Тайна личности Борна (fb2)

- Тайна личности Борна (пер. П. В. Рубцов) (а.с. Джейсон Борн-1) (и.с. Мастера остросюжетного романа) 1.96 Мб, 541с. (скачать fb2) - Роберт Ладлэм

Настройки текста:



Роберт Ладлэм Тайна личности Борна

Глинис, чьему несравненному свету мы все поклоняемся.

С любовью и глубоким уважением.

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Нью-Йорк таймс», первая полоса. Пятница, 11 июля. 1975 года.

ДИПЛОМАТЫ ПОДОЗРЕВАЮТСЯ
В ТЕСНОЙ СВЯЗИ С БЕГЛЫМ ТЕРРОРИСТОМ,
ИЗВЕСТНЫМ ПОД ИМЕНЕМ КАРЛОС

Париж, 10 июля. Сегодня из Франции высланы три высокопоставленных кубинских дипломата, что связано с всемирным розыском человека по имени Карлос, который, как полагают, является важным звеном в международной террористической системе.

Подозреваемый, чье настоящее имя, по всей видимости, Ильич Рамирес Санчес, подозревается в убийстве двух агентов французской контрразведки и осведомителя-ливанца, совершенном 27 июня в одном из домов Латинского квартала.

Во французской и английской полиции считают, что нащупан след разветвленной сети международного терроризма. Полицейские обнаружили большие склады оружия, которые объединяют Карлоса с террористическими группировками в Западной Германии и позволяют предположить связь между многими террористическими актами по всей Европе.

ЗАМЕЧЕН В ЛОНДОНЕ.

Карлоса видели в Лондоне и Бейруте (Ливан).

Ассошиэйтед Пресс, понедельник, 7 июля 1975 года, информационный обзор.

ЛОВУШКА ДЛЯ ТЕРРОРИСТА

Лондон. Оружие и женщины, взрывные устройства и роскошные костюмы, тугой бумажник, авиабилеты в самые романтические уголки земного шара и изысканные апартаменты в полудюжине столиц мира. Таким предстает перед нами современный убийца, находящийся в международном розыске.

Все началось с того, что этот человек застрелил двух французов — агентов контрразведки — и осведомителя из Ливана, позвонивших в дверь его номера в Латинском квартале Парижа. В связи с этим трагическим событием арестованы четыре женщины, предположительно связанные с преступником. Сам же он как сквозь землю провалился. Французская полиция рассчитывает обнаружить следы беглеца на территории Ливана.

Последние три дня дали некоторый результат — удалось установить внешность разыскиваемого. Привлекательный, любезный, образованный, богатый, элегантно одетый человек.

Однако связан он с опаснейшими людьми в мире. Установлены его контакты с «Японской Красной армией», с арабскими военными организациями, с западногерманской группировкой Баадера-Майнхофф, с Фронтом освобождения Квебека, Турецким народным фронтом, с сепаратистами Франции и Испании и, наконец, с Ирландской республиканской армией.

Где бы ни появлялся террорист — будь то Париж, Гаага или Западный Берлин, — всюду рвались бомбы, звучали выстрелы, похищались люди.

Попытка прервать цепь террористических актов и схватить Карлоса была предпринята в Париже 27 июля. Ливанец, сломавшийся на допросах французских секретных служб, привел двух агентов прямо к дверям убийцы. В результате все трое застрелены, а преступник скрылся. На месте преступления обнаружены револьвер, из которого стрелял убийца, а также его записные книжки с черными списками приговоренных к смерти видных общественных деятелей.

Лондонская «Обзервер» во вчерашнем номере сообщила, что полиция разыскивает сына одного венесуэльского адвоката-коммуниста, желая допросить его в связи с кровавым убийством. Скотленд-Ярд заявил, что конкретных претензий или обвинений против этого человека не существует, единственное, что нужно полиции, — задать ему несколько вопросов.

«Обзервер» отмечает, что имя разыскиваемого — Ильич Рамирес Санчес. Он из Каракаса, о чем свидетельствует один из четырех паспортов, обнаруженных французской полицией на месте происшествия, в номере одной из гостиниц Латинского квартала.

Любопытный факт: Ильич Рамирес Санчес назван так в честь Владимира Ильича Ленина, основателя советского государства. Разыскиваемый учился в Москве и свободно владеет русским языком.

В Каракасе представитель Коммунистической партии Венесуэлы заявил, что Ильич является сыном семидесятилетнего адвоката-марксиста, живущего в четырехстах пятидесяти милях к западу от Каракаса. Но «ни отец, ни сын никогда не принадлежали к нашей партии». Он также сообщил репортерам, что не располагает никакими сведениями относительно местонахождения Санчеса на данный момент.

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Траулер нырял в злобные валы темного неистовствующего моря, словно неповоротливое животное, отчаянно пытающееся вырваться из непроходимой трясины. Гигантские волны с небывалой силой ударяли о корпус судна, разбиваясь и каскадами обрушиваясь на палубу под напором порывистого ветра. Неодушевленная тварь стонала от боли, дерево крушило дерево, корчились канаты, натянутые до предела. Животное умирало.

Внезапно сквозь гул грохочущего моря, ветра и страдальческие стоны корабля раздались два оглушительных хлопка. Они донеслись из скупо освещенной кабины, которая поднималась и опускалась вместе со всем судном. Из двери выскочил человек, судорожно хватаясь одной рукой за перекладины и поручни, другую прижимая к животу.

За ним появился второй, он крался следом, он намеревался убить. Остановился, вжавшись в дверь кабины, поднял пистолет и снова выстрелил. Потом еще раз.

Человек на палубе вскинул руки к голове, запрокидываясь назад. Внезапно нос траулера погрузился в гигантскую пропасть между волнами, и раненый упал, перекатился на левый бок, не в силах оторвать рук от головы. Корабль взмыл вверх, нос и палуба вынырнули из воды, человека с пистолетом швырнуло обратно в каюту. Пятый выстрел ушел в молоко. Раненый закричал, пытаясь за что-нибудь ухватиться, ничего не видя перед собой — глаза заливала кровь и морская вода. Удержаться было не за что, руки хватали пустоту. Судно резко развернулось в подветренную сторону, и человек с пробитым черепом полетел вниз, погружаясь в смертельную тьму.

Он чувствовал, как ледяная волна обволакивает его, крутит, как в воронке, затягивает вниз, затем выбрасывает на поверхность — он едва успевал глотнуть воздуха. Один глоток, и он снова погружается в пучину.

И был еще жар, странный влажный жар у виска, который жег и глодал его сквозь студеную воду, огонь там, где не мог гореть огонь. И был ледяной холод, леденящая пульсация в животе, в ногах, в груди, которые чудесным образом согревало мерзлое море. Он ощущал это и, ощущая, осознавал, что его охватывает паника. Он видел, как кружится и выворачивается его тело, как неистово работают руки и ноги, борясь с напором водоворота. Он чувствовал, мыслил, видел, осознавал панику, борьбу — и, однако, им владел покой. Это было спокойствие наблюдателя, стороннего наблюдателя, не участвующего в событиях, знающего о них, но остающегося в стороне.

Затем накатил новый приступ паники, пробившись сквозь жар, ледяной холод и равнодушие наблюдателя. Нельзя отдаваться покою! Еще рано! Теперь это должно произойти с минуты на минуту; он не знал, что именно, но что-то произойдет. Нужно быть наготове!

Он яростно забился, хватаясь за тяжелые водяные стены над ним; грудь его горела. Он всплыл на поверхность, молотя по воде руками и ногами, чтобы остаться на верхушке черной глыбы. Вверх! Вверх!

Чудовищная наступающая волна поддалась: он был на гребне, окруженный провалами пены и тьмы. Ничего. Обернись! Обернись!

И это произошло. Взрыв был огромной мощности; он услышал его сквозь ревущие волны и ветер, и этот грохот почему-то обещал покой. Небо вспыхнуло, как огненная диадема, и эта корона из пламени извергла из своих недр в окружающий мрак фонтан разнообразных предметов.

Он победил. Что бы ни было, он победил.

Внезапно он вновь стал проваливаться вниз, погружаться в пучину. Он ощутил, как нахлынувшая волна обрушилась на плечи, остужая белый жар у виска, согревая пронзенные ледяным холодом живот, ноги и…

Грудь. Грудь мучила жестокая боль! Его что-то ударило — удар был сокрушительным, столкновение — неожиданным и невыносимым.

Потом это произошло еще раз! Оставьте меня. Я хочу покоя.

И еще раз!

Он снова забился, снова стал хватать воду руками… пока не нащупал его. Толстый маслянистый предмет, который шевелился, лишь когда шевелилось море. Он не знал, что это, но предмет был рядом, до него можно было дотронуться, за него можно было ухватиться.

Держись! Он отнесет тебя в покой. В безмолвие тьмы… и покой.


Первые лучи восходящего солнца рассеивали мглу на востоке, придавая блеск спокойным водам Средиземного моря. Шкипер небольшой рыбацкой лодки, с налитыми кровью глазами и руками, обожженными сетями и канатами, сидел на корме и курил «Голуаз». Его младший брат вместе с третьим членом экипажа, переговариваясь, распутывали сеть. Они над чем-то смеялись, и слава Богу, прошлой ночью было совсем не до смеха. Откуда пришел этот шторм? В прогнозах погоды, регулярно передаваемых из Марселя, не было и намека на непогоду, а то они бы укрылись у береговой линии. Он хотел добраться до рыбных мест в восьмидесяти километрах южнее Ла-Сен-сюр-Мер к рассвету, но не ценой ремонта, который недешево станет, да и какой ремонт дешево станет в наши дни?

И не ценой собственной жизни, а ночью были мгновения, когда это казалось весьма вероятным.

— Tu es fatigué, hein, mon frère? — улыбаясь крикнул ему брат. — Va te coucher maintenant. Laisse-moi faire.[1]

— D’accord,[2] — ответил старший, выбрасывая сигарету за борт и пробираясь на палубу по разложенной сети. — Часок-другой соснуть не вредно.

Хорошо, что у штурвала брат.

Семейную шхуну всегда должен вести член семьи, глаза смотрят зорче. Даже если разговаривает он гладко, как грамотей, а не коряво, вроде него самого. Чокнутый! Всего год в университете и затевает compagnie.[3] С одной-единственной лодкой, которая знавала лучшие дни много лет назад. Чокнутый. Что пользы от его книг было вчера ночью? Когда его compagnie чуть не пошла ко дну. Шкипер закрыл глаза и опустил руки в перекатывающуюся по палубе воду. Морская соль заживит ссадины от тросов, полученные, когда он закреплял снасти, не желавшие стоять на месте во время шторма.

— Смотрите! Смотрите вон туда!

Это был голос брата, видно, зоркие глаза поспать не дадут.

— Что там? — откликнулся шкипер.

— Человек! Человек на воде! Держится за что-то! Какой-то обломок, балка.


Шкипер взялся за штурвал и развернул лодку по направлению к безжизненной фигуре на воде, сокращая на ходу обороты двигателя. Казалось, малейшее движение — и человек соскользнет с обломка древесины, за который держался; пальцы побелели, впившись в дерево, но тело безвольно обмякло — тело утопленника, навсегда простившегося с этим миром.

— Быстрее, петлю из каната! — крикнул шкипер брату и его напарнику. — Попробуйте набросить ему на ноги. Осторожней! Подтяните к талии! А теперь аккуратно тащите.

— Руки не отпускают доску!

— Постарайся отцепить его от деревяшки! Это хватка покойника.

— Да нет же! Он жив, правда, едва… Губы двигаются, только ничего не слышно… Смотрите, глаза раскрыты, но сомневаюсь, что он нас видит.

— Все, руки свободны!

— Поднимайте! Хватайте за плечи. Осторожней! — командовал шкипер.

— Боже милостивый! Взгляните на голову, она пробита! — ужаснулся рыбак.

— Видно, во время шторма угодил под сорвавшуюся балку, — предположил брат шкипера.

— Да нет, — возразил шкипер, разглядывая рану. — Чисто срезано, как бритвой. Это пуля, в него стреляли.

— Откуда ты знаешь?

— И попали не раз. — Шкипер не спеша осматривал тело. — Нужно срочно доставить его на Пор-Нуар, это ближайший отсюда остров. Там есть врач.

— Англичанин?

— Да. Он практикует.

— Ага, когда трезв, — усмехнулся брат. — Ему бы животных пользовать, а не людей.

— Да неважно. Он будет трупом, когда мы доберемся до берега. А если выживет, я с него слуплю за бензин да за то, что мы не поймали. Тащи аптечку, перевяжем ему голову на всякий случай.

— Смотрите! — закричал третий рыбак. — Смотрите на его глаза.

— Что еще? — спросил брат.

— Только что были серые-серые, как стальной трос. А сейчас — голубые!

— Солнце ярче! — усмехнулся шкипер. — Или оно с тобой шутки шутит. И потом, не все ли равно, какого цвета глаза у трупа.


Прерывистые шлепки пристающих к берегу рыбацких лодок сливались с пронзительными криками чаек, создавая характерный для береговой полосы гул. Перевалило за полдень, огненный шар солнца двигался к западу, было безветренно, влажно и очень жарко. Мощенная камнем улица с несколькими домиками спускалась прямо к берегу, к пирсам и дамбам. Буйно растущая трава, сухая земля и песок. От веранд остались залатанные решетки да крошащиеся потолки, укрепленные наспех сооруженными подпорами. Дома знали лучшие времена несколько десятилетий назад, когда их обитатели вообразили, что остров Пор-Нуар может стать новым средиземноморским курортом. Он им так и не стал.

К каждому из домиков вела тропинка, более или менее протоптанная. Дорожка к последнему дому по этой улице была исхожена больше остальных. Он принадлежал местному доктору, англичанину, появившемуся на Пор-Нуаре более восьми лет назад, при обстоятельствах, ныне мало кого интересующих. Он был врачом, а округе нужен был врач. Крючки, иглы, ножи были не только средствами существования, но и травмирующими инструментами. Если попасть к ie docteur в хороший день, швы накладывались неплохо. Когда же аромат вина или виски ощущался слишком явственно, приходилось рисковать.

Tant pis![4] Все лучше, чем ничего.

Но только не сегодня! В воскресенье никто не появлялся на тропинке, ведущей к его крыльцу. Каждый в поселке знал, что в субботние вечера доктор до беспамятства напивался в пивной, заканчивая ночь с первой попавшейся шлюхой. Конечно, известно было и то, что последние несколько суббот доктор не появлялся на улице.

Но это лишь внешне меняло дело — виски неизменно доставлялось ему на дом. Так было и на сей раз, когда к берегу причалила лодка с неизвестным на борту, скорее трупом, чем живым человеком.


Доктор Джеффри Уошберн очнулся от дремоты: подбородок упирался в ключицу, запах изо рта ударял в ноздри — не слишком приятно. Он поморгал, приходя в себя, и взглянул на открытую дверь спальни. Что вырвало его из сладостной дремоты? Бессвязные жалобы больного? Вроде бы нет. Тишина, ни звука. Даже чайки за окном молчат. Святой день на Пор-Нуаре — ни одна лодка не заходит в бухту, не будоражит прибрежных птиц, причаливая к пристани.

Уошберн посмотрел на пустой стакан и початую бутылку виски, стоящие перед ним на столе. Прогресс. Обычно в воскресенье к этому времени бутылка уже опорожнена; после бурной ночи он глушил себя виски. Доктор улыбнулся, благословляя старшую сестру из Ковентри, благодаря которой имел эту возможность. Каждый месяц она присылала ему деньги. Славная девочка, хотя, видит Бог, могла бы расщедриться и на большее, но Уошберн в любом случае был ей благодарен. Однажды деньги кончатся, и тогда придется искать забвения в самом дешевом вине. Пока совсем не забудется.

Он смирился с этой возможностью… и вдруг три с половиной недели тому назад из моря выловили едва живого человека и доставили в его дом рыбаки, которые не стали называться. Они проявили милосердие, но впутываться не захотели. Господь поймет: в раненого стреляли.

Единственное, чего рыбаки так и не узнали, — незнакомец был искалечен не только физически. Он потерял память.

Доктор тяжело поднялся со стула и направился к окну, выходящему на бухту. Он опустил жалюзи, зажмурившись от яркого солнца, потом раздвинул пластинки, чтобы посмотреть, что делается на улице и что это там громыхает. Запряженная одной кобылой повозка: рыбацкое семейство отправилось на воскресную прогулку. Где еще, черт побери, увидишь такое зрелище? И тут он вспомнил экипажи с холеными упряжными, катающие туристов по аллеям лондонского Риджент-парка в летние месяцы; он вслух засмеялся сравнению. Но смех быстро затих, на смену ему пришло нечто, немыслимое еще три недели назад. Он оставил всякую надежду вновь увидеть Англию. Быть может, теперь это удастся изменить. С помощью безвестного пациента.

Если прогнозы его оправдаются, раненый придет в себя со дня на день, в любую минуту. Раны ног, живота и грудной клетки были очень глубокими и тяжелыми, возможно, смертельными, если бы пули не засели там, куда первоначально попали, и если бы морская вода не прижгла и не продезинфицировала их. Теперь операция стала куда менее опасной, ткани были обработаны, простерилизованы, готовы к немедленному хирургическому вмешательству. Самой страшной оказалась черепная травма — были не только повреждены внешние покровы, обнаружились кровоизлияния в области зрительных бугров и гиппокампа; если бы пуля прошла миллиметрами ниже или выше, попади она чуть левее, функции мозга прекратились бы, но жизненно важные центры остались невредимы, и доктор Уошберн решился. В течение тридцати шести часов он не брал в рот ни капли спиртного, в нечеловеческих количествах поглощал крахмал и запивал его огромным количеством воды. А затем принялся за самую тонкую операцию с тех пор, как его выставили из лондонской больницы. Миллиметр за миллиметром он очищал фиброзные ткани, накладывал швы, зная, что малейшая ошибка иглы или зажима может стоить пациенту жизни.

Он не хотел, чтобы незнакомец умер, по тысяче причин. Но особенно важной была одна.

Когда все закончилось и жизненные показания остались стабильными, доктор Джеффри Уошберн вернулся к своему химическому и психологическому продолжению, к своей бутылке. Он напился и не стал выводить себя из этого состояния, но он не переступил черту. Он все время четко осознавал, где он и что собирается делать. Явный прогресс.

Теперь в любой день, в любой час незнакомец может очнуться от забытья: взгляд станет осмысленным, невнятное бормотание оживит застывшие губы.

В любую минуту.


Первыми пришли слова. Их поднял в воздух раннеутренний ветерок с моря, освеживший комнату.

— Кто здесь? Кто в комнате?

Уошберн сел на кровати, осторожно спустил ноги на пол и встал. Чрезвычайно важно сейчас не производить лишнего шума, любой звук или неосторожное движение может напугать незнакомца, повлечет за собой психологическую регрессию. Следующие несколько минут надо провести так же тонко, как и те хирургические манипуляции, которые он уже выполнил; врач в нем был готов.

— Ваш друг, — сказал он тихо.

— Друг?

— Вы говорите по-английски! Я так и думал. Американец или канадец, да? Во всяком случае, зубы вы лечили не в Англии и не в Париже. Как вы себя чувствуете?

— Не очень…

— Придется некоторое время потерпеть. Вам нужно опорожнить кишечник?

— Что?

— Сходить на горшок, старина. Затем здесь и стоит эта посудина. Слева от вас, белая. Конечно, когда мы успеваем вовремя.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Совершенно нормальная функция. Я врач, ваш врач. Мое имя — Джеффри Уошберн. А ваше как?

— Что?

— Я говорю, как вас зовут?

Незнакомец повернул голову и уставился на белую стену, исчерченную солнечными лучами. Затем снова обернулся, голубые глаза остановились на докторе.

— Не знаю.

— Господи!


— Сколько можно повторять, это потребует массы времени! И чем дольше вы будете сопротивляться, чем больше себя мучить, тем хуже.

— Вы пьяны.

— Как обычно. Это к делу не относится. Если вы будете слушать, я смогу вам кое-что подсказать.

— Я вас слушаю.

— Нет, не слушаете. Вы прячетесь в свой кокон. Еще раз прошу, выслушайте меня.

— Я слушаю.

— Вы пребывали в коме достаточно долго и во время забытья говорили, вернее бредили, на трех языках — английском, французском и еще каком-то чертовом гнусавом наречии, скорее всего — восточном. Следовательно, вы — полиглот, а значит, в любой части света — как у себя дома. Какой язык для вас наиболее удобен, естествен?

— Наверное, английский…

— Так, это мы выяснили. А какой неудобен?

— Понятия не имею.

— У вас не раскосые глаза. Вероятно, тот восточный.

— Похоже на правду.

— Тогда возникает вопрос: почему вы говорите на нем? Откуда знаете? Постарайтесь вспомнить. Попробуйте на ассоциациях. Я записал несколько слов. Вслушайтесь в них. Воспроизвожу как услышал, фонетически. Ма-ква, там-куан, ки-сах. Ну-ка первое, что пришло на ум?

— Ничего.

— Отличный результат.

— Какого черта вы от меня хотите?

— Чего-то. Чего-нибудь.

— Вы пьяны.

— Это мы уже обсудили. И вынесли постановление. Кроме того, я спас вашу чертову жизнь. Пьян я или не пьян, я — врач. И когда-то очень хороший.

— А что случилось?

— Пациент задает вопросы?

— Почему бы и нет?

Уошберн помолчал, глядя в окно на залив.

— Я был пьян. Утверждали, что я погубил двух пациентов на операционном столе, потому что был пьян. Один еще сошел бы мне с рук. Два уже нет. Закономерность они видят 16 очень быстро, храни их Господь. Никогда не доверяйте нож такому человеку, как я, и прикройте это благопристойностью.

— Это было необходимо?

— Что именно?

— Напиваться.

— Да, черт побери! — тихо сказал Уошберн, поворачиваясь от окна. — Было и есть. А пациенту не пристало судить врача.

— Простите.

— И еще эта ваша дурацкая привычка все время извиняться. Это напыщенно и совсем не натурально. Никогда не поверю, что вы по натуре человек уступчивый.

— В таком случае, вы знаете обо мне нечто, о чем я понятия не имею.

— Совершенно верно. О вас я знаю предостаточно. Но почти все это лишено какого бы то ни было смысла.

Больной выпрямился в кресле, расстегнутая рубашка распахнулась, обнажая бинты на груди и животе. Сложил перед собой руки, так что проступили вены на худых мускулистых предплечьях, спросил:

— Вы имеете в виду что-то, о чем еще не шла речь?

— Да.

— То, что я говорил в коме?

— Да нет. Ваш бред мы уже обсудили. Языки; основательное знание географии — города, о которых я ничего или почти ничего не знаю; то, что вы упорно не называли никаких имен, вы хотели их назвать, но все же не назвали; ваша склонность к противоборству: атаки, отступления, засады, погони — всегда яростные и неистовые. Мне даже приходилось привязывать вас, что поделаешь, раны еще не затянулись. С, этим мы покончили. Есть еще кое-что.

— Что вы имеете в виду? Что еще? Почему вы мне раньше не говорили?

— Потому что речь о вашем теле. О внешней оболочке, так сказать. Не уверен, что вы готовы принять и переварить новую информацию.

Незнакомец откинулся на спинку кресла, раздраженно нахмурившись:

— А об этом не пристало судить врачу. Я готов. В чем дело?

— Хорошо, тогда начнем с внешности. К примеру, ваше лицо.

— А что с ним?

— Вы родились с другим лицом.

— То есть как?

— Под увеличительным стеклом всегда заметны мелкие шрамы на коже — следы хирургического вмешательства. Вас переделали, старина.

— Переделали?

— У вас крутой подбородок, берусь утверждать, что на нем была ямочка. Ее убрали. В верхней части левой скулы — у вас высокие скулы, вероятно, славянские предки несколько поколений назад — микроскопические следы хирургического рубца. Осмелюсь предположить, что была удалена родинка. У вас английский нос, когда-то чуть более выступающий, чем теперь. Его слегка утоньшили. Ваши очень резкие черты смягчили, характер скрыли. Понимаете меня?

— Нет.

— Вы привлекательный человек, но ваше лицо узнаваемо скорее по тому, к какой категории оно относится, а не само по себе.

— Категории?

— Да. Вы типичный белый англосакс, каких видишь каждый день на лучших крикетных полях или теннисных кортах. Или в баре у Мирабель. Эти лица почти неотличимы одно от другого, не правда ли? Все на своем месте, зубы ровные, уши не оттопыриваются — ничто не нарушает гармонии, все правильно и несколько пресно.

— Пресно?

— Пожалуй, более подходящее слово «испорчено». Определенно уверенный в себе, даже высокомерный, вы привыкли поступать своевольно.

— Я все еще не понимаю, к чему вы клоните.

— Тогда смотрите. Измените цвет волос, изменится и лицо. Да, есть следы выцвечивания, краски. А уж если надеть очки или усы отрастить, вы — другой человек. И с возрастом та же история: я полагаю, вам лет тридцать пять — тридцать восемь, но вы можете стать старше лет на десять, а можете — на пять моложе. — Уошберн замолчал, наблюдая за собеседником, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Теперь об очках. Неделю назад вы прошли несколько тестов на остроту зрения, помните?

— Конечно.

— У вас стопроцентное зрение, и в очках вы не нуждаетесь.

— Я и не думаю, что когда-нибудь носил очки.

— Тогда почему я обнаружил следы несомненного использования контактных линз?

— Не знаю, ерунда какая-то…

— Позвольте предложить объяснение?

— Рад буду услышать.

— Не ручаюсь. — Доктор вернулся к окну и отсутствующе взглянул во двор. — Существуют специальные контактные линзы, не влияющие на зрение, а только изменяющие цвет радужной оболочки. А некоторые глаза больше других подходят для таких приспособлений. Обычно серые или голубые: у вас нечто среднее. При одном освещении серо-карие, при другом — голубые. Тут природа вам благоволила: перемены были невозможны, но они и не потребовались.

— Не потребовались для чего?

— Для того, чтобы изменить вашу внешность. Очень профессионально, должен сказать. Визы, паспорта, водительские удостоверения — все переделывается, если нужно. Цвет волос — от блондина до шатена. Цвет глаз — можно подделать и цвет глаз — зеленые, серые, голубые? Возможности широчайшие, согласитесь. И все в пределах этой узнаваемой категории, в которой лица сливаются, повторяя друг друга.

Больной с трудом поднялся, опираясь на руки, задерживая дыхание.

— Возможно и то, что это большая натяжка, а вы глубоко заблуждаетесь.

— Но есть следы, отметины. Это свидетельства.

— Истолкованные вами — с большой дозой цинизма. Предположим, меня заштопали после аварии. Вот вам и объяснение операции.

— Только не той, которую сделали вам. Окраска волос, удаление ямочек и родинок не относятся к восстановительным процедурам.

— А вы почем знаете? — сердито сказал неизвестный. — Разные бывают аварии, разные процедуры, вас там не было, вы не можете знать наверняка.

— Хорошо! Рассердитесь на меня. Вы это слишком редко делаете. А пока будете злиться, подумайте. Кем вы были? Кто вы сейчас?

— Торговый представитель одной из международных компаний, специализирующийся на торговле с Востоком… Возможно… или преподаватель иностранных языков. В каком-нибудь университете. Тоже возможно.

— Прекрасно, остановимся на чем-нибудь одном. Выбирайте!

— Я… нет, не могу. — Он беспомощно смотрел на доктора.

— Потому что сами не верите ни одной из ваших версий.

Человек покачал головой.

— Нет. А вы?

— Нет, — ответил Уошберн. — И объясню почему. Те знания, что вы перечислили, предполагают сидячий образ жизни, вы же обладаете телом, привычным к сильным физическим нагрузкам. Нет, я не хочу сказать, что вы профессиональный спортсмен, вы и не солдат, но у вас высокий мышечный тонус, хорошо тренированные и довольно сильные руки. В иных обстоятельствах я решил бы, что вы — чернорабочий, вынужденный по роду деятельности таскать тяжести, или рыбак, весь день занятый сетями, канатами и тросами. Однако ваш объем знаний, осмелюсь сказать, ваш интеллект исключает подобные возможности.

— Почему мне кажется, что вы хотите меня к чему-то подготовить? К чему-то другому.

— Потому что мы работаем вместе, плотно и напряженно, уже несколько недель. Вы уловили мою манеру.

— Значит, я прав?

— Да. Я хотел проверить, как вы примете то, что я вам только что рассказал. Хирургические операции, волосы, контактные линзы.

— И как я справился?

— С вопиющим спокойствием. Пора, больше нет смысла откладывать. Откровенно говоря, мне самому не терпится. Пойдемте.

Уошберн провел пациента за собой через гостиную в небольшую комнату, оборудованную для приема посетителей. Достал древний проектор, с проржавленным, растрескавшимся корпусом.

— Мне прислали его из Марселя, — сказал он, устанавливая аппарат на тумбочку и всовывая вилку в розетку. — Не чудо техники, но сгодится. Задерните, пожалуйста, шторы.

Человек без имени и памяти подошел к окну и опустил жалюзи, в комнате стало темно. Уошберн включил проектор, на белой стене высветился квадрат. Доктор достал кусочек целлулоидной пленки, заправил его в проектор.

Квадрат мгновенно заполнили увеличенные буквы.

«ГЕМАЙНШАФТБАНК»

БАНХОФШТРАССЕ, ЦЮРИХ

НОЛЬ-СЕМЬ-СЕМНАДЦАТЬ-ДВЕНАДЦАТЬ-НОЛЬ-ЧЕТЫРНАДЦАТЬ-ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ-НОЛЬ

— Что это? — спросил человек без имени.

— Смотрите. Вспоминайте. Думайте.

— Похоже на банковский счет.

— Верно. Название банка и его адрес. Вписанные от руки цифры заменяют имя владельца и по всей видимости являются сигнатурой владельца счета. Обычная процедура.

— Где вы это взяли?

— Извлек из вас. В буквальном смысле слова. Этот негатив был трансплантирован вам под кожу бедра. Справа. Числа вписаны вашей рукой, это ваша сигнатура. Можно отправляться в Цюрих.

Глава 2

Они выбрали имя Жан-Пьер. Никого не удивит, никого не заденет. Обычное имя для такого местечка, как Пор-Нуар.

Из Марселя пришли наконец выписанные Уошберном книги, шесть томов, различные по формату и толщине: четыре на английском, два на французском, медицинские работы о поражениях головы и головного мозга. Сечения мозга, сотни незнакомых слов, которые нужно было усвоить и понять. Затылочная и височная доли, кора головного мозга и соединительные ткани мозолистого тела, лимбическая система, особенно гиппокамп и сосковидные тела — все это отвечало за память. В случае повреждения наступала амнезия, потеря памяти.

Там были описаны эмоциональные стрессы, вызывающие истерию и афазию, которые тоже могли привести к частичной или полной потере памяти. К амнезии.

Амнезия.

— Никаких правил, — сказал темноволосый человек, протирая глаза, уставшие в тусклом свете настольной лампы. — Прямо геометрическая шарада, можно собрать из разных элементов. Физических, психологических — или и того и другого понемножку. Может быть постоянной, может — временной, полной и частичной. Никаких правил!

— Согласен, — сказал Уошберн, потягивая виски в кресле напротив. — Но я думаю, мы приближаемся к тому, что произошло. К тому, что, как мне кажется, произошло.

— Что же? — опасливо спросил незнакомец.

— Вы сами сказали: и того и другого понемножку. Хотя слово «понемножку» плохо вяжется со словом «обширный». Обширный шок.

— Какой обширный шок?

— Физический и психологический. Они были связаны, переплетены — две стороны человеческого опыта, два раздражителя.

— Сколько вы приняли сегодня?

— Меньше, чем вы думаете. Это к делу не относится. — Уошберн взял со стола пачку скрепленных листов. — Это ваша история с того дня, как вас выловили в море и доставили в мой дом. Физические травмы свидетельствуют о том, что обстоятельства, в которых вы оказались, предполагали психологический стресс с последующей истерией, вызванной девятичасовым пребыванием в воде, что усугубило психологический ущерб. Темнота, легкие, которым не хватает воздуха, — это орудия истерии. Все, что ей предшествовало, должно было быть стерто из памяти, чтобы вы могли справиться, выжить. Я понятно излагаю?

— Как будто. Голова сама себя защитила?

— Не голова, а сознание. Заметьте, это важное различие. К голове мы еще вернемся, но назовем ее иначе — мозг.

— Хорошо. Сознание, а не голова… которая есть мозг.

Уошберн в задумчивости перелистал страницы.

— Здесь собрано все, что удалось о вас узнать. Обычные медицинские данные: дозировка, время, реакция — но в основном сведения другого рода. Слова, которые вы используете, слова, на которые вы реагируете; фразы, которые вы употребляете, — когда я могу их записать, — как сознательно, так и те, что вы произносили во сне и пока находились в коме. Даже то, как вы ходите, как говорите или напрягаетесь, когда испуганы или видите что-либо вас интересующее. Вы полны противоречий: вы почти всегда подавляете кипящую в вас глубинную ярость, но она продолжает бурлить. Время от времени вас терзают какие-то болезненные раздумья, но вы редко даете волю гневу, который должна вызвать боль.

— Сейчас вы этого дождетесь, — перебил собеседник. — Мы уже сто раз обсуждали слова и фразы…

— И еще будем, — подтвердил Уошберн, — раз это приносит плоды.

— Я не знал, что есть какие-то плоды.

— Не личность и не занятия. Но постепенно обнаруживается, с чем вам удобнее и естественнее иметь дело. Это слегка пугает.

— Почему?

— Могу продемонстрировать на примере. — Доктор отложил папку с историей болезни, подошел к допотопному комоду и достал большой автоматический пистолет. Пациент напрягся. Уошберн принял к сведению его реакцию.

— Я никогда не пользовался этой штукой, честно говоря, смутно представляю себе, как это делается, но раз уж я здесь живу, оружие мне необходимо. — Он улыбнулся, потом вдруг без предупреждения бросил пистолет собеседнику. Легко, точно, профессионально тот подхватил оружие.

— Разберите его. Прямо сейчас.

Человек без имени посмотрел на оружие. Затем молча приступил к работе. Руки двигались спокойно и уверенно: менее чем за тридцать секунд пистолет был полностью разобран. Закончив, он вопросительно поднял глаза.

— Поняли, что я имею в виду? Среди множества ваших талантов — несомненное знание армейского вооружения.

— Армия? — вновь со страхом спросил пациент.

— Маловероятно, — ответил Уошберн. — Когда вы пришли в себя, я говорил вам о зубах. В армии так не пломбируют, поверьте. И, разумеется, косметическая операция совершенно исключает подобную возможность.

— Тогда что же?

— Не стоит задерживаться на этом. Лучше вернемся к тому, что с вами случилось. Мы остановились на сознании, помните? Психологический стресс, истерия… Не физическая травма, а психологическая нагрузка. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Продолжайте.

— Как только шок проходит, исчезают и нагрузки, поскольку нет угрозы психике. Когда это случится, ваши навыки и способности вернутся. Вы вспомните определенные поведенческие модели, возможно, это произойдет совершенно естественно, ваши реакции будут инстинктивными. Но всегда останется некий пробел, брешь в сознании, и это, по всей видимости, необратимо. — Доктор замолк, вернулся к креслу, сел, выпил и устало закрыл глаза.

— Продолжайте, — прошептал неизвестный.

Уошберн открыл глаза, остановив взгляд на пациенте.

— Вернемся к голове, которую мы назвали мозгом. Который, как физический орган, состоит из огромного количества клеток и взаимодействующих компонентов. Вы читали книги: лимбическая система, ткани гиппокампа и зрительных бугров, мозолистое тело, особенно технология лоботомии. Малейшее изменение может повлечь существеннейшие сдвиги. Это и случилось с вами. Вы перенесли физическую травму. Как будто поменялись местами элементы, физическая структура стала иной. — Уошберн снова замолчал.

— И… — настаивал пациент.

— Спад психологического напряжения позволит — уже позволяет — вашим способностям и навыкам вернуться к вам. Но не думаю, что вы когда-нибудь сумеете связать их со своим прошлым.

— Но почему? Почему нет?

— Потому что каналы, в которых жила информация о прошлом, претерпели изменения. Физически преобразовались настолько, что перестали функционировать как прежде.

Пациент не шевелился.

— Ответ в Цюрихе, — сказал он.

— Еще рано. Вы еще не готовы, не достаточно окрепли.

— Я окрепну.

— Обязательно.


Шли недели, продолжались словесные упражнения, росла стопка бумаг на столе, восстанавливались силы пациента.

Девятнадцатая неделя на исходе. Яркое солнечное утро, спокойное, сияющее Средиземное море. Пациент только что вернулся после часовой пробежки вдоль берега к холмам, он пробегал около двенадцати миль ежедневно, с каждым днем увеличивая скорость и сокращая число передышек. Он опустился в кресло у окна, тяжело дыша, весь взмокший. Он вошел в спальню через боковой вход, минуя гостиную. Так было легче, гостиная служила приемной, и там все еще оставалось несколько пациентов, дожидавшихся, когда их заштопают. И испуганно гадавших, в каком состоянии доктор будет сегодня утром. Собственно, все обстояло не так уже плохо, Джеффри Уошберн по-прежнему пил как буйный казак, но в седле держался. Словно в закромах его собственного разрушительного фатализма отыскались запасы надежды. И человек без памяти понял: эта надежда была связана с цюрихским банком на Банхофштрассе. Почему так легко вспомнилось название улицы?

Дверь в спальню резко отворилась, и в комнату ворвался сияющий Уошберн, в халате, заляпанном кровью больного.

— Получилось! — воскликнул он. В этом возгласе было больше ликования, чем ясности. — Открываю собственную биржу труда и живу на комиссионные. Это надежней.

— О чем вы?

— Это то, что вам нужно. Вам необходимо потрудиться на открытом воздухе, и две минуты назад господин Жан-Пьер Бесфамильный получил выгодную работу. По крайней мере на неделю.

— Как вам удалось? Я и не думал, что можно вскрыть такие возможности.

— Вскрыть пришлось гнойник на ноге Клода Лямуша. Я объяснил ему, что мои запасы средств для местной анестезии очень, очень ограничены. Мы поторговались, разменной монетой были вы.

— Значит, неделя?

— Если хорошо себя проявите, может, и больше. — Уошберн помолчал. — Но это ведь не так важно, правда?

— Сейчас я уже не знаю. Еще месяц назад — возможно, но не сейчас. Я говорил вам. Я готов отправляться в дорогу. Да и вы этого хотите. Меня ждет Цюрих.

— Более того: я хочу, чтобы в Цюрихе вы потрудились наилучшим образом. Мои побуждения сугубо эгоистичны, помилованию не подлежат.

— Я готов.

— Только по видимости. Поверьте, крайне важно, чтобы вы провели на воде более или менее продолжительное время, частично ночью. Не в управляемых условиях, не как пассажир, а подвергаясь суровым испытаниям — чем суровее, тем лучше.

— Очередное испытание?

— Я пользуюсь любой возможностью в этих скудных условиях. Если бы я мог устроить для вас крушение, устроил бы. Впрочем, Клод Лямуш сам в некотором роде стихийное бедствие — очень сложный человек. Нога его скоро заживет, и он отыграется на вас. Как и все остальные — ведь вы займете чье-то место.

— Очень вам обязан.

— Не стоит благодарности. Мы совместим сразу два стресса. Одна или две ночи на воде, если Лямуш не нарушит расписания, — это враждебная среда, которая способствовала развитию у вас истерии, — и неприязненное и подозрительное отношение окружающих — модель изначальной стрессовой ситуации.

— Еще раз спасибо. А если они решат выбросить меня за борт? Это, вероятно, будет самое лучшее испытание, но не знаю, какой от него будет толк, если я утону.

— До этого не дойдет, — усмехнулся Уошберн.

— Рад, что вы так уверены. Я — нет.

— Успокойтесь. Я — гарантия того, что с вами ничего не случится. Я, конечно, не Кристиан Барнард и не Майкл де Бейки,[5] но другого у этих людей нет. Я им нужен, они побоятся меня потерять.

— Но вы же хотите уехать. Я — ваша выездная виза.

— Неисповедимы пути Господни, дорогой мой пациент! Собирайтесь. Лямуш ждет вас в доке, он обучит управляться со снастями. Выходите в море завтра, в четыре утра. Представьте, как благотворна будет неделя в море. Думайте о ней как о круизе.


Подобного круиза еще не бывало. Шкипером этой грязной, промасленной рыбачьей шхуны был жалкий похабник, вообразивший себя капитаном Блаем,[6] матросами — четверка неудачников, без сомнения единственных на Пор-Нуаре, кто согласился работать с Клодом Лямушем. Пятым членом экипажа всегда был брат старшего из рыбаков, о чем тот не преминул напомнить человеку, который звался Жан-Пьером, едва шхуна вышла из бухты.

— Ты украл кусок хлеба у моего брата, — сердито шепнул рыбак между быстрыми затяжками. — Вырвал изо рта у детей!

— Только на неделю, — возразил Жан-Пьер. Было бы легче, значительно легче предложить компенсацию безработному рыбаку из денег Уошберна. Но доктор и его пациент решили воздержаться от подобных компромиссов.

— Надеюсь, ты умеешь управляться с сетями?

Конечно, он не умел.

В течение последующих семидесяти двух часов человеку, который звался Жан-Пьером, не раз приходило в голову, что стоило бы заплатить компенсацию. Издевательства не прекращались ни на минуту даже ночью — особенно ночью. Словно нарочно дожидались, когда он задремлет на провшивленном матрасе, чтобы окликнуть.

— Эй ты, заступай на вахту! Твой сменщик болен. Замени его!

— Вставай! Филипп пишет мемуары! Его нельзя беспокоить!

— Подъем! Днем ты порвал сети. Мы не желаем платить за твою глупость! Чини их!

Сети.

Если на одну сторону сети требовалось два человека, две его руки заменяли четыре. Если рядом был другой, основной вес все равно приходился на него, а то и доставался внезапный удар плечом, способный свалить с ног, чуть ли не скинуть за борт.

И Лямуш. Помешанный, меривший каждую пройденную милю рыбой, которую он потерял. Голос его походил на сиплый пароходный гудок. Он не обращался ни к кому, не предварив имени грязным ругательством, — привычка, чем дальше, тем больше бесившая пациента доктора Уошберна. Но его самого он трогать не решался, лишь послал доктору записку: «Только попробуйте еще раз такое проделать! Не суйтесь к моей лодке и моей рыбе!»

Лодка должна была вернуться на Пор-Нуар на исходе третьего для. Чтобы выгрузить рыбу, дать команде выспаться, пообщаться с женщинами или посидеть вдоволь в кабаке на берегу, а если посчастливится, совместить все три удовольствия. Это произошло, когда уже стал виден берег.

Сети были свернуты и уложены в средней части лодки. Незваный член команды, которого окрестили Жан-Пьер Пиявка, драил палубу шваброй с длинной ручкой. Двое других рыбаков опрокидывали ведра с морской водой под швабру, чаще окатывая Пиявку, чем палубу.

Полное ведро выплеснулось слишком высоко, и на мгновение пациент доктора Уошберна ослеп и потерял равновесие. Тяжелая щетка с металлической щетиной выпала из рук и ударила по ноге сидящего неподалеку рыбака.

— Черт побери!

— Простите, — спокойно сказал человек, который звался Жан-Пьером, протирая глаза.

— Что ты там болтаешь! — заорал рыбак.

— Я сказал: извините. И скажите своим друзьям, чтобы лили воду на палубу, а не на меня.

— Мои друзья не делают глупости!

— В глупости, которую совершил я, виноваты они.

Рыбак схватил щетку, вскочил и выставил ее как штык.

— Хочешь развлечься, Пиявка?!

— Полно, отдайте мне щетку.

— С удовольствием, Пиявка. Держи! — И он пихнул соперника щеткой прямо в грудь.

Произошло ли это потому, что швабра задела рубцы от ран, или прорвались унижение и гнев, скопившиеся за три дня издевательств, пациент доктора Уошберна не знал. Знал он одно: он должен ответить. И его ответ напугал его самого.

Он схватил правой рукой щетку и послал ее в живот обидчику. Одновременно левая нога взметнулась в воздух и ударила рыбака по шее.

— Тао! — Гортанный клич непроизвольно сорвался с его губ; он не знал, что это означает.

И не успев осознать, что происходит, он развернулся, и его правая нога стремительно протаранила левую почку рыбака.

— Че-сай!

Рыбак отлетел, затем бросился вперед, одержимый болью и яростью, раскинув руки, как клешни.

— Свинья!

Пациент присел, схватил противника за руку, дернул вниз, затем вскочил, рванул вверх, вывернув вправо, снова дернул, затем отпустил, одновременно нанеся каблуком сокрушительный удар по пояснице. Француз рухнул на груду сетей, ударившись головой о стенку планшира.

— Ми-сай! — И снова он не знал, что означает этот клич.

Другой рыбак схватил его сзади за шею. Пациент Уошберна обрушил левый кулак на бедро позади, затем нагнулся вперед, схватив локоть справа от своего горла. Резко нагнулся влево, напавший на него оказался в воздухе и, перелетев через палубу, напоролся на колесо лебедки.

Двое оставшихся членов команды налетели на него, молотя кулаками и ногами, не слушая призывов капитана:

— Le docteur! Rappelons le docteur! Va doucement![7]

Слова капитана так же не вязались со здравым смыслом, как и то, что он видел. Пациент Уошберна схватил одного из недругов за запястье, дернул вниз, одновременно вывернув влево. Человек взревел от боли — рука была сломана.

Пациент Уошберна сцепил пальцы, поднял над головой руки и опустил их, словно кувалду, на шею матроса со сломанным запястьем. Тот рухнул на палубу.

— Ква-сай! — отдался в ушах пациента Уошберна его собственный клич.

Четвертый рыбак бросился прочь, не сводя глаз с маньяка, который просто посмотрел на него.

Все кончено. Трое из пятерых лежат без сознания, жестоко наказанные за то, что сделали. Вряд ли кто-то из них будет в состоянии самостоятельно сойти на берег, когда шхуна причалит.

Слова Лямуша выражали одновременно два чувства, одинаково сильные: изумление и презрение.

— Откуда вы пришли, я не знаю, но с моей лодки вы уберетесь.

Человек без памяти оценил непреднамеренную иронию этих слов. Он тоже не знал, откуда пришел.


— Теперь вам нельзя здесь оставаться, — сказал Джеффри Уошберн, входя в полутемную спальню. — Я искренне верил, что могу предотвратить любое серьезное покушение на вас. Но я не могу защитить вас после того, что вы сделали.

— Меня спровоцировали.

— На то, что вы натворили? Сломанное запястье, раны на шее и лице, требующие наложения швов? Тяжелое сотрясение мозга и повреждение почки? Не говоря уже об ударе в пах, приведшем к опухоли? По-моему, это называется разделаться с противником.

— Иначе разделались бы со мной, и я уже был бы трупом. — Он замолчал, но продолжил, прежде чем Уошберн успел вмешаться: — Нам нужно поговорить. Кое-что произошло, ко мне пришли новые слова. Нам нужно поговорить.

— Нужно, но невозможно. Времени в обрез. Вам необходимо уехать. Я уже все подготовил.

— Прямо сейчас?

— Да. Я сказал им, что вы ушли в деревню, скорее всего за выпивкой. Родственники покалеченных рыбаков наверняка отправятся вас искать. Все: братья, зятья, кузены. У них будут ножи, колья, даже пара ружей. Не найдя вас в деревне, они вернутся. Они не успокоятся, пока в самом деле вас не найдут.

— Из-за драки, которую не я начал?

— Из-за того, что вы покалечили троих человек, которые лишатся по меньшей мере месячного заработка. И еще кое из-за чего, что гораздо важнее.

— Что это?

— Оскорбление. Чужак одолел не одного, троих уважаемых рыбаков Пор-Нуара.

— Уважаемых?

— В физическом отношении. Матросы Лямуша считаются самыми отпетыми в округе.

— Это же чушь!

— Не для них. Дело чести. Быстро соберите вещи. Здесь стоит бот из Марселя, капитан обещал спрятать вас и высадить в полумиле к северу от Ла-Сьота.

У человека без памяти перехватило дыхание.

— Значит, пора, — тихо сказал он.

— Пора! — ответил Уошберн. — Я понимаю, что сейчас владеет вашей душой. Чувство беспомощности, словно вы в открытом море без руля, чтобы поставить лодку на курс. Все это время я был вашим рулем, теперь меня не будет рядом, тут я ничего не могу поделать. Но поверьте мне, когда я говорю: вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

— В Цюрих, — добавил пациент.

— В Цюрих, — согласился Уошберн. — Я тут собрал кое-что для вас. Сложил в клеенчатый пояс. Обмотайте вокруг талии.

— Что это?

— Это все деньги, что у меня были, около двух тысяч франков. Не много, но на первое время хватит. И мой паспорт, вдруг пригодится. Мы приблизительно одного возраста, фотографии восемь лет; люди меняются. Но не позволяйте никому присматриваться. Это просто официальная бумага.

— А вы как без паспорта?

— Он мне не понадобится, если вы пропадете.

— Вы очень порядочный человек.

— Думаю, вы тоже… Насколько я вас знаю. Правда, того, кем вы были раньше, не знал, так что за него не поручусь. Хотел бы, да не могу.


Человек без памяти стоял на палубе и наблюдал, как удаляются огни Пор-Нуара. Рыбацкая лодка углублялась во тьму, как пять месяцев тому назад погрузился во тьму он сам.

Как погружался во тьму теперь.

Глава 3

На французском побережье ни огонька, только луна скупо освещает контуры прибрежных скал. Лодка мерно покачивалась на волнах метрах в двухстах от берега. Капитан кивнул в сторону побережья.

— Между этими двумя скалами — песчаный пляж. Не очень большой, но вы доберетесь до него, если поплывете вправо. Мы можем подойти еще на тридцать — сорок футов, это лишние минута-две.

— Вы и так сделали больше, чем я ожидал. Благодарю вас.

— Не стоит. Я плачу долги.

— И я один из них?

— Вроде того. Доктор с Пор-Нуара заштопал троих из моей команды пять месяцев назад, после того чудовищного шторма. Так что вы не единственный, кто пострадал.

