка держитесь, — и он опять хлопнул Эмиля по щеке. — Вы потихоньку от нас что-то съели? Какую-нибудь скатанную в шарик бумажку, вещественное доказательство?

Эмиль слабо качнул головой слева направо, что означало «нет».

— Не валяйте дурака, старина. Мне плевать на ваши делишки. Меня интересует ваш желудок, а не вы сами. Понимаете, о чем я? У меня проблема с вашим желудком, и, если вы прикончили собственную бабушку или даже дюжину бабушек, к моей проблеме это не имеет ни малейшего отношения. Вот такой у меня подход. Можно сказать, особое мнение. Итак? Что попало к вам в желудок?

— Вино, — прошептал Эмиль.

— Сколько?

Эмиль расставил большой и указательный пальцы: между ними было примерно пять сантиметров.

— На самом деле вдвое или втрое больше, верно? — спросил Лавуазье. — Это проясняет дело, теперь нам будет легче. Поймите, в принципе мне все равно, пьяница вы или трезвенник. Но только не сейчас. Где вы достали вино? Под койкой у соседа?

Эмиль обиженно мотнул головой.

— Я не пьяница. Выпил, чтобы полегчало, чтобы кровь бежала быстрее.

— Думали, вам от этого полегчает? Вы что, старина, с луны свалились?

— Так мне сказали.

— Кто? Ваш сокамерник? Тот, у которого язва?

— Тому бы я не поверил. Слишком тупой.

— Верно, он тупой, — согласился Лавуазье. — А тогда кто?

— Парень в белом халате.

— Не может быть.

— В белом халате, с повязкой на лице.

— На этом этаже врачи не ходят в повязках. Фельдшеры и санитары — тоже.

— В белом халате. Дал выпить.

Лавуазье сжал кулаки: он вспомнил строгие предписания Адамберга.

— О'кей, старина, — сказал он, вставая. — Я позвоню вашему приятелю-легавому.

— Да, легавый, — сказал Эмиль и протянул руку к доктору. — Я ему не все сказал. На случай, если сдохну.

— Вы хотите, чтобы я передал ему сообщение? Адамбергу?

— Да.

— Говорите спокойно, не торопитесь.

— Непонятное слово. Я уже видел его. На открытке.

— Хорошо, — сказал Лавуазье, записав его слова на листке с графиком температуры. — Это все?

— Осторожней с псом.

— В каком смысле?

— Аллергия. На жгучий перец.

— Это все?

— Да.

— Не волнуйтесь, я ему все передам.

Выйдя в коридор, Лавуазье вызвал высокого чернявого, Андре, и коротышку — Гийома.

— С этой минуты вы, сменяя друг друга, будете круглосуточно дежурить у двери в палату. Какой-то мерзавец дал ему выпить вина и что-то подмешал туда. Зашел к нему в белом халате и с повязкой на лице: проще простого. Немедленно промойте ему желудок, предупредите анестезиолога и доктора Венье. Будем надеяться, что он выдержит.

XVIII

После обеда Данглар попросил коллег оставить их с Адамбергом одних в кафе. Сейчас он собирал газеты, которые незадолго до этого разложил на столе перед комиссаром. Самая откровенная из газет напечатала на первой полосе фотографию убийцы, темноволосого молодого человека с угловатым лицом, густыми, сросшимися бровями, словно перерезавшими его лицо сплошной горизонтальной чертой, тонким носом, приплюснутым подбородком, большими безжизненными глазами. «Монстр искрошил тело своей жертвы».

— Почему мне не сказали обо всем этом сразу, когда я пришел, — об идентификации ДНК, об утечке информации? — спросил Адамберг.

— Мы тянули до последней минуты, — поморщившись, ответил Данглар. — Надеялись, что все-таки поймаем его, что нам не придется докладывать вам об этом провале.

— Почему вы попросили остальных уйти из кафе?

— Потому что утечка произошла не из лаборатории и не из архива. Она могла произойти только из Конторы. Прочитайте статью — там есть подробности, которые знали только мы. А единственное, чего они не публикуют, — это адрес убийцы, которого на тот момент мы еще не знали.

— Где он живет?

— В Париже, в Восемнадцатом округе, на улице Орденер, дом сто восемьдесят два. Мы выяснили это только в одиннадцать утра и сразу же послали туда оперативную группу. Но в квартире, разумеется, уже никого не было.

Адамберг поднял брови:

— Так ведь в доме сто восемьдесят два по улице Орденер живет Вейль.

— Вейль? Наш бывший дивизионный комиссар?

— Он самый.

— И вы думаете, что это не случайное совпадение? По-вашему, убийца нарочно поселился в этом доме? Его забавляла мысль, что он живет в двух шагах от легавого?

— Думаю, да. И вдобавок ему нравилось ходить по краю пропасти. То есть бывать в гостях у Вейля. Это ведь легко, по средам комиссар принимает у себя всех желающих. Ужины у него превосходные, и люди охотно посещают их.

Вейль был если и не другом Адамберга, то, во всяком случае, одним из немногих его высокопоставленных покровителей на набережной Орфевр. Он уже не служил в полиции: официально причиной отставки стали боли в спине, усугубившиеся из-за тучности комиссара, а на самом деле он хотел полностью посвятить себя изучению художественной афиши XX века: в последнее время он стал в этой области специалистом мирового уровня. Два-три раза в год Адамберг приходил на ужин к комиссару, чтобы уладить с его помощью кое-какие дела, а еще — послушать, как он рассказывает всякую всячину, растянувшись на потертом диване, который прежде принадлежал Лампе, лакею Иммануила Канта. Вейль рассказал Адамбергу, что, когда Лампе объявил хозяину о своем желании жениться, Кант выставил его вон вместе с диваном и повесил у себя в комнате табличку: «Помни, что ты должен забыть Лампе». Адамберга это поразило — сам он в подобной ситуации написал бы себе: «Помни, что ты не должен забывать Лампе».

Он накрыл ладонью фотографию молодого человека, растопырив пальцы, словно хотел удержать его на месте.

— В квартире не нашлось никаких улик?

— Нет, конечно. У него была уйма времени, чтобы подготовиться к бегству.

— С тех пор как вышли утренние газеты.

— А может быть, и раньше. Наверно, кто-то позвонил ему и посоветовал смыться. В этом случае публикации в прессе понадобились лишь для прикрытия.

— И кто же, по-вашему, мог ему позвонить? Думаете, у него есть свой человек в Конторе — брат, кузен, любовница? Полный абсурд. Может быть, у него тут работает дядя? И мы узнаем еще одну историю про дядю и племянника?

— Совсем не обязательно, чтобы его осведомитель работал у нас. Один из наших мог проговориться кому-то, а тот, в свою очередь, — кому-то еще. Убийство в Гарше — жуткая история; возможно, нашему коллеге просто захотелось излить душу.

— Ну предположим. Но зачем было называть фамилию этого парня?

— Потому что его фамилия Лувуа. Армель Гийом Франсуа Лувуа. Забавно все-таки.

— Что тут забавного, Данглар?

— Его зовут Франсуа Лувуа. Как маркиза Лувуа.

— Ну и где тут связь, Данглар? Это был убийца?

— Да, по необходимости. Ведь он провел масштабную реорганизацию французской армии при Людовике Четырнадцатом.

Данглар отложил газету, и его мягкие, словно бескостные руки исполнили в воздухе торжественный танец, как бы возносясь к сияющим высотам Знания.

— Лувуа был беспощаден к тем, кого считал внешними и внутренними врагами Франции. Именно он проводил насильственные меры против гугенотов, так называемые драгонады, а одно это уже говорит о нем весьма много.

— По совести говоря, Данглар, — перебил Адамберг, кладя руку ему на плечо, — я совершенно не представляю, чтобы кто-либо из наших сотрудников когда-либо слышал об этом Франсуа Лувуа и чтобы подобная аналогия могла показаться ему забавной.

Танец рук в воздухе прекратился, и разочарованный Данглар снова взял газету.

— Прочтите эту заметку.

По вызову встревоженного садовника сотрудники криминальной полиции из бригады комиссара Жан-Батиста Адамберга в воскресенье утром проникли в уютный особнячок в Гарше и обнаружили там чудовищно изуродованное тело хозяина, шестидесятивосьмилетнего Пьера Воделя, бывшего журналиста. Соседи, которые до сих пор не могут оправиться от пережитого потрясения, в один голос заявляют, что им непонятны мотивы этого зверского убийства. По имеющимся у нас сведениям, тело Пьера Воделя было расчленено, а затем, что еще ужаснее, раздроблено и в виде мелких фрагментов разбросано по всей комнате, от пола до потолка забрызганной кровью. Дознаватели быстро нашли улики, по которым можно установить личность маньяка, в частности бумажный носовой платок. И в результате срочно проведенного анализа ДНК они узнали имя предполагаемого убийцы. Это некий Армель Гийом Франсуа Лувуа, ему двадцать девять лет, профессия — ювелир. Лувуа уже имел дело с полицией: двенадцать лет назад вместе с тремя сообщниками он проходил по делу о групповом изнасиловании двух несовершеннолетних.

У Адамберга зазвонил мобильник, и он отложил газету.

— Да, Лавуазье. Да, я тоже очень рад, что мы с вами опять сотрудничаем. Нет, у меня уйма дел. Ну как он, поправляется? Секундочку.

Адамберг прервал разговор, чтобы поделиться информацией с Дангларом:

— Какой-то гад пытался отравить Эмиля. У него перитонит и температура сорок. Лавуазье, я сейчас включу громкую связь, чтобы вас мог слышать мой коллега.

— Мне очень жаль, старина. Этот тип вошел в палату к Эмилю в белом халате, с повязкой на лице. Мы не в состоянии уследить за каждым, кто сюда заходит. Надо бы нанять охрану, но у нас нет денег. Я поставил у двери двух наших ребят-санитаров, чтобы дежурили посменно. Эмиль боится, что он умрет, и, должен сказать вам, это вполне возможно. У него для вас два сообщения: вам есть на чем записать?

— Да, — ответил Адамберг, приготовившись писать на уголке газетного листа.

— Первое: насчет непонятного слова. Он уже видел его раньше, на открытке. Я не стал расспрашивать подробнее, он слишком плох.

— В котором часу его отравили?

— Утром, когда он проснулся, все было хорошо. А в половине третьего меня вызвала сестра: как выяснилось, температура начала подниматься где-то около двенадцати. Второе сообщение: осторожней с псом.

— В каком смысле?

— У него аллергия на жгучий перец. Надеюсь, вы знаете, о чем речь: для Эмиля это, по-видимому, очень важно. Наверно, это связано с непонятным словом — трудно себе представить, чтобы кто-то реально кормил собаку жгучим перцем.

— Что за непонятное слово? — спросил Данглар, когда Адамберг закончил разговор.

— Любовное словечко — Kiss Love, написанное русскими буквами. Водель любил одну пожилую немецкую даму.

— Но зачем писать Kiss Love русскими буквами?

— Не знаю, Данглар, — ответил Адамберг и снова взялся за газету.

Следствием было установлено, что Лувуа сам не участвовал в изнасиловании, однако суд приговорил его к девяти месяцам тюрьмы за причинение телесных повреждений и неоказание помощи лицам, находящимся в опасности. С тех пор Армель Лувуа не напоминал о себе, по крайней мере официально. Теперь предполагаемому убийце не избежать ареста.

«Не избежать ареста», — вслух повторил Адамберг и взглянул на свои часы. Лувуа давно успел смыться. Но наблюдение за домом надо продолжать: ведь не все читают газеты.

Не сходя с места, Адамберг проинструктировал подчиненных: Вуазне и Керноркян пускай займутся семьей художника, который выкрасил свою покровительницу бронзовой краской; Ретанкур, Мордан и Ноэль организуют засаду в доме Лувуа; однако надо заранее предупредить об этом Вейля: бывший дивизионный комиссар не выносит, когда полиция вторгается в его частную жизнь, и с перепугу может испортить все дело; Фруасси и Меркаде будут прослушивать телефон Лувуа и отслеживать его контакты в интернете; Жюстен и Ламар будут искать его машину, если она у него есть; остальные должны как следует встряхнуть авиньонских легавых и проверить, не уезжали ли из города Водель-младший и его жена. Установить контроль за вокзалами и аэропортами, раздать полицейским фотографии Лувуа.

Во время этих переговоров Адамберг заметил, что Данглар делает ему знаки. Майор отчаянно жестикулировал, но Адамберг ничего не понял. Наверно, потому, что он был неспособен делать две вещи одновременно — говорить и смотреть, смотреть и слушать, слушать и писать. Единственным делом, которым он мог полноценно заниматься, не прерывая других занятий, было рисование.

— Будем опрашивать соседей по дому? — спросил Морель.

— Да, но не забудьте, что в этом доме живет Вейль. Узнайте у него все что можно, а потом сосредоточьтесь на засаде. Возможно, Лувуа не в курсе, возможно, он вернется домой. Выясните, где он работает. Добудьте адрес этой мастерской, или магазина, или чего там еще.

Данглар написал несколько слов на газете и поднес ее к глазам комиссара: «Не посылайте в засаду Мордана. Пошлите Меркаде». Адамберг пожал плечами.

— Небольшое уточнение, — сказал он в трубку. — Мордан будет работать вместе с Фруасси, а сидеть в засаде будет Меркаде. Если он уснет, там все же останутся двое мужиков, включая Ретанкур, а это все равно что семеро.

— Почему вы решили, что я должен отстранить Мордана? — спросил Адамберг, убирая телефон в карман.

— Он морально надломлен, и ему нельзя доверять.

— Если человек надломлен морально, это не мешает ему сидеть в засаде. Тем более что мы устраиваем ее для проформы: вряд ли Лувуа рискнет вернуться.

— Но у нас особый случай. Произошла утечка информации.

— Хватит намеков, майор. Если у вас есть подозрения, скажите об этом прямо. Мордан служит в нашей системе двадцать семь лет, он прошел огонь, воду и медные трубы, его даже Ницца не смогла превратить в коррупционера.

— Я знаю.

— Тогда я не понимаю вас, Данглар, честное слово, не понимаю. Вы сами только что сказали: причина утечки в том, что кто-то сболтнул лишнее. Это не предательство, а простая неосторожность.

— На словах я всегда представляю все наилучшим образом, но в голову лезет самое худшее. Вчера утром он нарушил субординацию, превысил свои полномочия и спровоцировал побег Эмиля.

— Дочь Мордана бьется головой о стену в тюрьме Френ, поэтому его собственная голова блуждает где-то далеко, за сотни километров отсюда. И он, ясное дело, совершает оплошности, проявляет чрезмерное рвение либо неуместную робость, он зол на весь мир, он утратил самоконтроль. Надо приглядывать за ним, вот и все.

— Из-за него сорвалась проверка алиби в Авиньоне.

— Ну и что?

— А то, что у него уже два серьезных прокола: во-первых, побег подозреваемого, во-вторых, непроверенное алиби — небрежность, достойная новичка. И заметьте, по закону ответственность за его ошибки ложится на вас. По итогам этих двух дней кто-то может сделать вывод, что вы запороли первый этап расследования. При том, как придирается к нам Брезийон, можно вылететь из Конторы и за меньшее. А теперь еще эта история с утечкой информации и убийца, который пустился в бега. Если бы кто-то захотел вывести вас из игры, он действовал бы именно так.

— Бросьте, Данглар. Мордан мешает расследованию? Мордан хочет меня устранить? Ни за что не поверю. Да и зачем ему это?

— Вы можете узнать истину. А такая перспектива кое-кого не устраивает.

— Кого? Мордана?

— Нет. Кого-то наверху.

Адамберг посмотрел на палец Данглара, указывающий на потолок: майор намекал на круг лиц, обладающих властью, который он обозначал словом «наверху», хотя в данном случае мог бы с тем же успехом сказать «внизу», в глубоком, скрытом от глаз подземелье.

— Кто-то наверху, — продолжал Данглар, все еще указывая пальцем на потолок, — не заинтересован в том, чтобы убийство в Гарше было раскрыто. И в том, чтобы вы работали у нас.

— А Мордан ему помогает? Быть такого не может.

— Очень даже может — с тех пор как его дочь оказалась в руках правосудия. Этим людям там, наверху, ничего не стоит замять дело об убийстве. Мордан заключил с ними сделку: он дает им возможность вывести вас из игры, а они за это освобождают его дочь. Не забывайте, через две недели будет предварительное слушание по ее делу.

Адамберг щелкнул языком.

— Это не в его характере.

— При чем тут характер, когда твой ребенок в опасности? Вам этого не понять, ведь у вас нет детей.

— Не начинайте, Данглар.

— Я хотел сказать, нет ребенка, которым бы вы занимались всерьез, — сухо сказал Данглар, возвращаясь к их всегдашнему спору, к их давнему противостоянию. По одну сторону фронта был Данглар, стремившийся защитить Камиллу и ее ребенка от бурной, полной превратностей жизни, которую вел Адамберг. С другой стороны был сам Адамберг, живший по своей воле и, по мнению Данглара, подвергавший слишком большой опасности близких ему людей.

— Я занимаюсь Томом, — возразил Адамберг, и его кулаки сжались. — Я сижу с ним, вожу его на прогулки, рассказываю ему разные истории.

— Где он сейчас?

— Это вас не касается, и отстаньте от меня. Он на отдыхе, с матерью.

— Да, но где?

Над двумя мужчинами, над грязным столом, пустыми стаканами, измятыми газетами с фотографией убийцы нависла гнетущая тишина. Адамберг пытался вспомнить, куда Камилла в этот раз поехала с малышом. Куда-то на вольный воздух, это точно. К морю — в этом он был уверен. Скорее всего, в Нормандию. Он звонил им два раза в неделю, у них все было в порядке.

— В Нормандии, — сказал Адамберг.

— В Бретани, — возразил Данглар. — В Канкале.

Если бы Адамберг был Эмилем, он бы сейчас расквасил Данглару физиономию. Он мысленно видел эту сцену, и она ему нравилась. Однако он ограничился тем, что встал с места.

— То, что вы подумали о Мордане, майор, просто мерзость.

— Если человек хочет спасти свою дочь, это никакая не мерзость.

— Я хотел сказать: мерзость — это ваши мысли. То, что у вас в голове.

— Еще бы. Конечно, это мерзость.

XIX

В кафе, как вихрь, ворвался Ламар:

— Срочное дело, комиссар. На проводе — Вена.

Адамберг непонимающе взглянул на подчиненного. Врожденная робость мешала бригадиру Ламару изъясняться четко и внятно: обычно он не решался докладывать о чем бы то ни было своими словами, а всегда читал по бумажке.

— Какая вена, Ламар? На каком проводе?

— Город Вена. На проводе — Тальберг, вторая половина фамилии как у вас, а еще был такой композитор.

— Да, — подтвердил Данглар, — Сигизмунд Тальберг, австрийский композитор, тысяча восемьсот двенадцать — тысяча восемьсот семьдесят один.

— Этот Тальберг говорит, он не композитор. Он — комиссар.

— Комиссар из Вены? Так бы сразу и сказали, Ламар.

Адамберг вышел из бара и последовал за бригадиром. Они перешли на другую сторону улицы.

— И что ему нужно, этому венскому полицейскому?

— Я не спросил, комиссар, он хочет говорить только с вами. Скажите, — поинтересовался Ламар, оглянувшись назад, — почему кафе называется «Партия в кости», ведь тут в них никто не играет, даже стола для этого нет?

— А почему вон то заведение называется «Кафе философов», хотя внутри не видно ни одного философа?

— Но это не ответ, а только еще один вопрос.

— Так часто бывает в жизни, бригадир.


Комиссар Тальберг попросил организовать видеоконференцию. Адамберг уселся за стол в зале спецтехники; во всем, что касалось технической стороны дела, он выполнял указания Фруасси. Жюстен, Эсталер, Ламар и Данглар сгрудились за его стулом. Возможно, тут сыграло роль упоминание об австрийском композиторе-романтике, но Адамбергу подумалось, что человек, появившийся на экране, в середине позапрошлого столетия считался бы красавцем: тонкое, с правильными чертами, слегка болезненное лицо, необычность которого подчеркивали высокий воротник рубашки и ореол белокурых волос, уложенных аккуратными колечками.

— Вы говорите по-немецки, комиссар Адамберг? — спросил привлекательный сыщик из Вены, закуривая длинную сигарету.

— Нет, к сожалению. Но майор Данглар будет переводить наш разговор.

— Большое спасибо ему, но я способен разговаривать на вашем языке. Рад знакомству, комиссар, а также рад сотрудничать с вами. Вчера я узнал о том, что случилось у вас в Гарше. Дело могло бы закончиться совсем скоро, если бы газетные Blödmänner держали свою пасть на замке. Ваш парень сбежал?

— Что значит «блёдменнер», Данглар? — тихо спросил Адамберг.

— Дебилы, — перевел майор.

— Да, он скрылся, — подтвердил Адамберг.

— Очень сочувствую, комиссар, но я надеюсь, что расследование продолжается и вы по-прежнему во главе. Так ведь?

— На данный момент — так.

— Тогда я, вероятно, смогу помочь, и вы мне тоже.

— У вас есть информация по Лувуа?

— У меня есть информация по этому преступлению. В том смысле, что я почти уверен: мне пришлось столкнуться с таким же, ведь речь идет о чем-то неординарном, да? Я посылаю вам фото, чтобы легче было получить представление.

Лицо, обрамленное белокурыми кудрями, исчезло с экрана, и вместо него появился бревенчатый деревенский дом с островерхой крышей.

— Вот место преступления, — снова зазвучал приятный голос Тальберга. — Это случилось в Пресбауме, совсем близко от Вены, ночью, пять месяцев и двадцать дней тому назад. Жертва — мужчина, как и у вас, только более молодой, сорок девять лет, женат, трое детей. Звать Конрад Плёгенер. Жена и дети уехали на уик-энд в Грац, и в это время Плёгенер был убит. Он занимался мебельной торговлей. А убили его так, — добавил комиссар и показал вторую фотографию — забрызганная кровью комната, в которой не было ничего хоть сколько-нибудь напоминающего человеческое тело. — Не знаю, как у вас, — продолжал Тальберг, — но в Пресбауме тело было настолько изрезано, что от него не осталось никакой видимости. Изрезано на мелкие части, потом кусок за куском раздавлено под камнем, потом раскидано во всех направлениях. У вас наблюдается такой же образ действий?

— На первый взгляд — да.

— Я покажу вам фото покрупнее, комиссар.

Он показал еще штук пятнадцать фотографий, и каждая в точности воспроизводила кровавый кошмар, который Адамберг и его люди увидели в Гарше. Конрад Плёгенер вел более скромную жизнь, чем Пьер Водель, у него не было ни рояля, ни ковров.

— Мне удача не так улыбалась, как вам. Zerquetscher не оставил здесь никаких следов.

— Zerquetscher можно перевести как «Дробильщик», — перевел Данглар, для убедительности выкручивая себе пальцы. — Или «Кромсатель».

— Ja, — подтвердил Тальберг. — Это здешние жители прозвали его Zerquetscher. Вы же знаете, как они любят придумывать всякие прозвища. Нам удалось обнаружить только отпечатки горных ботинок. Я нахожу большую вероятность, что у вас действовал тот же самый Zerquetscher, хотя крайне редко бывает, чтобы убийца занимался своим делом за границами родной страны.

— Вот именно. Скажите, убитый был чистокровный австриец? Без французской примеси?

— Я только что озаботился это проверить. Плёгенер был абсолютный австриец, родом из городка Маутерн в Штирии. И это уникальный случай, потому что никто не бывает кем-то чистокровным, вот моя бабушка произошла из Румынии, и у каждого то же самое. А Водель действительно был французом? Может, его фамилия раньше звучала как «Пфаудель», или «Ваудель», или что-то наподобие?

— Нет, — сказал Адамберг. Он сидел, подперев кулаком подбородок: казалось, эта новая загадка повергла его в полную растерянность. — Мы уже исследовали три четверти его личного архива, но не обнаружили никаких связей с Австрией. Хотя постойте, Тальберг, кое-что все же есть: если это и не имеет прямого отношения к Австрии, то, во всяком случае, связано с немецким языком. Похоже, у него был длительный роман с некой фрау Абстер из Кёльна.

— Значит, Абстер. Записываю. Посмотрю в его интимных бумагах.

— Водель написал ей письмо по-немецки и велел отправить после его смерти. Дайте мне минутку, оно где-то здесь.

— Я помню текст наизусть, — сказала Фруасси. — Bewahre unser Reich, widerstehe, auf dass es unantastbar bleibe.

— А дальше — Kiss Love, русскими буквами.

— Записываю. Немного выспренно, на мой взгляд, но французы часто бывают вечнолюбивые, в противоположность тому, что о них думают. Итак, мы имеем некую фрау Абстер, которая режет своих бывших любовников на кусочки. Это, конечно, шутка с моей стороны.

Адамберг подал знак Эсталеру, и тот сразу же вышел. Эсталер был лучшим специалистом по кофе во всей Конторе, он знал, кто предпочитает кофе без сахара, а кто — с молоком, кто любит покрепче, а кто — послабее. Знал даже, что Адамбергу нравится пить из чашки с толстым краем, на которой нарисована оранжевая птица. Вуазне, орнитолог-любитель, пренебрежительно говорил, что эта птица не похожа ни на одну из реально существующих и что именно так у людей возникают неверные представления о природе. Старательно запоминая вкусы своих коллег, Эсталер вовсе не стремился угодить им — просто ему страшно нравилось вникать в разные технические детали, сколь бы мелки и многочисленны они ни были: возможно, именно это повышенное внимание к частностям мешало ему понять целое. Вскоре он вернулся с подносом, и каждый получил свой любимый кофе, а в это время венский комиссар демонстрировал на экране схему человеческого тела без кожи: на схеме австрийские полицейские выделили черной краской места, больше всего пострадавшие от рук убийцы. В ответ Адамберг послал рисунок, сделанный им вчера, на котором наиболее и наименее пораженные участки тела были заштрихованы красным и зеленым.

— Я убежден, что оба дела надо расследовать вместе, комиссар.

— Я тоже убежден, — пробормотал Адамберг.

Отпив глоток кофе, он распечатал изображение человека без кожи, на котором были выделены те же самые места, что и на его рисунке, — голова, шея, суставы, ступни, большие пальцы рук, сердце и печень. Две схемы совпадали почти полностью. На экране вновь появилось лицо комиссара.

— Пошлите мне адрес этой фрау Абстер, мои люди навестят ее в Кёльне.

— В таком случае вы можете передать ей письмо Воделя.

— Точно, это было бы очень мило.

— Я посылаю вам копию. Только проявите деликатность, когда будете сообщать о его смерти. Я хочу сказать, что необязательно приводить подробности.

— Я всегда проявляю деликатность, комиссар.


— Кромсатель, — несколько раз задумчиво повторил Адамберг, когда видеоконференция закончилась. — Армель Лувуа — Кромсатель, Церкечер.

— Церкуэтчер, — поправил Данглар.

— Что вы скажете об этом лице? — спросил Адамберг, показывая подчиненным газету, которую положил на стол Данглар.

— На фотографиях для документов выражение лица у людей всегда бывает напряженное, застывшее, — сказала Фруасси: она следовала профессиональной этике, которая запрещала высказывать какие бы то ни было суждения о внешности подозреваемых.

— Верно, Фруасси, у него напряженное, застывшее лицо.

— Потому что он не отрываясь смотрит в объектив.

— И от этого стал похож на идиота, — согласился Данглар.

— А еще? Есть ли в этом лице что-то угрожающее? Вызывает ли оно у вас страх? Вот скажите, Ламар, вам хотелось бы столкнуться с ним в коридоре?

— Никак нет, комиссар.

Эсталер взял газету и стал сосредоточенно всматриваться в фотографию. Потом с разочарованным видом вернул газету Адамбергу.

— Ну что? — спросил комиссар.

— Я ничего такого не уловил. По-моему, самый обычный парень.

Адамберг улыбнулся и поставил чашку с блюдцем на поднос.

— Повидаюсь-ка я с доктором, — сказал он. — Пусть расскажет о воображаемых врагах Воделя.


Адамберг поглядел на оба часовых циферблата на своем запястье — часы показывали разное время — и, выведя среднюю величину, понял, что у него в запасе есть несколько минут. Подхватив Купидона, у которого после проведенной Керноркяном стрижки вид был какой-то чудной, Адамберг пересек большую комнату и подошел к коту, возлежавшему на крышке ксерокса. Он представил их друг другу и объяснил, что пес находится здесь лишь временно, если только его хозяин не умрет по милости негодяя, отравившего ему кровь. Развернув часть своего громадного туловища, Пушок соизволил взглянуть на перепуганного пса, который вылизывал часы Адамберга. Затем он снова положил огромную голову на нагретую крышку, давая понять, что, если его по-прежнему будут носить к миске и позволят лежать на ксероксе, остальное ему безразлично. При условии, конечно, что Ретанкур не заведет интрижку с этим псом. Ретанкур принадлежала ему, и он любил ее.

XX

Только у дверей дома Адамберг сообразил, что не запомнил фамилию врача Воделя, а ведь этот человек спас котенка и они с ним вместе выпили вина в саду. Увидев на стене табличку «Д-р Поль де Жослен Крессан, остеопат и соматопат», он начал понимать, почему врач так пренебрежительно смотрел на полицейских, вообразивших, будто они могут преградить ему путь, просто вытянув руки.

Консьерж смотрел телевизор. Он полулежал в кресле на колесах, укутанный одеялами, у него были длинные седые волосы и грязные усы. Он не оторвал взгляд от экрана, но не из вредности, а скорее всего, потому, что он, подобно комиссару, не умел делать два дела одновременно — смотреть фильм и слушать гостя.

— Доктора нет, его вызвали на ишиас, — сказал он наконец. — Вернется минут через пятнадцать.

— Вас он тоже лечит?

— Да. У него не пальцы, а золото.

— Он лечил вас в ночь с субботы на воскресенье?

— Это важно?

— Ответьте, пожалуйста.

Консьерж попросил Адамберга подождать несколько минут, пока кончится сериал, затем отвернулся от экрана, но не выключил телевизор.

— Я упал, когда ложился в постель, — сказал он, показывая на колено. — Кое-как дополз до телефона.

— Но ведь вы звонили доктору еще раз, через два часа?

— Я уже извинился перед ним. У меня страшно распухло колено, стало круглое, как дыня. Я уже извинился.

— Доктор сказал, что вас зовут Франсишку.

— Да, точно. Франсишку.

— Но мне нужно ваше полное имя.

— Я его не скрываю, но скажите, почему вы вообще мной интересуетесь?

— Один из пациентов доктора Жослена был убит. Мы собираем все данные, это наша обязанность.

— Это ваша работа.

— Вот именно. Я просто запишу ваше имя, вот и все, — сказал Адамберг, доставая блокнот.

— Франсишку Делфину Винисиус Вилалонга Франку да Силва.

— Угу, — кивнул Адамберг, не успевший это записать. — К сожалению, я не знаю испанского. Где кончается имя и начинается фамилия?

— Это не испанский, это португальский, — сказал консьерж, зевнув так, что хрустнула челюсть. — Я бразилец, при диктатуре эти сукины дети, разрази их Господь, упекли моих родителей в лагерь, я потом их так и не нашел.

— Сожалею.

— Вы тут ни при чем. Если вы не из этих сукиных детей. Моя фамилия — Вилалонга Франку да Силва. А доктор живет на третьем этаже. У него прямо на лестничной площадке устроена комната ожидания. Я бы там жил, будь у меня такая возможность.

Площадка третьего этажа оказалась просторной, как вестибюль. Доктор поставил там журнальный столик, кресла, этажерку с журналами и книгами, старинный торшер и автомат с водой. Утонченный человек с некоторой склонностью к внешним эффектам. Адамберг устроился поудобнее и, в ожидании волшебника с золотыми пальцами, сделал несколько звонков: в больницу Шатодёна — со страхом, в группу Ретанкур — без всякой надежды и в группу Вуазне, отгоняя от себя мерзкие мысли о майоре Дангларе.


У доктора Лавуазье прибавилось оптимизма — «этот парень борется за жизнь», — температура немного понизилась, желудок выдержал промывание, пациент спросил, нашел ли комиссар открытку с непонятным словом — «по-видимому, для него это очень важно, старина».

— Скажите ему, что открытку мы ищем, — ответил Адамберг, — что пса мы приютили, сняли с него пробы навоза, в общем, все идет как надо.

Закодированное сообщение, отметил про себя доктор Лавуазье, старательно записывая каждое слово комиссара. Ну и пускай, его это не касается, у сыщиков свои методы работы, а его дело — передать сообщение по адресу. Только бы пробитый пулей желудок больного справился с этим воспалением.


Ретанкур разговаривала спокойно, почти весело. Хотя все указывало на то, что Армель Лувуа не намерен возвращаться домой: он покинул свое жилище еще в шесть утра. Консьержка видела, как он вышел с рюкзаком за спиной. И вместо того чтобы любезно поздороваться, как делал всегда, просто махнул ей рукой на бегу. Наверно, торопился на поезд. Вейль не мог подтвердить ее показания: этот почтенный человек никогда не вставал раньше двенадцати. Он симпатизировал своему юному соседу и, узнав о преступлении, очень расстроился, замкнулся в себе, чуть ли не обиделся на полицейских: они не добились от него ничего, кроме совершенно бесполезной информации. Но как ни странно, эти плохие новости нисколько не огорчили Ретанкур. Не исключено, что Вейль, прославленный знаток вин, решил развлечь бывших коллег и поднес им какое-нибудь коллекционное вино в тонких гравированных бокалах. От Вейля, которому шили костюмы на заказ по причине его богатства, снобизма и нестандартной фигуры, напоминавшей детский волчок, можно было ожидать чего угодно. Предположим, ему захотелось подружиться с полицейскими, сидевшими в засаде у него в подъезде: он наверняка нашел бы в этом некое парадоксальное удовольствие. Ретанкур как будто не вполне сознавала, что ждет в засаде убийцу-психопата, Кромсателя, который превратил тело старика в кровавую кашу. Похоже, снисходительное отношение Вейля к своему соседу усыпило ее бдительность. «Предупредите Вейля, — сказал ей Адамберг, — что этот тип раздробил на мелкие кусочки еще одного человека, в Австрии».


А вот Вуазне и Керноркян возвращались с задания в отвратительном настроении. Раймон Реаль, отец художника-самоубийцы, десять минут продержал их под дулом ружья, прежде чем впустить в свою трехкомнатную квартиру в полуподвальном этаже дома в Сюрвилье. Да, он слышал об убийстве, он благословлял мстителя, который раздавил эту гадину, старика Воделя, и от всей души желал, чтобы этот парень оставил легавых с носом. Благодарение Богу, газеты вышли рано утром, у него было время смыться. Не надо забывать, что у Воделя на совести как минимум два трупа: сына и жены Реаля. Знает ли он, кто убил Воделя? Знает ли он, где сейчас его сыновья? Да что они себе вообразили, эти легавые? С чего они решили, будто он станет им помогать? Забыли, где находятся? Они вообще понимают, в каком мире живут? «В дерьмовом», — пробормотал Керноркян, и это признание немного успокоило Реаля.

— Честно говоря, — рассказывал Вуазне, — он не дал нам времени объяснить все толком. Понимаете, возле него на столе лежало ружье, правда дробовик, но со взведенным курком. Сам он огромный, у него три собаки, и его логово — не знаю, как еще назвать это жилище, — битком набито разными моторами, батареями и фотографиями, сделанными на охоте.

— Что удалось узнать о его сыновьях?

— Я в точности привожу его слова: «Старший в Иностранном легионе, младший — дальнобойщик, обычный маршрут — Мюнхен — Амстердам — Ренжи,[9] так что ищите сами». Затем он потребовал, чтобы мы немедленно покинули помещение, потому что «от вас нестерпимо воняет». Тут он был прав, — добавил Вуазне, — ведь это Керноркян обстригал у пса запачканную шерсть.

Адамберг заметил под стеклянным столиком игрушку, которую обронил кто-то из пациентов доктора Жослена. Продолжая слушать Вуазне, он наклонился и подобрал ее. Это было маленькое поролоновое сердечко, обтянутое красным шелком: его надо было сжимать в ладони, чтобы успокоить нервы. Позвонив Гардону, комиссар щелкнул пальцем по сердечку, оно отскочило и завертелось на столе. С третьей попытки он заставил сердечко крутиться целых четыре секунды. Затем решил добиться, чтобы при остановке сердечка слово «Love» на его передней стороне оказалось бы написанным не наискось и не вверх ногами, а нормально. Это удалось ему с третьего раза, в момент, когда он просил Гардона извлечь из бумаг Воделя все почтовые открытки. Бригадир прочел ему сообщение от авиньонской полиции: всю вторую половину дня Водель-младший провел в суде, готовился к выступлению на процессе. Впрочем, эту информацию еще предстояло проверить. Так или иначе, в девятнадцать двенадцать он уже был дома. Очевидно, они боятся лишний раз побеспокоить почтенного адвоката, заключил Адамберг. Он закончил разговор и, снова запустив сердечко крутиться по столу, стал считать обороты. Кромсатель был в пути, но к кому он направлялся?

— Вы его упустили, так ведь?

Адамберг устало, неуклюже поднялся на ноги и пожал руку доктору.

— Я не слышал, как вы подошли.

— Ничего страшного, — ответил Жослен, отпирая дверь. — Как себя чувствует малышка Шарм? Котенок, который не мог сосать, — пояснил он, поняв, что Адамберг забыл это имя.

— Думаю, с ней все хорошо. Я не был дома со вчерашнего дня.

— Ну еще бы: эти болтливые газетчики наделали вам хлопот. И все же не могли бы вы узнать, как она там?

— Прямо сейчас?

— После лечения надо отслеживать состояние пациента в течение трех дней, это очень важно. Вам не покажется невежливым, если я попрошу вас зайти со мной на кухню? Я не ждал вас, и мне нужно подкрепиться. Может быть, вы тоже еще не ужинали? Правда ведь? В таком случае почему бы нам не перекусить? Вы не против?

Совсем не против, подумал Адамберг, подыскивая слова для ответа. Он всякий раз терялся, когда надо было начать разговор с людьми, без конца повторяющими «Правда ведь?» и «Вы не против?». Пока врач снимал костюм и надевал старую вязаную куртку, Адамберг успел позвонить Лусио, который страшно удивился, что его спрашивают о самочувствии Шарм. Она чувствовала себя хорошо и набиралась сил. Адамберг сообщил эту новость Жослену, и тот удовлетворенно щелкнул пальцами.

«Первое впечатление обманчиво», — учит нас народная мудрость. Редко когда незнакомый человек принимал Адамберга с такой сердечностью и радушием. Доктор сбросил с себя высокомерие, словно пальто, оставленное на вешалке; он в одну минуту навел порядок на столе, разложил приборы, сделал салат с тертым сыром и грецкими орехами, нарезал ломтями копченую свинину, отмерил в каждую тарелку по две ложечки вареного риса и по одной — инжирного пюре (при этом он пользовался круглой ложечкой, которой вынимают из формы шарики льда, и кончиком указательного пальца быстро намазывал ее маслом). Адамберг завороженно смотрел, как он, словно конькобежец, скользит от холодильника к столу, ловко орудуя своими громадными ручищами: все его движения были необыкновенно точными, легкими и грациозными. Комиссар мог бы наблюдать за ним долго-долго: так мы не можем оторвать взгляд от танцора, который демонстрирует свое искусство, сознавая, что оно нам недоступно. Однако Жослену понадобилось меньше десяти минут, чтобы приготовить ужин. Затем он задумчиво посмотрел на открытую бутылку вина, стоявшую на кухонном столе.

— Нет, — сказал он, убирая бутылку, — у меня слишком редко бывают гости.

Он нырнул под раковину, оглядел свои запасы и, непринужденно выпрямившись, показал комиссару другую бутылку:

— Вот это намного лучше, правда ведь? Но пить такое вино в одиночку, устраивать праздник для себя одного — в этом было бы что-то надрывное, правда ведь? Вкус хорошего вина по-настоящему чувствуешь только тогда, когда пьешь его с кем-то вдвоем. Вы составите мне компанию?

Он удовлетворенно вздохнул и уселся за стол, по-простецки заправив салфетку за воротник, словно какой-нибудь Эмиль. Через десять минут беседа стала такой же свободной и раскованной, как профессиональные жесты доктора Жослена.

— Консьерж считает, что вы — волшебник, — сказал Адамберг. — Гениальный костоправ, у которого не пальцы, а золото.

— Да ничего подобного, — с набитым ртом возразил Жослен. — Франсишку нравится верить во что-то такое, чего он не в состоянии понять. Это неудивительно, ведь его родители погибли в концлагере во время диктатуры.

— Во всем виноваты эти сукины дети, разрази их Господь.

— Точно. Приходится подолгу возиться с ним, чтобы хоть как-то смягчить последствия этой травмы. У него то и дело отключается предохранитель.

— У него есть предохранитель?

— У каждого есть предохранитель, и не один, а несколько. При перегрузке какой-то из них может отключиться. Во избежание возгорания, как в электросети. Тут простая научная логика, комиссар. В сети — схема, токопроводящий контур, контакты. В человеческом теле — скелет, внутренние органы, суставы и сухожилия: принцип действия тот же самый, понимаете?

— Нет.

— Возьмите, например, эту колонку, — сказал Жослен, показывая на висящий на стене водонагреватель. — С виду это просто набор разрозненных частей: корпус, впуск, змеевик, спайка, горелка, предохранительный клапан. На самом же деле это синергический комплекс. Когда змеевик забивается накипью, срабатывает предохранительный клапан, и горелка гаснет. Теперь вам ясно? Все взаимосвязано, действие одного элемента зависит от действия другого. Предположим, у вас растяжение связок щиколотки; от этого деформируется колено другой ноги, искривляется позвоночник, страдает шея, начинаются головные боли, спазмы в желудке, пропадает аппетит, снижается активность, возникает тревожное состояние, отключаются предохранители. Я упрощаю, чтобы вам было понятнее.

— А почему слетает предохранитель у Франсишку?

— Зона неподвижности, — сказал доктор и коснулся указательным пальцем своего затылка. — Там, где сосредоточены воспоминания об отце. Когда ячейка заблокирована, небольшой участок мозга в затылочной области перестает действовать. Хотите еще салата?

Не дожидаясь ответа, он добавил Адамбергу салата и снова наполнил его бокал.

— А Эмиль?

— Проблемы Эмиля связаны с его матерью, — сказал доктор, не переставая шумно жевать, и ткнул указательным пальцем в свою голову с другой стороны. — Его захлестывает обида, протест против несправедливости, и он начинает махать кулаками. Правда, в последнее время это у него уже почти прекратилось.

— А Водель?

— Вот для чего вы затеяли этот разговор.

— Да.