— Шторм? Вы знаете меня?

— Вы лежали на операционном столе, белый как мел, но я вас не знаю и не хочу знать. У меня тогда не было ни денег, ни улова, доктор сказал, что я могу заплатить, когда дела будут обстоять лучше. Вот теперь я плачу.

— Мне нужны документы, — сказал беглец, почуяв, что может надеяться на помощь. — Мне необходимо переделать паспорт.

— При чем тут я? — спросил капитан. — Я лишь обещал высадить вас здесь, в этом местечке к северу от Ла-Сьота. И все.

— Вы бы этого не сказали, если бы не могли сделать еще что-нибудь.

— Я не повезу вас в Марсель. Не хочу нарываться на полицию. У берега полно патрульных лодок. Ищут наркотики и наркоманов. Платишь им либо расплачиваешься двадцатью годами за решеткой.

— Что означает, я могу добыть бумаги в Марселе. А вы мне поможете.

— Я этого не говорил.

— Говорили. Мне нужна некоторая услуга, и эту услугу мне могут оказать в городе, куда вы меня не отвезете, — тем не менее услуга возможна. Вы сами сказали.

— Что сказал?

— Что обсудите это со мной в Марселе, если я доберусь туда без вас. Теперь скажите где.

Шкипер вгляделся в лицо незнакомца; решиться было нелегко, но он все же решился.

— Кафе на улице Сарразен, к югу от старой гавани. Называется «Ле Бук де Мер». Сегодня вечером, между девятью и одиннадцатью часами. Имейте при себе деньги, хотя бы аванс.

— Сколько?

— Как договоритесь.

— Хотя бы приблизительно.

— Если у вас уже есть какой-нибудь паспорт, обойдется дешевле, если нет — придется украсть.

— Я же сказал, паспорт у меня есть.

Капитан пожал плечами.

— Полторы-две тысячи франков. Зряшный разговор?

Жан-Пьер подумал о непромокаемом поясе, обмотанном вокруг талии. В Марселе он лишится денег, но там же обретет паспорт, с которым можно двигаться в Цюрих.

— Я достану деньги, — объявил незнакомец, сам не зная, откуда взялась такая уверенность. — До вечера.

Капитан вгляделся в призрачную береговую линию.

— Все, теперь вы сами по себе. И запомните, если случится так, что в Марселе мы не встретимся, вы меня никогда не видели, я вас никогда не видел. И никто из моей команды вас никогда не видел.

— Я буду. Кафе «Ле Бук де Мер», улица Сарразен, к югу от старой гавани.

— Все в руках Божьих, — сказал шкипер, кивая рулевому лодки.

Заработали моторы.

— Кстати, — добавил капитан, — завсегдатаи «Ле Бук» не привыкли к парижскому выговору. На вашем месте я бы подстроился.

— Спасибо за совет, — сказал беглец, спуская с планшира ноги и погружаясь в воду. Рюкзак он поднял над водой, работая ногами, чтобы оставаться на плаву. — Увидимся вечером! — крикнул он и взглянул на черный корпус лодки.

На палубе не было никого, капитан ушел. Лишь волны плескались о дерево, и приглушенно тарахтел двигатель.

Теперь вы сами по себе.

Он поежился и поплыл в холодной воде, выворачивая к берегу, помня, что надо держать вправо, на скалы. Если капитан не ошибся, течение вынесет его на невидимый берег.


Капитан не ошибся: он чувствовал, как откатывающиеся волны затягивали его босые ноги в песок, поэтому последние ярдов тридцать были самыми трудными, но брезентовый рюкзак, который он держал над водой, остался сухим.

Несколько минут спустя он уже сидел на дюне, поросшей дикой травой. Высокий камыш мерно покачивался на свежем ветру, в ночном небе пробивались первые утренние лучи. Через час солнце будет высоко, и он отправится в путь.

Жан-Пьер открыл рюкзак и достал оттуда одежду: пару ботинок, толстые носки, брюки и грубую рубашку. Когда-то в прошлом он научился складывать вещи, экономя место: в рюкзаке помещалось гораздо больше, чем можно было подумать. Где он этому научился? Зачем? Вопросам не будет конца. Он встал, снял шорты, которые дал ему Уошберн, расстелил на дюне, чтобы высохли, — все пригодится, — снял майку и тоже расстелил.

Обнаженный, он стоял на дюне, ощущая разом возбуждение и тупую боль под ложечкой. Боль была страхом, он знал. Возбуждение ему тоже было понятно.

Он прошел первое испытание. Доверился интуиции и нашел нужные слова, сказал то, что нужно. Еще час назад он знал лишь, что у него есть цель — Цюрих, знал он и то, что придется пересекать границы, иметь дело с чиновниками. Паспорт восьмилетней давности столь очевидно принадлежал не ему, что даже самый бестолковый таможенник это определит. Даже если удастся каким-то образом попасть в Швейцарию, оттуда придется выбираться; с каждым шагом шансы быть задержанным повышались. Он не мог этого допустить. Пока не мог, пока не узнал больше. Ответы были в Цюрихе, у него должна быть возможность свободно передвигаться.

Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

Прежде чем наступит новый день, его сведут с профессионалом, который переделает паспорт Уошберна, превратит его в пропуск через границы. Это первый конкретный шаг, но для него нужны деньги. И немалые. Двух тысяч франков, которые дал ему доктор, может не хватить даже на паспорт. А что толку в паспорте, когда нет средств на дорогу? Деньги. Нужно раздобыть денег. Следует это обдумать.

Человек, который звался Жан-Пьером, оделся и лег на песок, глядя в небо, светлеющее с каждой минутой. Рождался новый день, а с ним рождался и он.


Он бродил по узким мощенным камнем улочкам Ла-Сьота, заходил в магазинчики, попадающиеся на пути, скорее для того, чтобы поговорить с продавцами. Странно было ощущать себя частью людского потока, а не отщепенцем, выловленным из океана. Он помнил последний совет капитана и старался имитировать гортанный местный диалект. Так можно бродить по городу неприметным приезжим.

Деньги.

В Ла-Сьота был квартал, где, очевидно, обслуживали богатых клиентов. Магазины здесь были чище, товары значительно дороже и качественней, рыба свежее, мясо лучше, чем во всем городе. Даже овощи здесь блестели; многие, экзотические, прибыли из Северной Африки и Среднего Востока. Этот район чем-то напоминал Париж или Ниццу, помещенные в окружение, типичное для прибрежных городов среднего достатка. В конце мощеной дорожки, отделенное с обеих сторон от магазинов вылизанной лужайкой, стояло маленькое кафе.

Деньги.

Человек без памяти вошел в мясную лавку, отдавая себе отчет в том, что владелец не в восторге от него и взглянул отнюдь не доброжелательно. Продавец обслуживал какую-то пару средних лет, манера речи и все повадки которых не оставляли сомнения: это прислуга в одном из загородных имений. Они говорили коротко, четко и требовательно.

— Телятина на прошлой неделе никуда не годилась. На этот раз выберите получше, иначе я буду вынуждена заказывать в Марселе.

— А в другой раз, — добавил мужчина, — маркиз заметил, что бараньи отбивные очень тонкие. Повторяю, полный дюйм и еще четверть.

Владелец вздыхал и горестно пожимал плечами, извинялся, бормотал заверения. Женщина обернулась к спутнику, с ним она разговаривала тем же повелительным тоном.

— Подожди, пока упакуют продукты. Отнесешь их в машину, потом зайдешь за мной к бакалейщику.

— Хорошо, дорогая.

Женщина удалилась, голубь отправился клевать семена раздора в другом месте. Едва она скрылась, ее муж обернулся к хозяину, высокомерие сменила приветливая улыбка.

— Обычный день, а, Марсель? — спросил он, доставая из кармана пачку сигарет.

— Бывали лучше, бывали хуже. А отбивные действительно были тонкими?

— Боже, ну конечно нет! Маркиз не в состоянии определить разницу. Но ты ведь знаешь, она любит, когда я жалуюсь.

— А где ваш маркиз сейчас?

— Да в соседнем баре, ждет свою шлюшку из Тулона. После обеда заберу его и отвезу домой, по секрету от маркизы. Сам-то он к этому времени не сможет сесть за руль. Он встречается с ней в комнате Жан-Пьера, что над кухней.

— Слыхал.

При упоминании этого имени пациент доктора Уошберна обернулся от витрины. Сработал рефлекс, но движение неизвестного клиента не ускользнуло от продавца.

— Чего желаете? — спросил он.

Настало время отказаться от гортанного выговора.

— Мне вас рекомендовали друзья из Ниццы, — начал он, его произношение больше подошло бы для набережной Орсэ, чем для маленького городка.

— Неужели? — расплылся владелец, на ходу переоценивая посетителя. Среди его клиентов, особенно тех, что помоложе, встречались люди, любившие одеваться прямо противоположно своему положению и статусу. Простая рубашка даже вошла в моду. — Вероятно, вы у нас впервые?

— Моя яхта требует небольшого ремонта, и мы, к сожалению, никак не сможем добраться до Марселя сегодня днем.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Незнакомец рассмеялся.

— Безусловно, можете, шеф-повару. Он придет позже, а я имею на него некоторое влияние.

Мясник и его приятель рассмеялись.

— Не сомневайтесь, мсье, — сказал владелец магазина.

— Мне понадобится дюжина утят и, скажем, полторы дюжины отбивных.

— К вашим услугам!

— Прекрасно, тогда я пошлю нашего повара прямо к вам. — Человек без памяти перевел взгляд на мужчину рядом. — Кстати, я не мог не слышать, вы упоминали маркиза. Случайно, не этот болван д’Амбуа? Кажется, мне кто-то говорил, что у него имение в этих краях.

— Нет, мсье, — ответил слуга. — Нашего хозяина зовут маркиз де Шамфор. Замечательный человек, мсье, но у него неприятности. Неудачная женитьба, мсье. Очень неудачная, это не секрет.

— Маркиз де Шамфор? Кажется, мы встречались… Он небольшого роста…

— Нет, нет. Наоборот, высокий, вроде вас.

— Неужели?

Быстро и тщательно бывший пациент Уошберна изучил все входы и выходы из маленького двухэтажного кафе — разносчик заблудился в незнакомом месте. На второй этаж вели две лестницы, одна из кухни, другая — прямо от главного входа и небольшого фойе, ею пользовались постоянные клиенты, чтобы наведаться в уборные наверху. Было также окно, позволяющее любому заинтересованному лицу видеть всех, кто поднимается по этой лестнице. Пациент доктора Уошберна был уверен, что если подождет достаточно долго, то увидит двоих людей. Они, без сомнения, поднимутся по отдельности, направляясь не к ванным комнатам, а к спальне над кухней. Интересно, какой из дорогих автомобилей, припаркованных на тихой улочке, принадлежит маркизу де Шамфору, подумал он. Впрочем, все равно, он сегодня не понадобится владельцу.

Деньги.

Женщина появилась около часа дня. Блондинка. Длинные волосы слегка растрепал ветер, голубой шелк блузки туго обтягивал роскошную грудь, длинные загорелые ноги грациозно вышагивали в туфельках на шпильках, узкая белая юбка подчеркивала плавную, текучую линию бедра. У маркиза, возможно, имелись неприятности, но и вкус у него имелся.

Через двадцать минут девушка уже поднималась по лестнице. Меньше чем через минуту оконный проем заполнила другая фигура: темные брюки и блейзер. Человек без памяти отсчитывал минуты, надеясь, что у маркиза есть часы.

Неся брезентовый рюкзак в руках, как мог незаметно, пациент доктора Уошберна направился к главному входу. Войдя внутрь, повернул налево в фойе, извинившись, обогнал пожилого мужчину, тащившегося по лестнице, поднялся на второй этаж и снова повернул налево по длинному коридору в сторону спальни над кухней. Миновал ванные комнаты, остановился у закрытой двери в конце узкого прохода и замер, прижавшись спиной к стене. Пожилой мужчина скрылся за дверью уборной.

Машинально — не задумываясь — пациент доктора Уошберна поднял мягкий рюкзак и прижал к центру дверной панели. Крепко держа его вытянутыми руками, отступил назад и одним молниеносным движением врезал левым плечом по рюкзаку, правой рукой придержав дверь, чтобы не ударилась о стену. Внизу никто ничего не услышал.

— Боже! — завизжала женщина. — Кто?..

— Тихо!

Маркиз де Шамфор скатился с обнаженной блондинки, перевалившись через край кровати на пол. Вид у него был комический: крахмальная рубашка, безукоризненно повязанный галстук и длинные черные шелковые носки. Все. Женщина схватила покрывало, пытаясь хоть как-то смягчить щепетильность ситуации.

Человек без памяти быстро скомандовал:

— Не шуметь! Если будете слушаться, я не причиню вам вреда!

— Вас наняла моя жена! — закричал маркиз; у него с трудом ворочался язык, взгляд блуждал. — Я заплачу вам больше!

— Отличное начало, — отозвался неизвестный гость. — А теперь раздевайтесь. Рубашка, галстук, носки. — Он заметил золотой браслет, поблескивавший на запястье маркиза. — И часы.

Через несколько минут перевоплощение совершилось. Одежда маркиза оказалась не совсем по плечу, зато качество ее не оставляло сомнений. Часы были дорогими и изысканными, а в портмоне де Шамфора нашлось больше тридцати тысяч франков. Ключи от машины тоже выглядели неплохо — брелок с монограммой из чистого серебра.

— Ради всего святого, оставьте мне вашу одежду! — взмолился маркиз, сквозь туман алкоголя он начал осознавать, в какое чудовищное положение попал.

— К сожалению, не могу, — ответил налетчик, складывая в рюкзак свои вещи и одежду блондинки.

— Не смейте трогать мои вещи! — завизжала она.

— Кажется, я просил не повышать голос.

— Хорошо, хорошо, — согласилась она. — Но вы не можете…

— Могу. — Незнакомец оглядел комнату: на столике у окна стоял телефон. Он подошел и вырвал шнур из розетки. — Теперь вас никто не побеспокоит.

— Вы так просто не уйдете! — кипятился маркиз. — Все равно попадетесь в лапы полиции!

— Полиция? Вы полагаете, вам стоит позвать полицейских? Придется составлять протокол, описывать все обстоятельства дела. Не думаю, что это удачная идея. Гораздо разумнее дождаться того парня, что должен забрать вас отсюда после обеда. Я слышал, он собирался провести вас в конюшни, так, чтобы маркиза не видела. Принимая во внимание все эти соображения, я искренне полагаю, что так вам и следует поступить. Уверен, что вы сумеете придумать объяснение поприличнее, чем то, что здесь произошло. Я не стану опровергать вас. — Он взял свой рюкзак и вышел из комнаты, прикрыв за собой разбитую дверь.


Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

Он ее находил, и это немного пугало. Что говорил Уошберн? Ваши навыки и способности вернутся… Но не думаю, что вы когда-нибудь сумеете связать их со своим прошлым. Прошлое. Каково это прошлое, если судить о нем по тем способностям, что он успел проявить за последние двадцать четыре часа? Где научился так драться, увечить людей, выбрасывая в ударе ногу и разя, как молотом, сцепленными руками? Откуда с точностью знал, куда наносить удары? Кто научил его использовать преступную сметку, принуждая людей сотрудничать против воли? Каким образом он так быстро составил план действий, основываясь на одних недомолвках, уверенный, однако, что интуиция его не подводит? Где научился в разговоре, случайно подслушанном в мясной лавке, распознавать возможность осуществить вымогательство? Естественнее, вероятно, было бы просто подумать об ограблении. Боже, как он мог?

Чем дольше вы будете сопротивляться, чем больше себя мучить, тем хуже.

Он сосредоточился на дороге и на красного дерева панели управления, которой был оснащен роскошный «ягуар» маркиза де Шамфора. Множество приборов были ему не знакомы, прошлое не содержало богатого опыта по обращению с подобными автомобилями. Уже кое-что.

Менее чем через час остался позади мост через широкий канал, начался Марсель. Маленькие каменные домики, вырастающие из воды, узкие улочки и стены — предместья старой гавани. Он знал эти места и в то же время не знал. Высоко вдали, на одном из окрестных холмов, возвышался кафедральный собор со статуей Святой Девы. Нотр-Дам-де-ла-Гард… Название само всплыло в мозгу, он видел его раньше — и, однако, не видел.

О Боже! Прекрати это!

Через несколько минут он уже был в пульсирующем центре города, мчался по людной Канебьер с множеством дорогих магазинов; по обе стороны улицы лучи дневного солнца отражались от затемненного стеклянного полотна, и по обе стороны размещались бесчисленные уличные кафе. Он свернул налево, к бухте, оставляя позади склады, маленькие фабрики и загоны для автомобилей, готовых к транспортировке на север — в Лион, Париж, Сент-Этьен. И на юг, через Средиземное море.

Интуиция. Доверяться интуиции. Ничем нельзя пренебрегать. Каждое средство должно быть немедленно применено: камень имеет ценность, если его можно бросить, автомобиль — если кому-нибудь нужен. Он выбрал стоянку, где новые автомобили соседствовали с подержанными, но и те и другие были дорогими. Припарковался у обочины и вышел. За оградой виднелся зев маленького гаража, сновали механики в спецодежде с инструментами. Человек без памяти побродил среди машин, пока не увидел мужчину в костюме в тоненькую полоску, к которому его подтолкнула интуиция.

На переговоры не ушло и десяти минут, объяснений почти не потребовалось, переправка машины с забитыми номерами на двигателе в Северную Африку была гарантирована.

Ключи с монограммой были обменяны на шесть тысяч франков, примерно пятую часть стоимости «ягуара». Затем пациент доктора Уошберна поймал такси и попросил отвезти его к ростовщику, не задающему лишних вопросов. Дополнительных разъяснений не потребовалось, Марсель есть Марсель. И через полчаса золотые часы с браслетом сменил на его запястье хронометр фирмы «Сейко», а в кармане прибавилось восемьсот франков. Ценность всякой вещи измеряется ее практичностью, хронометр был ударопрочным.

Следующим шагом стал магазинчик средних размеров в юго-западной части города. Одежда была выбрана, оплачена и надета там же в примерочной, вещи маркиза оставлены в магазине. Он купил также кожаный чемодан, сложил туда смену одежды и старый брезентовый рюкзак. Посмотрел на часы — около пяти, пора найти подходящий отель. Он почти не спал уже несколько дней; прежде чем отправиться на улицу Сарразен в кафе «Ле Бук де Мер», где предстояло подготовить поездку в Цюрих, нужно было отдохнуть.

Он лежал на спине, уставившись в потолок, на гладкой белоснежной поверхности которого плясали блики уличных фонарей. Ночь спустилась на Марсель стремительно, а вместе с ней явилось и некое чувство свободы. Словно тьма была огромным покрывалом, заслонившим резкий свет дня, который открывал слишком многое слишком быстро. Он узнал о себе еще кое-что: ночью он чувствовал себя уверенней. Как полуголодный кот, что отправляется за пропитанием после заката. Но тут было некое противоречие, и он это осознавал. В течение всех пяти месяцев, проведенных на Пор-Нуаре, он алкал, он жаждал солнечного света, ждал каждого рассвета, на закате мечтал лишь об одном — чтобы скорее настал день.

С ним что-то происходит; он меняется.

Уже произошло. То, что навело его на мысль о добыче пропитания по ночам. Двенадцать часов назад он был еще на борту рыбацкой лодки в открытом море, с двумя тысячами франков вокруг пояса. Две тысячи франков — это несколько меньше, чем пятьсот американских долларов, согласно курсу обмена в отеле. Теперь у него несколько смен приличной одежды, номер в достаточно дорогой гостинице, а в бумажнике от Луи Виттона, принадлежавшем маркизу де Шамфору, — двадцать три тысячи франков… почти шесть тысяч американских долларов.

Кто он такой, если способен на то, что произошло за последние сутки?

Господи, прекрати это!


Улица Сарразен была такой старинной, что в другом городе могла бы стать главной артерией — широкая аллея, соединяющая улицы, возникшие столетиями позже. Но это Марсель: старинное уживается со старым, и то и другое одинаково неуютно сосуществует с новым. В длину улица Сарразен не превышала двухсот футов, застывшая во времени между каменными стенами прибрежных домов, лишенная фонарей, скапливающая дымку, что накатывала с гавани. Удобное место для кратких встреч людей, не склонных беседовать при свидетелях.

Единственным источником шума и света было кафе «Ле Бук де Мер». Оно располагалось примерно посередине улицы в бывших конторах XIX века. Немало каморок было разрушено, чтобы разместить большой бар со столиками, столько же оставлено для более уединенных свиданий. Это был ответ побережья тем укромным кабинетам, которые можно найти в ресторанах фешенебельной улицы Канебьер, и, соответственно положению, их закрывали занавески, а не двери.

Человек, звавшийся Жан-Пьером, пробирался меж занятыми столиками, сквозь пелену табачного дыма, с извинениями протискиваясь мимо еле стоящих на ногах рыбаков, пьяных матросов и краснолицых проституток, присматривающих постель, в которой можно отдохнуть, а заодно и заработать несколько франков. Вглядывался в обитателей кабинок, словно капитан, разыскивающий загулявших членов команды, пока наконец не увидел недавнего знакомца. С ним был еще один человек. Худое, бледное лицо, узкие глазки, как у любопытного хорька.

— Садитесь, — сказал суровый шкипер. — Я думал, вы раньше объявитесь.

— Вы сказали, между девятью и одиннадцатью. Сейчас без четверти одиннадцать.

— Вы заставили нас ждать, вам и платить за виски.

— С удовольствием. Закажите что-нибудь поприличнее, если, конечно, здесь такое водится.

Приятель шкипера улыбнулся. Все идет как надо.

Конечно, переделать паспорт — штука сложная, но при определенном мастерстве, хорошем оборудовании и соответствующем навыке — вполне реальная.

— Сколько?

— Работа ювелирная, да и оборудование недешево. Короче, две с половиной тысячи франков.

— Когда я смогу его получить?

— Аккуратность, мастерство требуют времени. Три или четыре дня, да и то мастеру придется торопиться, он будет меня ругать.

— Даю еще тысячу франков, чтобы завтра паспорт был у меня.

— В десять утра, — сказал бледнолицый не раздумывая. — Все беру на себя.

— Что вывезли с Пор-Нуара? — вступил в разговор капитан. — Не алмазы ли?

— Талант, — ответил человек без памяти безотчетно, но искренне.

— Нужна фотография, — сказал посредник.

— Я сделал сегодня днем. — Клиент достал из кармана небольшую квадратную карточку. — С вашим оборудованием, я уверен, вы сможете сделать ее поконтрастней.

— Недурной костюмчик, — сказал капитан, передавая снимок бледнолицему.

— Неплохо сшит, — согласился пациент доктора Уошберна.

Место утренней встречи было согласовано, за выпивку заплачено, капитан успел свернуть свои пять сотен франков под столом. Переговоры закончились, клиент вышел из кабинки и направился к выходу, вновь пробираясь сквозь людный, шумный, задымленный зал.

Все произошло так стремительно и неожиданно, что раздумывать было некогда. Только действовать.

Столкновение произошло случайно, но этот взгляд задержался на нем явно не случайно: глаза чуть ли не вылезали из орбит, раскрывшись в изумлении, почти страхе.

— Нет! Боже! Не может быть! — Незнакомец бросился в толпу, но человек без памяти догнал его и схватил за плечо.

— Подождите!

Тот вновь вырвался.

— Ты!.. Ты умер! Ты не мог остаться в живых.

— Я остался в живых. Что ты знаешь?

Лицо незнакомца исказилось яростью: глаза сощурились, открытый рот хватал воздух, обнажая желтые зубы, похожие на звериные клыки. Внезапно он выхватил нож, щелчок выскакивающего лезвия был слышен даже сквозь гул переполненного зала. Рука с ножом рванулась вперед, целясь пациенту Уошберна прямо в живот.

— Все равно я уничтожу тебя! — просипел убийца.

Пациент Уошберна увернулся и выбросил в ударе левую ногу. Каблук угодил в тазовую кость противника.

— Че-сай! — Эхо оглушило его.

Человек рухнул на выпивающую троицу, нож упал на пол. Его увидели; раздались крики, сбежались люди, насилу растащили дерущихся.

— Убирайтесь отсюда!

— Проваливайте в другое место! Там разбирайтесь!

— Нам полиция не нужна! Пьяные ублюдки!

Грубый марсельский выговор перекрыл обычную какофонию звуков. Пациента Уошберна окружили; он смотрел, как пробирается сквозь толпу, держась за пах, тот, кто хотел его смерти.

Кто-то, думавший, что он умер, — хотевший, чтобы он умер, — знает, что он жив.

Глава 4

Салон «каравеллы», совершающей рейс в Цюрих, был забит до отказа; узкие кресла казались еще более неудобными оттого, что самолет болтало. На руках у матери заплакал грудной ребенок, следом захныкали другие дети, глотая восклицания страха, когда родители, улыбаясь, робко уговаривали их, что все хорошо, сами в это не веря. Большинство остальных пассажиров молчали, некоторые пили виски с очевидно большей поспешностью, чем обычно. Кое-кто шутил и смеялся, однако напускная бравада скорее подчеркивала неуверенность, чем скрывала. Ужасный полет означает разное для разных людей, но никому не миновать сердцевинного ужаса. Заключая себя в металлический цилиндр, поднимающийся на высоту в тридцать тысяч футов над землей, человек уязвим. В одном затянувшемся, душераздирающем пике он может рухнуть на землю. И к сердцевинному ужасу прибавлялись основополагающие вопросы. Какие мысли пронесутся в голове человека в такое время? Как он будет себя вести?

Пациент доктора Уошберна пытался угадать; для него это было важно. Он сидел у иллюминатора и не сводил глаз с крыла самолета, наблюдая, как широкое полотно металла прогибается и трепещет под ожесточенными ударами ветра. Воздушные потоки сталкивались друг с другом, вколачивая в сработанный человеком аппарат смирение, предупреждая крохотных наглецов, что им не дано тягаться с исполинскими недугами природы. Стоит слегка превысить предел упругости, и крыло надломится, конечность, отвечающая за подъемную силу, оторвется от цилиндрического тела, рассыплется по ветру; стоит отлететь заклепке, и произойдет взрыв, за которым последует душераздирающее падение.

Что он сделает? Что подумает? Кроме безотчетного страха смерти и забвения, испытает ли что-нибудь еще? Вот чем надо заняться: это то самое включение, о котором говорил Уошберн. Он вспомнил слова доктора. Если вы наблюдаете какую-нибудь стрессовую ситуацию — и располагаете временем, — изо всех сил постарайтесь мысленно в нее включиться. Ассоциируйте свободно, как только сможете; пусть ваше сознание наполняют слова и образы. Они могут содержать ключи к разгадке.

Он продолжал смотреть в окно, целеустремленно стараясь пробудить свое подсознание, не отводя взгляда от бушевания природы за стеклом, молча «изо всех сил стараясь» дать всплыть словам и образам.

Они возникли — медленно. Снова была темнота… свист ветра, оглушающий, бесконечный, постоянно увеличивающийся, ему даже показалось, что голова вот-вот лопнет. Голова… Воздушные потоки хлещут по левой стороне головы, обжигая кожу, заставляя поднимать левое плечо, чтобы прикрыться… Левое плечо. Левая рука. Рука поднята, ладонь в перчатке крепко сжимает какой-то гладкий металлический предмет; правая вцепилась в… в ремень; он вцепился в ремень, чего-то ожидая. Сигнала… вспышки света, или толчка в плечо, или и того и другого. Сигнал! Наконец. И он бросается вниз. В пустоту, в темноту, его тело кувыркается, кружится, уносится в ночное небо. Он прыгнул с парашютом!

— Etes-vous malade?[8]

Его безумные грезы прервались; нервный пассажир рядом тронул его левую руку — поднятую над головой, с растопыренными, словно для защиты, пальцами. Правая рука прижата к груди, пальцы стиснули ткань пальто. По лбу градом катился пот: получилось. Нечто — иное — возникло коротко — безумно — в его сознании.

— Pardon, — пробормотал он, опуская руки на колени. — Un mauvais rêve.[9]

Ветер утих, самолет выровнялся. Улыбки на измученных лицах стюардесс снова стали искренними, смущенные пассажиры переглядывались.

Пациент доктора Уошберна осмотрелся, но не пришел ни к какому выводу. Он был поглощен образами и звуками, столь явственно возникшими перед его мысленным взором и слухом: прыжок с самолета… вспышка… сигнал… стальной ремешок… Он прыгал с парашютом. Где? Зачем?

Перестань мучить себя!

Чтобы отвлечься, он вытащил из нагрудного кармана новый паспорт и раскрыл его. Как и следовало ожидать, фамилию сохранили, она была достаточно распространенной; имя Джеффри заменили на Джордж так искусно, что не подкопаешься. С фотографией тоже поработали на славу: теперь невозможно было сказать, что это просто моментальный снимок.

Номер, конечно, изменили — теперь можно не бояться иммиграционных служб с их компьютерами. По крайней мере до первой проверки — дальше все было на ответственности покупателя. За эту гарантию приходилось платить не меньше, чем он заплатил за аккуратность и мастерство, потому что она требовала связей с Интерполом и иммиграционными расчетными палатами. Таможенным служащим, компьютерщикам, чиновникам пограничных служб регулярно платили за эту жизненно важную информацию; они редко ошибались. А если когда и ошибались, могли лишиться глаза или руки — таковы были продавцы фальшивых паспортов.

Джордж П. Уошберн. Ему было неуютно с этим именем; владелец оригинала слишком хорошо научил его мысленно включаться и ассоциировать. Джордж  П. скрыло Джеффри Р., человека, которого поглотила необходимость бежать — бежать из подлинности под прикрытие личины. А к этому он стремился меньше всего; больше жизни хотел он знать, кто он.

Или не так?

Неважно. Ответ в Цюрихе. В Цюрихе…

— Дамы и господа! Через несколько минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Цюриха…


Он знал название отеля — «Карийон дю Лак». Не раздумывая, назвал его таксисту. Где мог он слышать это название? Может, прочел в рекламном проспекте «Добро пожаловать в Цюрих» — в самолете в эластичных кармашках кресел было полно подобных брошюр.

Нет, не похоже. Он почему-то хорошо знал этот вестибюль: тяжелое, темное полированное дерево, огромные зеркальные окна, выходящие на озеро. Он бывал здесь раньше, стоял на том же самом месте, что и сейчас, — перед высокой мраморной стойкой. Слова дежурного подтвердили это, разорвавшись подобно бомбе:

— Рад снова видеть вас, сэр! Добро пожаловать! Давненько не заглядывали к нам.

Давненько? Сколько? Назови меня по имени! Ради Бога. Я не знаю тебя! Я не знаю себя! Помоги мне! Пожалуйста, помоги мне!

— Вы правы, я давно не был в Цюрихе, — ответил он. — Будьте любезны, помогите мне. Я вывихнул кисть, мне трудно писать. Не могли бы вы заполнить регистрационную карточку вместо меня? А я потом подпишу, как смогу.

Сказав это, бедняга затаил дыхание. А вдруг любезный человек за стойкой попросит его повторить фамилию, произнести по буквам?

— Извольте, — сказал клерк, развернул к себе бланк и спокойно начал заполнять его. — Может быть, желаете обратиться к врачу?

— Благодарю вас, позже.

Клерк все еще продолжал писать, затем перевернул листок, предлагая гостю поставить подпись.

Мистер Дж. Борн. Нью-Йорк, США.

Он уставился на бланк, завороженный, ошеломленный. Теперь он по крайней мере знает часть своего имени, страну и город, где жил. Дж. Борн. Джон? Джеймс? А может, Джозеф?

— Что-нибудь не так, мистер Борн? — спросил клерк.

— Нет-нет, все отлично. — Он взял ручку, имитируя вывих.

Что он должен написать? Свое имя? Нет, он подпишется так же, как написано на бланке: м-р Дж. Борн. Стараясь держаться как можно естественнее, пациент доктора Уошберна вывел имя, надеясь, что в сознании всплывут какие-нибудь мысли и образы. Увы. Ничего не произошло. Просто он подписывался незнакомым именем. Ничего при этом не чувствуя.

— Я уже начал нервничать, — сказал клерк. — Подумал, что допустил ошибку. Неделя была сложной, да и сегодня такой беспокойный день!

А что, если он и вправду ошибся? Нет, м-р Дж. Борн, американец из Нью-Йорка, не должен думать о плохом.

— Я никогда не сомневался в вашей памяти, господин Штоссель, — ответил гость, мельком взглянув на табличку с именем дежурного, как оказалось, помощника управляющего отелем.

— Вы очень добры. — Клерк склонился к нему и доверительно спросил: — Условия те же, мистер Борн?

— Кое-что могло измениться, — сказал Дж. Борн. — Как они определялись раньше?

— Если кто спросит вас или позвонит, отвечать, что вы вышли, и тут же информировать вас. Исключение составляет только ваша фирма в Нью-Йорке, корпорация «Тредстоун-71», если я не ошибаюсь.

Еще одно! Это название можно проверить, позвонив через океан. Фрагменты начинают составляться воедино. К нему возвращалось расположение духа.

— Отлично. Не забуду вашего профессионализма.

— Это Цюрих, — ответил вежливый дежурный, пожав плечами. — Вы всегда очень великодушны. Мальчик, сюда.

Следуя за мальчиком к лифту, Борн размышлял. Итак, теперь он знает свое имя и знает, почему помощник управляющего тотчас его вспомнил. Он знает город и фирму, на которую работает, вернее, работал. Приезжая в Цюрих и останавливаясь всегда в этом отеле, он неизменно принимал меры предосторожности, защищая себя от нежелательных встреч и незваных гостей. Тут была странность. Конспирация должна быть либо полной, либо ее не должно быть совсем. Какой смысл в ухищрениях, столь легко преодолимых? Словно ребенок играет в прятки. Где я? Найди меня. Я что-нибудь скажу, чтоб ты знал, где искать.

Это не профессионально. И противоречит тому, что удалось узнать в течение последних сорока восьми часов. Неизвестно пока в какой области, но американец Борн был профессионалом. В этом сомнений не оставалось.


Голос телефонистки из Нью-Йорка периодически исчезал. Но то, что она сообщила, прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию:

— Нет, сэр, совершенно точно, ни этой, ни подобной компании нет. Я все проверила по последним справочникам, даже частные номера. Компании или фирмы с таким названием не существует. Может, вспомните еще что-нибудь: род деятельности, какое-нибудь имя или фамилию…

— К сожалению, нет. Только это: «Тредстоун-71», Нью-Йорк.

— Странное название, сэр. Если бы она была в телефонных списках, найти ее не составило бы труда. Извините.

— Спасибо. Простите, что побеспокоил, — сказал Дж. Борн, опуская трубку на рычаг. Продолжать бесполезно. Имя фирмы — лишь пароль, называя который звонящий получал доступ к нему. И воспользоваться паролем мог любой, независимо от того, откуда звонил; указанное в названии местоположение, Нью-Йорк, вполне могло не означать ничего. Судя по тому, что сказала телефонистка за пять тысяч миль, так оно и было.

Борн подошел к бюро, где оставил роскошный бумажник от Луи Виттона и хронометр. Бумажник положил в карман, а часы надел на руку. Приблизился к зеркалу, внимательно посмотрел на свое отражение и тихо сказал:

— Ты — Дж. Борн, гражданин США, житель Нью-Йорка, и весьма вероятно, что комбинация цифр 0–7–17–12–0–14–26–0 — самая важная вещь в твоей жизни.


Яркое солнце пронизывало листву деревьев на изысканной Банхофштрассе, отражаясь от витрин магазинов, отбрасывая на тротуар целые кварталы тени там, где путь его лучам преграждали величественные банки. Это была улица, где соседствовали внушительность и богатство, надежность и надменность, решительность и налет легкомысленности, и Борну доводилось ходить по этим тротуарам прежде.

Он забрел на Берклиплац, площадь, выходящую на цюрихское озеро с многочисленными набережными, особенно красивыми летом, когда буйным цветом заходятся разбитые там цветники и газоны. Борн без труда мог представить себе это место; видения вновь возникали в его мозгу. Но не мысли, не воспоминания.

Он вернулся на Банхофштрассе, почему-то абсолютно уверенный, что «Гемайншафтбанк» — соседнее белокаменное здание на противоположной стороне улицы. Он намеренно прошел мимо. Приблизился к тяжелой стеклянной двери и легонько толкнул вперед центральную створку. Дверь с готовностью отворилась, и Борн ступил на пол коричневого мрамора; когда-то он уже бывал здесь, но эта картина не отличалась той же четкостью, что и другие. У него было неуютное ощущение, что «Гемайншафтбанк» нужно избегать.

Однако сейчас это невозможно.

— Bonjour, monsieur. Vous désirez?..[10] — Мужчина, задавший вопрос, был одет в визитку, красная бутоньерка указывала на его должность. Он заговорил по-французски из-за одежды посетителя; в Цюрихе даже самые мелкие служащие, гномы, наблюдательны.

— Мне хотелось бы обсудить личное и весьма конфиденциальное дело, — ответил Борн по-английски, опять слегка удивившись той непринужденности, с какой произнес эти слова. Решение говорить по-английски объяснялось двумя причинами: во-первых, хотелось посмотреть, как поведет себя гном, обнаружив ошибку, а во-вторых, сказанное в ближайший час не должно быть неверно истолковано.

— Извините, сэр! — сказал мужчина, слегка приподняв брови и оглядывая пальто посетителя. — Лифт налево. Третий этаж. Вас встретит секретарь.

Секретарем оказался мужчина средних лет, коротко стриженный, в черепаховых очках. Лицо его казалось застывшим, глаза смотрели жестко и с любопытством.

— У вас дело конфиденциального характера, сэр? — поинтересовался он.

— Да.

— Вашу подпись, пожалуйста. — Он протягивал бланк «Гемайншафтбанка» с двумя пустыми строками посередине страницы.

Клиент понял: имени не требуется. Вписанные от руки цифры заменяют имя владельца и, по всей видимости, являются сигнатурой счета. Обычная банковская процедура.

Борн вписал цифры, стараясь не напрягать руку, чтобы почерк казался естественным. Потом вручил заполненный листок секретарю.

Тот изучил его, а затем, поднявшись, указал на ряд стеклянных дверей с матовыми панелями.

— Будьте любезны подождать в четвертой комнате, к вам подойдут.

— В четвертой комнате?

— Да, четвертая дверь слева. Она закрывается автоматически.

— Это необходимо?

Секретарь был явно озадачен.

— Это в ваших интересах, — вежливо ответил он, однако за любезностью слышалось удивление. — Ваш счет с тремя нулями. Держатели подобных счетов обычно предупреждают по телефону, чтобы мы могли подготовить приватный визит.

— Я знаю, — соврал пациент доктора Уошберна с непринужденностью, которой не ощущал. — Я просто очень спешу.

— Я передам это службе удостоверения.

— Удостоверения? — Мистер Дж. Борн, Нью-Йорк, США, не сумел совладать с собой, в вопросе прозвучала тревога.

— Удостоверения сигнатур. — Секретарь поправил очки, это движение должно было отвлечь от того, что он шагнул к столу, опустив другую руку к ящикам. — Вам лучше всего подождать в четвертой комнате, — это уже была не просьба, это был приказ, требующий беспрекословного подчинения.

— Ну что же, пожалуйста. Только будьте любезны, поторопите их.

Борн подошел к стеклянной двери, открыл ее и ступил внутрь. Услышал за спиной щелчок замка. Оглянулся и внимательно посмотрел на матовую панель двери: стекло покрывала паутина проводов. Несомненно, если его разбить, тут же раздастся сигнал тревоги. Итак, он был заключен в камеру и ждал вызова.

В остальном комнатка была даже уютна. Два роскошных кожаных кресла рядом, напротив — такой же кожаный диван, по бокам небольшие старинные столики. В противоположном конце помещалась вторая дверь, удивительно выбивавшаяся из общего стиля: она была из серой стали. На столиках лежали свежие газеты и журналы на трех языках. Борн уселся в кресло и взял «Геральд трибьюн». Попытался читать, но не понимал ни слова. Вынужденное заточение могло прерваться в любую минуту. Он стал обдумывать возможные маневры. Маневры, основанные не на памяти, а лишь на интуиции.

Наконец стальная дверь отворилась, и в комнату вошел высокий стройный мужчина с орлиным профилем и тщательно уложенными седыми волосами. Аристократ, готовый услужить равному себе, нуждающемуся в его осведомленной помощи. Он протянул руку, заговорил на изысканном английском, которому акцент придавал медоточивость.

— Весьма рад видеть вас, сэр. Простите за заминку, право, довольно комическую.

— В каком смысле?

— Боюсь, вы несколько смутили нашего секретаря, господина Кёнига. Не часто владельцы счетов с тремя нулями являются без предупреждения. Он никогда не изменяет своим привычкам, любое отступление от правил выводит его из равновесия. Мне же, напротив, доставляет удовольствие. Разрешите представиться: Вальтер Апфель. Прошу! — И он указал на стальную дверь.

Они перешли в небольшое треугольное помещение. Панели темного дерева, дорогая удобная мебель, широкий письменный стол у огромного окна, выходящего на Банхофштрассе.

— Сожалею, что встревожил вашего секретаря, — сказал Борн. — Просто я очень спешу.

— Он предупредил меня. — Апфель обогнул письменный стол и указал клиенту на кресло. — Садитесь, пожалуйста. Одна-две формальности, и я к вашим услугам.

Оба сели. Апфель тут же достал бланк и подал его клиенту. Вместо двух пустых строчек здесь было десять, занимавшие почти всю страницу.

— Вашу сигнатуру, сэр. Пяти раз будет достаточно.

— Но я только что прошел проверку.

— И весьма успешно.

— Тогда зачем снова?

— Сигнатуру можно подделать, когда воспроизводишь ее однажды. Повторное воспроизведение, если роспись не подлинная, выявит огрехи. Графологический сканер мгновенно это определит, но вас, я уверен, это не должно тревожить. — Апфель улыбнулся и положил ручку на край стола. — Меня, откровенно говоря, тоже, но господин Кёниг настаивает.

— Весьма осмотрительный человек, — сказал Борн и взял ручку. Он принялся уже в четвертый раз выписывать цифровую комбинацию, когда Апфель остановил его.

— Достаточно, остальное — пустая трата времени. — Апфель протянул руку за бланком. — В службе удостоверения сказали, что вы даже подозрений не вызываете. Получив это, они составят отчет. — Он вставил бланк с сигнатурой в какую-то щель металлического прибора, встроенного в правую часть стола, и нажал кнопку. На мгновение там что-то вспыхнуло, затем погасло.

— Это передающее устройство. Отсюда изображение сигнатуры поступает непосредственно в сканер, — объяснял банкир. — Опять же, откровенно говоря, достаточно глупая процедура. Ни один самозванец, уведомленный о наших предосторожностях, не согласится на повторные подписи.

— Но он может попытать счастья, коли зашел так далеко.

— В это помещение только один вход и, соответственно, только один выход. Я уверен, вы слышали щелчок автоматического замка в комнате для ожидания.

— И видел сеть проводов на стеклянной двери, — добавил клиент.

— Тогда вам должно быть понятно: самозванец угодит в капкан.

— А если он вооружен?

— Но вы ведь не вооружены.

— Меня никто не обыскивал.

— Это сделал лифт. Со всех четырех сторон. Если бы у вас было оружие, кабина остановилась бы между вторым и третьим этажами.

— Как тщательно все продумано!

— Все для клиента — таков наш девиз!

Зазвонил телефон. Апфель снял трубку.

— Слушаю. Да, давайте… — Он перевел взгляд на Борна. — Ваши бумаги сейчас принесут.

— Лихо работаете!

— Господин Кёниг подписал их уже несколько минут назад, просто ждал заключения сканера. — Апфель открыл ящик и вынул связку ключей. — Думаю, он разочарован. Он был уверен: что-то неладно.

Стальная дверь открылась, и вошел секретарь с черным металлическим контейнером в руках. Подошел к столу и поставил его рядом с подносом, на котором стояла бутылка минеральной воды «Перье» и два бокала.

— Вы довольны пребыванием в Цюрихе? — спросил Апфель, видимо, чтобы заполнить паузу.

— Весьма. Номер выходит на озеро. Чудный вид, спокойный, умиротворяющий.

— Очень рад, — отозвался банкир, наполняя бокал клиента.

Секретарь молча вышел, дверь закрылась, и банкир вернулся к делу.

— Вот ваш счет, сэр. Мне отпереть замок или вы предпочтете сделать это сами?

— Откройте.

Апфель взглянул на него.

— Я сказал: отпереть, не открыть. Я не обладаю подобной прерогативой и не хотел бы брать на себя ответственность.

— Но почему?

— Если указано ваше имя, я не могу себе позволить его узнать.

— А если я хочу заключить сделку? Перевести деньги на другое лицо?

— Это возможно сделать с указанием вашей цифровой сигнатуры на расходном ордере.

— А если я желаю переслать деньги в другой банк, вне Швейцарии, себе самому?

— В этом случае потребуется имя. И тут узнать его будет моим долгом и прерогативой одновременно.

— Открывайте.

Банкир открыл контейнер. Человек по имени Дж. Борн затаил дыхание, под ложечкой засосало. Вальтер Апфель вынул пачку документов, скрепленных крупной канцелярской скрепкой. Привычный взгляд банкира скользнул по правой колонке на первой странице, привычное выражение лица банкира осталось прежним, но не совсем. Нижняя губа едва заметно растянулась, покривив уголок рта; подавшись вперед, он вручил бумаги владельцу.

Ниже названия банка — «Гемайншафтбанк» — шел текст, отпечатанный на машинке на английском, очевидно языке клиента.

Счет: ноль — семь — семнадцать — двенадцать — ноль — четырнадцать — двадцать шесть — ноль.

Имя владельца: не указано по требованию владельца и в согласии с юридическими нормами. Содержится в отдельном опломбированном конверте.

Вклад на текущем счету: 7 500 000 франков.

Пациент доктора Уошберна тихо перевел дух, глядя на число. Он был готов к чему угодно, только не к такому повороту дела. Сумма испугала его не меньше, чем то, что происходило с ним за последние пять месяцев. Даже грубый подсчет давал около пяти миллионов американских долларов.

Пять миллионов!

Как? За что?

Пытаясь унять дрожь в руках, он пролистал бумаги. Вклады были многочисленны, суммы огромны, не меньше 300 000 франков, поступления осуществлялись каждые пять-восемь недель, начавшись двадцать три месяца назад. Он дошел до первой записи. Перевод из сингапурского банка, крупнейший из всех, 2 700 000 малазийских долларов, конвертированные в 5 175 000 швейцарских франков.

Под бланками прощупывался небольшого размера конверт. Он был окаймлен черной полосой и надписан:

«Личность: доступ имеет владелец.

Законные ограничения: доступ — уполномоченный представитель корпорации „Тредстоун-71“. Должен предъявить указания владельца в письменной форме. Подлежат удостоверению».

— Я хотел бы проверить это, — сказал Борн.

— Это ваша собственность, — ответил Апфель. — Могу заверить, кроме вас никто никогда не дотрагивался до него.

Борн перевернул конверт. На обратной стороне стояла пломба «Гемайншафтбанка». Борн сорвал ее, открыл конверт и вынул карточку. Прочел:

«Владелец: Джейсон Чарлз Борн.

Адрес: не указан.

Гражданство: США».

Дж. означало Джейсон! Его звали Джейсон Борн. Просто Борн ничего ему не говорило, Дж. Борн не намного проясняло дело. Но в сочетании Джейсон Борн элементы сомкнулись. Он готов был признать его, он его уже признал. Он был Джейсон Чарльз Борн, американец. Однако сердце у него колотилось, в ушах стучало, под ложечкой сосало еще сильней, чем раньше. Что происходит? Почему он опять летит во мрак, в черную пучину вод?

— Что-нибудь не так? — спросил Апфель. — Что-нибудь не так, мистер Борн?

— Все отлично. Мое имя Джейсон Чарльз Борн.

Он выкрикнул это? Прошептал? Он не знал.

— Теперь моя прерогатива — знать ваше имя, мистер Борн, но, слово работника «Гемайншафтбанка», ваша личность останется строго конфиденциальной.

— Спасибо. Теперь я хотел бы перевести значительную часть суммы в другой банк, и мне нужна ваша помощь.

— И вновь это моя прерогатива. Готов помочь вам во всем.

Борн потянулся к бокалу.


Стальная дверь наконец закрылась за ним: через несколько секунд Борн покинет комнату ожидания, выйдет к секретарю, а оттуда — к лифту. Через минуту он будет идти по Банхофштрассе, обретя имя, огромную сумму денег и едва ли что еще, кроме страха и растерянности.

Он осуществил все, что хотел. Доктор Джеффри Уошберн получит гонорар, далеко превосходящий ценность жизни, которую он спас. Перевод на сумму 1500000 швейцарских франков уже отправлен в Марсель и положен на закодированный счет, который станет известен только доктору с Пор-Нуара. Ему осталось только обратиться в марсельский банк, предъявить номер счета и получить деньги. Борн улыбнулся, представив лицо доктора, когда тот получит счет. Чудак и пьяница, он был бы рад и десяти — пятнадцати тысячам фунтов; у него будет больше миллиона долларов. Деньги либо спасут его, либо погубят; выбирать ему, решать ему.

Другой перевод, на сумму 4500000 франков, был отправлен в Париж и положен в банк на имя Джейсона Ч. Борна. Господин Кёниг заверил шефа и клиента, что документы поступят в парижский банк через три дня.

Третье, последнее дело оказалось не столь масштабным, как предыдущие. Сто тысяч франков в крупных купюрах были доставлены в кабинет Апфеля и вручены владельцу. Теперь на депозите в «Гемайншафтбанке» оставалось 1400000 швейцарских франков, сумма, ни по каким меркам не скромная.

Как? За что? Откуда?

Все дело заняло менее полутора часов, его гладкое течение было нарушено лишь однажды. И сделал это Кёниг, на чьем лице смешались важность и едва заметное торжество. Он позвонил Апфелю, был впущен и принес шефу маленький конверт с черной каймой.