— Сейчас, когда подробности убийства появились в газетах, о профессиональной тайне можно забыть. Расскажите мне все. Как я понял, тело Воделя было страшно изуродовано. Но зачем убийца это сделал, чего он добивался? Вы обнаружили в его действиях какую-то логику, признаки какого-то ритуала?

— Нет, только безмерный страх и неутолимую злобу. Наверно, какая-то система тут есть, но до сих пор мы ни с чем подобным не сталкивались.

Адамберг достал блокнот и нарисовал тело, выделив на нем места, которые подверглись наибольшему разрушению.

— Прекрасный рисунок, — похвалил доктор. — А я не могу нарисовать даже утку.

— Это не такое простое дело.

— Давайте-ка нарисуйте мне утку. И не надо думать, что, пока вы рисуете, я перестану размышлять над этой загадочной системой.

— Какую утку вы хотите? Летящую, сидящую, плывущую?

— Подождите, — сказал доктор, вставая, — сейчас я найду бумагу получше.

Он отодвинул тарелки и положил перед Адамбергом несколько листов белой бумаги.

— Нарисуйте утку в полете.

— Именно утку? Или селезня?

— Обоих, если можно.

Затем Жослен попросил нарисовать скалистый морской берег, женщину, погруженную в раздумья, и наконец, если это не затруднит комиссара, — скульптуру Джакометти. Когда рисунки были готовы, он встряхнул их, чтобы высохли чернила, и подержал под светом лампы.

— Вот у кого на самом деле пальцы из золота. Право же, я с удовольствием осмотрел бы вас. Но ведь вы не согласитесь. У всех у нас есть потайные комнаты, куда мы не позволим заглянуть первому встречному, правда ведь? Впрочем, не волнуйтесь, я не ясновидец, а только лишенный воображения позитивист. Вот вы — другое дело.

Доктор аккуратно переложил рисунки на подоконник. Затем перенес в гостиную вино и бокалы, не забыв прихватить и схему, на которой было изображено тело Воделя.

— И к какому же выводу вы пришли? — спросил он, положив свою большую руку на рисунок и показывая на локти, щиколотки, колени, череп убитого.

— Убийца уничтожил те части тела, благодаря которым оно могло двигаться и действовать, — суставы, ступни. Но это нам мало что дает.

— А еще — мозг, печень, сердце. Иначе говоря, вместилища трех душ. Не так ли?

— Да, эту гипотезу выдвинул мой помощник. Тот, кого мы ищем, не просто убийца, а разрушитель, Кромсатель, как назвал его австрийский комиссар. Он уничтожил еще одного человека, проживавшего в окрестностях Вены.

— Это был родственник Воделя?

— Почему вы так решили?

Жослен медлил с ответом. Заметив, что вино кончилось, он достал из шкафа большую зеленую бутылку.

— Как насчет грушевой? Вы ведь не против?

Адамбергу совсем не хотелось грушевой — слишком долгий и трудный выдался у него день. Но отказаться значило бы оборвать контакт, который только-только завязался между ним и доктором. Жослен наполнил две рюмки.

— В голове у Воделя я обнаружил не просто зону неподвижности, а нечто гораздо худшее.

Доктор умолк. Казалось, он все еще не уверен, можно ли рассказывать всю правду об умершем пациенте. Он взял рюмку, потом снова поставил ее на стол.

— Что же вы обнаружили в голове Воделя, доктор? — нажимал на него Адамберг.

— Надежно запертую клетку, комнату ужасов, подземный карцер. Он жил с постоянной, неотвязной мыслью о том, что было скрыто в этих стенах.

— И что там было скрыто?

— Он сам. Вместе со всем своим семейством и с их общей тайной. Все они были спрятаны там, приговорены к молчанию, оторваны от внешнего мира.

— Он считал, что кто-то запер их там?

— Вы не поняли, комиссар. Водель заперся по собственной воле, спрятался от чужих глаз. Так он спасал обитателей карцера.

— Спасал от смерти?

— От уничтожения. У него было еще три особенности, которые нельзя было не заметить. Он был бесконечно, болезненно привязан к родовому имени. Он никак не мог определиться в своем отношении к сыну, радовался ему и в то же время отвергал его. То есть любил Пьера, но не желал смириться с его существованием.

— Он ему ничего не оставил. По завещанию все имущество достанется садовнику.

— Логично. У него нет прямых наследников, потому что он бездетный.

— Не думаю, чтобы Пьер удовлетворился таким объяснением.

— Конечно нет. И наконец, третье: Водель отличался непомерной гордыней, настолько могучей, что он ощущал себя непобедимым. Я в жизни такого не видел. Вот что может сообщить вам врач, и теперь вы понимаете, почему я так дорожил этим пациентом. Но Водель был сильный человек и, когда я пытался его лечить, оказывал бешеное сопротивление. Впрочем, он не возражал против лечения, если речь шла о радикулите или растяжении связок. А однажды даже расхвалил меня до небес за то, что я избавил его от приступов головокружения и начинающейся глухоты. А причина была вот где, — доктор легонько хлопнул себя по уху. — Слуховые косточки среднего уха были намертво заблокированы. Но стоило мне приблизиться к подземному карцеру и к кольцу врагов, сжимавшемуся вокруг Воделя, как он начинал меня ненавидеть.

— Кто были эти враги?

— Все те, кто стремился подорвать его могущество.

— Он их боялся?

— И да, и нет. Вроде бы боялся, причем настолько, что не хотел иметь детей, чтобы не подвергать их опасности. И в то же время не испытывал ни малейшего страха — благодаря гипертрофированному чувству собственного превосходства, о котором я только что говорил. Это чувство уже вполне развилось у него к моменту, когда он стал специализироваться по уголовным делам, когда он мог распоряжаться чужими судьбами. Но учтите, комиссар: то, что я сейчас описываю, — не объективная реальность, а лишь представление о ней Воделя.

— Он был сумасшедший?

— Если мы считаем, что жить по какой-то особой логике, не имеющей ничего общего с логикой окружающего мира, значит быть сумасшедшим, то следует признать: да, он был абсолютно сумасшедший. Но в определенные моменты его внутренний мир обретал цельность и ясность, и он заставлял себя выполнять элементарные правила человеческого общежития.

— Он считал своими врагами каких-то конкретных людей?

— Он не говорил о них прямо. Только давал понять, что речь идет о жестокой борьбе между двумя кланами, о нескончаемой вендетте. Причем это была борьба за власть.

— Он знал их имена?

— Разумеется. Это не были бесплотные, тысячеликие демоны, которые появляются отовсюду и ниоткуда. Нет, в голове Воделя они всегда занимали одно и то же место. Водель страдал паранойей, об этом свидетельствует уже хотя бы его уверенность в собственном могуществе и все возрастающая нелюдимость. Но в войне, которую он вел, все было рационально и реалистично, и те, с кем он сражался, в его представлении обладали именами и даже лицами.

— Человек ведет тайную войну с воображаемыми врагами. Но, как ни странно, однажды вечером в его театр вторгается реальность и его убивают по-настоящему.

— Да, верно. Быть может, он дошел до того, что стал реально угрожать своим «врагам», затеял с ними ссору, напал на них? Вы ведь знаете, как это бывает: параноику кажется, что какие-то люди его ненавидят, и в конце концов они начинают ненавидеть его на самом деле.

Жослен предложил выпить еще по рюмке, но Адамберг отказался. Доктор, мягко ступая, подошел к шкафу и заботливо поставил бутылку с грушевой настойкой на полку.

— В принципе нам незачем больше встречаться, комиссар, я рассказал о Воделе все, что знал. Если бы я попросил вас как-нибудь зайти ко мне снова, это было бы чересчур дерзко, да?

— Чтобы заглянуть внутрь моего черепа?

— Конечно. Если только мы не найдем другой повод, не вызывающий у вас такого страха. Вас не беспокоят боли в спине? А может, суставы теряют гибкость? Вы не чувствуете стеснения в груди? Бывают проблемы с пищеварением? Ощущение озноба или жара? Невралгия? Синусит? Ничего этого у вас нет, верно?

Адамберг, улыбаясь, покачал головой. Доктор сощурился.

— Шум в ушах? — Он произнес это тоном продавца, предлагающего товар.

— Ну хорошо, — сдался Адамберг. — Как вы узнали?

— По тому, как вы подносите пальцы к уху.

— Я уже показывался врачу. Тут ничего нельзя сделать, только привыкнуть и в итоге забыть. А у меня к этому талант.

— Беспечность, равнодушие, да? — сказал доктор, провожая Адамберга к выходу. — Но от шума в ушах нельзя отмахнуться, как от дурного воспоминания. А я могу вас от этого избавить. Если вам захочется. Разве наши камни — такая ценность, чтобы таскать их на себе?

XXI

Возвращаясь пешком от доктора Жослена, Адамберг то сжимал, то разжимал ладонь, в которой лежало шелковое сердечко с надписью «Love», оставшееся у него в кармане. У церкви Святого Франциска Ксаверия он остановился, чтобы позвонить Данглару:

— Тут что-то не так, майор. Это «Kiss Love» не может быть любовным словечком.

— Каким любовным словечком? Какое «Kiss Love»? — осторожно спросил Данглар.

— Которое Водель написал в письме пожилой немке. Это исключено. Водель — старик, отгородившийся от внешнего мира, он традиционалист, он пьет «гиньоле», сидя в кресле времен Людовика Тринадцатого, — такой человек не может написать в письме «Kiss Love». Тем более в письме, которое он велел отправить после его смерти. Нет, Данглар, для него это дешевка. Проявление теперешних вкусов, которые он не одобряет. Он не стал бы копировать надпись на шелковом сердечке.

— Каком шелковом сердечке?

— Неважно, Данглар.

— У каждого могут быть причуды, комиссар. А Водель был чудаковатый старик.

— Но зачем записывать свою причуду кириллицей?

— Почему бы и нет? Для пущей таинственности.

— Данглар, этим алфавитом пользуются только в России.

— Нет, не только. Им пользуются и другие славянские народы, исповедующие православие. Говоря упрощенно, этот алфавит восходит к греческому языку.

— Не надо мне объяснять, к чему он восходит, скажите только, пользуются ли им в Сербии.

— Да, конечно.

— Вы ведь говорили, что ваш дядя — серб? Когда пришли к выводу, что отрезанные ноги принадлежали сербу.

— Я не уверен, что это были ноги моего дяди. На меня подействовала ваша история про белого медведя. Возможно, эти ноги принадлежали кому-то другому.

— Кому же?

— Одному из кузенов или жителю той же деревни.

— Но ведь речь идет о сербской деревне, верно, Данглар?

Адамберг услышал, как Данглар со стуком поставил стакан на стол.

— Сербское слово, сербские ноги — это у вас такая ассоциативная логика? — спросил Данглар.

— Да, майор. Два упоминания о Сербии за одну неделю — это не часто бывает.

— Это просто совпадение. И потом, вы же не хотели больше заниматься хайгетскими ногами.

— Ветер переменился — что я могу поделать, майор? И сегодня вечером он дует с востока. Выясните, что может означать «Kiss Love» по-сербски. И для начала проведите небольшое расследование касательно ног вашего дяди.

— Мой дядя мало кого знал во Франции и уж точно не мог быть знаком с юристом из Гарша, любившим обставлять себя роскошью.

— Не кричите, Данглар, у меня и так в ушах шумит.

— С каких пор?

— С Квебека.

— Вы об этом никогда не рассказывали.

— Потому что раньше мне это было безразлично. А сегодня вечером — уже нет. Я отправляю вам факсом письмо Воделя. Найдите какое-нибудь слово, которое начинается на Kiss. Все равно какое. Лишь бы сербское.

— Сегодня?

— Но ведь это ваш дядя, майор. Мы же не можем оставить его в брюхе у медведя.

XXII

Положив ноги на кирпичную закраину камина, Адамберг дремал у погасшего огня. Он засунул указательный палец в правое ухо. Это не помогало, он отчетливо слышал шум, похожий на негромкий писк, какой издает линия высокого напряжения. От этого страдал его слух, что было особенно опасно в сочетании с его всегдашней рассеянностью: в конце концов он мог оказаться отрезанным от внешнего мира, словно летучая мышь, у которой не функционирует радар. Комиссар ждал, когда Данглар возьмется за дело. Сейчас он наверняка уже надел свой вечерний костюм, рабочую одежду отца-шахтера, резко контрастирующую с элегантной одеждой, какую майор носил днем. Адамберг четко представлял себе эту картину: Данглар в комбинезоне сидит сгорбившись за письменным столом и ругает его, комиссара.


Данглар изучал слово, написанное кириллицей в письме Воделя, и ворчал, на все лады понося своего начальника, который не проявил ни малейшего интереса к хайгетским ногам в тот момент, когда его, Данглара, эти ноги занимали очень сильно. И вот теперь, когда он уже решил оставить их в покое, Адамберг вдруг надумал к ним вернуться. И сообщил об этом в своей обычной манере — без всяких объяснений, внезапно и туманно, что выводило из равновесия защитный механизм Данглара. И более того — угрожало его душевному равновесию, если бы вдруг выяснилось, что Адамберг был прав.

А такую возможность не следует исключать, признавал Данглар, раскладывая на столе те немногие документы, которые остались у него от дяди, Славка Молдована. Разумеется, нельзя допустить, чтобы такой человек исчез в медвежьем брюхе. Надо что-то делать. Данглар покачал головой: он всегда раздражался, если выражения из лексикона Адамберга проникали в его собственный. Он любил дядю Славко, который целыми днями рассказывал ему невероятные истории, который прикладывал палец к его губам, что означало: это наш с тобой секрет. Палец пахнул трубочным табаком. Данглару казалось, что дядя был создан специально для него, что единственное предназначение этого человека — дружить с ним и развлекать его. Славко Молдован никогда не уставал или, быть может, умел скрывать усталость. С его помощью мальчик переносился в необыкновенную жизнь, веселую и пугающую, начиненную всевозможными тайнами и полезными сведениями. Дядя Славко открыл для него окно в мир, показал новые горизонты. Когда в доме появлялся дядя Славко, юный Адриен Данглар ходил за ним хвостом, за ним и за его туфлями, на которых были красные помпоны, окаймленные золотым шитьем. Иногда по вечерам Славко подновлял шитье. За туфлями надо было ухаживать, ведь Славко, по обычаю своей деревни, надевал их в праздничные дни. Адриен помогал дяде, разглаживал и вдевал в иголку золотую нить. Иначе говоря, он прекрасно знал эти туфли, помпоны от которых, к его негодованию, обнаружились на чудовищной выставке в Хайгете. Впрочем — и Данглар всей душой на это надеялся, — помпоны могли принадлежать какому-нибудь другому жителю деревни. Тем временем расследование помощника суперинтенданта Рэдстока успешно продвигалось. Судя по всему, преступник проникал в морг или в ритуальный зал, куда перед погребением приносили гроб с покойником, изымал свой фетиш — ступни, а затем снова завинчивал гроб. Обнаруженные ноги были вымыты, ногти на них подстрижены. Однако если этот необычный коллекционер был англичанином или французом, как к нему могли попасть ноги серба? Предположим, он побывал в той деревне — но там бы сразу приметили чужака. А может, он из местных?

Славко столько рассказывал ему о своей деревне, волшебном крае, где обитало великое множество фей и демонов — первые были к нему благосклонны, со вторыми ему пришлось сражаться. И чаще всего — с могущественным демоном, который прячется в недрах земли и бродит по лесным опушкам, говорил Славко, понижая голос и приложив палец к губам племянника. Матери Данглара не нравились эти рассказы, а его отец над ними потешался. «Зачем ты рассказываешь малышу такие страшные истории? Он же потом не сможет заснуть». Глупости, отвечал Славко. Мы с парнем просто забавляемся.

А потом жена Славка бросила его ради этого кретина Роже, и дядя вернулся на родину.

На свою родину.

В Кисельево.


Данглар шумно вздохнул, налил себе выпить и набрал номер Адамберга, который тут же откликнулся:

— Ну что, Данглар? Kiss Love тут ни при чем, верно?

— Верно. Это Кисельево, название деревни, где родился мой дядя.

Адамберг нахмурился и оттолкнул ногой упавшее полено.

— Кисельево? Нет, Эсталер произнес это слово иначе. Как-то вроде «Кислова».

— Правильно. Здесь, в Западной Европе, Кисельево называют Кисилова. Мы ведь и столицу Сербии называем по-своему — Белград, а сами сербы говорят и пишут «Београд».

Адамберг вынул указательный палец из уха.

— Кисилова? — повторил он. — Отлично, Данглар. Вот вам и недостающее звено между Хаджгетом и Гаршем — туннель, черный туннель.

— Нет, — снова заупрямился Данглар. — Это может оказаться и чьей-то фамилией, в Сербии много таких. Тут есть один нюанс, который меня настораживает. Вы его не улавливаете?

— Ничего я не улавливаю. У меня шум в ушах.

— Предположим, обнаруживается связь между обувью моего дяди и кровавым кошмаром в Гарше. И что дальше? А то, что расследование обоих дел, естественно, поручают вам и мне. Вот каков будет результат этого удивительного совпадения. А вы знаете, как я отношусь к совпадениям.

— Знаю. Полностью согласен с вами. Итак, можно с уверенностью утверждать: на выставку обуви в Хаджгете мы попали отнюдь не случайно — нас услужливо привели туда за ручку.

— Кто?

— Лорд Фокс. Точнее, его приятель-кубинец, который после этого как сквозь землю провалился. Он знал, куда направляется Сток, и знал, что мы будем со Стоком в одной машине.

— Но зачем было приводить нас туда?

— Затем, что такое чудовищное преступление, как убийство в Гарше, наверняка пришлось бы расследовать людям из Конторы. И преступник знал это. Решив пожертвовать своей коллекцией — возможно, она стала слишком опасной, — он не выкинул ее на свалку, а позаботился о том, чтобы ее увидели и оценили по достоинству. Ему надо было выявить связь между его юношескими экспериментами и творчеством зрелых лет. Он хотел, чтобы мы занялись Гаршем, еще не успев очухаться от Хаджгета. Эти двое, коллекционер и Кромсатель, похожи, словно близнецы. Вспомните, с каким остервенением убийца раздробил ступни у Воделя и Плёгенера. Где находится это самое Кисилове?

— Кисилова. На правом берегу Дуная, в двух шагах от румынской границы.

— Это городок или деревня?

— Деревня. Там живет человек восемьсот, не больше.

— Если Коллекционер появлялся там перед похоронами, местные жители могли обратить на него внимание.

— Прошло двадцать лет. Вряд ли сейчас кто-то что-то помнит.

— Ваш дядя никогда не рассказывал, что какая-то семья в их деревне пострадала от вендетты, от войны кланов или чего-то подобного? По словам врача, у Воделя были навязчивые идеи такого свойства.

— Нет, никогда, — подумав, ответил Данглар. — В тех местах кругом были враждебные силы, всякие зловещие призраки, ведьмы, людоеды, не говоря уже о «великом демоне», который бродил по опушке леса. Но о вендетте я не слышал ни разу. Как бы то ни было, комиссар, если ваша версия верна, из этого следует, что Кромсатель следит за нами.

— Да, следит. Еще с Лондона.

— И он не даст нам войти в Кисельевский туннель, что бы ни скрывалось в этом туннеле. Будьте осторожнее, это грозный противник.

— Пожалуй, — согласился Адамберг, вспомнив залитый кровью рояль.

— Оружие при вас?

— Внизу.

— Возьмите его наверх, в спальню.

XXIII

Выложенные плиткой ступеньки старой деревянной лестницы обжигали холодом, но Адамберг не обращал на это внимания. Было четверть седьмого утра, и он, по всегдашнему распорядку дня, безмятежно спускался на первый этаж, начисто забыв о шуме в ушах, о Кисилове и обо всем на свете, как если бы сон вернул его к первозданному неведению младенца, у которого в голове умещаются всего три мысли: попить, поесть, помыться. На последней ступеньке он круто остановился: в кухне, спиной к нему, озаренный ярким утренним солнцем, окутанный дымком сигареты, сидел мужчина. Худощавый, с темными вьющимися волосами до плеч, похоже молодой. На нем была новенькая черная футболка с рисунком: белый скелет грудной клетки, с ребер которого капает кровь.

Адамберг никогда раньше не видел этого человека, и в его полусонном мозгу включился сигнал тревоги. У незнакомца были крепкие бицепсы, и он явно поджидал комиссара с вполне определенной целью. Кроме того, он был одет, а комиссар, застигнутый врасплох, стоял на лестнице голый и безоружный. Ствол, который предусмотрительный Данглар советовал ему держать при себе, лежал сейчас на кухонном столе, на расстоянии протянутой руки от незнакомца. Если бы Адамбергу удалось бесшумно повернуться налево, он смог бы взять в ванной одежду и пистолет П-38, как обычно спрятанный в выемке между бачком и стеной.

— Возьми свои шмотки, придурок, — не оборачиваясь, произнес незнакомец. — Про ствол забудь, он у меня.

Голос был тонкий и звучал глумливо. Даже чересчур глумливо: в самой этой интонации чувствовалась угроза. Парень задрал футболку и показал засунутый за джинсы пистолет, четко выделявшийся на фоне загорелой спины.


Ни через ванную, ни через кабинет выйти было нельзя. Единственная дверь наружу находилась в кухне, под прицелом у незнакомца. Адамберг быстро оделся, вынул из бритвы лезвие и положил в карман. Что еще можно сделать? В другой карман он спрятал кусачки для педикюра. Плохая защита от парня с двумя стволами. Тем более что к Адамбергу, если он не ошибался, пожаловал сам Кромсатель. Достаточно было взглянуть на эту копну курчавых волос, на эту бычью шею. Значит, его жизненный путь оборвется сегодня, солнечным июньским днем. Он не прислушался к мудрому совету Данглара, и вот теперь в рассветных лучах перед ним красовалась фигура Кромсателя, обтянутая омерзительной майкой. Именно сегодня, когда свет в саду с такой восхитительной, такой обыденной четкостью обрисовывал каждую травинку, каждый сучок на дереве. Вчера свет проделывал то же самое. Но сегодня Адамберг видел это явственнее, чем прежде.

Страх не имел власти над Адамбергом: возможно, потому, что он вообще не очень-то поддавался эмоциям, или из-за недостатка воображения, или же потому, что он всегда был готов к любым житейским передрягам. Он спустился в кухню, обошел вокруг стола. Удивительно, но в такой момент Адамберг еще мог думать о том, что ему хочется сварить и выпить кофе.

Кромсатель. Черт возьми, он же совсем молодой, пронеслось в голове у Адамберга. Да, совсем молодой, но с преждевременно осунувшимся, впалым лицом, костистым и изможденным. Совсем молодой, но отмеченный печатью рокового, бесповоротного выбора. Он скрывал ярость под насмешливой, а точнее, просто хвастливой улыбкой — улыбкой мальчишки, который дает понять, что может помериться силами с кем угодно. И даже с самой Смертью: от этого дерзновенного поединка лицо его покрылось нездоровой бледностью, а взгляд стал тупым и жестким. Вот почему он носил на одежде символ Смерти. Спереди, на рисунке, изображающем грудную клетку, была надпись, стилизованная под статью из толкового словаря: «Смерть. Прекращение жизни, признаками которого являются остановка дыхания и разложение плоти. Мертвяк, он же дохляк. Ни к чему не пригодный субъект, ничтожество». Парень сам был уже мертв и теперь утаскивал на тот свет других.

— Я сварю кофе, — сказал Адамберг.

— Не пудри мне мозги, — ответил молодой человек, затянувшись сигаретой и положив правую руку на револьвер. — И не ври, что не знаешь, кто я.

— Знаю конечно. Ты Кромс.

— Чего?

— Кромсатель. Самый остервенелый убийца двадцать первого века.

Парень удовлетворенно улыбнулся.

— Я хочу выпить кофе, — сказал Адамберг. — Не все ли равно, когда ты меня пристрелишь — сейчас или чуть позже? У тебя оба ствола, и дверь под прицелом.

— Ладно, валяй, — согласился парень и пододвинул револьвер ближе к краю стола. — Даже забавно.

Адамберг положил в воронку бумажный фильтр, насыпал в него две с верхом ложки кофе, затем отмерил две кружки воды и вылил в кастрюльку. Надо же чем-то занять руки.

— У тебя что, кофеварки нет?

— Есть, но так получается вкуснее. Ты сегодня завтракал? Впрочем, как хочешь, — сказал Адамберг, не дождавшись ответа. — Я-то все равно поем.

— Поешь, если я позволю.

— Я должен поесть, иначе я не смогу вникнуть в то, что ты мне скажешь. Ведь ты наверняка пришел мне что-то сказать.

— Выделываешься, да? — произнес парень, а кухню тем временем наполнил аромат кофе.

— Нет. Просто готовлю себе последний завтрак. Это тебя раздражает?

— Ага.

— Ну тогда стреляй.

Адамберг поставил на стол кружки, сахар, хлеб, масло, варенье и молоко. У него не было ни малейшего желания подыхать от пули, выпущенной этим мрачным типом с зоной неподвижности в голове, как выразился бы доктор Жослен. Не было и желания узнать его поближе. Но в полиции Адамберга учили сначала говорить с людьми и заставлять их разговориться, а уж потом стрелять. «Слово, — объяснял инструктор, — бывает смертоноснее пули, если попадешь в голову». И добавлял, что задеть словом чувствительное место в голове очень трудно, а если промажешь, противник тут же выстрелит.

Адамберг разлил кофе по кружкам и пододвинул сахар и хлеб к незваному гостю, чьи глубоко посаженные глаза под сплошной линией сросшихся бровей глядели застывшим взглядом.

— Скажи хотя бы, какого ты мнения о моем кофе. Ведь ты, кажется, умеешь готовить.

— Откуда ты знаешь?

— От Вейля, твоего соседа с первого этажа. Он мой друг. И ты ему очень симпатичен — да-да, ты, Кромсатель. Я буду говорить «Кромс». Не обижайся, это просто для краткости.

— Понимаю, что ты задумал, гнида. Хочешь заставить меня разговориться, рассказать про мою жизнь и всякую такую хрень, — в общем, притворяешься добреньким старым легавым. А потом дождешься момента, когда я зазеваюсь, — и пристрелишь.

— Плевать мне на твою жизнь.

— Правда?

— Правда, — искренне ответил Адамберг и тут же пожалел об этом.

— Думаю, тут ты неправ, — процедил сквозь зубы парень.

— Да, наверное. Но так уж я устроен. Мне на все плевать.

— И на меня тоже?

— И на тебя тоже.

— А что тебе интересно, придурок?

— А ничего. Наверно, меня забыли завести перед тем, как все рванули со старта. Видишь лампочку на потолке?

— Хочешь, чтоб я поднял голову? Не надейся.

— Она уже несколько месяцев как перегорела. А я так и не собрался ее поменять, копаюсь тут в темноте.

— Ты в точности такой, каким я тебя представлял. Ничтожество и мразь.

— Чтобы быть мразью, надо чего-то хотеть, верно?

— Верно, — секунду подумав, ответил парень.

— Ну вот. А я ничего не хочу. В остальном я с тобой согласен.

— А еще ты трус. Ты напоминаешь мне одного старикашку, жулика и вруна, который воображает, будто он круче всех.

— Ну что поделаешь.

— Как-то вечером он сидел в баре. На него напали шестеро. Знаешь, что он сделал?

— Нет.

— Улегся на пол, как распоследний хлюпик. И сказал: «Валяйте, парни». Парни сказали ему, чтоб он встал. Но он так и остался лежать, сложив руки на животе, словно он не мужик. Тогда парни говорят: «Вставай, черт тебя возьми, мы закажем тебе выпивку». И знаешь, что он им ответил, этот старикашка?

— Знаю.

— Правда?

— Он сказал: «Смотря какую выпивку. Я не встаю ради бокала божоле».

— Верно, так он и сказал, — отозвался парень: он был озадачен.

— И тогда шестеро парней прониклись к нему уважением, — продолжал Адамберг, обмакивая сухарик в кофе. — Они помогли старикашке встать и с тех пор стали его закадычными друзьями. Однако я не считаю, что он вел себя как трус. На мой взгляд, он проявил мужество. Чего и следовало ожидать от Вейля. Ведь это был Вейль, да?

— Да.

— Он выдающаяся личность. А я — нет.

— Он лучше тебя, да? Как легавый?

— Ты огорчен, что тебе достался не самый сильный противник?

— Нет. Говорят, среди легавых ты — номер один.

— Ну если так, значит, сама судьба свела нас с тобой.

— Ты даже не догадываешься, насколько ты прав, — ухмыльнулся парень и отпил первый глоток кофе.

— Ты можешь называть меня не легавым, а как-нибудь по-другому?

— Ага. Я могу называть тебя фараоном.

Адамберг доел бутерброд и допил кофе — настало время, когда он обычно уходил на работу. От дома до Конторы было полчаса пешком. Он вдруг ощутил безмерную усталость, его тошнило от этой ситуации, от этого парня, от себя самого.

— Семь часов, — сказал он, глянув в окно. — В семь часов сосед мочится на дерево. Он мочится каждые полтора часа, днем и ночью. Дереву это пользы не приносит, но зато я узнаю, который час.

Парень стиснул в руке револьвер и посмотрел в окно на Лусио.

— Почему он мочится каждые полтора часа?

— У него проблемы с простатой.

— А мне плевать, — злобно сказал парень. — У меня туберкулез, чесотка, лишай, энтерит и нет одной почки.

Адамберг вымыл кружки.

— Теперь понятно, почему ты убиваешь людей направо и налево.

— Ага. Больше года я не протяну.

Адамберг показал на пачку сигарет, которую принес Кромсатель.

— Что, хочешь сигарету?

— Да.

Парень толкнул к нему пачку.

— Приговоренным это разрешается. Покури перед тем, как я тебя прикончу. Какие еще у тебя желания? Что-то узнать? Что-то понять? Даже не думай. Ни черта ты не узнаешь и не поймешь.

Адамберг взял сигарету и жестом попросил огоньку.

— Тебе что, совсем не страшно?

— Совсем.

Адамберг затянулся, выпустил дым: от сигареты у него закружилась голова.

— А все-таки зачем ты пришел? Чтобы броситься навстречу судьбе? Поведать мне свою печальную историю? Попытаться найти себе оправдание? Узнать, достойный ли попался противник?

— Ага, — произнес молодой человек, и было неясно, на который из вопросов он отвечает. — Я хотел взглянуть на твою рожу — и уйти. Нет, не так. Я пришел, чтобы изгадить тебе жизнь.

Он стал надевать на плечи кобуру, но запутался в ремнях.

— Неправильно надеваешь, не на ту сторону. Этот ремень надевается на правое плечо.

Парень опять начал возиться с ремнями. Адамберг сидел не шелохнувшись и смотрел на него. Снаружи послышалось жалобное мяуканье, в дверь заскреблись когти.

— Кто это?

— Кошка.

— Неужели ты держишь дома животных? Какое жалкое хобби! Для этого надо быть дебилом. Она твоя?

— Нет. Она живет в саду.

— У тебя дети есть?

— Нет, — на всякий случай солгал Адамберг.

— Как это удобно — каждый раз отвечать «нет», верно? Как это удобно — ничем не дорожить! Воспарять ввысь, пока другие вкалывают здесь, на грешной земле.

— Ввысь — это куда?

— В поднебесье. Не зря же тебя прозвали «Ловец облаков».

— Ты хорошо информирован.

— Ага. Про тебя все можно найти в интернете. Увидеть твою рожу, узнать о твоих подвигах. Например, о том случае, когда ты гнался за одним типом в порту Лориана, а в итоге он бросился в воду.

— Он не утонул.

Из-под двери опять послышалось мяуканье, в нем звучала паника, мольба о помощи.

— Черт, да что с ней такое?

— Наверно, у нее беда. Она недавно в первый раз окотилась и плохо справляется с материнскими обязанностями. Предположим, один из котят залез куда-то, а вылезти не может. Но нам плевать на него.

— Это тебе плевать, потому что ты мразь и тебе ни до кого нет дела.

— Ну если так, открой дверь и посмотри, что с ней.

— Еще чего. Стоит мне выйти — и ты сразу смоешься, гнида.

— А ты запри меня в кабинете, там на окне решетка. Забери оба ствола, и все будет нормально. Ты же круче меня, так докажи это.

Держа Адамберга под прицелом, парень обшарил взглядом кабинет.

— Сиди смирно, понял?

— Найдешь котенка — возьми его снизу, под животик, или за шиворот, а голову не трогай.

— Надо же, — злобно хихикнул парень. — Прямо не комиссар, а ласковая мамочка.

Потом засмеялся громче и запер дверь на задвижку. Адамберг подошел к окну и прислушался: в саду раздался скрежет, как будто передвигали деревянные ящики для фруктов, а затем голос Лусио:

— Ветер повалил ящики, а под них залез котенок, и теперь он в ловушке. Пошевеливайся, hombre, ты же знаешь, у меня только одна рука. А это еще кто? И почему вы с двумя пушками?

Властный голос Лусио словно прощупывал землю тростью с железным острием.

— Я родственник комиссара. Он тренирует меня по стрельбе.

Неплохо придумано, решил Адамберг. Лусио с почтением относился к семейным узам. Опять заскрежетали ящики, потом раздалось едва слышное мяуканье.

— Вы его видите? — спросил Лусио. — Он ранен? Я не выношу крови.

— А вот я обожаю кровь.

— Если бы вы видели, как у вашего деда под градом пуль лопается живот и оттуда выпадают кишки, а из вашей оторванной руки фонтаном бьет кровь, вы бы так не говорили. И чему только учила вас мать? Отдайте котенка, я вам не доверяю.

Полегче, Лусио, полегче, стиснув зубы, прошептал Адамберг. Черт возьми, это же Кромсатель, неужели ты не понимаешь, что такой тип может сорваться в любой момент и раздавить котенка каблуком сапога, а тебя самого размазать по полу в сарае? Придержи язык, отбери у него котенка и поскорее уходи к себе.

Хлопнула наружная дверь, послышались тяжелые шаги, приближающиеся к кабинету.

— Застрял, паршивый слабак, под упавшими ящиками и не мог выбраться наружу. Совсем как ты, — добавил он, усаживаясь напротив Адамберга. — А с соседом тебе не повезло, он зануда. Вейль куда занятнее.

— Я сейчас выйду отсюда, Кромс. Терпеть не могу долго сидеть на месте. Это единственная вещь, которая действует мне на нервы. Но зато действует очень сильно.

— Да ну? — осклабился парень, наставив на него револьвер. — Подумать только, легавому обрыдло сидеть тут со мной, легавый хочет выйти.

— Ты все понял правильно. Видишь этот пузырек?

Адамберг держал двумя пальцами крошечную, наполненную коричневатой жидкостью пробирку, по размеру не больше, чем бесплатный образец духов.

— Очень тебе советую: выслушай меня, прежде чем хвататься за ствол. Видишь эту штуковину? Если я ее откупорю, ты умрешь. Меньше чем за секунду. Точнее, за семьдесят четыре сотых и четыре тысячных доли секунды.

— Ах ты гад, — прорычал парень. — Вот почему ты передо мной выпендривался, да? Вот почему тебе не было страшно?

— Погоди, я еще не все объяснил. Чтобы снять пушку с предохранителя, тебе потребуется шестьдесят пять сотых секунды; чтобы нажать на спуск — пятьдесят девять сотых. Время пролета пули — тридцать две сотых. В целом получается одна и пятьдесят шесть сотых секунды. То есть ты умрешь раньше, чем в меня попадет пуля.

— Что за дрянь в этой пробирке?

Парень встал и начал пятиться назад, держа Адамберга под прицелом.

— Нитроцитраминовая кислота. Смешиваясь с воздухом, она превращается в отравляющий газ.

— Тогда ты сдохнешь вместе со мной, гнида.

— Ты опять не дослушал. Всем, кто работает в полиции, вводят антидот — делают регулярные подкожные инъекции в течение двух месяцев, и можешь мне поверить: удовольствие еще то. Если я сорву пробку, тебе конец: сердце раздуется, как пузырь, и лопнет. Что касается меня, то я три недели буду мучиться рвотой и поносом, кожа покроется сыпью, волосы вылезут. А потом все пройдет, и я буду как новенький.

— Ты этого не сделаешь.

— С тобой, Кромсатель, я сделаю это не задумываясь.

— Сукин сын.

— Да.

— Ты не можешь просто так убить человека.

— Могу.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты положил оба ствола на пол, открыл ящик буфета, достал оттуда две пары браслетов и защелкнул одну пару у себя на щиколотках, а другую — на запястьях.

— Вонючий легавый.

— Да. Но ты все же поторапливайся. Может, я и люблю витать в облаках, но когда спускаюсь на землю, то действую очень быстро.

В бессильной ярости парень смел со стола бумаги, которые разлетелись по всей комнате, бросил кобуру на пол. Потом завел руку за спину.

— Ты поаккуратнее с револьвером. Когда прячешь ствол под одежду, не надо запихивать его слишком глубоко. Особенно если на тебе такие узкие джинсы. Одно резкое движение — и продырявишь себе задницу.

— За пацана меня принимаешь?

— Ты и есть пацан, сопляк и вдобавок еще дикий зверь. Но ты не идиот.

— Если бы я не велел тебе одеться, у тебя бы сейчас не было этой пробирки.

— Точно.

— Но я не хотел видеть тебя нагишом.

— Понимаю. Ты и Воделя не хотел видеть нагишом.

Парень осторожно вытащил револьвер из-за джинсов и бросил на пол. Открыл ящик буфета, достал оттуда наручники, а потом вдруг обернулся и рассмеялся: это был странный смех, который резал уши так же сильно, как надрывное кошачье мяуканье несколько минут назад.

— Значит, ты не понял, Адамберг? Ты так ничего и не понял? По-твоему, я заявился бы сюда, если бы думал, что меня могут арестовать? Пошел бы на такой риск ради удовольствия повидаться с тобой? Ты еще не усек, что, раз я здесь, значит, ты не сможешь меня арестовать? Ни сегодня, ни завтра — вообще никогда? Ты помнишь, зачем я здесь?

— Чтобы изгадить мне жизнь.

— Вот именно.

Адамберг тоже встал, он держал пробирку в вытянутой руке, как щит, подцепив ногтем пробку. Они кружили по комнате, словно два пса, которые всматриваются друг в друга, прикидывая, куда вонзить клыки.

— Об аресте и не мечтай, — сказал наконец парень. — Мой папаша — важная шишка. Меня нельзя ни убить, ни упрятать за решетку, ни загнать, как дичь.

— А, так ты у нас — лицо неприкосновенное? Кто же твой отец? Министр? Папа Римский? Или сам Господь Бог?

— Нет, придурок. Ты — мой отец.

XXIV

Адамберг остановился как вкопанный, руки повисли вдоль туловища, пробирка выскользнула из пальцев и покатилась по красному плиточному полу.

— Черт! Пробирка! — взвизгнул парень.

Адамберг машинально нагнулся и подобрал ее. Он пытался вспомнить, как называются люди, которые выдумывают разные истории и сами в них верят. Сыновья, не знавшие своих отцов и объявляющие себя отпрысками коронованной особы, или Элвиса Пресли, или даже прямыми потомками Юлия Цезаря. У одного гангстера набралось восемнадцать знаменитых отцов — в том числе Жан Жорес, поскольку он все время выдумывал новых. Мифоманы — вот как называются такие люди. И говорят, что нельзя разрушать кокон, в котором живет мифоман, — это так же опасно, как разбудить лунатика.

— Если уж ты решил подыскать себе отца, мог бы выбрать кого-нибудь получше. Что за радость быть сыном легавого?

— Адамберг, — с ухмылкой произнес парень, как будто не расслышав его слов, — Адамберг — отец Кромсателя. Ужас, да? И все же это правда, легавый. Настает день, когда брошенный сын возвращается, побеждает отца и отнимает у него трон. Надеюсь, ты изучал историю? А потом отец, босиком и в лохмотьях, уходит куда глаза глядят.

— Верно, — сказал Адамберг.

— Я сварю кофе, — произнес парень, передразнивая Адамберга. — Бери свою вонючую пробирку и пойдем на кухню.

Глядя, как он наливает кипяток в воронку, как изо рта у него свисает прилипшая к нижней губе сигарета, как он почесывает свою темноволосую голову, Адамберг вдруг ощутил отрыжку еще более едкую, чем скверное вино из запасов Фруасси. Рот наполнился такой кислятиной, что заныли зубы.

«Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина».[10]

Сейчас, поглощенный своим занятием, этот звереныш напоминал отца Адамберга, когда тот, нахмурив брови, стоял у плиты и следил за варившейся похлебкой. А вообще-то он был похож на половину всех молодых беарнцев и на две трети населения долины, по которой протекает горная речка По: жесткие курчавые волосы, приплюснутый подбородок, четко вылепленные губы, крепко сбитое тело. Правда, среди жителей долины Адамберг не припоминал никого по фамилии Лувуа. Но парень мог быть и уроженцем одной из соседних долин, скажем той, где родился Вейренк, коллега комиссара. С такой же долей вероятности он мог быть и родом из Лилля, Реймса или Ментона. Но только не из Лондона.

Парень разлил кофе по кружкам. С того момента как он заявил о своем происхождении, обстановка разрядилась. Револьвер был небрежно засунут в задний карман джинсов, кобура лежала на полу возле стула. Противостояние закончилось, напряжение спало мгновенно, как стихает ветер в море. Оба они не знали, что делать дальше, и без конца размешивали сахар в кофе. Кромсатель, наклонив голову, закладывал пряди волос за ухо, они снова падали на лицо, и он снова отбрасывал их назад.

— Может, ты и правда из Беарна, — произнес Адамберг. — Но поищи себе другого папашу, Кромс. У меня нет сына, и я не жажду его иметь. Где ты родился?

— В По. Мать приехала рожать в город, чтобы в деревне никто не узнал.

— Как зовут твою мать?

— Жизель Лувуа.

— Это имя мне ни о чем не говорит. А ведь я знаю всех, кто живет в наших трех долинах.

— Ты трахнул ее только один раз, ночью, у мостика через Жоссену.

— Все парочки ходили к мостику через Жоссену.

— Потом она написала тебе письмо, просила помочь. Но ты не ответил, потому что тебе было наплевать, потому что ты трус.

— Не получал я этого письма.

— Ну ясное дело, не хватало еще, чтобы ты помнил по именам всех девчонок, которых ты трахал.

— Во-первых, я помню их по именам, а во-вторых, не так уж часто мне тогда доводилось этим заниматься. Я не умел охмурять девчонок, и у меня не было мопеда. Если бы речь шла о таких ребятах, как Матт, Пьеро, Маню, Лулу, у тебя были бы основания предполагать, что один из них — твой отец. Они-то могли подцепить любую. Но только девчонки потом об этом помалкивали. Такое приключение считалось позором. Ты уверен, что мать не солгала тебе?

Парень порылся в кармане (его густые брови еще ниже нависли над глазами) и вытащил пластиковый мешочек, сначала поболтал им перед носом у Адамберга, а затем швырнул его на стол. Адамберг достал из мешочка старую фотографию, на которой все краски приобрели фиолетовый оттенок: молодой человек стоит, прислонившись спиной к огромному платану.