— Une fiche,[11] — сказал он по-французски.

Банкир открыл его, вынул карточку, прочел и вернул Кёнигу.

— Процедура должна быть исполнена, — сказал он.

Кёниг вышел.

— Это касалось меня? — спросил Борн.

— Только в связи с тем, что выносится такая крупная сумма. Так у нас заведено, — успокоил Апфель.

Щелкнул автоматический замок, и Борн оказался во владениях господина Кёнига. В приемной находились еще двое мужчин. Поскольку их не препроводили в камеры за стеклянными дверьми, Борн решил, что номера их счетов не содержат трех нулей. Интересно, полюбопытствовал он, эти тоже расписались цифровой комбинацией или именем, но перестал любопытствовать, подойдя к лифту и нажав кнопку.

Краем глаза он уловил легкое движение: Кёниг кивнул, указывая незнакомцам на него. Те вскочили, дверь лифта открылась. Борн резко обернулся. Человек справа достал из кармана миниатюрный радиопередатчик и что-то быстро и отрывисто проговорил.

Второй держал руку под плащом. А когда вынул, в ней оказался револьвер тридцать восьмого калибра с дырчатым цилиндром на стволе — глушитель.

Незнакомцы направились к нему, и Борн, пятясь, ступил в пустой лифт.

Началось.

Глава 5

Лифт начал закрываться, человек с передатчиком был уже внутри, плечи его вооруженного спутника втиснулись между сжимающимися створками, оружие было нацелено в голову Борна. Джейсон подался вправо — как бы в страхе отшатнулся, — затем резко, внезапно вскинул левую ногу и, развернувшись, ударил по руке врага, направив пистолет вверх и вытолкнув человека из кабины. Два приглушенных выстрела раздались прежде, чем закрылись двери, пули засели в толстом деревянном потолке. Борн завершил разворот, нанеся сокрушительный удар плечом в живот второго человека, одной рукой схватил его за лацканы, другой стиснул руку с передатчиком и с размаху впечатал в стену. Рация полетела на пол, из нее донеслись слова: «Henri? Ça va? Qu’est-ce qui ce passe?»[12]

Перед глазами Борна возник другой француз — его несостоявшийся убийца, который растворился во мраке улицы Сарразен меньше суток назад. Этот негодяй не терял времени даром, сообщил в Цюрих, что тот, кого вот уже пять месяцев считали трупом, жив. Еще как жив. Убить его!

Левой рукой Борн схватил за горло того француза, что был перед ним сейчас, правой вцепился в его левое ухо.

— Сколько? — прорычал он по-французски. — Сколько их там внизу? Где они?

— Сам узнавай, свинья!

Джейсон вывернул голову врага книзу, едва не оторвав ухо, и ударил об стену. Тот взвыл и сполз на пол. Борн уперся коленом ему в грудь, нащупав при этом кобуру. Распахнул пальто и вытащил короткоствольный пистолет. Кто-то попытался остановить лифт… Кёниг! Этого он запомнит, там, где дело коснется господина Кёнига, амнезии не будет.

Борн ткнул пистолет в рот противнику:

— Говори, не то я разнесу тебе череп!

Тот застонал; Борн передвинул ствол пистолета к щеке.

— Двое. Один у лифта, другой — на улице, у машины.

— Что за машина?

— «Пежо».

— Цвет?

Лифт начал замедлять ход.

— Коричневый.

— Человек в вестибюле, во что он одет?

— Не знаю…

Борн надавил пистолетом на висок француза.

— Вспоминай!

— Черное пальто…

Лифт остановился; Борн рывком поднял соперника на ноги; двери открылись. Человек в черном плаще и очках в золотой оправе шагнул вперед. Оценил положение: по щеке его напарника струилась кровь. Поднял руку, не вынимая ее из кармана. Еще один пистолет был направлен на прибывшего из Марселя.

Джейсон вытолкнул пленника перед собой. Послышались три коротких «плевка»; француз глухо крикнул, вскинул руки в последнем протесте и рухнул на мраморный пол. Завизжала какая-то женщина. К ней присоединились еще несколько голосов:

— На помощь! Полиция!

Борн понимал, что не может пустить в ход добытый в лифте револьвер. На нем не было глушителя, выстрелить — значит привлечь к себе внимание полиции. Быстро убрав пистолет во внутренний карман пальто, он обошел вопящую женщину и, схватив стоящего неподалеку лифтера, толкнул на человека в черном.

В вестибюле началась паника, когда Джейсон кинулся к стеклянным дверям, ведущим на улицу. Дежурный с бутоньеркой, что встретил Борна пару часов назад, кричал что-то в трубку настенного телефона, охранник, выхватив оружие, преградил выход. Стараясь не встретиться с ним взглядом, Джейсон обратился к его коллеге.

— Это — человек в черном плаще и очках в золотой оправе! — закричал он. — Я видел!

— Что? Кто вы?

— Я знакомый Вальтера Апфеля! Слушайте меня! Человек в черном плаще и очках в золотой оправе. Вот там!

Бюрократическое сознание не претерпело никаких изменений за несколько тысячелетий. Стоит упомянуть начальника, распоряжения немедленно выполняются.

— Господин Апфель! — Дежурный обернулся к охраннику. — Все слышали? Человек в очках. В очках с золотой оправой.

— Да, сэр! — Охранник сорвался с места.

Борн добрался до стеклянных дверей. Открыл правую створку, оглянулся назад, понимая, что нужно бежать, понимая также и то, что человек у коричневого «пежо» может его узнать и пустить пулю в лоб.

Охранник не обратил внимания на человека в черном плаще, который шел медленнее, чем перепуганные люди вокруг, на человеке не было никаких очков. Тот ускорил шаг, приближаясь к Борну, к выходу.

Сумятица на улице была Джейсону на руку. По Банхофштрассе с включенными сиренами мчались полицейские машины. Борн прошел несколько ярдов вправо, прикрытый пешеходами, затем побежал, пробрался сквозь толпу зевак, укрылся за витриной, высматривая коричневый «пежо». Вот он! Водитель стоял рядом, пряча руку в кармане пальто. Секунд через пятнадцать с ним поравнялся человек в черном плаще, надевая на ходу очки, привыкая ко вновь обретенному зрению. Они о чем-то посовещались, оглядывая улицу. Борн понимал их растерянность. Он вышел из «Гемайншафтбанка» спокойно, без паники. Он был готов бежать, но не побежал, боясь, что его остановят прежде, чем он удалится достаточно далеко. Больше никому не позволили этого сделать — и водитель «пежо» не обратил на него внимания. Не угадал в нем жертву, опознанную и приговоренную к смерти в Марселе.

Когда первая полицейская машина подкатила к дверям банка, человек в золотых очках быстро снял плащ, засунул его в машину и сделал знак водителю заводить мотор. А затем повел себя самым неожиданным для Джейсона образом: снял очки и быстро зашагал к банку, смешавшись с полицейскими, вбегавшими в здание.

Борн видел, как коричневый «пежо» сорвался с места и умчался прочь по Банхофштрассе. Толпа перед фасадом банка начала рассасываться, многие подходили вплотную к стеклянным дверям, тянули шеи, становились на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Вышел полицейский и стал отгонять любопытствующих, требуя освободить проход к обочине тротуара. Тем временем из-за угла вынырнула машина «Скорой помощи», к пронзительному вою сирены прибавились гудки, призывающие уступить ей место; водитель вырулил в пространство, образовавшееся, когда уехал коричневый «пежо». Все, Джейсон Борн не мог больше ждать. Скорее в отель, собрать вещи и бежать из Цюриха, из Швейцарии. В Париж.

А почему, собственно, в Париж? Почему именно туда он перевел деньги? Париж пришел ему в голову лишь когда он сидел у Вальтера Апфеля, потрясенный невероятными цифрами — настолько, что действовал не раздумывая, по наитию. Оно подсказало Париж. Словно нечто жизненно важное. Почему?

Однако не до того… Из дверей банка вынесли носилки, тело на них было с головой покрыто простыней, что означало смерть. Джейсон не мог не подумать: если бы не навыки, происхождение которых оставалось загадкой, на этих носилках лежал бы он.

Заметив на углу свободное такси, Борн кинулся к нему. Необходимо срочно исчезнуть из Цюриха, из Марселя пришла весть, но мертвец остался жив. Джейсон Борн был жив. Убить его. Убить Джейсона Борна!

Боже Всемогущий, почему?


Борн надеялся увидеть за стойкой знакомого помощника управляющего, но того не оказалось. Он сообразил, что короткой записки для — как его зовут, Штоссель? Да — для Штосселя будет достаточно. Объяснений по поводу внезапного отъезда не потребуется, а пятьсот франков — вполне достаточная плата за несколько часов, проведенных в «Карийон дю Лак», и за услугу, о которой он попросит господина Штосселя.

Поднявшись в номер, Борн побросал вещи в чемодан, проверил пистолет, отобранный у француза, положил его в карман пальто и сел писать Штосселю послание, включив в него фразу, которая легко пришла ему в голову — почти слишком легко.

«…Вероятно, я в скором времени свяжусь с вами по поводу сообщений, которые рассчитываю получить. Надеюсь, вам не составит труда проследить за ними и принять от моего имени».

Чем черт не шутит, если объявится неуловимая «Тредстоун-71», он должен об этом знать. И узнает: это Цюрих.

Борн сложил листок вдвое, сунул внутрь пятисотфранковую банкноту и запечатал конверт. Взял чемодан, вышел из номера и направился к лифтам. Их было четыре, Борн нажал на кнопку и оглянулся, вспомнив «Гемайншафт». Никого не увидел. Открылись двери третьего лифта. Скорее, скорее в аэропорт, нужно уносить ноги из Цюриха, из Швейцарии. Весть получена.

В лифте оказались трое: двое мужчин и женщина с золотисто-каштановыми волосами. Они замолчали, кивнули Борну, заметив его чемодан, посторонились и возобновили разговор. Им было лет по тридцать пять, говорили они по-французски тихо и быстро, женщина взглядывала поочередно на своих собеседников, то улыбаясь, то принимая задумчивый вид. Речь шла о делах не слишком важных. Полусерьезные расспросы перемежались смехом.

— Ты собираешься завтра домой, прямо после итогового заседания? — спросил мужчина слева.

— Не уверена, жду вестей из Оттавы, — ответила женщина. — У меня родственники в Лионе, хотелось бы навестить их.

— Это вряд ли, — ответил второй мужчина, — вряд ли руководящему комитету удастся найти десяток человек, которые захотели бы подвести итоги этой несчастной конференции за один день. Мы проторчим здесь еще неделю.

— Брюссель не одобрит, — усмехнулся первый. — Этот отель — слишком дорогое удовольствие.

— Переедем в другой. — Второй хитро ухмыльнулся женщине. — Мы давно ждем, что ты именно это и сделаешь.

— Ты чокнутый, — сказала женщина. — Вы оба чокнутые, таковы итоги, которые я подвожу.

— Зато ты — нет, Мари, — воскликнул первый. — В смысле, не чокнутая. Твой вчерашний доклад был выше всяких похвал.

— Ничего подобного, — сказала она. — Рядовой и довольно занудный.

— Нет-нет! — возразил второй. — Великолепный доклад, наверняка великолепный. Я не понял ни слова. Ну так я другим беру.

— Чокнутый…

Лифт замедлял ход; снова заговорил первый:

— Давайте сядем в заднем ряду. Мы опоздали, и Бертинелли уже выступает — без особого толка, полагаю. Его теории осуществленных циклических флуктуаций испустили дух еще при Борджиа.

— Даже раньше, — засмеялась женщина. — При Цезаре, — и, помолчав, добавила: — Если не во времена пунических войн.

— Стало быть, в заднем ряду, — сказал второй мужчина, предлагая ей руку. — Можно вздремнуть. Он показывает слайды, будет темно.

— Нет, вы идите, я вас догоню через несколько минут. Нужно послать несколько телеграмм, а на телефонисток я не надеюсь.

Двери распахнулись, и троица вышла из лифта. Мужчины прошли через вестибюль, а женщина направилась к стойке. Борн по пятам следовал за ней, рассеянно прочитав объявление на треугольной стойке.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ
УЧАСТНИКАМ ШЕСТОЙ МЕЖДУНАРОДНОЙ
 ЭКОНОМИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

Расписание на сегодня:

13.00: Дост. Джеймс Фрезьер,

Ч. П. СОЕДИНЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

аудитория 12

18.00: Д-Р ЭУГЕНИО БЕРТИНЕЛЛИ

МИЛАНСКИЙ УНИВ., ИТАЛИЯ

аудитория 7

21.00: ПРОЩАЛЬНЫЙ ОБЕД

гостевой зал

— Комната 507… На мое имя должна быть телеграмма. — Теперь женщина с каштановыми волосами говорила по-английски. «Жду вестей из Оттавы», вспомнил Борн. Канадка.

Служащий за стойкой проверил ячейки и протянул ей конверт.

— Доктор Сен-Жак? — уточнил он.

— Да, большое спасибо, — ответила женщина, взяла телеграмму и принялась читать.

— Чем могу служить? — обратился дежурный к Борну.

— Я хотел бы оставить записку господину Штосселю, — сказал тот и положил конверт на стойку.

— Но его не будет до шести утра, сэр. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо. Будьте добры, проследите, чтобы он обязательно ее получил. — Тут Борн вспомнил: это Цюрих — и добавил: — Никакой срочности, но мне нужен будет ответ. Я свяжусь с ним утром.

— Разумеется, сэр.

Борн поднял чемодан и направился через холл к выходу, к ряду зеркальных дверей, выходящих на круглую площадку для автомобилей. Он уже заметил несколько свободных такси Под освещенным навесом. Солнце садилось, на Цюрих опускалась ночь. Но самолеты в Европу, к счастью, летают далеко за полночь…

Борн застыл, у него перехватило дыхание. Он отказывался верить собственным глазам. Рядом с ближайшим такси, развернувшись у входа, встал коричневый «пежо». Дверца открылась, и вышел человек — убийца в черном плаще и золотых очках. Распахнулась другая дверца, и вышел еще один человек, не тот, что сидел за рулем на Банхофштрассе, поджидая жертву, которую не смог опознать. Это был другой убийца, тоже в плаще, карманы которого были отягощены оружием. Тот самый, что сидел в кабинете Кёнига, вооруженный револьвером тридцать восьмого калибра. Револьвером с дырчатым цилиндром на стволе, который приглушил два выстрела, предназначавшиеся приговоренному.

Но как? Как им удалось разыскать его? И вдруг он вспомнил, и его пробрал озноб. Такой легкий, ни к чему не обязывающий разговор.

«Вы довольны пребыванием в Цюрихе?» — «Вполне. Номер выходит на озеро. Чудный вид, спокойный, умиротворяющий».

Кёниг! Кёниг слышал, как он сказал, что номер выходит на озеро. Сколько отелей выходят на озеро? А сколько из них годятся клиенту, в чьем банковском счете три нуля? Два, три? Из непомнящихся воспоминаний всплыли названия: «Карийон дю Лак», «Бор о Лак», «Эдан о Лак», — вот, пожалуй, и все. Как легко их вычислить! Как легко он проболтался. Как глупо!

Времени нет. Поздно. Он видел их сквозь стекло входной двери. Второй убийца заметил его. Короткий разговор поверх капота, очки в золотой оправе, поправленные на переносице, руки, опущенные в карманы, стиснутое в ладонях невидимое оружие. У входа они разделились, направившись к разным концам стеклянного полотна дверей. Фланги перекрыты, ловушка захлопнулась, наружу ему не выбраться.

Неужели они смогут убить человека в переполненном холле?

Конечно, смогут. Шум и многолюдье им только на руку. Произвести несколько заглушенных выстрелов в упор на переполненной площади среди бела дня — все равно что стрелять из засады, а скрыться в возникшей суматохе не составит труда.

Нельзя подпускать их к себе! Борн отступил назад, он был вне себя от ярости. Как они посмели? Почему так уверены, что он не кинется за помощью и защитой в полицию? Ответ напрашивался сам собой. Его враги точно знали то, о чем он только догадывался: Джейсон Ч. Борн никогда не прибегнет к помощи официальных государственных служб. Почему? Они его разыскивали?

Господи Иисусе, почему?

Пара рук распахнула двери, другая пара рук пряталась, сжимая сталь. Борн обернулся: за ними лифты, коридоры, подвалы и люки, ведущие на крышу. Должен быть десяток способов выбраться из отеля. Или нет? Или убийцы, прокладывавшие себе путь сквозь толпу, знали еще что-то, о чем он мог только догадываться? Что, если у отеля «Карийон дю Лак» только два или три выхода? Которые легко обложить, легко устроить засаду и подстрелить одиноко бегущего человека.

Одиноко бегущий человек — это всегда отличная мишень. А если он будет не один? Если прихватит с собой кого-нибудь? Второй человек может послужить хорошим прикрытием, особенно в толпе ночью. А сейчас как раз ночь. Профессионалы не любят случайных убийств, и не из жалости, а из практических соображений: воспользовавшись возникшей паникой, основная жертва может ускользнуть.

Джейсон ощущал тяжесть пистолета в кармане, но это не придавало ему уверенности. Как и в банке, он не мог позволить себе даже вынуть оружие из кармана, чтобы не привлекать внимания. Он направился в центр холла, затем свернул направо, стараясь затеряться среди людей. На международной конференции был перерыв, строились планы на вечер, гости и куртизанки обменивались одобрительными и укоряющими взглядами, повсюду собирались группы.

У стены была мраморная стойка, дежурный просматривал желтые листки, телеграммы. Двое ждали. Тучный пожилой мужчина и женщина в темно-красном шелковом платье, на его фоне еще красивее выглядели длинные, тициановского оттенка волосы. Это была та самая женщина, что шутила в лифте о Цезаре и пунических войнах, та, что спрашивала у стойки телеграмму, которая, она знала, ее ждала.

Борн оглянулся. Убийцы чувствовали себя в толпе как рыба в воде, прокладывая себе путь вежливо, но твердо, один справа, другой слева, сходясь, как при захвате в клещи. Пока они держат его в поле зрения, они могут вынудить его бежать, слепо и безрассудно, не разбирая дороги, не думая, какой из поворотов окажется последним. А потом несколько приглушенных выстрелов, рваные карманы пальто и запах пороха…

В поле зрения?

Стало быть, в заднем ряду… Можно вздремнуть. Он показывает слайды, будет темно.

Джейсон снова взглянул на рыжеволосую женщину. Она благодарила дежурного. Она была совсем рядом.

Бертинелли выступает — без особого толка, полагаю.

Времени осталось лишь на то, чтобы действовать. Он перекинул чемодан в левую руку, стремительно подошел к женщине и коснулся ее локтя, мягко и осторожно, стараясь не напугать.

— Доктор?

— Простите?

— Вы доктор?..

— Сен-Жак. — Она произнесла фамилию по-французски. — А вы человек из лифта.

— Простите, я не узнал вас, — ответил Борн. — Мне сказали, вы знаете, где выступает Бертинелли.

— Это написано в объявлении. Комната номер семь.

— Боюсь, я не знаю, где это. Не могли бы вы мне показать? Я опоздал, а мне надо записать его выступление.

— Бертинелли? Зачем? Вы что, из марксистской газеты? — изумилась она.

— Нет, из нейтрального фонда, — сказал Борн, удивляясь, откуда он это берет. — Я выполняю заказ нескольких человек, которые, правда, не считают, что Бертинелли стоит того.

— Может и нет, но послушать следует. В том, что он говорит, есть несколько жестоких истин.

— Может, составите мне компанию?

— Вряд ли. Я покажу вам комнату, но мне нужно позвонить. — Она захлопнула сумочку.

— Пожалуйста. Скорее!

— Что? — Она взглянула на него отнюдь не приветливо.

— Простите, но я очень тороплюсь. — Он взглянул вправо: двое убийц были не дальше чем в двадцати шагах.

— Вы к тому же грубы, — холодно заметила женщина.

— Пожалуйста! — Он едва удержался, чтобы не подтолкнуть ее вперед, прочь от движущейся ловушки, которая вот-вот захлопнется.

— Сюда. — Она направилась к широкому коридору из холла в глубь здания. Людей здесь было меньше. Они вошли в некий обитый темно-красным бархатом туннель. По обе стороны двери и светящиеся таблички над ними: «Конференц-зал № 1», «Конференц-зал № 2». В конце коридора Борн увидел двустворчатые двери, золотые буквы справа уведомляли, что это «Аудитория № 7».

— Пришли, — сказала Мари Сен-Жак. — Будьте осторожны: Бертинелли читает в темноте, демонстрируя слайды.

— Как в кино, — сострил Борн, оглядываясь на конец коридора. Конечно, он был там. Человек в черном плаще и очках в золотой оправе, извинившись, протискивался мимо оживленной троицы в холле. Он уже входил в коридор, его напарник не отставал.

— …огромная разница. Он сидит у подиума и вещает. — Она договорила и собиралась отойти.

— Что вы сказали? Подиум?

— Ну, возвышение. Обычно для экспонатов.

— Их нужно внести, — сказал он.

— Что?

— Экспонаты. Там есть выход? Другая дверь?

— Понятия не имею, и мне в самом деле нужно позвонить. Желаю вам насладиться лекцией professore. — Она повернулась.

Он бросил чемодан и схватил ее за руку. Она сверкнула на него глазами:

— Отпустите меня сейчас же.

— Я не хочу пугать вас, но, поверьте, у меня нет другого выхода, — прошептал Борн. Глаза его следили поверх ее головы за коридором. Убийцы замедлили шаг, уверенные, что ловушка вот-вот захлопнется. — Вам придется пойти со мной!

— Это смешно!

Борн стиснул ее руку, толкая перед собой. Затем вытащил пистолет, стараясь, чтобы убийцы его не увидели.

— Я не хочу стрелять. Не хочу причинять вам вред, но сделаю и то и другое, если меня вынудят.

— Господи…

— Тихо. Слушайтесь меня, и все обойдется. Мне нужно выбраться из этого чертова отеля, и вы мне поможете. Как только буду в безопасности, сразу же вас отпущу. Но не раньше. И без глупостей! Вперед.

— Вы не смеете…

— Смею! — Дуло пистолета уперлось ей в бок. Ужас заставил ее замолчать, подчиниться.

Борн встал слева, его пальцы все еще стискивали ее руку, пистолет, прижатый к груди, был нацелен на нее. Она не сводила глаз с оружия, дыхание у нее сбилось, рот приоткрылся. Борн отворил дверь и подтолкнул заложницу вперед.

— Schnell![13] — услышал он из коридора.

Они оказались в темноте, но ненадолго. Луч яркого света из проектора прорезал темноту аудитории, осветив головы слушателей. В противоположном конце зала на экране высветился график: координатная сетка размечена цифрами, жирная черная линия, начинаясь у левого края, изломами тянулась к правой границе сетки. Комментировал голос с сильным акцентом, усугубленным громкоговорителем:

— Таким образом, когда в 1970–71 годах данные промышленные лидеры ввели определенные самоограничения — повторяю, самоограничения — в области производства, экономический спад был куда менее резким, чем — двенадцатый слайд, пожалуйста, — при так называемом патерналистском регулировании рынка правительственными интервенционистами. Следующий слайд, пожалуйста.

Аудитория погрузилась во мрак. В проекторе что-то заело, новая вспышка света никак не желала сменить предыдущую.

— Двенадцатый слайд, пожалуйста!

Джейсон подтолкнул женщину вперед, мимо фигур, стоящих у задней стены, за последним рядом стульев. Окинул взглядом лекционный зал, стараясь определить его размеры и отыскать спасительную надпись над выходом. Вот она! Тусклое красноватое свечение над кафедрой, позади экрана. Других выходов из зала нет. Остается пробираться туда. За подиум, за экран.

— Marie, par ici![14] — послышался шепот из последнего ряда.

— Non, chérie. Reste avec moi, — это предложение исходило от темной фигуры человека, стоявшего прямо перед Мари Сен-Жак. Разглядев ее, он шагнул от стены. — On nous a séparé. Il n’y a plus de chaises.[15]

Джейсон вжал дуло пистолета ей под ребра, намерения его не оставляли сомнений.

— Пожалуйста, позвольте нам пройти, — не дыша прошептала она, и Джейсон поблагодарил Бога, что в темноте молодые люди не могли разглядеть ее лица. — Пожалуйста, пропустите!

— Это что, и есть твоя телеграмма, Мари?

— Старый друг, — прошептал Борн.

Перекрывая нарастающий гул в аудитории, оратор крикнул:

— Я прошу поставить двенадцатый слайд! Per favore![16]

Джейсон оглянулся на дверь. Правая створка отворилась, очки в золотой оправе блеснули в тусклом свете коридора. Подтолкнул Мари вперед, оттесняя к стене ее изумленного знакомого, шепча извинения:

— Простите, но мы очень спешим!

— Да вы грубиян!

— Знаю.

Наконец луч света вырвался из проектора, дрожа под рукой нервничающего оператора. Новая диаграмма появилась на экране, когда Джейсон и Мари были уже у противоположной стены, возле узкого прохода, который через весь зал вел к сцене. Джейсон толкнул Мари в угол, навалившись на нее всем телом.

— Я закричу, — прошептала она.

— А я выстрелю.

Оба убийцы уже были в зале; стоя у стены, они вертели головами, как встревоженные грызуны, оглядывая зал в поисках своей жертвы.

Голос лектора возвысился, зазвенев, как надтреснутый колокол, в короткой, но пламенной речи:

— К вам, скептики, обращаюсь я сегодня вечером — а таковых большинство среди вас, — вот оно, статистическое доказательство! Идентичное по существу результатам сотни других исследований, которые я проделал. Предоставьте рынок его обитателям. Разумеется, всегда возможны некоторые перегибы. Но это малая цена за всеобщее благо.

Раздались аплодисменты, одобрение явного меньшинства. Бертинелли вернулся к обычному тону и забубнил дальше, тыча длинной указкой в экран, выделяя очевидное — для него очевидное.

Джейсон снова оглянулся назад: очки блеснули в свете диапроектора, мужчина дотронулся до руки спутника и кивнул налево, приказывая продолжить поиски в левой части зала, сам же двинулся направо. Очки заблестели ярче, когда он стал перемещаться по залу, вглядываясь в лицо каждого стоящего у стены. Через несколько секунд он доберется и до них. Единственный выход — остановить убийцу выстрелом. Но если кто-то из стоящих шевельнется, или женщина, которую он прижимал к стене, запаникует и толкнет его, или он промахнется, капкан захлопнется. И даже если он попадет, останется второй убийца, без сомнения, снайпер.

— Тринадцатый слайд, пожалуйста!

Какая удача! Свет снова погас. Джейсон рванул Мари к себе и прошептал:

— Один звук, и я убью вас!

— Не сомневаюсь! — ответила она. — Вы маньяк!

— Пошли! — Борн подтолкнул ее в узкий проход к сцене. Снова зажегся проектор; Джейсон схватил девушку за шею сзади, принуждая опуститься на колени, и сам опустился рядом. Плотные ряды слушателей заслоняли их. Немного погодя он легонько подтолкнул Мари, давая ей понять, что нужно двигаться вперед, на четвереньках, медленно, ползком, но двигаться. Она поняла и подчинилась.

— Выводы неопровержимы! — воскликнул лектор. — Мотив выгоды неотделим от стимула производительности, но противоположные роли никогда не уравняются. Как говорил Сократ, неравенство ценностей постоянно. Золото просто не есть медь или железо, кто из вас может это оспорить? Четырнадцатый слайд, пожалуйста.

Снова темнота. Пора.

Он рывком поднял женщину, подталкивая ее вперед к подиуму.

— Cosa succede?[17] В чем дело? Четырнадцатый слайд, пожалуйста!

Проектор опять заклинило, зал снова погрузился в темноту. А там, впереди, над ними, светящаяся красная надпись. Джейсон стиснул руку девушки:

— Влезайте на подиум и бегите к выходу! Я следом. Остановитесь или закричите — стреляю.

— Ради Бога, отпустите меня!

— Пока не могу. — Он не шутил; где-то дальше еще один выход и люди, поджидающие жертву. — Вперед!

Мари Сен-Жак поднялась и бросилась к подиуму. Борн подсадил ее на подиум, вспрыгнул сам и рывком поставил на ноги.

Вспыхнул слепящий луч проектора, залив экран, осветив подиум. При виде двух фигур в аудитории послышались удивленные возгласы, смешки, гул перекрыли негодующие вопли Бертинелли:

— É insoffribile! Ci sono communisti qui![18]

A затем раздались другие звуки — страшные, резкие, внезапные. Хлопнули приглушенные выстрелы пистолета — пистолетов, брызнули деревянные щепки. Джейсон бросился к узким затененным кулисам, таща девушку за собой.

— Da ist ег! Da oben![19]

— Schnell! Der Projector![20]

В зале закричали, когда свет проектора метнулся вправо, залив кулисы — но не полностью. Луч разбивался о вертикальные щиты, прикрывающие пространство за сценой: свет — тень — свет — тень. А за щитами, в задней части подиума, был выход. Высокая, широкая металлическая дверь с щеколдой.

Разлетелось стекло, лопнула красная надпись, снайпер расстрелял табличку над дверью. Но это уже было неважно, Джейсон хорошо видел поблескивающую медь засова.

В зале началось столпотворение. Борн потащил Мари к двери. На мгновение она уперлась, он хлестнул ее по лицу и поволок за собой, пока засов не оказался у них над головой.

Пули вонзились в стену справа от них, убийцы бежали по проходу. Еще несколько секунд, и они догонят беглецов, еще несколько секунд, и пули — или пуля — попадут в цель. Патронов у них хватит, это он знал. Не представлял, откуда и почему, но знал. По звуку он мог вообразить оружие, определить, когда меняют обойму, подсчитать количество патронов.

Джейсон ударил рукой по щеколде. Дверь раскрылась, и он бросился в проем, волоча за собой упирающуюся Мари.

— Дальше я не пойду! — закричала она. — Вы сумасшедший! В нас стреляли!

Джейсон захлопнул ногой тяжелую металлическую дверь.

— Вставайте!

— Нет!

Он снова ударил ее по лицу.

— Простите, но вы пойдете со мной. Вставайте! Даю слово, как только мы выберемся отсюда, я отпущу вас.

Но что теперь? Они оказались в другом коридоре, тут не было ковров, полированных дверей с блестящими табличками. Они находились в каком-то подсобном помещении с цементным полом, у стены стояли две грузовые тележки. Он был прав: экспонаты, которые демонстрировались в аудитории № 7, нужно было ввозить на тележках, дверь была достаточно высока и широка.

Дверь! Нужно заблокировать дверь! Не отпуская Мари, Борн схватил тележку и подкатил ее вплотную к двери, помогая себе коленями и плечами, пока колеса не уперлись в металл. Он взглянул вниз, на колесах стояли запоры. Он нажал ногой на передние, затем на задние.

Женщина попыталась вывернуться из его железной хватки, пока он тянулся ногой к задним колесам тележки; он ухватил ее за запястье и выкрутил. Она вскрикнула, глаза ее налились слезами, губы задрожали. Он потянул ее за собой, подтолкнул влево и побежал, надеясь обнаружить служебный выход из отеля «Карийон дю Лак». Там и только там ему понадобится эта женщина, на несколько секунд, когда на улице появится пара, а не одиноко бегущий человек.

Послышались удары — убийцы пытались открыть дверь, но тележку было не так легко сдвинуть.

Борн дернул Мари за собой. Она попыталась вырваться: брыкалась, извивалась, у нее начиналась истерика. Выбирать ему не приходилось; схватив ее за локоть, он с силой сдавил его. Она задохнулась от внезапной резкой боли, зарыдала и подчинилась.

Они добрались до бетонной лестницы в четыре ступеньки, которая вела в грузовой склад отеля. А за ним — автостоянка «Карийон дю Лак». Они почти у цели. Теперь нужно было только не привлечь к себе внимания.

— Слушайте меня, — сказал он испуганной женщине, — вы хотите, чтобы я отпустил вас?

— Боже, да! Пожалуйста!

— Тогда делайте, как я скажу. Сейчас мы спустимся по этим ступенькам, откроем эту дверь и выйдем на улицу как двое обычных служащих отеля после рабочего дня. Вы возьмете меня под руку, мы, тихо разговаривая, медленно направимся к машинам. Мы будем смеяться — негромко, непринужденно, — словно вспомнили что-то смешное. Поняли?

— За последние четверть часа со мной ничего смешного не произошло, — едва слышно ответила Мари.

— А вы представьте, что произошло. Меня может поджидать засада; если я попадусь, мне все равно. Понятно?

— У меня сломано запястье.

— Не сломано.

— Левая рука, плечо. Я не могу ими шевельнуть.

— Нервное окончание задето, через несколько минут пройдет.

— Вы — мерзавец!

— Я хочу жить! — сказал Борн. — Пошли. Я открою дверь, взгляните на меня и улыбнитесь, слегка откиньте голову и засмейтесь.

— Это будет трудно, как никогда в жизни.

— Это легче, чем умереть.

Мари взяла его под руку, и они спустились по лесенке к двери. От открыл ее, и они вышли на улицу. Рука его в кармане пальто крепко сжимала пистолет, изъятый у француза, глаза обшаривали местность. Над дверью в проволочной сетке горела единственная лампочка, высвечивая бетонные ступеньки, сходившие на мостовую; он повел заложницу к ним.

Мари сделала все, как он велел, но результат получился ужасающим. На повернутом к нему лице был написан ужас. Полные красивые губы приоткрылись в искусственной, напряженной улыбке, глаза расширились от страха, на бледном заплаканном лице — красные следы от удара. Перед ним было словно высеченное из мрамора лицо, маска, обрамленная роскошными темно-рыжими волосами, которые шевелил ветерок, лишь они и казались живыми рядом с неподвижным лицом.

Мари сдавленно засмеялась, вены на длинной шее вздулись. Она была близка к обмороку, но Борн не мог думать об этом. Нельзя упустить даже самое незначительное движение. Очевидно, что этой темной стоянкой на задворках пользовался персонал; было около половины седьмого, ночная смена давно заступила на пост. Все было тихо, ровную черную площадку занимали ряды молчащих автомобилей, шеренги гигантских насекомых, глядящих в никуда тусклыми глазами фар.

Раздался скрежет. Металл заскреб о металл. Звук донесся справа, от одной из машин, от которой? Борн откинул голову, будто смеясь шутке спутницы, и быстро оглядел стоящие близ машины. Ничего.

Что это? Такое маленькое, едва различимое… такое пугающее. Крошечный зеленый кружочек, миниатюрный зеленый огонек. Он следовал за ними по пятам!

Зеленый. Маленький… огонек? Откуда-то из забытого прошлого вдруг явилась картина: окуляр, пара тонких пересекающихся линий… Оптический прицел! Инфракрасный оптический прицел!

Но откуда они узнали? Может быть тысяча ответов. В банке они пользовались рацией, могли и сегодня сделать то же самое. Борн был по-прежнему в пальто, а спутница его — в красном шелковом платье. Ни одна женщина по доброй воле не выйдет так на улицу, еще прохладно.

Он резко развернулся влево, пригнулся, ударив Мари Сен-Жак плечом так, что она отлетела к лестнице. Зачастили приглушенные выстрелы, во все стороны брызнули осколки асфальта и камня. Борн нырнул вправо и покатился, выхватив пистолет из кармана. Затем вскочил, левой рукой поддерживая правую с пистолетом, целясь в окно, где виднелось оружие. Он выстрелил трижды.

Из темноты донесся вопль, затем стон, хрип, и наконец все стихло. Борн лежал неподвижно, вслушиваясь, всматриваясь, готовый в любую секунду стрелять снова. Тишина. Он попытался подняться… но не смог. Что-то случилось. Он едва мог шевельнуться. Грудь пронзила боль, такая сильная, что он согнулся, опираясь на руки, затряс головой, пытаясь вновь обрести зрение, пытаясь совладать с мукой. Левое плечо, грудная клетка — под ребрами… левое бедро — до колена, там, где были раны, там, откуда чуть больше месяца назад сняли десятки швов. Он повредил слабые места, растянул сухожилия и мышцы, еще полностью не восстановившиеся. Боже! Нужно встать, нужно дойти до машины, где сидел его потенциальный убийца, вышвырнуть подонка прочь и уехать отсюда.

Джейсон вскинул голову, морщась от боли, и посмотрел на Мари. Она медленно поднималась. Сначала на одно колено, потом на другое, потом — на одну ногу, держась за стену отеля. Еще мгновение, и она убежит.

Он не мог этого допустить. Она с криком ворвется в «Карийон дю Лак», выбегут люди, одни — чтобы его арестовать, другие — чтобы убить. Он должен остановить эту женщину!

Он упал на землю и покатился, переворачиваясь, словно кукла, пока не оказался в нескольких шагах от нее. Тогда он поднял пистолет, целясь ей в голову.

— Помогите мне встать, — услышал он свой напряженный голос.

— Что?

— Вы слышали! Помогите мне встать!

— Но вы сказали, что отпустите меня! Вы дали слово!

— Вынужден его забрать.

— Нет, прошу вас!

— Пистолет нацелен вам в лицо, доктор. Подойдите и помогите мне, иначе я выстрелю.


Джейсон Борн выкинул из машины мертвеца и велел Мари сесть за руль. Сам он с трудом влез на заднее сиденье.

— Трогайте! — приказал он. — Поедем, куда я скажу!

Глава 6

Если в стрессовую ситуацию попали вы сами — и если, конечно, позволяет время, — ведите себя так, словно мысленно включаетесь в обстоятельства, которые наблюдаете со стороны. Отпустите свой рассудок на свободу, не препятствуйте никаким мыслям и образам, которые будут подниматься на поверхность. Постарайтесь не применять никакой умственной дисциплины. Превратитесь в губку, сосредоточьтесь на всем сразу и ни на чем конкретно. Могут всплыть важные воспоминания, получив импульс, могут ожить некоторые каналы, до сих пор подавленные.

Борн вспоминал наставления Уошберна, устраиваясь на заднем сиденье, пытаясь восстановить самообладание. Осторожно массировал грудь, мягко растирая поврежденные мышцы; боль еще не ушла, но была уже не такой острой.

— Нельзя же просто так сказать: «Трогайте»! — закричала Мари. — Я не знаю, куда ехать.

— Я тоже, — ответил Джейсон.

Он велел остановить машину на одной из аллей у озера; здесь было темно, а он хотел подумать. «Превратиться в губку».

— Меня будут искать, — прервала молчание женщина.

— Меня тоже.

— Но вы захватили меня против моей воли. Вы ударили меня, и не раз. — Сейчас она уже говорила спокойнее, держа себя в руках. — Это похищение, разбойное нападение… серьезное преступление. Вам удалось выбраться из отеля, вы просили только об этом. Отпустите меня, и я буду молчать. Обещаю!

— Вы хотите дать мне честное слово?

— Да.

— Я тоже давал вам честное слово, а потом забрал его. И вы так можете.

— Это совсем другое. Меня никто не пытается убить! Господи! Прошу вас!

— Поехали.

Очевидно было одно. Его преследователи видели, как он бросил чемодан, мечась в поисках выхода. Чемодан означал, что он собирался покинуть Цюрих и вообще Швейцарию. Теперь аэропорт и железнодорожный вокзал возьмут под наблюдение. И будут разыскивать эту машину — из которой в него стреляли.

Ни в аэропорт, ни на вокзал ехать нельзя. И нужно сменить машину. Благо, есть деньги. Более ста тысяч швейцарских франков заложены в паспорт, а французская валюта, шестнадцать тысяч франков, покоится в бумажнике маркиза де Шамфора. Этого более чем достаточно, чтобы тайно добраться до Парижа.

Почему Париж? По каким-то необъяснимым причинам город притягивает его словно магнит.

Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу… Доверяйтесь интуиции, в пределах разумного, конечно.

В Париж.

— Вы бывали в Цюрихе раньше? — спросил Борн заложницу.

— Нет.

— Надеюсь, вы понимаете, что врать ни к чему?

— Зачем мне врать? Пожалуйста, позвольте мне остановиться! Отпустите меня.

— Сколько вы уже в Цюрихе?

— Неделю. Конференция продолжалась неделю.

— Значит, с городом уже знакомы?

— Я почти не выходила из отеля. Не было времени.

— Расписание, что вывешено на стенде в холле гостиницы, не показалось мне таким уж насыщенным. Всего две лекции в день.

— Это приглашенные лекторы, их было не больше двух в день. Основная работа проходила на коллоквиумах… маленьких коллоквиумах. Десять — пятнадцать человек, разные страны, разные интересы.

— Вы из Канады?

— Да. Я работаю в Казначейском совете при канадском правительстве, в департаменте национального дохода.

— Значит, вы не медик?

— Я экономист. Университет Макгилл, Пембрук-колледж, Оксфорд.

— Потрясающе!

Внезапно она сказала довольно резко:

— Я обещала позвонить сегодня вечером в Канаду. Мое руководство ждет вестей. И если я не объявлюсь, они встревожатся и могут обратиться в полицию.

— Понятно. Об этом стоит подумать.

Борн вдруг сообразил, что все это время Мари не выпускала из рук сумочку. Он наклонился вперед и поморщился: боль снова напомнила о себе.

— Дайте мне вашу сумочку.

— Что? — Одной рукой она схватила сумку, тщетно надеясь ее удержать.

Борн протянул руку, его пальцы стиснули мягкую кожу.

— Следите за дорогой, доктор, — сказал он, вновь откидываясь на сиденье.

— Вы не имеете права… — Она замолчала, сознавая нелепость подобного замечания.

— Знаю. — Он открыл замочек и поднес сумку к маленькой лампочке. Как и следовало ожидать, все было в полном порядке: паспорт, бумажник, кошелек для мелочи, ключи, множество записок и бумаг аккуратно сложены в двух отделениях: Борн искал телеграмму, которую Мари вручил клерк. Вот она, в желтом фирменном конверте «Карийон дю Лак». Телеграмма из Оттавы. «Ежедневные отчеты превосходны. Отпуск предоставлен. Буду встречать в аэропорту среду, 26. Позвони или телеграфируй номер рейса. В Лионе не пропусти „Прекрасную мельничиху“. Кухня отменная. Целую. Питер».

Джейсон положил телеграмму обратно в сумочку. И вдруг увидел спички в белой глянцевой обложке. Взял в руки и поднес к глазам. Ресторан. Ресторан… Что-то беспокоило Джейсона, что именно, он понять не мог, но что-то связанное с рестораном. Он взял себе спички, закрыл сумочку и бросил на переднее сиденье.

— Я увидел то, что хотел, — сказал он. — Помнится, вы говорили, что ждете сообщения из Оттавы. Вы его получили; до двадцать шестого больше недели.

— Умоляю вас… — Это была мольба о пощаде.

Джейсон понял это, но ответить не мог. В ближайшее время он не сможет обойтись без нее. Мари необходима ему как костыль безногому, вернее, как необходим шофер человеку, который не может сам сесть за руль. Только за руль другой машины.

— Разворачивайтесь, — приказал Борн. — Едем назад, в «Карийон дю Лак».

— Обратно?

— Да, — ответил он, не сводя глаз с глянцевой коробочки, поворачивая ее так и эдак, поднося то и дело к бледной лампочке на потолке. — Нам нужна другая машина.

— Нам?! Нет, вы не посмеете! Я никуда… — Она снова замолчала, не договорив. Что-то неожиданно пришло ей в голову, не проронив больше ни слова, она выкрутила руль и нажала на акселератор с такой силой, что машина сорвалась с места, колеса бешено завертелись. Но тут же отпустила педаль и вцепилась в руль, стараясь успокоиться.

Борн оторвался от спичек, посмотрел на Мари, на длинные рыже-каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Вынул пистолет, наклонился и приставил дуло к ее щеке.

— Хочу, чтобы вы поняли. Вы должны исполнять точно то, что я скажу. Пойдете рядом со мной, пистолет будет лежать у меня в кармане. И будет нацелен вам в живот, как сейчас нацелен в голову. Как видите, я борюсь за свою жизнь и не колеблясь нажму на курок. Ясно?

— Ясно, — выдохнула она, ужас охватил ее.

Борн убрал пистолет, он ощутил удовлетворение.

Удовлетворение и отвращение.

Отпустите свой рассудок на свободу… Спички! Что же неладно с этими спичками? Нет, дело не в спичках, а в ресторане… Тяжелые балки, свечи, черные… треугольники снаружи. Белый камень и черные треугольники. Три? Три черных треугольника.

Кто-то был там… в ресторане с тремя черными треугольниками на фасаде. Видение было таким четким, таким ярким… таким тревожным. Существует ли это место?

Могут всплыть важные воспоминания… могут ожить некоторые каналы, до сих пор подавленные.

Что происходит? Боже, я больше не могу!

Огни отеля были уже видны впереди. Борн еще не решил, что предпринять, но исходил из двух соображений. С одной стороны, убийцы вряд ли остались в отеле, с другой — в лицо он знает только двоих и не сможёт опознать прочих, если те где-то поблизости. Не хотелось бы угодить в ловушку собственного изготовления.

— Сбавьте скорость, — сказал Борн женщине. — Сворачивайте налево.

— Но там же выход, — возразила Мари. — Мы подъедем не с той стороны.

— Никто не собирается выходить. Проезжайте на стоянку.

Перед входом в отель стояли четыре полицейские машины, мигалки работали, создавая атмосферу чрезвычайности. Полицейские в форме, клерки в смокингах, возбужденные постояльцы, вопросы и ответы. Никто и не заметил автомобиля, въехавшего на стоянку.

Мари остановилась на свободном месте, выключила мотор и застыла, глядя перед собой.

— Осторожно и медленно откройте дверцу и выходите, — сказал Борн, опустив стекло. — Потом поможете мне. Помните, окно открыто, а пистолет у меня в руке. Вы в двух шагах, и я не промахнусь.

Запуганная до смерти Мари Сен-Жак повиновалась, словно автомат. Борн оперся на дверцу и выбрался на тротуар. Переступил с ноги на ногу, способность двигаться возвращалась. Он мог идти. Не очень твердо, прихрамывая, но самостоятельно.

— Что вы собираетесь делать? — спросила женщина, словно боясь услышать ответ.

— Ждать. Рано или поздно кто-то подъедет и припаркует здесь машину. Что бы там ни стряслось, все еще обеденное время. Столики заказаны, встречи назначены, в том числе и деловые, эти люди не станут менять планов.

— А когда машина появится, как мы возьмем ее? — Она помолчала и сама ответила на свой вопрос: — Господи, вы собираетесь убить того несчастного, что окажется за рулем!

Джейсон схватил ее за руку, белое как мел, испуганное лицо было совсем рядом. Нужно держать ее в страхе, но не стоит перегибать палку, она близка к истерике.

— Если другого выхода не будет, то убью, но не думаю, что это понадобится. Машины обычно паркуют дежурные, а ключи оставляют на приборной доске или под сиденьем. Так проще.

Вспыхнули фары подъезжающего автомобиля. За рулем — служащий отеля. Машина шла прямо на них, Борн встревожился, но тут же заметил свободное место рядом. Но они попали в полосу света фар, их видели.

Столик, заказанный на обеденное время… Ресторан. Джейсон решился, нужно воспользоваться случаем.

Молодой человек в униформе дежурного вышел из маленького двухместного автомобиля и бросил ключи под сиденье. Обходя машину, кивнул им не без любопытства.

Борн заговорил по-французски:

— Молодой человек, не будете ли так любезны помочь нам?

— Да, мсье? — Помня о событиях в отеле, дежурный подходил с опаской.

— Я неважно себя чувствую, перебрал вашего отличного швейцарского вина.

— Бывает, мсье! — Парень широко улыбнулся, явно успокаиваясь.

— Моя жена считает, что хорошо бы подышать свежим воздухом, прежде чем отправиться в город.

— Прекрасная мысль, мсье.

— Внутри все еще не угомонились? Я уж было думал, полицейские не выпустят нас, однако этот офицер вовремя понял, что еще минута — и меня стошнит прямо на его форму.

— Не угомонились, мсье. Они заполонили отель. Но мы не должны об этом распространяться.

— Разумеется. Но у нас проблема: сегодня прилетает мой коллега, и мы договорились встретиться в ресторане. А я забыл название. Помню только, что на фасаде какие-то странные фигуры… украшение, что ли. Вроде трех пирамид.

— Это «Три альпийские хижины», мсье. В переулке от Фалькенштрассе.

— Точно! А чтобы отсюда доехать туда… — Борн тянул: пьяный человек пытается сосредоточиться.

— После стоянки налево, потом метров сто прямо от большой дамбы, затем направо. Выедете на Фалькенштрассе, а потом уже не пропустите переулок. Там на углу указатель.

— Огромное спасибо. А через несколько часов, когда мы вернемся, вы еще будете в отеле?

— Да, я дежурю до двух часов, мсье.

— Прекрасно. Я найду вас и поблагодарю более конкретно.

— Спасибо, мсье. Вам нужна машина?

— Нет, благодарю. Я еще немного прогуляюсь.

Молодой человек попрощался и подошел к отелю. Джейсон, прихрамывая, повел Мари к двухместному автомобилю.

— Поторопитесь, ключ под сиденьем.

— А что мы будем делать, если нас остановят? Дежурный увидит, что автомобиль выезжает, и поймет, что вы его украли.

— Сомневаюсь. Если мы уедем не мешкая, пока он не вышел из толпы.

— А если все же увидит?

— Тогда остается надеяться, что вы быстро ездите, — сказал Борн, подталкивая ее к дверце. — Садитесь.

Служащий обогнул отель и внезапно ускорил шаг. Джейсон вытащил пистолет и захромал вокруг машины, опираясь на капот и не сводя дула с лобового стекла. Распахнул дверцу, залез на сиденье рядом с Мари.

— Черт побери, я сказал: ключи!

— Хорошо… Я ничего не соображаю.

— Напрягитесь!

— О Боже!

Она полезла под сиденье, пошарила там рукой, пока не наткнулась на небольшой кожаный футляр.

— Заводите мотор, но не двигайтесь с места, пока я не скажу.

Борн посмотрел, не, видно ли света от фар подъезжающей машины, это могло бы объяснить, почему дежурный перешел на быстрый шаг, почти побежал: новый клиент. Света не было, значит, могло быть другое объяснение. Двое незнакомцев на стоянке.