— Кто это? — спросил парень.

— Может, я, а может, мой брат. И что?

— Это ты. Посмотри на обратную сторону.

На обратной стороне фото круглым почерком была сделана карандашная надпись: «Ж.-Б. Адамберг». Его имя.

— Пожалуй, он больше похож на моего брата Рафаэля. Не припомню, чтобы у меня была такая рубашка. Это доказывает, что твоя мать плохо знала нас обоих, что она навешала тебе лапшу на уши.

— Заткнись, ты не знаешь мою мать, она никому лапшу на уши не вешает. Раз она сказала, что ты мой отец, значит, так и есть. Да и зачем ей выдумывать? Тоже мне повод для гордости.

— Как сказать. В деревне у меня репутация была получше, чем у Матта или Лулу, которых называли хулиганьем, крысятами и задрыгами. Душными ночами, когда все окна оставались открытыми, эти парни залезали в дома. Хозяйка продуктового магазина — ее в деревне не любили — получила по полной программе. Я уж не говорю о том, что вытворяла шайка Люсьена. В общем, так: хоть это и не повод для гордости, все же легче было назвать мое имя, чем признаться, что тут поработал задрыга Матт. Я не твой отец. Я не знал девушки по имени Жизель ни у нас, ни в соседних деревнях, и никакая Жизель не писала мне писем. Первое в моей жизни письмо от девушки я получил, когда мне было двадцать три года.

— Врешь.

Парень стиснул зубы: неколебимая уверенность, служившая ему опорой, вдруг дала трещину. Мифологический отец, его извечный враг, его мишень, хотел ускользнуть от него.

— Кто бы ни врал, я или она, давай решим, Кромс, что нам делать дальше. Нельзя же всю оставшуюся жизнь сидеть тут и пить кофе.

— А я с самого начала знал, чем кончится наша встреча. Ты отпустишь меня на все четыре стороны. А сам останешься здесь, с этими вонючими кошками, и ничего не сможешь мне сделать. Будь уверен: скоро мое имя появится в газетах. Кое-что произойдет. А ты будешь сидеть в твоем долбаном кабинете, в полном дерьме. И в итоге подашь в отставку, потому что даже легавый не может посадить родного сына в тюрьму пожизненно. Закон, мораль — все это пустые слова, когда решается судьба собственного ребенка. Но ты не захочешь признаться, что ты — отец Кромса, верно? И что это из-за тебя Кромс слетел с катушек? Потому что ты его бросил.

— Я не мог тебя бросить, поскольку я не причастен к твоему появлению на свет.

— Но ты не совсем в этом уверен, так ведь? Ты видел свою рожу? И видел мою?

— Ну и что? Две беарнские рожи, только и всего. Но зачем гадать, Кромс, если есть возможность получить точный ответ? И навсегда развеять твои иллюзии. У экспертов имеется образец твоей ДНК. Я дам образец моей, и пусть они сделают сравнительный анализ.

Кромсатель встал, положил револьвер на стол и безмятежно улыбнулся.

— Попробуй, если у тебя хватит смелости, — сказал он.

Адамберг смотрел, как он не спеша направляется к двери, открывает ее и уходит. На все четыре стороны. «Я пришел, чтобы изгадить тебе жизнь».

Он осторожно взял двумя пальцами пробирку и долго смотрел на нее. Нитроцитраминовая кислота. Он сцепил руки, опустил на них голову и закрыл глаза. Разумеется, никакого антидота ему не вводили. Он сорвал ногтем пробку.

XXV

Войдя в кабинет Жослена, Адамберг вдруг осознал, что от него буквально разит одеколоном, а доктор учуял это и удивлен.

— Я вылил на себя пробный флакончик, — объяснил он. — Это нитроцитраминовая кислота.

— Никогда не слышал о такой.

— Я сам выдумал название. Звучит убедительно.

Да, в тот момент все вышло удачно: Кромс попался на удочку, поверил, что в пробирке яд, который убивает за сотые доли секунды. Адамберг уже решил, что преступник у него в руках, но парень применил секретное оружие посильнее нитроцитраминовой кислоты. Тоже уловка, тоже блеф, однако это сработало. Адамберг, комиссар полиции, дал Кромсателю спокойно уйти, пальцем не пошевелил, чтобы остановить его. А ведь на столе лежал револьвер, Адамберг мог бы в два счета догнать этого парня. Или в пять минут оцепить весь периметр. Но он не двинулся с места. «Комиссар Адамберг отпускает маньяка-убийцу». Он словно видел заголовок на первой полосе во всех газетах Франции и Австрии. Крупные буквы сочились кровью, как ребра скелета на футболке Кромсателя. Потом будет суд, рев разъяренной толпы, веревка с петлей, переброшенная через толстую ветку. А вот и Кромсатель с красными от крови зубами, он вскидывает кулак и вопит вместе со всеми: «Сын побеждает отца!» Потом буквы газетного заголовка превращаются в россыпь черных и зеленых пятен.


В рот сквозь зубы вливалась грушевая настойка, голова уплывала то вправо, то влево. Он открыл глаза и вскоре четко увидел лицо склонившегося над ним Жослена.

— Вы потеряли сознание. С вами это часто бывает?

— Со мной это в первый раз.

— Зачем вы хотели встретиться? По поводу Воделя?

— Нет, я неважно себя чувствовал. Вышел из дому и подумал, что надо бы показаться вам.

— Вы неважно себя чувствовали? В чем это выражалось?

— Тошнота, туман в голове, разбитость.

— С вами это часто бывает? — повторил доктор, помогая Адамбергу встать.

— Раньше — никогда. Хотя нет, было однажды, в Квебеке. Но ощущения были другие, и к тому же перед этим я здорово напился.

— Прошу сюда, — сказал Жослен, хлопнув по длинному столу, обитому мягкой тканью. — Ложитесь на спину, снять надо только обувь. Возможно, это просто симптомы начинающегося гриппа, но все-таки давайте я вас осмотрю.

Когда Адамберг шел к Жослену, у него не было ни малейшего желания укладываться на стол и позволять доктору толстыми пальцами ощупывать его затылок. Ноги сами увели его подальше от Конторы и привели сюда. Ему просто захотелось с кем-то поговорить. Но этот обморок был как красный сигнал светофора. Нет, никому и никогда он не скажет, что Кромсатель считает себя его сыном. Никогда не расскажет, как дал убийце спокойно уйти, даже не попытался задержать его. Отпустил на все четыре стороны. И тот пошел своей дорогой, к следующей жертве, с мерзкой ухмылкой на губах, с эмблемой смерти на одежде. Кромс — это вроде звукоподражания, короткое словечко, которым обозначают какую-то пакость, мусор. Кромс, отродье Матта или Лулу, сын задрыги. Впрочем, за историю с хозяйкой магазина их никто не осуждал.

Доктор положил ладонь ему на лицо, двумя пальцами осторожно коснулся висков. Громадная ручища покрывала все лицо, от уха до уха. Другой рукой Жослен приподнял ему голову. В тени докторской ладони, слегка пахнущей одеколоном, глаза Адамберга закрылись сами собой.

— Не беспокойтесь, я только послушаю ПДМ вашего СБС.

— Да, — произнес Адамберг, и в его голосе прозвучал невысказанный вопрос.

— Первичный дыхательный механизм сфено-базилярного симфиза. Просто проверю, как у вас обстоят дела в основании черепа.

Пальцы доктора все время перемещались, легкие и чуткие, словно бабочки, вот они задержались на крыльях носа, потом на обеих челюстях, скользнули по лбу, ввинтились в уши.

— Все ясно, — сказал он через пять минут, — мы тут имеем ситуационную фибрилляцию, и она скрывает от меня основные параметры. Совсем недавно какое-то событие вызвало страх смерти, который спровоцировал перегрев всей системы. Не знаю, что произошло, но вам это было крайне неприятно. Сильнейший психоэмоциональный шок. В результате у вас — неподвижность в передней зоне теменной кости, заблокированы передняя и задняя зоны клиновидной кости в позиции вдоха, а кроме того, полетели три предохранителя. Неудивительно, что при таком сильном стрессе вы неважно себя чувствуете. Первым делом надо снять стресс, а уж потом можно будет заняться более существенным.

Доктор нацарапал несколько строчек в блокноте и попросил Адамберга повернуться на живот. Потом, задрав ему рубашку, надавил пальцем на крестец.

— Вы же сказали, это где-то в голове.

— На кости черепа надо воздействовать через крестцовую кость.

Больше Адамберг ничего не спрашивал, он покорился пальцам доктора, которые вышагивали по его позвоночнику, как крошечные добрые гномы. Он держал глаза широко раскрытыми, чтобы не заснуть.

— Не спите, комиссар, перевернитесь на спину. Сейчас мне надо будет расслабить медиастинальную фасцию, она полностью блокирована. У вас бывают приступы межреберной невралгии в правом боку? Вот тут?

— Да.

— Прекрасно, — произнес Жослен. Растопырив пальцы левой руки, он подсунул ее под затылок Адамберга, а ладонью правой стал гладить ему ребра, как гладят выстиранное белье.


Адамберг проснулся вялый, с неприятным ощущением, что прошло много времени. Уже двенадцатый час, отметил он, взглянув на часы на стене. Жослен позволил ему заснуть. Он соскочил со стола, влез в туфли и прошел в кухню, где доктор уже сидел за столом.

— Присаживайтесь, я обедаю рано, через час у меня пациент.

Он поставил на стол тарелку, положил приборы и пододвинул к Адамбергу блюдо с едой.

— Вы усыпили меня?

— Нет, вы заснули без моей помощи. При таком состоянии сон — лучшее, что можно было вам рекомендовать после сеанса лечения. Теперь все исправлено, — добавил он тоном сантехника, который отчитывается перед хозяином дома о проделанной работе. — Вы словно сидели в глубоком колодце: запрет на действие, невозможность двигаться вперед. Но скоро вы оживете. Если сегодня к вечеру возникнет ощущение тяжести во всем теле, а завтра случится несколько приступов тоски, вдруг навалится страшная усталость — это нормально. Через три дня вы будете чувствовать себя как обычно или, во всяком случае, лучше, чем сейчас. А еще я решил избавить вас от шума в ушах и, кажется, управился за один сеанс. Вам надо подкрепиться, — добавил Жослен, указывая на блюдо кускуса с овощами.

Адамберг послушно принялся за еду, он ощущал некоторую заторможенность, но ему было хорошо, уютно и очень хотелось есть. Утром его мутило, ноги еле двигались, словно налитые свинцом; сейчас от этого не осталось и следа. Подняв голову от тарелки, он увидел, как доктор дружески подмигивает ему.

— Помимо всего этого, — сказал Жослен, — я увидел то, что хотел увидеть. Вашу внутреннюю структуру.

— И какая она? — произнес Адамберг, несколько смущенный превосходством доктора.

— Приблизительно такая, какую я надеялся увидеть. Случай, подобный вашему, я наблюдал единственный раз, у одной пожилой женщины.

— А конкретнее?

— Почти полное отсутствие страха. Это очень редкое явление. И разумеется, у него есть своя оборотная сторона: недостаток эмоциональности, пониженный аппетит к жизни, фатализм, идея бегства от действительности, проблемы в отношениях с близкими, зоны немоты. Что поделаешь, за все надо платить. У вас наблюдается и другая, еще более интересная особенность: лазейка, оставленная между сознанием и сферой бессознательного. Такое впечатление, что шлюзовая камера не в порядке, что иногда вы по небрежности неплотно закрываете дверь. Поосторожней с этим, комиссар. Бывает, что из этой сферы в наше сознание проникают гениальные идеи, которые, как нам кажется, пришли извне, — мы ошибочно называем это интуицией, — а также масса различных воспоминаний и образов; но могут всплыть на поверхность и вредные вещества, которые надо во что бы то ни стало удерживать в потаенных глубинах. Вы понимаете, о чем я?

— В общем, да. А что получается, если вредные вещества все-таки всплывают на поверхность?

Доктор Жослен покрутил пальцем у виска.

— Тогда вы перестаете отличать правду от лжи, галлюцинацию от реальности, возможное от невозможного. Короче, вы смешиваете селитру, серу и уголь.

— И происходит взрыв, — подытожил Адамберг.

— Точно, — удовлетворенно произнес доктор, вытирая руки. — Главное, не теряйте выдержку, и с вами ничего не случится. Помните, что вы нужны людям, будьте общительнее, старайтесь не слишком замыкаться в себе. У вас есть дети?

— Сын, но он совсем еще малыш.

— Вот и хорошо, объясняйте ему, как устроен мир, подольше гуляйте с ним. Это якорь, который поможет вам удержаться на месте. И не давайте погаснуть огням в порту. О женщинах я не спрашиваю, я все понял. Вам не хватает доверия.

— К ним?

— К самому себе. Это ваша единственная маленькая проблема, если мне дозволено так выразиться. Я прощаюсь с вами, комиссар, и посильнее захлопните за собой дверь.

Какую дверь? Шлюзовой камеры или его квартиры?

XXVI

Мысль о том, что надо идти в Контору, больше не пугала комиссара, а наоборот, даже радовала. Человек с золотыми пальцами вывел его на прямую дорогу, рассеял мрак отчаяния, «психоэмоционального шока», который с утра застилал ему солнечный свет. Конечно, он не забыл, что дал Кромсу скрыться. Но он еще придумает, как и когда поймать этого типа, — ведь поймал же он Эмиля.

А Эмиль между тем шел на поправку. «Он выкарабкается, старина», — прочел комиссар в одной из записочек, оставленных у него на столе. Лавуазье перевел Эмиля в другую больницу, но об этом не должен был знать никто, кроме Адамберга: так они договорились. Адамберг прочитал собаке Эмиля приятные новости о хозяине. Кто-то очень услужливый или особо чувствительный к дурным запахам вымыл Купидона, его шерсть стала мягкой и пахла мылом. Пес свернулся калачиком на коленях у Адамберга, теперь его можно было рассеянно поглаживать по спине. Вошел Данглар и плюхнулся на стул, словно мешок с тряпьем.

— Вид у вас бодрый, — заметил он.

— Я только что от Жослена. Он привел меня в порядок, починил, как чинят неисправный котел. Этот доктор — высококлассный специалист.

— Обычно вы не ходите по врачам.

— Я пришел просто поговорить, но хлопнулся в обморок в его кабинете. Утром у меня была двухчасовая нервотрепка. В дом залез грабитель и захватил оба ствола.

— Черт, я же говорил вам, чтобы вы держали их при себе.

— Но я вас не послушал. И утром их захватил грабитель.

— И что потом?

— Когда выяснилось, что денег у меня нет, он убрался. А я здорово устал.

Данглар недоверчиво посмотрел на него.

— Кто вымыл пса? — сменил тему Адамберг. — Эсталер?

— Вуазне. Он больше не мог терпеть эту вонь.

— Я прочитал отчет экспертов. Навоз Купидона и навоз Эмиля идентичны. Значит, оба запачкались на одной и той же ферме.

— Это облегчает положение Эмиля, но не снимает с него подозрения в убийстве. Не надо забывать и о Пьере Воделе-младшем, он игрок, регулярно бывает на скачках и в центрах верховой езды, где легко запачкаться навозом. Он даже собирается купить лошадь.

— Мне он об этом не говорил. Когда вы это узнали?

Разговаривая с Дангларом, Адамберг перебирал небольшую стопку почтовых открыток, которые Гардон по его просьбе извлек из бумаг старика Воделя. По большей части это были обычные видовые открытки: в разные годы Водель-младший присылал их отцу, когда выезжал на отдых.

— Авиньонские легавые узнали вчера, а я — сегодня утром. Но мало ли кто бывает на скачках. Во Франции тридцать шесть крупных ипподромов, сотни центров верховой езды и десятки тысяч любителей конного спорта. А значит, по стране разбросано гигантское количество навоза. Это добро попадается гораздо чаще, чем любой другой материал для исследования.

Данглар показал на пол под столом Адамберга:

— Например, чаще, чем стружки и частицы графита от карандаша. Окажись они на месте преступления, это была бы действительно ценная находка, не то что навоз. Особенно если учесть, что рисовальщики, как правило, пользуются только определенными марками карандашей. Взять хоть вас. Какими карандашами вы рисуете?

— «Карго 401-В» и твердыми «серил Н».

— Эти стружки и графитовая пыль у вас под столом — от «карго 401» и «серил Н»?

— Естественно.

— Вот была бы удача, если бы их нашли на месте преступления. От такой улики толку побольше, чем от навоза, верно?

— Данглар, — произнес Адамберг, обмахиваясь открыткой, — нельзя ли ближе к делу?

— Не очень-то хочется. Но раз это самое дело так или иначе свалится нам на голову, будем играть на опережение. Как в крикете: надо успеть поймать мяч, пока он не коснулся земли.

— Валяйте, Данглар. Я вас слушаю.

— Двое наших обследовали почву в том месте, где стреляли в Эмиля. Они искали гильзы.

— Да, это важно.

— Нашли три штуки.

— Три гильзы после четырех выстрелов — хороший улов.

— Четвертая тоже нашлась, — сказал Данглар, встав и засунув пальцы в задние карманы брюк.

— Где? — спросил Адамберг, перестав обмахиваться.

— У Воделя-младшего. Закатилась под холодильник. Ребята сумели достать ее оттуда. А револьвер они не нашли.

— Какие ребята? Кто дал ордер на обыск?

— Брезийон. Когда узнал, что Пьер увлекается лошадьми.

— Кто ему доложил?

Данглар развел руками, давая понять, что не знает.

— Кто обследовал почву там, где стреляли в Эмиля?

— Морель и Мордан.

— Я думал, Мордан сидит в засаде у квартиры Лувуа.

— Он не пошел туда. Попросил, чтобы его послали на ферму вместе с Морелем.

Наступило молчание. Адамберг демонстративно поточил карандаш над мусорной корзиной, насыпав туда стружки от «серии Н», затем сдул с острия графитовую пыль и положил на колено лист бумаги.

— Ну и как это понять? — негромко спросил он, набрасывая рисунок. — Водель четыре раза стреляет из револьвера, но подбирает и уносит с собой только одну гильзу?

— Они думают, гильза не выпала, а застряла в барабане.

— Кто «они»?

— Ребята из Авиньона.

— А им не кажется странным поведение Воделя, который избавляется от оружия, но перед этим достает из барабана застрявшую гильзу? А потом хранит эту ценность у себя на кухне. Да так небрежно, что она падает на пол и закатывается под холодильник. Кстати, с чего было проводить такой масштабный обыск? Даже холодильник не поленились отодвинуть. Откуда они знали, что под ним что-то есть?

— Может быть, от жены Воделя.

— Исключено, Данглар. Скорее Купидон разлюбит Эмиля, чем мадам Водель предаст мужа.

— Их тоже озадачила эта находка. Начальник группы — не очень-то сообразительный парень, но все же он предположил, что гильзу подбросили. Тем более что Водель упорно все отрицал. Тогда они начали копаться во всех углах, обследовали каждый сантиметр, взяли образцы пыли. И в итоге нашли это, — сказал Данглар, указывая на пол.

— Что «это»?

— Частицы графита и стружки от карандаша: очевидно, их занесли на подошвах. Но Водель не пользуется карандашами. Эту информацию мы получили несколько минут назад.

Данглар одернул воротник рубашки, сходил к себе в кабинет и вернулся со стаканом вина. Адамберг безучастно наблюдал за ним.

— Они отправят свою находку на экспертизу, результат будет через два-три дня. Надо определить состав графита и марку карандаша, а это сложно. Конечно, дело бы пошло быстрее, если бы у них был образец для сравнения. Думаю, скоро они узнают, где его искать.

— Черт возьми, Данглар, о чем это вы думаете?

— Как я уже говорил, надо подготовиться к худшему варианту развития событий. Я думаю о том, о чем наверняка подумают они. О том, что это вы подбросили гильзу под холодильник на кухне у Воделя. Конечно, это еще придется доказывать. Пока эксперты будут изучать стружки, устанавливать марку карандаша, сравнивать исследуемый материал с образцом, пройдет четыре дня. У нас есть четыре дня на то, чтобы поймать мяч, пока он не коснулся земли.

— Давайте разберемся, Данглар, — с застывшей улыбкой произнес Адамберг. — Зачем мне подставлять Воделя?

— Чтобы спасти Эмиля.

— А зачем мне спасать Эмиля?

— Он получит огромные деньги, если только законный наследник не будет оспаривать завещание.

— Зачем оспаривать завещание?

— Возможно, его подделали.

— Кто? Эмиль? По-вашему, Эмиль способен подделать юридический документ?

— Не он сам, а его сообщник. Который владеет пером и получит за свои услуги половину наследства.

Данглар залпом выпил стакан вина.

— Черт! — выругался он неожиданно громко. — Это же элементарно, разве нет? Неужели надо раскладывать все по полочкам? Эмиль с сообщником — назовем его Адамберг — изготавливают поддельное завещание старика Воделя. Эмиль через кого-то дает знать Воделю-младшему, что отец якобы намерен лишить его наследства, а старика настраивает против сына. Потом Эмиль убивает Воделя, подбрасывает навоз как улику против законного наследника и превращает труп в кровавое месиво, чтобы все подумали, будто убийство — дело рук маньяка, а деньги тут ни при чем. Эта дымовая завеса должна скрыть от глаз достаточно простой план. Затем Адамберг четыре раза стреляет в Эмиля. И для убедительности наносит ему серьезные ранения. Три гильзы он оставляет на месте преступления, а четвертую подбрасывает в квартиру Воделя-младшего, которого после этого арестовывают за покушение на Эмиля. При испытании на детекторе лжи выяснится, что Пьер Водель знал о новом завещании отца. Затем Эмиль заявит, будто он видел, как Пьер ночью выходил из загородного дома в Гарше. Поскольку Пьер — отцеубийца, он теряет права на отцовское наследство. Поэтому его доля достается Эмилю. Эмиль с Адамбергом делят денежки пополам, причем каждый из них не забывает щедро оделить свою мамашу. Вот и весь план.

Адамберг изумленно смотрел на Данглара, который, казалось, готов был расплакаться. Он нащупал в кармане пачку сигарет, оставленную Кромсом, и закурил.

— Однако, — продолжал Данглар, — когда открывается следствие, все идет не так гладко, как надеялись Эмиль и Адамберг. Изобретенный ими хитроумный механизм начинает буксовать. С чего вдруг Водель, этот нелюдимый, озлобленный старикашка, решил осчастливить Эмиля? Первая странность. Составив завещание в его пользу, Водель вскоре умирает. Вторая странность. На месте преступления обнаруживается навоз, притом в немалом количестве, — третья странность. В воскресенье, услышав, что Эмиля приказано задержать, Адамберг дает ему скрыться. Это уже четвертая странность. И наконец, вечером того же дня Адамберг каким-то непостижимым образом узнает, где находится Эмиль, но никому не сообщает об этом. Пятая странность.

— Вы действуете мне на нервы этими вашими странностями.

— Адамберг поспевает как раз вовремя, чтобы спасти Эмиля после покушения на его жизнь. Шестая странность. У Воделя-младшего находят гильзу. Это седьмая, совсем уж необъяснимая странность. Легавые начинают подозревать, что их водят за нос, и устраивают в квартире Воделя скрупулезнейший обыск. В итоге они находят стружки от карандаша. Кому выгодно это преступление? Эмилю. Может ли Эмиль подделать завещание? Нет. Есть ли у него друг, который хорошо рисует и владеет искусством каллиграфии? Да, есть, это Адамберг, который так беспокоится о его здоровье, что втайне от всех переводит его в другую больницу и вообще постоянно оказывает ему поддержку, — это странность номер восемь. Адамберг точит карандаши? Да. Подбирают у него под столом стружки и отправляют на экспертизу: они идентичны тем, которые были найдены у Воделя-младшего. Но когда же Адамберг мог добраться до Авиньона? Да хотя бы прошлой ночью. Вчера вечером комиссар исчез, сегодня явился в Контору только в половине первого. Алиби? Вчера: он был у врача. Сегодня: он был у врача. Потерял сознание — он, с которым это никогда не случается. Очевидно, врач — его сообщник. Между этими тремя, Эмилем, Адамбергом и Жосленом, существует полное понимание: люди не могут так сблизиться за два-три дня знакомства. Это странность номер девять. Итог: Эмиль получает тридцать лет за убийство старика и обман с завещанием. Адамберг сваливается со своего пьедестала и попадает в тюрьму за подлог, соучастие в убийстве и фабрикацию фальшивых улик. Двадцать лет. Жизнь кончена. В общем, у Адамберга четыре дня, чтобы спасти свою шкуру.

Адамберг прикурил вторую сигарету от первой. Какое счастье, что Жослен успел починить ему котелок сегодня утром, когда он был на грани психоэмоционального срыва. Иначе он не устоял бы под напором буйной фантазии этих двоих, сначала Кромса, потом Данглара.

— Кто так думает, Данглар? — спросил он, погасив окурок.

— С каких пор вы опять начали курить?

— С того момента, как вы начали этот разговор.

— А не надо бы. Это признак того, что вы стали по-другому смотреть на жизнь.

— Кто так думает, Данглар? — чуть громче повторил Адамберг.

— Пока никто. Но через четыре или даже три дня так будет думать Брезийон, да и ребята из Авиньона тоже. А потом и все остальные. У них уже возникли подозрения. Заметьте: несмотря на гильзу, найденную под холодильником, Воделя даже не стали задерживать.

— Почему они так подумают?

— Да ведь было сделано все возможное, чтобы заставить их так подумать. Черт возьми, это же совершенно очевидно.

Данглар вдруг взглянул на Адамберга с возмущением.

— Но вы же не думаете, что я так думаю? — спросил он.

Такие нескладные фразы от майора можно было услышать нечасто.

— Не знаю, майор. Вы изложили план преступления настолько убедительно, что теперь я и сам так думаю.

Данглар опять сходил к себе в кабинет и вернулся со стаканом вина.

— Я старался изложить план преступления как можно убедительнее, — сказал он, чеканя слова, — чтобы убедить вас в том, что все поверят в то, во что их хотят заставить поверить.

— Говорите по-человечески, Данглар.

— Я уже сказал вам вчера: кто-то решил вас убрать. Этому «кому-то» очень не хочется, чтобы вы поймали убийцу из Гарша. Потому что для него это стало бы катастрофой. У него длинная рука, он вращается в высоких сферах. И он, вне всякого сомнения, приходится убийце родственником либо близким другом. Вас надо убрать, а убийство надо повесить на кого-то другого, чтобы Кромсатель мог выйти сухим из воды. Это ведь не так уж трудно, правда? С самого начала вас пытаются подставить, раз, другой, третий, но этого оказывается недостаточно, чтобы вывести вас из игры. Тогда он решает ускорить дело: организует «утечку информации» — и фамилия Кромсателя попадает в газеты, а затем помогает ему вовремя скрыться, подбрасывает Воделю-младшему гильзу и стружки от вашего карандаша. И все — мышеловка захлопывается. Автоматически. Но чтобы этот план сработал, господину из высоких сфер нужны сообщники. И прежде всего — сообщники, которые служат здесь. Кто может подбросить стружки? Только парень из Конторы. Кто имел доступ к гильзам? Мордан и Морель. А кого сегодня нет в Конторе — якобы у него депрессия, он не в состоянии работать и коллегам нельзя его навещать? Мордана. Я предупреждал вас тогда, в кафе, а вы говорили, что у меня мерзкие мысли. Я вам сказал, что через две недели его дочь предстанет перед судом. Вот увидите, ее выпустят, они с отцом будут рады и счастливы. А вы к тому времени уже будете за решеткой.

Адамберг шумно выдохнул дым — более шумно, чем это было необходимо.

— Вы мне верите? — спросил Данглар. — Вы поняли всю механику этого дела?

— Да.

— Крикет, — повторил Данглар, в жизни не занимавшийся спортом. — Надо успеть поймать мяч. За три дня. Максимум за четыре.

XXVII

— То есть надо успеть найти Кромса.

— Кромса?

— Кромсателя. Тальберг прислал его досье?

— Вот оно, — сказал Данглар, подняв стакан и показывая на розовую папку. На ней осталось круглое влажное пятно — след от стакана. — Извините за этот кружок.

— Будь это наша единственная проблема, Данглар, жизнь была бы прекрасна. Мы бы курили и пили в свое удовольствие, ловили форель на озере у вашего друга Стока, оставляли кружки от стаканов на дощатой пристани, катались бы на лодке с вашими сыновьями и малышом Томом и проматывали денежки старика Воделя вместе с Эмилем и его псом.

Адамберг улыбнулся широкой, радостной улыбкой, которая всегда, даже в самых тяжелых ситуациях, успокаивала Данглара, затем нахмурил брови.

— А как же убийство в Австрии? Что скажет по этому поводу господин, у которого длинная рука? Что австрийского торговца мебелью тоже убил Эмиль? Получится полная ерунда.

— Они будут говорить, что первое убийство совершил кто-то другой. А Эмиль просто имитировал его технику — за недостатком фантазии.

Адамберг взял стакан Данглара и отпил глоток. Если бы не Данглар с его логикой, безупречной, как алмаз чистой воды, комиссар не заметил бы надвигающейся опасности.

— Я еду в Лондон, — объявил Данглар. — Обувь приведет нас к нему.

— Вы никуда не поедете, Данглар. Это я отправляюсь в путешествие. И мне нужно на кого-то оставить Контору. Утрясите ваши дела со Стоком по телефону или по видеосвязи.

— Нет. Назначьте вместо меня Ретанкур.

— Не имею права, она только лейтенант. Мы уже не раз получали нагоняй от начальства за такие дела.

— Куда собираетесь?

— Вы же сами сказали: обувь приведет нас к нему.

И Адамберг протянул Данглару яркую открытку: живописная деревня под синим небом, на фоне холмов. На обороте кириллицей было напечатано: Кисельево.

— Я еду в Кисилову, в деревню демона, который бродит по опушке леса. Это ведь та самая деревня, верно?

— Да, только по-сербски ее название звучит как Кисельево. Но мы с вами уже обсуждали эту тему. Сейчас, двадцать лет спустя, там никто уже не вспомнит о приезде Коллекционера.

— Я на это и не рассчитываю. Моя задача — найти черный туннель, прорытый от этой деревни к Воделю. Надо его найти, Данглар, проникнуть в него, откопать первопричину этих событий и вырвать ее с корнем.

— Когда вы едете?

— Через четыре часа. На прямой рейс билетов уже нет, я полечу в Венецию, а оттуда ночным поездом доберусь до Белграда. Я заказал два билета — посольство ищет мне переводчика.

Данглар неодобрительно покачал головой:

— Слишком опасно. Я еду с вами.

— Об этом не может быть и речи. И не только потому, что вам придется замещать меня в Конторе. Если им надо утопить меня, а вы окажетесь рядом, они посадят вас в ту же дырявую лодку. А ведь никто, кроме вас, не сможет меня вызволить, если я попаду за решетку. И учтите, у вас уйдет на это десять лет жизни. Так что держитесь от меня подальше, соблюдайте нейтралитет. Я не хочу впутывать в это дело ни вас, ни кого-либо другого в Конторе.

— В качестве переводчика вас мог бы сопровождать внук Славка, Владислав Молдован. Он работает переводчиком при разных научных учреждениях. У него такой же легкий, веселый характер, как у деда. Если я скажу, что эта поездка связана со Славком, он устроит так, чтобы его освободили на несколько дней. В котором часу отходит поезд Венеция-Белград?

— В двадцать один тридцать две. Я заскочу домой, соберу рюкзак и возьму часы. Без них мне трудно, я привык следить за временем.

— А при чем тут ваши часы? Все равно они не показывают точное время: одни спешат, другие опаздывают.

— Это потому, что я ставлю их по Лусио. Каждые полтора часа он мочится на дерево. Сами понимаете, на абсолютную точность тут рассчитывать нельзя.

— А вы делайте наоборот. Проверьте ваши часы по уличным или любым другим часам — и вы будете точно знать время, когда Лусио мочится на дерево.

Адамберг взглянул на него не без удивления:

— Да не хочу я знать, когда он мочится. Зачем мне это нужно?

Данглар сделал жест, означавший «ладно, хватит об этом», и подал комиссару другую, светло-зеленую папку:

— Вот последний отчет Рэдстока. Вы успеете прочесть его в поезде. Тут еще протоколы допросов лорда Клайд-Фокса и весьма скудные сведения о его так называемом кубинском друге. Проведена еще одна, высокотехнологичная экспертиза обуви. Вся обувь оказалась французской, кроме туфель моего дяди.

— Либо одного из кузенов вашего дяди. В общем, хозяином этих туфель был какой-то кисловак. Или кисилянин?

— Кисельевец.

— Как всю эту обувь переправили через Ла-Манш?

— Не иначе как на борту судна, которое прибыло в Англию нелегально.

— Нелегко провернуть такую операцию.

— Но она себя оправдывает. Хайгет — это своего рода святилище. По мнению экспертов, часть обуви, как минимум четыре пары, изготовлена не более двенадцати лет назад. А вот с остальной у Рэдстока возникли проблемы. Двенадцать лет — срок, который вполне соответствует возрасту Кромсателя, если предположить, что он начал собирать свою коллекцию еще в семнадцать. Конечно, и в семнадцать лет парню рановато рыскать по моргам и отрезать ноги у трупов. Однако надо вспомнить, когда это происходило: на те годы пришелся расцвет готского движения с характерной для него эстетикой, в которой присутствуют хэви-метал и кружева, мрачная, устрашающая символика, образ Антихриста, блестки и ожившие мертвецы в вечерних костюмах. Все это могло оказать на него влияние.

— Что вы имеете в виду?

— Движение готов. Вы никогда о нем не слышали?

— Готы — это древние германцы, да?

— Нет. Готы, которых я имею в виду, появились в последнем десятилетии прошлого века и существуют до сих пор. Это молодые люди в майках с изображением черепа или окровавленного скелета. Представляете, о чем я?

— Вполне, — ответил Адамберг: футболка Кромса все еще стояла у него перед глазами. — Значит, с датировкой остальной обуви у Стока проблемы?

— Да, — ответил Данглар и поскреб подбородок, аккуратно выбритый с одной стороны и весьма небрежно — с другой.

— А почему вы теперь бреетесь только с одной стороны? — поинтересовался Адамберг, отвлекаясь от темы.

Данглар занервничал, подошел к окну, чтобы взглянуть на свое отражение.

— У меня в ванной перегорела лампочка. С этим срочно надо что-то делать.

«Абстракт, — подумал Адамберг. — Она должна скоро приехать».

— Вы не знаете, у нас тут есть лампочки в шестьдесят ватт для штыкового патрона?

— Спросите на складе, майор. Кстати, время-то идет, — заметил Адамберг, похлопывая по левому запястью.

— Вы сами меня отвлекли. Некоторые ноги относятся к более раннему периоду. У двух пар женских ног яркий лак на ногтях: в девяностые это вышло из моды. Судя по составу, лак сделан приблизительно в тысяча девятьсот семьдесят втором — семьдесят шестом годах.

— Сток уверен в этом?

— Почти уверен. Он велел экспертам продолжать работу. А еще там есть пара мужских туфель из кожи страуса. Это очень редкий и дорогой материал: он был изготовлен, когда Кромсу не исполнилось и десяти. Похоже, мальчик начал проявлять талант в чертовски юном возрасте. И что уж совсем удивительно, некоторым туфлям лет по двадцать пять — тридцать. Знаю, что вы скажете, — протестующе произнес Данглар, поднимая стакан и заслоняясь им от комиссара, словно щитом. — В вашей паршивой деревне Кальдез мальчишки взрывали жаб чуть ли не с колыбели. Но есть же какие-то пределы.

— Нет, я не собирался говорить о жабах.

Адамберг вспомнил, как мальчишки взрывали жаб — вставляли им в рот зажженную сигарету, и жабы превращались в омерзительный фонтан кровавых ошметков, — и его рука сама потянулась к пачке, которую оставил Кромс.

— А вы в самом деле опять начали курить, — заметил Данглар: Адамберг брал уже третью сигарету.

— Это вы меня довели вашими жабами.

— Повод всегда найдется. А вот я решил отказаться от белого вина. Раз и навсегда. Это мой последний стакан.

Адамберг онемел от изумления. Можно было ожидать, что Данглар влюбится, можно было надеяться, что он встретит взаимность, но чтобы это заставило его отказаться от белого вина — в такое просто нельзя было поверить.

— Перехожу на красное, — пояснил майор. — Оно попроще, зато не такое кислое. Белое разъедает мне желудок.

— Хорошая идея, — одобрительным тоном произнес Адамберг: как ни странно, ему стало спокойнее и уютнее от мысли, что в этом мире ничего не меняется, по крайней мере в привычках Данглара.

Сейчас и без того хватало волнений.

— Сами покупали? — спросил Данглар, показывая на сигареты. — Английские, да? Какой изысканный выбор.

— Это грабитель утром оставил их у меня. Итак, возможны два варианта. Либо Кромс был супервундеркиндом и уже в двухлетнем возрасте умел отрезать ноги у покойников. Либо у него был учитель, который брал его с собой в эти жуткие экспедиции, а позднее Кромс начал предпринимать их самостоятельно. Не исключено, что он втянулся в это еще ребенком, исполняя чью-то волю.

— То есть им манипулировали?

— Почему бы и нет? Легко предположить, что за всем этим стоит некто невидимый, старший друг и наставник, играющий роль отца, которого у мальчика, вероятно, не было.

— Возможно. Его отец неизвестен.

— Надо поэнергичнее заняться его окружением, выяснить, кому он часто звонит, с кем видится. Этот мерзавец буквально вылизал квартиру, никаких зацепок нам не оставил.

— Само собой. А вы надеялись, что он их оставит да еще явится к нам с ответным визитом?

— Удалось найти его мать?

— Пока нет. Есть адрес, по которому она жила в По, но четыре года назад она съехала, и с тех пор никто о ней ничего не знает.

— А родственников матери?

— На данный момент мы не нашли в тех местах никого по фамилии Лувуа. Поиски начались только позавчера, и у нас в распоряжении горстка людей, комиссар.

— Что выяснила Фруасси насчет телефонных звонков?

— Ничего. У Лувуа не было домашнего телефона. Вейль уверяет, что у него был сотовый, но, по нашим сведениям, на его имя не зарегистрирован ни один аппарат. Наверно, он получил телефон в подарок или же украл. Фруасси придется проверять всю сеть связи вокруг его квартиры, а на это, как вы понимаете, потребуется время.

Адамберг вдруг вскочил на ноги: возможно, это было нервное:

— Данглар, вы помните состав авиньонской бригады?

Данглар зачем-то выучил наизусть поименный состав бригад криминальной полиции почти во всех городах Франции и демонстрировал свои познания всякий раз, когда сообщалось о чьем-то переводе или новом назначении.

— Расследованием дела Воделя-младшего руководит комиссар Штиль. Он похож на свою фамилию — тихий, миролюбивый человек, которому не нужны лишние неприятности. При этом, как я уже говорил, думает он медленно. Вот почему я считаю, что у нас в запасе не три, а четыре дня. Морель упоминал еще двоих, лейтенанта и бригадира, Нуазело и Дрюмона. Про остальных я ничего не знаю.

— Дайте мне полный список, Данглар.

— Кого конкретно вы ищете?

— Вьетнамца, который был моим напарником в Мессильи. Это маленький, сонный городок, но у меня никогда еще не было такой приятной работы на выезде — в те редкие моменты, когда удавалось работать. Он курил не ртом, а носом, воспарял на несколько сантиметров над землей — по крайней мере, мне так казалось, — исполнял музыкальные пьесы на стаканах и изображал всех животных, какие есть на земле.


Через двадцать минут Адамберг получил полный список подчиненных комиссара Штиля.

— Я поговорил с внуком Славка, — сказал Данглар. — Он прямо сейчас выезжает из Марселя и будет ждать вас в Венеции, на вокзале Санта-Лючия, в двадцать один ноль-ноль, на платформе, откуда отходит белградский поезд, у вагона номер семнадцать. Он рад возможности побывать в Кисельево. Владислав вообще всегда радуется.

— Как я его узнаю?

— Легко. Он худой и волосатый, длинная шевелюра свисает на мохнатую спину, и вся эта растительность — черная, как чернила.

— Лейтенант Май Дьен Динь, — сказал Адамберг, ткнув пальцем в одну из строчек списка. — В декабре он прислал мне открытку. Я знал, что его собираются перевести в Авиньон. Когда Май в отпуске, он часто присылает мне открытки с советами, исполненными восточной мудрости. «Если у тебя кончился хлеб, не стоит съедать собственную руку».

— Но это же глупо.

— Да нет, нормально, он сам их выдумывает.

— Вы отвечаете на его открытки?

— Я не умею выдумывать красивые фразы, — сказал Адамберг, набирая номер лейтенанта Мая. — Динь? Это Жан-Батист. Спасибо за открытку, которую ты прислал мне в декабре.

— Сейчас у нас июнь. Но ты всегда был медлительным. А медлительный человек делает все не так скоро, как быстрый. Ты сообразил, что мы с тобой занимаемся одним и тем же делом? Делом Воделя?

— У которого так удачно нашли гильзу под холодильником?

— Да, но тот, кто ее подбросил, допустил оплошность: оставил на коврике карандашные стружки, которые пристали у него к подошвам. Не беспокойся, мы не стали задерживать Воделя и быстро найдем владельца карандаша.

— Динь, мне не хотелось бы, чтобы вы нашли его слишком быстро. Лучше бы вы действовали… ну, скажем так: с умеренной быстротой. Или даже с некоторой медлительностью.

— Почему?

— Я не могу тебе сказать.

— Ага. Мудрец не делится сокровенным с глупцом. Подожди минутку, я выйду из комнаты. Что ты хочешь? — спросил Динь короткое время спустя.

— Чтобы ты немного притормозил.

— Это не по правилам.

— Совсем не по правилам. Динь, давай вообразим, что какой-то гад столкнул меня одетого в озеро дерьма.

— Бывает.

— И что я погружаюсь на дно. Можешь зримо представить себе эту сцену?

— Как если бы я был рядом.

— Прекрасно. Вот и представь себе, что ты — рядом. Прогуливаешься и занимаешься левитацией на берегу этого озера. А теперь представь, что ты протягиваешь мне руку.

— То есть погружаю собственную руку в дерьмо, чтобы вытащить тебя, и сам не знаю, зачем я это делаю?

— Вот именно.

— Объясни поконкретнее.

— Когда карандашные стружки отправят в лабораторию?

— Примерно через час. Коллеги заканчивают упаковку остальных образцов.

— Сделай так, чтобы стружки туда не попали. Дай им двухдневную отсрочку.

— И как я это сделаю?

— Какой величины контейнер со стружками?

— Примерно с тюбик губной помады.

— Кто повезет образцы в лабораторию?

— Бригадир Керуан.