— Поехали. Быстро. Надо отсюда выбираться.

Через несколько секунд они были уже у выезда со стоянки «Карийон дю Лак».

— Притормозите, — приказал Борн.

На дорожку выворачивало такси.

Борн затаил дыхание и оглянулся на отель; происходящее под навесом объяснило, почему служащий прибавил шагу. Между полицией и несколькими постояльцами вспыхнула перебранка. У покидающих отель проверяли документы, образовалась очередь, ни в чем не повинные люди злились, что их заставляют ждать.

— Поехали, — сказал Джейсон, скривившись от нового приступа боли. — Дорога свободна.


Это было цепенящее чувство, жуткое и страшное. Три черных треугольника оказались в точности такими, какими ему представлялись: барельеф из темного дерева на белом камне. Три равнобедренных треугольника, символические изображения шале в альпийской долине, занесенных снегом почти по самую крышу. Над верхушками треугольников готическим шрифтом выведено название ресторана «Drei Alpenhauser».[21] Под эмблемой — двойные двери, соединенные сводом, достойным собора, с массивными железными кольцами вместо ручек, как в альпийских замках.

Здания по обе стороны узкой мощеной улицы воссоздавали облик Цюриха, Европы давно прошедших дней. Этой улочке не пристали автомобили, воображение рисовало экипажи, запряженные лошадьми, кучеров в кашне и цилиндрах на высоких козлах и газовые фонари. Это была улица, полная картин и звуков из забытых воспоминаний, подумал человек, у которого не было воспоминаний, которые можно забыть.

Впрочем, одно было, яркое и тревожное. Три темных треугольника, тяжелые балки и свет свечей. Он не ошибся: это было цюрихское воспоминание. Но из другой жизни.

— Приехали, — сказала Мари.

— Знаю.

— Что теперь? Говорите, — закричала женщина. — Проезжаем!

— Езжайте до следующего угла, затем поворачивайте налево. Объедем квартал и вернемся сюда.

— Почему?

— Хотел бы я знать.

— Что?

— Делайте, как я сказал!

Кто-то был здесь… в этом ресторане. Почему не возникают новые образы? Образ. Имя.

Они дважды объехали ресторан. Вошли две парочки и веселая компания из четырех человек, вышел один и пешком направился к Фалькенштрассе. Судя по количеству автомобилей у входа, ресторан заполнен примерно наполовину. Свободных столиков не останется часа через два: в Цюрихе ужинают поздно, ближе к одиннадцати. Тянуть не имело смысла, больше ничего не вспоминалось. Можно было только войти в зал, сесть за столик и ждать: вдруг всплывет еще что-нибудь. Ведь так уже было: маленькая глянцевая книжечка спичек вызвала реальный образ. Где-то в этой реальности таится истина, которую он должен отыскать.

— Поворачивайте направо и остановитесь перед последней машиной. Вернемся пешком.

Молча, не возражая и не сопротивляясь, Мари Сен-Жак сделала, что велели. Джейсон взглянул на нее; она подчинилась слишком покорно, это не вязалось с тем, как она вела себя раньше. Он понял. Придется ее проучить. Что бы ни случилось в «Трех хижинах», она еще была ему нужна. Она должна вывезти его из Цюриха.

Машина остановилась, задев покрышками тротуар. Мари выключила зажигание, стала вытаскивать ключи, медленно, слишком медленно. Он протянул руку и взял ее за запястье; она смотрела на него из темноты не дыша. Он скользнул пальцами по ее ладони и нащупал ключи.

— Это мне, — сказал он.

— Естественно, — ответила она, неестественным движением положив левую руку на дверцу.

— Теперь выходите и ждите меня у машины. И без глупостей!

— Какие глупости? Вы же убьете меня.

— Хорошо. — Борн дотянулся до дверной ручки с ее стороны с преувеличенным трудом. Его затылок был у самой ее головы, он нажал на ручку.

Шуршание ткани было внезапно, движение воздуха — еще более внезапно: дверца распахнулась, женщине едва не удалось выскочить на улицу. Но Борн был готов: ее придется проучить. Он мгновенно развернулся, левая рука выстрелила, как пружина, пальцы цепко ухватили шелковое платье у воротника. Он втянул ее обратно и, схватив за волосы, дернул так, что ее лицо оказалось рядом с его.

— Я больше этого не сделаю! — закричала Мари, ее глаза налились слезами. — Клянусь, никогда больше не сделаю!

Борн захлопнул распахнутую дверцу и внимательно посмотрел на пленницу, пытаясь осмыслить что-то в себе самом. Полчаса назад, в другой машине, ему самому стало тошно, когда он ткнул ей в лицо пистолет, угрожая убить, если она не подчинится. Теперь он не испытывал никакого отвращения; один явный поступок перевел ее в другой лагерь. Она стала врагом, угрозой; он убьет ее, если придется, убьет без сожалений, потому что это будет целесообразно.

— Скажите что-нибудь, — прошептала она. Ее тело свело короткой судорогой, грудь под темным шелком платья вздымалась и опадала. Она схватила себя за запястье, пытаясь успокоиться, отчасти ей это удалось. Она снова заговорила, уже не шепотом, в полный голос, но монотонно:

— Я сказала, что больше этого не сделаю, и не сделаю.

— Вы попытаетесь, — спокойно ответил он. — Наступит мгновение, когда вы решите, что теперь получится, и попытаетесь. Поверьте мне, когда я говорю: это невозможно, но если вы попытаетесь еще раз, мне придется вас убить. Я не хочу этого делать, в убийстве нет необходимости, никакой необходимости. Если вы не станете угрозой для меня, а убежав прежде, чем я отпущу вас, вы ею станете. Я не могу этого допустить.

Это была правда, такая, какой она ему представлялась. Легкость, с которой он принял решение, ошеломила его не меньше, чем само решение. Убить было целесообразно — и все.

— Вы обещали, что отпустите меня, — сказала она. — Когда?

— Когда буду в безопасности, — ответил он. — Когда будет все равно, что вы говорите и делаете.

— Когда это будет?

— Через час или два. Когда мы выберемся из Цюриха и я буду на пути куда-нибудь еще. Вы не будете знать куда.

— Почему я должна вам верить?

— Мне безразлично, верите вы мне или нет. — Он отпустил ее. — Приведите себя в порядок. Вытрите глаза и причешитесь. Мы идем в ресторан.

— А что там?

— Хотел бы я знать, — сказал он, взглянув на вход в «Три хижины».

— Вы это уже говорили.

Он посмотрел на нее, посмотрел в распахнутые карие глаза, которые искали его взгляда. Искали в страхе, в смятении.

— Знаю. Поторопитесь.


Толстые потолочные балки, пересекающие высокий, в альпийском стиле, свод, столы и стулья массивного дерева, глубокие кабинки, свечи. По залу ходил аккордеонист, слышались приглушенные звуки баварских мелодий.

Он уже видел этот зал, балки и подсвечники отпечатались где-то в памяти, отложились звуки. Он приходил сюда в другой жизни. Они остановились в фойе; метрдотель в смокинге не заставил себя долго ждать.

— Haben Sie einen Tisch schon reserviert, mein Herr?[22]

— Если вы имеете в виду предварительный заказ, к сожалению, нет. Но нам вас очень рекомендовали. Надеюсь, вы сможете нас посадить. В кабинке, если возможно.

— Непременно, сэр. Еще рано, свободных мест много. Сюда, пожалуйста! — Метрдотель проводил их в кабинку по соседству со входом, на середине стола мерцала свеча. То, что Борн хромал и опирался на женщину, подсказало: нужно предоставить ближайшее свободное место. Джейсон кивнул Мари Сен-Жак, она села, он опустился за стол напротив нее.

— Придвиньтесь к стене, — сказал он, когда метрдотель ушел. — И помните, пистолет в моем кармане, мне довольно лишь поднять ногу, и вы в ловушке.

— Я же сказала вам, что не стану пытаться.

— Надеюсь. Закажите что-нибудь выпить, на еду нет времени.

— Я и не смогла бы есть. — Она снова схватила себя за запястье, ее руки заметно дрожали. — А почему нет времени? Чего вы ожидаете?

— Не знаю.

— Почему вы все время твердите: «Я не знаю», «Хотел бы я знать»? Зачем вы сюда пришли?

— Потому что я бывал тут раньше.

— Это не ответ!

— Я и не собираюсь отвечать вам.

Подошел официант. Мари попросила вина, Борн заказал виски — ему требовалось что-нибудь покрепче. Он оглядел ресторан, стараясь сосредоточиться на всем сразу и ни на чем конкретно. Превратиться в губку. Но ничего не произошло. Ни один образ не всплыл в его сознании, ни одна мысль не потревожила безмыслие. Ничего.

И тут Борн увидел лицо в противоположном конце зала. Массивное лицо, массивная голова над тучным телом, прижатым к стене кабинки, рядом с закрытой дверью. Толстяк не покидал полутьмы своего наблюдательного пункта, словно неосвещенная часть зала служила ему убежищем. Его взгляд был прикован к Джейсону, равно испуганный и недоверчивый. Борн не знал этого человека, зато человек его знал. Поднеся пальцы ко рту, он вытер уголки губ, затем отвел глаза, оглядев каждого обедающего за каждым столиком. И лишь затем пустился в очевидно мучительный переход через зал по направлению к их кабинке.

— К нам приближается человек, — предупредил Джейсон Мари. — Какой-то толстяк, и он очень напуган. Не произносите ни слова. Что бы он ни говорил, молчите. И не смотрите на него, небрежно обопритесь локтем о стол и положите на руку голову. Смотрите на стену, а не на него.

Мари нахмурилась, поднесла правую руку к лицу, пальцы ее дрожали. Губы шевельнулись, но слов не последовало. Борн ответил на невысказанный вопрос.

— Для вашего же блага, — сказал он. — Зачем вам нужно, чтобы он потом мог вас узнать?

Толстяк остановился возле их столика. Борн задул свечу, кабинка погрузилась в полумрак. Незнакомец заговорил низким, срывающимся голосом:

— Боже мой! Зачем вы сюда пришли? В чем я провинился, что вы так поступаете со мной?

— Мне нравится здешняя кухня, вы же знаете.

— Неужели вы совершенно бесчувственны? У меня семья, жена и дети. Я сделал только то, что мне приказали. Я передал вам конверт, но не заглядывал внутрь и ничего не знаю!

— Но вам ведь заплатили за услугу, не так ли? — Борн задал вопрос по наитию.

— Да, но я никому ничего не сказал! Мы никогда не встречались, я не описывал вас. Я ни с кем не разговаривал!

— Тогда почему вы так напуганы? Я самый обычный посетитель, желающий поужинать с дамой.

— Умоляю вас, уходите!

— Я начинаю сердиться. Объясните почему.

Толстяк поднес руку к лицу, вытер испарину. Покосился на дверь, потом снова обернулся к Борну.

— Другие могли проболтаться, другие могли вас узнать. Я в полиции на заметке, они придут прямо ко мне.

Мари не совладала с собой, обернулась к Джейсону.

— Полиция… Так это была полиция! — вырвалось у нее.

Борн сердито взглянул на нее, затем снова обратился к перепуганному толстяку.

— Вы хотите сказать, что полиция причинит вред вашей жене и детям?

— Не сама полиция — вы же знаете. Но их интерес приведет ко мне других. К моей семье. Сколько их, тех, кто охотятся на вас? И каковы они, эти охотники? Вы это знаете не хуже меня; они не остановятся ни перед чем: смерть женщины или ребенка для них — ничто! Заклинаю. Своей жизнью. Я ничего не говорил. Уходите.

— Вы преувеличиваете. — Борн поднес бокал к губам, давая понять, что разговор окончен.

— Ради Бога! — Толстяк наклонился к Борну, схватившись за край стола. — Вы хотите доказательств моего молчания? Пожалуйста! Информация о вас была опубликована в газете. Любой человек, располагающий какими-то сведениями о вас, должен был позвонить в полицию. Конфиденциальность гарантировалась. Вознаграждение было щедрым, полиции нескольких стран перевели деньги по линии Интерпола. На былые неурядицы можно было взглянуть в ином свете. — Толстяк выпрямился, снова вытер лицо. — Такому человеку, как я, пригодились бы более теплые отношения с полицией. Однако я ничего не сделал. Несмотря на гарантии конфиденциальности, я ничего не сделал!

— Вы нет. А другие? Говорите правду, я пойму, если вы солжете.

— Я знаю только Черняка. Он один из всех, с кем я говорил, признает, что встречал вас. Но вы это и сами знаете. Ведь конверт попал ко мне от него. Он никогда не проговорится.

— Где он сейчас?

— Где и всегда. В своей квартире на Лёвенштрассе.

— Где это? Я никогда там не был.

— Не были? — Толстяк запнулся. Губы сжались, в глазах тревога. — Вы что, меня проверяете?

— Отвечайте на вопрос.

— Лёвенштрассе, 37. Вы это знаете не хуже меня.

— Значит, я вас проверяю. А кто передал конверт Черняку?

Толстяк замер, его сомнительной честности был брошен вызов.

— Понятия не имею. И никогда не пытался узнать.

— Вам даже не было интересно?

— Конечно нет. Коза никогда не пойдет в волчье логово.

— Козы не ошибаются, они наделены отличным нюхом.

— И осторожностью, mein Herr. Потому что волк проворнее и куда агрессивнее. Будет только одна погоня. Последняя для козы.

— Что было в конверте?

— Я сказал вам, я его не открывал.

— Но вы знаете, что в нем.

— Полагаю, деньги.

— Полагаете?

— Хорошо. Деньги. Очень много денег. Если что-то не сходится, я ни при чем. А теперь, прошу вас, умоляю. Уходите!

— Последний вопрос.

— Все что угодно. Только уходите!

— За что заплатили эти деньги?

Толстяк уставился на Борна, шумно дыша, его подбородок блестел от пота.

— Вы истязаете меня, mein Herr, но я не отвернусь от вас. Можете считать это мужеством жалкой козы, которой удалось выжить. Каждый день я читаю газеты. На трех языках. Полгода назад был убит человек. О его смерти сообщалось на первых страницах всех этих газет.

Глава 7

Они обогнули квартал, проехали по Фалькенштрассе, затем повернули направо к Гроссмюнстерскому собору. Лёвенштрассе находилась в западной части города, за рекой. Самый короткий путь — через Мюнстерский мост, по Банхофштрассе, затем по Нюшелерштрассе; улицы пересекались, как объяснил человек на стоянке у ресторана «Три хижины».

Мари Сен-Жак молчала, вцепившись в руль, сжимая его с той же одержимостью, с какой стискивала свою сумочку в отеле; это каким-то образом поддерживало ее. Борн взглянул на нее и понял.

Полгода назад был убит человек. О его смерти сообщалось на первых страницах всех этих газет.

Джейсону заплатили за убийство. Полиция нескольких стран объединила средства, чтобы соблазнить колеблющихся информаторов, чтобы шире раскинуть сети. Значит, был убит не один человек.

Сколько их, тех, что охотятся на вас, mein Herr? И каковы они, эти охотники?.. Они не остановятся ни перед чем: смерть женщины или ребенка для них ничто!

Не полицейские. Другие.

В ночном небе вырисовывались колокольни Гроссмюнстерского собора, в свете прожекторов рождались зловещие тени. Джейсон глядел на это древнее сооружение; как и многое другое, он знал его и не знал. Он видел его раньше и, однако, видит сейчас впервые.

Я знаю только Черняка… Конверт попал ко мне от него… Лёвенштрассе, 37. Вы знаете это не хуже меня.

Знает? Откуда?

Они проехали по мосту и окунулись в оживленное движение новой части города. Улицы были загружены, пешеходы и автомобили боролись за каждый перекресток, красный и зеленый огни без конца сменяли друг друга. Борн попытался сосредоточиться ни на чем… и на всем сразу. Контуры истины начинали проступать, одно загадочное очертание за другим, каждое поразительнее предыдущего. Он не был уверен, что в состоянии — умственно в состоянии — усвоить многим больше.

— Halt! Die Dame da! Die Scheinwerfer sind aus, und Sie haben links signalisiert. Das ist eine Einbahnstrasse![23]

Джейсон посмотрел в окно, и резкая боль вновь пронзила грудь. Патрульная машина поравнялась с ними, и полицейский кричал в открытое окно. Джейсон вдруг все понял… понял и рассвирепел. Мари увидела патрульную машину в боковое зеркальце, погасила фары и включила сигнал левого поворота. На улице с односторонним движением, где все стрелки указывают направо. А левый поворот перед носом у полицейской машины это сразу несколько нарушений: выключенные фары, возможно, даже умышленное столкновение; их остановят, и Мари закричит.

Борн включил фары, затем нагнулся к женщине, одной рукой выключил сигнал поворота, другой — стиснул ей руку.

— Я убью вас, доктор, — сказал он тихо, а затем крикнул полицейскому: — Извините! Мы немного запутались! Мы — туристы! Нам нужен следующий квартал!

Офицер был в двух шагах от Мари и не сводил с нее глаз, явно озадаченный тем, как она себя вела.

Свет сменился.

— Поезжайте. И не делайте глупостей, — сказал Джейсон. Он помахал полицейскому. — Еще раз извините! — прокричал он.

Полицейский пожал плечами и повернулся к напарнику, продолжая прерванную беседу.

— Я перепутала, — сказала Мари, ее тихий голос дрожал.

— Здесь такое движение… Боже, вы сломали мне руку… Подонок!

Борн отпустил ее. Злость в голосе насторожила. Он предпочел бы страх.

— Уж не думаете ли вы, что я поверю?

— Тому, что рука сломана?

— Тому, что вы перепутали.

— Вы сказали, что скоро надо будет повернуть налево. Я только об этом и думала.

— Впредь внимательней следите за дорогой! — Он отодвинулся, но взгляда не отвел.

— Вы чудовище! — прошептала она, на мгновенье прикрыв глаза, а когда открыла их, Борн снова увидел страх.

Наконец они добрались до Лёвенштрассе, широкой улицы, где низенькие домики из кирпича и массивного дерева были с обеих сторон стиснуты современными зданиями из стекла и бетона. Характерные сооружения прошлого столетия соперничали с утилитаризмом современной безликости — и не уступали. Джейсон посмотрел на номера, они уменьшались от середины восьмидесятых, и с каждым кварталом старые дома постепенно вытесняли высокие многоквартирные, пока улица наконец не вернулась в ту эпоху. Бок о бок стояли аккуратные четырехэтажные домики с крышами и окнами, отделанными деревом, каменными ступеньками с перилами, ведущими на крыльцо, освещенное фонарем. Борн узнал непомнимое; само по себе это не было удивительно, удивительно было другое. Череда домов вызвала в памяти иную, очень ясную картину другой череды домов, схожей, но странно отличной. Обветшавшие, одряхлевшие постройки, несравнимо менее аккуратные или ухоженные… Треснувшие стекла, сломанные ступеньки, щербатые перила — зазубренные концы ржавых железок. Дальше, в другой части… Цюриха, да, это в Цюрихе. В маленьком квартале, где едва ли бывают те, кто там не живет, в городском районе, который словно застыл, но совсем не грациозно.

— Штепдекштрассе, — пробормотал Борн, сосредоточиваясь на мысленной картине. Он видел дверь линяло-красного цвета, такого же темного, как шелковое платье женщины рядом. — Меблированные комнаты на Штепдекштрассе.

— Что? — Мари вздрогнула. Бормотание встревожило ее, она, очевидно, подумала, что эти слова относятся к ней, и испугалась.

— Ничего. — Борн отвел глаза от платья и выглянул в окно. — Вот и дом тридцать семь, — сказал он, показывая на пятый в череде дом. — Остановите машину.

Борн вылез первым, велев ей передвинуться на сиденье и выйти за ним. Проверил, как слушаются ноги, и забрал у нее ключи.

— Вы можете ходить, — сказала она. — А значит, и машину вести.

— Вероятно.

— Тогда отпустите меня! Я сделала все, что вы хотели.

— Еще не все.

— Я ничего никому не скажу, неужели вы не понимаете? Меньше всего на свете я хочу снова встретиться с вами… или быть как-то связанной. Не хочу быть свидетелем, не хочу отвечать на расспросы полиции, делать заявления, ничего не хочу! Не желаю иметь отношение к тому, к чему имеете отношение вы! Я напугана до смерти… Неужели это не гарантия моего молчания? Отпустите меня, пожалуйста.

— Не могу.

— Вы мне не доверяете.

— Дело не в том. Вы все еще нужны мне.

— Зачем?

— Глупо, конечно, но у меня нет водительского удостоверения. А без него невозможно взять напрокат автомобиль.

— Но у вас ведь уже есть машина.

— Есть, но только на час, не больше. В «Карийон дю Лак» скоро хватятся пропажи, и тогда описание нашего автомобиля будет у каждой патрульной машины, у каждого полицейского.

Мари смотрела на него со смертельным ужасом в глазах.

— Я не хочу идти туда с вами. Я слышала, что сказал тот человек в ресторане. Если я услышу еще что-нибудь, вы меня убьете.

— То, что вы слышали, для меня так же бессмысленно, как и для вас. А может, даже и больше. Пойдемте. — Он взял Мари за руку, другой оперся о перила, чтобы не так больно было подниматься. Женщина смотрела на него со страхом и смятением.

Имя «М. Черняк» значилось на втором почтовом ящике. Под ящиком — звонок. Борн не стал нажимать на эту кнопку, зато позвонил в четыре соседних звонка. В считанные секунды дом наполнился какофонией голосов и звуков, доносящихся из домофона. Но кто-то не стал спрашивать, а просто нажал на кнопку и отомкнул замок. Борн открыл дверь и протолкнул Мари перед собой. Прижал ее к стене и стал ждать. Наверху отворились запоры, послышались шаги.

— Wer ist da?[24]

— Йоханн?

— Wo bist du denn?[25]

Тишина. Затем раздраженное ворчание. Снова шаги, двери захлопнулись.

М. Черняк занимал комнату 2С на втором этаже. Борн взял Мари под руку и захромал по лестнице. Она, конечно, права, лучше бы ему идти одному. Но ничего не поделаешь, она ему нужна.

Еще на Пор-Нуаре он изучал дорожные карты. Люцерн не более чем в часе езды отсюда, Берн — часах в трех. Можно отправиться в любом из этих направлений, а потом, высадив ее в каком-нибудь пустынном месте, исчезнуть. Теперь это уже вопрос времени. Деньги у него есть. Нужен только проводник, чтобы выехать из Цюриха. Им и послужит Мари Сен-Жак.

Но прежде Борн хотел кое-что прояснить. И поможет ему человек по имени… «М. Черняк», — прочел Борн на двери. Отошел в сторону, потянув за собой Мари.

— Вы говорите по-немецки?

— Нет.

— Не лгите.

— Я и не лгу.

Борн подумал, оглядел коридор. Потом сказал:

— Звоните! Если дверь откроют, просто стойте на месте. Если кто-нибудь откликнется изнутри, скажите, что у вас сообщение от друга из «Трех альпийских хижин».

— А если попросят просунуть бумажку под дверь?

Джейсон посмотрел на нее.

— Очень хорошо.

— Я просто хочу, чтоб больше не было насилия. Не хочу ничего знать, ничего видеть! Хочу только…

— Знаю, знаю, — прервал ее Борн. — Вернуться к Цезарю и пуническим войнам. Если предложат просунуть записку под дверь, скажите, что сообщение устное и может быть передано только человеку, которого вам описали.

— А если они потребуют повторить это описание? — холодно спросила Мари, логика на мгновение возобладала над страхом.

— Вы хорошо мыслите, доктор, — сказал Борн.

— Я педантична. Я боюсь, я же вам говорила. Так что же мне делать?

— Пошлите их к черту, скажите, что тогда пусть ждут кого-нибудь другого. И отходите.

Мари приблизилась к двери и позвонила. Мужской голос ответил:

— Ja?[26]

— Извините, я не говорю по-немецки…

— Говорите по-английски. Кто вы? В чем дело?

— У меня для вас срочное сообщение от друга из «Трех альпийских хижин».

— Суньте под дверь!

— Это невозможно, оно устное. Я должна передать его человеку, которого мне описали.

— Это будет нетрудно, — ответил голос.

Щелкнул замок, дверь открылась. Борн шагнул от стены.

— Вы с ума сошли! — закричал мужчина в инвалидном кресле, у него не было обеих ног. — Убирайтесь! Убирайтесь отсюда!

— Мне надоело это слышать, — сказал Борн, втащил за собой женщину и захлопнул дверь.


Мари охотно согласилась подождать в крошечной спальне без окон, пока они разговаривали.

Безногий Черняк был близок к панике. Вид у него был жалкий: изуродованное лицо белее мела, нечесаные седые волосы, сбившиеся в колтун.

— Что вам от меня надо? — спросил он. — Вы обещали, что прошлая сделка будет последней! Я не могу больше рисковать! Курьеры уже были здесь, и неважно теперь, насколько все мы будем соблюдать осторожность. Они здесь уже были! Если один из них оставит где-нибудь мой адрес, все — конец Черняку!

— Вам заплатили за риск, — сказал Борн. Мозг его лихорадочно работал, искал слово или фразу, которая повлечет за собой поток новой информации. И тут он вспомнил о конверте. Если что-то не сходится, я ни при чем. Толстяк в ресторане.

— Ерунда по сравнению с тем, как я рисковал. — Черняк покачал головой, грудь его вздымалась, обрубки ног непристойно дергались. — Я был доволен жизнью, пока не появились вы, потому что я был пешкой. Старый солдат, кое-как добравшийся до Цюриха, калека, у которого ничего не было за душой, кроме нескольких припасенных фактиков да скудного вознаграждения от бывших товарищей, которые платили, чтобы эти фактики не вышли наружу. Вполне сносная жизнь, не много, но достаточно. И тут появились вы…

— Очень трогательно! — прервал его Джейсон. — Поговорим лучше о конверте, что вы передали нашему общему другу из «Трех альпийских хижин». Кто вам его дал?

— Курьер, кто же еще?

— Откуда он?

— Почем я знаю? Я вынул его из почтового ящика, как и все другое. И переправил дальше. Вы же сказали, что не сможете больше приходить сюда.

— Но вы открывали его, — это был не вопрос.

— Упаси меня Бог!

— А если я скажу, что денег недоставало?

— Значит, их там и не было! — Калека повысил голос. — Но я вам не верю. Если бы так и было, вы бы не взялись за работу. А вы за нее взялись. Так что зачем вы пришли сюда?

Потому что я хочу знать. Потому что я схожу с ума. Я вижу и слышу вещи, которых не понимаю. Я умный, изобретательный… хвощ! Помогите мне!

Борн отвернулся от инвалидного кресла, подошел к книжному шкафу, где стояло несколько фотографий. Они кое-то объясняли о человеке за его спиной. Группы немецких солдат со сторожевыми собаками позировали на фоне бараков и ограждений, перед воротами, на которых виднелись буквы: «ДАХ…»

Дахау.

Человек за его спиной. Он пошевелился! Джейсон обернулся: Черняк запустил руку в холщовую сумку, привязанную к креслу; глаза его горели, изуродованное лицо перекосилось. Рука вынырнула из сумки, в ней был зажат короткоствольный револьвер, и, прежде чем Борн успел выхватить свой, Черняк выстрелил. Леденящая боль пронзила плечо, затем голову… Господи! Борн бросился на пол, покатился по ковру, опрокинул на калеку тяжелый торшер, подкатился к инвалидному креслу сзади. Привстал и правым неповрежденным плечом вышиб безногого из кресла, выхватив свой пистолет.

— Они заплатят за твой труп! — кричал калека, корчась на полу, пытаясь найти устойчивое положение, чтобы прицелиться. — Ты не уложишь меня в гроб! Сам в нем будешь! Карлос заплатит! Еще как заплатит!

Джейсон метнулся влево и выстрелил. Голова старика откинулась назад, из горла хлынула кровь. Мертв.

Из соседней комнаты донесся крик. Глубокий, протяжный вопль отвращения и страха. Женский крик… конечно, это женщина! Его заложница, та, что вывезет его из Цюриха! Господи, у него все плыло перед глазами! Висок разламывала дикая боль!

Он обрел зрение, усилием воли игнорируя боль. Увидел ванную с открытой дверью, полотенца, раковину и… шкафчик с зеркалом на дверцах. Он вбежал в ванную и распахнул зеркальную дверцу с такой силой, что она сорвалась с петель, упала на пол и разбилась. Полки. Рулоны марли, пластырь… больше он ничего не сумел забрать. Надо уходить… выстрелы; выстрелы должны были привлечь внимание. Надо уходить, забрать заложницу и уходить! Спальня, спальня. Где она?

Женский плач… Следовать на звуки голоса! Он нашел дверь и ногой распахнул ее. Женщина… его заложница — как ее, черт побери, зовут? — стояла прижавшись к стене, слезы текли по лицу, губы дрожали. Борн схватил ее за руку, потащил за собой.

— Вы убили его! — закричала она. — Старика без…

— Заткнитесь! — Борн толкнул ее к двери и потащил за собой вниз. Он смутно видел фигуры на площадках, у перил, в комнатах. Они побежали, исчезли, он слышал, как хлопали дверями, кричали. Борн стиснул плечо Мари левой рукой, движение отдалось болью. Подтолкнул ее к лестнице и заставил спуститься вместе с собой, опираясь на нее, в правой руке держа пистолет.

Они добрались до выхода.

— Откройте дверь, — приказал Джейсон.

Мари повиновалась. Они прошли мимо почтовых ящиков к выходу. Борн на мгновение отпустил ее, сам распахнул дверь и выглянул на улицу, прислушиваясь, не воют ли сирены. Было тихо.

— Пошли! — сказал он, выталкивая ее на каменные ступеньки. Морщась, вытащил из кармана ключи от машины. — Вылезайте!

В машине он развернул бинт и промокнул кровь. Из глубины сознания поднялось странное чувство облегчения. Рана была поверхностная, просто царапина; он запаниковал, потому что повреждена голова, но пуля не задела череп, мучения Пор-Нуара не повторятся.

— Черт, заводите машину! Нужно убираться отсюда!

— Куда? Вы не сказали куда! — Мари не кричала, она была совершенно спокойна. Слишком спокойна. Смотрела на него… Смотрела ли она на него?

У Борна снова закружилась голова, все поплыло перед глазами.

— Штепдекштрассе. — Он услышал это слово, но не был уверен, что произнес его. Зато представил дверь. Выцветшая темно-красная краска, треснувшее стекло… ржавое железо. — Штепдекштрассе, — повторил он.

В чем дело? Почему не заводится мотор?.. Почему машина стоит? Разве Мари не слышала его?

Его глаза были закрыты. Борн открыл глаза. Пистолет… Он положил его на колени, чтобы забинтовать голову. Она ударила по нему, ударила по нему! Пистолет упал на пол, Джейсон нагнулся, и Мари оттолкнула его, стукнув головой о дверь… Дверца с ее стороны распахнулась, Мари выскочила на улицу и бросилась бежать. Она убегала! Его заложница, его единственный шанс спастись, бежала по Лёвенштрассе!

Нельзя оставаться в машине, он не решался сесть за руль. Машина превратилась в ловушку, его отыщут по ней. Борн сунул пистолет в карман рядом с катушкой пластыря и, вытащив марлю, сжал ее в левой руке, чтобы была наготове, если рана вновь закровоточит. Он вылез из машины и, как мог быстро, захромал по улице.

Где-то неподалеку перекресток, такси. Штепдекштрассе.


Мари Сен-Жак бежала посередине широкой пустынной улицы, то скрываясь в темноте, то выныривая на свет фонарей, маша руками проезжающим автомобилям. Они проносились мимо. Она обернулась, освещенная фарами сзади, подняла руки, взывая о помощи: машины прибавили скорость и промчались мимо. Это был Цюрих, а Лёвенштрассе ночью была слишком широка, слишком темна, слишком близка к пустынному парку и реке Зиль.

Однако двое мужчин в одной из машин следили за ней. Они потушили фары — водитель увидел ее издали. Он заговорил со своим спутником по-немецки:

— Наверняка она. Черняк живет всего в квартале отсюда.

— Остановись, дай ей подойти. На ней должно быть шелковое… Она!

— Давай убедимся, прежде чем сообщать остальным.

Мужчины вышли из машины. Строгие деловые костюмы, приветливые, хоть и серьезные лица. Испуганная женщина подбежала к ним.

— Что случилось? Вам нужна помощь?

— Помогите! — закричала Мари. — Только… Я не говорю по-немецки!.. Вызовите полицию!

— Мы и есть полиция, — веско сказал один из них. — Мы не были уверены, мисс. Вы ведь женщина из «Карийон дю Лак»?

— Да! — закричала она. — Он не отпускал меня! Бил, угрожал пистолетом! Это было ужасно!

— Где он сейчас?

— Он ранен. В него стреляли. Я убежала из машины… Он был в машине, когда я убежала. — Мари показала рукой вниз по Лёвенштрассе. — Там. Чуть ниже… Серая машина, двухместная. У него оружие.

— У нас тоже оружие, мисс, — сказал водитель. — Садитесь. Вы будете в полной безопасности, мы будем очень осторожны. Быстрее.

Серый двухместный автомобиль стоял у тротуара с выключенными фарами. Внутри никого не было. У дома № 37 уже собралась толпа. Один из мужчин обернулся к перепуганной женщине, вжавшейся в угол, и спросил:

— Здесь живет некий Черняк. Он его упоминал? Не собирался ли зайти?

— Уже заходил! И меня заставил! Он убил его! Убил несчастного старика калеку!

— Der Sender — schnell, — сказал мужчина и схватил микрофон с приборной доски. — Wir sind zwei Strassen von da.[27]

Машина рванулась вперед. Мари вцепилась в переднее сиденье.

— Что вы делаете? Ведь тут убит человек!

— И мы должны найти убийцу! — сказал водитель. — Вы говорите, он был ранен. Может, он бродит где-то поблизости. Наша машина без опознавательных знаков, так что мы можем его найти. Дождемся, конечно, когда появятся оперативники, но у нас разные задачи.

Они проехали несколько сот ярдов и остановились. Пока водитель объяснялся с Мари, его напарник говорил в микрофон. «Wir kommen binner zwanzig Minuten. Wartet»,[28] — послышалось из передатчика.

— Скоро здесь будет наш босс. Необходимо дождаться его. Он хочет поговорить с вами.

Мари откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза и вздохнула:

— Господи, выпить бы сейчас чего-нибудь!

Водитель рассмеялся, кивнул напарнику. Тот достал из «бардачка» небольшую бутылку и улыбаясь протянул женщине.

— Не слишком шикарно, мисс. Ни стаканов, ни рюмок у нас нет, зато есть бренди. Разумеется, для экстренных медицинских случаев. Вот как сейчас. Пожалуйста! Ваше здоровье!

Мари улыбнулась в ответ и взяла бутылку.

— Вы замечательные люди, и вы не представляете, как я вам благодарна. Если когда-нибудь будете в Канаде, я приготовлю вам лучший в Онтарио обед по-французски!

— Спасибо, мисс, — сказал водитель.


Борн разглядывал повязку на плече, щурясь всматривался в мутное отражение в грязном, с подтеками зеркале, привыкая к тусклому свету грязной комнатенки.

Он не ошибся. Все было точно как ему представлялось: выцветшая красная дверь, разбитые окна, ржавые перила. Несмотря на то, что он явно был ранен, никто не задал ни единого вопроса. Пересчитав деньги, управляющий как бы между прочим бросил:

— Если есть деньги и нужен будет доктор, можно подыскать такого, что держит язык за зубами.

— Буду иметь в виду.

К счастью, рана была легкой. Пока он не найдет лучшего доктора, чем тот, что практикует тайком на Штепдекштрассе, хватит и пластыря.

Если стрессовая ситуация заканчивается телесным повреждением, нужно учитывать, что ущерб может быть как физическим, так и психологическим. Может возникнуть отвращение к боли, телесным травмам. Не пытайтесь рисковать, но, если есть время, дайте себе возможность приспособиться. Не паникуйте…

А он запаниковал; некоторые участки тела словно онемели. И хотя раны на плече и на виске были настоящими и болели, ни та, ни другая не могли повлечь неподвижности. Он не мог перемещаться с такой скоростью, с какой хотел бы, или с такой силой, какой, он знал, он обладает, но перемещался осознанно. Команды отправлялись и получались, мозг руководил мышцами; он мог действовать.

А после небольшого отдыха сможет действовать лучше. Надо уходить, надо встать задолго до рассвета и найти другой способ выбраться из Цюриха. Управляющий с первого этажа любит деньги, через час-полтора он разбудит неряху хозяина.

Джейсон опустился на продавленную кровать и откинулся на подушку, глядя на голую лампочку под потолком, стараясь избавиться от слов, звучавших в мозгу, чтобы отдохнуть. Но они не исчезали, заполняя уши, как гром литавр.

Полгода назад был убит человек…

А вы взялись за работу…

Он повернулся к стене, закрыл глаза. И вдруг возникли другие слова, и он сел, лоб покрылся испариной.

Они заплатят за твой труп!.. Карлос заплатит! Еще как заплатит!

Карлос.


Большой седан остановился возле серого двухместного автомобиля и припарковался на обочине. Патрульные машины полицейских появились пятнадцать минут назад, «скорая помощь» — минут пять. Любопытные по-прежнему толпились на тротуаре, но возбуждение стало спадать. В тишайшем квартале Лёвенштрассе посреди ночи убили человека. Волнение владело всеми: то, что случилось в доме 37, может случиться в 32-м, или в 40-м, или в 53-м. Мир сходил с ума, и Цюрих вместе с ним.

— А вот и наш босс, мисс. Не могли бы вы пройти к нему? — Один из мужчин вышел из машины и открыл перед Мари дверцу.

— Конечно. — Она ступила на тротуар и с благодарностью ощутила мужскую руку, поддерживающую ее под локоть. Это прикосновение было куда мягче, чем железная хватка чудовища, которое тыкало дулом пистолета ей в лицо. Мари содрогнулась. Они подошли к седану, она забралась внутрь. Огляделась. И вдруг окаменела, с трудом переводя дыхание. Перед ней сидел человек в длинном черном плаще, а на носу у него поблескивали очки в тонкой золотой оправе.

— Вы!.. Вы были в отеле! Вы — один из них!

Он устало кивнул.

— Верно. Я представляю особое отделение цюрихской полиции. И прежде, чем продолжить наш разговор, хочу заверить, что во время событий в «Карийон дю Лак» вам не угрожала никакая опасность с нашей стороны. Мы — люди тренированные, ни один выстрел не мог поразить вас. Иногда мы не стреляли, потому что вы были слишком близко от него.

Мари потихоньку приходила в себя. Спокойный, уверенный тон человека напротив успокаивал.

— Спасибо вам за это.

— Невелика премудрость. Итак, насколько я понимаю, в последний раз вы видели преступника на переднем сиденье вот того серого автомобиля, не так ли?

— Да. Он был ранен.

— Серьезно ранен?

— Достаточно, чтобы его речь стала бессвязной. Он прижимал бинт к голове, и на плече была кровь — то есть на пальто. А кто он?

— Имена не имеют значения, у него их масса. Но, как вы убедились, он убийца. Жестокий убийца, и его нужно обезвредить, прежде чем он успеет снова пролить кровь. Мы охотимся за ним несколько лет. Полиция многих стран. И вот наконец появилась возможность, которой раньше не было. Мы знаем, что он в Цюрихе и ранен. Конечно, здесь он не останется, но далеко ли сможет уйти? Он говорил, как собирался выбраться из города?

— Хотел взять напрокат автомобиль на мое имя. У него нет водительского удостоверения.

— Лжет. У него всегда под рукой фальшивые документы. Вы были заложницей, и я не верю, что он добровольно отпустил бы вас. Вспомните, пожалуйста, все, что он говорил вам. Где вы были, с кем встречались, все, что приходит в голову.

— Мы были в ресторане «Три альпийские хижины» на Фалькенштрассе, а там напуганный до смерти толстяк… — Мари Сен-Жак рассказала все, что смогла вспомнить. Время от времени полицейский прерывал ее, подробнее расспрашивая о том или ином поступке, реакции или внезапном решении убийцы. То и дело он снимал свои очки, протирал их, стискивал в руках, словно это помогало справиться с раздражением. Допрос длился около получаса, затем он принял решение.

— «Три альпийские хижины», быстро! — сказал он водителю и снова повернулся к Мари. — Мы должны устроить очную ставку. Уж его бессвязное бормотание — чистой воды притворство. Он знает куда больше, чем сказал.

— Бессвязное… — тихо повторила Мари и вспомнила, как сама употребила это слово. — Штепдекштрассе. Разбитые окна, меблированные комнаты.

— Что?

— Меблированные комнаты на Штепдекштрассе. Вот что он сказал. Все происходило очень быстро, но он это произнес. И как раз перед тем, как я выскочила из машины, произнес еще раз. Штепдекштрассе.

Вмешался водитель:

— Ich kenne diese Strasse. Früher gab es Textilfabriken da.[29]

— Не понимаю, — сказала Мари.

— Это заброшенный квартал, который не сумел угнаться за временем, — объяснил человек в золотых очках. — Там раньше была прядильная фабрика. Пристанище для неудачников… и всяких других. Los!2 — приказал он.

Машина сорвалась с места.

Глава 8

Скрип. Где-то снаружи. Похожий на визг, повторившийся в резкой коде пронзительный звук, ослабленный расстоянием. Борн открыл глаза.

Лестница. Грязная коридорная лестница. Кто-то поднимался по ступенькам и остановился, услышав, как скрежещет под его тяжестью покоробленное, растрескавшееся дерево. Обычный обитатель Штепдекштрассе не стал бы об этом заботиться.

Тишина.

Снова скрип. Теперь уже ближе. Некто решился: главное — не медлить, стремительность — прикрытие. Джейсон скатился с кровати, схватив пистолет, который лежал в изголовье, и бросился к стене у двери. Присел на корточки, вслушиваясь в шаги человека — он был один, — который теперь бежал, не заботясь о шуме, а лишь о том, как быстрее добраться до цели. Борн был уверен, что знает ее; он не ошибся.

Дверь распахнулась; Борн захлопнул ее и навалился всем своим весом, прижав непрошеного гостя к косяку, вмяв животом, грудью, плечом в угол стены.

Потом рванул дверь на себя и ударил незнакомца носком правого ботинка по шее, левой рукой схватил за волосы и втащил в комнату. Рука блондина обмякла, оружие выпало из нее, длинноствольный револьвер с глушителем.

Джейсон закрыл дверь и прислушался к звукам на лестнице. Тихо. Он взглянул на бесчувственного человека. Вор? Убийца? Кто он?

Полицейский? Неужели управляющий нарушил кодекс Штепдекштрассе в стремлении заработать? Борн перевернул блондина на спину и вытащил бумажник. Вторая натура заставила его прикарманить деньги, хотя он понимал, что это нелепо: при нем была немалая сумма. Пролистал кредитные карточки и водительское удостоверение. Улыбнулся, но затем улыбка погасла. Веселиться было не с чего, имена на всех карточках были разные, и ни одно не совпадало с именем на удостоверении. Человек не был полицейским.

Он был профессионалом, который пришел затем, чтобы убить Борна. Кто-то его нанял. Кто? Кто знал, что Джейсон Борн скрывается здесь?

Женщина в красном платье? Он попытался вспомнить, произносил ли он слово «Штепдекштрассе». Нет, едва ли это она. Даже если он и говорил что-то, она бы не поняла. А если бы и поняла, к нему не пришел бы наемный убийца, зато дом давно был бы окружен полицейскими.

Борн вспомнил толстяка из «Трех альпийских хижин». Он вытирал пот над губой и говорил о мужестве жалкой козы — которой удалось выжить. Таким образом и удалось? Что знал он о Штепдекштрассе? Ожидал ли, что Борн спрячется именно здесь? А может, когда-то сам доставлял сюда очередной конверт с деньгами?

Джейсон прижал ладонь ко лбу и закрыл глаза. Почему я не могу вспомнить? Когда рассеется туман? И рассеется ли вообще?

Не мучайте себя…

Джейсон открыл глаза и стал смотреть на блондина. И чуть было не расхохотался: получил в подарок выездную визу из Цюриха и, вместо того чтобы действовать, сидит и терзается. Он положил бумажник в карман, рядом с портмоне маркиза де Шамфора, взял револьвер и сунул за пояс. Поднял безжизненное тело и перетащил его на кровать.

Через минуту блондин лежал, прикрученный к кровати, с клочком простыни, засунутым в рот. Он проваляется здесь не один час, а за это время Борн выберется из Цюриха, спасибо толстяку из ресторана.

Спал он не снимая костюма, так что собираться не пришлось. Борн надел пальто и проверил ноги — несколько запоздало, подумал он. В пылу драки он не осознавал боли; она не прошла, как не прошла и хромота, но ни то, ни другое не помешало. Плечо было в неважном состоянии. Понемногу распространялось онемение, нужно найти врача. Голова… он не хотел об этом думать.

Борн вышел в длинный, тускло освещенный коридор, прислушался. Сверху доносились взрывы хохота. Борн прижался к стене, держа оружие наготове. Смех повторился. Пьяный смех, дурацкий, беспричинный.

Джейсон подошел к лестнице и, опираясь на перила, стал спускаться. Он ночевал на третьем этаже четырехэтажного дома, настояв, чтобы ему дали комнату как можно выше, потому что в голову ему пришло слово «возвышенность». Почему оно пришло ему в голову? Что оно означает в применении к грязной каморке, снятой на ночь? Убежище?

Прекрати!

Он спустился на второй этаж, каждый его шаг сопровождался скрипом деревянных ступенек. Если управляющий выйдет из своей квартиры внизу удовлетворить любопытство, несколько следующих часов ему не придется больше ничего удовлетворять.

Шорох. Мягкая материя задела шершавую поверхность. Ткань — дерево. Кто-то притаился в коридоре между двумя пролетами лестницы. Не замедляя шага, Борн пристально вгляделся в полумрак: три дверных проема, как и этажом выше. И в одном из них…

Джейсон спустился ниже. Не в первом, он пуст. И не в последнем, там тупик, не сделаешь лишнего движения. Значит, вторая дверь. Оттуда можно броситься вперед, вправо, влево, напасть на ничего не подозревающую жертву и столкнуть ее с лестницы.

Борн перекинул пистолет в левую руку и вытащил из-за пояса револьвер с глушителем. В двух шагах от двери навел пистолет слева на затененную нишу.

— В чем дело?

Появилась рука; Джейсон спустил курок, выстрелом оторвало кисть.

— А-а! — Согнувшись пополам от боли, человек выступил из тени. Борн выстрелил еще раз, попав в бедро. Человек рухнул на пол, корчась и извиваясь. Борн шагнул к нему, уперся коленом в грудь, а револьвер приставил к виску.

— Кто еще внизу? — спросил он шепотом.

— Никого, — просипел человек, гримасничая от боли. — Нас только двое. Нам заплатили.

— Кто?

— Вы знаете.

— Человек по имени Карлос?

— Не скажу. Можете убить меня.

— Откуда вы узнали, что я здесь?

— Черняк.

— Черняк мертв.

— Сейчас. Не вчера. В Цюрихе прошел слух: вы живы. Мы прочесали все… всех. Черняк знал.

Борн решил рискнуть:

— Вы лжете! — Он прижал пистолет к горлу врага. — Я не говорил Черняку о Штепдекштрассе.

Человек снова скривился, выгнув шею.

— Может, и не требовалось. У этой нацистской свиньи везде свои шпионы. Так почему не здесь? Он мог описать вас. Кто еще мог?

— Толстяк из «Трех альпийских хижин».

— Мы о таком не знаем.

— Кто это «мы»?

Человек сглотнул, его лицо было искажено от боли.

— Деловые люди… просто деловые люди!

— И ваша работа — убивать?

— Вы странный. Но нет. Вас было велено доставить живым.

— Куда?

— Нам должны были сообщить по рации. Автомобильная связь.

— Отлично, — ровно сказал Джейсон. — Вы не просто бездарность, а сговорчивая бездарность. Где ваша машина?

— На улице, перед входом.

— Дайте мне ключи. — Он узнает ее по антенне.

Человек попытался сопротивляться, оттолкнул колено Борна и стал отползать к стене.

— У вас нет выбора! — Джейсон ударил его рукояткой револьвера по голове. Швейцарец потерял сознание.

Борн нашел ключи — в кожаном футляре — и сунул в карман оружие врага. Это было куда менее громоздкое оружие, чем то, что он отобрал раньше, и без глушителя; отчасти подтверждалось уверение, что его собирались лишь захватить, не убить. Блондин наверху был дозорным, потому прикрутил к дулу глушитель, на случай если придется стрелять. Швейцарец на втором этаже его прикрывал, ему оружие требовалось скорее для устрашения.

Тогда почему он остался на втором этаже? Почему не последовал за напарником? Странно… Но времени на раздумья и анализ ситуации не было. У входа стоит машина, а в руках у Борна — ключи.

Ничего не упустить. Третий ствол.

Борн с трудом встал и отыскал револьвер, отнятый у француза в банке. Подтянул левую штанину и сунул его в эластичный носок. Надежное место.

На мгновение остановился, перевел дыхание и захромал к лестнице. Боль в плече усилилась, онемение распространялось еще быстрее. Мозг отдавал команды конечностям менее четко. Дай Бог, чтобы он сумел вести машину.

Он добрался до пятой ступеньки и замер, прислушиваясь, как прислушивался около минуты назад, нет ли засады. Тишина; может, — раненый и был никудышным тактиком, но он не соврал. Джейсон заспешил вниз по лестнице. Он уедет из Цюриха — как-нибудь — и найдет врача — где-нибудь.

Он легко узнал машину. Она отличалась от тех развалюх, что стояли вокруг. Огромный, ухоженный седан с радиоантенной на багажнике. Борн подошел со стороны водительской двери, провел рукой по стеклу и левому переднему крылу — сигнализации не было. Осторожно отпер дверь, затем открыл, затаив дыхание: а вдруг ошибся насчет сигнализации. Не ошибся. Он сел за руль, устраиваясь поудобнее. Хорошо еще, у этой машины автоматическое переключение скоростей. Револьвер за поясом мешал. Борн положил его рядом на сиденье. Попытался включить зажигание, полагая, что нужный ключ тот, что отпер дверь.