— Поезжай вместо него.

— Мы с ним совсем не похожи, он бретонец.

— Отправь бретонца на срочное задание, а с образцами поезжай сам. Поскольку в этом тюбике губной помады особо важная улика, ты не поместишь его с остальными образцами, а для большей надежности положишь в карман куртки.

— А потом?

— По дороге ты внезапно заболеваешь. Подскакивает температура, начинает кружиться голова. Ты отдаешь экспертам весь материал, кроме тюбика, возвращаешься в комиссариат, говоришь, что тебе плохо и ты поедешь домой. Следующие два дня ты лежишь в постели, на тумбочке — куча лекарств и ни крошки еды: тебя от всего воротит. Но это — для видимости, для тех, кто придет тебя навестить. А на самом деле ты имеешь право вставать.

— Большое спасибо.

— Из-за этого внезапного недомогания ты напрочь забыл о тюбике, который лежит у тебя в кармане. На третий день тебе уже лучше, в памяти восстанавливается логическая цепочка: контейнер, лаборатория, карман куртки. Есть два варианта развития событий. Либо какой-нибудь въедливый лейтенант обнаружит, что тюбик не попал в лабораторию, либо никто вообще ничего не заметит. При любом варианте ты отдаешь тюбик, объясняешь свою забывчивость болезнью и приносишь глубокие извинения. Так мы выиграем от полутора до двух с половиной дней.

— Это ты выиграешь, Жан-Батист. А что получу я? Истинный мудрец ищет пользу для себя на этой земле.

— Ты получишь два дня отдыха — четверг и пятницу, которые плавно перетекут в выходные. А также право рассчитывать на ответную услугу.

— Например?

— Например, на помощь, если на месте преступления найдут прядь твоих прямых черных волос.

— Понял.

— Спасибо, Динь.

Во время этой беседы Данглар принес из своего кабинета бутылку и поставил прямо на стол Адамберга.

— Так хоть честнее, — заметил Адамберг, указывая на бутылку.

— Должен же я ее закончить, раз собираюсь перейти на красное.

— Лусио бы это одобрил. Либо заканчивай то, что начал, либо не начинай совсем, говорит он.

— Вы в своем уме? Обращаться к Диню с такой просьбой! Если об этом узнают, вам крышка.

— Мне и так крышка. Но об этом не узнают, ибо человек Востока не станет болтать, словно какой-то легкомысленный дрозд. Так он написал в одной из своих открыток.

— О'кей, — сказал Данглар, — это дает нам преимущество в пять или даже шесть дней. Где вы остановитесь в Кисельево?

— Там есть небольшая гостиница.

— Не нравится мне это. Вы едете один, а путешествие будет опасным.

— Со мной же поедет ваш внучатый племянник.

— Владислав — не боец. Не нравится мне это, — повторил Данглар. — Кисельево, черный туннель.

— И опушка леса, — с улыбкой произнес Адамберг. — Вы до сих пор ее боитесь. Даже больше, чем Кромсателя.

Данглар пожал плечами.

— Который шляется неизвестно где, — негромко добавил Адамберг. — Ушел на все четыре стороны.

— Вашей вины тут нет. Скажите, что мы сделаем с Морданом? Вытащим его из норы? Встряхнем его как следует? Выбьем из этого предателя признание?

Адамберг встал, перетянул две папки, зеленую и розовую, широкой резинкой и закурил, не вынимая изо рта сигареты и сощурившись, чтобы дым не попал в глаза. Так курил его отец, так курил Кромс.

— Что мы сделаем с Морданом? — медленно повторил он. — Прежде всего позволим ему освободить дочь.

XXVIII

Рюкзак Адамберга был застегнут, передний карман оттопыривался — в нем находились три досье, французское, австрийское и английское. Когда Адамберг снова вошел в кухню, в памяти замелькали отрывочные картины: озаренная утренним солнцем фигура Кромсателя, их долгое противостояние, момент, когда он дал этому типу спокойно уйти. Иди, Кромс, иди. Убивай снова, убивай без всяких опасений, ведь комиссар и пальцем не пошевелил, чтобы остановить тебя. «Запрет на действие», — сказал Жослен. Возможно, это проявилось у него еще раньше, в воскресенье, когда он замешкался и позволил Эмилю сбежать, — если дело обстояло именно так. Но теперь с запретом на действие покончено. Человек с золотыми пальцами избавил его от этой беды. Теперь он готов спуститься в черный туннель в Кисилове, проникнуть в недра этой деревни, ревниво оберегающей свою тайну. Пришла хорошая новость из больницы, куда перевели Эмиля, — у него спала температура. Адамберг застегнул на запястье ремешки часов и взялся за рюкзак.

— К тебе гости, — объявил Лусио, постучав в окно.

В кухню величаво прошествовал Вейль, преградив своим животом путь к двери. Обычно, для того чтобы увидеться с Вейлем, приходилось идти к нему. Сам он никогда никого не посещал. Этому домоседу и невротику было мучительно тяжело передвигаться по городу.

— Хорошо, что успел вас застать, — сказал он, усаживаясь.

— Я тороплюсь, — сказал Адамберг, неловко пожимая руку бывшему комиссару: тот протянул ее вялым движением, словно для поцелуя. — Мне пора ехать в аэропорт.

— Но у вас есть время выпить пива?

— Вот разве что.

— Этого нам хватит. Садитесь, друг мой, — произнес он, указывая на стул, слегка пренебрежительным тоном. Так он разговаривал всегда, словно чувствовал себя хозяином повсюду, где бы ни оказался. — Уезжаете из страны? Пожалуй, это мудро. Куда именно?

— В Кисилову. Маленькую сербскую деревню на берегу Дуная.

— Это связано с убийством в Гарше?

— Да.

— Вы курите? — спросил Вейль, поднося зажигалку к его сигарете.

— Сегодня опять начал.

— Заботы одолели, — уверенно заявил Вейль.

— Наверно.

— Не наверно, а точно. Вот почему я должен был с вами поговорить.

— А почему вы не позвонили?

— Сейчас поймете. Над вами сгущаются тучи, не ложитесь спать под деревом, не шагайте по открытой местности с копьем наперевес. Передвигайтесь в полутьме и бегом.

— Нельзя ли поподробнее, Вейль? Мне это нужно.

— У меня нет доказательств, друг мой.

— Объясните хотя бы суть дела.

— У маньяка из Гарша есть покровитель.

— Где-то наверху?

— Без сомнения. Некая важная шишка, которой не нравится ваше расследование. Там не хотят, чтобы вы довели его до конца. Хотят, чтобы вы уступили место кому-то другому. На вас уже собран материал, правда довольно-таки скудный: соучастие в побеге подозреваемого, Эмиля Фейяна, и несвоевременная проверка алиби Пьера Воделя-младшего. На этом основании предлагается временно отстранить вас от расследования и поручить его Превалю.

— Преваль — продажный тип.

— Насквозь продажный. Я стащил ваше досье.

— Спасибо.

— Но они нанесут новый удар, посильнее, и моих скромных возможностей не хватит, чтобы отразить его. У вас есть план? Помимо срочного отъезда?

— Я должен их опередить, поймать мяч до того, как он коснется земли.

— Иначе говоря, схватить за шиворот убийцу и предъявить доказательства его вины? Не смешите меня. По-вашему, они не сумеют вывернуть наизнанку любое доказательство? Неужели вы до сих пор так думаете?

— Нет.

— Вот и отлично. Тогда разработайте еще два плана, параллельных первому. План А: найти убийцу. Тут все ясно. Это неотъемлемая часть вашей задачи, но не первоочередная, ведь поймать преступника далеко не всегда значит добраться до правды, особенно если правда может кому-то помешать. План В: найти того типа наверху, который хочет вас убрать, и подготовить контрнаступление. План С: на всякий случай выбрать страну, где вам предоставят убежище. Может быть, на побережье Адриатики.

— Невеселый получается разговор, Вейль.

— Потому что кругом творятся невеселые дела.

— У меня нет никакой возможности выяснить, кто этот тип наверху. Я смогу подобраться к нему, только если поймаю убийцу.

— Не факт. Все происходящее в высоких сферах надежно скрыто от чужих глаз. Поэтому начинайте снизу. Ведь те, кто наверху, обычно используют для своих целей тех, кто прозябает внизу, но жаждет пробиться наверх. Затем поднимайтесь по этой лестнице все выше и выше. Кто стоит на самой нижней ступеньке?

— Майор Мордан. Они заставили его сотрудничать, пообещав освободить его дочь. Через две недели или даже раньше ее будут судить за торговлю наркотиками.

— Или за убийство. В момент, когда застрелили Стабби Дауна, она была в полной отключке. Ее дружок Бонс мог вложить пистолет ей в руку и нажать на спуск ее указательным пальцем.

— Так и было, Вейль? Да?

— Да. Формально убийство совершила она. Вот почему Мордану эта сделка обойдется так дорого. А кто, по-вашему, стоит на следующей ступеньке?

— Брезийон. Он дает Мордану указания напрямую. Но я не думаю, что он участвует в сговоре.

— Это несущественно. На третьей ступеньке — судья, который будет рассматривать дело дочери Мордана и который заранее согласился ее оправдать. Кто он и что получит за свое пособничество? Вот это вам и надо узнать, Адамберг. Кто попросил его освободить девушку? На кого он работает?

— Прошу прощения, — сказал Адамберг, допивая пиво, — но мне некогда было задумываться над этим. Вот Данглар, он сразу все понял. А я… Слишком много событий — отрезанные ноги, мясорубка в Гарше, покушение на Эмиля, убийство в Австрии, сербский дядюшка, мой полетевший предохранитель, роды у кошки, — прошу прощения. Мне не пришло в голову, да и времени не было, вычислять эту лестницу и всех тех парней, которые на нее взобрались.

— Зато у тех парней была уйма времени, чтобы заняться вами. Вы сильно отстали от них.

— Это точно. К авиньонским легавым попали стружки от моих карандашей: их соскребли с коврика у Воделя-младшего. Часовой механизм уже тикает, мне удалось только отсрочить взрыв. Еще пять-шесть дней — и они возьмутся за меня.

— Не то чтобы мне нравилось копаться во всем этом, — с тоской произнес Вейль, — но уж очень я их не люблю. Для моего ума они то же самое, что скверная кухня для моего желудка. Раз вы уезжаете, возможно, я вместо вас обследую несколько ступенек этой лестницы.

— Рассчитываете добраться до судьи?

— И до кое-кого повыше, надеюсь. Я позвоню вам. Но не на ваш обычный телефон и не с моего обычного.

Вейль выложил на стол два новеньких телефона и пододвинул один из них к Адамбергу:

— Вот ваш, а вот мой. Не включайте его, пока не пересечете границу, и не держите включенным, когда работает ваш обычный телефон. Кстати, в обычном у вас нет GPS?

— Есть. Я хочу, чтобы Данглар знал, где я, если мобильник разрядится. Вдруг я окажусь один на опушке леса.

— И что тут такого?

— Ничего, — улыбнулся Адамберг. — Просто в Кисилове по опушке леса бродит демон. Да еще Кромс болтается неизвестно где.

— Кто это — Кромс?

— Кромсатель. Это перевод немецкого слова Zerquetscher. Так его прозвали венские полицейские. До убийства Воделя он расправился с одним человеком в Пресбауме.

— Он охотится не за вами.

— Кто знает. Может, и за мной.

— Уберите GPS, Адамберг, вам надо быть осторожнее. Не давайте им возможности арестовать вас или подстроить несчастный случай — они ведь на все способны. Повторяю: вы ищете убийцу, арест которого они должны предотвратить любой ценой. Выключайте ваш обычный телефон как можно чаще.

— Ну тут нечего бояться. Сигнал GPS получает только Данглар.

— Не доверяйте никому, их агенты отлично умеют подкупать и шантажировать.

— Данглара нельзя ни купить, ни запугать.

— Так не бывает. Каждый из нас чего-то страстно желает и чего-то до смерти боится, у каждого есть бомба под кроватью. Все держат друг друга за яйца: так образуется длинная цепь, опоясывающая земной шар. Ладно, Данглар не в счет, раз вы на этом настаиваете, но ведь нельзя исключать, что существует кто-то, следящий за каждым шагом Данглара.

— А вы, Вейль? Какое у вас страстное желание?

— На мое счастье, я очень люблю себя. Это сдерживает мои аппетиты и ограничивает требования, предъявляемые к окружающему миру. Однако я хотел бы жить в великолепном особняке восемнадцатого века, с целой командой поваров, домашним портным, двумя мурлыкающими котами, собственными музыкантами, парком, патио, фонтаном, фаворитками и смазливыми горничными, а еще — с правом осыпать бранью кого угодно. Но никто, похоже, не собирается исполнять мои желания. Никто не стремится меня купить. Я слишком сложно устроен и очень, очень дорого стою.

— Могу предложить котенка. Девочка, родилась неделю назад, шерстка мягкая, как вата. Она все время хочет есть, постоянно требует внимания к себе, у нее хрупкое здоровье, и в вашем особняке ей будет очень хорошо.

— У меня пока что нет и намека на особняк.

— Это станет началом, первой ступенькой лестницы.

— Я рассмотрю ваше предложение. Уберите GPS, Адамберг.

— Но ведь я не знаю, можно ли вам доверять.

— Из людей, которые грезят о роскоши былых веков, не получаются успешные предатели.

Допив последний глоток пива, Адамберг протянул ему телефон. Вейль приподнял батарейку, и из-под нее выскочил маячок.

— Вот почему мне обязательно нужно было увидеться с вами, — сказал он и отдал телефон Адамбергу.

XXIX

Семнадцатый вагон поезда Венеция-Белград оказался спальным вагоном первого класса: в купе были две кушетки с белоснежными простынями и красными одеялами, лампочки с абажуром над изголовьями, полочки из лакированного дерева, умывальник и полотенца. Адамберг никогда еще не путешествовал с таким комфортом, поэтому на всякий случай он проверил билеты. Все правильно, места 22 и 24. По-видимому, в выездном отделе допустили ошибку, эта командировка обойдется им в кругленькую сумму. Адамберг сел на одну из кушеток, он был доволен, словно вор, нечаянно ухвативший крупную добычу. Устроившись в купе, как в гостиничном номере, разложив на постели папки с досье, он стал изучать меню «ужина по-французски», который должны были подать пассажирам в десять часов: крем из спаржи, морские язычки а-ля Плогофф, овернский голубой сыр, трюфели, кофе и вальполичелла. Он ощутил такой же прилив счастья, как в тот момент, когда забрался в свою провонявшую машину и обнаружил там еду из запасов Фруасси. В самом деле, подумал он, когда на тебя вдруг сваливаются какие-то блага, главное — не их качество, а нежданное удовольствие, которое они тебе доставляют.

Адамберг вышел на платформу и закурил сигарету из пачки Кромса. Зажигалка у парня, как и одежда, была черная, с замысловатым красным узором, отдаленно напоминавшим мозговые извилины. Внука Славка он узнал сразу — по волосам, прямым и жестким, как у Диня, и затянутым в конский хвост, и по светло-карим, почти желтым глазам над широкими, выступающими славянскими скулами.

— Владислав Молдован, — представился молодой человек, ему было лет тридцать, с широкой, во все лицо, улыбкой. — Можно просто Влад.

— Жан-Батист Адамберг. Спасибо, что согласились поехать со мной.

— Не за что, это же потрясающе. Дед возил меня в Кисельево только два раза, и последний раз — когда мне было четырнадцать лет. Я схожу на его могилу, буду рассказывать ему всякие истории, как рассказывал он сам. Это наше купе? — удивленно спросил он.

— В выездном отделе меня перепутали с какой-то важной шишкой.

— Потрясающе, — повторил Владислав. — Я никогда еще не спал в ночном поезде, как важная шишка. Но наверно, так и положено, если предстоит встреча с кисельевским демоном. Я знаю много важных шишек, которые согласились бы на гораздо худшие условия, лишь бы их везли в другое место.

Болтун, подумал Адамберг. Хотя, вероятно, в данном случае болтливость — нечто вроде профессиональной болезни, ведь переводчику постоянно приходится жонглировать словами. Владислав знал девять языков, и Адамберга, который был не в состоянии полностью запомнить фамилию Стока, это восхищало не меньше, чем способность Данглара удерживать в голове необъятные познания. Но комиссар боялся, как бы молодой человек с легким, веселым характером не втянул его в какой-нибудь бесконечный разговор.

Они дождались отхода поезда и только тогда открыли шампанское. Все в купе восхищало Владислава — и блеск лакированного дерева, и маленькие кусочки мыла в мыльницах, и миниатюрные бритвы, и даже стаканы из настоящего стекла.

— Адриен Данглар, Адрианус, как называл его дедушка, не объяснил, зачем вы едете в Кисельево. Вообще-то в Кисельево никто не ездит.

— Потому что это слишком маленькая деревня или потому что там водятся демоны?

— А у вас есть родная деревня?

— Она совсем крошечная, называется Кальдез и находится в Пиренеях.

— А в Кальдезе водятся демоны?

— Их там два. Сварливый дух, который живет в погребе, и дерево, которое иногда напевает разные мелодии.

— Потрясающе. Так что вам нужно в Кисельеве?

— Мне нужно отыскать корни одной запутанной истории.

— Это очень подходящее место для поиска корней.

— Вы слышали об убийстве в Гарше?

— О старике, которого порезали на мелкие кусочки?

— Да. В одном из его писем есть название Кисиловы, написанное кириллицей.

— А какое отношение это имеет к дедушке? Адрианус сказал, что ваша поездка связана с дедушкой.

Адамберг посмотрел в окно. Надо было срочно что-то придумать, а у него это плохо получалось. Зря он не сочинил заранее какую-нибудь правдоподобную историю. Нельзя же сообщать молодому человеку, что маньяк по прозвищу Кромс отрезал ступни у его дедушки. Такие вещи могут перевернуть душу любящего внука и навсегда испортить его легкий, веселый характер.

— Данглар, — произнес наконец комиссар, — часто слушал рассказы Славка. А Данглар собирает знания, как белка орехи — в гораздо большем количестве, чем ей понадобится на двадцать голодных зим. Он смутно помнит, что Славко рассказывал ему о некоем Воделе — так звали убитого, — который вроде бы одно время жил в Кисилове. Кажется, он там скрывался от каких-то врагов.

История была не самая убедительная, но дело спас колокол, приглашавший на ужин. Путешественники решили поужинать в купе, как подобает важным шишкам. Владислав спросил у официанта, что такое «морские язычки а-ля Плогофф». Тот по-итальянски объяснил, что это морские язычки, приготовленные на бретонский манер, в соусе из венерок — моллюсков, доставленных прямо из городка Плогофф, который находится в Бретани, на мысе Ра. Официант принял у Владислава заказ, но похоже, подумал, что этот парень в футболке, с неевропейским лицом и густой черной порослью на руках, вряд ли может быть важной шишкой, равно как и его спутник.

— Если ты волосатый, — сказал Владислав после ухода официанта, — они дают понять, что твое место — в вагоне для скота. Это я унаследовал от матери, — меланхолично добавил он, дернув себя за волоски на руках, а затем вдруг разразился хохотом, внезапным, как треск разбившейся вазы.

Смех у Владислава был необычайно заразительный, казалось, он может смеяться просто так, без всякого повода.

После морских язычков а-ля Плогофф, вальполичеллы и десерта Адамберг улегся на кушетку и раскрыл папки с досье. Все прочесть, все пропустить через себя. Для него это было самой трудной частью работы. Перебирая ворох бумаг — выписки из архивов, доклады, сводки, — он терял ощущение живой жизни.

— Как вам удается находить общий язык с Дангларом? — неожиданно произнес Владислав, отрывая Адамберга от чтения справки из немецкой полиции на фрау Абстер, семидесяти шести лет, проживающую в Кёльне. — А вы знаете, что он глубоко уважает вас, хоть вы и действуете ему на нервы?

— Данглару все действует на нервы. Он взвинчивает себя сам, без посторонней помощи.

— Он говорит, что не может вас понять.

— Как вода не может понять огонь, а воздух — землю. Но я скажу так: если бы не Данглар, Контора давно бы уже плыла по воле волн и в конце концов наскочила бы на скалы.

— Например, на скалы у мыса Ра. Где находится городок Плогофф. Вот было бы забавно. И там, изрядно потрепанные кораблекрушением, вы с Адрианусом утешились бы, наслаждаясь морскими язычками, которые впервые попробовали в поезде Венеция — Белград.


Работа над досье не продвигалась: Адамберг застрял на пятой строчке анкеты фрау Абстер, проживающей в Кёльне, дочери Франца Абстера и Эрики Плогерштайн. Данглар не предупредил комиссара, что ехать придется с болтуном: ему и так было трудно сосредоточиться, а тут еще Владислав все время втягивал в разговор.

— Мне удобнее читать стоя, — произнес Адамберг и поднялся с места.

— Потрясающе.

— Я оставлю вас, выйду погулять в коридор.

— Выходите, гуляйте, читайте. Ничего, если я здесь покурю? Я потом проветрю.

— Курите.

— Несмотря на мою волосатость, я не храплю. Как и моя мать. А вы?

— Иногда похрапываю.

— Ну и ладно, — сказал Владислав, доставая папиросную бумагу и курево.

Адамберг выскользнул за дверь. Если повезет, то, когда он вернется, Владислав будет плавать на облаке дыма, пахнущего марихуаной, и безмолвствовать. Он прогуливался по коридору с двумя папками, розовой и зеленой, пока не погас свет. Владислав спал с улыбкой на губах, голый по пояс, мохнатый и черный, как кот на ночной улице.

Адамберг заснул быстро, но, как ему казалось, неглубоким, тревожным сном, положив руку на живот; может быть, на него плохо подействовал рыбный деликатес, съеденный за ужином. Или мучила мысль о том, что в его распоряжении всего пять-шесть дней. Задремав на несколько минут, он просыпался, потом засыпал опять, а в коротких, прерывистых сновидениях воевал с деликатесом а-ля Плогофф, который явно вознамерился просверлить дырку у него в голове и отравить ему всю ночь. Анкетные данные фрау Абстер прокрались в ресторанное меню и перемешались с морскими язычками, возвещая о себе такими же изящными, затейливыми буквами. Бесконечные нити сплетались, спутывались, и Адамберг перевернулся на другой бок, чтобы стряхнуть с себя это идиотское наваждение. Или не идиотское? Он открыл глаза, мгновенно узнав тревожный сигнал, который обычно срабатывал у него еще до того, как он успевал понять, в чем дело.

А дело было в этой строке. «Фрау Абстер, родители — Франц Абстер и Эрика Плогерштайн», — подумал он, зажигая лампочку над изголовьем. Что-то знакомое слышалось в фамилии фрау Абстер. Точнее, в фамилии ее матери, Плогерштайн, которая влезла в меню, потеснив морские язычки а-ля Плогофф. Но почему? Он сел и, стараясь не шуметь, полез в рюкзак за папками. И в этот момент к связке Плогерштайн-Плогофф прицепилась фамилия человека, убитого в Пресбауме. Конрад Плёгенер. Адамберг достал и поднес к свету листок с анкетными данными австрийца. «Конрад Плёгенер, место жительства — Пресбаум, родился 9 марта 1961 года, родители — Марк Плёгенер и Марика Шюсслер».

Плогерштайн, Плёгенер. Адамберг положил растрепанную розовую папку на постель и достал белую, с французским досье. «Пьер Водель, родители — Жюль Водель и Маргерит Немессон».

Пустышка. Адамберг потряс за плечо пушистого кота, спавшего напротив в изящной позе, вполне достойной пассажира первого класса.

— Влад, мне надо кое-что у вас спросить.

Молодой человек изумленно открыл глаза. Его конский хвост был распущен, длинные прямые волосы рассыпались по плечам.

— Где мы? — пролепетал он, словно маленький ребенок, который, проснувшись, не узнает свою спальню.

— В поезде Венеция-Белград. Я полицейский, мы с вами едем в Кисилову, родную деревню вашего деда.

— Да, — более уверенно произнес Владислав: его мысли стали проясняться.

— Просыпайтесь, мне надо у вас кое-что спросить.

— Да, — повторил Владислав, и Адамберг подумал, что он, возможно, все еще плавает на своем облаке.

— Как звали родителей вашего деда? У кого-то из них фамилия начиналась на «Плог»?

В полутемном купе раздался хохот. Владислав протер глаза.

— «Плог»? — переспросил он, садясь на постели. — Нет, никакого «Плога» не было.

— Как звали его отца? Вашего прадеда?

— Милорад Молдован.

— А мать? Как звали вашу прабабку?

— Прабабушку звали Наталия Арсиньевич.

— А в окружении вашего деда, среди его друзей и родственников, не было никого с фамилией, начинающейся на «Плог»?

Владислав опять коротко рассмеялся:

— Zasmejavaš me, вы меня насмешили, комиссар, ей-богу, вы мне нравитесь.

И он улегся на бок, спиной к Адамбергу, все еще посмеиваясь себе в длинную шевелюру.

— Хотя постойте, — сказал он, вдруг приподнявшись. — Был один Плог. Учитель истории в местной школе, дед нам о нем прожужжал все уши. Михай Плогодреску. Кузен деда из Румынии, который приехал преподавать в Белград, потом жил в Нови-Саде, а когда вышел на пенсию, поселился в Кисельево. Они с дедом были неразлучные друзья, прямо как два брата, хотя Михай был на пятнадцать лет старше. И что уж совсем удивительно, умерли с интервалом в один день.

— Спасибо, Влад. Спи.

Адамберг, неслышно ступая по темно-синему ковру, вышел в коридор и взглянул на страничку в блокноте: Плогерштайн, Плёгенер, Плогофф, Плогодреску. Получился великолепный ансамбль, из которого, правда, придется убрать морские язычки, попавшие сюда совершенно случайно. «Хотя это черная неблагодарность с моей стороны, — подумал Адамберг, с некоторым сожалением вычеркивая название бретонского городка, — ведь если бы не морские язычки а-ля Плогофф, я бы ни о чем не догадался». Одни часы Адамберга показывали четверть третьего, другие — без четверти четыре. Комиссар позвонил Данглару, который отнюдь не отличался легким, веселым характером, когда его будили среди ночи.

— Что-то стряслось? — пробурчал майор.

— Извините, Данглар. Но ваш племянник все время хохочет, тут просто невозможно заснуть.

— В детстве он был такой же. У него от природы легкий, веселый характер.

— Да, вы мне уже говорили. Данглар, как можно скорее выясните фамилии деда и бабки Воделя-старшего, по обеим линиям, отцовской и материнской, а если удастся, еще его прадедов и прабабок, и даже более далеких предков. Углубляйтесь в его генеалогию, пока не докопаетесь до Плога.

— Как это понять: «до Плога»?

— На фамилию, которая начинается с «Плог». Например, Плогерштайн, Плёгенер, Плогофф, Плогодреску. Мать фрау Абстер была урожденная Плогерштайн; австрийца, убитого в Пресбауме, звали Конрад Плёгенер, а румынский кузен вашего дяди Славка носил фамилию Плогодреску. Ноги, которые мы видели на Хаджгете, — его, а не вашего дяди. Все же какое-то утешение.

— А Плогофф?

— Это морские язычки, которые мы с Владом ели на ужин.

— Хорошо, — сказал Данглар, удовлетворившись этим разъяснением. — Надо полагать, это очень срочно. Вы считаете, тут есть какая-то зацепка?

— Думаю, все эти люди — из одной семьи. Вспомните: Водель боялся стать жертвой вендетты.

— Вендетты, объявленной семье Плог? Но если эти Плоги из одной семьи, почему у них не одна фамилия?

— Потому что их разбросало по разным странам или, возможно, потому, что настоящую фамилию постоянно приходилось скрывать.

Сбросив с себя это бремя, Адамберг заснул. Ему удалось поспать часа два, пока не позвонил Данглар.

— Я нашел вам Плога, — доложил он. — Это дед Воделя по отцовской линии, эмигрант из Венгрии.

— Как его фамилия?

— Я же только что сказал вам: Плог. Андраш Плог.

XXX

Поезд проезжал по окрестностям Белграда. Владислав прилип к окну и комментировал увиденное с таким энтузиазмом, словно они участвовали в захватывающем приключении. Время от времени он сам себя смешил, произнося «плог». Радужное настроение Владислава превращало их путешествие в увеселительную поездку, однако Адамберг был настроен иначе: по мере того как комиссар приближался к таинственной Кисилове, эта экспедиция окрашивалась для него во все более мрачные тона.

— Белград, — констатировал Владислав, когда поезд въехал под своды вокзала. — Очень красивый город, но мы не успеем его осмотреть, наш автобус отходит через полчаса. А вы часто будите людей по ночам, чтобы спросить, нет ли у них в семье плога?

— Легавые постоянно будят людей по ночам. Их самих тоже будят. Но я не жалею, что разбудил вас: в вашей семье все-таки нашелся плог.

— Плог, — повторил Владислав, осваивая этот новый, необычный звук: казалось, он выпускает изо рта пузырек воздуха. — Плог. А зачем вы хотели это знать?

— Плогерштайн, Плёгенер, Плогофф, Плогодреску и просто Плог, — медленно и внятно произнес Адамберг. — Плогофф не в счет. Но остальные четыре «плога» так или иначе связаны с убийством в Гарше. Двое из них — жертвы преступления, еще одна — подруга жертвы.

— Но при чем тут дедушка? Жертвой оказался его кузен Плогодреску?

— Да, частично. Выгляньте в коридор, там стоит женщина в бежевом костюме, от сорока до пятидесяти лет, с прыщом на щеке и отсутствующим взглядом. Она ехала в соседнем купе. Понаблюдайте за ней, пока мы будем высаживаться.

Владислав первым вышел из поезда и протянул свою по-кошачьи пушистую руку, чтобы помочь женщине в бежевом костюме спустить чемодан на платформу. Она холодно поблагодарила его и удалилась.

— Элегантная, богатая, фигура красивая, морда противная, — изрек Владислав, глядя ей вслед. — Плог. Я бы не стал связываться.

— Ночью вы ходили в туалет.

— Вы тоже, комиссар.

— Она оставила дверь купе открытой, было видно, как она лежит и читает. Это ведь та самая женщина, верно?

— Верно.

— Странное дело: одинокая пассажирка — и не запирается на ночь.

— Плог, — отозвался Владислав. Это междометие означало у него то ли «конечно», то ли «согласен», то ли «само собой» — Адамберг не смог бы определить точно. Казалось, молодой человек наслаждался диковинным словечком, будто новым лакомством, которым поначалу всегда объедаешься.

— Может, она кого-то ждала, — предположил Владислав.

— Или пыталась подслушать чей-то разговор. Наш с вами, например. Если не ошибаюсь, она летела со мной в самолете из Парижа.

Они сели в автобус. «Остановки — Калудерица, Смедерево, Костолац, Клицевац, Кисельево», — объявил водитель. Адамбергу показалось, что он попал в какой-то затерянный мир, но это ощущение ему нравилось.

Владислав оглядел пассажиров автобуса.

— Здесь ее нет, — сказал он.

— Если она следит за мной, то не сядет в наш автобус: это будет слишком заметно. Она поедет на следующем.

— Но как она узнает, где мы сойдем?

— Мы не говорили о Кисилове, когда ужинали?

— Говорили, но до ужина, — ответил Владислав: он завязывал свой конский хвост и держал в зубах резинку. — Когда пили шампанское.

— И дверь при этом была открыта?

— Да, потому что вы курили. А вообще-то одиноким женщинам не запрещается ездить в Белград.

— Как по-вашему, есть в автобусе люди неславянского происхождения?

Владислав прошелся по автобусу, делая вид, будто он что-то потерял, потом снова уселся рядом с Адамбергом.

— Один бизнесмен похож на швейцарца или француза. Сам водитель вроде бы немец, с севера Германии. И еще супружеская пара, явно с юга Франции или из Италии. Обоим за пятьдесят, а они держатся за руки: это нетипично для старых супругов, едущих в старом сербском автобусе. Да и в Сербии сейчас неподходящая обстановка для туризма.

Адамберг сделал Владиславу знак замолчать. Ни слова о войне: прощаясь с ним, Данглар трижды повторил это предостережение.


На маленькой остановке в Кисельево сошли только они двое. Выйдя из автобуса, Адамберг быстро обернулся и взглянул на окна; и ему показалось, что мужчина из нетипичной супружеской пары смотрит на них.

— Вот мы и одни, — сказал Владислав, воздев костлявые руки к безоблачному небу. Затем с гордостью произнес: — Кисельево! — и указал на деревню с тесно сгрудившимися разноцветными домиками, белую колокольню среди холмов и поблескивающий где-то внизу Дунай.

Адамберг достал бумагу, выданную выездным отделом, и указал на фамилию человека, у которого они должны были остановиться, — Крчма.

— Это не фамилия, — сказал Владислав, — это слово означает «гостиница». В этой гостинице я впервые в жизни попробовал пиво, меня угостила хозяйка, Даница, — возможно, она все еще там.

— Как это произносится?

— Через «ч» — Крчма.

— Кручема.

— Сойдет.

Владислав привел Адамберга в «кручему» — высокий дом, украшенный разноцветными деревянными панелями с рельефными завитками. Когда они вошли в зал кафе на первом этаже, разговоры разом смолкли, и посетители неприязненно уставились на чужаков — как показалось Адамбергу, лица у этих людей были точно такие же, как у нормандцев в аронкурском кафе или у беарнцев из кабачка в Кальдезе. Владислав представился хозяйке, расписался в книге, а затем сказал, что он внук Славка Молдована.

— Владислав Молдован! — воскликнула Даница, и по ее жестам Адамберг понял, что Владислав теперь совсем взрослый, а когда она видела его в прошлый раз, был еще маленький, вот такого роста.

Отношение к ним сразу переменилось, Владиславу стали пожимать руки, лица сделались приветливыми, а Даница, от которой веяло спокойствием, как и от ее благозвучного имени, немедленно усадила их за стол: на часах было половина первого. Сегодня на обед свиное рагу, сказала она и поставила перед ними кувшин с белым вином.

— Это смедеревское вино, малоизвестное, но замечательное, — сказал Владислав, наполняя стаканы. — Как вы собираетесь искать здесь следы Воделя? Будете показывать каждому местному жителю его фотографию? Очень неудачная идея. Здесь, как и всюду, не любят тех, кто сует нос не в свое дело, — легавых, журналистов, юристов. Надо придумать какой-нибудь хитрый ход. К сожалению, здесь не любят еще историков, телевизионщиков, киношников, социологов, антропологов, фотографов, писателей, психов и этнологов.

— Многовато набралось. Почему они не любят тех, кто сует нос не в свое дело? Из-за войны?

— Потому что такие люди задают вопросы, а им это надоело. Они хотят жить по-другому. Все, кроме него, — добавил Владислав, указывая на пожилого мужчину, который в эту минуту вошел в кафе. — Только у него еще хватает смелости ворошить прошлое.

Владислав с сияющим лицом пересек зал и обнял вошедшего за плечи.

— Аранджел! — громко произнес он. — То sam ja! Slavko unuk! Zar me ne poznaješ?

Это был маленький старичок, худой и неопрятный. Аранджел отступил на шаг, чтобы рассмотреть Владислава, затем обнял его и жестами показал, что он очень вырос, а в прошлый раз был еще маленький, вот такого роста.

— Поскольку я тут с другом-иностранцем, он не хочет нам мешать, — объяснил разрумянившийся Владислав, опять усаживаясь за стол. — Аранджел был большим другом дедушки. Он, как и дедушка, не из трусливых.

— Пойду пройдусь, — сказал Адамберг, доев десерт — сладкие шарики, состав которых он не сумел определить.

— Сначала выпейте кофе, а то обидите Даницу. Куда вы идете пройтись?

— К лесу.

— Не надо, им это не понравится. Лучше погуляйте вдоль реки, это будет правдоподобнее. Сейчас начнутся расспросы. Что мы им скажем? Ни в коем случае нельзя говорить, что вы полицейский, здесь такое признание может стоить жизни.

— Такое признание где угодно может стоить жизни. Скажите им, что я пережил психоэмоциональный шок и мне посоветовали отдохнуть в каком-нибудь тихом месте.

— И вы решили отправиться так далеко? В Сербию?

— Ну, предположим, моя бабушка была знакома с вашим дедушкой.

Влад пожал плечами. Адамберг одним глотком выпил кофе и достал из кармана ручку.

— Влад, как по-сербски «здравствуйте», «спасибо» и «француз»?

— «Dobro veče», «hvala», «francuz».

Адамберг попросил его несколько раз повторить эти слова, а затем записал их на тыльной стороне ладони, как обычно делал в таких случаях.

— Только не к лесу, — повторил Владислав.

— Я понял.

Молодой человек проводил взглядом Адамберга, затем сделал Аранджелу знак подойти.

— Он пережил психоэмоциональный шок, и ему надо погулять по берегу Дуная. Это друг одного человека, который дружил с дедушкой.

Аранджел пододвинул к Владиславу рюмку ракии. Даница посмотрела вслед иностранцу, который отправлялся гулять один, и в глазах у нее промелькнула тревога.

XXXI

Сначала Адамберг три раза обошел деревню, внимательно разглядывая и изучая все вокруг. При его врожденном умении ориентироваться он быстро разобрался в лабиринте улиц и переулков, запомнил, где находятся площадь, новое кладбище, каменные лестницы, фонтан и здание крытого рынка. Многое здесь он видел впервые — необычные декоративные детали, плакаты с надписями на кириллице, красно-белые межевые столбы. От улицы к улице менялись цвета домов, форма крыш, текстура камня, очертания пустырей, заросших сорняками, но он не заблудился в этом глухом месте. Выяснил, какие из дорог ведут в соседние деревни, а какие — в бескрайние поля, в лес и к Дунаю, где на берегу лежало несколько старых лодок. За рекой высились голубые уступы Карпат, круто обрывавшиеся у самой воды.

Он взял одну из последних сигарет, остававшихся в пачке Кромса, прикурил от черной с красным зажигалки и зашагал на запад, к лесу. Навстречу ему шла крестьянка с маленькой тележкой, и, поравнявшись с ней, он вздрогнул: ему вспомнилась одинокая пассажирка. Нет, эта женщина была совсем не похожа на ту — морщинистое лицо, простая серая юбка. Правда, у нее был прыщ на щеке. Адамберг взглянул на тыльную сторону своей левой ладони.

— Добро вече, — произнес он.

Женщина не ответила, но остановилась. Затем, развернувшись, побежала со своей тележкой за Адамбергом и схватила его за руку. На универсальном, всем понятном языке жестов и выразительных интонаций она объяснила Адамбергу, что в ту сторону ходить нельзя, а он заверил ее, что ему нужно именно в ту сторону. Она пыталась отговорить его, потом оставила в покое, но было заметно, что она огорчена.

Комиссар зашагал дальше. Он вошел в реденький лесок, пересек две поляны, на которых когда-то стояли хижины, а теперь остались только развалины, и километра через два, дойдя до небольшой лужайки, увидел впереди более густые заросли. Здесь тропа обрывалась. Немного запыхавшись, Адамберг сел на ствол поваленного дерева, прислушался к шуму ветра, дувшего с востока, и закурил предпоследнюю сигарету. Сзади что-то зашуршало, он обернулся. Это была все та же крестьянка, она бросила где-то свою тележку и теперь стояла перед Адамбергом, глядя на него с гневом и отчаянием.

— Ne idi tuda!

— Francuz, — сказал Адамберг.

— On te je privukao! Vrati se! On te je privukao!

Она показала на дальний край лужайки, граничивший с густым лесом, потом пожала плечами, как человек, который сделал все, что было в его силах, и теперь умывает руки. Адамберг посмотрел ей вслед: она уходила быстро, почти бегом. Предостережения Влада и настойчивость крестьянки только раззадорили его; он взглянул на край лужайки, на то место, куда указывала эта женщина. На опушке леса виднелся холмик, покрытый камнями и бревнами: у себя на родине Адамберг принял бы это за остатки заброшенной пастушьей землянки. Наверно, здесь и жил демон, о котором Славко рассказывал юному Данглару.

Попыхивая свисающей изо рта сигаретой, как делал отец, Адамберг подошел к холмику. Сквозь густую траву виднелись десятка три бревен, уложенные в ряд и образовывавшие нечто вроде длинного прямоугольника. Бревна были завалены огромными камнями, словно они умели летать и их надо было удержать на месте. В конце прямоугольника, с узкой стороны, стоял еще один камень, большой, серый, грубо отесанный, с зубчатым верхом и надписью, которая покрывала его целиком. Нет, это было совсем не похоже на заброшенную землянку, зато очень похоже на могилу, и, судя по поведению крестьянки, могилу запретную. Здесь, вдали от других умерших, за пределами кладбища, мог быть похоронен только изгой. Мать-одиночка, не перенесшая родов, или какой-нибудь бесстыжий фигляр, или некрещеное дитя. Деревья вокруг могилы были вырублены, и эта кайма из пней, свежих и полусгнивших, производила гнетущее впечатление.


Адамберг сел на нагретую солнцем траву и, вооружившись кусочками коры и сухими веточками, принялся терпеливо соскабливать мох, которым обросло надгробие. Целый час он с удовольствием предавался этому занятию, порой осторожно царапая камень ногтями или прочищая соломинкой высеченные в камне буквы. Мало-помалу надпись открылась, но понять ее Адамберг не мог — эта длинная фраза была написана кириллицей. Вся, кроме четырех последних слов. Он встал, еще раз протер поверхность камня ладонью и отступил на шаг, чтобы прочесть эти слова.

Плог! Любимое словечко Владислава в данном случае можно было перевести как «эврика». Рано или поздно он совершил бы это открытие. Не сегодня, так завтра забрел бы сюда и уселся перед серым камнем, под которым таились корни всей этой истории. Он не мог проникнуть в смысл длинной эпитафии на сербском языке, но ему было вполне достаточно последних четырех слов. «Петар Благоевич — Петер Плогойовиц». Дальше — даты рождения и смерти: 1663–1725. Креста не было.

Плог.

Плогерштайн и Плёгенер, Плог и Плогодреску — все произошли от этого Плогойовица. Вот она, тайна преследуемой семьи. Изначально их фамилия была Плогойовиц, или Благоевич. Впоследствии эта фамилия претерпела случайные искажения либо была изменена в соответствии с языком страны, куда судьба забросила ее обладателей. А здесь покоится первая жертва преследования, их общий предок, которого после смерти изгнали на опушку леса, чью могилу нельзя посещать, нельзя украшать цветами. Вероятно, он тоже был убит, но очень давно, в 1725 году. Интересно кем? И ведь эта безжалостная охота не прекратилась. Пьер Водель, потомок Петера Плогойовица, тоже опасался за свою жизнь. Он хотел предостеречь родственницу, фрау Абстер, оставил ей тревожный сигнал: «Все так же оберегай наше царство, будь тверда, оставайся, как прежде, недосягаемой. Кисилова».