Нет. Он попробовал следующий, но и следующий не подошел. Наверное, от багажника, решил он. Значит, третий.

Или нет? Он тыкал ключом в отверстие. Ключ не входил; он снова попробовал второй — не поворачивается. Первый. Ни один из ключей не годился! Или искажаются команды мозга рукам, пальцам, нарушается координация? Проклятье! Ну-ка, еще раз!

Мощный свет ударил слева, ожег глаза, ослепил. Борн схватил револьвер, но справа вспыхнул второй луч, дверцы распахнулись, по руке ударили фонариком, забрали револьвер.

— Выходи! — приказали слева, Борн ощутил холодное дуло пистолета у шеи.

Борн вылез, в глазах плясали тысячи сверкающих кругов. Зрение начало возвращаться к нему, и первое, что он увидел, — два золотых колесика, очки убийцы, который охотился за ним всю ночь.

Тот заговорил:

— По законам физики, каждое действие рождает противодействие. Поведение определенного человека в определенных условиях легко прогнозируется. Такого, как вы, вовлекают в игру, каждый участник получает указания, как вести себя, если провалится. Если он не провалится, вы схвачены. Если да, вы введены в заблуждение, убаюканы ложным чувством успеха.

— Риск очень велик, — сказал Джейсон. — Для тех, кто играет.

— Им хорошо платят. И существует еще кое-что — никаких гарантий, конечно, но существует. Загадочный Борн не убивает без разбора. Не из гуманности, естественно, а из гораздо более практических соображений. Люди не забывают, что их пощадили; он проникает в армии присягнувших. Отточенная партизанская тактика, примененная в сложнейших условиях арены боевых действий. Мои поздравления.

— Идите к черту, — только и мог ответить Джейсон. — Оба ваших человека живы, если вас это интересует.

Показалась еще одна фигура, ее вывел из тени приземистый, коренастый мужчина. Это была знакомая женщина, это была Мари Сен-Жак.

— Да, это он, — тихо произнесла она, не отводя взгляда.

— Боже… — Борн не верил своим глазам. — Как это вам удалось, доктор? За моим номером в «Карийон» следили? Вас нарочно подсунули мне в лифте? Вы были очень убедительны. А я-то думал, вы кинетесь в полицию.

— Как оказалось, — ответила она, — в этом не было необходимости. Это и есть полиция.

Борн перевел взгляд на убийцу рядом с ним, тот поправил очки.

— Мои поздравления, — сказал он.

— Не велика заслуга, — ответил убийца. — Вы сами постарались. Создали нам все условия.

— И что теперь? Тот тип внутри сказал, что меня должны захватить, но не убивать.

— Вы забываете. Ему было приказано это говорить. — Швейцарец помолчал. — Так вот вы какой, Джейсон Борн. Многие из нас этим интересовались последние года два-три Сколько споров было! Сколько предположений! Он высокий, вы знаете, нет, он среднего роста. Он блондин, нет, у него волосы как вороново крыло. Светло-голубые глаза, нет, определенно карие. Резкие черты лица, да нет, совершенно обычные, его не узнаешь в толпе. Но ничего обычного в нем не было. Все было необычным.

Ваши черты смягчили, характер скрыли… Измените цвет волос, изменится и лицо… Существуют специальные контактные линзы, изменяющие цвет радужной оболочки… А уж если надеть очки, вы — другой человек… Визы, паспорта… все переделывается, если нужно.

Ну вот, все сходится. Это еще не все ответы, но большая часть правды, которую он жаждал узнать.

— Мне хотелось бы покончить с этим, — сказала Мари, шагнув вперед. — Я подпишу все, что положено, в вашем отделении полиции. А потом вернусь в отель. Думаю, не нужно вам объяснять, что мне пришлось пережить.

Швейцарец в золотых очках взглянул на Мари. Коренастый человек, который вывел ее из темноты, крепко взял ее за руку. Мари ошеломленно посмотрела на обоих мужчин, затем на руку, которая держала ее.

Затем на Борна. И похолодела, осознав страшную истину. Ее глаза расширились от ужаса.

— Отпустите ее, — сказал Борн. — Она вернется к себе в Канаду и никогда больше не появится.

— Борн, будьте благоразумны! Она же нас видела. Мы с вами профессионалы, существуют же правила. — Он ткнул пистолетом Борну под подбородок, пошарил рукой по одежде и вынул из кармана второй пистолет.

— Я так и думал, — кивнул он и обернулся к коренастому. — Уведи ее. В другую машину. Лиммат.

Борн похолодел. Они убьют эту рыжеволосую женщину, бросят тело в реку Лиммат.

— Подождите. — Джейсон шагнул вперед. Ствол пистолета уперся ему в горло, заставив вернуться. — Вы делаете глупость. Она работает на канадское правительство. Они весь Цюрих вверх дном перевернут!

— А вас-то почему это беспокоит? К тому времени вас здесь уже не будет.

— Потому что это напрасная жертва! — закричал Борн. — Вы же сами сказали, мы профессионалы!

— Вы мне надоели. — Убийца обернулся к коренастому. — Geh! Schnell. Guisan Quai![30]

— А вы что застыли, идиотка несчастная! — заорал Борн. — Визжите, кричите, делайте что-нибудь!

Мари закричала, но тут же получила мощный удар по шее. Она упала на тротуар, а палач, подхватив ее, поволок к небольшой черной машине, стоящей неподалеку.

— Это было глупо, — сказал убийца в очках. — Вы ускоряете неизбежное. С другой стороны, теперь будет проще. Я могу освободить человека, который позаботится о наших раненых. Все так по-военному, не правда ли? И в самом деле, поле боя. — Он обернулся к человеку с фонариком. — Посигналь Йоханну, чтобы шел в дом. Мы за ними вернемся.

Фонарик дважды зажгли и выключили. Четвертый человек, который возился с дверцей черного седана, кивнул. Открыл машину, впихнул Мари Сен-Жак на заднее сиденье и захлопнул дверцу. Тот, кого звали Йоханн, направился к бетонным ступенькам, кивнув палачу.

Маленький седан сорвался с места, покривившийся хромированный бампер исчез в полумраке Штепдекштрассе. Борну стало тошно. В машине была женщина, которую он не знал… до одного мгновения три часа назад. И он убил ее.

— Вы не испытываете недостатка в солдатах, — сказал он.

— Если бы нашлась сотня человек, которым я мог бы доверять, я охотно бы им заплатил. Как говорится, твоя репутация тебя опережает.

— А если я вам заплачу? Вы были в банке, вы знаете, у меня есть средства.

— Вероятно, миллионы, но я и франка не трону.

— Почему? Боитесь?

— Безусловно. Богатство нужно соотносить с временем, отведенным на то, чтобы им наслаждаться. У меня и пяти минут не будет. — Он обернулся к подчиненным. — В машину его. Разденьте. Я хочу, чтобы его сфотографировали голым — теперь и когда он нас покинет. При нем большие деньги, пусть держит их в руках. Я сяду за руль. — Он снова взглянул на Борна. — Первый отпечаток получит Карлос. И я не сомневаюсь, что остальные сумеют продать достаточно выгодно. Журналы платят фантастические цены.

— Почему Карлос должен вам верить? Почему кто-то вообще должен верить вам? Вы сами сказали, никто не знает, как я выгляжу.

— У меня есть прикрытие, — сказал швейцарец. — На сегодня этого достаточно. Два банкира цюрихского банка опознают вас как Джейсона Борна. Того самого Джейсона Борна, который выдержал строжайшую проверку швейцарского банка, чтобы получить деньги с номерного счета. Уверяю вас, этого будет достаточно. — Он обернулся к подручному. — Поживее! Мне нужно отправить телеграммы. Собрать долги.

Сильная рука обхватила Борна, сжав горло тисками. Дуло пистолета ткнулось в спину; боль пронзила грудь, когда его поволокли к машине. Человек, державший его, был профессионалом, даже не будь Джейсон ранен, он не вырвался бы из его мертвой хватки. Но убийца в очках не был удовлетворен сноровкой своего подручного.

— Перебей ему пальцы, — скомандовал он.

Тиски на шее сжались, почти задушив Борна, рукоятка пистолета стала молотить по кисти — кистям. Джейсон инстинктивно прикрыл левой ладонью правую, пытаясь ее защитить. Когда из левой руки хлынула кровь, Борн сжал пальцы так, чтобы она залила и правую. Он замычал, хватка ослабла, он закричал:

— Мои руки! Вы перебили мне руки!

— Gut![31]

Но руки не были перебиты, левая действительно вышла из строя, но не правая. Он пошевелил в темноте пальцами: цела.

Машина мчалась вниз по Штепдекштрассе, потом свернула в переулок, ведущий в южную часть города. Джейсон обмяк на сиденье, хватая ртом воздух. Бандит стал рвать с него рубашку, дергать ремень. Еще немного, и у него отберут паспорт, документы, деньги, то, без чего невозможно выбраться из Цюриха. Теперь или никогда.

Он закричал:

— Нога! Чертова нога! — Он нырнул вниз, правой рукой шаря в темноте под штаниной. Вот она. Рукоятка пистолета.

— Нет! — заорал швейцарец за рулем. — Смотри за ним! — Он знал. Это было интуитивное знание.

Но было уже поздно. Борн держал пистолет внизу, бандит толкнул его. Борн упал, направив дуло револьвера прямо в грудь врага.

Он выстрелил дважды, бандита отбросило назад. Джейсон выстрелил еще раз, теперь наверняка, в сердце; тот рухнул на сиденье.

— Бросайте оружие! — закричал Борн, развернувшись и приставив пистолет к виску водителя. — Бросайте на пол.

Прерывисто дыша, убийца уронил пистолет на пол.

— Давайте все обсудим, — сказал он, стискивая руль. — Мы профессионалы, давайте все обсудим.

Машина неслась вперед, набирая скорость. Водитель жал на акселератор.

— Не гоните!

— Каков ваш ответ?

Машина прибавила скорость. Впереди замаячили фары, они выезжали со Штепдекштрассе на более оживленные улицы.

— Вы хотите выбраться из Цюриха, я могу вам помочь. Без меня вам это не удастся. Один поворот руля, и мы врежемся в тротуар. Мне нечего терять, герр Борн. Там, дальше, полицейские на каждом шагу. Не думаю, что вы жаждете встретиться с полицией.

— Обсудим, — солгал Джейсон. Главное — опередить соперника, опередить на долю секунды. Двое убийц в замкнутом пространстве, которое само по себе — ловушка. Ни одному из убийц нельзя доверять, оба знали это. Один воспользуется долей секунды, которую упустит другой. Профессионалы.

— Тормозите, — сказал Борн.

— Положите свой пистолет на сиденье рядом с моим.

Борн бросил пистолет. Он ударился о револьвер убийцы, лязг металла послужил доказательством.

Швейцарец убрал ногу с акселератора и перенес на тормоз. Медленно надавил, затем стал попеременно нажимать и отпускать, так, что огромный автомобиль задергался. Потом он начнет задерживать ногу дольше, Борн понимал его. Продуманная тактика, верный расчет — фактор жизни и смерти.

Стрелка спидометра метнулась влево: 30… 18… 9 километров в час. Они почти остановились, теперь все решит доля секунды: верный расчет — решающий фактор, на чаше весов — жизнь.

Борн схватил швейцарца за шею, стиснул горло и дернул вверх. Затем просунул вперед искалеченную левую руку и измазал кровью очки врага. Отпустил горло, протянул правую руку к сиденью. Схватил револьвер, оттолкнув руку убийцы; тот закричал, лишившись обзора, утратив оружие; Джейсон ударил его в грудь, прижал к дверце и, упираясь локтем левой руки в горло, окровавленными пальцами сжал руль. Взглянул сквозь стекло и свернул направо к груде мусора на тротуаре.

Автомобиль пропахал мусорный навал — сонное насекомое, вползающее в кучу отбросов, — по виду не скажешь, что внутри происходит сражение. Человек под ним рванулся, перекатился по сиденью. Джейсон нашаривал пальцем спусковой крючок. Нашел. Согнул руку и выстрелил.

Его несостоявшийся палач рухнул на сиденье с багровым пятном на лбу.

К машине сбегались люди, приняв произошедшее за опасную неосторожность. Джейсон отпихнул тело и перебрался за руль. Дал задний ход: седан неуклюже выбрался из свалки на улицу. Опустил стекло и крикнул спешащим на помощь:

— Извините! Все хорошо! Просто слегка перебрали!

Группа озабоченных граждан быстро рассосалась, некоторые укоризненно качали головами, другие поспешили к своим попутчикам. Борн глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь во всем теле. Нажал на газ; машина тронулась с места. Он попытался вообразить улицы Цюриха, но память отказала.

Он примерно представлял, где находится — находился, — и, что важнее, довольно четко соотносил набережную Гизан с рекой Лиммат. Быстро. Набережная Гизан!

Мари Сен-Жак убьют на набережной Гизан, чтобы бросить тело в реку. Есть только одно возможное место: устье реки Лиммат у Цюрихского озера, западный берег. Где-нибудь там, на пустой автостоянке или в безлюдном саду у воды, коренастый коротышка и выполнит приказ своего мертвого босса. Быть может, выстрел уже прогремел, нож уже вонзился в тело жертвы. Так или иначе, Джейсон должен был убедиться. Кем бы он ни был, он не мог просто развернуться и уехать.

Профессионал в нем, однако, требовал свернуть в темный переулок. В машине было два трупа, обуза и риск, на который он не мог решиться. Драгоценные секунды, которые уйдут на то, чтобы от них избавиться, уберегут от серьезной опасности: уличный регулировщик заглянет в машину и увидит в ней смерть.


Тридцать две секунды, по его прикидке: меньше минуты потребовалось ему, чтобы вытащить своих несостоявшихся палачей из машины. Он оглянулся на них, подходя к дверце. Непотребно свалены возле грязной стены. В темноте.

Борн сел за руль и выехал на улицу. Быстро. Набережная Гизан!

Глава 9

Борн остановился на перекрестке — горел красный свет. Огни! В нескольких кварталах, на востоке, виднелись огни, изгибающиеся плавной дугой в черном ночном небе. Мост! Лиммат! Зажегся зеленый свет, и Борн повернул налево.

Он снова ехал по Банхофштрассе, до набережной Гизан оставалось несколько минут. Широкая улица огибала озеро, начинаясь у самой кромки воды. Через несколько мгновений слева показались очертания парка, летом наполненного гуляющими, теперь же темного, безлюдного. Борн миновал въезд для машин. Поперек белой мостовой протянулась металлическая цепь, закрепленная на двух каменных столбах. Он подъехал к другой цепи, запрещающей въезд. Но здесь что-то было иначе, что-то не так, что-то странное. Он остановил машину и вгляделся, протянул руку через сиденье и взял фонарик. Включил и направил луч на тяжелую цепь. В чем дело? Что не так?

Дело не в цепи. Дело в том, что под цепью. В белой мостовой, которую служащие содержали в образцовом порядке. На ней остались следы от шин, не вяжущиеся с окружающей чистотой. Летом они были бы незаметны, сейчас бросались в глаза. Словно грязь со Штепдекштрассе переместилась сюда.

Борн выключил фонарик и бросил его на сиденье. Боль в поврежденной левой кисти вдруг отдалась в плече и руке; ее нужно вытеснить из сознания; нужно остановить кровотечение. Он оторвал от рубашки лоскут и обернул кисть, затянув узел зубами и правой рукой. Сделал, что мог.

Борн вынул оружие — оружие его несостоявшегося убийцы — и проверил обойму: полная. Подождал, пока проедут две случайные машины, выключил фары, развернулся и припарковал свой автомобиль у металлической цепи. Вышел из машины, привычно проверил ногу, щадя ее, дохромал до ближайшего столба и вынул крюк из кольца, вделанного в камень. Опустил цепь на землю, стараясь производить как можно меньше шума, и вернулся к машине.

Сел за руль, мягко нажал на акселератор, затем отпустил. Он двигался по огромной неосвещенной стоянке, ставшей еще темнее, оттого что внезапно кончилась белая въездная дорога и началось поле черного асфальта. Вдали, ярдах в двухстах, угадывались очертания дамбы, сдерживающей не морскую стихию, а воды Лиммата, впадающего в Цюрихское озеро. Еще дальше величаво колыхались огни катеров. За ними — огни старого города, размытый свет прожекторов на затемненном пирсе. Глаза Борна вобрали все, этот вид был словно театральный задник, он вглядывался в смутную картину на, переднем плане.

Правее. Справа. Темнее, чем стена, черное пятно на не совсем черном фоне — нечеткое, слабое, едва различимое. В ста ярдах… теперь в девяноста, в восьмидесяти пяти; он выключил мотор и остановился. Замер, вглядываясь сквозь открытое окно в темноту, пытаясь разглядеть. Было слышно, как налетает ветер с озера, он перекрывал все прочие звуки.

Шум. Крик. Низкий, гортанный… исполненный ужаса. Послышался звук удара, затем еще один и еще. Снова зародился вопль, но захлебнулся, оборвался, эхом повторившись в тишине.

Борн беззвучно вылез из машины, держа пистолет в правой руке, а фонарик — неловко в окровавленных пальцах левой. Двинулся в сторону неясного черного силуэта, с каждым шагом вслушиваясь, всматриваясь.

Первым он увидел то, что видел последним, когда маленький седан исчез в сумерках Штепдекштрассе. Сверкающий металл искривленного бампера; сейчас он поблескивал в ночном свете.

Четыре удара один за другим, плоть о плоть, нанесенные с остервенением, принятые с подавленным воплем ужаса. Крики прекратились, слышались лишь всхлипывания и звуки избиения.

Пригнувшись, Джейсон обошел машину и подобрался к правому заднему окну. Медленно выпрямился и неожиданно заорал, включив мощный фонарь:

— Двинешься — убью!

То, что он увидел, наполнило его отвращением и яростью. Одежда Мари Сен-Жак была разорвана в клочья. По ее полуобнаженному телу шарили руки, тиская груди, раздвигая ноги. Из расстегнутых брюк палача торчал его член, он совершал последнее надругательство, прежде чем привести в исполнение смертный приговор.

— Вылезай, сукин сын!

Стекло разлетелось вдребезги, насильник понял очевидное: Борн не мог выстрелить, опасаясь попасть в Мари; он скатился с нее и двинул каблуком в окно машины. Стекло вылетело, острые осколки посыпались в лицо Джейсона. Он зажмурился и шагнул назад.

Дверца распахнулась, ослепительная вспышка света предварила выстрел. Горячая боль пронзила правый бок Борна. На пальто образовалась рваная дыра, лохмотья рубашки намокли от крови. Он спустил курок, едва различая фигуру на земле, выстрелил еще раз — пуля ударилась в асфальт. Палач отполз, откатился… в еще более черную тьму, исчез.

Джейсон знал, что ему нельзя оставаться там, где он стоял, так он был обречен. Он метнулся, волоча ногу, под прикрытие распахнутой дверцы.

— Оставайтесь внутри! — заорал он Мари Сен-Жак, она принялась было в панике вылезать. — Черт побери! Оставайтесь на месте!

Выстрел; пуля ударилась в дверцу. На фоне стены вырисовался силуэт бегущего человека. Борн дважды выстрелил и обрадовался, услышав, как сбилось дыхание у его врага. Он ранил его, не убил. Но теперь палачу придется труднее, чем минуту назад.

Огни. Тусклые огни… квадратики, рама. Что это? Откуда? Он взглянул влево и увидел то, чего не мог увидеть раньше. Маленькое коричневое строение, какая-то хибарка возле волнолома. Внутри зажегся свет. Сторожка, там услышали выстрелы.

— Was ist los? Wer ist da?[32] — кричал человек — согбенный старик, — стоявший в освещенном дверном проеме. Затем луч фонарика прорезал густую тьму. Борн следил за ним взглядом, надеясь, что он осветит палача.

Так и случилось. Тот скорчился у стены. Джейсон поднялся и выстрелил; при звуке выстрела луч переметнулся к нему. Теперь он стал мишенью; из темноты дважды выстрелили; пуля срикошетила от дверцы. Сталь вонзилась ему в шею, хлынула кровь.

Быстрые шаги. Палач бежал в сторону источника света.

— Nein![33]

Добежал; человека в дверях схватила рука. Фонарь потух; в свете из окон Джейсон увидел, как убийца волочит сторожа с собой, прикрываясь стариком, утягивая его в темноту.

Борн смотрел ему вслед, пока было видно, с пистолетом, беспомощно вскинутым поверх капота. Он был беспомощен, тело его истекало кровью.

Раздался последний выстрел, за ним последовал глухой вскрик и снова звук шагов убегающего человека. Убийца бежал, ему удалось уйти.

Борн бежать не мог; боль наконец сковала его, перед глазами все поплыло, инстинкт самосохранения истощился. Он опустился на мостовую. Все кончилось, ему все было безразлично.

Кто бы я ни был, оставьте меня. Оставьте.

Мари Сен-Жак выбралась из машины, придерживая лохмотья одежды, двигаясь в шоке. Уставилась на Джейсона: недоверие, ужас и смущение смешались в ее взгляде.

— Уходите, — прошептал он, надеясь, что она его услышит. — Там стоит машина, ключи в замке зажигания. Торопитесь. Он может вернуться не один, кто знает.

— Вы вернулись из-за меня, — проговорила она глухо.

— Убирайтесь! Садитесь в машину и гоните что есть мочи, доктор. Если кто-нибудь попытается вас остановить, сбейте его. Найдите полицейских… настоящих, в форме, дуреха. — Горло у него горело, живот сводило холодом. Огонь и лед, когда-то он это уже чувствовал. Одновременно. Где это было?

— Вы спасли мне жизнь, — продолжала она тем же глухим голосом. — Вы вернулись за мной. Вы вернулись за мной и спасли… мне… жизнь.

— Не воображайте то, чего не было.

Вы — случайность, доктор. Рефлекс, инстинкт, порожденный забытыми воспоминаниями, каналами, возбужденными стрессом. Видите, я тоже знаю ученые слова… Теперь мне все безразлично. Мне больно — Господи, мне больно.

— Вы были свободны, вы могли скрыться, но вы этого не сделали. Вы вернулись за мной.

Он услышал ее сквозь пелену боли. Он видел ее, и то, что он видел, было чрезмерно — как чрезмерна была боль. Она опустилась рядом с ним на колени, коснулась лица, головы.

Прекратите! Не трогайте мою голову! Оставьте меня!

Что она делает? Она оторвала кусок материи и обернула вокруг его шеи… а теперь еще один, большой кусок платья.

Распустила ему ремень и проталкивает мягкую гладкую ткань по горящей коже правого бедра.

— Не из-за вас. — Он нашел слова и быстро их произнес. Он хотел покоя тьмы — как хотел когда-то прежде, он не мог вспомнить когда. Покой придет, если она оставит его. — Этот человек… он видел меня. Он мог меня опознать. Из-за него. Я вернулся из-за него. А теперь убирайтесь!

— Вас видела еще дюжина людей, — ответила она, в ее голосе появилась новая нотка. — Я вам не верю.

— Поверьте.

Она стояла над ним. А потом исчезла. Ушла. Оставила его. Теперь покой придет быстро, его поглотят темные рокочущие волны и унесут боль. Он откинулся назад и отдался на волю потоков своего сознания.

Покой нарушил шум. Мотор, грохочущий и дребезжащий. Он не понравился Джейсону, он вторгся в его размышления. Потом на его руку легла ладонь. Потом другая, осторожно поднимая его на ноги.

— Ну-ка, — раздался голос, — помоги мне.

— Пустите меня! — Приказание кто-то прокричал, это он его прокричал. Но приказанию не подчинились. Он был потрясен: приказаниям обязаны подчиняться. Хотя что-то ему подсказывало, не всегда. Снова был ветер, но это был не цюрихский ветер. Какой-то другой, высоко в ночном небе. А затем последовал сигнал, вспышка света, и он подскочил, подброшенный остервенелыми новыми потоками.

— Все хорошо. Все будет хорошо, — произнес голос, сводивший его с ума, не обращавший внимания на его приказание. — Поднимите ногу. Поднимите!.. Вот так. Молодец. Теперь — в машину. Откиньтесь назад… медленно. Вот так.

Он падал… падал в черном как смоль небе. А затем падение прекратилось, все прекратилось, была только тишина: он слышал собственное дыхание. И шаги, он услышал шаги… и звук закрывающейся двери, а затем грохот и дребезжание где-то внизу, впереди, в стороне.

Движение, вращение по кругу. Он потерял равновесие и снова стал падать, и снова его остановили, чье-то тело рядом с его телом, чья-то рука поддержала, опустила его. Он почувствовал прохладу на лице, а потом перестал чувствовать вообще. Он снова колыхался на воде, потоки усмирились, тьма сгустилась.

Где-то над ним слышались голоса, не близкие, но и не очень отдаленные. Постепенно приобретали ясность очертания предметов, освещенных настольной лампой. Он лежал в просторной комнате, на кровати, на узкой кровати, накрытый одеялом. В другом конце комнаты были двое: мужчина в пальто и женщина… в темно-красной юбке и белой блузке. Темно-красная юбка и волосы цвета красного дерева…

Мари Сен-Жак? Да, это была она, разговаривала у двери с мужчиной, державшим в левой руке кожаный саквояж. Говорили по-французски.

— Главным образом — покой, — объяснял мужчина. — Если вы будете далеко от меня, швы снимет любой. Думаю, через неделю можно снимать.

— Спасибо, доктор.

— Спасибо вам. Вы были очень щедры. Мне пора. Может, еще встретимся, а может, и нет.

Врач открыл дверь и вышел. Мари задвинула щеколду. Обернулась и увидела, что Борн смотрит на нее. Медленно, осторожно подошла к кровати.

— Вы меня слышите? — спросила она.

Борн кивнул.

— Вы ранены, — сказала она, — довольно серьезно, но если будете слушаться, не придется ложиться в больницу. Это был доктор… Очевидно. Я заплатила ему из тех денег, что были при вас. Больше, чем принято, но мне сказали, что ему можно доверять. Между прочим, это ваша идея. Всю дорогу твердили, что необходимо найти доктора, который держал бы язык за зубами. Вы были правы, это оказалось не трудно.

— Где мы? — Борн услышал свой голос, слабый, но различимый.

— В двадцати милях от Цюриха. Деревня Ленцбург. Доктор из Волена, это ближайший городок. Он приедет через неделю, если вы еще будете здесь.

— Как?

Джейсон попытался подняться, но сил не было. Мари дотронулась до его плеча: это был приказ лежать.

— Я расскажу вам все, что случилось, быть может, это будет ответом на ваши вопросы. По крайней мере, надеюсь на это, потому что я ответить на них не смогу. — Мари глядела на него не шевелясь, говорила сдержанно. — Этот скот насиловал меня, прежде чем убить. Я не должна была остаться в живых. На Штепдекштрассе вы пытались остановить их, а не сумев, велели мне кричать. Большего вы сделать не могли и рисковали сами быть убитым в ту же секунду. Потом вы как-то сумели освободиться — не знаю как, но знаю, что вы были серьезно ранены, — и вернулись за мной.

— За ним, — перебил Борн. — Мне нужен был он.

— Это вы уже говорили, а я скажу то, что сказала тогда. Я вам не верю. И не потому, что вы неубедительно лжете, а потому, что это противоречит фактам. Я имею дело со статистикой, мистер Уошберн, или мистер Борн, или как вас еще зовут. Я уважаю видимые факты и умею выявить неточность, я этому обучена. Двое людей напали на вас в доме, а я слышала, как вы сказали, что они живы. Они могли опознать вас. Толстяк из ресторана, он тоже мог. Таковы факты, и вы это знаете не хуже меня. Нет, вы вернулись из-за меня. Вернулись и спасли мне жизнь.

— Продолжайте, — сказал Борн окрепшим голосом. — Что было потом?

— Я приняла решение. Самое трудное решение в моей жизни. Я думаю, такое решение может принять только человек, едва не погибший от рук насильника и спасенный другим человеком. Я решила помочь вам. Ненадолго — может быть, на несколько часов, — но я останусь с вами.

— Почему вы не обратились в полицию?

— Я была готова и не уверена, что смогу вам объяснить, почему не сделала этого. Может быть, из-за изнасилования. Я честна с вами. Мне всегда говорили, что для женщины нет чудовищнее испытания. Теперь я в этом убедилась. И я не забуду ярости и отвращения в вашем голосе, когда вы закричали на него. Сколько буду жить, столько буду помнить, даже если захочу забыть.

— А полиция?

— Человек из «Трех альпийских хижин» сказал, что за вами охотится полиция. Что в Цюрихе объявлен номер телефона. — Она помолчала. — Я не могла сдать вас полиции. После того, что вы сделали.

— Знаете, кто я?

— Я знаю лишь то, что слышала. Но то, что я слышала, не мог бы сделать раненый человек, который вернулся из-за меня и рисковал своей жизнью ради моей.

— Не слишком толково.

— Вот этого у меня не отнять, мистер Борн, — полагаю, все-таки Борн, так он вас называл. Я очень толковая.

— Я бил вас. Угрожал вас убить.

— Если бы я была на вашем месте и мне грозила смертельная опасность, не исключено, что я поступила бы так же — если была бы способна.

— И вы уехали из Цюриха?

— Не сразу. Мне нужно было успокоиться, принять решение. Я методична.

— Начинаю это понимать.

— Я была в кошмарном виде; мне нужно было переодеться, причесаться, подкраситься. Выйти в таком виде я не могла. Нашла телефонную будку на берегу и позвонила коллеге в отель.

— Французу? Бельгийцу? — перебил Джейсон.

— Нет, они были на лекции Бертинелли, и я думала, что если они разглядели меня с вами на подиуме, то сообщили полиции мое имя. Я позвонила одной женщине из нашей делегации, она не выносит Бертинелли и была у себя в номере. Мы несколько лет работали вместе и подружились. Я сказала ей, что, если она услышит что-нибудь обо мне, пусть не обращает внимания, у меня все хорошо. Если бы обо мне спрашивали, она должна была отвечать, что я провожу вечер с другом — ночь, если будут настаивать. Что я рано ушла с лекции Бертинелли.

— Методично, — заметил Борн.

— Да. — Мари позволила себе слегка улыбнуться. — Я попросила ее зайти в мой номер — это рядом, и горничная знает, что мы подруги. И если там никого не будет, положить кое-какую одежду и косметику в мой чемодан и вернуться к себе. Я позвоню через пять минут.

— И она вам поверила?.

— Я же говорила вам, мы подруги. Она поняла, что я в порядке. — Мари снова помолчала. — Видимо, она решила, что я говорю правду.

— Продолжайте…

— Я перезвонила, мои вещи были уже у нее.

— Из чего следует, что двое делегатов не сообщили ваше имя полиции. Иначе ваш номер был бы опечатан, за ним бы следили.

— Не знаю, сообщили или нет. Но если и сообщили, мою подругу уже давно допросили. И она просто сказала то, что я просила ее сказать.

— Она была в отеле, а вы — у реки. Как вы получили свои вещи?

— Очень просто. Несколько пошло, но просто. Подруга сказала горничной, что я прячусь от одного мужчины в отеле, встречаясь с другим в городе. Мне нужны мои вещи, не придумает ли она, как их мне переправить. К автомобилю… у реки. Официант, отработавший смену, привез их мне.

— А он удивился, что вы так выглядите?

— А он меня не видел. Я открыла заранее багажник, положила на запаску десятифранковую бумажку и попросила уложить вещи в машину.

— Вы не методичная, вы потрясающая.

— Методичная, этого довольно.

— А как вы нашли врача?

— Уже здесь. Через консьержа, или как он называется в Швейцарии. Я перевязала вас, как могла, остановила кровотечение. Как и большинство людей, я умею оказывать первую помощь, мне пришлось снять с вас часть одежды. Я обнаружила деньги и поняла, что вы имели в виду, прося найти доктора, которому можно заплатить. У вас десятки тысяч долларов, я знаю обменные курсы.

— То ли еще будет.

— Что?

— Ничего. — Он снова попытался встать, но не смог. — А вы меня не боитесь? И того, что сделали?

— Конечно, боюсь. Но знаю и то, что вы сделали для меня.

— Вы более доверчивы, чем был бы я в таких обстоятельствах.

— Значит, вы неверно оцениваете эти обстоятельства. Вы все еще очень слабы, а у меня пистолет. К тому же вы остались без одежды.

— Совсем?

— Даже без белья. Я все выбросила. Забавно бы вы выглядели, бегая по улицам в одном пластиковом поясе для денег.

Борн рассмеялся, вспомнив Ла-Сьота и маркиза де Шамфора.

— Методично, — сказал он.

— Очень.

— А что теперь?

— Я записала имя врача и заплатила за квартиру на неделю вперед. Договорилась с консьержем: с сегодняшнего полудня он будет приносить вам еду. Я пробуду здесь еще немного. Сейчас шесть часов, скоро рассветет. Потом вернусь в отель за вещами и билетами на самолет и постараюсь избегать всяких разговоров о вас.

— А если не сумеете? А если вас опознают?

— Буду все отрицать. Было темно. И поднялся страшный переполох.

— А теперь вы не методичны. Во всяком случае не так методичны, как будет цюрихская полиция. Я предлагаю другой выход. Позвоните подруге и попросите собрать оставшиеся ваши вещи и оплатить счет. Потом возьмите из моих денег любую сумму и садитесь в первый же самолет в Канаду. Все отрицать лучше с большого расстояния.

Она молча поглядела на него, потом кивнула.

— Очень заманчиво.

— Очень логично.

Она продолжала смотреть на него, ее взгляд выражал растущее напряжение. Потом отвернулась и подошла к окну, глядя на первые лучи утреннего солнца. Он наблюдал за ней, чувствуя эту напряженность, угадывая ее истоки, видя лицо Мари в бледно-оранжевом свете зари. Он ничего не мог сделать; она поступила так, как подсказало ей чувство, потому что освободилась от ужаса. От ужасного унижения, которое не способен осмыслить ни один человек. От смерти. И, поступая так, как поступила, она нарушила все законы. Она резко обернулась к нему, ее глаза пылали.

— Кто вы?

— Вы слышали, что они говорили.

— Я знаю, что я видела! Что я чувствую!

— Не пытайтесь оправдать то, что сделали. Вы просто сделали это — и все. Оставьте.

Оставьте. О Господи, ты мог меня оставить. И пришел бы покой. Но ты вернул мне часть жизни, и мне снова нужно бороться, снова выносить все это.

Неожиданно Мари оказалась возле кровати с пистолетом в руках. Она целилась в Борна, голос ее дрожал:

— Так что же, мне стрелять? Позвонить в полицию и попросить, чтобы они приехали и вас забрали?

— Несколько часов назад я бы сказал: валяйте. Теперь не могу себя заставить.

— Так кто же вы?

— Говорят, меня зовут Борн. Джейсон Чарльз Борн.

— Что значит «говорят»?

Он смотрел на пистолет, на темный кружочек дула. Оставалась только правда — такая, какой он ее знал.

— Что это значит? — повторил он. — Вы знаете почти столько же, сколько и я, доктор.

— Что?

— Ладно, слушайте. Может, вам станет лучше. А может, хуже, не знаю. Но слушайте, потому что больше мне нечего вам рассказать.

Она опустила пистолет.

— Рассказывайте.

— Моя жизнь началась пять месяцев назад на маленьком средиземноморском островке Пор-Нуар…


Солнце поднялось до середины растущих вокруг деревьев, его лучи сквозили сквозь раскачиваемые ветром ветки, пятная стены комнаты бликами. Борн изможденно откинулся на подушку. Он закончил, больше рассказывать было нечего.

Мари сидела в кресле напротив, поджав под себя ноги, сигареты и пистолет лежали рядом на столике.

Все это время она просидела не шевелясь, не сводя глаз с его лица; даже закуривая, она не отрывала от него взгляда. Она анализировала, оценивала услышанное, процеживала факты, как ветви деревьев процеживали солнечный свет.

— Вы все время твердили, — проговорила она тихо, — «не знаю», «хотел бы я знать». Ваш взгляд застывал на чем-то, и я пугалась. Я спрашивала вас: что это? Что вы собираетесь делать? А вы снова отвечали: «Хотел бы я знать». Боже, что вам пришлось вынести… Что приходится выносить.

— После того, что я с вами сделал, вы еще можете думать о том, что случилось со мной?

— Две разные цепи событий. — Мари задумчиво хмурилась.

— Разные…

— Общее начало, независимое развитие, с точки зрения экономики — чушь!.. Там на Лёвенштрассе, прежде чем мы поднялись к Черняку, я умоляла вас не заставлять меня идти вместе с вами. Я была уверена, что, если еще что-нибудь услышу, вы меня убьете. Тогда вы и произнесли самую странную фразу. Вы сказали: «То, что вы слышали, для меня так же бессмысленно, как и для вас. А может, даже больше». Я подумала, что вы сумасшедший.

— А я и есть в некотором смысле сумасшедший. Нормальный человек не теряет память.

— Почему вы мне не сказали, что Черняк пытался убить вас?

— Времени не было, да я и не думал, что это важно.

— Для вас нет. А для меня важно.

— Почему?

— Потому что я надеялась, что вы не станете стрелять в человека, который не попытается первым убить вас.

— Но он попытался. Я был ранен.

— Я не знала последовательности, вы мне не сказали.

— Не понимаю.

Мари закурила.

— Трудно объяснить, но все то время, что вы держали меня заложницей, даже когда вы били меня, тащили и тыкали револьвером то в живот, то в голову — видит Бог, я умирала от страха, — мне казалось, что я вижу в ваших глазах нечто. Ну, скажем, неохота. Не знаю, как это еще определить.

— Сойдет. К чему вы клоните?

— Не знаю. Возможно, дело в том, что вы сказали в «Трех хижинах». Когда к нам подходил этот толстяк, вы велели мне отвернуться к стене и прикрыть лицо рукой. «Для вашего же блага, — сказали вы. — Зачем вам нужно, чтобы он потом мог вас узнать?»

— Действительно не нужно.

— «Для вашего же блага». Патологический убийца не станет прибегать к таким аргументам. Думаю, я ухватилась за это, — чтобы самой не сойти с ума, быть может, — за это и за выражение ваших глаз.

— Я все еще не понимаю, к чему вы клоните.

— Человек в золотых очках, который убедил меня, что он полицейский, сказал, что вы убийца-зверь, которого нужно остановить, прежде чем он снова прольет кровь. Если бы не Черняк, я бы ему не поверила. Ни за что бы не поверила. Полицейские так себя не ведут: не стреляют в темных людных местах. А вы спасали свою жизнь — спасаете свою жизнь, — но вы не убийца.

Борн вытянул руку.

— Прошу прощения, но вы исходите из ложной благодарности. Вы говорите, что уважаете факты, так взгляните на них. Повторяю: вы слышали, что они говорили, — независимо от того, что вы видели и чувствовали, — вы слышали слова. Конверты, набитые деньгами, которые передавались мне в качестве гонорара за некую работу. Работу, я бы сказал, совершенно определенного свойства, и я их принимал. У меня номерной счет в «Гемайншафтбанке», на котором около пяти миллионов долларов. Откуда они? Откуда у человека со столь ярко выраженными способностями такие деньги? — Джейсон уставился в потолок. Боль возвращалась, ощущение тщетности тоже. — Таковы факты, доктор Сен-Жак. Вам пора ехать.

Мари поднялась и раздавила сигарету в пепельнице. Взяла пистолет и подошла к кровати.

— Вы торопитесь себя обвинить, не так ли?

— Я уважаю факты.

— Тогда, если то, что вы говорите, правда, у меня тоже есть обязанности, верно? Как законопослушный член общества я должна позвонить в цюрихскую полицию и сообщить им, где вы. — Она подняла пистолет.

Борн взглянул на нее.

— Я думал…

— А почему нет? — перебила она. — Вы обреченный человек, который хочет поскорей покончить со всем, да? Вы лежите тут и рассуждаете с такой категоричностью, с такой — извините меня — немалой жалостью к себе, надеясь затронуть мою… как вы это сказали? Ложную благодарность? Что ж, думаю, вам следует понять: я не дура, если бы я хоть на минуту поверила, что вы такой, как говорите, меня бы здесь не было, да и вас тоже. Факты, которые нельзя документально подтвердить, не факты. То, что вы мне предлагаете, не факты, а умозаключения, ваши собственные умозаключения на основе утверждений, сделанных людьми, о которых вам известно, что они негодяи.

— А необъяснимый банковский счет с пятью миллионами? Не забывайте о нем.

— Как я могу забыть? Считается, что я в этом деле собаку съела. Возможно, объяснение окажется не очень для вас приятно, но существует условие, которое придает вашему счету значительную степень законности. Он может быть проверен — вероятно, даже арестован — любым полномочным директором корпорации «что-то-там-71». Едва ли наемный убийца пойдет на это.

— У корпорации может быть название, но нет телефонного номера.

— В телефонном справочнике? Вы и в самом деле наивны. Но вернемся к вам. Так мне вызвать полицию?

— Вы знаете мой ответ. Я не могу остановить вас, но не хочу, чтобы вы это делали.

Мари опустила пистолет.

— Я и не стану. По той же причине, по какой вы этого не хотите. Я верю тому, что они о вас говорили, не больше вашего.

— Тогда чему вы верите?

— Я говорила вам, я не знаю. Знаю только, что семь часов назад была во власти скота, его мерзкий рот, руки шарили по мне… и я понимала, что скоро умру. А потом за мной пришел человек, — который мог сбежать, — но он вернулся за мной, готовый умереть вместо меня. Думаю, я верю ему.

— А если вы ошибаетесь?

— Значит, я совершила ужасную ошибку.

— Спасибо. Где деньги?

— На письменном столе. В паспорте и в бумажнике. Там же имя доктора и расписка за комнату.

— Вы не могли бы дать мне паспорт? Там швейцарская валюта.

— Я знаю. — Мари протянула ему паспорт. — Я заплатила консьержу триста франков за комнату и двести за имя врача. Он оценил свои услуги в четыреста пятьдесят, к которым я добавила сто пятьдесят за участие. Всего я заплатила тысячу сто франков.

— Вы не обязаны передо мной отчитываться, — сказал он.

— Вы должны знать. Что вы собираетесь делать?

— Дать вам денег на дорогу до Канады.

— Я имею в виду — потом.

— Смотря как буду себя чувствовать. Может, заплачу консьержу, чтобы он купил мне одежду. Задам ему несколько вопросов. Не пропаду. — Он достал несколько купюр и протянул Мари.

— Здесь больше пятидесяти тысяч.

— Вам пришлось от меня натерпеться.

Мари Сен-Жак посмотрела на деньги, потом на пистолет в левой руке.

— Не нужны мне ваши деньги, — сказала она, кладя пистолет на тумбочку.

— То есть?

Она повернулась, пошла обратно к креслу и, опустившись в него, вновь взглянула на Борна.

— Я хочу вам помочь.

— Подождите…

— Пожалуйста, — перебила она, — пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем. И не говорите пока ничего.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 10

Они оба не знали, когда это случилось, да и случилось ли. А если случилось, то как далеко готов пойти каждый, чтобы сохранить или углубить это. Не было ни изначальной драмы, ни конфликтов, которые приходилось бы улаживать, ни препятствий, чтоб их преодолевать. Единственное, в чем они нуждались, — это общение с помощью слов и взглядов и, быть может не меньше, тихий смех, которым часто сопровождались слова и взгляды.

Они устроили свой быт в номере деревенской гостиницы, как если бы Борн лежал в больничной палате. Днем Мари занималась разными житейскими делами — покупкой одежды, провизии, карт и газет. Она сама отогнала украденный автомобиль за десять миль к югу, в городок Рейнах и оставила его там, вернувшись в Ленцбург на такси. Когда ее не было, Борн сосредоточивался на отдыхе и движении. Откуда-то из своего забытого прошлого он извлек убеждение, что поправка зависит от того и другого, и занимался тем и другим со строгим усердием. У него уже было что-то такое до… до Пор-Нуара.

Оставаясь вдвоем, они разговаривали, поначалу неловко, прощупывая друг друга, как незнакомцы, сведенные вместе обстоятельствами и переживающие последствия катастрофы. Они пытались установить норму там, где ее заведомо быть не могло, но становилось легче, когда оба признавали изначальную ненормальность: помимо того, что с ними случилось, говорить было не о чем. А если и было что-то другое, то оно появлялось лишь в те минуты, когда сюжет «что произошло» временно исчерпывался, паузы подталкивали к другим словам и мыслям.

Именно в такие минуты Джейсон узнавал самое важное о женщине, спасшей ему жизнь. Она знает о нем ровно столько же, сколько и он сам, заявил Борн, а о ней он не знает ничего. Откуда она взялась? Почему привлекательная женщина с темно-рыжими волосами и кожей, явно свидетельствующей о том, что выросла она на ферме, выдает себя за доктора экономики?

— Потому что ферма ей опротивела, — отвечала Мари.

— Серьезно? В самом деле ферма?

— Ну, вернее, небольшое ранчо. Небольшое в сравнении с колоссальными имениями в Альберте. Во времена юности моего отца, когда франко-канадцы начали скупать земли на западе, существовали неписаные ограничения. Не пытайтесь перещеголять старших. Он часто говорил, что будь его имя Сент-Джеймс, а не Сен-Жак,[34] он был бы сегодня намного богаче.

— Он был владельцем ранчо?

Мари засмеялась:

— Нет, он был бухгалтером, который стал владельцем ранчо благодаря бомбардировщику «викерс». Во время войны он служил пилотом в королевских военно-воздушных силах Канады. Думаю, раз побывав в небесных просторах, он счел бухгалтерию несколько пресноватым занятием.

— Для этого нужен крепкий характер.

— Даже крепче, чем вы думаете. Прежде чем купить ранчо, он продавал чужой скот, пасшийся на чужой земле. Француз до мозга костей — так про него говорили.

— Я думаю, он бы мне понравился.

— Непременно.

Она жила с родителями и двумя братьями в Калгари, пока ей не исполнилось восемнадцать. Тогда она поступила в университет Макгилл в Монреале, и началась жизнь, о какой прежде она ничего не ведала. Нерадивая ученица, предпочитавшая упорядоченной скуке монастырской школы в Альберте скачку верхом, открыла для себя увлекательную работу ума.

— Все было очень просто: прежде я смотрела на книги как на своих естественных врагов, и вдруг оказалась среди людей, которые ими увлекались и наслаждались. Мы говорили без конца. Говорили днем и ночью, в классах и аудиториях, в шумных забегаловках за кружкой пива. Я думаю, именно эти разговоры так меня изменили. Вам это знакомо?

— Я не помню, но понимаю. У меня не осталось памяти о колледже или таких друзьях-студентах, но я уверен, что они у меня были. — Джейсон улыбнулся. — Разговоры за кружкой пива — это довольно сильное впечатление.

Она улыбнулась в ответ.

— И я производила не меньшее. Здоровая девица из Калгари, привыкшая тягаться с двумя старшими братьями, могла выпить пива больше, чем половина ребят в университете Монреаля.

— На вас, должно быть, обижались.

— Нет, просто завидовали.

Новый мир открылся Мари Сен-Жак, в старый она больше не вернулась. Если не считать запрещенных отлучек посреди семестра, продолжительные поездки в Калгари становились все реже. Ее окружение в Монреале расширялось, летние месяцы были заполнены работой в университете и вне его. Вначале она тяготела к истории, потом рассудила, что история формируется в основном экономическими силами — власть и влияние оплачиваются, — и занялась экономическими теориями. И ушла в них с головой.

В университете Макгилл она проучилась пять лет, получила там степень магистра и правительственную стипендию для занятий в Оксфорде.

— Это был денек, скажу я вам. Я думала, отца удар хватит. Он бросил свой драгоценный скот на моих братьев и полетел на восток, чтобы отговорить меня.

— Отговорить вас? Почему? Он когда-то был бухгалтером, вы собирались стать доктором экономики.

— Не путайте. Бухгалтеры и доктора экономики — естественные враги: одни видит деревья, другие — лес, и их точки зрения обычно не сходятся. К тому же отец у меня не просто канадец, а франко-канадец. Я думаю, он счел, что я предала Версаль. Но он смягчился, когда я сказала ему, что одно из условий этой стипендии — контракт на работу для правительства сроком минимум на три года… Он сказал, что я могу «изнутри лучше послужить делу». «Vive Quebec libre — vive la France!»[35]

Они оба рассмеялись.

Трехлетний срок службы в Оттаве продлевался естественным образом: только она собиралась уехать, как ее повышали в должности, давали больший кабинет и расширяли штат подчиненных.

— Конечно, власть развращает, — улыбнулась она, — и никто не знает это лучше, чем высокопоставленный бюрократ, к которому обращаются за рекомендациями банки и корпорации. Но, кажется, Наполеон сказал об этом лучше: «Дайте мне достаточное количество медалей, и я вам выиграю любую войну». В общем, я осталась. Мне страшно нравится моя работа. И потом, я с ней хорошо справляюсь, а это помогает.

Джейсон смотрел на нее, пока она говорила. За внешней сдержанностью в ней угадывалась какая-то ребяческая удаль. Она была человеком увлеченным, но обуздывала свою увлеченность всякий раз, когда чувствовала, что она становится слишком заметной. Конечно, Мари превосходно справляется со своей работой, Джейсон подумал, что она, вероятно, любое дело выполняет с полнейшей отдачей.

— Не сомневаюсь — я имею в виду, что вы хорошо справляетесь, — но у вас, наверное, не остается времени на другие вещи?

— Какие?

— Ну, обычные. Муж, семья, домик с садиком.

— Когда-нибудь они будут, я их не исключаю.

— Но еще нет.

— Нет. Пару раз дело шло к тому, но обошлось без обручальных колец.

— Кто такой Питер?

Улыбка исчезла.

— Я забыла: вы прочли телеграмму.

— Простите.

— Ничего, дело прошлое… Питер? Я его обожаю. Мы прожили вместе около двух лет, но из этого ничего не получилось.

— Похоже, он не таит на вас зла.

— Попробовал бы только! — Она снова засмеялась. — Он заведующий отделом и ожидает назначения в кабинет. Если он будет плохо себя вести, я скажу в казначействе, чего он не знает, и он окажется там, откуда начал.

— Он собирается встречать вас в аэропорту двадцать шестого. Вам надо бы послать ему телеграмму.

— Да, я знаю.

О ее отъезде они раньше не говорили, обходя эту тему, словно отъезд был просто некой отдаленной перспективой. Он не имел отношения к «тому, что произошло», он был неизбежен, и все. Мари сказала, что хочет ему помочь, он согласился, полагая, что ложная благодарность вынуждает ее остаться с ним на день-два, — и был ей признателен. Это все, что ему было нужно.

Поэтому они и не говорили на эту тему. Они обменивались словами и взглядами, смеялись; неловкость прошла. Иногда на них накатывали первые волны приязни, оба угадывали ее и отступали. О большем они не помышляли.

И потому они снова и снова возвращались к изначальной ненормальности «того, что произошло». И прежде всего — произошло с ним, поскольку он был неумышленной причиной того, что они оказались вместе… вместе в номере маленькой провинциальной гостиницы. Ненормальность. Она не вписывалась в разумный, упорядоченный мир Мари Сен-Жак и дразнила ее строгий, аналитический ум. Иррациональные вещи должны быть проверены, разгаданы, объяснены. Мари была неутомима в захвативших ее поисках, настойчива, как Джеффри Уошберн на острове Пор-Нуар, но без его терпения. У нее не было времени, она знала это и иногда бывала настойчива до жестокости.


— Когда вы читаете газеты, что вам бросается в глаза?

— Бардак. Похоже, повсеместный.

— Серьезно. Что вам кажется знакомым?

— Почти все, но не могу сказать почему.

— Например.

— Сегодня в утренних газетах была заметка про американские военные поставки в Грецию и последующие дебаты в Объединенных Нациях. Советы выразили протест. Я понимаю, что это вещи важные: соперничество держав в Средиземноморье, вспышка на Среднем Востоке.

— Еще пример.

— Была статья про восточногерманское вмешательство в деятельность Центра связи боннского правительства в Варшаве. Восточный блок, западный блок — это я тоже понял.

— Вы видите связь, не так ли? Вы политически, геополитически восприимчивы.

— Или же у меня совершенно обычная профессиональная осведомленность о текущих событиях. Я не думаю, что когда-нибудь был дипломатом. Деньги в «Гемайншафтбанке» исключают любую государственную службу.

— Согласна. И все же вы осведомлены в политике. А как насчет карт? Вы просили меня купить карты. Что вам приходит в голову, когда вы в них смотрите?

— В некоторых случаях названия вызывают определенные образы, как это было в Цюрихе. Здания, гостиницы, улицы… иногда лица. Но имена — никогда. Лица без имен.

— И все же вы много путешествовали.

— Думаю, да.

— Вы это знаете.

— Хорошо, я путешествовал.

— Как вы это делали?

— Что вы имеете в виду?

— Самолетом или на автомобиле — не в такси, а за рулем?

— И так и так. А что?

— Если самолетом, то скорее всего — на большие расстояния. Вас кто-нибудь встречал? Вспоминаете какие-нибудь лица в аэропортах, в гостиницах?

— На улицах, — ответил он непроизвольно.

— На улицах? Почему на улицах?

— Не знаю. Лица вспоминаются на улицах… и в тихих местах. Темных.

— Рестораны, кафе?

— Да. И комнаты.

— Гостиничные номера?

— Да.

— А кабинеты? Служебные кабинеты?

— Иногда. Изредка.

— Отлично. Вас встречали. Вы вспоминаете лица. Женщины? Мужчины? Те и другие?

— Чаще мужчины. Иногда женщины, но чаще мужчины.

— О чем они говорили?

— Не знаю.

— Постарайтесь вспомнить.

— Не могу. Не помню голосов, не помню слов.

— Встречи назначались? Вы встречались с людьми, стало быть, договаривались. Они ждали вас, а вы их. Кто назначал эти встречи? Кто-то должен был это делать.

— Телеграммы. Телефонные звонки.

— От кого? Откуда?

— Не знаю. Они как-то ко мне попадали.

— В гостиницы?

— Кажется, да. По большей части.

— Вы говорили, помощник управляющего в «Карийон» сказал, что вы получали извещения. Значит, они доставлялись в гостиницы.

— «Что-то-там-такое-семьдесят один»?

— «Тредстоун». Это, должно быть, ваша компания?

— Не знаю, что это значит. Не могу вспомнить.

— Сосредоточьтесь.

— Стараюсь. В телефонной книге этой корпорации нет. Я звонил в Нью-Йорк.

— Вы думаете, это такой уж необычный случай. Ошибаетесь.

— Почему?

— Это может быть самостоятельное подразделение внутри какой-нибудь компании или же «слепая» дочерняя компания, то есть корпорация, делающая закупки для родственной компании, имя которой могло бы повлиять на обсуждаемые цены в сторону повышения. Так делают сплошь и рядом.

— Кого вы стараетесь убедить?

— Вас. Вполне возможно, что вы разъездной агент американских финансовых интересов. Все указывает на это: фонды, специально созданные для распоряжения наличным капиталом, тайный вклад для корпоративного использования, который так и не был востребован. Эти факты, плюс ваш собственный интерес к политическим событиям, указывают на доверенного агента-покупателя и, вполне вероятно, крупного пайщика или совладельца родственной компании.

— Вы страшно торопитесь с заключениями.

— Я не сказала ничего такого, что противоречило бы логике.

— Есть одно-два слабых места.

— Где?

— Этот счет не показывает никаких убавлений. Только вложения. Я не покупал, я продавал.

— Этого вы не знаете, не помните. Выплаты могли производиться по краткосрочным депозитам.

— Я даже не знаю, что это такое.

— Казначей, осведомленный об известных приемах налоговой политики, должен бы знать. Где другое слабое место?

— Не принято убивать человека, который пытается подешевле купить. Агента можно вывести на чистую воду, но убивать незачем.

— Такое возможно, если произошла колоссальная ошибка. Или если кого-то приняли за другого. Я стараюсь убедить вас в одном: вы не можете быть тем, кем не являетесь. Кто бы там что ни говорил.

— Вы так в этом убеждены?

— Так убеждена. Я провела с вами три дня. Мы разговаривали, я вас внимательно слушала. Чудовищная ошибка действительно произошла. Или же тут что-то вроде заговора.

— С какой целью? Против кого?

— Это вам и предстоит выяснить.

— Благодарю.

— Скажите мне одну вещь. Что вам приходит на ум, когда вы думаете о деньгах?

Стойте! Не надо! Неужели непонятно? Вы не правы. Когда я думаю о деньгах, то думаю об убийстве.

— Не знаю, — ответил он, — я устал. Хочу спать. Посылайте утром вашу телеграмму. Передайте Питеру, что вы возвращаетесь.


Было далеко за полночь, начинался четвертый день, а сон все не приходил. Борн смотрел на потолок, на темное дерево, отражавшее свет настольной лампы. По ночам свет продолжал гореть. Мари просто не выключала его, Джейсон не спрашивал, а она не объясняла — почему.

Утром она уедет, ему предстояло решить, что делать дальше. Он пробудет в гостинице еще несколько дней, позвонит в Волен врачу, чтобы снять швы. После этого — Париж. Деньги были в Париже, и было что-то еще — он это знал, чувствовал. Какой-то окончательный ответ. Он был в Париже.

Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

Что ему предстояло найти? Человека по имени Карлос? Кто такой Карлос и какое он имеет отношение к Джейсону Борну?

На кушетке у стены послышался шелест простынь. Он взглянул туда и с удивлением увидел, что Мари не спит. Она смотрела на него, смотрела не отрываясь.

— Знаете, вы не правы, — сказала она.

— Насчет чего?

— Насчет того, о чем вы думаете.

— Вы не знаете, о чем я думаю.

— Нет, знаю. Я замечала это выражение ваших глаз, когда вы видите то, чего, возможно, и нет на самом деле, и боитесь, что это может быть.

— Но это было. Объясните мне, откуда взялась Штепдекштрассе. Откуда толстяк в «Трех альпийских хижинах?»

— Я не могу, но и вы не можете.

— Они были. Я видел их, и они были.

— Выясните почему. Вы не можете быть тем, кем не являетесь, Джейсон. Ищите.

— Париж, — сказал он.

— Да, Париж. — Мари встала с кушетки. Она была в легкой ночной рубашке светло-желтого, почти белого цвета с жемчужными пуговицами у шеи. Ткань струилась на ней, когда она босиком шла к нему. Она остановилась около него, глядя на него сверху, потом подняла руки и стала расстегивать пуговки на рубашке. Дав ей соскользнуть, она села на постель и склонилась над ним. Потянулась к нему и осторожно коснулась лица. Ее глаза, как это часто бывало за прошедшие несколько дней, смотрели в его глаза пристально и твердо.

— Спасибо за мою жизнь, — прошептала она.

— А вам — за мою, — ответил он, чувствуя желание и зная, что она испытывает то же. Ему хотелось знать, чувствует ли она при этом какую-то боль, как это было с ним. Он ничего не помнил о женщинах, и, возможно, поэтому в ней заключалось теперь все, что он только мог себе представить. Все и даже больше, гораздо больше. Она рассеяла для него темноту, остановила боль.

Он не решился сказать ей об этом. А она говорила ему теперь, что все будет в порядке, хотя бы на какое-то время, на какой-нибудь час, на остаток этой ночи. Она дарила ему память, потому что сама хотела высвободиться из тисков насилия. Напряжение отступило, теперь, хотя бы на час, их ждала безмятежность. Большего он не просил, но Бог свидетель, как же она была ему нужна!

Он коснулся ее груди и нашел губами ее губы. Влага ее поцелуя возбудила его, прогнав все сомнения.

Она приподняла одеяло и прильнула к нему.


Она лежала в его объятиях, положив голову ему на грудь, стараясь не задевать раненое плечо. Потом осторожно приподнялась, опершись на локти. Он посмотрел на нее, взгляды их встретились, и они улыбнулись друг другу. Она прижала палец к его губам и тихо заговорила:

— Я хочу кое-что тебе сказать, только ты меня не перебивай. Я не буду посылать телеграмму Питеру. Пока.

— Постой, минутку. — Он снял ее руку со своего лица.

— Пожалуйста, не прерывай меня. Я сказала «пока». Это не значит, что я ее не пошлю совсем. Но только не теперь. Я остаюсь с тобой. Поеду с тобой в Париж.

Он заставил себя произнести:

— А если я не захочу этого?

Она склонилась к нему, коснувшись губами щеки.

— Чепуха. Компьютер этого просто не принял.

— На твоем месте я не был бы так в этом уверен.

— Но ты не на моем месте. Я сама на своем месте и знаю, как ты обнимал меня и пытался столько сказать и не мог. Такого, что, я думаю, мы оба хотели сказать друг другу в последние несколько дней. Я не могу объяснить, что произошло. О, наверняка на этот счет есть какая-нибудь туманная психологическая теория: два более или менее умных человека вместе попадают в страшную передрягу и выбираются из нее… вместе. И, может быть, то, что произошло, лишь тем и объясняется. Но это произошло, и я не могу от этого убежать. И не могу убежать от тебя. Потому что я тебе нужна и я обязана тебе жизнью.

— Почему ты думаешь, что нужна мне?

— Я могу то, чего сам ты не можешь. Последние два часа я только об этом и думала. Ты каким-то образом замешан в большую денежную операцию, но сомневаюсь, что ты отличишь дебет от активов. Может быть, раньше и отличил бы, но теперь нет. И еще одно: у меня заметное положение в канадских правительственных службах. Есть доступ ко всякого рода информации. И есть покровительство. Мировые финансы — дело грязное. Канаду ограбили. Мы приняли предохранительные меры, и я в этом участвую. Для этого я и приехала в Цюрих. Чтобы наблюдать за происходящим и сообщать, а не обсуждать абстрактные теории.

— И твой доступ к информации может мне помочь?

— Полагаю, может. И покровительство посольства тоже, оно может оказаться важнее всего. Но даю тебе слово, что при первом же признаке угрозы насилия я пошлю телеграмму и отчалю. Помимо моих собственных страхов, я не хочу в таких условиях быть тебе обузой.

— При первых же признаках, — повторил Борн, глядя на нее изучающе. — Где и когда такие признаки появятся, определять буду я.

— Хорошо. Мой опыт в этом невелик. Спорить я не стану.

Он все смотрел ей в глаза, молчание делало его взгляд еще более долгим. Наконец он спросил:

— Зачем ты это делаешь? Ты только что сказала: мы — два более или менее умных человека, которые выбрались из страшной передряги. И все. Стоит ли тогда?

Она спокойно ответила:

— Я сказала еще кое-что, ты, кажется, забыл. Четыре дня тому назад человек, который мог бы спастись бегством, вернулся, готовый умереть вместо меня. Я верю в этого человека. Думаю, больше, чем он сам. Вот единственное объяснение, которое я могу предложить.

— Я согласен, — ответил он, обнимая ее, — я не должен бы этого делать, но делаю. Мне страшно нужна такая вера.

— Теперь можешь меня прервать, — прошептала она, прижимаясь в нему. — Люби меня, мне тоже кое-что нужно.


Прошло еще три дня и три ночи, заполненные теплом безмятежности и трепетом совершенного открытия. Они жили наполненно, как люди, знающие, что все изменится. И изменится скоро. И потому нужно было говорить о том, разговора о чем уже нельзя было избежать.

Поднимавшийся над столом сигаретный дым смешивался с паром от горячего горького кофе. Консьерж, кипучий швейцарец, чьи глаза говорили больше, чем он выражал словами, ушел несколько минут тому назад, доставив le petit déjeuner[36] и цюрихские газеты на английском и французском языках. Джейсон и Мари, сидя за столом друг против друга, просматривали новости.

— У тебя есть что-нибудь? — спросил Борн.

— Этого старика, сторожа с набережной Гизан, позавчера похоронили. У полиции пока нет ничего конкретного. Они говорят «следствие продолжается».

— Здесь немного подробнее, — сказал Джейсон, неловко отложив газету забинтованной рукой.

— Как рука? — спросила Мари.

— Лучше. Пальцами владею уже свободнее.

— Это я заметила.

— Каждый понимает в меру своей испорченности. — Он свернул газету. — Вот здесь. Они повторяют то, что говорили тогда. Чешуйки, следы крови были подвергнуты анализу. Но появилось нечто новое. Остатки одежды — раньше о них не упоминалось.

— Могут возникнуть сложности?

— Для меня нет. Моя одежда была куплена в каком-то универмаге. А как насчет твоего платья? Какой-нибудь особый покрой или ткань?

— Ты вогнал меня в краску: нет. Вся моя одежда была сшита одной оттавской портнихой.

— Стало быть, происхождение ее установить нельзя?

— Не вижу, как это можно сделать. Шелк отрезан от одного рулона в нашем отделении. Он поступил из Гонконга.

— Ты ничего не покупала в магазине гостиницы? Что-нибудь такое, что могло быть на тебе. Платок, булавка, в этом роде?

— Нет, такие покупки я делаю редко.

— Хорошо. А твоей подруге не задавали вопросов, когда она уезжала из гостиницы?

— У стойки — нет, я же тебе говорила. Только двое мужчин, с которыми ты видел меня в лифте.

— Из французской и бельгийской делегаций.

— Да. Все было отлично.

— Давай еще раз проверим.

— Да нечего проверять. Поль — тот, что из Брюсселя, — ничего не видел. Его свалили с кресла на пол, там он и лежал. Клоду — помнишь, он пытался нас остановить, — показалось, что это я была на сцене. Но он не успел поговорить с полицией, был ранен в толпе, и его забрали в лазарет.

— Но за это время он мог что-нибудь сказать, — перебил ее Джейсон, вспомнив ее слова о том, что «он не был уверен».

— Да. Но я думаю, он знал о главной цели моего присутствия на конференции, и то, как я представилась, его не обмануло. Если так, это должно было подкрепить его решение остаться в стороне от событий.

Борн взял кофе и сказал:

— Объясни-ка мне еще раз. Вы искали… союзников?

— Ну, скажем, прощупывали почву, так вернее. Никто не выйдет и не скажет прямо, что у его страны есть финансовые интересы, совпадающие с интересами вашей страны, и они готовы заплатить за доступ сырья на канадский рынок или какой-нибудь другой. Но можно приметить, кто с кем встречается за выпивкой или обедает. А иногда какой-нибудь тупица, вроде делегата из Рима, о котором известно, что ему платит Аньели,[37] подходит и спрашивает тебя, насколько серьезно смотрят в Оттаве на законодательство о декларациях.

— Я опять не уверен, что понимаю.

— А надо бы. Как раз твою страну этот предмет очень заботит. Кто чем владеет? Сколько американских банков контролируется деньгами ОПЭК?[38] Сколько предприятий принадлежит европейским или японским корпорациям? Сколько сот тысяч акров земли куплено капиталом, переведенным из Англии, Италии, Франции? Мы все этим озабочены.

— Правда?

Мари рассмеялась:

— Ну как же! Ни от чего человек так не впадает в национализм, как от мысли, что его страной владеют иностранцы. Со временем он может привыкнуть к тому, что проиграл войну — это означает только, что враг был сильнее. Но если он проиграл экономику своей страны, это значит, что враг оказался ловчее. В этом случае оккупация длится дольше, рубцы заживают медленнее.

— Ты, должно быть, много думала об этих вещах?

На какой-то миг взгляд Мари утратил всякий налет юмора, и она ответил серьезно:

— Да. Я думаю, это очень важные вещи.

— В Цюрихе ты что-нибудь разузнала?

— Ничего особенного. Деньги летают из страны в страну. Профсоюзы стараются изыскать внутренние источники инвестиций, а бюрократический аппарат ищет другие пути.

— В телеграмме от Питера сказано, что твои ежедневные отчеты превосходны. Что он имел в виду?

— Я нашла нескольких экономических прилипал, которые, полагаю, могли использовать важных лиц в Канаде для покупки канадской собственности. Я не называю тебе их имена просто потому, что они тебе ничего не скажут.

— А я и не собирался их выпытывать, — возразил Джейсон, — но думаю, что ты и меня причисляешь к таким прилипалам. Не в отношении Канады, а вообще.

— Я тебя не исключаю. Схема тут такая: ты можешь быть участником финансового картеля, созданного для всевозможных незаконных закупок. Это я могу легко проверить, но не хочу делать это по телефону. Или по телеграфу.

— А вот теперь я хотел бы знать поподробнее. Что ты имеешь в виду?

— Если за дверью какой-нибудь транснациональной корпорации есть некая «Тредстоун-71», то можно узнать, какая это компания и за какой дверью. Я хочу позвонить Питеру из Парижа по телефону-автомату. Скажу ему, что в Цюрихе мне попалось название «Тредстоун-71» и что оно меня беспокоит. Попрошу его провести ТР — тайное расследование — и скажу, что перезвоню.

— И если он найдет?

— Если она существует, он ее найдет.

— Тогда я войду в контакт с кем-нибудь, кто у них числится в «уполномоченных директорах», и всплыву на поверхность.

— Но очень осторожно, — добавила Мари, — через посредников. Через меня, если угодно.

— Почему?

— Принимая во внимание то, как они действовали. Или, вернее, бездействовали.

— То есть?

— Они не пытались связаться с тобой почти полгода.

— Ты этого не знаешь. Я не знаю.

— Это знает банк. Миллионы долларов лежат нетронутыми, неучтенными, и никто не потрудился узнать — почему. Этого я не могу понять. Словно тебя бросили. Именно здесь могла произойти ошибка.

Борн откинулся в кресле, взглянул на левую руку, вспомнив, как рукоять пистолета снова и снова обрушивалась на его пальцы в темной машине, несущейся по Штепдекштрассе. Он поднял глаза на Мари:

— Ты имеешь в виду, что если меня оставили в покое, то потому, что управляющие в «Тредстоун» приняли ошибку за настоящую операцию?

— Возможно. Они могли подумать, что ты втянул их в незаконные трансакции — с криминальными элементами, — которые могут им обойтись еще во много миллионов, к тому же не исключено, что эти миллионы может экспроприировать разгневанное правительство. Или же — что ты действуешь заодно с каким-нибудь преступным международным синдикатом, вероятно, сам того не зная. Да что угодно. Может, поэтому они не объявляются в банке. Чтобы не оказаться соучастниками.

— Стало быть, независимо от того, что узнает твой друг Питер, я все равно остаюсь на первой ступеньке.

— Мы остаемся, и не на первой, а на четвертой или пятой, и их всего десять.

— Пусть даже на девятой, это ничего не меняет. Меня хотят убить, а я не знаю — почему. Другие могли бы остановить убийц, но не остановят. Этот человек из «Трех альпийских хижин» сказал, что на меня расставил сети Интерпол, и если я попаду в одну из них, то уже никакого ответа не получу. Я виновен в тех преступлениях, в которых меня обвиняют, потому что не знаю, в чем виновен. Когда ничего не помнишь, защищаться трудно, и, возможно, мне нечем защищаться. Точка.

— Я отказываюсь в это верить, и ты не должен.

— Благодарю.

— Я действительно так думаю, Джейсон. Перестань.

Перестань. Сколько раз я себе это говорил. Ты — моя любовь, единственная женщина, которую я знал, и ты не веришь. Почему я сам себе не верю?

Борн встал, как всегда пробуя свои ноги. Подвижность возвращалась, раны были менее серьезны, чем допускало его воображение. На этот вечер он договорился встретиться с врачом в Болене, чтобы снять швы. Завтра все изменится.

— Париж, — сказал Джейсон, — ответ в Париже. Для меня это так же ясно, как ясно я видел те треугольники в Цюрихе. Просто я не знаю, с чего начать. Это какое-то помешательство. Я жду какого-нибудь образа, слова, фразы — или упаковки спичек, — которые бы мне что-то подсказали. Куда-нибудь меня бы направили.

— Почему не подождать, пока я не узнаю что-нибудь от Питера? Я могу позвонить ему завтра. Завтра мы можем быть в Париже.

— Потому что это ничего не изменит, разве ты не, понимаешь? Что бы он ни сообщил, того, что мне нужно, он не скажет. По той же самой причине «Тредстоун» не обращалась в банк. Эта причина — я. Я должен узнать, почему меня хотели убить, почему некто по имени Карлос готов заплатить… как он там сказал… целое состояние за мой труп.

Больше Борн сказать не успел, его прервал звон разбившейся чашки. Мари уронила на пол свой кофе и смотрела на Джейсона, побелев, словно от головы отхлынула вся кровь.

— Что ты сказал только что? — спросила она.

— Что сказал? Сказал, что мне надо узнать…

— Имя. Ты только что назвал имя Карлос.

— Верно.

— Все эти дни в наших разговорах ты его ни разу не упоминал.

Борн смотрел на нее, стараясь припомнить. Она была права: он рассказывал ей обо всем, но как-то упустил Карлоса… почти намеренно, словно отступая перед этим.

— Наверное. Ты, похоже, что-то про него знаешь. Кто такой этот Карлос?

— Ты что, шутишь? Если да, то шутка не из самых удачных.

— Я и не думал шутить. Я не вижу здесь повода для шуток. Кто такой Карлос?

— Бог ты мой, ты не знаешь! — воскликнула она, всматриваясь в его глаза. — Это часть того, чего тебя лишили.

— Кто такой Карлос?

— Убийца. Его прозвали убийцей Европы. На него уже двадцать лет идет охота. Считается, что он убил от пятидесяти до шестидесяти политических и военных деятелей. Никто не знает, как он выглядит… но говорят, что действует он из Парижа.

Борн почувствовал, как его окатила волна холода.


Такси на Волен оказалось английским «фордом», принадлежавшим зятю консьержа. Джейсон и Мари сидели на заднем сиденье. За окном быстро проносился темный сельский ландшафт. Швы были сняты, заменены мягкими повязками, закрепленными с помощью клейкой ленты.

— Возвращайся в Канаду, — тихо сказал Джейсон, прерывая молчание.

— Вернусь, я тебе говорила. Но у меня есть еще несколько свободных дней. Хочу посмотреть Париж.

— В Париже ты мне не нужна. Я позвоню тебе в Оттаву. Ты можешь заняться поисками «Тредстоун» сама и передать мне информацию по телефону.

— Кажется, ты сказал, что это ничего не изменит. Тебе надо узнать — почему. А кто — не будет иметь значения, пока не узнаешь причины.

— Я найду какой-нибудь способ. Просто мне нужен один человек. Я его найду.

— Но ты не знаешь, с чего начать. Ты ждешь какого-нибудь образа, фразы, упаковки спичек. Можешь не дождаться.

— Чего-нибудь дождусь.

— Уже дождался, но не видишь. А я вижу. Поэтому я тебе нужна. Я знаю слова, подходы. Ты не знаешь.

Борн взглянул на нее.

— Не говори загадками.

— Банки, Джейсон. «Тредстоун» связана с банками. Но не так, как ты можешь предположить.


Сутулый старик в потертом пальто и с черным беретом в руках шел по крайнему левому проходу между скамьями в сельской церкви городка Арпажон, в десяти милях к югу от Парижа. Колокольный звон утреннего «Ангелюса»[39] отдавался эхом под сводами из камня и дерева. Человек занял место в пятом ряду и ждал, когда перестанут звонить. Это был условный сигнал. Он знал, что, пока колокола звонят, другой человек, помоложе, — самый безжалостный из живущих, — обходит небольшую церковь кругом, изучая каждого входящего и выходящего. Стоило этому человеку заметить что-нибудь, чего он не ожидал увидеть, кого-нибудь, кого он счел бы угрозой, никаких вопросов не последовало бы — сразу расправа.

Так поступал Карлос, и только те, кто понимал, что их жизнь будет всегда висеть на волоске, потому что с них не спускали глаз, становились платными посланниками убийцы. Они все были похожи на него: старые люди из старых времен, жизнь которых была на исходе, считанные месяцы оставляли им возраст, или болезнь, или то и другое.

Карлос не допускал никакого риска, и единственным утешением было то, что, если кто-то погибал, выполняя его задание — или от его руки, — деньги доставались старухам, или детям старух, или их детям. Надо признать, что в службе у Карлоса можно было найти известное достоинство. И его нельзя было упрекнуть в недостатке щедрости. Немногочисленная армия немощных стариков понимала: он придавал смысл концу их жизни.

Посланник смял берет и пошел дальше к ряду кабинок для исповеди, расположенных вдоль левой стены. Он подошел к пятой кабинке, раздвинул занавески и, зайдя внутрь, увидел свет одинокой свечи, сочившийся через прозрачную портьеру, которая отделяла священника от исповедующегося. Он сел на небольшую деревянную скамейку и взглянул на силуэт святого отца. Как обычно, то была фигура в монашеском одеянии с капюшоном. Посланник старался не думать о том, как выглядит этот человек без церковного облачения. На его месте о подобных вещах не рассуждают.

— Ангелюс Домини, — произнес он.

— Ангелюс Домини, сын Божий, — прошептал человек в капюшоне, — благостны ли дни твои?

— Они близятся к концу, — ответил старик как положено, — но они стали благостны.

— Хорошо. В твоем возрасте важно иметь чувство уверенности, — сказал Карлос. — Но к делу. Есть что-нибудь из Цюриха?

— Филин мертв, двое других тоже, возможно, и третий. Еще у одного серьезно ранена рука, он не может работать. Каин пропал. Они думают, что женщина с ним.

— Страшный поворот событий, — сказал Карлос.

— Есть еще кое-что. О том, кто приказал ее убить, ничего не слышно. Он должен был доставить ее на набережную Гизан. Никто не знает, что там произошло.

— Если не считать того, что вместо нее убили сторожа. Возможно, она была вовсе не заложником, а просто приманкой в капкане. В капкане, который захлопнул Каина. Я над этим подумаю. А пока — вот мои инструкции. Ты готов?

Старик вынул из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги:

— Слушаю.

— Позвони в Цюрих. Мне к завтрашнему дню нужен в Париже человек, видевший Каина, способный его опознать. Кроме того, пусть в Цюрихе найдут Кёнига из «Гемайншафтбанка» и скажут ему, чтоб он послал свою пленку в Нью-Йорк. Он должен использовать почтовый ящик на Виллидж-Стейшн.

— Пожалуйста, — прервал его пожилой посланник, — эти старые пальцы уже не могут писать, как когда-то.

— Прости, — прошептал Карлос, — я поглощен своими мыслями и невнимателен. Сожалею.

— Ничего, ничего. Продолжайте.

— И последнее. Я хочу, чтобы наши люди сняли помещение рядом с банком на улице Мадлен. На сей раз банк погубит Каина. Комедианта возьмут прямо у источника его неуместной гордыни. По сходной цене, такой же жалкой, как и он сам… если только он тот, за кого мы его принимаем.

Глава 11

Борн наблюдал издали, как Мари прошла таможенный и иммиграционный контроль в бернском аэропорту, стараясь заметить признаки интереса или узнавания у кого-нибудь из толпы, стоявшей вокруг зоны отправления компании «Эр Франс». Было четыре часа дня, самый напряженный час для рейсов на Париж — время, когда преуспевающие бизнесмены спешат вернуться в Город Света после скучной обыденной работы в банках Берна. Мари оглянулась, проходя через ворота. Он кивнул ей, подождал, пока она скроется из вида, потом повернулся и пошел к отделению «Суисэйр». На имя Джорджа Б. Уошберна был заказан билет на рейс 16.30 в Орли.

Они должны встретиться в кафе, которое Мари запомнила со времен своих посещений Парижа в оксфордские годы. Называлось оно «На углу Клюни» и было расположено на бульваре Сен-Мишель, недалеко от Сорбонны. Если же окажется, что его там уже нет, Джейсон сможет найти ее около девяти часов на ступеньках музея Клюни.

Борн опоздает, будет рядом, но опоздает. Сорбонна располагает одной из самых крупных библиотек Европы, и где-то в этой библиотеке есть подшивки старых газет. Университетские библиотеки не относятся к местам, посещаемым государственными служащими в рабочее время, студенты пользуются ими по вечерам. Так же поступит и он. Ему предстоит там кое-что узнать.

Каждый день я читаю газеты. На трех языках. Полгода назад был убит человек. О его смерти сообщалось на первых страницах всех этих газет. Так сказал толстяк в Цюрихе.


Он оставил свой чемодан в камере хранения библиотеки и поднялся на третий этаж. Повернув налево, прошел через арку в большой читальный зал, расположенный в этом крыле здания. На стеллажах лежали прикрепленные к держателям выпуски газет ровно за год до сего дня.

Он прошел вдоль стеллажей, отсчитав шесть месяцев назад, и взял номера за первые десять недель до этой даты. Перенес их на ближайший незанятый стол и, не садясь, пробежал глазами номер за номером первые страницы.

Большие люди умирали в своих постелях, другие в это время делали разные заявления. Доллар падал в цене, золото повышалось, забастовки приносили урон, правительства колебались между деятельностью и параличом. Но не был убит ни один человек, который заслужил бы заголовка новостей. Не было такого происшествия, такого убийства.

Джейсон вернулся к стеллажам и стал проглядывать более ранние номера. Две недели, двенадцать недель, двадцать недель, около восьми месяцев. Ничего.

Потом он спохватился, что идет только назад, а не вперед от этой даты полугодовой давности. Ошибиться на несколько дней, неделю, даже на две можно было в обоих направлениях. Он вернул подшивки на стеллажи и отобрал газеты четырех и пятимесячной давности.

Происходили авиакатастрофы и кровавые революции. Святые люди высказывались только ради того, чтобы заслужить порицание от других святых людей. Нищета и болезни обнаруживались там, где каждый ожидал их обнаружить. Но ни одна заметная личность не была убита.

Он начал последнюю подшивку, и с каждым поворотом страницы рассеивалась дымка сомнения и вины. Может, потный толстяк из Цюриха солгал? Может, все было ложью? И он переживает какой-то кошмар, который уйдет с…

В МАРСЕЛЕ УБИТ ПОСОЛ ЛЕЛАНД!

Огромные буквы заголовка на газетной странице ударили по глазам. То была не воображаемая, придуманная, а настоящая острая боль, пронзившая голову. У него прервалось дыхание, взгляд застыл на имени Леланд. Борн знал его. Мог представить его лицо, описать. Густые брови, широкий лоб, грубоватый нос между высокими скулами, под ним — удивительно тонкие губы, прикрытые ухоженными седыми усами. Он знал это лицо и этого человека. И человек этот был убит одним выстрелом из мощного ружья, произведенным из окна какого-то строения вдоль набережной. Посол Говард Леланд прогуливался по марсельскому пирсу в пять часов пополудни. Ему разнесло голову.

Борну не надо было читать второй столбец сообщения, чтобы узнать, что Говард Леланд служил адмиралом во флоте Соединенных Штатов вплоть до временного назначения на должность начальника морской разведки, предшествовавшего его посольскому посту на набережной Орсэ в Париже. Не надо было читать и того раздела статьи, где рассматривались мотивы убийства, ибо он их знал. Основная миссия Леланда в Париже состояла в том, чтобы отговорить французское правительство от выдачи разрешения на продажу крупных партий оружия, в частности истребителей «Мираж», в Африку и на Ближний Восток. Он на удивление удачно сумел рассорить заинтересованные стороны в Средиземноморье по всем пунктам. Предполагалось, что его убили именно за это вмешательство, и такое наказание должно было послужить предупреждением и для других. Покупателям и продавцам смерти мешать опасно.

И продавец смерти, убивший его, вероятно, получил большие деньги, оставшись в тени и упрятав все концы в воду.

Цюрих. Посланец к безногому. Еще один — к толстяку в многолюдном ресторане на Фалькенштрассе.

Цюрих.

Марсель.

Джейсон зажмурился, боль стала нестерпимой. Его подобрали в море пять месяцев тому назад, предполагалось, что он плыл из Марселя. И если так, то набережная была местом, откуда он собирался бежать в просторы Средиземноморья на специально нанятом для этого судне. Все сходилось, одна часть головоломки складывалась с другой. Как он мог бы знать все эти вещи, если бы не был тем самым продавцом смерти в окне дома на марсельской набережной?

Он открыл глаза. Боль мешала думать, но одна мысль, одно решение было совершенно ясным, как ясным было то, что хранила его куцая память. Он не встретится с Мари Сен-Жак в Париже.

Возможно, когда-нибудь он напишет ей письмо, где скажет то, о чем теперь сказать не может. Не может быть никаких письменных изъявлений благодарности или любви, никаких объяснений. Она будет его ждать, а он не придет. Он не смеет приближаться — нельзя, чтобы она была связана с продавцом смерти. Она ошиблась, а его худшие опасения подтвердились.

О Боже! Он явственно представлял лицо Говарда Леланда, а на газетной полосе не было фотографии! Первая полоса с жутким заголовком, так много ему сказавшим, так многое подтвердившим.

Четверг, 26 августа. Марсель. Этот день он запомнит до конца своей исковерканной жизни.

Четверг, 26 августа…

Что-то здесь не так. Что? Что именно? Четверг?.. Четверг ничего ему не говорил. Двадцать шестое августа? Двадцать шестое? Невозможно! Это не могло быть двадцать шестого! Сколько раз он это слышал! Дневник Уошберна — его история болезни. Как часто возвращался Уошберн к каждому факту, каждой фразе, каждому дню, к каждому признаку улучшения! Не счесть. И не припомнить.

Вас принесли к моей двери утром во вторник двадцать четвертого августа, ровно ell часов 20 минут. Ваше состояние было…

Вторник, 24 августа.

24 августа.

Его не было в Марселе двадцать шестого! Он не мог стрелять из окна на набережной. Он не был продавцом смерти в Марселе. Он не убивал Говарда Леланда!

Полгода назад был убит один человек… Но это было не полгода назад, почти, но не полгода. И он не убивал этого человека. Он, полумертвый, находился в доме врача-пьяницы на острове Пор-Нуар.

Дымка рассеивалась, боль отступала. Он почувствовал прилив сил: ему удалось разоблачить одну вполне определенную ложь! Если есть одна, могут быть и другие.

Борн посмотрел на часы, было четверть десятого. Мари уже ушла из кафе и ждала его на ступеньках музея Клюни. Он вернул подшивки на стеллажи и спешно направился к выходу через большие, как в соборе, двери читального зала.

Он шел по бульвару Сен-Мишель, прибавляя и прибавляя шаг. У него было отчетливое ощущение: теперь он знает, что такое получить отсрочку от казни через повешение, и ему хотелось поделиться этим ощущением. На какое-то время он вырвался из гнетущей тьмы, рокочущих волн, увидел свет, как в те мгновения, когда солнце заполняло комнату в деревенской гостинице, и ему захотелось коснуться той, что дала ему эти мгновения. Коснуться, обнять и сказать ей, что есть надежда.

Он увидел ее на ступеньках. Скрестив на груди руки, она стояла против ветра, дувшего с бульвара. Сперва она его не заметила, всматриваясь в обсаженную деревьями улицу. Встревоженная и нетерпеливая женщина, которая боится не увидеть того, что хотела бы увидеть, страшится, что оно не появится.

Десять минут назад он не появился бы.

Она увидела его. Лицо ее просияло, она улыбнулась ему. Он побежал по ступеням, она бросилась навстречу. Встретившись, они какое-то время стояли молча, словно были одни посреди бульвара Сен-Мишель.

— Я ждала, ждала, — наконец выдохнула она. — Я так боялась, так беспокоилась. Что-нибудь случилось? Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Лучше, чем все последнее время.

— Что?

Он взял ее за плечи:

— Полгода назад был убит один человек? Помнишь?

Радость потухла в ее глазах.

— Да, помню.

— Я его не убивал, — сказал Борн, — я не мог этого сделать.


Они нашли небольшую гостиницу в стороне от многолюдного бульвара Монпарнас. Холл и номера знавали лучшие дни, но претензия на некоторую забытую элегантность создавала впечатление чего-то вневременного. Это было тихое пристанище посреди шумного карнавала, не потерявшее лица, потому что принимало время, не устремляясь вслед за ним.

Джейсон закрыл дверь, кивнув седовласому коридорному, чье безразличие превратилось в благожелательность при виде двадцатифранковой бумажки.

— Он думает, что ты провинциальный священник, предвкушающий приятную ночь, — сказала Мари. — Надеюсь, ты заметил, что я прошла прямо к кровати.

— Его зовут Эрве, и он будет очень внимателен к нашим нуждам.

Он подошел к ней и обнял:

— Спасибо за мою жизнь.

— Всегда к вашим услугам. — Она взяла в ладони его лицо. — Только больше не заставляй меня так ждать. Я чуть с ума не сошла. Думала только об одном: не узнал ли тебя кто-нибудь… не случилось ли что-нибудь ужасное.

— Ты забыла: никто не знает, как я выгляжу.

— На это не рассчитывай, это неправда. На Штепдекштрассе было четверо, включая этого ублюдка на набережной Гизан. Они живы, Джейсон, они тебя видели.

— Не совсем так. Они запомнили хромающего темноволосого человека с забинтованной шеей и головой. Вблизи меня видели только двое: человек на третьем этаже и эта свинья на набережной. Первый задержится в Цюрихе, он не может ходить, и от руки у него мало что осталось. Второму глаза слепил свет, мне — нет.

Она нахмурилась, ее пытливый ум не успокаивался:

— Невозможно ручаться. Они были там и видели тебя.

Измените цвет волос, изменится и лицо. Джеффри Уошберн, остров Пор-Нуар.

— Я повторяю: они видели темноволосого человека в сумерках. Ты со слабым раствором перекиси обращаться умеешь?

— Никогда не пользовалась.

— Тогда утром я найду, где это можно сделать. Монпарнас — место самое подходящее. Блондины всегда в моде — так, кажется, говорят?

Она поглядела на него изучающе:

— Я стараюсь представить себе, как ты будешь выглядеть.

— Изменюсь. Не слишком, но достаточно.

— Может быть, ты прав. Дай Бог, чтобы это было так.

Она поцеловала его в щеку, это была у нее прелюдия к серьезному разговору.

— А теперь расскажи, что случилось. Куда ты ходил? Что узнал об этом… происшествии шестимесячной давности.

— Оно произошло не шесть месяцев назад, а раз так, то я не мог быть убийцей.

Он рассказал ей обо всем, кроме тех недолгих минут, когда думал, что больше не увидит ее. Но в этом не было необходимости, она сама спросила:

— Если бы эта дата так твердо тебе не запомнилась, ты бы ко мне не пришел, ведь так?

Он кивнул:

— Вероятно.

— Я это знала, почувствовала. Когда я шла от кафе к музею, то вдруг задохнулась, словно меня что-то душило. Можешь поверить?

— Я не хочу в это верить.

— Я тоже, но так было.

Она сидела на кровати, он рядом в кресле. Он взял ее за руку.

— Я до сих пор не уверен, что мне надо быть здесь. Я знал этого человека, видел его лицо. Я был в Марселе за двое суток до того, как его убили!

— Но ты его не убивал.

— Тогда зачем я там был? Почему думают, будто это моя работа? Господи, это же помешательство! — Он вскочил, вновь чувствуя боль в глазах. — А потом я все забыл. Я, наверное, ненормальный. Потому что забыл… Годы, целую жизнь.

Мари отвечала сдержанно, буднично:

— Ответы придут. Из того ли, из другого ли источника, наконец, от тебя самого.

— А если ничего не получится? Уошберн говорил, это будто дом разобрали и собрали заново, иначе: другие комнаты… другие окна. — Джейсон подошел к окну, облокотился о подоконник и стал вглядываться в огни Монпарнаса. — И вид из этих окон другой и никогда не будет прежним. Где-то есть люди, которых я знаю и которые меня знают. Тысячи за две миль отсюда есть другие, которых я люблю, и такие, которые мне безразличны. Или, о Господи, может быть, жена и дети — я не знаю. Меня оторвало ветром от земли и все крутит и крутит, и я никак не могу опять встать на ноги. Как только я пытаюсь это сделать, меня снова уносит.

— В небо? — спросила Мари.

— Да.

— Ты выпал из самолета, — заключила она.

Борн обернулся.

— Я тебе никогда такого не говорил.

— Говорил, во сне прошлой ночью. Ты весь вспотел, лицо пылало, мне пришлось обтереть тебя полотенцем.

— Почему ты раньше не сказала?

— Сказала. Я у тебя спросила, не был ли ты летчиком, не беспокоят ли тебя полеты. Особенно по ночам.

— Я не понял, о чем ты. Почему ты не объяснила?

— Побоялась. Ты был близок к истерике, а у меня в таких делах опыта нет. Я могу помочь тебе что-нибудь вспомнить, но не решаюсь заниматься твоим подсознанием. Думаю, кроме врача, этого никто не должен делать.

— Врач? Да врач от меня не отходил почти полгода.

— После всего, что ты о нем рассказывал, хорошо бы тебе посоветоваться еще с кем-нибудь.

— Не нужно! — ответил он, смущенный собственным раздражением.

— Почему не попробовать? — Мари встала с кровати. — Тебе нужна помощь, мой дорогой. Психиатр мог бы…

— Нет! — Он невольно закричал и рассердился на самого себя. — Я не буду этого делать, не хочу.

— Пожалуйста, скажи — почему? — спокойно спросила она, стоя перед ним.

— Я… я… не могу этого сделать.

— Просто скажи почему, и все.

Борн посмотрел на нее, потом снова повернулся к окну.

— Потому что я боюсь. Кто-то солгал, и я был ему за это неописуемо благодарен. Но допустим, больше в этом деле никакого вранья нет, допустим, все остальное — правда. Тогда что мне делать?

— Значит ли это, что ты не хочешь ничего знать?

— Не в этом дело. — Он прислонился к окну, снова устремив взгляд на огни внизу. — Постарайся понять. Мне надо узнать кое-что… чтобы принять решение, но, может быть, узнать не все. Какая-то часть меня должна иметь возможность отдалиться, исчезнуть. Я должен быть способен сказать себе: что было, того больше нет… и не исключено, что этого вовсе не было, раз я ничего не помню. Того, чего человек не помнит, не существовало… для него. — Он вновь обернулся к ней. — Я стараюсь тебе объяснить, что так, может быть, лучше.

— Тебе нужны свидетельства, но не доказательства — это ты хочешь сказать?

— Мне нужны стрелки, указывающие направление, чтобы понять — бежать или не бежать.

— Бежать — тебе. А как насчет нас?

— Найдем стрелки, будет и это. Ты сама знаешь.

— Тогда давай их искать, — ответила она.

— Будь осторожна. Может быть, ты не сумеешь жить с тем, что там откроется. Я не шучу.

— Я сумею жить с тобой. И я тоже не шучу. — Она встала и дотронулась до его лица. — Послушай. В Онтарио теперь еще нет пяти часов, и я могу застать Питера на работе. Он начнет поиск «Тредстоун» и назовет кого-нибудь здесь в посольстве, кто сумеет нам помочь, если понадобится.

— Ты собираешься сказать Питеру, что ты в Париже?

— Он в любом случае узнает это от оператора на линии, но установить, что звонят именно из этой гостиницы, невозможно. И не беспокойся. Я обставлю все как «домашнее» дело, даже как случайность. Приехала в Париж на несколько дней, потому что мои родственники в Лионе слишком мне наскучили. Он поверит.

— Он знаком с кем-нибудь в здешнем посольстве?

— Питер ставит себе целью заводить знакомства повсюду. Это одна из его полезных, хоть и не слишком привлекательных черт.

— Значит, скорее всего знаком. Пообедаем после того, как ты позвонишь ему. Думаю, мы оба могли бы чего-нибудь выпить.

— Пойдем мимо банка по улице Мадлен. Я хочу там кое-что посмотреть.

— Что ты увидишь ночью?

— Телефонную будку. Надеюсь, она окажется где-нибудь поблизости.

Будка оказалась поблизости. Наискосок через улицу против входа.


На улице Мадлен высокий блондин в черепаховых очках взглянул на свои часы. Тротуары были забиты до отказа, машины запрудили мостовые, как почти везде в Париже. Блондин вошел в телефонную будку и взял трубку, которая висела не на рычаге, а на проводе, завязанном узлом. Деликатный знак возможному следующему клиенту, что телефон не работает, так было больше надежды, что будку не займут. Сработало.

Он еще раз взглянул на часы: отсчет времени начался. Мари была в банке. Она позвонит с минуты на минуту. Он вынул из кармана несколько монеток, положил их на полочку и, прислонившись к стеклянной панели, посмотрел на банк через улицу. Облако пригасило солнечный свет, и блондин увидел свое отражение в стекле. Он остался им доволен, вспомнив удивление парикмахера на Монпарнасе, который поместил его в зашторенную кабинку, чтобы превратить в блондина. Облако ушло, солнце вернулось, и зазвонил телефон.

— Это ты? — спросила Мари Сен-Жак.

— Я, — ответил Борн.

— Узнай имя и местоположение кабинета. Усиль акцент. Искази несколько слов, чтобы он понял, что ты американец. Скажи, что не привык к парижским телефонам. Дальше делай все по порядку. Перезвоню ровно через пять минут.

— Часы пущены.

— Что?

— Ничего, я хотел сказать — поехали.

— Отлично. Часы пущены. Желаю удачи.

— Спасибо.

Джейсон нажал на рычаг, отпустил и набрал номер, который знал наизусть.

— La Banque de Valois. Bonjour.[40]

— Мне нужна помощь, — сказал Борн и продолжал примерно так, как научила его Мари. — Я недавно перевел значительные фонды из Швейцарии через курьера-инкассатора. Я хотел бы знать, получены ли они.

— Это в нашем отделе иностранных служб, сэр. Я вас соединю.

Щелчок, затем другой женский голос:

— Иностранные службы.

Джейсон повторил свою просьбу.

— Могу ли я узнать ваше имя?

— Прежде чем назвать его, я хотел бы переговорить со служащим банка.

На том конце помолчали.

— Хорошо, сэр, я соединю вас с кабинетом вице-президента д’Амакура.

Секретарша д’Амакура оказалась менее сговорчивой. Как и предсказывала Мари, банковский процесс проверок набирал силу. И Борн еще раз воспользовался ее наставлениями:

— Речь идет о переводе из Цюриха, из «Гемайншафтбанка» на Банхофштрассе, о сумме, выраженной семизначной цифрой. Будьте любезны, мсье д’Амакура, у меня очень мало времени.

Тут уже секретарша не могла дальше оттягивать разговор. Послышался голос озадаченного первого вице-президента:

— Чем могу быть полезен?

— Вы д’Амакур? — спросил Джейсон.

— Да, я Антуан д’Амакур. Позвольте узнать, с кем я говорю?

— Понятно. Мне должны были бы назвать ваше имя в Цюрихе. В следующий раз я непременно не премину это выяснить, — сказал Борн, нарочно повторяясь и утрируя американский акцент.

— Прошу прощения, мсье, быть может, вам будет удобнее говорить по-английски?

— Да, — ответил Джейсон, переходя на английский, — я замучился с этим проклятым телефоном. — Он взглянул на часы: оставалось меньше двух минут. — Меня зовут Борн, Джейсон Борн. Восемь дней назад я перевел четыре с половиной миллиона франков из «Гемайншафтбанка» в Цюрихе. Меня заверили, что трансакция будет конфиденциальной.

— Все трансакции конфиденциальны, сэр.

— Превосходно. Я хотел бы знать, все ли получено.

— Должен вам сказать, — продолжал банковский чиновник, — что конфиденциальность исключает полное подтверждение подобных трансакций по телефону неизвестным лицам.

Мари была права, Джейсон начинал понимать, что она задумала.

— Я на это надеюсь, но, как я уже сказал вашему секретарю, я тороплюсь. Я отбываю из Парижа через пару часов, и мне надо привести в порядок все дела.

— Тогда я бы предложил вам прийти в банк.

— Это я знаю, — сказал Борн, довольный тем, что разговор шел точно в том направлении, какое предвидела Мари. — Просто я хотел бы, чтобы все было готово, когда я приду. Где ваш кабинет?

— На первом этаже, сэр, в глубине напротив входа, средняя дверь. Там приемная.

— И я буду иметь дело только с вами, не так ли?

— Если вам угодно, хотя любой служащий…

— Послушайте, мистер, — воскликнул вздорный американец, — мы говорим о четырех с лишним миллионах франков!