Разумеется, никакое это не любовное послание. Это отчаянный призыв к бдительности, страстная молитва о том, чтобы Плогойовицы смогли уцелеть, чтобы каждый из них заботился о выживании всех. Узнал ли Водель об убийстве Конрада Плёгенера? Наверняка узнал. И понял, что старая вендетта возобновилась — если, конечно, она прерывалась хоть на какое-то время. Старик боялся, что его тоже убьют. После кошмара в Пресбауме он изменил завещание, фактически оборвав все нити, которые связывали его с родным сыном. Жослен ошибался: у Воделя были не воображаемые, а реальные враги. Неудивительно, что они обладали именами и лицами. Скорее всего, их корни тоже следовало искать здесь. А началось это в первой четверти XVIII века, то есть почти триста лет назад.


Ошеломленный Адамберг уселся на бревна и запустил пальцы в волосы. Прошло триста лет, а война кланов все еще длилась, поражая неслыханной жестокостью. Зачем? Что могло быть предметом спора? Древний клад, сказал бы ребенок. Деньги, сказал бы взрослый. Звучит по-разному, а смысл одинаковый. Что ты сделал, Петер Благоевич-Плогойовиц, ради чего обрек своих потомков на такую участь? И что сделали с тобой самим? Бормоча все это себе под нос, Адамберг погладил теплый от солнца камень и вдруг сообразил, что, если солнце светит ему в лицо и нагревает камень с обратной стороны, значит, надгробие смотрит не на восток, как положено, а на запад. Убийца? Ты учинил расправу над местными жителями, Петер Плогойовиц? Вырезал целую семью? Грабил, опустошал этот край, наводил ужас на его население? Что такого ты сделал, почему Кромс в черной футболке с белым скелетом до сих пор сражается с тобой?

Что такого ты сделал, Петер?

Адамберг переписал надпись на камне себе в блокнот, стараясь по возможности точно воспроизводить непонятные буквы.

Пролазниче, продужи своjим путем, не осврђи се и не понеси ништа одавде. Ту лежи проклетник Петар Благojевиђ, умревши лета господнег 1725 у cвojoj 62 години. Нека би му клета душа нашла покoja.

XXXII

В комнате, где поселили Адамберга, потолок был высокий, стены сплошь увешаны старинными пестрыми коврами, а кровать накрыта голубой периной. Адамберг плюхнулся на эту кровать, положил руки под голову и закрыл глаза. После долгой дороги тело ныло от усталости, но комиссар блаженно улыбался: ему удалось обнаружить корни Плогов, хотя история этого семейства все еще оставалась для него загадкой. Сейчас у него не было сил обсуждать это с Дангларом, и он послал майору две лаконичные эсэмэски (Данглар упорно называл их «короткими текстовыми сообщениями» и никак иначе): «Родоначальник — Петер Плогойовиц» и «†1725».

В дверь постучали. Это была Даница, которая при ближайшем рассмотрении оказалась пухленькой миловидной женщиной не старше сорока двух лет. Адамберг проснулся и взглянул на часы: начало девятого.

— Večera je nа stolu, — сказала она, широко улыбаясь и сопровождая слова жестами, которые означали «идти» и «есть».

Для удовлетворения основных жизненных потребностей вполне хватало и языка жестов.

Здесь, в Кисилове, люди постоянно улыбались — возможно, именно этой местной особенностью следовало объяснить «легкий, веселый характер», которым отличались дедушка и внук, Славко и Владислав. Размышляя о предках и потомках, Адамберг вспомнил про собственного сына. На несколько секунд он мысленно перенесся куда-то в Нормандию, где сейчас находился малыш Том, а затем слез с перины. Он сразу полюбил эту бледно-голубую, обшитую тесьмой перину с потертыми уголками, более уютную, чем ярко-красный пуховичок, который когда-то подарила ему сестра. Здешняя перина пахла сеном, или одуванчиком, или даже ослом. Когда он спускался по узкой деревянной лестнице, в заднем кармане, словно испуганный сверчок, застрекотал телефон, щекоча ему поясницу. Сообщение от Данглара. Ответ майора был кратким и резким: «Абсурд».


Владислав уже ждал его за столом, держа в руках нож и вилку вверх остриями. Dunajski zrezek, венский шницель, сказал он, указывая на тарелку, и чувствовалось, что он проголодался. К ужину Владислав надел белую футболку: от этого густая черная поросль у него на руках стала еще заметнее. Она доходила до запястий и останавливалась, точно волна, избывшая свою силу: ладони на тыльной стороне были белыми и гладкими.

— Осмотрели окрестности? — спросил молодой человек.

— Дунай и опушку дремучего леса. Одна местная женщина пошла за мной и стала уговаривать, чтобы я не ходил туда. В смысле, не ходил в лес.

Адамберг взглянул на Владислава, но тот ел, низко наклонившись над тарелкой, и его лица не было видно.

— А я все-таки пошел, — продолжал Адамберг.

— Потрясающе.

— Скажите, что означает эта фраза? — сказал Адамберг, кладя на стол листок из блокнота, на который он переписал надгробную надпись.

Владислав схватил салфетку и вытер губы.

— Так, всякие глупости, — произнес он.

— Да, но какие конкретно?

Влад недовольно запыхтел:

— Все равно рано или поздно вы докопались бы. Раз вы здесь, этого не избежать.

— Ну и что?

— Я же сказал вам: они не хотят говорить на эту тему, вот и все. Плохо уже то, что местная жительница видела, как вы туда идете. Не удивляйтесь, если завтра вас попросят уехать. Хотите продолжать расследование — не раздражайте их. Ни этим, ни разговорами о войне.

— О войне я ничего не говорил.

— Видите того типа, сзади нас? Видите, что он делает?

— Вижу. Он рисует фломастером на тыльной стороне ладони.

— Он занят этим с утра до вечера. Рисует кружки и квадратики, оранжевые, зеленые, коричневые. Он был на войне, — понизив голос, добавил Владислав. — С тех пор он разрисовывает себе руку и все время молчит.

— А другие мужчины?

— Кисельево не особенно пострадало. Потому что у здешних жителей не принято оставлять женщин и детей одних в деревне. Многим удалось спрятаться, многие остались. Не надо говорить про лес, комиссар.

— Но это связано с моим расследованием.

— Плог! — произнес Владислав и показал средний палец, что придало его любимому междометию новый смысл. — Не вижу никакой связи.

Даница, успевшая гладко причесать свои непослушные белокурые волосы, принесла десерт и торжественно поставила на стол две маленькие рюмки.

— Поосторожнее, — предупредил Влад. — Это ракия.

— Что это означает?

— Фруктовая водка.

— Я про надпись.

Влад с улыбкой отодвинул листок: как все, кто изучал историю Кисиловы, он знал эту надпись наизусть.

— Только невежественный иностранец не содрогается, когда слышит это страшное имя — Петер Плогойовиц. Его история так знаменита в Европе, что уже нет необходимости ее рассказывать. Спросите Данглара, он-то, конечно, в курсе.

— Я с ним говорил. Он знает.

— Другого я от него и не ждал. Что он сказал по этому поводу?

— «Абсурд».

— Адрианус никогда меня не разочаровывал.

— Влад, что написано на надгробии?

— «Ты, остановившийся перед этим камнем, иди своей дорогой, не прислушивайся, не срывай здесь цветы. Здесь лежит про́клятый Петар Благоевич, умерший в тысяча семьсот двадцать пятом году шестидесяти двух лет от роду. Да отыдет его окаянный дух, дав место покою».

— Почему там две фамилии?

— Это одна и та же. Плогойовиц — австрийский вариант Благоевича. В его время этот край был под властью Габсбургов.

— Почему он назван про́клятым?

— Потому что в тысяча семьсот двадцать пятом году крестьянин Петер Плогойовиц умер в Кисилове, своей родной деревне.

— Не начинайте с его смерти. Расскажите, что он сделал при жизни.

— Но ведь именно после смерти его жизнь стала восприниматься в дурном свете. Через три дня после того как Плогойовица похоронили, он среди ночи явился к своей жене и потребовал пару башмаков, так как собирался отправиться в путешествие.

— Пару башмаков?

— Да, он забыл их дома. Вам интересно слушать дальше или вы уже поняли, что это абсурд?

— Рассказывайте. Я смутно припоминаю одного мертвеца, которому понадобилась обувь.

— В течение двух с половиной месяцев после этого девять жителей деревни умерли в страшных мучениях. Все они были родственниками Плогойовица. У них внезапно открывалось кровотечение, а потом наступала смерть от потери крови. Во время агонии они утверждали, будто видели, как Плогойовиц склонялся над ними или даже ложился на них. Людей охватила паника, все были уверены, что Плогойовиц стал вампиром и хочет забрать их жизни. О Плогойовице вдруг заговорила вся Европа. Именно из-за этого крестьянина, из-за Кисиловы, где ты сегодня вечером пьешь ракию, слово «вампир» стало известно далеко за пределами здешнего края.

— Неужели?

— Плог. Потому что после всех этих смертей жители деревни приняли решение разрыть могилу Плогойовица и уничтожить его труп, но Церковь категорически запрещала эксгумацию. В деревне начались волнения. Чтобы не дать им перерасти в мятеж, из столицы прибыли видные представители светской и церковной властей. Однако эти чиновники были не в состоянии помешать эксгумации. Единственное, что они смогли сделать, — это наблюдать за происходящим и описать увиденное. На теле Петера Плогойовица не замечалось никаких признаков разложения. Кожа была молодая и розовая.

— Как у той женщины в Лондоне, ее звали Элизабет. Через семь лет после ее смерти муж распорядился открыть гроб, чтобы забрать свои стихи, которые он туда положил. Она была как живая.

— Она была вампиром?

— Насколько я понял, да.

— В таком случае это нормально. Старая кожа и старые ногти Плогойовица лежали в могильной земле. Изо рта, из ноздрей, глаз и ушей у него текла кровь. Все эти факты были скрупулезно зафиксированы австрийскими чиновниками. Петер съел свой саван, его член был в состоянии эрекции — последний факт не упоминается в официальных отчетах. Перепуганные крестьяне вырезали из осины кол и вонзили ему в сердце.

— Он завыл?

— Да. Его ужасающий вой был слышен по всей деревне, кровь полилась потоком и заполнила могилу. Люди вынули оттуда мерзостный труп и сожгли дотла. Затем выкопали тела девятерых жертв, замуровали их всех в одном склепе, и кладбище было закрыто.

— Старое кладбище к западу от деревни?

— Да. Они боялись, что зараза передастся другим покойникам. После этого загадочных смертей больше не было. Так здесь рассказывают.

Адамберг отпил каплю ракии.

— Там, на опушке леса, зарыт его пепел?

— Тут есть две версии. По одной пепел развеяли над Дунаем, по другой — зарыли в этой могиле, подальше от деревни. Но люди верят, что частица гнусного Плогойовица все же уцелела: по их словам, они слышали, как под холмиком кто-то жует. Впрочем, это означает, что Петер уже не так опасен, как раньше, он деградировал и стал жевакой.

— То есть не совсем вампиром?

— Жевака — это пассивный вампир, который не выходит из могилы, его ненасытность проявляется в том, что он пожирает все вокруг — гроб, саван, землю. Есть тысячи свидетельств, подтверждающих, что жеваки существуют. Люди слышат, как они под землей щелкают зубами. Но лучше к ним не приближаться и понадежнее запереть их в могилах.

— Поэтому могила Петера завалена бревнами и камнями?

— Да. Чтобы он не смог выйти.

— Кто этим занимается?

— Аранджел, — понизив голос, произнес Влад. К ним подошла Даница, чтобы снова наполнить рюмки.

— А почему рубят деревья вокруг?

— Их корни уходят в могильную землю, и древесина впитывает заразу. Вот почему нельзя давать им разрастаться. А еще нельзя срывать ни одного цветка вокруг могилы: Плогойовиц — в каждом стебельке. Поэтому раз в год Аранджел косит траву и обрезает кусты и деревья.

— Он верит, что Плогойовиц может выйти из могилы?

— Он здесь единственный, кто не верит. Четверть жителей деревни твердо убеждены в этом. Еще четверть, когда их спрашивают о вампире, качают головой, но молча — чтобы не дразнить его, если он все-таки существует. Остальные делают вид, что не верят, говорят, что все это сказки старых времен, когда люди были невежественными. Но душа у них неспокойна: вот почему в войну мужчины остались в деревне. Только Аранджел действительно не верит. Именно поэтому он не скрывает, что знает всю историю вампиров начиная с глубокой древности, от враколаков, упырей и вурдалаков до носферату, мороев и стригоев.

— Их было так много?

— Да, Адамберг, здесь и по всей округе, в радиусе пятисот километров, жили тысячи вампиров. Но эпицентр был именно в этой деревне, где мы сейчас находимся. Где властвовал великий Плогойовиц, признанный вожак стаи.

— Если Аранджел не верит, зачем он заваливает могилу?

— Чтобы людям было не так страшно. Каждый год он убирает бревна и кладет новые: дерево снизу подгнивает. Но некоторые думают, он это делает потому, что Плогойовиц уже съел землю и принялся за бревна. Аранджел в одиночку меняет бревна и обрезает побеги на пнях. Разумеется, ни у кого другого не хватает на это смелости. К холмику никто не приближается, но в принципе люди ведут себя разумно. Считается, что Плогойовиц уже не может творить зло, он передал свою силу потомкам.

— А где живут его потомки? Здесь?

— Ты шутишь? Еще до того, как Плогойовица откопали, вся его родня, опасаясь расправы, бежала из этих мест. Кто знает, куда подевались его потомки. Они могут быть где угодно, эти маленькие вампирчики. Правда, некоторые утверждают, что, если Плогойовиц сумеет выбраться из могилы, он и его потомство сольются в единую грозную сущность. Другие говорят, что здесь осталась лишь небольшая часть Плогойовица, а весь он живет и свирепствует где-то еще.

— Где именно?

— Не знаю. Я рассказал тебе все, что запомнил из рассказов дедушки. Хочешь узнать больше — обратись к Аранджелу. Это такой сербский Адрианус.

— Скажи, Влад, есть ли данные, что Плогойовиц планомерно уничтожал какую-то семью?

— Я же сказал: свою собственную. Все девять умерших — его родственники. Это значит, что там была эпидемия. Первым заболел старый Плогойовиц, который заразил родственников, а они, в свою очередь, соседей. Так что все очень просто. Перепуганные люди стали искать козла отпущения, вспомнили, кто умер первым, воткнули кол ему в сердце и успокоились.

— А если бы эпидемия не прекратилась?

— Она возобновлялась, и не один раз. В этих случаях могилу опять вскрывали, вообразив, будто останки чудовища еще способны творить зло, и опять изничтожали их.

— А если пепел был развеян над рекой?

— Тогда вскрывали другую могилу, какого-нибудь мужчины или женщины, заподозренных в том, что они подобрали на костре уцелевшую частицу вампира, съели ее и сами стали вампирами. И так далее, и тому подобное, пока эпидемия не прекращалась окончательно, предоставляя борцам с вампирами неопровержимый аргумент: «После этого смертей больше не было».

— Но это не так, Владислав. Совсем недавно в Пресбауме был убит Плёгенер, а в Гарше — Плог. Оба они потомки Плогойовица, один из австрийской ветви семьи, другой из французской. Скажи, здесь можно выпить что-нибудь, кроме ракии? Эта штука грызет меня, словно жевака, о котором ты рассказывал. Может, выпьем пива? Оно тут есть?

— Да. Пиво «Елень».

— Отлично, закажем «Елень».

— Возможно, кровная месть стала реакцией на какое-то другое событие. Предположим, первый Плогойовиц в тысяча семьсот двадцать пятом году вовсе не был вампиром. Но тогда кем? Что ты об этом думаешь?

Адамберг улыбнулся хозяйке, которая принесла ему пиво, и взглянул на тыльную сторону ладони: он хотел сказать «спасибо» по-сербски.

— Hvala, — произнес он и знаком показал, что ему хочется курить. Даница достала из кармана юбки пачку сигарет. Адамберг никогда еще таких не видел: они назывались «морава».

— Это подарок, — сказал Влад. — Она спрашивает, почему у тебя на руке двое часов, но ни те, ни другие не показывают точное время.

— Скажи ей, что я сам не знаю почему.

— On ne zna, — перевел Влад. — Она считает, что ты — красивый мужчина.

Даница вернулась за стойку портье, а Адамберг проводил взглядом ее широкие бедра, обтянутые красно-серой юбкой.

— Что, если не было никакого вампира? — настаивал Влад.

— Если так, то мы имеем дело с семьей, которая навлекла на себя преследования и неотвратимую кару. Причина могла быть какой угодно — тайное убийство, супружеская измена, рождение внебрачного ребенка, присвоение чужих денег. Водель-Плог был очень богат, но вычеркнул из завещания своего сына.

— Вот видишь. С этого и надо начать. С денег.

— Нет, Влад. Не с денег, а с трупов. Их искромсали, искрошили так, чтобы от человека не осталось даже самой мелкой частицы. Как поступали с вампирами — резали их на кусочки или только вонзали кол в сердце?

— Это знает Аранджел.

— Где он? Когда можно будет с ним встретиться?

После короткого разговора с Даницей Влад вернулся к Адамбергу, несколько удивленный.

— Как я понял, Аранджел ждет тебя завтра к обеду и собирается приготовить фаршированную капусту. Он знает, что ты отчистил надпись на камне, — все в деревне это знают. Он говорит, ты не должен поступать так легкомысленно, не зная, с чем имеешь дело. А иначе ты умрешь.

— Ты же говорил, Аранджел в это не верит.

— А иначе ты умрешь, — повторил Влад, осушив рюмку ракии, и расхохотался.

XXXIII

К дому Аранджела на крутом берегу Дуная вела узкая тропинка, и Адамберг с Владом шагали по ней, не произнося ни слова, как будто их отношения изменились под влиянием некой чуждой силы. А возможно, Владислав был этим утром непривычно молчалив из-за косяка с марихуаной, который выкурил накануне. Становилось жарко, Адамберг снял свой черный пиджак и шел, перекинув его через руку. Он расслабился, шум большого города и рабочая суета растаяли в дымке забвения, которая поднималась с реки и мало-помалу скрыла от него жуткую фигуру Кромса, нервозную атмосферу Конторы и нависшую над ним угрозу — стрелу, пущенную из высоких сфер и неотвратимо летящую к цели. Соблюдает ли Динь до сих пор постельный режим? Удалось ли ему припрятать контейнер? Что с Эмилем? Как там пес? Что нового о парне, выкрасившем свою покровительницу бронзовой краской? Все это отодвинулось куда-то далеко, едва виднелось в тумане, которым заволокла его мысли Кисилова.

— Ты сегодня поздно встал, — недовольным тоном произнес наконец Владислав.

— Да.

— Ты не завтракал. Адрианус говорит, что ты всегда встаешь с петухами, как крестьянин, и приходишь в Контору на четыре часа раньше его.

— Я не слышал петухов.

— А я думаю, слышал. Я думаю, ты спал с Даницей.

Адамберг прошел несколько метров, прежде чем ответить.

— Плог, — сказал он.

Владислав в замешательстве пнул ногой камень, скатив его с дороги, потом негромко рассмеялся. Сейчас, с распущенными по плечам волосами, он был похож на славянского воина, который мчит своего скакуна в западные земли. Он закурил сигарету и принялся за обычную болтовню:

— Ты с Аранджелом только зря время потратишь. Узнаешь массу вещей, которые мало кто знает, но ничего такого, что помогло бы твоему расследованию, о чем ты мог бы написать в отчете. Абсурд, как говорит Адрианус.

— Это не страшно, я все равно не умею писать отчеты.

— А твой начальник? Что он об этом скажет? Что ты занимаешься любовью на берегу Дуная, пока убийца разгуливает по Франции?

— Он всегда примерно так и думает. Мой начальник — или какой-то тип наверху, который давит на моего начальника, — хочет меня убрать. Так пусть мне тут расскажут что-нибудь интересное — хуже от этого не будет.

Владислав представил Адамберга Аранджелу, который понимающе кивнул и сразу принес на стол блюдо с фаршированной капустой. Владислав молча разложил еду по тарелкам.

— Ты отчистил надгробный камень Благоевича, — сказал Аранджел, начав есть: он засовывал в рот огромные куски. — Ты соскоблил мох, и теперь его имя оказалось на виду.

Владислав переводил так быстро, что Адамбергу казалось, будто они со стариком общаются напрямую.

— Это было неправильно?

— Да. Нельзя дотрагиваться до его могилы, а иначе он проснется. Здешние жители очень боятся его, они могут рассердиться на тебя за то, что ты открыл надпись на камне. Некоторые даже могут подумать, будто он позвал тебя, чтобы сделать своим слугой. Не исключено, что они решат тебя убить, пока ты не начал сеять смерть по всей деревне. Петар Благоевич ищет слугу. Понимаешь? Вот почему так испугалась Биляна — женщина, которая не хотела подпускать тебя к могиле. «Он притягивает тебя, он притягивает тебя» — это были ее слова. Она рассказала мне о вашей встрече.

— On te je privukao, on te je privukao, — повторил Владислав по-сербски.

— Да, именно так она и сказала, — согласился Адамберг.

— Не вторгайся в царство вампиров, молодой человек, если не знаешь, с чем имеешь дело.

Аранджел выдержал паузу, чтобы Адамберг как следует проникся этой мыслью, потом налил всем вина.

— Вчера вечером Влад объяснил мне, почему ты хочешь побольше узнать о Благоевиче. Можешь задавать мне вопросы. Но не ходи в заповедное место.

— Куда?

— В заповедное место. Так называется поляна, где лежат его останки. Там на тебя могут напасть, причем это будет не покойник Петар, а кто-нибудь вполне живой. Ты должен понять: самое главное — это безопасность деревни. Ешь, пока не остыло.

Адамберг послушно принялся за еду и заговорил только тогда, когда его тарелка была уже на три четверти пустой:

— Произошло два страшных убийства, одно во Франции, другое в Австрии.

— Знаю. Влад мне сказал.

— Я предполагаю, что оба убитых — потомки Благоевича.

— У Благоевича не может быть потомков, которые носят его фамилию. Все члены его семьи, уехав из деревни, стали называть себя Плогойовиц — это австрийский вариант Благоевича, чтобы их не смогли найти здешние жители. Но эту хитрость разгадали, когда в тысяча восемьсот тринадцатом году один кисельевец побывал в Румынии, а вернувшись, добавил к надгробной надписи фамилию Плогойовиц. Именно под этой фамилией и живут сейчас потомки Благоевича, если они вообще существуют. А почему ты считаешь, что убийство тех людей связано с их происхождением?

— Их не просто убили, их тела превратились в кровавую кашу. Я вчера спрашивал у Владислава, как уничтожают вампиров.

Аранджел несколько раз покачал головой, отодвинул тарелку и скрутил себе очень толстую папиросу.

— Уничтожить вампира — значит сделать так, чтобы он больше не возродился. Нейтрализовать его, обезвредить. Для этого есть очень много способов. Считается, что самый распространенный — воткнуть кол в сердце. Однако это не так. Во всех традициях гораздо важнее ступни.

Аранджел выпустил струйку густого дыма и вступил в долгую беседу с Владиславом.

— Сейчас я сварю кофе, — пояснил Владислав. — Аранджел просит извинения за то, что не будет десерта. Понимаешь, он все готовит сам и не любит сладкого. Фруктов он тоже не ест, потому что из них вытекает сок и пальцы становятся липкими. Он спрашивает, понравилась ли тебе капуста, его беспокоит, что ты не взял добавку.

— Было очень вкусно, — искренне ответил Адамберг, жалея, что не догадался сказать это раньше. — Но я не привык в полдень наедаться до отвала. Скажи ему, пусть не обижается.

Когда Владислав перевел ответ Адамберга, Аранджел кивнул в знак согласия, сказал, что Адамберг может называть его по имени, и продолжил рассказ:

— Прежде всего надо принять меры, чтобы покойник не мог ходить. Поэтому, если усопший вызывал опасения, ему первым делом отсекали ступни.

— Как возникали эти опасения, Аранджел?

— Ночью, когда родные и друзья бодрствовали у гроба, они замечали странные вещи. Например, щеки покойника оставались румяными, или во рту у него оказывался краешек савана, или он улыбался, или глаза были открыты. В этих случаях ему стягивали шнурком пальцы на ногах, или защемляли один из больших пальцев, или втыкали булавки в подошвы, или связывали колени. В общем, делали так, чтобы он был не в состоянии передвигаться.

— Могли и отрезать ступни?

— Конечно, могли. Это было самое радикальное средство, но к нему прибегали, только если мертвец считался явным и несомненным вампиром. Ибо Церковь наказывала за подобное кощунство. Могли отрубить голову — так делалось часто — и положить между ступнями, чтобы мертвец не мог до нее дотянуться. А еще скручивали руки за спиной, укладывали труп на носилки и связывали вместе их края, затыкали ему ноздри, засовывали камни во все отверстия — в рот, в задний проход, в уши. Всех способов не перечислишь.

— А с зубами делали что-нибудь?

— Молодой человек, рот — это главная часть тела у вампира.

Аранджел ненадолго умолк, пока Владислав разливал кофе.

— Хорошо покушали? — по-французски спросил Аранджел с неожиданной улыбкой во все лицо, и Адамберг почувствовал, что уже успел полюбить эту широкую улыбку кисельевцев. — Я был знаком с одним французом, в сорок четвертом году, когда освобождали Белград. Божоле, красотки, луковый суп.

Владислав и Аранджел расхохотались, а Адамберг в который раз задумался над тем, как мало им нужно, чтобы развеселиться. Вот бы ему так.

— Вампир постоянно должен что-то жрать, — продолжал Аранджел, — поэтому он ест собственный саван или даже могильную землю. Иногда ему запихивали в рот камешки, чеснок или комья земли, иногда затягивали на шее тряпку, чтобы он не мог глотать. А порой его укладывали в гробу ничком, чтобы он пожирал землю под собой и все больше углублялся в нее.

— Есть же люди, которые едят шкафы, — пробормотал Адамберг.

Влад перестал переводить: ему показалось, что он плохо понял.

— Которые едят шкафы? Вы это хотели сказать?

— Да. Они называются текофаги.

Владислав перевел это Аранджелу. А он, похоже, нисколько не удивился.

— Такое у вас часто случается? — осведомился он.

— Нет, не часто, но у нас был человек, который съел самолет. А в Лондоне один лорд захотел съесть фотографии матери.

— А я знал человека, который съел собственный палец, — сказал Аранджел. — Отрезал его и велел сварить. Вот только назавтра он об этом забыл и стал от всех кругом требовать, чтобы ему вернули палец. Это произошло в Руме. Ему долго не решались сказать правду и наконец внушили, что палец откусил в лесу медведь. Вскоре в лесу нашли мертвую медведицу. Голову медведицы принесли ему, и через какое-то время он успокоился, решив, что его палец застрял в медвежьей глотке. Он так и хранил у себя эту разлагающуюся голову.

— Напоминает историю с белым медведем, — сказал Адамберг. — Медведь сожрал на дрейфующей льдине одного путешественника. После чего племянник этого человека убил медведя, привез в Женеву и отдал вдове, которая держала его у себя в гостиной.

— Интересно, — заметил Аранджел. — Чрезвычайно интересно.

И Адамберг ощутил прилив гордости: наконец-то историю про медведя оценили по достоинству, пусть для этого и пришлось ехать в такую даль. Но он потерял нить разговора, и Аранджел догадался об этом по его глазам.

— Вампир пожирает живых людей, саван, землю, — напомнил он. — Вот почему так боялись тех, у кого зубы были длиннее обычного, и тех, кто родился с одним или двумя зубами.

— Родился?

— Да, такое случается, и не то чтобы очень редко. У вас на Западе с зубом во рту родился Цезарь, а также ваш Людовик Четырнадцатый и ваш Наполеон, и еще множество никому не известных людей. У некоторых это было не симптомом вампиризма, а признаком высшего существа. Вот, например, я, — добавил он, постучав зубами по рюмке, — родился таким же, как Цезарь.

Адамберг дождался, когда Владислав и Аранджел отсмеются, и попросил дать ему листок бумаги. Он воспроизвел схему, которую набросал однажды в Конторе, отметив на ней наиболее пострадавшие части тела.

— Замечательно, — сказал Аранджел, взглянув на рисунок. — Суставы, да, — чтобы тело не могло сгибаться и разгибаться. Ступни, разумеется, и в особенности большие пальцы, — чтобы он не мог ходить. Шея, рот, зубы. Печень, сердце — чтобы душа утратила целостность. Считалось, что сердце — это источник жизни вампира, поэтому часто его извлекали и подвергали специальному воздействию. Великолепная работа, и тот, кто ее проделал, до тонкостей изучил этот вопрос, — произнес наконец Аранджел, словно его попросили дать заключение о чьем-то профессиональном уровне.

— Пришлось потрудиться, поскольку не было возможности сжечь тело.

— Вот именно. Однако то, что он сделал, равносильно сожжению.

— Аранджел, может ли кто-то в наши дни так уверовать в эту историю, чтобы захотеть уничтожить всех потомков Плогойовица?

— Что значит «уверовать»? В это верят все, молодой человек. Каждый боится, что однажды где-нибудь на кладбище сдвинется могильная плита и он ощутит на шее чье-то ледяное дыхание. И никто не ждет добра от оживших мертвецов. А значит, все верят в вампиров.

— Я не говорю о могущественном древнем суеверии, Аранджел. Я говорю о человеке, который твердо убежден, что потомки Плогойовица — самые настоящие вампиры и их необходимо истребить всех до единого. Такое возможно?

— Конечно, возможно, если он считает, что именно Плогойовицы — виновники его несчастья. Кто страдает, ищет причину этому во внешнем мире, и чем глубже страдание, тем ужаснее должна быть причина. Здесь страдание человека, совершающего убийство, огромно. И возмездие достойно изумления.

Аранджел сунул рисунок Адамберга в карман и заговорил с Владиславом. Тот объяснил, что хозяин предлагает вынести стулья в сад, посидеть на солнышке, посмотреть на излучину реки и еще немного выпить.

— Только, пожалуйста, не ракию, — прошептал Адамберг.

— Пиво?

— Да, если Аранджел не обидится.

— Не волнуйся, ты ему очень понравился. Мало кто приходит к нему поговорить о его любимых вампирах, а ты еще описал ему новый интересный случай. Это для него большое развлечение.

Трое мужчин уселись в кружок под липой, греясь на солнце и слушая плеск Дуная. У Аранджела слипались глаза. Дымка рассеялась, и Адамберг разглядывал вершины Карпат на том берегу.

— Поторапливайся, а то он заснет, — предупредил Владислав.

— Да, здесь я обычно сплю после обеда, — подтвердил старик.

— Аранджел, у меня еще два вопроса.

— Я буду слушать тебя, пока не допью эту рюмку, — сказал Аранджел, отпивая крохотный глоток и задорно глядя на Адамберга.

Как в интеллектуальной игре, подумал Адамберг: надо побыстрее шевелить мозгами, пока в рюмке еще есть ракия, словно песок в песочных часах. Когда рюмка покажет дно, Аранджел прекратит свои мудрые речи. Адамберг рассчитал, что до этого момента осталось пять глотков.

— Существует ли связь между Плогойовицем и старым кладбищем на севере Лондона, которое называется Хаджгат?

— Хайгет?

— Да.

— Не просто связь, молодой человек, а нечто гораздо более существенное. По преданию, еще до того как на этом холме устроили кладбище, там зарыли гроб с телом некоего турка, который долго оставался в одиночестве. Люди вечно все путают: покойник был не турком, а сербом. Говорят, будто это был сам Плогойовиц, величайший из вампиров. Он покинул родной край, избрав своей резиденцией Лондон. Говорят даже, будто именно его присутствие на вершине холма и стало причиной того, что в этом месте вдруг решили устроить кладбище.

— Плогойовиц — властитель Лондона, — пробормотал озадаченный Адамберг. — Но если так, тогда у выставки обуви совсем другой смысл. Тот, кто это сделал, не приносил ему жертву, а хотел подразнить его. Вызывал на бой, демонстрировал свою силу.

— Ti to veruješ, — сказал Владислав, поглядев на Адамберга и встряхнув своими длинными волосами. — Ты в это веришь. Дедушка часто говорил мне: «Не позволяй Аранджелу морочить тебе голову. Он этим забавляется, он хитрый, как лисенок».

Опять раздался двойной залп хохота, а Адамберг опять взглянул на рюмку, проверяя, сколько там осталось. Аранджел перехватил его взгляд и выпил еще глоток. Теперь водки было совсем чуть-чуть. «Время идет, спрашивай о самом главном» — вот что, по-видимому, означала улыбка Аранджела: он сейчас был похож на сфинкса, который подвергает испытанию очередного прохожего.

— Аранджел, есть ли основания утверждать, что Петер Плогойовиц проявил к кому-то особую жестокость? Возможно ли, чтобы какая-то семья считала себя наиболее пострадавшей от злой силы Петера и его потомков?

— Абсурд, — произнес Влад, цитируя Данглара. — Я уже ответил на этот вопрос. Он укокошил свою собственную семью.

Аранджел поднял руку, призывая его к молчанию.

— Так и быть, — сказал он, подливая себе ракии. — Даю тебе дополнительное время и по этому случаю пропущу еще рюмочку перед сном.

Эта сделка, похоже, очень устраивала старика. Адамберг достал блокнот.

— Нет, — решительно сказал Аранджел. — Если это не запомнится, значит, оно тебе неинтересно. Так что и писать незачем.

— Я слушаю, — сказал Адамберг, убирая блокнот.

— Была по крайней мере одна семья, которую Плогойовиц преследовал методично. Это происходило в деревне Медведжа, недалеко отсюда, в Браничевском округе. Ты можешь прочесть об этом в «Visum et repertum»,[11] которое судебный медик Флюкингер составил для военного совета в Белграде в тысяча семьсот тридцать втором году по завершении следствия.

Ах да, ведь Аранджел — сербский Данглар, вспомнил Адамберг. Сам он никогда не слышал о «Visum et repertum» и не имел представления, где искать этот документ, а старик запретил ему записывать. Адамберг нервно потер руки: он боялся, что забудет название и автора. «Visum et repertum», Флюкингер.

— Это происшествие наделало еще больше шума, чем случай с Плогойовицем, и взбудоражило Западную Европу, расколов ее на два лагеря. Ваш Вольтер изощрялся в насмешках, в спор вмешался даже австрийский император. Людовик Пятнадцатый приказал возобновить расследование, одни врачи рвали на себе волосы, другие молились о спасении души, богословы не знали, что сказать. По этому поводу было написано много статей и памфлетов, состоялось множество диспутов. А началось все здесь, — добавил Аранджел, обводя взглядом ближние холмы.

— Я слушаю, — повторил Адамберг.

— Один солдат, проведя долгие годы на австро-турецкой войне, вернулся в родную деревню Медведжу. Но он стал совсем другим человеком. Он рассказал, что во время войны на него напал вампир, которому он оказал упорное сопротивление и который преследовал его даже в турецких владениях в Персии. В конце концов он одолел чудовище и где-то закопал. Он привез с собой мешочек земли с этой могилы и постоянно ел ее, чтобы защититься от вампира. Это означало, что солдат хоть и думал, будто победил чудовище, но все же не чувствовал себя в полной безопасности. Он жил в Медведже, ел землю и разгуливал по кладбищам, наводя страх на соседей. В тысяча семьсот двадцать седьмом году он упал с воза с сеном и сломал шею. Через месяц после его смерти в Медведже скончались четыре человека — причем так, как умирают жертвы вампиров, и поднялся крик, что солдат сделался вампиром сам. В деревне началось такое волнение, что через сорок дней после его смерти было разрешено провести эксгумацию, но в присутствии представителей власти. Дальнейшее общеизвестно.

— Расскажите все-таки, — попросил Адамберг, боясь, что старик на этом остановится.

— Тело оказалось свежим и розовым, изо рта, ноздрей и ушей выливалась кровь, кожа была новой и упругой, старые ногти валялись на дне могилы — и никаких признаков разложения. В тело солдата вонзили кол, послышался ужасающий вой. Другие рассказывают, будто он не завыл, а издал жуткий, нечеловеческий стон. Ему отрубили голову и сожгли его на костре.

Под внимательным взглядом Адамберга старик выпил маленький глоток ракии. От дополнительной рюмки оставалось всего треть. Если Адамберг верно запомнил даты, солдат умер через два года после смерти Плогойовица.

— Трупы четырех жертв были извлечены из могил и подвергнуты такой же обработке. Однако этим дело не кончилось: люди боялись, что зараза вампиризма может передаться и другим покойникам. В тысяча семьсот тридцать первом году было открыто официальное следствие. Вокруг могилы солдата вскрыли сорок захоронений. Из сорока тел семнадцать оказались розовыми и упитанными: среди них были Милица, Иоахим, Руша и ее ребенок, Ради, жена бариактара[12] и ее сын, Станче, Милло, Станойка и другие. Всех их вынули из могил и сожгли. После этого смертей больше не было.

В рюмке осталось несколько капель, теперь все зависело от того, как скоро Аранджел пожелает их допить.

— Если солдат боролся с Плогойовицем — ведь это был Плогойовиц, верно? — быстро спросил Адамберг.

— Так говорят.

— Тогда члены его семьи стали вампирами против воли, они могли считать себя жертвами Плогойовица, который поймал их и поработил. А если Плогойовиц насильно превратил этих мужчин и женщин в таких же чудовищ, как он сам, значит, по сути он их уничтожил.

— Несомненно. Они — жертвы.

Теперь ракии оставалось не больше капли. Аранджел медленно поворачивал рюмку и смотрел, как вспыхивает на солнце каждая из ее граней.

— Имя солдата? — торопливо спросил Адамберг. — В предании сохранилось его имя?

Аранджел поднял голову к затянутому беловатой дымкой небу и, не поднося рюмку к губам, вылил в рот последнюю каплю ракии.

— Арнольд Паоле. Так его звали. Арнольд Паоле.

— Плог, — обронил Владислав.

— Постарайся запомнить, — сказал в заключение Аранджел — он уже разлегся в кресле. — Это имя почему-то легко забывается. Как будто Плогойовицы хотят вытравить его из людской памяти.

XXXIV

Адамберг слушал по телефону болтовню Вейля: бывший комиссар интересовался, какие блюда и вина он здесь попробовал и удалось ли, по крайней мере, полакомиться знаменитой фаршированной капустой.

Ноги словно сами вели его по этой местности, которая уже казалась ему давно знакомой, почти что родной. Он узнавал растения, пригорки и овраги, виды на деревенские крыши с разных точек обзора. Дойдя до развилки, он чуть было не свернул налево, к лесной опушке, но вовремя спохватился. Берегись, он тебя притягивает. Адамберг свернул направо, на дорогу, ведущую вниз, к реке, и его взгляду открылась зубчатая линия далеких гор.

— Комиссар, вы меня слушаете?

— Да, конечно.

— Я, между прочим, для вас стараюсь.

— Нет, вы боретесь с темными силами, засевшими наверху.

— Может, и так, — неохотно согласился Вейль: он смущался, когда его уличали в благородных побуждениях. — Начнем с третьей ступеньки нашей лестницы — лестницы, устои которой, как мы знаем, уходят во мрак преисподней.

— Да, — машинально произнес Адамберг — его отвлекла большая стая белых бабочек, носившихся в горячем воздухе вокруг его головы, словно он был цветком.

— Дело дочери Мордана будет рассматривать судья Данвиллуа. Я навел о нем справки. Это типичная посредственность. Его собственная карьера буксует, но у него есть сводный брат, которому повезло гораздо больше. Данвиллуа выполнит любую просьбу брата, поскольку рассчитывает, что тот поможет ему продвинуться по службе. Четвертая ступенька — этот сводный брат, Жиль Данвиллуа, влиятельный следственный судья в Гавернане. Сделал молниеносную карьеру, претендует на пост генерального прокурора, и у него есть шансы. При условии, что теперешний генеральный прокурор согласится одобрить его кандидатуру. Пятая ступенька — теперешний генеральный прокурор, Режи Тремар, который рассчитывает ни больше ни меньше как стать председателем Кассационной коллегии — и добьется желаемого. При условии, что теперешний председатель Кассационной коллегии выберет его своим преемником.

Адамберг свернул на незнакомую тропинку, которая огибала излучину Дуная и вела к заброшенной мельнице. Бабочки все еще вились вокруг него — то ли он им так полюбился, то ли это были уже другие бабочки.

— Шестая ступенька — председатель Кассационной коллегии Ален Пернен. В мечтах он видит себя вице-президентом Государственного совета, и его мечты сбудутся. При условии, что за него похлопочет теперешняя вице-президент. Тут, как говорится, уже теплее. Седьмая ступенька — вице-президент Государственного совета Эмма Карно. Тут уже горячо. Она пробилась наверх исключительно с помощью собственных локтей — но локти у нее острые, — ни дня не отвлекаясь на забавы, отдых, удовольствия и прочие глупости, которые так дороги чувствительным натурам. Обладает феноменальной работоспособностью, имеет огромные связи и разветвленные каналы воздействия.

Адамберг вошел в помещение мельницы, поднял голову, чтобы рассмотреть кровлю. Стропила были положены иначе, чем на старой мельнице в Кальдезе. Бабочки улетели, оставили его одного в полутьме. Пол был устлан толстым слоем птичьего помета, словно мягким, удобным ковром.

— Она хочет стать министром юстиции, — сказал Адамберг.

— И это для нее не предел. Она хочет всё, ее честолюбие неутолимо. По моей просьбе Данглар обыскал кабинет Мордана. И нашел бумажку с личным телефонным номером Эммы Карно, которую Мордан даже не сумел как следует спрятать: просто приклеил снизу к поверхности стола. Такую глупость еще можно было бы ожидать от бригадира, но для полицейского в чине майора это непростительно. Есть аксиома: не ввязывайся в интриги, если ты не в состоянии вызубрить наизусть хотя бы десяток телефонных номеров. Еще одна аксиома: живи так, чтобы никто не мог подсунуть бомбу тебе под кровать.

— Ну разумеется, — сказал Адамберг, поежившись при воспоминании о Кромсе, которому он дал спокойно уйти.

Вот уж действительно бомба под кроватью: если она рванет, от Адамберга останутся кровавые ошметки, как от жабы. Но об этом знает только он один. Хотя нет, Кромс тоже знает и намерен воспользоваться своим знанием. «Я пришел, чтобы изгадить тебе жизнь».

— Вы довольны? — спросил Вейль.

— Чем? Тем, что меня преследует влиятельная дама из Государственного совета? По правде говоря, не очень.

— Адамберг, наша задача — выяснить, почему для Эммы Карно так важно, чтобы убийца из Гарша не был пойман. Кто он ей? Опасный сообщник? Сын? Бывший любовник? Сейчас она дружит только с женщинами, но есть шепоток — и я нашел в лиможском апелляционном суде человека, который шепчет это достаточно громко, — что когда-то очень давно она была замужем. В общем, надо порыться в старых семейных сундуках. Аксиома третья: все, что касается твоей семейной и половой жизни, спрячь в недоступном месте, а еще лучше — сожги.

— По-видимому, именно это она и пытается сделать.

— Я искал, Адамберг. Искал, но не нашел ни сведений о ее замужестве, ни связи с преступлениями в Гарше и Пресбауме. Впрочем, насчет замужества это не совсем так.

Вейль щелкнул языком и выдержал эффектную паузу.

— Страница, на которой могла быть ее девичья фамилия, в регистрационной книге той мэрии, где она могла заключить брак, — она родилась в Осере, — попросту вырезана. Сотрудница мэрии уверяет, что некая дама «из министерства» потребовала, чтобы ей дали книгу и оставили ее одну «по соображениям государственной безопасности». Думаю, наша Эмма Карно заволновалась. И стала делать ошибки. Сотрудница мэрии говорит, что дама была с черными волосами. Аксиома четвертая: никогда не надевай парик, это смешно. Короче, она действительно была замужем, но упорно скрывает этот факт от общественности.

— Убийце только двадцать девять лет.

— Значит, это ее сын, которого она выгораживает. Она и ее помощники делают все, чтобы больная психика этого парня не помешала ее восхождению к власти.

— Вейль, мать Кромса зовут Жизель Лувуа.

— Знаю. Но ведь можно предположить, что Карно по-тихому избавилась от новорожденного ребенка, отдав его кому-то на усыновление и отвалив за это кучу денег.

— О'кей, Вейль. Мы добрались до седьмой ступеньки. Наши дальнейшие действия?

— Добываем образец ДНК Эммы Карно и сравниваем его с ДНК на бумажном носовом платке, найденном в Гарше. Это плевое дело: помойки Государственного совета находятся на площади Пале-Рояль, их опорожняют каждое утро. В дни пленарных заседаний помойки завалены пустыми бутылками от минералки и кофейными стаканчиками, из которых пили члены совета. Среди этой посуды есть и бутылочка Эммы Карно. Ближайшее заседание — завтра утром. Выключите этот телефон, комиссар, и включите завтра ровно в семь утра, ни секундой раньше.

— По парижскому времени?

— Да. У вас будет уже девять.

— Ни секундой раньше, — повторил Адамберг. Он испытал огромное облегчение, узнав, что мать Кромса — вице-президент Государственного совета. Он не припоминал, чтобы ему доводилось заниматься любовью с девушкой по имени Жизель, но мог поклясться, что никогда не спал с этой вице-президентшей.

Адамберг выключил телефон, который дал ему Вейль, и вынул из него батарейку. Утром он выйдет из гостиницы в девять утра: надо будет придумать какое-нибудь объяснение для хозяйки. Адамберг закусил губу. Он ведь с чистой совестью заверял Кромса, что помнит имена и лица всех женщин, с которыми занимался любовью. А эта женщина была у него только вчера. Он стал вспоминать все новые слова, которые услышал накануне — «кручема», «даница», «хва́ла». Даница, вот как ее зовут. И вдруг он остановился перед дверью мельницы. Из памяти улетучилось еще одно имя, и это уже было серьезно. Как звали солдата, которому Петер Плогойовиц изгадил жизнь? Он еще помнил это, когда сворачивал на тропинку вдоль реки. Но звонок Вейля затуманил ему мозги. Он обхватил голову руками, пытаясь вспомнить, но ничего не получалось.

Сзади послышался шум, как будто по полу волокли тяжелый мешок. Адамберг обернулся: на мельнице явно был кто-то еще.

— Ну что, придурок? — произнес в полутьме знакомый голос.

XXXV

Адамберг очнулся от треска клейкой ленты, раскручиваемой рывками. Кромс обматывал его широким скотчем, который используют при переездах. Ноги были обездвижены заранее. Парень перетащил его через порог, а потом запихнул в машину, стоявшую метрах в двадцати от мельницы.

Сколько времени он пролежал на полу со связанными ногами? Очевидно, Кромс оставил его на мельнице до наступления темноты, сейчас было уже больше девяти вечера. Он пошевелил ступнями: все остальное было спеленато, как у египетской мумии. Руки натуго стянуты, рот заклеен. Он не мог разглядеть парня, видел только смутные очертания его фигуры. Но все слышал — скрип кожаной куртки, натужное пыхтение, невнятные возгласы. За этим последовала недолгая поездка на заднем сиденье машины, на расстояние меньше километра. Потом Кромс потащил его за связанные запястья, словно его руки превратились в ручки огромной корзины. Тащил метров тридцать, пять раз останавливался передохнуть, и под спину Адамберга подкатывался гравий. Наконец бросил свою ношу и, все еще пыхтя и бурча, отпер дверь.

Гравий в нескольких местах проколол рубашку. Где в Кисилове Адамбергу попадался остроконечный гравий? Черный, какого не бывает во Франции? Парень повернул в замке ключ, массивный и старый, если судить по звяканью. Потом подхватил Адамберга под связанные руки, проволок вниз по каменным ступенькам и бросил на пол. Точнее, на утоптанную землю. Кромс разрезал скотч, стягивавший ему запястья, затем снял с него куртку и рубашку, для скорости орудуя ножом. Адамберг попытался сопротивляться, но он слишком ослаб, связанные ноги закоченели, а грудь была придавлена сапогом Кромса. Парень опять взялся за скотч, теперь он примотал руки Адамберга к туловищу и надежно зафиксировал ступни, до этого остававшиеся свободными. Потом отступил на несколько шагов и, не произнеся ни слова, вышел: Адамберг услышал, как захлопнулась дверь. Ночь сегодня была теплая, а здесь царили лютый холод и непроглядная тьма. Значит, это подвальное помещение, причем без окон.

— Знаешь, где ты находишься, придурок? Зачем ты не оставил меня в покое?

Голос был искаженный, звучал резко и сопровождался шипением, как будто доносился из старого радиоприемника.

— Поскольку я раскусил тебя, легавый, я теперь принимаю меры предосторожности. Ты внутри, а я снаружи. Разговариваю с тобой через передатчик, который подсунул под дверь. Ори сколько хочешь, тебя никто не услышит, можешь даже не пробовать. Сюда никто не приходит. Дверь толщиной в десять сантиметров, стены как в крепости. Или как в бункере.

И Кромс рассмеялся — коротким глуховатым смешком.

— А знаешь почему? Потому, придурок, что это могила. Самая надежная могила в Кисилове, специально устроенная так, чтобы из нее нельзя было выбраться. Поскольку ты ничего не видишь, я расскажу про это местечко: ты должен представить его себе, перед тем как умрешь. С одной стороны — четыре гроба, составленные штабелем, с другой — пять. Итого девять мертвецов. Ну что, нравится? А если ты откроешь нижний гроб справа, я не гарантирую, что там окажется скелет. Возможно, ты обнаружишь целехонькое, полное жизни тело. Ее зовут Ве́сна, это пожирательница мужчин. Будем надеяться, ты ей понравишься!

И он опять рассмеялся.

Адамберг закрыл глаза. Кромс. Где же он прятался эти два дня? В лесу; возможно, в одной из полуразвалившихся хижин на поляне. Хотя какое это имеет значение? Кромс поехал за ним сюда, нашел его, и теперь все кончено. Адамберг уже чувствовал, как его неподвижное тело деревенеет, холод пронизывал его насквозь. Кромс был прав, сюда никто не придет. Аранджел ведь говорил, что после ужасных событий 1725 года старое кладбище было заброшено. Люди не решались посещать его, даже если требовалось восстановить обветшавшие надгробия предков. И вот теперь Адамберг оказался здесь, в восьмистах метрах от деревни, в склепе, который выкопали для девяти жертв Плогойовица, на краю кладбища, к которому никто не смеет приближаться. Никто, кроме Аранджела. Но как Аранджел сможет узнать, что случилось? Никак. И Владислав тоже. Только Даница заметит, что он не вернулся в гостиницу, и будет беспокоиться. Она сказала, что приготовит на ужин «кобасице». Но что может сделать Даница? Пойти сказать Владу. А Влад? Пойти сказать Аранджелу. И что дальше? Где они станут его искать? На тропинке, огибающей излучину, например. Но кому взбредет в голову, что монстр по кличке Кромс упрятал его в склеп на старом кладбище? Только Аранджел мог бы предположить нечто подобное — после долгих безуспешных поисков. Через неделю, через десять дней. В принципе он продержался бы десять дней без еды и питья. Но Кромс не дурак. Связанный, в ледяном холоде, он не протянет и двух дней — он уже чувствовал, как немеют мышцы. Возможно, он даже не доживет до утра. «Не вторгайся в царство вампиров, молодой человек, если не знаешь, с чем имеешь дело». Ему стало так страшно, что захотелось вернуться в прошлое. К старой липе, дальним вершинам Карпат, граненой рюмке, сверкающей на солнце.

— Завтра ты будешь трупом, придурок. Могу тебя порадовать: я заходил к тебе еще раз. И убил маленькую кошку. Просто придавил сапогом. Кровища во все стороны брызнула. Мне не давало покоя, что ты заставил меня спасать эту тварь. Теперь мы в расчете. Я еще прихватил там образец твоей чертовой ДНК. Можно будет сделать сравнительный анализ. Все узнают, что Адамберг когда-то подло бросил своего ребенка, и узнают, кем стал потом этот ребенок. А виноват во всем ты. Ты, ты. И твое имя будет опозорено на веки веков.

«Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Адамбергу стало трудно дышать. Кромс слишком сильно затянул скотч у него на груди. «Завтра ты будешь трупом, придурок». Полная неподвижность, стесненное дыхание, нехватка кислорода в крови: скоро все будет кончено. Но почему у него сейчас перед глазами котенок, раздавленный сапогом Кромса, и это еще может причинять ему боль? Сейчас, когда жить осталось совсем недолго? Почему он думает о «кобасице», хотя даже не знает, что это за блюдо? «Кобасице» заставило его подумать о Данице, потом о Владе, пушистом, словно кот, потом о Дангларе, потом о Томе и Камилле, безмятежно проводивших лето в Нормандии, о Вейле и об Эмме Карно, с которой он никогда не спал. А с Жизель? И с ней тоже. Почему даже в эту минуту он не мог дисциплинировать свои мозги, сосредоточиться на одной-единственной, трагической мысли?

— Однако надо отдать тебе справедливость, — произнес голос с некоторым сожалением. — Ты крутой. Сумел разобраться, в чем дело. Я заберу твою жизнь, но оставлю тебе тело. А теперь я брошу тебя, придурок, как ты когда-то бросил меня.

Кромс дернул за провод, и передатчик с легким шорохом выскользнул наружу. Это был последний звук, который услышал Адамберг. Если не считать легкого шума в ушах. «А я ведь в последнее время практически избавился от этого», — сообразил он вдруг. Возможно, впрочем, что до него донесся вздох румяной дамы, спавшей в гробу справа. Надо же, Адамберг пожелал, чтобы вампирша Ве́сна выбралась из гроба и своим укусом даровала ему вечную жизнь. Или хотя бы составила компанию. Но желание быстро улетучилось. Даже здесь, в могиле, он ни во что не верил. Все тело охватила дрожь, которую он пытался, но не смог унять. Это длилось несколько секунд. Такие судорожные приступы наверняка свидетельствуют о начале агонии. В его смятенных мыслях мелькнул человек с золотыми пальцами, говоривший о трех предохранителях. Интересно, сможет ли он благодаря лечению доктора Жослена продержаться дольше, чем продержались бы другие на его месте? Теперь, когда с предохранителями и теменной костью у него все в порядке? И снова он затрясся, как в ознобе, под стягивавшей его клейкой лентой. Нет. Никаких шансов выжить.

О чем полагается думать перед смертью?

В памяти вдруг всплыли стихи — притом что раньше он не мог выучить наизусть ни строчки. Вот и слово «кобасице» почему-то запомнилось. Если бы он дожил до завтра, то, возможно, проснувшись, заговорил бы по-английски. И память стала бы нормальная, как у всех людей.

«Во тьме могилы ты принес мне…»

Это было начало строки, которую, среди тысяч других, часто бормотал себе под нос Данглар — он любил читать вслух стихи.

«Во тьме могилы ты принес мне…»

Ноги до колен уже потеряли чувствительность. Он умрет здесь, как вампир, с запечатанным ртом и связанными щиколотками. Это делается, чтобы они не смогли выйти. Но Петер Плогойовиц все же смог. Вырвался из своего склепа, точно язычок пламени из зажигалки. Потом стал повелителем Хаджгета, жены человека по имени Данте и юных школьниц. И подчинил себе родственников солдата, которых превратил в вампиров. За это их потомки до сих пор преследуют его семью. И полоумный Кромс, очевидно, один из этих потомков, но Адамберг уже не сможет послать эсэмэску Данглару, чтобы тот все выяснил. Скотина этот Вейль, заставил его выключить мобильник. Зачем, спрашивается?

«Во тьме могилы ты принес мне утешенье».[13]

Все-таки вспомнил последнее слово. Он старался вбирать воздух понемногу, но эти короткие вдохи сейчас давались ему с большим трудом, чем было еще совсем недавно. Он не думал, что так скоро начнет задыхаться, но ведь Кромс — мастер своего дела.

Еще совсем недавно — это когда? Кромс ушел с кладбища где-то час назад. Адамберг не мог слышать, как бьют часы на колокольне: до деревни было слишком далеко. Не мог посмотреть на циферблаты своих часов, не мог даже выглянуть в сад и узнать время с помощью Лусио.

«Во тьме могилы ты принес мне утешенье».

Дальше там было что-то про вздохи святой и крики феи. В общем, про звуки вроде тех, которые издавала Ве́сна.

Действительно, он услышал чье-то дыхание. Один раз, потом другой. Это дышал он сам.

Арнольд Паоле. Он вспомнил имя солдата, которого победил Петер Плогойовиц. И теперь уже не забудет.

XXXVI

Даница, не постучавшись, вошла в комнату Владислава, зажгла лампу на тумбочке и потрясла его за плечо:

— Он не вернулся. Уже три часа утра.

Влад поднял голову и снова уронил ее на подушку.

— Он легавый, Даница, — не подумав, пробурчал Влад. — Поэтому и ведет себя не так, как все люди.

— Легавый? — повторила ошеломленная Даница. — Ты же сказал, это твой друг, у которого был умственный шок.

— Психоэмоциональный шок. Извини, Даница, я не должен был тебе говорить. Но он действительно легавый. У которого был психоэмоциональный шок.

Даница скрестила руки на груди, взволнованная и обиженная: она заново переживала прошлую ночь, которую, как выяснилось, провела в объятиях полицейского.

— И зачем он сюда заявился? Подозревает, что кто-то из здешних совершил преступление?

— Он надеется найти здесь сведения об одном французе.

— Как его звали?

— Пьер Водель.

— Для чего это нужно?

— Возможно, много лет назад кто-то из здешних знал этого человека. Не мешай мне спать, Даница.

— Пьер Водель? Это мне ни о чем не говорит, — сказала Даница, грызя ноготь большого пальца. — Правда, я не запоминаю фамилии туристов. Надо будет посмотреть в книге. Когда он здесь был? До войны?

— Думаю, гораздо раньше. Даница, сейчас три часа утра. Можно узнать, что ты делаешь в моей комнате?

— Я же сказала. Он не вернулся.

— Я тебе все объяснил.

— Тут что-то не так.

— У легавого всегда все не так, ты же знаешь.

— Пусть он и полицейский, ему незачем разгуливать здесь по ночам. Не надо говорить «легавый», Влад, надо говорить «полицейский». Из тебя вырос не слишком воспитанный молодой человек. Правда, твой дедушка тоже не отличался воспитанностью.

— Оставь в покое моего дедушку, Даница. И не придавай такого значения условностям. Ты сама с ними не очень-то считаешься.

— Что ты хочешь этим сказать?

Влад с видимым усилием сел на кровати.

— Ничего. Ты так за него беспокоишься?

— Это дело, ради которого он сюда приехал, — оно опасное?

— Понятия не имею. Даница, я устал. Я не знаю, что это за дело, и знать не хочу, я приехал сюда только как переводчик. В пригороде Парижа произошло жуткое убийство. А незадолго до этого — еще одно, в Австрии.

— Если это связано с убийствами, — сказала Даница, ожесточенно вгрызаясь в свой ноготь, — значит, опасность есть.

— Насколько я знаю, в поезде ему показалось, что за ним следят. Но ведь так себя ведут все легавые, разве нет? Они смотрят на людей иначе, чем мы. Наверно, он еще раз зашел к Аранджелу. Думаю, у них обоих много занимательных историй, которые можно рассказать друг другу.

— Ты идиот, Владислав. Как, по-твоему, он будет объясняться с Аранджелом? На пальцах? Он же не знает ни слова по-английски.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, это всегда чувствуется, — смутилась Даница.

— Ясно, — сказал Влад. — А теперь дай мне поспать.

— Когда полицейские расследуют убийство, — сказала Даница (теперь она грызла ногти обоих больших пальцев), — бывает, что преступник убивает их, если они слишком близко подбираются к правде. А, Владислав?

— Если хочешь знать мое мнение, он удаляется от правды большими шагами.

— Почему это? — удивилась Даница, вынимая блестящие от слюны пальцы изо рта.

— Если будешь без конца грызть ногти, то в один прекрасный день отъешь себе палец. А назавтра будешь повсюду его искать.

Даница раздраженно встряхнула пышными белокурыми волосами и снова принялась грызть ногти.

— Почему ты считаешь, что он удаляется от правды?

Влад негромко рассмеялся и положил руки на округлые плечи Даницы.

— Потому что он вообразил, будто оба убитых, и француз, и австриец, — потомки Плогойовица.

— И ты над этим смеешься? — сказала Даница, вставая. — По-твоему, это смешно?

— Даница, над этим смеются все, даже его подчиненные.

— Владислав Молдован, у тебя мозгов не больше, чем у твоего деда Славка.

— Значит, ты такая же, как все? Ti to veruješ? Боишься подходить к заповедному месту? Не хочешь поклониться могиле бедняги Петера?

Даница зажала ему рот рукой:

— Замолчи, во имя Господа. Чего ты добиваешься? Хочешь разбудить его? Ты не просто невоспитанный, Владислав, ты дурак и нахал. И у тебя есть другие недостатки, которых не было у старика Славка. Ты эгоист, лентяй и трус. Если бы Славко был здесь, он бы пошел искать твоего друга.

— Сейчас?

— Ты же не допустишь, чтобы женщина отправилась на поиски одна, среди ночи?

— Даница, ночью темно, и поиски ничего не дадут. Разбуди меня через три часа, когда рассветет.


В шесть утра по просьбе Даницы к поисковой группе решили присоединиться еще двое: повар Бошко и его сын Вукашин.

— Он знает здешние дороги, — объяснила им Даница. — И собирался погулять.

— Может, упал в реку, — мрачно предположил Бошко.

— Вы двое идите к реке, — сказала Даница, — а мы с Владиславом пойдем в сторону леса.

— Но у него ведь должен быть мобильник. Ты знаешь его номер, Владислав? — спросил Вукашин.

— Я пробовал звонить, — ответил Владислав, который, похоже, все еще смотрел на происходящее с юмором: Данице пришлось уговаривать его до пяти часов. — Но безуспешно. Либо он вне зоны доступа, либо у него разрядилась батарея.

— Или он в воде, — сказал Бошко. — У большой скалы есть старые мостки, для несведущего человека там опасно. Доски качаются, по ним надо ходить осторожно. А эти иностранцы всегда такие рассеянные.

— А заповедное место? Туда кто-нибудь пойдет?

— Кончай веселиться, мальчик, — сказал Бошко.

И на этот раз молодой человек послушно замолчал.


Даница не находила себе места от волнения. Было уже десять часов, и она кормила мужчин завтраком. Ей пришлось признать, что они были правы. Никаких следов Адамберга обнаружить не удалось. Нигде они не услышали криков о помощи или стонов. Правда, на старой мельнице слой птичьего помета на полу был разворошен, туда явно кто-то заходил. Оттуда следы вели по траве к дороге, где на земле у обочины остались отпечатки колес.

— Можешь успокоиться, Даница, — мягко сказал Бошко, внушительного вида мужчина с окладистой седой бородой, но зато полным отсутствием растительности на голове. — Это полицейский, он побывал в разных передрягах и знает, что делает. Он попросил прислать за ним машину и уехал в Белград посоветоваться с нашими сыщиками. Наверняка это так, не сомневайся.

— Уехал не попрощавшись? Он ведь даже к Аранджелу не зашел.

— Полицейские — люди особенные, Даница, — уверенно заявил Вукашин.

— Не такие, как мы, — пояснил Бошко.

— Плог, — произнес Влад, который уже чувствовал сострадание к добросердечной Данице.

— Наверно, произошло что-то непредвиденное. И ему пришлось срочно уехать.

— Я могу позвонить Адрианусу, — предложил Влад. — Если Адамберг у белградских легавых, Адрианус это подтвердит.

Но Адриен Данглар не получал никакого сообщения от Адамберга. Другое, более тревожное обстоятельство: Вейль накануне условился с Адамбергом, что позвонит ему в девять утра по белградскому времени, но телефон Адамберга не отвечал.

— Вейль утверждает, что телефон не мог разрядиться. Адамберг включал его только для связи с Вейлем, а Вейль звонил всего один раз, вчера. В общем, связаться с ним мы не можем и, где он находится, не знаем, — подытожил Данглар.

— С какого момента?

— С момента, когда он вышел из Кисиловы на прогулку, это было вчера, в пять часов вечера. То есть в три по парижскому времени.

— Один?

— Да. Я звонил легавым в Белград, Нови-Сад и Баня-Луку. Адамберг не обращался ни в одно из отделений местной полиции. Они опросили таксистов: никто не брал пассажира в Кисилове.

Когда Данглар нажал кнопку, чтобы закончить разговор, рука у него дрожала, на спине выступил пот. Он постарался успокоить Влада, объяснил ему, что не стоит волноваться, если Адамберг вдруг куда-то исчез, — с комиссаром такое случается. Но это была неправда. Адамберг не давал о себе знать уже семнадцать часов, почти весь вечер и всю ночь. Если бы он выехал из Кисиловы, то предупредил бы Данглара. Майор достал из стола непочатую бутылку красного. Превосходное бордо, с достаточно высоким рН,[14] а значит, очень слабой кислотностью. Недовольно поморщившись, он поставил бутылку обратно и спустился по винтовой лестнице в подвал. Там, за котлом, еще оставалась припрятанная бутылка белого. Он открыл ее, как новичок, раскрошив пробку. Сел на ящик, заменявший ему скамейку, и отпил несколько глотков вина. Ну зачем, черт возьми, Адамберг оставил GPS в Париже? Сигнал неизменно указывал на одно-единственное место: дом комиссара. В холодном подвале, вдыхая запах плесени и помойки, Данглар почувствовал, что теряет Адамберга. Надо было поехать с ним в Кисилову, он же это знал, он же говорил.

— Какого черта ты тут делаешь? — раздался хрипловатый голос Ретанкур.

— Не зажигай свет. Хочется посидеть в темноте.

— Что происходит?

— Он уже семнадцать часов не дает о себе знать. Исчез. И должен сказать, у меня такое ощущение, что он погиб. Кромс поехал в Кисельево, нашел его там и прикончил.

— Что это такое — Кисельево?

— Это вход в туннель.

И Данглар указал ей на соседний ящик, словно предлагал занять кресло в гостиной.

XXXVII

Теперь уже все тело было сковано холодом и неподвижностью, работала только голова, да и то частично. Прошло много времени, наверно часов шесть. Он еще чувствовал свой затылок в те моменты, когда хватало сил оторвать его от пола. Чтобы не застудить мозг, надо открывать и закрывать глаза, пока мышцы век еще действуют. Пытаться шевелить губами: скотч на них кое-где намок от слюны и отклеился. А что толку? Зачем нужны глаза, если увидеть можно разве что труп в ближайшем гробу? Слух пока не отказал. Но слушать нечего, кроме шума в ушах, назойливого, как комариный писк. Кто-то, например Динь, умеет шевелить ушами, а вот он нет. Уши — последняя часть его тела, где еще сохранится жизнь. Они будут летать в этой могиле, словно две неуклюжие бабочки, совсем не такие красивые, как те, что тучей вились вокруг него на дороге к старой мельнице. Но сразу отстали, когда он переступил порог. Бабочкам не захотелось внутрь: зря он не обратил на это внимания, не взял с них пример. Всегда надо смотреть, куда летят бабочки, и следовать за ними. Уши уловили какой-то звук по ту сторону двери. Он поворачивал ключ в замке. Он вернулся. Захотел проверить, все ли в порядке, убедиться, что довел работу до конца. Если окажется, что нет, закончит ее как обычно — топором, пилой, камнем. Кромс ведь вообще нервозный, взвинченный, руки ни на минуту не остаются в покое — то он сцепит пальцы, то расцепит.

Дверь открылась. Адамберг зажмурился, боясь, что после многочасового пребывания в темноте яркий свет ослепит его. Кромс медленно и очень осторожно прикрыл дверь и включил фонарик, чтобы рассмотреть Адамберга. Сквозь сомкнутые веки комиссар различал луч фонарика, двигавшийся по его лицу. Вошедший опустился на колени и резким движением оторвал кусок скотча, которым был заклеен рот Адамберга. Затем ощупал все тело, проверил, целы ли опутавшие его клейкие ленты. Тяжело дыша, он стал рыться в своей сумке. Адамберг открыл глаза и взглянул на него.

Это был не Кромс. У этого были совсем другие волосы. Короткие, очень густые, с рыжими отметинами, которые ярко вспыхивали в свете фонаря. Только у одного человека Адамберг видел такую шевелюру, каштановую, с рыжими прядями, выросшими в тех местах, куда в детстве попало острие ножа. Вейренк, Луи Вейренк де Бильк. Вейренк ушел из Конторы после жестокой схватки, в которой они с Адамбергом стали противниками.[15] Ушел много месяцев назад, вернулся в родную деревню Лобазак, полоскал ноги в беарнских реках и за все это время ни разу не напомнил о себе.

Человек достал нож и занялся нелегким делом — начал вскрывать панцирь из скотча, сдавивший грудь Адамберга. Тупой нож резал медленно, и человек невнятно произносил какие-то ругательства. Но это не было бурчание Кромса. Это Вейренк что-то бормотал себе под нос, сидя на нем верхом и сражаясь с опутавшей его клейкой лентой. Вейренк пытался спасти его. Вейренк — здесь, в этом склепе, в Кисилове. Адамберг чувствовал, как у него внутри вздувается, словно воздушный шар, огромная благодарность к тому, кто в детстве был его другом, а совсем недавно — врагом. Вейренк, «во тьме могилы ты принес мне утешенье», — нет, больше чем благодарность, почти любовь, — рифмоплет Вейренк, невысокий парень с пухлыми губами, зануда Вейренк, странное, ни на кого не похожее существо. Адамберг пошевелил губами, пытаясь произнести его имя.

— Заткнись, — сказал Вейренк.

Беарнец сумел наконец распороть тугой футляр из скотча и грубо сдернул его, заодно сорвав несколько волосков с груди и плеч Адамберга.

— Тихо, не разговаривай. Если тебе больно, это даже хорошо: значит, ты не совсем утратил чувствительность. Но только не кричи. Ты чувствуешь хоть какую-нибудь часть тела?

— Нет, — дал понять Адамберг, едва заметно качнув головой.

— Черт возьми, ты что, уже не можешь говорить?

— Не могу, — тем же способом ответил Адамберг.

Вейренк стал распеленывать мумию снизу, постепенно освободил бедра, голени и щиколотки. Потом яростно отшвырнул назад громадный слипшийся ворох скотча и начал хлопать ладонями по телу Адамберга, словно ударник, исполняющий вдохновенную импровизацию на барабане. Через пять минут он сделал паузу и встряхнул руками, чтобы расслабить мышцы. Руки у Вейренка были округлые, бицепсы не выпирали из-под кожи, но тем не менее он отличался чудовищной силой: сейчас об этом можно было судить по звучности его хлопков, которых Адамберг почти не чувствовал. Но вот Вейренк сменил технику, взял Адамберга за руки и начал сгибать и разгибать их, затем проделал то же самое с ногами, опять выбил дробь ладонями по всему телу, после чего помассировал кожу головы, а потом — ступни. Адамберг между тем шевелил бесчувственными губами, и ему показалось, что скоро он сможет произносить слова.

Вейренк злился на себя за то, что не захватил спиртного, — но разве такое можно было предвидеть? Без всякой надежды на успех он обшарил карманы брюк Адамберга, нашел там два мобильника и дурацкие, никому не нужные билеты на автобус. Потом подобрал обрывки пиджака и обследовал оба кармана: ключи, презервативы, удостоверение личности — и вдруг его пальцы нащупали три крохотных флакончика. У Адамберга были с собой три маленькие бутылочки коньяка.

— Фру-асси, — прошептал Адамберг.

Вейренк, очевидно, не понял, потому что приставил ухо к губам комиссара.

— Фру-асси.

Знакомство Вейренка с лейтенантом Фруасси было совсем недолгим, но он сообразил, что именно хотел сказать Адамберг. Молодчина Фруасси, не женщина, а сокровище, всегда выручит. Вейренк открыл бутылочку, приподнял голову Адамберга и влил коньяк ему в рот.

— Глотать можешь? Получается?

— Да.

Когда бутылочка опустела, Вейренк открыл еще одну и, когда вставлял ее горлышко между зубов Адамберга, почувствовал себя химиком, который переливает чудодейственный эликсир в большую емкость. Опорожнив все три бутылочки, он изучающе взглянул на Адамберга:

— Чувствуешь что-нибудь?

— Вну-три.

— Отлично.

Вейренк опять залез в сумку и вытащил оттуда жесткую щетку для волос — только ею он мог расчесывать свою густую шевелюру, в которой застревала любая гребенка. Затем завернул щетку в обрывок рубашки Адамберга и стал тереть ему кожу, как оттирают запачканные грязью бока лошади.

— Больно?

— Чуть-чуть.

Еще с полчаса Вейренк звучно хлопал по нему ладонями, сгибал и разгибал руки и ноги, растирал его и время от времени спрашивал, какая часть тела уже «вернулась». Икры? Кисти рук? Шея? Коньяк согрел горло Адамберга, и постепенно к нему стала возвращаться речь.

— Теперь попробуем поднять тебя и поставить на ноги. Иначе мы не добьемся, чтобы они заработали.

Опираясь спиной на один из гробов, мощный Вейренк без труда приподнял комиссара и поставил на ноги.

— Нет, ста-рик, я не чувст-вую пол.

— Надо постоять, чтобы кровь прилила книзу.

— Это не мо-и но-ги, это два кон-ских копы-та.

Поддерживая Адамберга, Вейренк впервые за все время осмотрелся: луч его фонарика медленно прошелся по кругу.

— Сколько тут покойников?

— Де-вять. Но од-на не сов-сем труп. Это вампир, Ве́сна. Ес-ли ты здесь, зна-чит, ты в кур-се.

— Ничего я не в курсе. Не знаю даже, кто запихнул тебя в этот склеп.

— Кромс.

— Впервые о нем слышу. Пять дней назад я еще был в Лобазаке. Надо, чтобы кровь прилила книзу.

— Как же ты сю-да по-пал? Тебя го-pa от-рыг-нула?

— Ага. Как твои конские копыта?

— Од-но не рабо-тает. Ковы-лять смо-гу.

— У тебя тут есть где-нибудь ствол?

— В кру-чеме. Гости-нице. А у те-бя?

— У меня теперь вообще нет ствола. Но нам нельзя выходить отсюда без оружия. За ночь этот парень приходил четыре раза, проверял, заперта ли дверь, не доносятся ли изнутри какие-нибудь звуки. Я ждал, пока он уйдет, потом подождал еще сколько-то — думал, вдруг он вернется.

— Как же мы вый-дем? Под охра-ной Ве́сны?

— Под дверью — щель в полсантиметра. Попробую позвонить, может, сигнал и пройдет. Осторожно, не упади, я тебя отпускаю.

— Я стою на од-ной ноге, да еще от твое-го ко-нья-ка раз-везло.

— Скажи спасибо этому коньяку.

— Спаси-бо ему. И тебе то-же.

— Не спеши с благодарностями, а то потом пожалеешь.

Вейренк улегся на живот, прислонил к двери телефон и направил на него луч фонарика.

— Подает слабые признаки жизни. Попробую позвонить. Ты знаешь номер кого-нибудь из местных?

— Влади-слава. Найди в моем теле-фоне. Говорит по-фран-цузски.

— Очень хорошо. Как называется это место?

— Склеп девяти жертв Плого-йовица.

— Какая прелесть, — заметил Вейренк, набивая номер Владислава. — Девять жертв. Он был серийный убийца?

— Великий вам-пир.

— Твой друг не отвечает.

— Звони опять. Кото-рый час?

— Около десяти утра.

— Может, до сих пор летает. По-пробуй еще.

— Ты ему доверяешь?

Держась рукой за ближайший гроб, Адамберг стоял на одной ноге и был похож на большую встревоженную птицу.

— Да, — сказал он наконец. — Хотя не зна-ю. Он все время сме-ется.

XXXVIII

Держась за плечо Вейренка, Адамберг нагнул голову, чтобы защитить глаза от яркого утреннего света. Даница, Бошко, Вукашин и Влад смотрели, как они вылезают из склепа. Первые трое онемели от ужаса и скрестили пальцы, чтобы отогнать злую силу. Даница скорбно разглядывала Адамберга: под глазами зеленоватые круги, губы посинели, щеки белые как мел, на груди — красные полосы, а там, где Вейренк прошелся щеткой, — еще и длинные царапины, покрытые запекшейся кровью.

— Что вы стоите? — закричал Влад. — Если они вылезли оттуда, это не значит, что они мертвые. Помогите же им, черт возьми!

— Не груби, — машинально произнесла Даница.

Всматриваясь в лицо Адамберга, она постепенно стала замечать признаки жизни и вздохнула с облегчением. Но кто был второй? Что понадобилось этому незнакомцу в могиле про́клятых? Казалось, двухцветная шевелюра Вейренка напугала ее еще больше, чем жуткое состояние Адамберга. Бошко боязливо подошел к комиссару и подхватил его под руку с другой стороны.

— Пид-жак, — произнес Адамберг, указывая на дверь.

— Сейчас принесу, — ответил Владислав.

— Влад! — негодующе воскликнул Бошко. — Никто из здешних не заходит туда. Пошли иностранца.

Это прозвучало так грозно, что Влад остановился на полпути и объяснил ситуацию Вейренку. Вейренк передал Адамберга Бошко и спустился по ступенькам обратно в склеп.

— Он не вернется, — предрекла Даница, мрачная как туча.

— Почему у него волосы в рыжих пятнах, как шкура у дикого поросенка? — поинтересовался Вукашин.

Через две минуты Вейренк вышел, неся фонарик, обрывки рубашки Адамберга и его пиджака. Пинком он прикрыл за собой дверь.

— Дверь надо запереть, — сказал Вукашин.

— Ключ есть только у Аранджела, — напомнил Бошко.

Влад перевел Адамбергу и Вейренку этот диалог между отцом и сыном.

— Ключ уже не нужен, — сказал Вейренк. — Я сломал замок, когда вскрывал его отмычкой.

— Надо будет припереть дверь камнями, — пробурчал Бошко. — Странно: он провел в склепе всю ночь, и Ве́сна его не съела. Не понимаю, как ему это удалось.

— Бошко спрашивает, не напала ли на тебя Ве́сна, — пояснил Влад. — Кое-кто думает, что она может выходить из гроба, а по мнению других, это всего-навсего жевака, которая вздыхает по ночам, чтобы напугать смертных.

— Может, она и взды-хала, Влад, — сказал Адамберг. — Вздо-хи свя-той и крики феи. Она не прояв-ляла враждеб-ности.


Даница расставила на столе кружки, принесла оладьи.

— Если чувствительность в ступне не восстановится, она начнет гнить, и придется ее отрезать, — жестко сказал Бошко. — Разведи огонь, Даница, надо согреть ему ногу. Свари очень горячий кофе и принеси ракию. И найди ему какую-нибудь рубашку, черт подери.

Ногу Адамберга придвинули поближе к пламени. От близости смерти комиссару полезли в голову совсем уж нелепые мысли: его привязанность к этой деревне, утопающей в дымке речного тумана, нисколько не уменьшилась, а напротив, даже усилилась. Он готов был покинуть Францию, навсегда расстаться с родными горами, бросить все и закончить жизнь здесь, в туманной Кисилове, если Вейренк захочет остаться и сюда переедут Данглар, Том, Камилла, Лусио, да, и еще Ретанкур. Можно привезти и громадного кота, вместе с ксероксом, на котором он привык спать. И Эмиля тоже — почему бы и нет? Но воспоминание о Кромсе в черной футболке с белым скелетом мгновенно перенесло его в огромный Париж, в загородный домик в Гарше, весь залитый кровью. Даница растирала его омертвевшую ногу кашицей из водки и мелко нарезанных листьев: он не понимал, чем это может ему помочь. Ее движения были похожи на ласку, и он надеялся, что окружающие этого не заметят.

— Где вы были, кретин? — раздался в трубке скрипучий голос Вейля: заметное облегчение, которое чувствовалось в этом голосе, смягчало грубость вопроса.

— Лежал взаперти в склепе с восемью усопшими и одной вполне бодрой покойницей по имени Ве́сна.

— Лежал раненый?

— Нет, запеленатый в пластик, причем так туго, что я чуть не задохнулся.

— Кто?..

— Кромс.

— И они вас нашли?

— Меня нашел Вейренк. Он сумел пробраться туда.

— Вейренк? Этот парень, упрямый как бык? Который все время сочинял и декламировал стихи?

— Он самый.

— Я думал, Вейренк давно ушел из Конторы.

— Да, ушел, но именно он пробрался ко мне в склеп. Не спрашивайте, Вейль, как ему это удалось, — я не знаю.

— Так или иначе, рад убедиться, что вы живы и здоровы.

— Да, вот только одной ступни не хватает.

— Ну ладно, — в некотором замешательстве произнес Вейль: он не нашел подходящих слов для утешения. — Я покопался в прошлом нашей вице-президентши. Она действительно вступила в брак, это случилось двадцать девять лет назад.

— Фамилия мужа?

— Пока не установлена. Я дал объявление в газетах, что разыскиваю людей, которые были свидетелями на этой свадьбе. Одну из них застрелили в Нанте неделю назад: две пули в голову. На объявление откликнулась ее дочь. Теперь ищу второго свидетеля.

Нант. Адамберг вспомнил, что не так давно он думал об этом городе. Но когда именно и в какой связи?

— От этого брака у нее был ребенок?

— Понятия не имею. Если и был, она его кому-то сплавила.

— Надо найти ребенка, Вейль.

Закончив разговор, Адамберг показал на свою ногу.

— Там внутри немного покалывает, — объявил он.

— Слава тебе, Господи, — сказала Даница и перекрестилась.

— Ну тогда мы пошли, — сказал Бошко, вставая. Вукашин встал почти одновременно с отцом. — Справишься без меня с обедом?

— Иди отдохни, Бошко. Его мы тоже уложим в постель.

— Приложи ему грелку к ноге.

В то время как Адамберг засыпал под своей голубой периной, Даница готовила комнату для незнакомца с пятнистыми, как шкура дикого поросенка, волосами. Она находила, что у этого молодого человека чарующая улыбка: верхняя губа изящно приподнимается с одной стороны, и лицо на мгновение словно озаряется светом. Очень длинные ресницы слегка затеняют мягкие щеки. Ничего общего с Адамбергом: тот нервный, дерганый. Он даже не стремился произвести на нее впечатление, этот незнакомец. Впрочем, в его шевелюре есть дьявольские отметины, а ведь известно, что дьявол нередко принимает чарующий облик.

XXXIX

Вейренк дал комиссару поспать два часа, потом вошел к нему в комнату, раздвинул занавески и поставил два стула поближе к камину, который Даница уже успела как следует протопить. В комнате была такая жара, что даже мертвый вспотел бы: собственно, этого и добивалась Даница.

— Как твое конское копыто? Превратишься в кентавра или останешься человеком?

Адамберг повертел ногой, проверил, как двигаются пальцы.

— Останусь человеком, — сказал он.

— Стремится к небу он, пленившись высотою,

Летит, летит… Увы, то было лишь мечтою.

Полет не твой удел, ведь жалкий смертный ты,

Забудь же, человек, безумные мечты.

— Ты вроде хотел отделаться от этой привычки.

— О господин,

Хотел, старался, но… Могуч недуг мой злой:

Как встарь, он одержал победу надо мной.

— Так всегда бывает. Данглар недавно решил отказаться от белого вина.

— Не может быть.

— Он перешел на красное.

Наступило молчание. Вейренк знал, а Адамберг чувствовал, что разговор должен принять более серьезный оборот. Эта непринужденная беседа была как рукопожатие двух скалолазов перед трудным подъемом.

— Можешь задавать вопросы, — сказал Вейренк. — Когда мне надоест отвечать, я тебе скажу.

— Ладно. Зачем ты уехал из родных краев? Решил все начать по новой?

— Пожалуйста, по одному вопросу за раз.

— Решил все начать по новой?

— Нет.

— Зачем ты уехал из родных краев?

— Потому что мне попалась газета. Со статьей про убийство в Гарше.

— И ты заинтересовался этим делом?

— Да. Вот почему я стал следить за твоей работой.

— А почему тогда не пришел в Контору?

— Я не очень-то хотел с тобой общаться, мне нужно было понаблюдать за тобой со стороны.

— Ты всегда обделывал свои делишки втихаря. А за чем это ты наблюдал?

— За твоим расследованием, за твоими действиями, за твоими встречами с разными людьми, за дорогой, по которой ты ехал.

— Чего ради?

Вейренк неопределенно взмахнул рукой, что должно было означать: «Перейдем к следующему вопросу».

— Так ты следил за мной? Шел по пятам?

— Я в этой деревне со вчерашнего вечера, видел, как ты приехал из Белграда с молодым человеком, который весь зарос волосами.

— Это Владислав, переводчик. Он зарос не волосами, а шерстью. Это у него наследственное, от матери.

— Да, так он сказал. Одна знакомая по моей просьбе подслушивала в поезде ваши разговоры.

— Элегантная, богатая, фигура красивая, морда противная. Это описание Владислава.

— На самом деле совсем не богатая. Это она такую роль играла.

— Передай ей, чтобы лучше работала: я засек ее еще в Париже. А как ты узнал в Белграде, куда мы направимся дальше? В автобусе ее не было.

— Я позвонил коллеге из выездного отдела, и он сообщил мне твой маршрут. Через час после того, как ты заказал билет на самолет, я уже знал, что конечный пункт назначения — Кисельево.

— На легавых нельзя положиться.

— Конечно. Сам знаешь.