— Только со мной, мсье Борн.

— Отлично. — Джейсон положил палец на рычаг. У него в запасе было пятнадцать секунд. — Итак, сейчас два тридцать пять. — Он дважды нажал на рычаг, прервав разговор, но не отключаясь от линии. — Алло, алло!

— Я вас слушаю, мсье.

— Чертов телефон! Слушайте, я буду… — Он снова нажал на рычаг, потом еще трижды подряд. — Алло, алло!

— Мсье, пожалуйста, не могли бы вы назвать номер вашего телефона? !

— Оператор! Оператор!

— Мсье Борн, пожалуйста…

— Я вас не слышу! — Четыре секунды, три секунды, две секунды. — Подождите минутку. Я вам перезвоню.

Он нажал рычаг, прервав разговор. Прошло еще три секунды, и телефон зазвонил. Он поднял трубку.

— Его зовут д’Амакур. Кабинет на первом этаже, в глубине, средняя дверь.

— Поняла, — сказала Мари и повесила трубку.

Борн вновь набрал номер банка:

— Je parlais avec monsieur d’Amacour quand on m’a coupé…[41]

— Je regrette, monsier.[42]

— Мсье Борн?

— Д’Амакур?

— Да. Весьма сожалею, что у вас столько хлопот. Что вы говорили? Насчет времени.

— Да. Сейчас два тридцать с небольшим. Я буду у вас в три часа.

— С нетерпением вас ожидаю, мсье.

Джейсон снова завязал провод узлом и, выйдя из будки, протиснулся сквозь толпу в тень навеса над магазинной витриной. Обернулся к банку на противоположной стороне улицы, вспоминая другой банк, в Цюрихе, и звуки сирен на Банхофштрассе. Следующие двадцать минут покажут, права была Мари или нет. Если права, то на улице Мадлен сирен не будет.

Стройная женщина в широкополой шляпе, прикрывавшей пол-лица, повесила трубку телефона-автомата на стене справа от входа в банк. Открыла сумочку, вынула пудреницу и стала демонстративно проверять макияж, повернув зеркальце вначале налево, потом направо. Удовлетворившись увиденным, положила пудреницу на место, закрыла сумочку и прошла мимо кассовых кабин в глубь зала. Остановилась у стойки в центре, взяла шариковую ручку на цепочке и стала писать ничего не значащие цифры на бланке, лежавшем на мраморе стойки. Менее чем в десяти футах от нее была небольшая, обрамленная медью дверь, по обе стороны от которой шла невысокая деревянная ограда во всю ширину холла. За дверью и оградой были расположены столы младших служащих, за ними — столы старших секретарей (всего их было пять) перед пятью дверями. На средней двери Мари прочла надпись золотыми буквами:

г-н А.Р. Д’АМАКУР

Вице-президент

Зарубежные счета и валюты.

Теперь это могло произойти в любой момент — если вообще произойдет, если она оказалась права. И если так, то ей надо было узнать, как выглядит господин А.Р. д’Амакур, человек, с которым Джейсон мог бы встретиться. Встретиться, но только не в банке.

Все произошло так, как она ожидала. Началась сдержанная суматоха. Секретарша из-за стола перед дверью д’Амакура вбежала в кабинет с блокнотом, через полминуты вернулась и сняла телефонную трубку. Набрала трехзначный номер — по внутренней линии — и стала что-то диктовать с блокнота.

Прошло две минуты. Дверь кабинета д’Амакура открылась, и в проеме показался вице-президент, чиновник, озабоченный непозволительной задержкой. Это был мужчина среднего возраста, выглядевший старше своих лет, но пытавшийся выглядеть моложе. Его темные редеющие волосы были зачесаны так, чтобы прикрыть лысину. Маленькие мешковатые веки свидетельствовали о пристрастии к хорошему вину. Глаза холодные и колючие, как у человека придирчивого и подозрительного к окружающим. Он рявкнул что-то своей секретарше, та повернулась в кресле, стараясь сохранить при этом самообладание.

Д’Амакур вернулся к себе в кабинет, не закрыв двери: клетка с разъяренным котом осталась открытой. Прошла еще минута. Секретарша посматривала вправо, явно чего-то ожидая. Увидев это что-то, вздохнула, с облегчением закрыв глаза.

От крайней левой стены над двумя панелями темного дерева вдруг побежал зеленый огонек: заработал лифт. Через несколько секунд его дверь открылась и вышел пожилой элегантный мужчина с маленьким черным чемоданчиком. Мари всматривалась в чемоданчик, испытывая одновременно и удовлетворение и страх: она угадала.

Черный чемоданчик вынесли из отделений тайных вкладов, находящихся в охраняемом помещении, и доверили человеку вне подозрений или соблазнов — пожилому господину, проходившему вдоль столов к кабинету д’Амакура.

Секретарша встала, поздоровалась с высокопоставленным служащим и проводила его в кабинет д’Амакура. Затем вышла и закрыла за собой дверь.

Мари посмотрела на свои часы. Ей нужно было еще одно небольшое подтверждение, и она его вскоре получит, если сможет войти и рассмотреть стол секретарши. Если это получится, то все произойдет очень быстро, в несколько мгновений.

Она направилась к дверям, открыв сумочку и простодушно улыбнувшись служащей в приемной, которая разговаривала по телефону. Одними губами прошептала опешившей служащей имя д’Амакура и распахнула дверь. Быстро вошла — решительный, хоть и не слишком сообразительный клиент банка Валуа.

— Pardon, madame,[43] — служащая держала руку на телефоне, — чем могу служить?

Мари вновь прошептала то же имя — теперь как вежливый клиент, опоздавший на деловую встречу и не желающий обременять занятого человека:

— К мсье д’Амакуру, пожалуйста. Боюсь, я опоздала. Я только переговорю с его секретаршей.

Не замедляя шага, она приблизилась к столу секретарши.

— Мадам, будьте добры, — попыталась остановить ее служащая, — я должна предупредить…

Ее слова заглушил стук электрических пишущих машинок и гул голосов. Мари подошла к сердитой с виду секретарше, которая посмотрела на нее с таким же недоумением, что и служащая в приемной:

— Слушаю. Чем могу служить?

— Пожалуйста, к мсье д’Амакуру.

— Боюсь, он на совещании, мадам. У вас назначена встреча?

— О да, разумеется, — ответила Мари, снова открывая сумочку.

Секретарша заглянула в отпечатанное расписание на столе.

— Боюсь, у меня на это время никто не записан.

— О Господи, — воскликнула смутившаяся клиентка банка Валуа, — я вижу. Это завтра, а не сегодня. О, простите!

Она повернулась и заторопилась к выходу. Она увидела то, что хотела увидеть, — последнее подтверждение. Единственная кнопка горела на телефоне д’Амакура.

Он звонил в город, минуя секретаршу. Счет, принадлежащий Джейсону Борну, сопровождался особыми конфиденциальными инструкциями, которые хранились в тайне от держателя счета.

В тени навеса Борн посмотрел на часы, было два часа сорок девять минут. Мари, должно быть, вернулась к телефону-автомату в банке, ведя наблюдение изнутри. Через несколько минут они будут знать ответ. Возможно, она его уже знает.

Он прошел к левому краю витрины, продолжая наблюдать за входом в банк. Какой-то продавец улыбнулся ему через стекло и тем напомнил, что не следует привлекать к себе внимание. Борн вынул пачку сигарет, закурил и снова взглянул на часы. Без восьми три.

И тут он увидел их. Его. Трое хорошо одетых мужчин быстро шли по улице Мадлен, о чем-то разговаривая, хотя глаза у всех были устремлены вперед. Обходя медлительных пешеходов, они извинялись с вежливостью, не вполне парижской. Джейсон вгляделся в того, что шел посередине. Это был он. Человек по имени Йоханн.

Посигналь Йоханну, чтобы шел в дом. Мы за ними вернемся.

Эти слова сказал на Штепдекштрассе высокий сухопарый мужчина в очках с золоченой оправой. Йоханн. Они прислали его сюда из Цюриха, он видел Джейсона Борна. И это кое о чем говорило: у них не было фотографии.

Троица подошла к входу. Йоханн и человек, что был справа от него, вошли в здание, третий остался у дверей… Борн поспешил к телефонной будке. Выждав четыре минуты, он в последний раз позвонит Антуану д’Амакуру.

Он бросил сигарету около будки, придавил ее ногой и открыл дверь.

— Monsieur, — послышалось снаружи.

Джейсон быстро обернулся затаив дыхание. Невзрачный человек со щетинистой бородкой указывал ему на будку:

— Le téléphone — il ne marche pas. Regardez la corde.[44]

— Merci bien. Je vais essayer quand même.[45]

Человек пожал плечами и отошел. Борн вошел внутрь. Четыре минуты прошли. Он вынул из кармана монеты — на два звонка хватит — и набрал первый номер.

— Банк Валуа слушает. Добрый день.

Спустя десять секунд д’Амакур был у аппарата, в его голосе звучало напряжение.

— Это вы, мсье Борн? Кажется, вы сказали, что идете к нам.

— Планы изменились, к сожалению. Я позвоню вам завтра.

Вдруг Джейсон увидел через стекло будки, как через улицу на площадку перед банком завернул автомобиль. Третий мужчина, тот, что стоял у входа, кивнул водителю.

— …могу быть полезен? — спрашивал д’Амакур.

— Прошу прощения?

— Я хотел узнать, могу ли я быть чем-то полезен. Ваш счет у меня, для вас все приготовлено.

Еще бы, подумал Борн, игра стоила свеч.

— Послушайте. Сегодня после обеда мне надо лететь в Лондон. Я сяду на один из этих челночных рейсов, но завтра вернусь. Держите все при себе наготове, хорошо?

— В Лондон, мсье?

— Я позвоню вам завтра. Мне еще надо найти такси до Орли.

Он повесил трубку и посмотрел на вход в банк. Не прошло и полминуты, как Йоханн со своим коллегой выбежали оттуда, сказали что-то третьему, потом все трое сели в поджидавший их автомобиль.

Машина убийц продолжала охоту, направляясь теперь в аэропорт Орли. Джейсон запомнил ее номер, потом позвонил еще раз. Если платный телефон в банке теперь не занят, Мари поднимет трубку, как только он начнет звонить.

Она ответила:

— Да?

— Что-нибудь видела?

— И немало. Тебе придется заняться д’Амакуром.

Глава 12

Они ходили по магазину от прилавка к прилавку. Мари держалась, однако, вблизи большого окна с фасада, ни на минуту не спуская глаз с ворот банка на той стороне улицы Мадлен.

— Я выбрал для тебя два шарфа, — сказал Борн.

— Не стоило. Тут все слишком дорого.

— Теперь около четырех. Если он еще не ушел, то не уйдет до конца рабочего дня.

— Вероятно. Если ему надо было с кем-нибудь встретиться, он бы к этому времени уже это сделал. Но мы должны были в этом убедиться.

— Ручаюсь, что его друзья теперь в Орли, мечутся от секции к секции. Они не могут определить, каким рейсом я лечу, потому что не знают, каким именем я назвался.

— Они рассчитывают, что тебя опознает человек из Цюриха.

— Он высматривает темноволосого прихрамывающего мужчину, а не меня. Послушай, идем в банк, и ты мне покажешь д’Амакура.

— Нам туда нельзя, — сказала Мари, покачав головой. — У камер на потолках широкоугольные объективы. Если они посматривали пленки, то узнают тебя.

— Блондина в очках?

— Или меня. Я там была. Служащая в приемной или секретарша смогут меня опознать.

— Это если у них регулярно проверяют пленки, в чем я сомневаюсь.

— У них для этого может в любой момент появиться повод…

Мари вдруг замолчала и схватила Джейсона за руку, она смотрела в сторону банка.

— Вон он! Тот, что в пальто с черным бархатным воротником, — д’Амакур.

— Тот, что рукава поддергивает?

— Да.

— Я его засек. Увидимся в гостинице.

— Только осторожно. Очень осторожно.

— Заплати за шарфы, они там на прилавке.

Джейсон вышел из магазина, щурясь от яркого солнца, высматривая в потоке машин щель, чтобы перейти улицу. Щели не было. Д’Амакур повернул направо. Он шел неторопливо, так не ходит человек, спешащий на встречу. Он чем-то напоминал слегка помятого павлина.

Борн дошел до угла и, перейдя улицу на зеленый свет, догнал банкира. Д’Амакур остановился у газетного киоска, чтобы купить вечернюю газету. Джейсон встал напротив магазина спортивных товаров, а потом вновь последовал за банкиром.

Впереди было кафе: темные витрины, двери массивного дерева с тяжелыми ручками. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, что там внутри. Это было питейное заведение для мужчин и для приходящих с мужчинами женщин, которых другие мужчины не станут обсуждать. Самое подходящее место для спокойного разговора с Антуаном д’Амакуром. Ускорив шаг, Джейсон поравнялся с банкиром. Он заговорил на неуклюжем, англизированном французском, на каком изъяснялся по телефону.

— Здравствуйте, мсье… Я думаю… что вы… мсье д’Амакур… Кажется, я не ошибаюсь?

Банкир остановился. В его холодных глазах появился испуг, он узнал этот голос. Павлин поежился в своем пальто и прошептал:

— Борн?

— Ваши друзья теперь, должно быть, очень озадачены. Я полагаю, они носятся по всему Орли, гадая, почему вы дали им ложную информацию. Быть может, преднамеренно?

— Что? — От испуга он вытаращил глаза.

— Давайте зайдем сюда, — сказал Джейсон, крепко взяв д’Амакура за руку. — Я думаю, нам надо поговорить.

— Я абсолютно ничего не знаю. Я только выполнял инструкции. Я тут ни при чем.

— Сожалею. Когда я разговаривал с вами в первый раз, вы сказали, что не можете подтвердить по телефону совершение трансакции. Что вы не хотели бы говорить о делах с незнакомым лицом. А уже через двадцать минут сообщили, что все для меня приготовлено. Разве это не подтверждение? Давайте войдем.

Кафе было в каком-то смысле миниатюрным подобием цюрихского ресторана «Три альпийские хижины». Глубокие кабины, высокие перегородки между ними, неяркий свет. На этом, однако, сходство кончалось: кафе на улице Мадлен было вполне французским, вместо пивных кружек тут стояли графины с вином. Борн попросил кабину в углу. Официант провел их.

— Выпейте чего-нибудь, — предложил Джейсон, — вам это понадобится.

— Вы полагаете? — холодно ответил банкир. — Я выпью виски.

Напитки не заставили себя ждать, тем временем д’Амакур нервно вытащил пачку сигарет из кармана своего ладного пальто. Борн зажег спичку и поднес ее к лицу банкира. К самому лицу.

— Merci. — Д’Амакур затянулся, отложил сигарету и проглотил половину стаканчика виски. — Я не тот, с кем вам надо говорить.

— А кто тот?

— Возможно, владелец банка. Не знаю, но наверняка не я.

— Объясните.

— Были даны распоряжения. У частного банка более гибкие правила, чем у акционерного учреждения.

— В чем?

— Более широкий, скажем так, маневр в отношении запросов некоторых клиентов и родственных банков. Менее строгий контроль, чем тот, что применяется в отношении банков, зарегистрированных на бирже. «Гемайншафтбанк» в Цюрихе — тоже частное учреждение.

— Требования исходили от «Гемайншафтбанка»?

— Запросы… требования… да.

— Кто владеет банком Валуа?

— Кто? Многие — консорциум. Десять — двенадцать человек и их семьи.

— Тогда мне надо поговорить с вами. Согласитесь, глупо было бы бегать по всему Парижу, разыскивая владельцев.

— Я только служащий. Чиновник. — Д’Амакур проглотил оставшееся виски, смял сигарету, достал другую и спички.

— Какие были распоряжения?

— Мсье, я могу лишиться места!

— Вы можете лишиться жизни, — сказал Джейсон и тут же испугался того, что эти слова так легко пришли ему на ум.

— Я не так информирован, как вы думаете.

— Но и не так несведущи, как хотели бы представиться, — сказал Борн, внимательно разглядывая банкира через стол. — Я вижу вас насквозь, д’Амакур. По вашей одежде, по прическе, даже по походке. Вы слишком пыжитесь. Человек вроде вас не становится вице-президентом банка Валуа, не задавая вопросов. Вы себя прикрываете. Вы не сделаете ни одного сомнительного шага, если не придется спасать свою шкуру. А теперь говорите, какие были распоряжения. Вы сами меня не интересуете, я ясно выразился?

Д’Амакур зажег спичку и поднес ее к сигарете, не сводя глаз с Джейсона.

— Не стоит запугивать меня, мсье. Вы очень богатый человек. Почему бы не заплатить мне? — Банкир нервно улыбнулся. — Случайно вы оказались правы. Я задал один-два вопроса. Париж не Цюрих. Человек моего положения должен услышать если не ответы, то хоть намеки.

Борн откинулся на спинку кресла, вертя в руках стакан. Постукивание кубиков льда явно раздражало д’Амакура. Наконец он сказал:

— Назовите разумную цену, и мы ее обсудим.

— Я человек разумный. Пусть решение будет основано на ценности информации, и примете его вы. Банкиры по всему миру получают от благодарных клиентов вознаграждение за свои советы. Мне бы хотелось думать о вас как о клиенте.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Борн, — так мы переходим от подкупа к благодарности. Вознаграждение за совет и услуги.

— Я принимаю ваше определение, — сказал д’Амакур, пожав плечами, — итак, повторите, что бы вы хотели знать.

— Распоряжения.

— Перевод фондов из Цюриха сопровождался une fiche confidentielle.[46]

— Une fiche? — перебил его Джейсон, вспомнив разговор Апфеля и Кёнига в «Гемайншафтбанке». — Где-то слышал это прежде. Что это такое?

— Вообще говоря, отмеченный срок. Практикуется с середины прошлого века. Тогда это использовали все крупные банкирские дома, прежде всего Ротшильды, чтобы можно было следить за движением денег между странами.

— Благодарю. А что это значит в данном случае?

— Отдельно запечатанные инструкции, которые надлежит вскрыть и выполнить, когда данный счет будет востребован.

— Востребован?

— Фонды сняты или переведены.

— А если я просто подойду к кассиру, предъявлю свою банковскую книжку и запрошу деньги?

— На банковском компьютере появятся две звездочки. Вас направят ко мне.

— Меня и так к вам направили. Оператор соединил меня с вашим кабинетом.

— Чистая случайность. В отделе иностранных служб еще двое служащих. Если бы вас соединили с одним из них, согласно карточке, вас все равно направили бы ко мне. Я старший служащий.

— Ясно. — Но Борн не был уверен, что ему ясно. Тут оставался какой-то пробел, его надлежало заполнить. — Минутку. Вы ничего не знали об этой карточке, когда счет принесли к вам в кабинет.

— Почему я его запросил? — перебил его д’Амакур, предупреждая вопрос. — Мсье, рассудите сами. Поставьте себя на мое место. Человек звонит и называется, потом говорит, что дело касается четырех с лишним миллионов франков. Четыре миллиона. Как тут не озаботиться, чтобы оказать услугу? Слегка обойти правила?

Глядя на элегантного банкира, Джейсон понял, что тот сказал ему нечто вполне само собой разумеющееся.

— Инструкции. В чем они состоят?

— Начнем с номера телефона, в справочнике, разумеется, не записанного. Надо было позвонить и передать всю информацию.

— Вы помните этот номер?

— Я поставил себе за правило запоминать такие вещи.

— Не сомневаюсь. Так что это за номер?

— Я должен подстраховаться, мсье. Где еще могли бы вы его узнать? Я ставлю такой вопрос… как бы это сказать… риторически.

— Из чего следует, что у вас есть ответ. Так где я его узнал? Если до этого когда-нибудь дойдет дело.

— В Цюрихе. Вы заплатили очень высокую цену кому-то, чтобы он нарушил не только строжайшие правила, действующие на Банхофштрассе, но и законы Швейцарии.

— У меня есть подходящий человек, — сказал Борн, вспомнив лицо Кёнига, — он уже совершил это преступление.

— В «Гемайншафтбанке»? Вы шутите?

— Нисколько. Его зовут Кёниг, он сидит на третьем этаже.

— Я это запомню.

— Не сомневаюсь. Номер.

Д’Амакур назвал номер, и Джейсон записал его на салфетке.

— Как я могу быть уверенным, что тут нет ошибки?

— У вас есть неплохая гарантия. Мне пока что не заплачено.

— Этого достаточно.

— А поскольку существо нашего разговора имеет свою цену, я должен сказать вам, что это второй телефонный номер. Первый был отменен.

— Объясните.

Д’Амакур наклонился вперед:

— Фотостат оригинала карточки прибыл вместе с курьерским переводом. Он был запечатан в черный кейс, зарегистрирован и подписан старшим регистратором. Карта была завизирована одним из партнеров «Гемайншафтбанка» и заверена у обычного швейцарского нотариуса. Инструкция проста и совершенно ясна. По любому вопросу, касающемуся счета Джейсона Борна, следовало немедленно позвонить в Соединенные Штаты и сообщить все подробности… Здесь карта была изменена, номер в Нью-Йорке устранен, а вместо него вписан парижский.

— Нью-Йорк? — перебил его Борн. — Откуда вы знаете, что это Нью-Йорк?

— Телефонный код был помещен в скобках перед номером, он остался нетронутым. Код 212. Как вице-президент, ведающий иностранными службами, я набираю его каждый день.

— Довольно небрежно поработали.

— Возможно. Замену могли сделать в спешке или недостаточно внимательно. С другой стороны, невозможно изъять что-либо из инструкций без повторного обращения к нотариусу. Принимая во внимание число телефонов в Нью-Йорке, рисковали не сильно. Во всяком случае, я получил возможность задать один-два вопроса. Всякое изменение для банкира — проклятье. — Д’Амакур допил свой стакан.

— Хотите повторить? — спросил Джейсон.

— Нет, спасибо. Это затянуло бы наш разговор.

— Но вы замолчали.

— Я думаю, мсье. Быть может, прежде чем я продолжу, вам следует вообразить некую приблизительную цифру.

Борн посмотрел на него изучающе.

— Допустим, пять, — сказал он.

— Пять чего?

— Пятизначное число.

— Продолжаю. Я разговаривал с женщиной…

— С женщиной? С чего вы начали?

— С правды. Я вице-президент банка Валуа и следую инструкциям, полученным из банка «Гемайншафт» в Цюрихе. Что еще тут было говорить?

— Продолжайте.

— Я сказал, что у меня был разговор с человеком, назвавшимся Джейсоном Борном. Она спросила меня, как давно это было, и я ответил, что несколько минут тому назад. Тогда ей очень захотелось узнать о сути нашего разговора. Именно по этому поводу я высказал свои сомнения. Карта прямо указывала, что звонить надо было в Нью-Йорк, а не в Париж. Естественно, она сказала, что это не моя забота и что замена подтверждена подписью и не хочу ли я, чтобы в Цюрихе узнали, что служащий банка Валуа отказывается следовать инструкциям банка «Гемайншафт».

— Ладно, — перебил его Джейсон, — кто она такая?

— Не имею понятия.

— Вы хотите сказать, что вы с ней разговаривали и она вам этого не сказала? И вы не спросили?

— Такова особенность карты. Если имя называется — отлично. Если нет, его не спрашивают.

— Но про номер телефона вы спросили.

— Это просто уловка: мне нужна была информация. Вы перевели четыре с половиной миллиона, сумма значительная, и, стало быть, вы влиятельный клиент, за которым, возможно, стоят еще более мощные силы… Тут артачишься, потом соглашаешься, потом опять артачишься, чтобы опять согласиться. Так кое-что и узнаешь. Особенно если в разговоре с тобой проявляют беспокойство. А она проявляла, я вас уверяю.

— Что вы узнали?

— Что вас считают человеком опасным.

— В каком смысле?

— Никаких уточнений не последовало. Но то, что был использован такой термин, побудило меня спросить, отчего этим не занялась Сюрте.[47] Ответ был чрезвычайно интересным: «Он вне пределов компетенции Сюрте и Интерпола».

— Что вы из этого заключили?

— Что это крайне сложное дело, где открывается масса возможностей. Однако после начала нашего с вами разговора я пришел к другому заключению.

— К какому же?

— Что вам следует хорошо заплатить мне, поскольку я должен быть крайне осторожен. Те, что вас ищут, тоже могут оказаться вне пределов компетенции Сюрте и Интерпола.

— Об этом мы еще поговорим. Вы сказали той женщине, что я собираюсь к вам?

— Сказал, что вы будете через четверть часа. Она попросила меня немного подождать у аппарата, сказав, что скоро вернется к телефону. Она явно звонила куда-то еще. Вернулась она с окончательными инструкциями. Вас следовало задержать в моем кабинете, пока к моему секретарю не подойдет человек, который спросит о цюрихском деле. А когда вы выйдете, на вас надо будет указать кивком или жестом. Ошибки быть не должно. Конечно, тот человек явился, а вы, конечно, не пришли, и он вместе с помощником ждал вас около кассовых кабин. Когда вы позвонили и сказали, что летите в Лондон, я вышел из кабинета, чтобы найти этого человека. Моя секретарша указала мне на него, и я ему все про вас сказал. Остальное вы знаете.

— Вам не показалось странным, что меня нужно было опознать?

— Не столько странным, сколько чрезмерным. Карта — это одно дело, телефонные звонки, заочные разговоры, но чтобы так прямо и открыто ввязываться — это уже совсем другое. Я так и сказал той женщине.

— Что она вам на это ответила?

Д’ Амакур прокашлялся:

— Она дала понять, что сторона, которую она представляет, — а ее возможности по сути подтверждались самой картой, — не забудет моей помощи. Видите, я ничего не утаиваю от вас… Похоже, что они не знают, как вы выглядите.

— В банке был человек, который меня видел в Цюрихе.

— Тогда его компаньоны не доверяют тому, что он видел. Или, возможно, тому, что он думает, что видел.

— Почему вы это говорите?

— Одно простое наблюдение, мсье. Женщина настаивала. Поймите, я усиленно возражал против открытого участия. Это не предусматривается картой. Она сказала, что у них нет вашей фотографии. Конечно, очевидная ложь.

— Вы полагаете?

— Разумеется. На всех паспортах есть фотографии. Где это вы видели такого иммиграционного служащего, которого нельзя было бы подкупить или одурачить? Десять секунд в помещении паспортного контроля, снимок с фотографии — все это можно устроить. Нет, они допустили серьезный промах.

— Думаю, да.

— А вы, — продолжал д’Амакур, — только что сказали мне еще кое-что. Да, вы действительно должны мне очень хорошо заплатить.

— Что я вам сказал только что?

— Что у вас паспорт не на имя Джейсона Борна. Кто вы, мсье?

Сначала Джейсон ничего не ответил, вновь повертев стакан, он сказал:

— Тот, кто может вам немало заплатить.

— Вполне достаточно. Вы просто клиент по имени Борн. А мне надо быть осторожным.

— Мне нужен номер телефона в Нью-Йорке. Вы можете его для меня раздобыть? Тут можно рассчитывать на крупную премию.

— Я бы с радостью. Но не представляю, как это сделать.

— Это можно выудить из карты. С помощью мощной лупы.

— Когда я сказал, что номер был устранен, я не имел в виду — зачеркнут. Он был вырезан.

— Тогда кто-то в Цюрихе им владеет.

— Или он был уничтожен.

— Последний вопрос, — сказал Джейсон, теперь он хотел поскорее закончить разговор, — он, кстати, касается вас. Только так вам может быть заплачено.

— Вопрос, разумеется, будет принят во внимание. В чем дело?

— Если я покажусь в банке Валуа, не позвонив вам, не предупредив вас, должны ли вы снова позвонить по тому телефону?

— Да. С картой не считаться нельзя, она исходит из мощных учреждений. Может последовать увольнение.

— Тогда как же мы получим наши деньги?

Д’Амакур поджал губы.

— Есть один способ. Снятие со счета in absentia.[48] Заполненные бланки, инструкции в письме, личность удостоверяется и заверяется официально зарегистрированной юридической фирмой. Я буду не в силах вмешаться.

— Но все равно должны будете позвонить.

— Тут все зависит от времени. Скажем, юрист, с которым банк Валуа имел многочисленные сделки, звонит мне с просьбой приготовить, например, какое-то количество чеков, выписанных на основании иностранных переводов, которые были им заверены. Я это для него сделаю. Он может сообщить, что высылает заполненные бланки, чеки, выписанные «на предъявителя», — практика, нередкая в наше время чрезмерных налогов. Курьер от него может прибыть с письмом в часы самой лихорадочной работы, и моя секретарша — уважаемый, пользующийся многолетним доверием сотрудник — может просто принести бланки мне на подпись и письмо для пометки.

— Без сомнения, — перебил его Борн, — вместе со многими другими бумагами, которые вы должны подписать.

— Совершенно верно. Потом я позвоню, вероятно, проследив, как курьер ушел со своим портфелем.

— Не придет ли вам, случайно, на память название какой-нибудь юридической фирмы в Париже? Или же имя какого-нибудь известного вам юриста?

— Признаюсь, одного я как раз припоминаю.

— Сколько он будет стоить?

— Десять тысяч франков.

— Это дорого.

— Отнюдь нет. Он был судьей, уважаемый человек.

— А как насчет вас? Давайте уточним.

— Как я сказал, я человек разумный, и решать вам. Поскольку вы упомянули пятизначное число, давайте основываться на ваших словах. Пятизначная цифра, начинающаяся с пятерки. Пятьдесят тысяч франков.

— Это неслыханно!

— Равно как и то, что вы сделали, мсье Борн.


— Une fiche confidentielle, — произнесла Мари, сидя в кресле у окна, за которым предвечернее солнце отражалось от вычурных домов бульвара Монпарнас. — Значит, вот какой прием они использовали.

— Я могу произвести на тебя впечатление: я знаю, с каких времен им пользуются. — Джейсон налил воды и подошел со стаканом к постели. Он сел напротив нее. — Хочешь послушать?

— Да нет, — ответила она, озабоченно глядя за окно. — Я прекрасно знаю, с каких времен и что это значит. Это настоящий удар.

— Почему? Я думал, ты ожидала чего-то в этом роде.

— В результатах — да, но не в механике. Карта — это архаическое нарушение закона, к которому прибегают лишь частные банки на континенте. Американские, канадские и английские законы ее запрещают.

Борн вспомнил слова д’Амакура и повторил их:

— Это исходит из мощных учреждений — так он сказал.

— Он был прав. — Мари посмотрела на него. — Разве ты не видишь? Я знала, что твой счет как-то отмечен. Я полагала, что кого-то подкупили, чтобы он поставлял информацию. Тут нет ничего необычного: банкиры не числятся в первых рядах кандидатов в святые. Но здесь другое. Этот счет в Цюрихе был заведен — с самого начала — с картой как частью всей операции. Предположительно, с твоего ведома.

— «Тредстоун-71», — сказал Джейсон.

— Да. Владельцы банка должны были действовать заодно с «Тредстоун». А принимая во внимание широту твоих полномочий, возможно, что ты был осведомлен об их действиях.

— Но кто-то был подкуплен. Кёниг. Он заменил один телефонный номер на другой.

— Ему хорошо заплатили, можешь мне поверить. Он мог бы получить десять лет отсидки в швейцарской тюрьме.

— Десять лет? Не слабо.

— Таковы швейцарские законы. Ему, должно быть, заплатили небольшое состояние.

— Карлос, — произнес Борн, — Карлос… Почему? Какое я имею к нему отношение? Вот что я хотел бы знать. Я все время повторяю это имя! И ничего не понимаю, ничего. Просто… не знаю. Ничего.

— Но ты что-то хотел сказать. Что, Джейсон? О чем ты думаешь?

— Я не думаю… Я не знаю.

— Значит, что-то чувствуешь. Что?

— Не знаю. Может быть, страх… Злость, раздражение. Не знаю.

— Сосредоточься.

— Проклятье, думаешь, я не делаю этого? Не делал раньше? Ты хоть представляешь себе, что это такое? — Борн остановился, досадуя на себя за вспышку. — Прости.

— Не за что. Тут есть какие-то намеки, улики, которые ты должен отыскать — мы должны. Твой друг доктор на Пор-Нуаре был прав: у тебя в памяти одни образы вызываются другими. Ты сам говорил: упаковка спичек, какое-нибудь лицо, фасад ресторана. Так было. А теперь это имя, имя, которого ты избегал, пока рассказывал мне все, что с тобой приключилось за последние пять месяцев, все до мельчайших деталей. Но Карлоса ты ни разу не упомянул. Должен был бы, но не упомянул. Это имя что-то для тебя значит, понимаешь? Оно что-то будит в тебе, и это что-то рвется наружу.

— Я знаю. — Джейсон отхлебнул из стакана.

— Дорогой, на бульваре Сен-Жермен есть знаменитый книжный магазин, его владелец помешан на журналах. У него целый этаж завален старыми изданиями, их там груды. Он даже завел каталог, систематизирует статьи по темам, как в библиотеке. Я хочу выяснить, значится ли Карлос в его картотеке. А ты?

У Борна закололо в груди. Боль не имела никакого отношения к ранам. Это был страх. Она это увидела и поняла, он же чувствовал и не мог понять.

— Есть подшивки старых газет в Сорбонне, — сказал он, — одна из них на какое-то время вознесла меня на седьмое небо. Пока я не подумал как следует.

— Была обнаружена ложь. Это очень важно.

— Но теперь-то мы не ложь ищем?

— Нет, мы ищем правду. И ты ее не бойся, родной. Я не боюсь.

Джейсон поднялся.

— Ладно. На очереди — бульвар Сен-Жермен. А пока позвони этому приятелю в посольство. — Борн вынул из кармана клочок бумаги с номером телефона, там же был записан номер машины, отъехавшей от банка на улице Мадлен. — Поглядим, что с этим можно сделать.

— Отлично. — Мари взяла клочок и подошла к телефону, рядом с которым лежал небольшой блокнот. Она перелистала его. — Вот. Его зовут Денни Корбелье. Питер сказал, что позвонит ему сегодня в середине дня по парижскому времени. На него я могу положиться, он один из атташе посольства и очень хорошо осведомлен.

— Питер с ним знаком? Знает его не по списку служащих?

— Они вместе учились в университете Торонто. Я позвоню ему отсюда, можно?

— Конечно. Только не говори, где ты.

— Я скажу ему то же, что сказала Питеру. Что переезжаю из одной гостиницы в другую и пока не знаю, где остановлюсь. — Она набрала код города, потом номер канадского посольства на авеню Монтеня. Через пятнадцать секунд она разговаривала с атташе Денни Корбелье.

Мари почти сразу же перешла к делу:

— Я полагаю, Питер сказал вам, что мне может понадобиться помощь.

— Больше того, — ответил Корбелье, — он объяснил, что вы в Цюрихе. Не скажу, что понял все из того, что он говорил, но общую идею ухватил. Похоже, в наше время в мире больших финансов много манипулируют.

— Больше обычного. Беда в том, что никто не хочет сказать, кто кем манипулирует. Вот что я хотела бы узнать.

— Как я могу помочь?

— У меня есть номер автомобиля и один телефон, оба здешние, парижские. Телефон в справочнике не значится. Мне было бы неловко по нему позвонить.

— Продиктуйте мне его.

Мари продиктовала.

— «А mari usque ad mari»,[49] — сказал Корбелье, процитировав национальный девиз их страны. — У нас есть несколько друзей в нужных местах. Мы часто торгуем благосклонностью, обычно в том, что касается наркотиков, зато мы гибкие политики. А что, если нам завтра вдвоем пообедать? Я принесу что смогу.

— Я бы с удовольствием, но завтра не получится. Провожу день со старым приятелем. Может быть, в другой раз.

— Питер сказал, что я буду идиотом, если не стану настаивать. Он говорит, что вы потрясающая женщина.

— Он очень мил, и вы тоже. Позвоню вам завтра днем.

— Хорошо. Пойду поработаю над этим.

— До завтра и еще раз спасибо. — Мари положила трубку и посмотрела на часы. — Мне надо позвонить Питеру через три часа. Напомни мне.

— Ты и в самом деле думаешь, что у него так скоро уже что-нибудь будет?

— Уже есть. Прошлой ночью он начал с того, что позвонил в Вашингтон. Как сказал Корбелье: мы все чем-нибудь торгуем. Какая-нибудь информация здесь, информация там. Какое-нибудь имя с нашей стороны против имени с вашей.

— Отдаленно напоминает измену.

— Как раз наоборот. Мы имеем дело с деньгами, а не ракетами. Деньгами, которые нелегально обращаются, обходя законы, оберегающие наши интересы. Ты же не захочешь, чтобы арабские шейхи завладели корпорацией «Грумман эйркрафт». Вот тогда пришлось бы говорить о ракетах… Но уже после того, как они вылетят из пусковых шахт.

— Снимаю свое возражение.

— Утром первым делом надо встретиться с человеком д’Амакура. Прикинь, сколько ты хочешь снять.

— Все.

— Все?

— Именно. На месте управляющих «Тредстоун» что бы ты сделала, узнав, что на счету корпорации не хватает шести миллионов франков?

— Понятно.

— Д’Амакур предложил серию банковских чеков на предъявителя.

— Он так сказал? Чеков?

— Да. Что-нибудь не так?

— Разумеется. Номера этих чеков могут быть зарегистрированы и разосланы во все банки. Чтобы получить по ним, надо обращаться в банк, а выплата может быть приостановлена.

— Ловкач. Собирает и с тех и с других. Что будем делать?

— Примем половину из того, что он предлагает: «на предъявителя». Но не чеки. Боны на предъявителя разного достоинства. Они гораздо труднее учитываются.

— Ты только что заслужила свой обед, — сказал Джейсон, коснувшись ее лица.

— Я стараюсь зарабатывать себе на хлеб, сэр, — ответила она, удержав его ладонь на щеке, — сначала обед, потом Питер… потом книжный магазин на бульваре Сен-Жермен.

— Книжный магазин на бульваре Сен-Жермен, — повторил Борн, снова почувствовав боль в груди.

Что это? Почему он так боится?


Они вышли из ресторана на бульваре Распай и направились к переговорному пункту на улице Вожирар. Вдоль стен стояли телефонные будки, а в центре зала располагалась большая круглая стойка, за которой служащие направляли клиентов в будки.

— Нагрузка сейчас совсем небольшая, мадам, — сказал Мари один из клерков, — вы сможете позвонить через несколько минут. Номер двенадцатый, пожалуйста.

— Спасибо. Двенадцатая кабина?

— Да, мадам. Вон туда, прямо.

Когда они шли через толпу в зале, Джейсон держал Мари под руку.

— Я знаю, почему люди пользуются такими станциями, — сказал он, — это в сто раз быстрее, чем из гостиничного номера.

— Это только одна из причин.

Едва они подошли к будке и зажгли по сигарете, как услышали два коротких звонка внутри. Мари открыла дверь и вошла со своим блокнотом. Сняла трубку.

Несколько мгновений спустя Борн с изумлением увидел, как кровь отлила у нее от лица, и оно стало белым как мел.

Она закричала и выронила сумочку, ее содержимое рассыпалось по полу будки. Блокнот упал на полочку, карандаш переломился, с такой силой она его стиснула. Борн кинулся в кабинку; Мари почти теряла сознание.


— Лиза, это говорит Мари Сен-Жак из Парижа. Питер ждет моего звонка.

— Мари? О Господи… — Голос секретарши пропал, сменившись другими голосами в помещении. Возбужденные голоса, приглушенные ладонью, которая прикрыла микрофон. Послышался какой-то шелест, трубка перешла в другие руки.

— Мари, это Элан, — сказал первый помощник заведующего отделом, — мы тут все в кабинете Питера.

— В чем дело, Элан? У меня мало времени. Пожалуйста, могу я с ним поговорить?

Тот некоторое время помолчал.

— Я хотел бы это как-то тебе облегчить, но не знаю как. Мари, Питер умер.

— Он… что?

— Несколько минут назад позвонили из полиции. Они теперь этим занимаются.

— Полиция? Что случилось? О Господи, умер? Что случилось?

— Мы пытаемся разобраться, но, по-видимому, нам нельзя ничего трогать у него на столе.

— У него на столе?..

— Записи, пометки и тому подобное.

— Элан! Расскажи мне, что случилось.

— Да мы сами ничего не знаем. Он никому из нас не сказал, какие у него дела. Знаем только, что сегодня утром ему дважды звонили из Штатов — один раз из Вашингтона, второй из Нью-Йорка. Около полудня он сказал Лизе, что едет в аэропорт кого-то встречать. Кого — не сказал. Час назад полиция нашла его в одном из погрузочных туннелей. Ужасно, его застрелили. Попали в горло… Мари? Мари?


Старик с пустыми глазами и седой щетиной взгромоздился в темную будку для исповеди и, щурясь и моргая, стал вглядываться в фигуру в капюшоне за темной занавеской.

Зрение у восьмидесятилетнего посланца было слабое. Но ум сохранялся ясным, только это и имело значение.

— Ангелюс Домини, — произнес он.

— Ангелюс Домини, сын Божий, — прошептал человек в капюшоне, — благостны ли дни твои?

— Они близятся к концу, но они стали благостны.

— Хорошо… Что из Цюриха?

— Нашли человека с набережной Гизан. Он был ранен. Его проследили через доктора, известного Фербрехервельту. На крепком допросе он признался в нападении на женщину. Каин вернулся за ней. Это Каин его ранил.

— Значит, у них был уговор, у женщины и Каина.

— Человек с набережной Гизан так не думает. Он один из тех двоих, что подобрали ее на Лёвенштрассе.

— Он еще и дурак. Он убил сторожа?

— Он признает это и оправдывается. Чтобы спастись, у него не было выбора.

— Может не оправдываться. Это самое умное, что он сделал. Пистолет у него?

— У ваших людей.

— Хорошо. В цюрихской полиции есть один префект. Пистолет надо передать ему. Каин трудноуловим, с женщиной намного легче. У нее есть сообщники в Оттаве, она с ними будет поддерживать связь. Мы ее выследим и заманим в ловушку. Готов записывать?

— Да, Карлос.

Глава 13

Борн подхватил ее в тесном пространстве стеклянной будки, осторожно опустив на сиденье. Ее трясло, дыхание прерывалось спазмами, остекленевший взгляд стал осмысленным, когда она посмотрела на него.

— Они убили его! Они его убили! Господи, что я наделала. Питер!

— Ты здесь ни при чем! Если кто и виноват, то я. Ты ни при чем. Запомни.

— Джейсон, я боюсь. Он был на другом полушарии… а они его убили!

— «Тредстоун»?

— Кто же еще? Ему два раза звонили, из Вашингтона… Нью-Йорка. Он поехал в аэропорт кого-то встречать и был убит.

— Как?

— О Господи… — Глаза ее наполнились слезами. — Застрелили, в горло, — прошептала она.

Борн ощутил тупую боль. Он не мог определить, где именно, но она душила его.

— Карлос, — сказал он, сам не зная почему.

— Что? — Мари впилась в него глазами. — Что ты сказал?

— Карлос, — тихо ответил он. — Пуля в горло. Карлос.

— Что ты хочешь сказать?

— Я не знаю. — Он взял ее за руку. — Пойдем отсюда. Как ты? Идти можешь?

— Да, — ответила она, закрыв на мгновенье глаза и глубоко вздохнув.

— Зайдем выпить чего-нибудь. Нам это сейчас обоим необходимо. Потом пойдем туда.

— Куда?

— В книжный магазин на бульваре Сен-Жермен.


Там было три старых журнала под индексом «Карлос». Трехлетней давности номер международного издания «Потомак Куотерли» и два парижских выпуска «Ле Глоб». Они не стали читать статьи в магазине, а купили все три выпуска и на такси вернулись в гостиницу на Монпарнасе. Мари устроилась на кровати, Джейсон в кресле у окна. Прошло несколько минут, и вдруг Мари вскочила.

— Вот здесь. — В ее глазах и в голосе был страх.

— Читай.

— «Сообщается, что Карлосом и (или) его небольшой армией солдат практикуются чрезвычайно жестокие формы наказания. Это умерщвление выстрелом в горло, причем часто жертву оставляют умирать мучительной смертью. Это наказание применяется к тем, кто нарушил обет молчания или послушания убийце, а также к тем, кто отказался передать ему информацию…» — Мари остановилась, не в силах читать дальше. Она снова легла и закрыла глаза. — Он не захотел им ничего говорить, и они его убили. О Боже!..

— Он не мог выдать им того, чего сам не знал.

— Но ты знал! — Мари вновь села. — Ты знал про выстрелы в горло! Ты сам сказал!

— Сказал. Я знал про это. Это все, что я могу тебе ответить.

— Как?

— Я бы хотел объяснить, но не могу.

— Можно мне выпить?

— Конечно. — Джейсон встал и подошел к столу. Он налил виски в два стакана и посмотрел на нее. — Хочешь, я пошлю за льдом? Эрве на месте, это недолго.

— Не надо. — Она бросила журнал на постель и повернулась к нему: — Я схожу с ума.

— Составишь мне компанию.

— Я хочу тебе верить. Я верю тебе. Но я… я…

— Ты не уверена, — закончил Борн. — Как и я. — Он принес ей стакан. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я могу сказать? Не солдат ли я Карлоса? Не нарушил ли я обет молчания или послушания? Не поэтому ли я знаю способ казни?

— Прекрати!

— Я сам себе это твержу. Прекрати. Не думай. Старайся вспомнить, но где-то по пути нажимай на тормоза. Не забирайся слишком далеко, слишком глубоко. Можно обнаружить одну ложь, но она поднимет десять вопросов, в этой лжи запрятанных. Словно очнулся после долгого запоя, когда не помнишь, с кем дрался, с кем спал или… проклятье!.. кого убил.

— Нет, — с трудом выговорила Мари, — ты есть ты, не отбирай у меня этого.

— Я и не хочу. Я не хочу отбирать это у самого себя. — Джейсон снова сел в кресло лицом к окну. — Ты нашла… способ казни. Я нашел кое-что еще. Я знал это, так же как знал про Говарда Леланда. Даже не было необходимости читать.

Борн наклонился и взял трехлетней давности выпуск «Потомак Куотерли». Журнал был открыл на странице с портретом бородатого мужчины. Неотделанный рисунок-черновик, как бы набросанный по невразумительному описанию. Он передал ей журнал.

— Читай. Начинается наверху слева, под заголовком «Миф или чудовище». А потом я хочу сыграть в одну игру.

— Игру?

— Да. Я прочитал первые два абзаца, даю слово.

— Хорошо. — Мари озадаченно смотрела на него. Она поднесла журнал ближе к свету и прочитала:

МИФ ИЛИ ЧУДОВИЩЕ

Более десяти лет имя «Карлос» произносится шепотом в закоулках таких разных городов, как Париж, Тегеран, Бейрут, Лондон, Каир и Амстердам. Его считают террористом высшей категории, в том смысле, что он совершает убийства ради убийств без видимой политико-идеологической мотивации. Впрочем, имеются конкретные свидетельства того, что он убивал по заказу таких радикально экстремистских групп, как ООП[50] и группировка Баадера—Майнхофф. Именно благодаря изредка выказываемому им тяготению к подобным террористическим организациям, а также их внутренним конфликтам начинает вырисовываться более ясный портрет Карлоса. Информаторы, покончившие с кровавым кошмаром, сообщают подробности.

Хотя рассказы о его подвигах рисуют мир, полный насилия, заговоров, мощных взрывов и хитроумных интриг, стремительных автомобилей и еще более стремительных женщин, факты, похоже, указывают на то, что там Адам Смит присутствует, во всяком случае, не меньше, чем Ян Флеминг. Карлос сжимается до обычных человеческих размеров, и нашему взору предстает человек поистине устрашающий. Герой садо-романтического мифа превращается в поразительного монстра-кровопийцу, который оценивает убийство с профессионализмом рыночного эксперта, широко осведомленного о ставках, издержках и разделении труда на социальном дне. Это сложный бизнес, и Карлос контролирует его оценку в долларах.

Портрет начинается с имени, широко известного и столь же необычного, как и профессия его носителя. Ильич Рамирес Санчес. Говорят, что он венесуэлец, сын фанатичного, но ничем не примечательного адвоката-марксиста (Ильич — дань отца Владимиру Ильичу Ленину и отчасти объясняет пристрастие Карлоса к крайним формам терроризма), который послал его еще юношей в Россию, где он в основном и получил образование, включавшее шпионскую подготовку в особой школе в Новгороде.

Здесь портрет несколько бледнеет, и усиливаются слухи и домыслы. Согласно последним, какой-то комитет в Советах, занимающийся регулярной подготовкой иностранных студентов с целью будущей инфильтрации, установил, что именно представляет собой Ильич Санчес, и не пожелал иметь с ним дела. Параноидальный тип, который решение любой проблемы видел в пуле или бомбе. Было рекомендовано выслать молодого человека обратно в Каракас и прекратить какие бы то ни было контакты советских представителей с этой семьей. Отвергнутый таким образом Москвой и глубоко враждебный западному обществу, Санчес решил построить свой собственный мир, где он был бы верховным лидером. Что могло быть лучше, чем стать аполитичным убийцей, чьими услугами мог бы пользоваться широкий круг клиентов разных политических и философских убеждений?

Портрет вновь проясняется. Свободно владеющий многими языками включая, наряду с его родным испанским, русский, французский и английский, Санчес использует свою советскую подготовку как трамплин для достижения более совершенной техники. После его высылки из Москвы он в течение нескольких месяцев напряженно занимался повышением квалификации, по некоторым сведениям, под руководством кубинца Че Гевары. Он усвоил науку обращения со всеми видами оружия и взрывчатых материалов. Не было такого пистолета, которого он не сумел бы разобрать и вновь собрать с закрытыми глазами. Не было такого взрывчатого вещества, которое он не определил бы по запаху и на ощупь и не знал бы, как его взорвать дюжиной разных способов. Он был готов к делу и выбрал Париж в качестве базы своих операций. Стало известно, что есть человек, которого можно нанять для убийства там, где другие отказались.