Адамберг скрестил руки на груди, наклонил голову. Белая рубашка, которую одолжила ему Даница, была вышита по вороту и по рукавам. Адамберг стал рассматривать затейливый поблескивающий узор на манжетах, из красных и желтых ниток. Возможно, такой же узор украшал туфли дяди Славка.

— А может, это не парень из выездного отдела снабдил тебя информацией? Может, это был Мордан? И он же попросил следить за мной?

— Мордан? Почему Мордан?

— Разве не знаешь? У него депрессия, он сидит дома.

— Ну и что?

— А то, что его дочь арестована и ее будут судить. Между тем кое-кто из высших сфер не желает, чтобы убийцу поймали. Этим людям нужны сообщники в Конторе. И они завербовали Мордана. У каждого человека своя цена.

— А я, по-твоему, сколько стою?

— Очень дорого.

— Спасибо.

— Мордан выполняет работу предателя очень бездарно.

— Наверно, у него нет к этому призвания.

— Но все же добивается результатов. Помогает обнаружить под холодильником гильзу, а на коврике — стружки от карандаша.

— Не понимаю, о чем ты. Я не заглядывал в досье. Ты поэтому дал подозреваемому уйти? Это они тебя заставили?

— Ты имеешь в виду Эмиля?

— Нет, другого.

— Кромса? Я не давал ему смыться, — решительно сказал Адамберг.

— Кто такой Кромс?

— Кромсатель. Убийца Воделя и Плёгенера.

— А кто такой Плёгенер?

— Австриец, с которым расправились за пять месяцев до Воделя тем же способом. Вижу, ты и правда ничего не знаешь. Но ведь это ты открыл дверь склепа.

Вейренк улыбнулся:

— Ты никогда не будешь по-настоящему доверять мне, да?

— Попытаюсь, если пойму тебя.

— Я прилетел в Белград прямым рейсом, а в Кисельево добрался на такси, раньше тебя.

— Тебя бы заметили в деревне.

— Я ночевал в хижине на лесной поляне. И видел, как ты в первый день шел через лес.

— Когда я нашел Плогойовица.

— Кто это?

Неосведомленность Вейренка казалась совершенно непритворной.

— Вейренк, — сказал Адамберг, вставая, — если ты не знаешь, кто такой Петер Плогойовиц, тебе здесь делать нечего. Если только ты не подумал — но я должен узнать, как это пришло тебе в голову, — что я в опасности.

— Я приехал не для того, чтобы вытащить тебя из склепа. Я приехал не для того, чтобы тебе помочь. Совсем наоборот.

— Ну вот, — сказал Адамберг. — Когда ты говоришь так, я лучше тебя понимаю.

— Но я не оставил бы тебя умирать в этой могиле. Ты веришь мне?

— Да.

— Я считал, что опасность исходит от тебя. Я пошел за тобой, когда ты повернул к мельнице, и увидел на дороге взятую напрокат машину с белградским номером. Я подумал, что она твоя, и, поскольку не знал, куда ты собирался ехать, решил спрятаться в багажнике. Но все вышло по-другому. Я, так же как и ты, вылез из машины возле этого чертова кладбища. У парня был ствол, а у меня нет. Я выжидал, наблюдал за тем, что происходит. Как я тебе говорил, он постоянно возвращался, чтобы проверить, все ли он правильно сделал. Поэтому я смог действовать только утром, когда давно уже рассвело. Еще чуть-чуть — и я бы опоздал.

Адамберг опять сел на кровать и принялся разглядывать вышивку. Не смотреть на улыбку Вейренка, не попадаться в его западню, липкую, словно скотч.

— Значит, ты видел Кромса.

— И да, и нет. Я вылез из багажника через несколько минут после того, как вы с ним вышли из машины, и спрятался довольно далеко от вас. Я различал только ваши фигуры. Главным образом его кожаную куртку и сапоги.

— Да, — произнес Адамберг сквозь зубы. — Это Кромс.

— Если ты называешь Кромсом убийцу из Гарша, то это был Кромс. Если ты называешь Кромсом парня, который заходил к тебе во вторник утром, то это был не Кромс.

— В то утро ты тоже следил за мной?

— Да.

— И ты не вмешался? Это был тот же человек, Вейренк. Кромс — это Кромс.

— Но не факт, что он — Кромс.

— За то время, пока мы не виделись, ты не стал выражаться яснее.

— Ужель ты ясность полюбил? Давно ли?

Адамберг встал, взял с каминной полки пачку «моравы», достал сигарету и прикурил от тлеющей головешки.

— Ты куришь?

— Это из-за Кромса. Он оставил у меня пачку сигарет. Буду курить, пока не посажу его.

— Но почему ты дал ему уйти?

— Не доставай меня, Вейренк. Он был вооружен, я ничего не мог сделать.

— Как это — ничего? Разве ты не мог вызвать подкрепление сразу после его ухода? Или приказать оцепить периметр? Почему?

— Не твое дело.

— Ты дал ему смыться, так как не был уверен, что он и есть убийца из Гарша.

— Я в этом абсолютно уверен. Вейренк, у тебя нет никакой информации по делу. К твоему сведению, Кромс забыл в Гарше бумажный носовой платок, по которому удалось определить его ДНК. И та же самая ДНК во вторник заявилась ко мне на двух ногах с явным намерением меня убить, не в этот раз, так в следующий. Парень — воплощение злобы. И не отрицает, что совершил убийство.

— Правда?

— Наоборот, он гордится этим. К твоему сведению, он заходил ко мне опять, чтобы раздавить сапогом котенка. И он носит футболку, разрисованную ребрами, позвонками и каплями крови.

— Знаю, я видел, как он уходил.

Вейренк достал из той же пачки сигарету, закурил и стал прохаживаться по комнате. Адамберг смотрел, как он шагает взад-вперед: от обаятельной мягкости, присущей его лицу, не осталось и следа, сейчас он был похож на разъяренного кабанчика. Вейренк защищал Кромса. Значит, Вейренк играл на стороне Эммы Карно, Вейренк вместе с остальными делал все, чтобы отправить его за решетку. Зачем же в таком случае вытаскивать его из склепа? Чтобы отправить за решетку на законных основаниях?

— К твоему сведению, Адамберг, тридцать лет назад некая Жизель Лувуа забеременела после того, как перепихнулась с одним парнем у мостика в Жоссене. Тебе знакомо это место. К твоему сведению, она скрыла свою беременность, уехала в По и родила там сына, которого назвали Армель Лувуа.

— То есть Кромса. Я это знаю, Вейренк.

— Знаешь от него.

— Нет.

— Конечно, это он тебе сказал. Он вбил себе в голову, что его мать залетела от тебя. Наверняка он говорил с тобой об этом. Он уже несколько месяцев ни о чем другом не думает.

— Ну хорошо, он мне сказал. Да, он вбил себе это в голову. Вернее, ему это внушила мать.

— И не без основания.

Вейренк остановился у камина, бросил в огонь сигарету и стал на колени, чтобы разворошить дрова. Адамберг уже не ощущал ни малейшей благодарности к бывшему подчиненному. Да, утром этот парень сорвал с него клейкую ленту, зато теперь пытается поймать его в сеть.

— Выкладывай все, что знаешь, Вейренк.

— Кромс говорит правду. Его мать говорит правду. Тот парень у моста в Жоссене был Жан-Батист Адамберг. Вне всякого сомнения.

Вейренк встал, его лоб поблескивал от пота.

— Из чего следует, что ты отец Кромса или Армеля, — как тебе больше нравится.

Адамберг стиснул зубы:

— Вейренк, как ты можешь знать то, чего не знаю я сам?

— В жизни это часто случается.

— Только один раз я не мог вспомнить, что делал: это было в Квебеке, и перед этим я напился как сапожник.[16] Но тридцать лет тому назад я в рот не брал спиртного. Что ты хочешь сказать? Что у меня сделалась амнезия или раздвоение личности и я занимался любовью с девушкой, с которой даже не был знаком? Потому что я никогда в жизни не только не спал, но даже не разговаривал ни с одной девушкой по имени Жизель.

— Верю.

— Приятно слышать.

— Она ненавидела имя Жизель и поэтому, когда знакомилась с ребятами, называла себя вымышленным именем. Ты не спал с девушкой, которую звали Жизель, ты спал с девушкой, которую звали Мари-Анж. У мостика в Жоссене.

Адамбергу показалось, что он спускается по слишком крутому склону. Кожа горела, голова раскалывалась от боли. Вейренк вышел из комнаты. Адамберг запустил пальцы в волосы. Конечно же, он спал с Мари-Анж: стрижка под мальчика, слегка выступающие вперед зубы, мостик в Жоссене, мелкий дождик и влажная трава, из-за которых чуть все не сорвалось. Конечно же, витиеватое и невнятное письмо, пришедшее какое-то время спустя, было от нее. Конечно же, он не ошибся — они с Кромсом действительно похожи. Теперь он знает, что такое ад. Это когда тебе вдруг сваливается на шею двадцатидевятилетний сын, и шея ломается, словно под тяжестью наковальни. Когда ты оказываешься отцом парня, который изрезал Воделя на мелкие ошметки, а тебя самого живьем запер в склепе. «Знаешь, придурок, где ты находишься?» Сейчас он, придурок, и в самом деле уже не знал, где находится, узнавал только свою кожу, покрытую едким потом, голову, упавшую на колени, словно камень, и слезы, от которых щипало глаза.

Вейренк молча вошел в комнату с подносом, на котором была бутылка, тарелка с сыром и хлеб. Он поставил поднос на пол, сел на прежнее место и, не взглянув на Адамберга, наполнил стаканы и стал намазывать на хлеб сыр: Адамберг вспомнил, что этот мягкий сливочный сыр называется каймак. Он сидел в той же позе, обхватив голову руками, и смотрел, как Вейренк делает бутерброды с каймаком. Странная еда, но разве ему теперь не все равно?

— Мне очень жаль, — сказал Вейренк и протянул ему стакан.

Он несколько раз надавил стаканом на пальцы Адамберга — так делают, чтобы заставить ребенка разжать кулак, чтобы унять охвативший его приступ ярости или отчаяния. Адамберг взял стакан.

— Но он красивый парень, — зачем-то сказал Вейренк, словно желая добавить ложку меда в бочку дегтя.

Адамберг залпом осушил стакан: от такой порции спиртного натощак он закашлялся, и это его немного успокоило. Раз он снова чувствует свое тело, значит, еще не все пропало. Ночью ситуация была гораздо хуже.

— Откуда ты знаешь, что я спал с Мари-Анж?

— Она моя сестра.

Черт возьми. Адамберг протянул стакан Вейренку, тот его наполнил.

— Заешь хлебом.

— Я не могу есть.

— И все-таки поешь, заставь себя. Я тоже почти ничего не ем с тех пор, как увидел его фотографию в газете. Ты, возможно, отец Кромса, а я его дядя. Это ненамного лучше.

— Почему фамилия твоей сестры не Вейренк, а Лувуа?

— Это моя единоутробная сестра, дочь моей матери от первого брака. Ты не помнишь папашу Лувуа, торговца углем, который сбежал с американкой?

— Нет, не помню. Почему ты не рассказывал мне об этом, когда служил в Конторе?

— Сестра и ее сынишка не хотели о тебе слышать. Мы не любили тебя.

— А почему ты не можешь есть с тех пор, как увидел его фото в газете? Ты же говоришь, Кромс не убивал старика. Или ты в этом не уверен?

— Совсем не уверен.

Вейренк вложил бутерброд в руку Адамберга, и они грустно, через силу сжевали свой хлеб с сыром, пока в камине догорал огонь.

XL

И снова, на сей раз при оружии, Адамберг прошелся по дороге вдоль реки, потом по дороге к лесу, избегая при этом заповедных мест. Даница не хотела его отпускать, но ему было необходимо подвигаться, и он настоял на своем.

— Мне надо ожить, Даница. И разобраться, что происходит.

Адамберг сделал ей уступку, согласившись на охрану: Бошко и Вукашин следовали за ним на почтительном расстоянии. Время от времени он, не оборачиваясь, махал им рукой. Вот бы остаться здесь, в Кисилове, где еще не забыта война, с этими заботливыми, всегда готовыми помочь людьми, не возвращаться в Париж, удрать от сволочей из высших сфер, проскользнуть у них между пальцами, удрать от сына, который нежданно-негаданно вылез из преисподней. При каждом шаге мысли у него в голове, как обычно, появлялись и исчезали без всякой связи и последовательности, словно рыбы, то всплывающие, то уходящие на дно, а он даже не пытался удержать их. Он всегда так поступал со своими мыслями-рыбами, позволял им свободно плавать, исполнять причудливый танец в такт его шагам. Адамберг пообещал Вейренку вернуться в кручему к обеду, который сегодня им подадут позже обычного, и сейчас, прошагав полчаса, наглядевшись на окрестные холмы, виноградники и деревья, он уже чувствовал себя почти готовым к разговору.


— Все, что можно сделать, — это обдумать сложившуюся ситуацию, — сказал Вейренк, разворачивая салфетку.

— Да.

— Иначе мы проторчим здесь всю оставшуюся жизнь.

— Минутку, — сказал Адамберг, вставая.

За соседним столиком сидел Влад: Адамберг объяснил, что им с Вейренком надо поговорить с глазу на глаз.

— Скажи, тебе было страшно? — спросил Влад, который, похоже, до сих пор был под впечатлением необыкновенного зрелища: как Адамберг появляется из-под земли весь в сером и кроваво-красном. «Явление из склепа» — так он называл эту сцену, напоминавшую ему одну из устрашающих историй дедушки Славка.

— Да. Страшно и больно.

— Ты думал, что умрешь?

— Да.

— Но у тебя оставалась хоть капля надежды?

— Нет.

— Тогда расскажи, что тебя волновало, о чем ты думал.

— Я думал о «кобасице».

— Ну пожалуйста, расскажи, — не унимался Владислав. — О чем ты думал?

— Жизнью клянусь: я думал о «кобасице».

— Смешно.

— Догадываюсь. И все-таки что это за блюдо?

— Вроде сосисок. А о чем еще ты думал?

— О том, чтобы при вдохе набирать как можно меньше воздуха. И вспоминал строчку стихов: «Во тьме могилы ты принес мне утешенье».

— Значит, что-то тебя утешило? Голос с неба?

— Небо тут ни при чем.

— Может, это был человек?

— Нет, Влад. Я был один.

— Если бы ты ни о чем и ни о ком не думал, — с ноткой раздражения произнес Влад, — ты не вспомнил бы эти стихи. Откуда, от кого пришло утешенье?

— Не знаю, как ответить на твой вопрос. Что тебе не дает покоя?

Молодой человек с легким, веселым характером опустил голову и стал ковырять вилкой еду на тарелке.

— То, что мы искали тебя. И не нашли.

— Ты же не ясновидец.

— Я не верил, что ты в опасности, не хотел тебя искать. Это Даница меня заставила. Надо было мне вчера пойти с тобой.

— Я не хотел, чтобы кто-то шел со мной.

— Аранджел велел сопровождать тебя повсюду, — прошептал Влад. — Аранджел сказал, чтобы я не отставал от тебя ни на шаг. Потому что ты побывал в заповедном месте.

— Но ты же смеешься над этим.

— Разумеется. Для меня тут все ясно. Я не верю в такие вещи.

— Я тоже.

Молодой человек покачал головой.

— Плог, — сказал он.


Даница подала обед Адамбергу и Вейренку. Она была в некотором смущении и одаривала улыбкой то одного, то другого. Адамберг понял, в чем дело: с приездом Вейренка у нее появился выбор, и она колебалась. Он не обиделся: у него пропало желание спать с кем бы то ни было до конца его жизни.

— Ты подумал, пока гулял? — спросил Вейренк.

Адамберг взглянул на Вейренка с недоумением, словно тот успел забыть о его привычках и требовал от него какого-то немыслимого подвига.

— Извини, — сказал Вейренк и сделал жест, означавший «беру свои слова обратно». — В общем, ты уже можешь сказать что-нибудь?

— Да. Когда ты узнал Кромса на фотографии, то стал ходить за мной по пятам, чтобы не дать мне арестовать его. Просто потому, что он твой племянник. Из этого я делаю вывод: ты привязан к нему, ты его хорошо знаешь.

— Да.

— Ты слышал, как он говорил со мной из-за двери склепа. Это был его голос?

— Не знаю, я был слишком далеко. Но он же что-то сказал перед тем, как выйти и запереть дверь. Это был его голос?

— Он заговорил только после того, как вышел и запер дверь. Учти, дверь такая массивная, что сквозь нее я не услышал бы ни звука, даже если бы он кричал — а кричать он не хотел. Он общался со мной через маленький радиоприемник, который подсунул под дверь. Поэтому тембр голоса изменился. Но стиль речи тот же. «Знаешь, придурок, где ты находишься?»

— Не верю, что он мог так сказать, — возмутился Вейренк.

— Именно так он и сказал, и лучше бы тебе в это поверить.

— Мало ли, вдруг кто-то из знакомых Армеля научился подражать его голосу и манере говорить.

— Да, ему можно подражать. Иногда кажется, что он сам себе подражает.

— Вот видишь.

— Вейренк, у тебя есть хоть один аргумент в его пользу?

— Мне кажется странным, что убийца оставил на месте преступления образец своей ДНК.

— Мне тоже, — сказал Адамберг, вспомнив про гильзу, которую так удачно нашли под холодильником. — Ты имеешь в виду носовой платок, который так удачно нашли в саду?

— Да.

— Что еще?

— Почему Армель заговорил с тобой только после того, как вышел за дверь?

— Чтобы его не услышали снаружи, пока он был внутри.

— Или чтобы ты не услышал голос, который тебе не знаком.

— Вейренк, этот парень не отрицает, что совершил убийство. Неужели ты найдешь возможность его спасти?

— А мне и искать не надо. Я его знаю. После его рождения сестра осталась жить в По. Нельзя же было возвращаться в деревню с ребенком, у которого нет отца. Я ушел из интерната при лицее, где тогда учился, и на семь лет переехал к ней. Там я закончил образование, получил учительский диплом, и все это время я жил с ними. Я знаю Армеля как свои пять пальцев.

— И сейчас начнешь мне рассказывать, какой он милый и славный. Примерный мальчик, никогда никого не обижал.

— Так оно и есть. С раннего детства и по сей день я почти не видел, чтобы он выходил из себя. Вспыльчивость, агрессивность, грубая брань — все это для него совершенно не характерно. Он замкнутый, неорганизованный, ленивый, даже, пожалуй, равнодушный. Но заставить его нервничать практически невозможно. А человек, который оставил от Воделя одни ошметки, явно нервничал.

— Я бы так не сказал.

— Адамберг, у этого убийцы — скрытая страсть к разрушению. Армель не стремится ничего разрушать, ему не хватает воли даже создать что-либо. Знаешь, на что он живет? Мастерит украшения и разносит их по магазинам. Других амбиций у него нет. Он часто переезжает с места на место и мало чем дорожит в этой жизни. Объясни мне, откуда у такого человека возьмется столько решимости и столько энергии, чтобы целыми часами резать на мелкие кусочки Плёгенера и Воделя?

— Тот, кто пришел ко мне, вовсе не был спокойным, миролюбивым парнем. Я видел твоего племянника с изнанки. Я видел злобное, взвинченное существо, зверя, который оскорблял меня, глумился надо мной, исходил ненавистью, который пришел для того, чтобы «изгадить мне жизнь». Это ведь Армель в то утро выходил из моего дома? Это его ты видел?

— Да, — обреченно ответил Вейренк. Он даже не заметил, как Даница забрала грязные тарелки и принесла десерт.

— Струдель, — объявила она.

— Hvala, Даница. Ты должен смириться с этим, Вейренк. Под личиной твоего Армеля прячется Кромс.

— Или это мой Армель прячется под личиной Кромса.

— Что ты хочешь сказать?

— Что он играет роль.

— Секундочку, — сказал Адамберг и тронул Вейренка за руку, как бы прося дать ему слово. — Играет роль. А знаешь, это возможно.

— Объясни.

— Во-первых, у него был слишком уж наглый тон — преувеличенно, неестественно наглый. Во-вторых, футболка на нем была совсем новая. Ты когда-нибудь видел, чтобы он одевался, как гот?

— Никогда. Он не придерживается какого-то определенного стиля, носит что попало. И в итоге одет безвкусно, безлико и бездарно. Это, в общем, соответствует его представлению о самом себе.

— Как он реагировал, когда при нем упоминали об отце?

— В детстве сгорал со стыда, позже угрюмо опускал голову.

— Может, мы с тобой что-то и накопаем. Что-то более существенное, чем неизвестно откуда взявшийся носовой платок, или образ примерного мальчика, или новенькая футболка. Но сначала надо выяснить некоторые факты.

Вейренк с надеждой взглянул на комиссара. Даже в прежнее время, считая Адамберга своим обидчиком, он не мог не восхищаться этим человеком. И неожиданные идеи Адамберга всегда казались ему продуктивными, хотя в какие-то моменты все думали, что комиссар бредит, хотя зачастую надо было пропустить через решето не одну кучу грязи, чтобы найти крупинку золота.

— Скажи, есть ли в семье твоей матери, среди твоих ближайших или далеких предков мужчина или женщина с фамилией, похожей на Паоле? Арнольд Паоле?

Вейренк ощутил разочарование. Первая куча грязи не дала золота.

— Па-о-ле, — по слогам повторил Адамберг. — Не исключено, что ее переделали на французский лад — Паоль, Поль или, скажем, Паолюс. Может, есть хоть родственник, у которого имя и фамилия начинаются с нужных букв — А и П?

— Паоле? Это такая фамилия?

— Да, сербская фамилия. Но ее основательно подправили. Как, например, фамилию Плогойовиц, которая теперь известна сразу в нескольких вариантах: Плогерштайн, Плёгенер, Плог, Плогодреску. А Плогофф тут ни при чем, это название городка в Бретани.

— Ты уже упоминал про этого Плогойовица.

— Здесь эту фамилию нельзя произносить так громко, — сказал Адамберг и на всякий случай огляделся.

— Почему?

— Я же тебе говорил. Петер Плогойовиц — величайший из вампиров. И он живет здесь.

Адамберг сообщил это с такой непосредственностью, словно давно уже разделял суеверия кисиловцев. К его удивлению, Вейренк озабоченно нахмурился.

— Что такое? Ты не понял, почему об этом нельзя говорить громко?

— Я не понял, чем ты тут занимаешься. Охотишься на вампира?

— Не совсем так. Я охочусь на потомка вампира, который стал жертвой другого вампира, и на всю его династию, начиная с тысяча семьсот двадцать седьмого года.

Вейренк медленно покачал головой.

— Я знаю, что делаю, Вейренк. Спроси у Аранджела.

— Это тот, у кого ключ?

— Да. Тот, кто не дает Плогойовицу выйти из могилы. Эта могила — на опушке леса, недалеко от хижины, где ты ночевал. Ты, может быть, видел ее.

— Нет, — ответил Вейренк так категорично, словно отрицал само существование этой могилы.

— Забудь Плогойовица, — сказал Адамберг и взмахнул рукой, как бы отметая нежелательную тему разговора. — Лучше напрягись и вспомни фамилии твоих предков по материнской линии, то есть предков Кромса. Ты вообще о них слышал?

— Я их прекрасно знаю. Когда-то страшно увлекался изучением нашего генеалогического древа.

— Замечательно. Напиши их фамилии на скатерти. К какой эпохе восходит начало твоей родословной?

— К тысяча семьсот шестьдесят шестому году. Там двадцать семь фамилий. Их не так трудно узнать, ведь все мои предки вступали в брак с людьми из соседней деревни. Самые смелые в поисках счастья отдалились от родного очага на целых шесть километров. Думаю, они занимались любовью у мостика в Жоссене.

— Должно быть, это очень древний обычай.


Когда Вейренк закончил список, Адамберг разорвал скатерть: среди двадцати семи фамилий не было ни одной, хоть сколько-нибудь напоминающей Паоле.

— А теперь следи за моими рассуждениями, Вейренк. Убийца Пьера Воделя и Конрада Плёгенера является потомком Арнольда Паоле, умершего в тысяча семьсот двадцать седьмом году в деревне Медведжа, недалеко отсюда. Среди предков Кромса нет ни одного Паоле. Это значит, что в деле с твоим племянником возможны только два объяснения.

— Перестань называть его моим племянником. Он, между прочим, твой сын.

— Мне не хочется говорить «мой сын». Лучше я буду говорить «твой племянник».

— Я давно понял, что тебе не хочется так говорить.

— Либо твой племянник совершил эти убийства, будучи послушным орудием одного из Паоле. Либо их совершил сам Паоле, и он же подбросил носовой платок твоего племянника, так удачно найденный на месте преступления. При любом варианте нам необходимо найти потомка Арнольда Паоле.

Даница поставила на стол две рюмки.

— Поосторожнее с этим, — предупредил Адамберг. — Это ракия.

— Ну и что?

— Попробуй — и поймешь. Если бы в склепе у меня была ракия, я мог бы провести там сто лет и не умереть.

— Фруасси, — вздохнул Вейренк, не без сожаления вспоминая о трех крохотных бутылочках коньяка. — А как мы найдем потомка Паоле?

— Нам кое-что о нем известно. Этот Паоле имеет большое влияние на твоего племянника и знает его настолько хорошо, что научился подражать ему. Найди в его окружении человека, который во многом заменяет ему отца, с которым он часто встречается, который вызывает у него восхищение и страх.

— Ему двадцать девять лет, и я мало что знаю о его жизни с тех пор, как он переехал в Париж.

— А его мать?

— Четыре года назад она вышла замуж и теперь живет в Польше.

— Ты не припоминаешь никого, кто подходил бы под это описание?

— Нет. Но скажи, какой ему смысл похваляться перед тобой убийством, которого он не совершал?

— Смысл есть, — ответил Адамберг. Теперь он говорил уже не как обвинитель, а как защитник: они с Вейренком поменялись ролями. — Для Армеля превратиться в Кромса — это подарок. Это позволяет ему перейти из команды слабых и добрых в команду сильных и злых. И если Армелем руководил потомок Паоле, то именно на этом он построил свои расчеты. «Сын побеждает отца» — так мне сказал Армель. Мордан предупреждает Армеля, что полиция у него на хвосте, и велит смыться. Он повинуется и бежит, но вдруг ему попадается на глаза та самая газета. Ты согласен, что все так и было?

— Да.

— Его лицо на первой полосе, он стал знаменитостью, кровожадным монстром, и его противник — комиссар Адамберг. В первый момент парень просто ошарашен. Потом думает: как же мне повезло! Какая потрясающая власть у меня в руках! И какая потрясающая возможность отомстить отцу! Чем он рискует, если в течение одного дня сыграет эту роль? Ничем. А что получит? Очень многое: унизит отца, заставит его признать свою вину, почувствовать стыд и раскаяние. Задумывается ли он над тем, как на месте преступления мог оказаться платок с его ДНК? Ни одной минуты. Это ошибка, потом сделают повторный анализ и все выяснится — вот как он считает. Не зря же его попросили ненадолго скрыться: ошибка скоро будет исправлена. А значит, у него мало времени, и, раз уж выпала такая удача, надо этим воспользоваться. Заявиться к отцу в образе и костюме убийцы. Слиться со своим персонажем, разговаривать, как положено Кромсу, растоптать, уничтожить этого подонка Адамберга. Смотри, Адамберг, смотри, твой сын — убийца, твой сын победил тебя, смешал с грязью, это ты во всем виноват, будешь теперь страдать, как страдал я. Раскаивайся, рви на себе волосы — все равно уже ничего не изменишь. А потом закончить представление и уйти, оставив Адамберга наедине с отчаянием. Отец уничтожен, месть свершилась. Твой племянник не отличается добротой.

— Весь в тебя.

— Ага. Он торжествует, камень свалился у него с души. Однако, вопреки его ожиданиям, в газетах так и не появилось сообщения о том, что первый анализ на ДНК оказался ошибочным. А значит, убийца из Гарша — это он. Задуманный им розыгрыш оборачивается против него. Возможно, отец помог бы, если бы не услышал своими ушами, как он гордо, даже хвастливо признается в убийстве. Армель в панике, теперь ему действительно надо скрываться, и он отсиживается в какой-то норе. Всякий ловкач, умеющий манипулировать людьми, конечно же, должен был предвидеть эту ситуацию. Но кто он? Кто так хорошо знает Армеля и забрал над ним такую власть?

— Регент церковного хора, — сказал Вейренк и стукнул рюмкой по столу. — Жермен. Вот кто имеет над ним власть. Мне этот тип никогда не нравился, сестре тоже, но Армель сносит от него все.

— Что за тип? Объясни.

— У Армеля тенор, он с двенадцати лет пел в хоре церкви Нотр-Дам де Ла-Круа-Фобен. Часто я провожал его туда и присутствовал на репетициях. Регент полностью подчинил его себе. Такой уж властный характер у этого человека.

— Как он этого добился?

— Кнутом и пряником. То осыпал мальчика похвалами, то подвергал унижениям. И в итоге Армель стал как воск в его руках. Он был не единственной жертвой: Жермен превратил в послушных рабов примерно полтора десятка хористов. Потом Жермена перевели в Париж, и Армель бросил хор. Но когда он поехал в Париж искать работу, все началось снова. Он спел сольную партию в мессе Россини и имел некоторый успех. Это привело его в полный восторг. И в двадцать шесть лет он опять стал воском в чужих руках. Два года назад против Жермена было возбуждено дело о сексуальных домогательствах, и хор распустили. Этот кретин Армель был вне себя от горя.

— Он продолжал общаться с Жерменом?

— Уверяет, что нет, но мне кажется, он говорит неправду. Возможно, этот тип приглашает Армеля к себе домой, ведь он любит, когда Армель поет для него одного. Это льстило Армелю в детстве и льстит до сих пор, даром что он уже взрослый. Армелю приятно сознавать, что отец в чем-то зависит от него, а на самом деле это он у отца в полной зависимости.

— У отца?

— Ну да, в религиозном смысле. У отца Жермена.

— Ты знаешь его настоящее имя?

— Нет. Все называли его только так.


Придя из Конторы и сняв костюм, Данглар в майке и трусах разлегся перед выключенным телевизором и непрерывно жевал пастилки от кашля, чтобы чем-то занять челюсти. В одной руке он держал телефон, в другой очки и каждые пять минут проверял, нет ли звонка. Пятнадцать ноль пять, сообщение из-за границы, с номера 00381. Он вытер платком щеки и прочел текст: «Вышел из могилы. Найти данные на отца Жермена, регента хора в Н. Д. Круа-Фобен».

Из какой могилы, черт возьми? У Данглара мгновенно вспотели ладони, перехватило горло от злости, однако мышцы расслабились: он почувствовал облегчение. И быстро набил ответ: «Почему не связались раньше?»

«Не проходил сигнал, разница во времени. Поэтому лег спать».

И правда, сигнал не мог пройти, подумал Данглар, ощутив угрызения совести. Сегодня он до половины первого просидел в подвале, пока его не выволокла оттуда Ретанкур.

«Из какой могилы?»

«Из склепа 9 Плогойовицев. Там очень холодно. Восстановил ноги».

«Ноги дядиного кузена?»

«Мои ноги. Вернусь завтра».

XLI

Обычно Адамберг не поддавался нежным чувствам. На любую привязанность он смотрел как на ловушку и старался не попадаться. Так стриж пролетает мимо открытого окна, едва задев его крылом, потому что знает: если влететь внутрь, выбраться будет очень трудно. В деревне Адамберг часто видел в домах мертвых птиц, которые не нашли пути назад, на волю. Когда дело касается любви, у человека смекалки не больше, чем у птицы, считал Адамберг. А во всем остальном птицы гораздо смекалистее людей. Как и бабочки, которые не стали влетать внутрь мельницы.

Однако пребывание в склепе, по-видимому, деморализовало его, и чувства вышли из-под контроля: при мысли об отъезде из Кисиловы у него сжималось сердце. Ведь именно здесь ему удалось запомнить новые, очень трудные в произношении слова, а для него это было немалым событием.

Даница выстирала и выгладила красивую вышитую рубашку, чтобы он мог увезти ее с собой в Париж. Сейчас все они торжественно, с улыбкой на лицах, выстроились у входа в кручему: Даница, женщина с тележкой и ее дети, завсегдатаи кафе, Вукашин и Бошко с женой — эти трое со вчерашнего дня ходили за ним по пятам — и другие, незнакомые ему жители деревни. Влад решил остаться тут на несколько дней. Сегодня его конский хвост был аккуратно расчесан и затянут в узел. Адамберг, забыв свою всегдашнюю сдержанность, обнял каждого из них, пообещал приехать еще раз и сказал, что все они стали ему друзьями. Даница была грустна, но ее грусть умерялась тем обстоятельством, что она не знала, о ком из приезжих больше жалеть — о первом, жестком и нервозном, или о втором, мягком и очаровательном. Влад в последний раз произнес «плог», и Адамберг с Вейренком зашагали к автобусу. Они собирались сесть на самолет в Белграде и во второй половине дня прибыть в Париж. Чтобы у них не возникло затруднений в аэропорту, Владислав написал на листке несколько самых нужных фраз по-сербски. Вейренк нес холщовую сумку, в которую Даница сложила еду и питье на дорогу: этого им хватило бы на два дня. Он бормотал себе под нос:

— Приветный, милый край в слезах он покидает,

Злой рок безжалостно влечет его туда,

Где нелюбимый сын спасенья ожидает.

— Меркаде говорит, что стихи у тебя часто бывают корявые, а рифмы — примитивные.

— Он прав.

— Что-то тут не клеится, Вейренк.

— Ясное дело. Размер не выдержан.

— Нет, я про собачью шерсть. У твоего племянника была собака, которая умерла за несколько дней до убийства в Гарше.

— Да, девочка, ее звали Лютик. Он ее где-то подобрал. Это у него была уже четвертая собака. Брошенные дети часто подбирают бездомных собак. А что за проблема с этой шерстью?

— В лаборатории ее сравнили с шерстью, которую Лютик оставила в квартире Армеля. Это та же самая.

— В смысле?

Автобус тронулся.

— В гостиной Воделя убийца сидел на бархатном кресле. Эпохи Людовика Тринадцатого.

— Зачем ты уточняешь, что именно эпохи Людовика Тринадцатого?

— Потому что Мордан, кем бы он ни оказался впоследствии, настаивал на этом. Убийца захотел посидеть на таком вот кресле.

— Наверно, чтобы почувствовать себя аристократом.

— Да. Подошвы сапог у него были запачканы навозом, несколько катышков остались на полу в разных частях дома.

— Сколько?

— Четыре.

— А знаешь, Армель в детстве упал с лошади и с тех пор он их терпеть не может. Он вообще не герой.

— Он бывает за городом?

— Регулярно, раз в два месяца, приезжает в деревню навестить дедушку и бабушку.

— Я не об этом, — скривившись, сказал Адамберг. — Ты же знаешь, на деревенских дорогах нередко попадается навоз. Он носит сапоги?

— Да.

— Надевает их на прогулку?

— Да.

На секунду оба замолкли, рассеянно глядя в окно.

— Ты говорил о шерсти.

— Да. Убийца оставил ее на кресле. Шерстинки легко пристают к бархату. Это значит, что шерсть была у него на брюках, а стало быть, он принес ее из дому. Если мы предполагаем, что убийца взял у Кромса платок и подбросил на место преступления, то было бы логично предположить то же самое насчет собачьей шерсти.

— Понимаю, — тусклым голосом произнес Вейренк.

— Стащить носовой платок хоть и не просто, но возможно. А как украсть собачью шерсть? Подбирать шерстинки с ковра на глазах у хозяина дома?

— Кто-то мог забраться в квартиру, пока его не было.

— Мы осмотрели его квартиру. Туда не так легко забраться: на внешней двери подъезда кодовый замок, на внутренней — домофон. Допустим, этот человек был близко знаком с Кромсом и знал код. Но ведь ему надо было открыть еще и вторую дверь, а потом дверь квартиры. Ни тот ни другой замок не были взломаны. Более того: наш друг Вейль и соседка по площадке утверждают, что к Кромсу никто не ходил. У него есть подружка?

— Была. Год назад они расстались. А о каком Вейле ты говоришь? О бывшем комиссаре?

— Да.

— При чем тут он?

— Он живет в одном доме с твоим племянником. У них были доверительные отношения. Думаю, Кромс нарочно завел дружбу с легавым, это его забавляло.

— Все не так. Вейль по моей просьбе подыскал ему жилье, когда он приехал в Париж. Я не знал, что они постоянно общались.

— Однако это так. Вейль даже к нему привязался. И заступается за него.

— Это Вейль звонил тебе вчера утром, когда Даница и Бошко возились с твоим конским копытом? На второй телефон?

— Да. Он с самого начала ввязался в это дело. Подозревает, что тут замешаны люди из высших сфер, и выясняет, кто именно. И он дал мне этот телефон. А перед моим отъездом вынул из моего обычного телефона маячок GPS, — добавил Адамберг после небольшой паузы.

— Не самая удачная идея, мягко говоря.

— Плог, — прошептал Адамберг.

— Что значит «плог»?

— Это словечко придумал Владислав, его смысл меняется в зависимости от контекста. Оно может означать «конечно», «вот-вот», «согласен», «понял», «эврика» или «глупости». Это как звук от падающей капли, капли истины.


Обед, заготовленный Даницей, не умещался на маленьком столике в зале ожидания аэропорта: пришлось занять двойной столик, чтобы разложить еду и расставить банки с пивом и стаканчики с кофе. Адамберг вяло пережевывал бутерброд с каймаком и отгонял гадкую мысль, которая лезла ему в голову.

— Если предположить, что в деле замешан Вейль, — осторожно начал Вейренк, — то сразу решится проблема с домофоном. Вейль живет в доме, у него есть ключи. Он знаком с Армелем, это умный, утонченный и, вне всякого сомнения, властный человек, который легко мог подчинить себе такого парня, как Армель.

— Замок на двери квартиры не был взломан.

— Вейль — полицейский, у него есть отмычка. Там обычный замок?

— Да.

— Он заходил в гости к Армелю?

— Нет, но мы знаем это только с его слов. С другой стороны, Кромс часто бывал у Вейля по средам, когда Вейль устраивает ужин для всех.

— Тогда необязательно было заходить к Армелю: в один из таких вечеров Вейль вполне мог стащить у него использованный платок и соскрести с брюк шерстинки. Единственное, чего он не мог, так это намазать подошвы навозом.

— Нет, мог. Там деревянная лестница, консьержка натирает ступеньки и не позволяет входить в грязной обуви. Сапоги и кроссовки положено снимать и ставить в специальный шкафчик под лестницей, на первом этаже. У каждого жильца есть от него ключ. Черт побери, Вейренк, комиссар Вейль прослужил в полиции двадцать лет.

— Вейль ни в грош не ставит полицию. Он любит только эпатаж, изысканную кухню и искусство, причем искусство нетрадиционное. Ты бывал у него дома?

— И не один раз.

— Значит, ты видел этот великолепный и устрашающий хаос. Кто видел его один раз, не забудет никогда. Помнишь статую мужчины в цилиндре, с поднятым членом, жонглирующего бутылками? А мумию ибиса? А эти автопортреты? А диванчик Иммануила Канта?

— Не самого Канта, а его камердинера.

— Да, лакея по фамилии Лампе. А кресло, в котором умер епископ? А желтый пластиковый галстук из Нью-Йорка? На взгляд человека, который живет среди такой вот художественной свалки, уничтожение семьи Плогойовиц, совершенное стариком Паоле в традициях восемнадцатого века, должно было обладать некой эстетической ценностью. Как говорит сам Вейль, искусство — грязная работа, но кто-то же должен ее делать.

Адамберг покачал головой:

— Это он вычислил лестницу, которая ведет на самый верх. На седьмой ступеньке — Эмма Карно.

— Вице-президент Государственного совета?

— Она самая.

— И в чем она провинилась?

— Карно подкупила председателя Кассационной коллегии, который подкупил прокурора, который подкупил судью, который подкупил другого судью, который подкупил Мордана. Через несколько дней будут судить его дочь, и перспективы очень плохие.

— Черт. А чего она хотела от Мордана?

— Чтобы он выполнял ее указания. Это Мордан организовал утечку в прессе, чтобы предупредить Кромса и дать ему смыться. С утра, как только стало известно об убийстве, Мордан преднамеренно допустил несколько серьезных ошибок, чтобы провалить расследование, и наконец подбросил в квартиру Воделя-младшего улики, с помощью которых меня можно будет засадить за решетку вместо убийцы.

— Удачно найденные стружки от карандаша?

— Ага. Между Эммой Карно и убийцей существует какая-то связь. Страница в регистрационной книге мэрии, где была запись о ее браке, оказалась вырванной. Очевидно, если об этом браке станет известно, разразится большой скандал. Одну свидетельницу уже пристрелили. Карно раздавит сапогом кого угодно, лишь бы спасти свою карьеру.

Когда Адамберг произносил это, он мысленно увидел котенка под сапогом Кромса и вздрогнул.

— Она не одна такая.

— Верно. Вот почему ее боевая машина не встретит на пути никаких препятствий: каждый получит свою выгоду. Кроме будущих жертв Паоле — Эмиля и меня: через три дня от меня останется мокрое место, как от взорвавшейся жабы.

— Ты про жаб, которым засовывали в пасть сигарету?

— Да.

— Эксперты уже дали заключение по карандашным стружкам?

— Один мой друг притормозил доставку образцов в лабораторию. У него подскочила температура.

— И что это тебе дает? Три дня отсрочки?

— В лучшем случае.

Самолет готовился взлететь, Адамберг и Вейренк пристегнули ремни и убрали столики. Потом оба замолчали. Вейренк заговорил, только когда самолет стал набирать высоту:

— Итак, Мордан начал действовать в воскресенье утром, сразу после того, как обнаружили тело. Ты в этом уверен?

— Да. Он очень настаивал на том, чтобы задержать садовника, даже запасся предписанием следственного судьи.

— Это значит, что Карно уже в воскресенье утром знала, кто убил Воделя. Но тогда она должна была вступить в контакт с Морданом еще раньше. Иначе она не успела бы запустить свою боевую машину, не смогла бы принудить Мордана к сотрудничеству. На подготовку нужно минимум два дня. Выходит, она еще с пятницы была в курсе дела.

— Обувь, — сказал вдруг Адамберг, барабаня пальцами по иллюминатору. — Она всполошилась не из-за убийства в Гарше, а из-за выставки ног в Лондоне. И среди этих ног, Вейренк, есть несколько пар, над которыми поработал кто-то постарше Кромса.

— Я не видел материалов дела, — упрямо повторил Вейренк.

— Я говорю о семнадцати отрезанных ступнях, которые прямо в обуви были выставлены перед входом на кладбище Хаджгет в Лондоне десять дней назад.

— Кто тебе об этом сказал?

— Никто. Я сам там был вместе с Дангларом. Хаджгет — резиденция Петера Плогойовица. Еще до того, как на этом месте решили устроить кладбище, его тело захоронили на вершине холма, чтобы уберечь от разъяренных жителей Кисиловы.

Стюардесса оказывала им особое внимание: ее явно покорила двухцветная шевелюра Вейренка. В свете лампочки над его головой каждая рыжая прядь сверкала, словно язык пламени. Девушка приносила им все в двойном размере: и шампанское, и шоколадки, и влажные салфетки для рук.

— Лорд был без ботинок, а позади него стоял какой-то толстый тип с сигарой, — сказал Адамберг, изложив Вейренку историю Хайгетского кладбища так внятно, как только мог. — Этот его приятель-кубинец — наверняка Паоле. Который выставил свою коллекцию во владениях Плогойовица, желая бросить вызов старому вампиру. А лорд Клайд-Фокс был ему нужен для того, чтобы привести нас на эту выставку.

— С какой целью?

— Мы должны были уловить связь между этим зрелищем и преступлением, которое вскоре произошло. Очевидно, Паоле считает, что коллекционирование отрезанных ног — часть его борьбы с Плогойовицами. Вот он и воспользовался нашим приездом, чтобы заявить о себе, поскольку понимал, что расследовать убийство в Гарше будут люди из Конторы. Но он не мог предвидеть, что Данглар опознает на этой свалке ноги кисиловца, возможно своего дяди или соседа своего дяди. А дядюшка Данглара — это дедушка Владислава.

Вейренк отставил бокал с шампанским, заморгал и прикрыл глаза — легкий рефлекс отторжения, который срабатывал у него достаточно часто.

— Ладно, хватит об этом, — сказал он. — Ты просто скажи мне, что тут полезного для Армеля.

— Некоторые из этих ног были отрезаны, когда Кромс был еще ребенком или даже грудным младенцем. Как бы я ни относился к твоему племяннику, мне все же не верится, что в пятилетнем возрасте он забирался в морги и отрезал ступни у покойников.

— Да, это маловероятно.

— И я считаю, что Эмма Карно опознала туфлю, — добавил Адамберг, его уже занимала другая мысль, он ловил другую рыбу, плескавшуюся в его голове. — Когда-то очень давно она видела вторую туфлю из этой пары, тоже со ступней внутри, и теперь поняла, что выставка обуви появилась в Хаджгете неслучайно. А потом связала ее появление с убийством в Гарше. Туфля имеет к ней какое-то отношение. Потому что мы, Вейренк, совершенно упустили это из виду.

— Что «это»?

— То, чего там не хватало. Восемнадцатую ногу.

XLII

Прямо из аэропорта Адамберг позвонил подчиненным и вызвал их в Контору на совещание — случай исключительный, поскольку дело было в воскресенье вечером. Три часа спустя у каждого сложилось более или менее ясное представление о недавних событиях, хотя комиссар из-за усталости говорил еще более путано и сбивчиво, чем всегда. В перерыве некоторые утверждали: сразу чувствуется, что Адамберг целую ночь провел спеленатый, как мумия, в ледяном склепе, на грани удушья. Его орлиный нос до сих пор заложен, а глубоко посаженные глаза смотрят как из колодца. Все бурно приветствовали Вейренка, хлопали его по спине, поздравляли с возвращением. А Эсталера больше всего взволновала Ве́сна, румяная трехсотлетняя покойница, рядом с которой Адамберг провел ночь. Ведь только он знал историю Элизабет Сиддел, рассказ Данглара запомнился ему во всех подробностях. Но кое-что осталось непонятным: зачем этот самый Данте велел открыть гроб жены — из любви к ней или чтобы забрать свои стихи? Эсталер склонялся то к одному, то к другому варианту, в зависимости от настроения.

В рассказе комиссара были загадочные моменты, которые ему, похоже, не хотелось прояснять. Как, например, неожиданное появление Вейренка в Кисилове. Адамберг не имел ни малейшего желания сообщать своим людям, что у него есть брошенный сын по имени Кромс, что этот сын превратился в чудовище и что именно он предположительно устроил кровавый кошмар в Пресбауме и Гарше. Комиссар также умолчал о подозрениях, которые вызывал у него Вейль. И никто, кроме Данглара, не должен был знать об интриге, затеянной Эммой Карно. Ведь, рассказав об этом, Адамберг вынужден был бы разоблачить Мордана, чего ему совсем не хотелось делать. До суда над дочерью Мордана — ее звали Элейна — оставалось четыре дня. Диню удалось продержать у себя контейнер полных три дня, и никто даже не поставил это ему в вину. Возможно, такая снисходительность коллег объяснялась тем, что он развлекал их своими сеансами левитации, подлинной или мнимой.

Зато о многовековой вражде двух семей, Паоле и Плогойовиц, Адамберг рассказал во всех подробностях. Короче говоря, подытожила Ретанкур, две династии вампиров ведут между собой войну на истребление, а событие, вызвавшее эту войну, произошло триста лет назад. Но поскольку вампиров не бывает, хотелось бы знать, чем мы теперь должны заниматься и куда движется расследование?


В этой ситуации сотрудники Конторы четко разделились на два лагеря: строгих материалистов, возмущенных тем, что Адамберг скатывается к мистицизму (кое-кто даже готов был отказать ему в повиновении), и умеренных, не видевших ничего страшного в том, что комиссар иногда витает в облаках.

Ретанкур, которая вначале расцвела от радости, увидев Адамберга живым и здоровым, при первом же упоминании о вампирах и «заповедном месте» заняла глухую оборону. Но ведь нельзя не признать, заметил Адамберг, что фамилии жертв и их родственников начинаются на «Плог». Что старик Водель, внук Андраша Плога, написал фрау Абстер, дочери Эрики Плогерштайн, открытку, в которой предупреждал о грозящей ей опасности и просил «оберегать наше царство», то есть, по сути, спасти от уничтожения семью Плогойовиц. Что его самого, Адамберга, заперли в склепе, где похоронены девять жертв Петера. Что коллекция отрезанных ног — а ноги покойникам отрезают, чтобы они не могли выйти из могилы, — была выставлена у ворот лондонской резиденции Плогойовица — Хайгетского кладбища. Что среди этих ног оказалась пара, принадлежавшая некоему Михаю Плогодреску. Что Пьера Воделя-Плога и Конрада Плёгенера убили тем самым способом, который применяется для обезвреживания вампиров: их не просто лишили жизни, а превратили в бесформенную массу, начиная с наиболее важных частей тела, таких, как большие пальцы на ногах и зубы. Что была проведена тщательная работа по разрушению телесной оболочки, духовной сущности и механизма принятия пищи. Так делают, чтобы вампир не мог восстановить свое тело на основе хотя бы одного сохранившегося фрагмента и вновь обрести демоническую силу. Вот почему убийца разбрасывал по комнатам измельченные фрагменты тел: с той же целью в прежние времена у вампира отрезали голову и клали ее между ног. И наконец, Аранджел — это такой сербский Данглар, пояснил Адамберг, желая придать весомости своим аргументам, — утверждает, что семья солдата Арнольда Паоле, бесспорно, погибла по вине Петера Плогойовица.

Материалисты были в шоке, умеренные кивали и делали пометки в блокнотах. А Эсталер выслушал рассказ комиссара с напряженным вниманием. Он вообще не подвергал сомнению слова Адамберга и когда они звучали трезво и реалистично, и когда казались полным бредом. Но в моменты интеллектуального противостояния между комиссаром и Ретанкур его безотчетный восторг перед этой могучей женщиной приводил к мучительному, непреодолимому душевному разладу.

— Поймите, Ретанкур, мы не занимаемся поисками вампира, — жестко сказал Адамберг. — Мы не гоняемся за парнем, которому в начале восемнадцатого века воткнули в сердце осиновый кол. Вам это ясно, лейтенант?

— Вообще-то не очень.

— Мы ищем неуравновешенного потомка Арнольда Паоле, который знает имя своего предка и историю своего рода. И обвиняет в своих бедах давнего семейного врага — Плогойовица. И уничтожает все его потомство, чтобы избежать страшной участи — стать, в свою очередь, вампиром. Если вам, лейтенант, расскажут о человеке, который убивает черных кошек, поскольку уверен, что они приносят ему несчастье, вы ведь не назовете эту историю нелепой, невероятной, необъяснимой с точки зрения логики?

— Нет, — согласилась Ретанкур. Несколько материалистов поддержали ее одобрительным хмыканьем.

— Ну вот, мы имеем дело с тем же самым. Только в увеличенном масштабе. Можно даже сказать, в гигантском.


После второго перерыва Адамберг обрисовал план дальнейших действий. Составить родословную Плогойовицев, выяснить, где живут потомки Петера, и позаботиться об их безопасности. Сказать комиссару Тальбергу, чтобы он взял под охрану фрау Абстер.

— Поздно, — с сожалением произнес своим тонким голосом Жюстен.

— Опять то же самое? — после паузы спросил Адамберг.

— Да, то же самое. Тальберг позвонил сегодня утром.

— Это работа Арнольда Паоле, — сказал Адамберг и долгим взглядом посмотрел на Ретанкур. — Надо обеспечить охрану остальным членам семьи. Тальберг поможет их найти — свяжитесь с ним.

— А что делать с Кромсом? — спросил Ламар. — Менять методы поиска? Фотография пока ничего не дала.

— Этот сукин сын как сквозь землю провалился, — посетовал Вуазне. — В Кёльне его наверняка уже нет, но куда он сейчас едет? Кого будет резать на кусочки?

— Не исключено, — помедлив, сказал Адамберг, — что этот сукин сын просто исполняет приказы Паоле. Потому что ни один из предков Кромса не носил эту фамилию.

— Возможно, — согласился Вуазне, — но ведь мы знаем только его мать. А вдруг среди его предков по отцовской линии были какие-нибудь Паоле?

— Все бывает, — пробурчал Адамберг.

Фотографию Кромса получили все комиссариаты, жандармерии, вокзалы, аэропорты и другие общественные места во Франции и в Австрии. Германия, потрясенная зверским убийством пожилой женщины, тоже подключилась к поискам. Адамберг не представлял, как молодой человек сможет проскочить сквозь эту частую сеть.

— Нужно быстро и энергично собрать сведения о регенте церковного хора по имени отец Жермен. Морель, Меркаде, займитесь этим. А как там Водель-младший?

— Все еще на свободе, — ответил Морель. — И нанял себе крикливого адвоката.

— А что говорят ребята из Авиньона?

— Эти идиоты ухитрились потерять контейнер с материалом для экспертизы, — сказал Ноэль.

— С каким? — негромко спросил Адамберг.

— С карандашными стружками — их оставил на коврике у двери тот гад, который подбросил гильзу под холодильник.

— Контейнер так и не нашли?

— Нашли в конце концов, он завалялся в кармане у одного лейтенанта. Не комиссариат, а бардак какой-то. В итоге они отправили материал в лабораторию только вчера. Три дня — псу под хвост.

— Псу под хвост, — согласился Адамберг, и ему показалось, что он слышит «плог!», замечательное изобретение Владислава. — А Эмиль?

— Доктор Лавуазье передал нам записку через своего человека, как опытный конспиратор. Эмиль проходит курс реабилитации. Попросил морских улиток, но их ему не дали. Через несколько дней его выпишут. Но сначала надо гарантировать ему безопасность, говорит Лавуазье. Доктор ждет от нас дальнейших указаний.

— Нельзя его выписывать, пока мы не найдем Паоле.

— Разве Паоле представляет опасность для Эмиля?

— Да, потому что Эмиль — единственный, кто близко общался с Воделем-Плогойовицем.

Это делает его опасным не только для Паоле, но и для Эммы Карно, подумал Адамберг. Человек, устроивший стрельбу в Шатодёне, после которой так удачно нашлись все гильзы, явно выполнял чье-то задание.

— Мы больше не будем называть его Кромсом? — тихо спросил Эсталер у сидевшего рядом Меркаде. — Теперь будем называть его Паоле?

— Это одно и то же, Эсталер.

— А, вот как.

— Или не одно и то же.

— Понимаю.

XLIII

Данглар, Адамберг и Вейренк по секрету от всех, словно заговорщики, условились поужинать в ресторане, удаленном от Конторы. Вейренк поделился с Дангларом неприятными мыслями насчет Вейля. Майор провел пальцами по своим отвислым щекам, и Вейренку показалось, что он как-то изменился. Это из-за Абстракт, заранее предупредил его Адамберг. Блеклые глаза Данглара словно ожили, плечи стали чуть шире, и пиджак теперь лучше сидел. Никто не знал, что Данглар, обеспокоенный исчезновением Адамберга и уже почти не сомневавшийся в его гибели, отменил визит Абстракт.

— Позвоним Вейлю? — спросил Вейренк.

Адамберг заказал фаршированную капусту, слабое напоминание о Кисилове, по которой он теперь тосковал.

— Это рискованно, — заметил он.

— Кто первым пришел на мельницу, первым смелет зерно, — изрек Данглар.

Три головы одновременно кивнули, и Адамберг, сделав остальным знак молчать, набрал номер Вейля.

— Стружки вчера отправили в лабораторию, — сообщил Адамберг. — У нас осталось только два дня. Как обстоят дела?

— Подождите секунду, мне надо спасти каре ягненка.

Адамберг прикрыл трубку ладонью.

— Ему надо спасти каре ягненка.

Вейренк и Данглар сочувственно покачали головой. Адамберг включил громкую связь.

— Ненавижу снимать кастрюлю с огня раньше времени, — сказал Вейль. — Никогда не знаешь, чем это обернется.

— Вейль, Эмма Карно знает имя убийцы из Гарша. Но она узнала его не напрямую. Просто ей известен человек, который выставил семнадцать отрезанных ступней у ворот Хаджгета.

— Хайгета.

— Мы совсем забыли о недостающей, восемнадцатой ноге. Думаю, Эмма Карно ее видела.

— Если вам уже все известно, Адамберг, я опять возьмусь за каре ягненка.

— Говорите.

— Я покопался в полицейском архиве Осера, города, где был вырван лист из книги регистрации браков. Двенадцать лет назад в местный комиссариат поступила занятная жалоба. Некая женщина была до смерти напугана жуткой находкой — она обнаружила на лесной тропинке туфлю с отрезанной ступней внутри. Ни больше ни меньше. Ступня была разложившаяся, над ней успели потрудиться птицы и мелкие лесные хищники. Как вспоминает бригадир, эта женщина только что выставила из загородного дома своего бывшего мужа. Она направлялась туда, чтобы поменять замки, и увидела ступню, которая лежала в пятнадцати метрах от двери, на дорожке, ведущей к дому.

— Тогда Карно еще не подозревала, что это сделал ее муж.

— Нет, иначе она бы ни в коем случае не обратилась в полицию. Но у нее были веские причины для подозрений. Дорожка находилась в частном владении, посторонние ею не пользовались. Муж в продолжение пятнадцати лет приезжал в этот домик в лесу на выходные. Он был охотник. И, как рассказывают жители ближней деревни, этот странный и нелюдимый субъект держал убитую дичь в морозильнике, под замком. Когда Эмма Карно его выгнала, соседи предложили помочь с переездом, но он категорически отказался. Вы, наверно, догадываетесь, что на самом деле хранилось в этом морозильнике. Очевидно, одна нога потерялась, когда содержимое морозильника спешно загружали в машину. Эмма Карно должна была сообразить, что нога не могла выпасть из кармана случайного прохожего или из птичьего клюва. Но она не хотела в это вдумываться. Только спустя некоторое время она все поняла и решила никому не рассказывать о случившемся. А в тот момент полицейские пришли к выводу, что ногу стащил стервятник, дело было закрыто, и об этой истории больше никто не вспоминал.

— До тех пор, пока в Хаджгете не обнаружились остальные ноги. Она сразу поняла, что речь идет о его коллекции.

— Конечно. Ведь перед воротами кладбища были выставлены семнадцать ног, а ей довелось видеть недостающую восемнадцатую. Если станет известно, что она когда-то была замужем за человеком, который отрезал ступни у девяти трупов, ей конец. К несчастью, вы оказались в Лондоне и увидели это зрелище своими глазами. Теперь ей ничего другого не остается, кроме как пустить ваш фрегат ко дну. Меньше чем за день она выясняет, что у одного из ваших людей, Мордана, случилась беда, и тут же прибирает его к рукам. Когда боевая машина Карно срывается с места, никому за ней не угнаться, и уж во всяком случае не вам, комиссар. В воскресенье произошло убийство в Гарше, и она сразу, еще раньше вас, уловила связь между этим преступлением и Хайгетом. Не знаю, как она догадалась. Возможно, обратила внимание на то, что труп был расчленен. Тогда она стала тормозить расследование, организовала покушение на Эмиля, приказала Мордану спровоцировать бегство подозреваемого, а также подбросить гильзу и карандашные стружки в квартиру Воделя-младшего. Потому что ей надо спасти от наказания настоящего убийцу, а вас упрятать за тюремную стену, чтобы вашего голоса не было слышно.

— Как фамилия ее мужа, Вейль? — медленно произнес Адамберг.

— Понятия не имею. Дом в Бургундии записан на ее мать, им владеют уже четыре поколения этой семьи. А в деревне, как во всех деревнях, мужа хозяйки дома называют ее фамилией. Его называли «месье Карно» или «муж мадам Карно». Он приезжал туда только на охоту.

— А она сама, черт возьми? Раз она подавала заявление в комиссариат, значит, должна была подписаться своей тогдашней фамилией, то есть фамилией мужа.

— К этому моменту они давно уже были в разводе. Когда в двадцать семь лет она начала делать карьеру, то опять взяла девичью фамилию. Таким образом, последние двадцать пять-тридцать лет все знают ее только под фамилией Карно. Замужество продлилось недолго: это была ошибка юности.

— Надо раздобыть ее заявление, Вейль. Это единственное, что у нас есть против нее.

Вейль захихикал и опять попросил дать ему несколько минут, чтобы перевернуть каре ягненка.

— По-видимому, Адамберг, вы до сих пор не усвоили, что для этих людей нет ничего невозможного. Заявление исчезло. Я узнал эту историю от одного бригадира из осерской полиции, который рассказал ее по памяти. Документы уничтожены все до единого. Эти люди работают безупречно.

— Но еще жив один из свидетелей на свадьбе.

— Пока на мое объявление никто не откликнулся. Остается только мать Эммы Карно. Она должна была знать своего зятя, пусть даже это знакомство длилось всего несколько дней. Швейцария, Базель, улица Вантий, 17, Мари-Жозе Карно. Хорошо бы взять старушку под охрану.

— Но это же ее мать, черт побери!

— Но ведь она — Эмма Карно. Свидетельница, которую застрелили в Нанте, приходилась ей троюродной сестрой. Скажите об этом комиссару Ноле. Надеюсь, у него хватит смелости довести дело до конца.

— Что нам сейчас делать, Вейль?

— Охраняйте мать Эммы Карно.

— Как она могла узнать, куда побежит Эмиль?

— Она могла подстеречь его в любой удобный для нее момент и сделать с ним все что угодно.

— Но ведь его не сумели поймать даже легавые из Гарша.

— Адамберг, вы явно не годитесь для работы в высших сферах. Легавые из Гарша прекрасно знали, куда побежал Эмиль, и могли взять его, когда он укрылся в больнице. Но они получили секретный приказ: дать ему уйти, проследить за ним, сообщить, где он спрятался, а затем устраниться. Что они и сделали. Это маленькие люди, им приказано — они исполняют.

Адамберг закончил разговор, перевернул телефон и раскрутил его на столе. Шелкового сердечка больше не было — он подарил его Данице.

— Данглар, поручаю вам охрану Мари-Жозе Карно. Отправьте туда Ретанкур.

— Она не поднимет руку на мать, — прошептал Вейренк.

— Но ведь существуют же люди, которые могут съесть шкаф, Вейренк.

Данглар вышел из зала и позвонил Ретанкур. Она должна была немедленно отбыть в Швейцарию. Узнав, что она уже собралась в путь, все трое почувствовали облегчение, и Данглар заказал арманьяк.

— Я бы лучше запил кофе ракией, как в кручеме.

— Объясните, комиссар, как вам удалось выучить столько сербских слов, притом что вы не в состоянии запомнить даже простую фамилию Рэдсток?

— Это кисельевские слова, — уточнил Адамберг. — А запомнил я их, понятное дело, потому, что эта деревня — заповедное место, где происходят самые удивительные вещи. «Хва́ла», «добро вече», «каймак». А еще — «кобасице», о которой я мечтал, когда был в склепе. Но не думайте, Данглар, будто речь идет о каком-то деликатесе. Это просто сосиски.

— С пряностями, — добавил Вейренк.

Адамберга не удивило, что Вейренк знает об этом блюде больше, чем он.

— Я бы сказал, Вейль ведет себя идеально, — заметил Данглар.

— Да, — отозвался Вейренк. — Но это ничего не значит. Вейль всегда на высоте. И как полицейский, и во всем остальном.

— Чем ему так помешала Карно?

— Он считает, что ее надо обезвредить. Она паникует, совершает ошибки, — в общем, представляет опасность.

— Вейль — не Арнольд Паоле. И не ее бывший муж.

— А почему бы и нет? — не слишком уверенно предположил Вейренк. — Разве в этом зрелом мужчине, ироничном и седобородом, можно узнать молодого парня, каким он был тридцать лет назад?

— Я не могу официально послать кого-то из моих людей следить за домом Вейля, — сказал Адамберг. — Вейренк?

— Согласен.

— Зайдите к Данглару за оружием. И прикройте чем-нибудь голову, чтобы вас не узнали по волосам.

XLIV

Под навесом светился огонек. Лусио кормил большую кошку. Адамберг подошел к нему и сел на землю, поджав под себя ноги.

— Ты, — произнес Лусио, не поднимая головы. — Ты вернулся издалека.

— Из такого далека, что ты и представить себе не можешь, Лусио.

— Из такого далека, что я могу себе представить, hombre. La muerte.[17]

— Да.

Адамберг не решался спросить, жива ли маленькая Шарм. Он поглядывал по сторонам, но не мог узнать ее среди котят, которые в полутьме разгуливали вокруг. «Я убил маленькую кошку. Просто придавил сапогом. Кровища во все стороны брызнула».

— Как у тебя дела, нормально? — через силу проговорил он.

— Почти.

— То есть?

— Мария нашла в кустах тайник с пивом. Теперь надо искать для него другое место.

Один из котят, переваливаясь, проходил мимо и натолкнулся на колено Адамберга. Комиссар взял его в руки и заглянул в узкие, как щелки, глаза.

— Шарм, — сказал он. — Это она?

— Не узнаешь? А ведь это ты произвел ее на свет.

— Ну да. Само собой.

— До чего же ты бестолковый, ей-богу, — сказал Лусио, качая головой.

— Понимаешь, я волновался за нее. Мне приснился скверный сон.

— Расскажи, hombre.

— Не хочу.

— Тебе снилось, что кругом темно, а?

— Да.


В течение двух следующих дней Адамберг был практически недоступен. Он забегал в Контору всего на несколько минут, звонил по телефону, просматривал оставленные для него сообщения, а затем исчезал. Однако он все же показался доктору Жослену — по поводу шума в ушах. Доктор засунул пальцы ему в уши и сказал, что все в порядке. Но потом констатировал, что Адамберг пережил такой шок, от которого человек может разлететься на мелкие осколки, смертельный стресс, верно ведь? Впрочем, отметил он с удивлением, душевная рана уже почти зарубцевалась.

Человек с золотыми пальцами исцелил Адамберга: к шуму улицы больше не примешивался назойливый писк, вроде того, который слышишь под высоковольтной линией. Он немного побродил по городу, наслаждаясь этим новым ощущением. Потом опять занялся делом — поисками Арнольда Паоле. От отца Жермена пока ничего добиться не удалось, он категорически отказывался сообщать какие-либо факты из своей родословной и по закону имел на это полное право. А его настоящее имя, Шарль Лефевр, было настолько распространенным, что Данглар после нескольких неудачных попыток потерял надежду отыскать его предков. Впечатление, которое он произвел на Данглара, подтверждало слова Вейренка: резкий, властный человек, наделенный большой физической силой, кого-то отпугивающей, а кого-то, быть может, и завораживающей. Такая личность вряд ли привлечет симпатии взрослых, зато наверняка вызовет восторг у сопляков из церковного хора. Адамберг выслушал доклад Данглара с рассеянным видом: как всегда, подозрительность майора казалась ему чрезмерной.

Ретанкур в паре с Керноркяном приступила к работе в Швейцарии, а Вейренк поселился в квартире Кромса. Оттуда он мог следить за каждым шагом Вейля. Рыжие пряди он выкрасил в каштановый цвет, но на солнце они опять вспыхивали, как пламя, дерзкие и непокорные. «Не вытравить, не скрыть тебе твоих примет. Напомнит солнца луч о боли детских лет.» Вейль регулярно заглядывал к бывшим сослуживцам — правда, ненадолго, — а все остальное время ходил по любимым магазинам, где продавалась изысканная еда и разные редкости, от ливанского мыла до роз пурпурного цвета. Вейль сразу пригласил нового соседа на свои традиционные ужины по средам, а Вейренк холодно, почти грубо отклонил приглашение. У Вейля гости веселились до трех часов утра, и Вейренк охотно сбросил бы с себя маску, если бы не страх за племянника.

Теперь Адамберг ложился спать, не снимая кобуры с пистолетом. В среду вечером он еще раз позвонил в комиссариат полиции в Нанте — предыдущие звонки были безрезультатными. Дежурный, бригадир Понс, как и его коллеги, наотрез отказался дать домашний номер комиссара Ноле.

— Бригадир Понс, — сказал Адамберг, — я хочу поговорить о женщине, которую убили в Нанте одиннадцать дней назад, — о Франсуазе Шеврон. У вас в каталажке сидит невиновный, а я могу назвать вам настоящего убийцу, который гуляет на свободе.

К дежурному подошел лейтенант и вопросительно посмотрел на него.

— Жан-Батист Адамберг, — доложил бригадир, прикрыв трубку ладонью. — По делу Шеврон.

Лейтенант покрутил пальцем у виска, давая понять, какого он мнения об Адамберге. Потом вдруг забеспокоился и взял трубку:

— Лейтенант Дремар.

— Мне нужен домашний телефон Ноле, лейтенант.

— Комиссар, мы уже передали дело Шеврон в прокуратуру. Ее постоянно избивал муж, у нее был любовник. Тут все ясно как божий день. Мы не можем беспокоить комиссара Ноле, ему это будет неприятно.

— Ему будет неприятно, когда убьют еще одного человека. Давайте мне телефон, Дремар, и побыстрее.

Дремар перебрал в голове все, что он слышал об Адамберге. Суждения о комиссаре были разнообразные, нередко противоречивые. Одни называли его гением, другие — ходячей катастрофой. Дремар не знал, выполнять требование Адамберга или нет: сесть в лужу можно было и в том, и в другом случае. В итоге он решил, что правильнее будет подстраховаться:

— У вас есть ручка, комиссар?

Через две минуты на звонок Адамберга откликнулся веселый, возбужденный Ноле. В доме были гости — музыка, смех и громкие разговоры почти заглушали его голос.

— Извините, что отрываю.

— Да ничего подобного, Адамберг, — обрадованно произнес Ноле. — Вы где-то поблизости? Присоединяйтесь к нам!

— Я по поводу дела Шеврон.

— Замечательно!

Очевидно, Ноле попросил гостей не шуметь: теперь Адамберг слышал его лучше.

— Двадцать девять лет назад, в Осере, она была свидетелем на одной свадьбе. А теперь бывшая новобрачная готова на все, чтобы об этой свадьбе забыли.

— Доказательства?

— Страница с записью о браке вырвана из регистрационной книги.

— И она могла решиться на убийство свидетеля?

— Безусловно.

— Я весь внимание, Адамберг.

— Мы допросили в Женеве ее мать. Она утверждает, что дочь никогда не была замужем. Эта женщина запугана и не скажет ни слова.

— Значит, надо обеспечить охрану второму свидетелю?

— Разумеется, только мы не знаем, кто это. Объявление в газете пока не дало результатов. Расспросите знакомых Франсуазы Шеврон. Ищите мужчину. Почти всегда в свидетели выбирают мужчину и женщину.

— Как звали бывшую новобрачную, Адамберг?

— Эмма Карно.

Адамберг услышал, как Ноле вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

— О'кей, Адамберг. Теперь я один. Вы сказали «Карно»? Эмма Карно?

— Она самая.

— Вы предлагаете мне напасть на дракона?

— Какого дракона?

— Который бродит там, наверху, черт возьми. Громадный дракон, который разгуливает у них по укромным уголкам. Вы звоните со служебного телефона?

— Нет, Ноле. Мой служебный кишит жучками, как трухлявая балка.

— Прекрасно. Вы предлагаете мне атаковать одну из голов этой системы? Причем голову, которая находится совсем близко от принципала? А вы знаете, что чешуйки у дракона крепко спаяны одна с другой и этот панцирь непробиваем? Вы понимаете, что потом у меня останется единственный выход? И хорошо еще, если мне позволят им воспользоваться.

— Я буду с вами.

— А какая мне от этого радость, Адамберг? — крикнул Ноле. — Где мы оба будем?

— Не знаю. Может быть, в Кисилове. Или в каком-нибудь другом заповедном месте, затерянном в тумане.

— Черт побери, Адамберг, вы знаете, что я вас всегда поддерживал. Но сейчас не рассчитывайте на меня. Вам не понять, вы бездетный.

— У меня двое детей.

— Правда? — сказал Ноле. — Первый раз слышу.

— Да. Ну так что вы мне скажете?

— Скажу «нет». Я вам не святой Георгий.

— Кто?

— Парень, который убил дракона.

— А-а, — вспомнил Адамберг. — Знаю такого.

— Вот и хорошо. Значит, вам все ясно. Я не дразню дракона, который бродит там, наверху.

— Ладно, Ноле. Тогда переправьте мне материалы по делу Шеврон. Я не хочу, чтобы ни в чем не повинный человек погиб только потому, что двадцать девять лет назад был свидетелем на свадьбе у одной стервы. И меня не волнует, что эта стерва стала чешуйкой в панцире дракона.

— Точнее, зубом в драконьей пасти. Острым клыком.

— Пускай, если вам так больше нравится. Но хватит о драконе. Переправьте мне досье — и забудем обо всем этом.

— Вот правильное решение, — сказал Ноле, облегченно вздохнув. — Иду в комиссариат.

— Когда вы переправите мне материалы по делу?

— Ничего я вам не переправлю, черт возьми. Я займусь этим сам.

— Действительно займетесь или положите досье на стул и сядете сверху?

— Вы хоть доверяйте мне, Адамберг, а то я выкину бумаги в Луару. Я и так уже готов это сделать.

Плог, сказал себе Адамберг, закончив разговор. Теперь против Эммы Карно играет Ноле, а Ноле — не последний в своем деле. Если, конечно, он не испугается этого бродячего дракона. Адамберг не знал слова «принципал», однако уловил его смысл. Люди вообще используют в разговоре массу разных заковыристых словечек, думал Адамберг: уму непостижимо, когда и где они могли все это слышать и как ухитрились запомнить. Сам он, впрочем, выучил слово «кручема», а это тоже не всякий сумеет.

Он принял душ, положил пистолет и оба мобильника в изножье кровати и, не вытираясь, залез под тоненький красный пуховичок, который заставил его пожалеть о роскошной голубой перине в кручеме. Хлопнула соседская дверь, и в саду послышались шаги Лусио. Значит, сейчас уже больше половины первого, но меньше двух часов ночи. Если, конечно, Лусио вышел пописать, а не оборудовать новый тайник для пива. Его дочь Мария скоро обнаружит и этот тайник, но притворится, что обнаружила его два месяца спустя, и завершится очередная партия в их бесконечной игре. Думать о Лусио, о Шарм, о голубой перине — о чем угодно, лишь бы отвлечься, забыть про Кромса с его свирепой мордой и наглым разговором, с его неукротимой, слепой яростью. «Тихий парнишка, ангельский голос», — сказал Вейренк. У Адамберга сложилось другое впечатление. Правда, кое-что говорило в его пользу: платок, который явно подбросили, хайгетские ноги, для которых он был слишком молод, и шкафчик с обувью, доступный для всех жильцов дома. Вот только эта проклятая собачья шерсть все портит. Если Кромс стал мягким как воск в руках Паоле, из него можно было вылепить идеальную восковую фигуру убийцы. У каждого из этих двоих своя задача: один отправляется к Воделю, другой — на Хайгетское кладбище. Жуткая парочка: деспотичный психопат Паоле — и надломленный мальчишка, который не может смириться с тем, что у него нет отца. Ничейный сын, не бог весть чей сын, сын Адамберга. Сын или нет, но Адамбергу не хотелось и пальцем пошевелить ради этого парня.

XLV

Где-то внизу отчаянно застрекотал сверчок. Адамберг понял, что это звонит мобильник — тот, который он сравнил с трухлявой балкой, — поднял его с пола и взглянул на циферблаты своих часов. Время — между двумя сорока пятью и четырьмя пятнадцатью утра. Он провел по лицу ладонью, чтобы стряхнуть сон, и взглянул на экран. Ему пришли два сообщения, отправленные одним и тем же абонентом с интервалом в три минуты. Оба оказались совсем короткими. В каждом было только три буквы, в первом — Por, во втором — Qos. Адамберг тут же позвонил Фруасси. Фруасси никогда не ворчала, если ее будили среди ночи. Адамберг считал, что это дает ей возможность лишний раз перекусить.

— Я получил два загадочных сообщения, — сказал он, — и подозреваю, что речь идет о чем-то неприятном. Сколько вам нужно времени, чтобы определить владельца мобильника?

— По незнакомому номеру? Примерно пятнадцать минут. Если повезет — десять. Прибавьте еще полчаса на дорогу до Конторы, у меня тут только две маломощные железки. Итого сорок минут. Диктуйте номер.

Адамберг продиктовал ей номер. Он нервничал: сорок минут — это слишком долго.

— Могу сразу сказать, кто их отправил. Мне удалось определить этот номер вчера к концу дня. Армель Лувуа.

— Черт!

— Я даже начала регистрировать его звонки, их было немного. Но телефон уже девять дней молчит, он выключил его в то утро, когда бежал. А почему включил сейчас? С чего вдруг решил засветиться? Он оставил вам сообщение?

— Прислал две невнятные эсэмэски.

— Два коротких текстовых сообщения, — поправила Фруасси: как и другие коллеги, она переняла у Данглара его причуду — называть все по-научному.

— Можете его засечь?

— Да, если он не выключил телефон.

— Можете сделать это, не выходя из дому?

— Это сложнее, но можно попробовать.

— Попробуйте, и побыстрее.

Но Фруасси уже прервала связь. Ее не нужно было торопить: любой приказ она выполняла с молниеносной быстротой.

Он оделся за полминуты, подхватил кобуру с пистолетом и оба мобильника. И только на лестнице понял, что надел футболку задом наперед — этикетка царапала шею. Ничего, он переоденется позже. Когда он надевал пиджак, позвонила Фруасси.

— Сообщения отправлены из дома в Гарше, — объявила она. — И оттуда же идет другой сигнал с неизвестного номера. Попробовать определить?

— Давайте.

— Но для этого мне уже придется поехать на работу. Ответ будет через час.

Адамберг вызвал две оперативные группы, просчитал время. Пока первая группа соберется в Конторе, пройдет полчаса. Плюс еще время на дорогу. А он, если поедет прямо сейчас, через двадцать минут будет в Гарше. Он колебался, логика подсказывала, что лучше выждать. Это ловушка. Какого черта делал Кромс в доме старика Воделя? С еще одним мобильником? Или с еще одним человеком? Арнольдом Паоле? И чего в таком случае добивался Кромс? Это ловушка. Верная смерть. Адамберг сел в машину, положил руки на руль. Он вышел живым из склепа, и они решили прикончить его здесь, это ясно как божий день. Самое разумное сейчас — не двигаться с места. Он снова прочитал сообщения. Por, Qos. Он повернул ключ зажигания, потом заглушил мотор. Это ясно как божий день, это естественное, нормальное развитие событий. Не отнимая пальцев от ключа, он пытался понять, почему все же какая-то неуловимая мысль, какая-то мучительная уверенность призывает его ехать в Гарш. Он включил фары и поехал.

На полпути, после туннеля в Сен-Клу, он вырулил на аварийную стоянку и остановился. Por, Qos. Он сейчас подумал — если можно было так назвать этот процесс — о том, как Фруасси назвала полученные им загадочные послания. «Короткие текстовые сообщения». От этого термина его мысль, словно рыба, перепрыгивающая речные пороги, перенеслась к первому посланию: por. Он часто видел это por на экране мобильника, когда посылал сообщения, когда набирал сокращение «sms». Он достал телефон, нажал на кнопки, чтобы набрать s, m и s. Сначала получилось Pop, потом он перепробовал все комбинации — por, Pos, Qos, Sos, пока наконец не добился нужного ему Sms.

Sos. А может, SOS?

Да, это SOS. Кромс пытался подать сигнал бедствия, но не смог сделать это правильно. Он попытался еще раз, нажимая на кнопки как попало, и опять ошибся. Адамберг поставил на крышу мигалку и поехал дальше. Если бы Кромс заманивал его в ловушку, то написал бы сообщение аккуратно, понятными словами. Раз он не сумел даже правильно написать SOS, значит, не мог видеть экран. То есть отправлял свое послание в темноте. Или держа телефон в кармане и нажимая кнопки на ощупь — чтобы было незаметно. Нет, это не ловушка, это призыв о помощи. Кромс находился там вместе с Паоле, и с момента, когда он послал свои SOS, прошло уже полчаса.

— Данглар! — сказал по телефону Адамберг, не отрывая взгляд от дороги. — Я получил от Кромса SOS, набранное вслепую. Его заманили на место преступления, чтобы инсценировать самоубийство. На этом история должна закончиться.

— Отец Жермен?

— Нет, Данглар, не он. Откуда Жермену было знать, что это девочка? А ведь он именно так и сказал. Не оцепляйте дом и не пытайтесь войти через дверь. Он тут же пристрелит парня. Поезжайте в Гарш, я вам еще позвоню.

Не выпуская руля, Адамберг разбудил доктора Лавуазье:

— Дайте мне телефон палаты Эмиля. Это срочно.

— Вы Адамберг?

— Да.

— А чем докажете? — с подозрением спросил Лавуазье.

— Черт возьми, доктор, у меня мало времени.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал Лавуазье.

Вот это конспирация, подумал Адамберг. Лавуазье относился к своей миссии очень серьезно. Адамберг сказал: «Никаких контактов», и доктор неукоснительно выполнял это указание.

— Если я вам повторю слова, которые произнесла Ретанкур, когда вышла из комы, вы мне поверите? Вы их еще помните?

— Прекрасно помню. Слушаю вас.

— «Истомы тяжкий вздох».[18]

— О'кей, старина. Я переведу ваш звонок, потому что в больнице вас не соединят с палатой Эмиля без моего разрешения.

— Поскорее, доктор.

Треск, звонки, пронзительный писк, потом голос Эмиля.

— Что-то с Купидоном? — обеспокоенно спросил он.

— Купидон в прекрасной форме. Эмиль, как попасть в дом Воделя, минуя главный вход?

— Через заднюю дверь.

— Нет, я не об этом. Я имею в виду какую-нибудь лазейку, чтобы забраться в дом потихоньку, не привлекая внимания.

— Нет такой лазейки.

— Неправда, Эмиль, есть. Ты же сам ею пользовался. Ночью, когда забирался в дом, чтобы таскать деньги.

— Я ничего такого не делал.

— Черт возьми, мы нашли твои пальчики на ящиках секретера. Но нам плевать на это. Слушай меня внимательно. Тип, который убил Воделя, собирается прикончить еще кое-кого сегодня вечером в том же доме. И мне надо незаметно туда пробраться. Ты понял?

— Нет.

Машина въезжала в Гарш, и Адамберг снял с крыши мигалку.

— Эмиль, — сказал он, стиснув зубы, — если не скажешь, где лазейка, я пристрелю твоего кобеля.

— Ты этого не сделаешь.

— Еще как сделаю. Пристрелю его, а потом раздавлю сапогом. Ты представил себе это, Эмиль?

— Подлый, вонючий легавый.

— Да. Говори, черт бы тебя драл.

— Туда можно попасть через соседний дом, где живет мамаша Бурлан.

— Каким образом?

— Из ее подвала в подвал Воделя ведет подземный ход. Раньше оба дома принадлежали одному хозяину. В одном он жил с женой, а в другом поселил любовницу. И для своего удобства велел прорыть коридорчик, соединяющий подвалы. Потом дома продали по отдельности, и дверь в коридорчик заделали. Но мамаша Бурлан опять ее открыла, хотя не имела права. Водель не знал про дверь, он никогда не спускался в подвал. А я заметил, что соседка смухлевала, но обещал ее не выдавать. За это она разрешила мне пользоваться подземным ходом. В общем, мы с ней поладили.

Адамберг припарковался в пятидесяти метрах от дома Воделя и вышел из машины, бесшумно закрыв дверь.

— Зачем ей понадобилось опять открывать дверь?

— Она очень боится пожара. Панически. И решила устроить в доме запасной выход. Но это идиотство, у нее великолепная линия жизни.

— Она живет одна?

— Да.

— Спасибо, Эмиль.

— Ты не натворишь глупостей с моим псом, а?

Адамберг связался с обеими оперативными группами. Одна была в пути, другая только выезжала. Он описал им ситуацию. В доме Воделя не горел свет, ставни были закрыты, занавески задернуты. Адамберг несколько раз постучал в дверь мадам Бурлан. Дом был точно такой же, только гораздо более запущенный. Нелегко уговорить одинокую женщину открыть дверь среди ночи, и вряд ли тут поможет слово «полиция», которое всегда всех настораживает. Люди либо не верят, что это действительно полиция, либо верят, но считают, что это еще хуже.

— Мадам Бурлан, я от Эмиля. Он в больнице и просил вам кое-что передать.

— А почему вы пришли ночью?

— Он не хочет, чтобы меня видели. Это по поводу подземного хода. Он говорит, если об этом узнают, у вас будут неприятности.

Дверь приоткрылась сантиметров на десять, ее удерживала цепочка. Маленькая, хрупкая женщина лет шестидесяти внимательно разглядывала Адамберга, поправляя на носу очки.

— А чем вы докажете, что вы действительно друг Эмиля?

— Он говорит, у вас великолепная линия жизни.

Дверь открылась, а когда Адамберг вошел, хозяйка снова заперла ее на засов.

— Я друг Эмиля, а еще я комиссар полиции, — сказал Адамберг, предъявляя удостоверение.

— Этого не может быть.

— Может. Откройте мне проход между подвалами — это все, о чем я прошу. Мне надо попасть в дом Воделя. После меня по этому коридору должны пройти две группы полицейских. Вы их пропустите.

— Там нет прохода.

— Я могу разблокировать его и без вашей помощи. Не мешайте мне, иначе про дверь узнают все