Вновь портрет тускнеет из-за отсутствия документов, фиксирующих дату рождения, равно как других данных… Сколько же Карлосу лет? Сколько пораженных мишеней можно приписать ему и сколько следует считать мифом? Корреспонденты, аккредитованные в Каракасе, не сумели раскопать где бы то ни было в стране какой бы то ни было документ о рождении некоего Ильича Рамиреса Санчеса. С другой стороны, в Венесуэле десятки тысяч Санчесов, сотни из них носят имя Рамирес, но нет ни одного, который при этом был бы еще Ильичом. Появилось ли это имя позднее или намеренно опущено Карлосом, что еще раз доказывает его осторожность? Все сходятся на том, что убийце от тридцати пяти до сорока лет. В точности никто не знает.

ТРАВЯНИСТЫЙ ХОЛМ В ДАЛЛАСЕ?

Неоспоримым, однако, остается тот факт, что прибыль, полученная убийцей от нескольких первых дел, позволила ему создать организацию, которой могли бы позавидовать аналитики по оперативным вопросам из «Дженерал моторс». Это капитализм в его самом эффективном варианте, когда преданность и службу в равной мере стимулируют страх и вознаграждение. Последствия непослушания наступают незамедлительно — смерть, — но так же скоро приходит и награда за службу — щедрая премия и крупные суммы на расходы. Похоже, что организация выискивает исполнителей повсюду. И этот весьма обоснованный слух порождает очевидный вопрос. Откуда поступила первоначальная прибыль? Кто были первые жертвы?

Одна из тех, что стала предметом самых многочисленных толков, имела место тринадцать лет тому назад в Далласе. Сколько бы версий убийства Джона Ф. Кеннеди ни обсуждалось, ни одна из них не дала удовлетворительного объяснения облачку дыма, поднявшемуся над травянистым холмом в трехстах ярдах от президентского кортежа. Дым попал на пленку, два полицейских радиопередатчика зафиксировали звук (или звуки). Но ни стреляных гильз, ни следов найдено не было. Фактически единственная информация относительно пресловутого травянистого холма была признана к делу не относящейся, похоронена в недрах проводимого ФБР в Далласе расследования и не включена в отчет комиссии Уоррена. Информация эта исходила от свидетеля К. М. Райта из Северной Каролины, который на поставленный вопрос ответил следующее:

— Черт, там поблизости был только один сукин сын, старый тряпичник Билли, он стоял оттуда в двух сотнях ярдов.

Билли, о котором идет речь, был пожилым далласским бродягой; который часто попрошайничал в местах, посещаемых туристами. Тряпичником его прозвали за обыкновение обматывать свои башмаки лохмотьями, чтобы вызвать сочувствие простаков. Согласно сообщению наших корреспондентов, свидетельство Райта так и не было обнародовано.

Но вот полтора месяца назад один арестованный ливанский террорист раскололся на допросе в Тель-Авиве. Стремясь избежать казни, он заявил, что располагает информацией об убийце Карлосе. Израильская разведка направила отчет об этом в Вашингтон. Наши корреспонденты в Капитолии располагают фрагментами из него.

«Ответ: Карлос был в Далласе в ноябре 1963 года. Он выдавал себя за кубинца и готовил Освальда. Он стоял за этим. Это была его операция.

Вопрос: Какие у вас доказательства?

Ответ: Я слышал, как он говорил об этом. Он был на небольшом возвышении за бордюром. К ружью у него была прикреплена ловушка для стреляных гильз.

Вопрос: Об этом ничего не сообщалось. Почему его не заметили?

Ответ: Его могли видеть, но никто его не узнал. Он был одет как старик, в потертое пальто, а ботинки у него были обернуты холстиной, чтобы не оставлять следов».

Конечно, информация этого террориста не является доказательством, но и пренебрегать ею не следует. Особенно когда дело касается мастера убийств, знатока искусных трюков, который сделал признание, столь удивительно подтверждающее одно неизвестное и неопубликованное свидетельство об эпизоде национального кризиса, который не был расследован. К этому следует отнестись серьезно. Как и многие другие лица, причастные — даже весьма отдаленно — к трагическим событиям в Далласе, тряпичник Билли несколько дней спустя был найден мертвым. Причина смерти — чрезмерная доза наркотиков. Он был известен как старый пьяница, потреблявший дешевое вино, но никогда не пользовался наркотиками. Он не мог себе этого позволить.

Был ли Карлос человеком с травянистого холма? Какое необыкновенное начало необыкновенной карьеры! Если Даллас был его операцией, то сколько же миллионов долларов он мог за нее получить? Наверняка более чем достаточно для того, чтобы создать сеть информаторов и солдат, составляющую целый мир.

Миф чересчур материален. Карлос вполне может быть чудовищем из плоти и огромного количества крови.


Мари положила журнал:

— Так что за игра?

— Ты закончила? — Джейсон обернулся от окна.

— Да.

— Похоже, было много всяких свидетельств. Теорий, предположений, уравнений.

— Уравнений?

— Если что-нибудь произошло здесь, а результат проявился в другом месте, значит, одно с другим связано.

— Ты имеешь в виду соотношение, — сказала Мари.

— Хорошо, пусть будет соотношение. Там ведь все это есть?

— В известной мере да. Вряд ли это официальная сводка. Тут много гипотез, слухов, информации из вторых рук.

— Но все же есть факты.

— Данные.

— Ладно, данные. Это вернее.

— Что за игра? — повторила Мари.

— Название простое: ловушка.

— Ловушка на кого?

— На меня. Я хочу, чтоб ты задавала мне вопросы. Про то, что здесь сказано. Какая-нибудь фраза, название города, слух, фрагмент… данные. Что угодно. Послушаем мои ответы. Ответы вслепую.

— Дорогой, это не доказывает…

— Начинай! — скомандовал Джейсон.

— Хорошо. — Мари подняла номер «Потомак Куотерли». — Бейрут.

— Посольство, — ответил он, — глава отделения ЦРУ выдает себя за атташе. Застрелен на улице. Триста тысяч долларов.

Мари посмотрела на него.

— Я припоминаю, — начала было она.

— Я — нет, — перебил ее Джейсон, — продолжай.

Она опять заглянула в журнал.

— Баадер — Майнхофф.

— Штутгарт, Регенсбург, Мюнхен. Два убийства и одно похищение, ответственность взял на себя Баадер. Гонорар от… — Борн остановился, потом с удивлением прошептал: — Источник в Соединенных Штатах. Детройт… Уилмингтон, Делавэр.

— Джейсон, что такое…

— Дальше. Пожалуйста.

— Имя. Санчес.

— Имя Ильич Рамирес Санчес, — повторил он, — это Карлос.

— Почему Ильич?

Борн задумался.

— Не знаю.

— Это русское имя, не испанское. Мать его была русской?

— Нет… да. Его мать. Это должна быть его мать… я думаю. Не уверен.

— Новгород.

— Шпионская школа. Связи, шифры, радиоволны. Санчес ее закончил.

— Джейсон, ты это прочитал!

— Я этого не читал! Пожалуйста, пойдем дальше.

Мари вернулась к началу статьи:

— Тегеран.

— Восемь убийств. Ответственность поделена — Хомейни и ООП. Гонорар два миллиона. Источник: советский юго-западный сектор.

— Париж, — быстро сказала Мари.

— Все контракты проходят через Париж. Контракты… Убийства.

— Чьи убийства? Чьи контракты?

— Санчес… Карлос.

— Карлос. Значит, это его контракты, его убийства. К тебе они никакого отношения не имеют.

— Контракты Карлоса, — сказал Борн как бы в изумлении, — ко мне… никакого отношения… — едва слышно повторил он.

— Ты же сказал это, Джейсон. Все это не имеет к тебе никакого отношения!

— Нет! Неправда! — вскричал Борн, резко приподнявшись в кресле и глядя на нее в упор. — Наши контракты, — добавил он спокойно.

— Ты сам не знаешь, что говоришь!

— Я просто отвечаю! Наугад! Вот зачем мне надо было в Париж! — Он повернулся, подошел к окну. — В этом и состоит вся игра. Мы же договорились, что нам не нужна ложь, мы ищем правду, так ведь? Может быть, мы ее нашли, может быть, игра ее раскрыла.

— Это не чистый опыт! Просто болезненное упражнение на воспоминания по ассоциации. Если это было напечатано в каком-нибудь журнале вроде «Потомак Куотерли», то перепечатать могла половина газет всего мира. Ты мог прочитать это где угодно.

— Главное, что я это помню.

— Не все. Ты не знаешь, откуда взялся «Ильич», не знаешь, что отец Карлоса был адвокатом-коммунистом в Венесуэле. А это все яркие детали. Ты ни слова не сказал про кубинцев. Если бы сказал, это бы привело к самой поразительной гипотезе из тех, что здесь рассмотрены. А ты об этом ни слова не сказал.

— О чем ты?

— Даллас, — бросила она, — ноябрь 1963 года.

— Кеннеди, — ответил Борн.

— Что Кеннеди?

— Это случилось тогда. — Джейсон застыл.

— Да, верно, но я спрашиваю о другом.

— Я знаю. — Борн вновь заговорил ровным, бесцветным голосом. — Травянистый холм… Тряпичник Билли.

— Ты это прочел!

— Нет.

— Значит, слышал где-то раньше или читал раньше.

— Возможно, но неубедительно, не так ли?

— Прекрати, Джейсон!

— Опять это слово. Если бы я мог.

— Что ты пытаешься сказать? Что ты Карлос?

— Господи, нет. Карлос хочет меня убить, да и по-русски я не говорю, это-то я знаю.

— Тогда что?

— То, что я сказал вначале. Игра. Игра называется «ловушка для солдата».

— Солдата?

— Да. Того, что дезертировал от Карлоса. Вот единственное объяснение, единственная причина, почему я знаю то, что знаю. И знаю именно это.

— Почему ты сказал «дезертировал»?

— Потому что он хочет меня убить. Должен: он думает, что я знаю о нем больше, чем кто-либо.

Мари лежала на кровати свернувшись, теперь она села, спустив ноги на пол.

— Это последствия дезертирства. А каковы его причины? Если это правда и ты это сделал… — Она остановилась.

— Судя по всему, теперь поздно искать нравственное оправдание, — сказал Борн, видя, с какой болью признает это женщина, которую он любит. — Я могу предположить несколько причин, стандартных. Как тебе разборки среди воров… убийц?

— Ерунда! — вскричала Мари. — Нет и намека на улики.

— Их уйма, и ты это знаешь. Я мог продаться какому-нибудь более крупному покупателю или утаить большие суммы из гонораров. Иначе как объяснить счет в Цюрихе? — Он на мгновение запнулся, глядя на стену над кроватью. — Как объяснить Говарда Леланда, Марсель, Бейрут, Штутгарт… Мюнхен? Да все. Все непомнящееся, что рвется наружу. И особенно одно. Почему я избегал этого имени, никогда его не упоминал? Я был напуган. Боялся его.

Какое-то время они молчали. Мари кивнула.

— Я не сомневаюсь, что ты сам в это веришь. И в некотором смысле хотела бы, чтоб так оно и было. Но не думаю, что это правда. Ты хочешь верить, потому что подтверждаются твои слова. Находится хоть какой-то ответ… объяснение, кто ты. Быть может, не то, что ты хотел бы услышать, но Бог знает, все лучше, чем изо дня в день вслепую бродить по жуткому лабиринту. Да что угодно было бы лучше, наверное. — Она помолчала. — И я бы хотела, чтобы так оно и было на самом деле, потому что тогда мы бы сюда не приехали.

— Что?

— В этом и заключается противоречие, мой дорогой. Твое уравнение не сходится. Если ты был тем, кто ты есть, как тебе кажется, и боялся Карлоса, — а Бог свидетель, его стоит бояться, — меньше всего тебе захотелось бы в Париж. Ты бежал бы от него подальше. Взял бы в Цюрихе деньги и пропал. Но ты этого не делаешь, наоборот, идешь прямо к Карлосу в логово. Человек напуганный или виновный так не поступает.

— Тут одна-единственная цель: я приехал в Париж, чтобы узнать — и все.

— Тогда беги. Утром у нас будут деньги, ничто тебя — нас — не остановит. — Мари не сводила с него глаз.

Джейсон взглянул на нее и отвернулся. Подошел к столу, налил себе в стакан.

— Остается еще «Тредстоун», — сказал он.

— Почему она значит больше, чем Карлос? Вот тут у тебя настоящее уравнение. Карлос и «Тредстоун». Человек, которого я когда-то очень любила, убит «Тредстоун». Еще одна причина, чтоб нам бежать, спасаться.

— Я думал, ты хочешь, чтобы его убийц нашли. Чтобы они заплатили за то, что сделали.

— Хочу. Очень. Но их могут найти другие. Для меня есть вещи более или менее важные, и месть — среди них не главное. Главное — мы. Ты и я. Или — это только мое мнение? Мое чувство?

— Ты же знаешь, — он крепче сжал в руке стакан и посмотрел на нее, — я люблю тебя.

— Тогда бежим! — сказала она, повысив голос почти непроизвольно, и шагнула к нему. — Забудем все, забудем по-настоящему и бежим как можно скорее, как можно дальше! Давай!

— Я… я. — Джейсон запинался, наплывала какая-то пелена, мешала говорить, бесила. — Есть… вещи.

— Какие вещи? Мы любим друг друга, мы нашли друг друга! Мы можем уехать куда угодно, быть кем угодно. Ведь нас ничто не останавливает?

— Только ты и я, — повторил он тихо, пелена окутывала его, душила. — Я знаю. Я знаю. Но мне надо подумать. Так много надо узнать, так много выяснить.

— Почему это для тебя так важно?

— Просто… важно.

— И ты не знаешь почему?

— Да… Нет, я не уверен. Не спрашивай меня теперь.

— Если не теперь, то когда? Когда я могу тебя спросить? Когда это у тебя пройдет? И пройдет ли когда-нибудь?!

— Прекрати! — вдруг взревел он, швырнув стакан на деревянный поднос. — Я не могу бежать! Не хочу! Мне надо быть здесь! Надо узнать!

Мари кинулась к нему, положила руки на плечи, погладила по лицу, утерла пот.

— Вот ты и сказал это. Ты себя слышал, дорогой? Ты не можешь бежать, потому что чем ближе ты к разгадке, тем больше она сводит тебя с ума. И если бы ты убежал, стало бы только хуже. Ты бы не жил, а боролся с кошмаром. Я это знаю.

Он коснулся ее лица и посмотрел в глаза:

— Знаешь?

— Конечно. Но ты должен был сам это сказать, не я. — Она обнимала его, прижавшись щекой к груди. — Мне надо было вырвать у тебя эти слова. Как ни странно, я бы могла убежать. Сегодня же вечером села бы с тобой в самолет и полетела бы, куда скажешь, все бросила бы, ни разу не оглянувшись, и была бы счастлива как никогда в жизни. Но ты так не можешь. То, что таится — или не таится — в Париже, глодало бы тебя изнутри, и ты бы этого не вынес. Вот в чем дикая ирония, дорогой. Я бы смогла с этим жить, а ты нет.

— И ты бы просто все бросила? — спросил Джейсон. — А как же твоя семья, работа, все твои знакомые?

— Я не ребенок и не дурочка, — быстро ответила она, — как-нибудь устроилась бы, но не думаю, что это было бы совсем всерьез. Попросила бы длительный отпуск по состоянию здоровья и по личным причинам. Эмоциональный стресс, срыв. Всегда могла бы вернуться, в департаменте бы поняли.

— Питер?

— Да. — Она помолчала. — Мы перешли от одних отношений к другим, я думаю, более важным для нас обоих. Он был мне вроде непутевого брата, которому желаешь успеха, несмотря на его недостатки, потому что за ними скрывалась настоящая порядочность.

— Мне жаль. Мне в самом деле жаль.

Она посмотрела на него:

— Ты обладаешь такой же порядочностью. Когда занимаешься такой работой, как моя, порядочность очень много значит. Не кроткие наследуют землю, Джейсон, а продажные. И я полагаю, что расстояние между продажностью и убийством составляет один очень небольшой шаг.

— «Тредстоун-71»?

— Да. Мы были оба правы. Я хочу, чтоб их нашли. Хочу, чтоб они заплатили за то, что сделали. И ты не можешь бежать.

Он коснулся губами ее щек, волос и обнял ее.

— Мне надо бы прогнать тебя. Выставить вон из моей жизни. А я не могу этого сделать, хотя и знаю, что должен.

— Даже если бы ты это сделал, ничего бы не изменилось. Я бы не ушла, родной мой.

Юридические конторы располагались на бульваре Шапель. Зал для заседаний с рядами книжных полок напоминал скорее театральную декорацию, чем учреждение. Все было тщательно подобрано, каждая вещь на своем месте. Здесь заключались сделки, а не договоры. Что касается самого юриста, то седая эспаньолка и серебряное пенсне на орлином носу не могли скрыть натуры хапуги. Он даже настаивал на том, чтобы беседа велась на английском, которым он владел скверно, чтобы потом иметь возможность заявить, что его неверно поняли.

Разговор вела большей частью Мари, Борн доверил это ей как клиент своему финансовому советнику. Она кратко изложила суть поручения: перевести банковские чеки в боны на предъявителя с выплатой в долларах, деноминацией в пределах от двадцати до пяти тысяч долларов. Юрист должен был затребовать в банке, чтобы каждую серию разбили На тройки со сменой международных поручителей в каждом пятом лоте сертификатов. Юрист понял: Мари так усложняла набор выпусков этих бонов, что проследить их становилось невозможно для большинства банков или брокеров. С другой стороны, эти банки или брокеры не имели бы никаких дополнительных трудностей или издержек: выплаты гарантировались.

Когда раздраженный бородач готов был завершить телефонный разговор со столь же раздосадованным Антуаном д’Амакуром, Мари остановила его жестом:

— Простите, но мсье Борн настаивает на том, чтобы мсье д’Амакур включил сюда также двести тысяч франков наличными, из них сто тысяч должны быть приобщены к бонам и сто тысяч получит мсье д’Амакур. Он полагает, что эта вторая сотня тысяч будет разделена следующим образом: семьдесят пять тысяч — мсье д’Амакуру и двадцать пять тысяч — вам. Он понимает, что остается в большом долгу перед вами обоими за ваши советы и дополнительные неудобства, которые он вам причинил. Нет необходимости говорить, что особой записи о разделе суммы не требуется.

Раздражение и беспокойство юриста при этих словах сменились подобострастием, какого свет не видывал со времен существования версальского двора. Все было исполнено в соответствии с необычными — хотя и вполне понятными — требования мсье Борна и его уважаемого консультанта.

Для бонов и денег мсье Борн передал кожаный чемоданчик. Его доставит вооруженный курьер, который покинет банк в 2.30 пополудни и встретит мсье Борна в три часа ровно на мосту. Высокочтимый клиент удостоверит свою личность небольшим кусочком кожи, вырезанным из обшивки чемоданчика; будучи приложен к этому месту, он должен совпасть с недостающим фрагментом. В дополнение к этому будет произнесен пароль: «Господин Кёниг шлет привет из Цюриха».

Так были оговорены детали операции. Впрочем, одна из них была разъяснена консультантом мсье Борна.

— Мы признаем, что требования карты должны быть соблюдены буквально, и предполагаем, что мсье д’Амакур так и поступит, — заявила Мари Сен-Жак. — Однако мы признаем также, что расчет времени может быть благоприятным для господина Борна, и склонны ожидать, что по меньшей мере это преимущество будет ему обеспечено. Если же он его не получит, то боюсь, что я как полномочный — хотя в данный момент и анонимный — член Международной банковской комиссии буду принуждена доложить о некоторых нарушениях банковских и юридических процедур, лично мною засвидетельствованных. Я убеждена, что этого не потребуется, всем нам хорошо платят, — n’estce pas, monsieur?[51]

— C’est vrai, madame!2 В банковском деле… действительно, как в самой жизни… время решает все. Вам нечего опасаться.

— Я знаю, — сказала Мари.


Борн почистил канал глушителя. Потом осмотрел магазин и обойму. Оставалось шесть патронов. Он был готов. Запихнув оружие за пояс, он застегнул пиджак.

Мари не видела, что он взял пистолет. Она сидела спиной к нему на кровати и разговаривала по телефону с атташе канадского посольства Денни Корбелье. Над пепельницей поднимался сигаретный дым. Мари дописывала в блокнот полученную от Корбелье информацию. Закончив, она поблагодарила его и повесила трубку. Две-три секунды она сидела неподвижно, все еще держа в руке карандаш.

— Он не знает про Питера, — сказала она, повернувшись к Джейсону, — это странно.

— Очень, — согласился Борн. — Я думал, ему станет известно одним из первых. Ты сказала, что они там проверяли, с кем Питер говорил по телефону. Он заказал разговор с Парижем, с Корбелье. Казалось бы, это должны были проследить.

— Это я даже не принимаю во внимание. Я думаю про газеты, про телеграф. Питера… его нашли восемнадцать часов назад, и что ни говори, а он был заметным человеком в канадском правительстве. Его смерть уже сама по себе была бы событием, насильственная — тем более… Но о ней не сообщили.

— Позвони сегодня вечером в Оттаву. Узнай почему.

— Позвоню.

— Что тебе сказал Корбелье?

— Ах да. — Мари заглянула в свой блокнот. — Номер машины, что была на улице Мадлен, ничего нам не дает — ее взял напрокат в аэропорту де Голля некий Жан-Пьер Лярусс.

— Джон Смит, — перебил ее Джейсон.

— Вот именно. Больше повезло с телефонным номером, что дал тебе д’Амакур, но он не видит, какое это может иметь отношение к чему бы то ни было. Да и я, по правде сказать, не вижу.

— Настолько странно?

— Думаю, да. Это частная линия, принадлежит дому моделей на Сент-Оноре, «Ле Классик», «Классики».

— Дом моделей? Ты имеешь в виду студию?

— Наверняка там есть и студия. Но в основном это магазин элегантной одежды. Вроде дома Диора или Живанши. В торговле, по словам Корбелье, он известен как дом Рене. Это Бержерон.

— Кто?.

— Рене Бержерон, модельер. Этим бизнесом он занимается уже многие годы, все время на пороге решительного успеха. Я про него знаю потому, что моя портниха копирует его модели.

— Ты записала адрес?

Мари кивнула.

— Почему Корбелье не знает про Питера? Почему никто не знает?

— Может быть, выяснишь, когда позвонишь. Вероятно, все объясняется просто разницей во времени. Не успели поместить в здешние парижские утренние выпуски. Я посмотрю в вечерних газетах.

Вспомнив про тяжелый предмет у себя за поясом, Борн решил надеть пальто.

— Я иду к банку. Послежу за курьером до Нового моста.

Надевая пальто, он понял, что Мари его не слушала.

— Хотел тебя спросить: эти парни носят униформу?

— Кто?

— Банковские курьеры.

— Это относится к газетам, но не к телеграфным агентствам.

— Прошу прощения?

— Разница во времени. Газеты могли не успеть, но телеграфные службы должны бы уже все знать. А в посольствах есть телетайпы, там тоже должны знать. Джейсон, об этом не сообщили.

— Вечером позвонишь. Я пошел.

— Ты спрашивал про курьеров. Носят ли они униформу?

— Хотелось бы знать.

— Обычно носят. И еще они водят бронированные грузовички, но это я оговорила особо. Если будет использован грузовичок, то его должны поставить за квартал от моста, куда курьер пойдет пешком.

— Я слышал, но не вполне понял, зачем все это.

— Курьер при бонах — для нас не самое лучшее, но без него нельзя — банковские правила безопасности. А фургон просто слишком заметен, его легко проследить. Ты не передумал, может быть, возьмешь меня с собой?

— Нет.

— Поверь мне, все будет как надо. Эти двое ворюг не могут допустить сюрпризов.

— Значит, тебе незачем быть там.

— С тобой с ума можно сойти.

— Я спешу.

— Знаю. Без меня ты управишься быстрее. — Мари встала и подошла к нему. — Я понимаю. — Она потянулась к нему, поцеловала в губы и вдруг поняла, что у него за поясом оружие. — Ты чего-то опасаешься?

— Простая предосторожность. — Он взял ее за подбородок и улыбнулся. — Это ведь куча денег. Нам может хватить их надолго.

— Это хорошо звучит.

— Куча денег?

— Нет. Нам. — Мари нахмурилась. — Депозитный ящик с гарантией.

— Ты разговариваешь в non sequiturs.[52]

— Нельзя держать ценные бумаги на сумму больше миллиона долларов в номере парижской гостиницы. Нужен депозитный ящик.

— Мы можем сделать это завтра. — Он направился к двери. — Пока меня нет, поищи этот салон в телефонном справочнике и позвони туда по обычному номеру. Узнай, до которого часа он открыт.


С заднего сиденья такси Борн через ветровое стекло наблюдал за входом в банк. Водитель мурлыкал себе под нос и читал газету, довольный авансом в пятьдесят франков.

Мотор такси работал, на этом настоял пассажир. В правом заднем окне появился бронированный фургон. Его радиоантенна поднималась над центром крыши, как заостренный бушприт. Фургон остановился на площадке для служебных машин, прямо напротив такси, в котором сидел Джейсон. Над пуленепробиваемым стеклом двери правого крыла зажглись два красных огонька. Включили сигнальную систему.

Борн подался вперед, не сводя глаз с человека в униформе, который, выйдя из боковой двери, пробирался через толпу на тротуаре ко входу в банк. Он перевел дух: человек в униформе был не из тех троих хорошо одетых мужчин, что приходили вчера в банк Валуа.

Через пятнадцать минут курьер вышел из банка с кожаным чемоданчиком в левой руке, правая лежала на незастегнутой кобуре. На боковой обшивке чемоданчика была ясно видна вырезанная прореха. Джейсон нащупал кусочек кожи в кармане сорочки. Эта примитивная комбинация могла бы сделать возможной жизнь вдали от Парижа, вдали от Карлоса. Если бы такая жизнь существовала и он мог бы принять ее, забыв о жутком лабиринте, из которого не находил выхода.

По рукотворному лабиринту можно бежать, ощупывать стены, само прикосновение означает какое-то движение, пусть и вслепую. А в его лабиринте нет ни стен, ни проходов. Только воздух и клубящийся во тьме туман, который он видел по ночам, открывая глаза и чувствуя, как пот струится по лицу. Почему это всегда воздух, и тьма, и небесные потоки? Почему он куда-то падает по ночам? Парашют. Почему? Потом явились и другие слова. Он не знал, откуда они, но они были, он их слышал:

Что остается, когда теряешь память? Лицо или личина, мистер Смит?

Прекрати!

Бронированный фургон вошел в поток машин на улице Мадлен. Борн тронул водителя за плечо:

— Едем за этим грузовичком, но чтобы между нами было две машины, — сказал он по-французски.

Водитель встревоженно обернулся:

— Мне кажется, вы сели не в то такси, мсье. Берите назад ваши деньги.

— Болван, я из компании бронированных автомобилей. Это спецзадание.

— Простите, мсье. Мы его не упустим. — И водитель устремился вперед, в единоборство за место в потоке.

Фургон выбрал ближайшую дорогу к Сене по переулкам. На набережной Рапе он повернул влево к Новому мосту. Потом, примерно, как определил Джейсон, в трех или четырех кварталах от моста, снизил скорость, словно курьер увидел, что прибудет навстречу раньше назначенного времени. Но, подумал Борн, он и так опаздывает. Было без шести минут три, и времени едва хватало на то, чтобы припарковать машину и пройти пешком оговоренный квартал до моста. Почему же тогда фургон замедлил ход? Замедлил? Нет, он остановился! Почему?

Пробка? Бог ты мой, конечно, пробка!

— Остановитесь здесь, — сказал Борн водителю. — Скорее тормозите!

— В чем дело, мсье?

— Вы везучий человек, — сказал Джейсон, — моя компания заплатит вам дополнительно сотню франков, если вы просто подойдете к кабине этого фургона и скажете несколько слов водителю.

— Что, мсье?

— Скажу откровенно, мы его испытываем. Он новичок.

Хотите сотню?

— Просто подойти к кабине и сказать несколько слов?

— И все. От силы пять секунд, потом возвращаетесь и едете по своим делам.

— А тут ничего такого нет? Мне лишние неприятности ни к чему.

— Моя фирма одна из самых уважаемых во Франции. Вы видели наши фургоны повсюду.

— Я не знаю…

— Все, забудьте. — Борн взял за ручку дверцы.

— Какие слова?

Джейсон вынул купюру.

— «Господин Кёниг. Привет из Цюриха». Сможете запомнить?

— Кёниг. Привет из Цюриха. Что тут такого? А вы? За мной?

— Верно.

Они быстро пошли к фургону по правой стороне узкого прохода в потоке, а слева от них машины то трогались с места, но останавливались. Фургон — это ловушка Карлоса, подумал Борн. Убийца купил себе людей среди курьеров — водителей бронированных фургонов. Одно-единственное имя и место встречи, переданные по рации, могли принести недовольному своим жалованьем водителю большие деньги. Борн. Новый мост. Только и всего. Этот курьер заботился не столько о том, чтобы скорее прибыть на место, сколько о том, чтобы дать солдатам Карлоса время добраться до Нового моста. Движение в Париже известно какое, опоздать может каждый. Джейсон остановил таксиста, держа в руках еще четыре двухсотфранковые банкноты, шофер так и прилип к ним взглядом.

— Мсье?

— Моя компания готова проявить щедрость. Этого человека, допустившего грубые нарушения, следует призвать к порядку.

— Что, мсье?

— После того как скажете «Господин Кёниг. Привет из Цюриха», просто добавьте: «План изменился, у меня в такси человек, который должен с вами увидеться». Поняли?

Взгляд водителя вновь обратился к банкнотам.

— Какие проблемы? — И он взял деньги.

Они дошли до фургона. Спиной Джейсон прижался к стальному борту машины, правая рука под пальто сжала пистолет. Таксист подошел к кабине и постучал по стеклу.

— Эй, кто там! Господин Кёниг. Привет из Цюриха! — прокричал он.

Стекло опустилось на один-два дюйма, не больше.

— В чем дело? — проорали в ответ. — Вас надо было встретить у Нового моста.

Таксист был не дурак, к тому же ему не терпелось смыться.

— Не меня, осел! — рявкнул он, перекрывая гул окружающего, опасно близкого потока машин. — Я тебе сказал то, что мне велели сказать! План изменился. Тут один человек говорит, что ему надо тебя видеть!

— Скажи ему, чтоб поторопился, — сказал Джейсон, показав последнюю пятидесятифранковую бумажку водителю.

Таксист взглянул на купюру и обернулся к курьеру:

— И, поторопись! Если не вылезешь немедленно, потеряешь работу.

— Теперь ступай отсюда! — велел Борн.

Таксист повернулся и, ухватив банкноту, побежал к своей машине.

Борн остался на месте, внезапно встревоженный тем, что расслышал сквозь какофонию гудков и стреляющих моторов на перегруженной мостовой. Из фургона доносились голоса, но не одного человека, кричащего по рации, а двоих, орущих друг на друга. Курьер в фургоне оказался не один, с ним был еще кто-то.

— Он так сказал. Вы же слышали.

— Он должен был подойти к вам сам. Должен был показать себя.

— Что он и сделает. И предъявит клочок кожи, который должен точно совпасть с дыркой! Вы что, думаете, он станет все это проделывать посреди мостовой, забитой машинами?

— Мне это не нравится!

— Вы заплатили мне за то, чтоб я помог вашим людям найти кого-то, а не для того, чтоб я потерял работу. Я пошел!

— Вы должны встретиться на Новом мосту!

— Пошел на фиг!

Послышались тяжелые шаги по металлическому полу фургона.

— Я тоже иду!

Дверь открылась, Джейсон встал за ней, по-прежнему держа руку под пальто. Напротив него детское лицо прижалось к стеклу машины: глаза сощурены в щелочки. Юные черты перекошены в безобразную маску в явном намерении подразнить и напугать. Все усиливающийся звук сердитых сигналов, сопровождаемый ревом моторов, заполнил улицу. Движение окончательно остановилось.

Курьер вышел из-за металлического борта, держа чемоданчик в левой руке. Борн был готов: едва курьер ступил на мостовую, он с размаху захлопнул дверь, обрушив тяжелую сталь на колено и вытянутую руку второго. Человек взвыл и рухнул обратно. Джейсон заорал курьеру, протянув ему свободной рукой кожаный клочок:

— Я — Борн! Вот все, что тебе требуется! И держи свою пушку в кобуре, иначе потеряешь не только работу, но и жизнь, сукин сын!

— Мсье, я никакого зла вам не желал! Они хотели вас найти. Их не интересовали ваши деньги, даю вам слово!

Дверь резко распахнулась. Джейсон опять захлопнул ее плечом, потом открыл, чтобы увидеть лицо солдата, посланного Карлосом. Рука его все время оставалась на пистолете за поясом.

Он увидел дуло пистолета, черное отверстие смотрело ему прямо в глаза. Он отпрянул, осознав, что выстрел запоздал на долю секунды, потому что из бронированного фургона внезапно вырвался пронзительный звон. Включился сигнал тревоги, оглушая и перекрывая все звуки улицы. В сравнении с ним выстрел показался тихим хлопком, а треск лопнувшего асфальта и вовсе пропал.

Джейсон еще раз захлопнул дверь. Послышался звук столкновения металла с металлом — панели с пистолетом солдата Карлоса. Борн выхватил из-за пояса свой, упал на колени и дернул дверь.

Он увидел человека из Цюриха, убийцу, которого они называли Йоханном и которого привезли в Париж, чтобы опознать его. Борн выстрелил дважды, тот попятился, кровь потекла у него по лбу.

Курьер! Чемоданчик!

Джейсон увидел его. Тот нырнул под машину сзади и, держа оружие в руках, звал на помощь. Борн вскочил на ноги, метнулся вперед, вцепился в ствол пистолета и вывернул его из руки курьера. Выхватывая чемоданчик, он крикнул:

— Не желал зла, верно? А ну давай сюда, ублюдок!

Швырнул пистолет курьера под фургон и бросился сквозь охваченную паникой толпу.

Бежал он исступленно, слепо, тела прохожих представали перед ним движущейся стеной лабиринта. Но между принятым теперь вызовом и тем, что ежедневно его преследовало, было одно существенное различие. Здесь не было тьмы, было яркое послеполуденное солнце, слепящее, как его гонка по лабиринту.

Глава 14

— Все на месте, — сказала Мари, проверив сумму, обозначенную на ценных бумагах, и пачки франков, разложенные на столе, — я же тебе говорила, что все будет как надо.

— Почти.

— Что?

— Тот, кого они звали Йоханном, из Цюриха. Он мертв. Я его убил.

— Джейсон, что произошло?

Он рассказал ей.

— Они рассчитывали на Новый мост. Я думаю, что еще одна машина застряла в пробке, и из нее курьеру сообщили по рации, чтоб он задержался. Наверняка так оно и было.

— О Боже, они повсюду!

— Но они не знают, где я, — сказал Борн, глядя в зеркало на свои светлые волосы и надевая очки в черепаховой оправе. — И меньше всего они рассчитывают найти меня в доме моделей на Сент-Оноре, если даже им и пришло бы в голову, что я о нем знаю.

— «Классики»? — изумилась Мари.

— Вот именно. Ты туда звонила?

— Да. Но это же невероятно!

— Почему? — Джейсон отвернулся от зеркала. — Ну подумай. Двадцать минут назад их ловушка не сработала. Теперь они должны быть в замешательстве: взаимные упреки, обвинения в некомпетентности, а то и хуже. Теперь, в это самое время, они друг другом заняты больше, чем мной. Кому охота получить пулю в горло? Но это продлится недолго, они быстро очухаются — Карлос об этом позаботится. Однако еще примерно час, пока они будут разбираться, что же произошло, в своем связном пункте они искать меня никак не будут, ведь у них нет ни малейшего подозрения о том, что я про него знаю.

— Кто-нибудь может тебя опознать!

— Кто? Для этого они привезли из Цюриха человека, а теперь его нет в живых. Они не знают, как я выгляжу.

— Курьер. Они за него возьмутся. Он тебя видел.

— Ближайшие несколько часов им будет заниматься полиция.

— Д’Амакур. Юрист.

— Подозреваю, что они теперь на полпути в Нормандию или в Марсель или, если повезло, уже где-нибудь за границей.

— А если их остановили и взяли?

— Если взяли? Думаешь, Карлос станет раскрывать точку, откуда он получает сообщения? Да ни за что.

— Джейсон, мне страшно.

— Мне тоже. Но не из-за того, что меня могут опознать. — Борн повернулся к зеркалу. — Я мог бы прочитать тебе целую диссертацию о типах лица, об изменении черт, но не буду.

— Ты подразумеваешь следы операции. Пор-Нуар. Ты мне говорил.

— Говорил, но не все. Какого цвета у меня глаза?

— Что?

— Нет, не смотри на меня. Скажи, какого цвета у меня глаза? У тебя карие в зеленую крапинку. А у меня?

— Голубые… голубоватые. Или серые… — Мари остановилась. — В общем, точно сказать не могу. Наверное, с моей стороны это свинство.

— Это совершенно естественно. Обычно они светло-карие, но не всегда. Я даже сам это заметил. Когда я надеваю голубую сорочку или синий галстук, они делаются голубоватыми. Если на мне коричневый пиджак или куртка, они серые. А когда на мне ничего нет, то просто нельзя сказать, какого они цвета.

— Ничего особенного. У миллионов людей то же самое.

— Конечно. Но многие ли из них носят контактные линзы при нормальном зрении?

— Контактные…

— Вот именно, — перебил ее Джейсон, — некоторые типы контактных линз предназначены для изменения цвета глаз. Они наиболее эффективны, если глаза светло-карие. Когда Уошберн в первый раз осмотрел меня, он обнаружил признаки продолжительного использования линз. Это ведь о чем-то говорит?

— Это может говорить о чем угодно, — сказала Мари. — Если это правда.

— А почему нет?

— Потому что доктор был чаще пьян, чем трезв. Ты мне сам говорил. Он нагромождал одно предположение на другое, Бог знает в какой мере рожденное алкоголем. Он ни разу не сказал ничего определенного. Да и не мог.

— Об одном сказал. Я хамелеон, способный принимать разные обличья. Я хочу узнать, на какое меня запрограммировали. Может быть, я смогу узнать это теперь. Благодаря тебе у меня есть адрес. Кто-то должен знать правду. Кто-то один — вот все, что мне нужно. Человек, с которым я смогу поговорить, расколоть его, если понадобится…

— Я не могу тебя остановить, но Бога ради, будь осторожнее. Если они тебя опознают, то убьют.

— Там они этого делать не станут: нехорошо для бизнеса. Это же Париж.

— Не вижу тут ничего смешного.

— И я не вижу. Я рассчитываю на это вполне серьезно.

— Что ты собираешься делать? Я имею в виду — как?

— На месте будет видно. Посмотрю, нет ли кого, кто суетится, нервничает, беспокоится или ждет телефонного звонка так, словно от этого зависит его жизнь.

— А потом?

— Сделаю так же, как с д’Амакуром. Подожду снаружи и прослежу. Не упущу. И все время буду начеку.

— Ты мне позвонишь?

— Постараюсь.

— Я тут с ума сойду в ожидании. В неизвестности.

— А ты не жди. Можешь куда-нибудь пристроить наши боны?

— Банки закрыты.

— Попробуй в большом отеле. В отелях есть камеры хранения.

— Для этого придется снять номер.

— Сними. В «Мерисе» или в «Георге Пятом». Оставь чемоданчик у портье и возвращайся сюда.

Мари кивнула:

— Это меня займет на время.

— Потом позвони в Оттаву. Узнай, что произошло.

— Ладно.

Борн подошел к ночному столику и взял несколько купюр по пять тысяч франков.

— Подкупить легче. Не думаю, что до этого дойдет, но все возможно.

— Возможно, — согласилась Мари и не переводя дух спросила: — Ты слышал, что ты только что сказал? Ты выпалил названия двух отелей.

— Слышал. Я бывал здесь раньше. Много раз. Жил здесь, но не в таких отелях. Думаю, на каких-нибудь укромных улочках. Которые трудно найти.

Они немного помолчали.

— Я люблю тебя, Джейсон.

— Я тебя тоже.

— Возвращайся. Что бы ни случилось, возвращайся.


Освещение было мягким и выразительным. С темно-коричневого потолка на манекены и дорого одетых клиентов лились потоки льстивого желтого света. Витрины с драгоценностями и аксессуарами были выстланы черным бархатом. Мягкими волнами струились яркие красные и зеленые шелка. Золото и серебро вспыхивали в направленном свете спрятанных в рамах ламп. Проходы замыкались в элегантные полукружия, создавая иллюзию простора, тогда как салон «Классики» был невелик. Но этот прекрасно оборудованный магазин размещался в одном из самых дорогих кварталов Парижа. Примерочные с дверями из цветного стекла располагались под антресолями, где были кабинеты администрации. Справа наверх вела покрытая ковром лестница, рядом с которой стоял пульт управления. За пультом сидел странно неуместный здесь мужчина средних лет, одетый в строгий деловой костюм. Он нажимал кнопки и говорил в микрофон, соединенный с его единственным наушником.

Продавщицы были по большей части женщины, высокие, подтянутые, сухие и лицом и телом, ходячая память о манекенщицах прошлых лет, чей вкус и ум возвысили их над сестрами по ремеслу, когда прежние обязанности выполнять уже стало невозможно. Немногие мужчины были тоже стройны как на подбор. Тонкие, как тростинка, фигуры, подчеркнутые хорошо подогнанными туалетами, быстрые жесты, по-балетному дерзкие позы.

Легкая романтическая музыка выплывала из-под темного потолка. Спокойные крещендо отмечались миганьем крошечных огоньков. Джейсон бродил по проходам, изучая манекены, щупая ткани, оценивая увиденное. И в этой оценке преобладало удивление. Где тут замешательство, беспокойство, которые он ожидал найти в самом сердце информационного центра Карлоса? Он взглянул на раскрытые двери кабинетов, на единственный коридор, деливший небольшой комплекс надвое. Мужчины и женщины ходили так же непринужденно, как и в главном зале, останавливая то здесь, то там один другого, обмениваясь шутками или обрывками уместной своей неуместностью информации. Сплетни. Нигде не чувствовалось ни малейшего намека на какую-нибудь безотлагательность, никакого признака того, что роковая западня взорвалась прямо у них под носом, импортированный убийца, единственный человек в Париже из тех, кто работал на Карлоса и мог опознать мишень, — застрелен, и труп его лежит в бронированном фургоне на набережной Рапе.

Это было непостижимо, хотя бы даже оттого, что вся атмосфера противоречила его ожиданиям. Не то чтобы он предполагал застать сумятицу, нет, для этого солдаты Карлоса были слишком вышколены. И все же он ожидал чего-то. А тут ни напряженных лиц, ни быстрых взглядов, ни резких движений, выдающих тревогу. Ничего из ряда вон выходящего. Элегантный мир высокой моды продолжал вращаться по своей элегантной орбите, не заметив событий, которые должны были нарушить его равновесие.

И все же где-то здесь был частный телефон и некто, кто не только собирал сведения для Карлоса, но и был полномочен пустить в погоню трех убийц. Женщина…

Он увидел ее; это наверняка она. Посредине покрытой ковром лестницы стояла высокая, царственного вида дама с лицом, которое годы и косметические средства превратили в маску, безжизненный слепок с него самого. Ее задержал гибкий как тростинка продавец, протянувший блокнот, чтобы она одобрила какую-то продажу. Она заглянула туда, потом бросила взгляд в зал на средних лет мужчину с нервным лицом возле прилавка с драгоценностями. Взгляд был кратким, но выразительным, в нем ясно читалось: «Хорошо, mon ami,[53] забирайте вашу безделушку, но не слишком задерживайтесь с оплатой счета. Иначе в другой раз у вас могут возникнуть затруднения. Или того хуже, я могу позвонить вашей жене». Нагоняй продолжался какие-то доли секунды. Маску разломила улыбка, столь же фальшивая, сколь и широкая.

Кивнув и взяв у клерка карандаш, дама росчерком завизировала квитанцию. Она пошла дальше вниз по лестнице, сопровождаемая клерком, который продолжал что-то говорить ей вслед. Было очевидно, что он ей льстит. На нижней ступени лестницы она обернулась, тронула корону своих темных с проседью волос и похлопала его по запястью в знак благодарности.

В глазах этой женщины недоставало спокойствия. То были самые осведомленные глаза, какие только доводилось видеть Борну, не считая, быть может, глаз за очками в золотой оправе в Цюрихе.

Инстинкт. Она была целью его поисков, оставалось только решить, как ее приманить. Первые фигуры паваны должны быть деликатными, без дерзости, но привлекающими внимание. Она должна к нему подойти.

Следующие несколько минут удивили Джейсона, вернее сказать, он удивился сам себе. Он понимал суть выражения «играть роль», но его поразила легкость, с какой он перевоплотился в персонаж, вовсе на него — насколько он себя знал — не похожий. Если несколько минут тому назад он просто оценивал то, что видел, то теперь производил настоящую инспекцию, снимая одежду с вешалок, разглядывая ткань на свет. Он внимательно осматривал швы, проверял пуговицы и петли для пуговиц, оглаживал ладонью меховые воротники, встряхивал их, а потом давал им осесть. Он был экспертом по классной одежде, опытным покупателем, который знает, что ему надо, и сразу оставляет без внимания то, что не отвечает его вкусам. Единственное, на что он не обращал внимания, так это на бирки с ценами. Они его явно не интересовали.

Это обстоятельство привлекло внимание царственной женщины, которая все чаще на него поглядывала. Вогнутое женское тело проплыло над ковром, к нему приблизилась одна из продавщиц. Он учтиво улыбнулся, но сказал, что предпочитает сам изучить товар. Не прошло и тридцати секунд, как он уже стоял позади трех манекенов, каждый из которых был одет в самые дорогие модели из всех, что были в «Классиках». Он поднял брови, губы его выражали беззвучное одобрение, когда он, прищурившись, перевел взгляд от трех пластиковых фигур к женщине за прилавком. Она шепнула что-то продавщице, что подходила к нему. Бывшая манекенщица в ответ покачала головой и пожала плечами.

Борн стоял подбоченившись и, отдуваясь, переводил взгляд с одного манекена на другой. То был человек, который никак не мог решиться. Потенциальный клиент в подобной ситуации, да еще такой, что не смотрит на цены, нуждается в содействии самого компетентного лица из всех, что находятся поблизости. Он был неотразим. Царственная дама поправила прическу и грациозно проследовала к нему. Первая часть паваны подошла к концу, танцоры раскланялись в преддверии гавота.

— Я вижу, мсье, вы тяготеете к нашим лучшим образцам, — произнесла женщина по-английски, выказав тем самым опыт и наметанный глаз.

— Надеюсь, что да, — ответил Джейсон, — у вас тут интересная коллекция, но ведь надо и осмотреться, не так ли?

— Вездесущая и неизбежная шкала ценностей, мсье. Как бы то ни было, все наши модели первоклассны.

— Cela va sans dire, madame.[54]

— Ah, vous parlez français?[55]

— Un peu.[56] Сносно.

— Вы из Америки?

— Я там редко бываю. Вы говорите, эти сделаны только для вас?

— О да. Наш модельер работает по специальному контракту. Я уверена, что вы о нем слышали. Рене Бержерон.

Джейсон нахмурился:

— Да, я слышал. Имя уважаемое. Но у него пока что не было настоящих прорывов, не так ли?

— Они у него будут, мсье. Его репутация растет с каждым сезоном. Несколько лет тому назад он работал у Сен-Лорана, потом у Живанши. Говорят, он занимался там далеко не изготовлением выкроек, если вы догадываетесь, что я хочу этим сказать.

— Догадаться нетрудно.

— И как эти коты стараются отодвинуть его в тень! Безобразие! Из-за того, что он обожает женщин. Он льстит им и не делает из них мальчишек, vous comprenez?[57]

— Je vous comprends parfaitement.[58]

— Скоро он получит мировую известность, и тогда они не посмеют коснуться подола его творений. Относитесь к этим вещам, мсье, как к произведениям перспективного мастера.

— Ваши слова очень убедительны. Я возьму эти три. Полагаю, они близки к двенадцатому размеру.

— Четырнадцатый, мсье. Они, конечно, будут подогнаны под нужный размер.

— Боюсь, что не здесь, но я уверен, что в Кап-Феррате есть приличные портные.

— Naturellement,[59] — быстро согласилась женщина.

— Итак… — Борн, колеблясь, вновь нахмурился. — Пока я здесь, чтобы сэкономить время, подберите мне еще кое-что подобного фасона. Разных расцветок и покроя, но родственных, если сочтете это разумным.

— Весьма разумным, мсье.

— Благодарю вас. Я после долгого перелета с Багам, он меня вымотал.

— Не соблаговолит ли мсье присесть?

— Откровенно говоря, мсье соблаговолил бы чего-нибудь выпить.

— Разумеется, это можно устроить. Что касается оплаты, то мсье…

— Я думаю, je paierai cash,[60] — сказал Джейсон, знавший, что обмен товара на твердую валюту понравится надзирательнице «Классиков», — чеки и счета — все равно что следы зверя в лесу, не так ли?

— Вы столь же мудры, сколь разборчивы. — Жесткая улыбка вновь сломала маску, совершенно не затронув глаз. — А насчет того, чтобы выпить, — почему бы не в моем кабинете? Обстановка там совершенно неофициальная. Вы сможете расслабиться, а я бы принесла подборку моделей на ваше одобрение.

— Великолепно.

— Относительно цен, мсье в каких пределах?

— Les meilleurs, madame.[61]

— Naturellement. — Протянута тонкая белая рука. — Я Жаклин Лавье, совладелец и администратор «Классиков».

— Благодарю. — Борн взял руку, не назвав в ответ никакого имени. Представиться можно, как он выражался, в более интимной обстановке, но не теперь. Теперь его рекомендацией были деньги. — В вашем кабинете? А мой в нескольких тысячах миль отсюда.

— Прошу сюда, мсье. — Вновь появилась жесткая улыбка, сломавшая маску — так раскалывается на части льдина. Мадам Лавье жестом пригласила на лестницу. Мир высокой моды продолжал вращаться по своей орбите, невзирая на провал операции и смерть на набережной Рапе.

Эта безмятежность одновременно и беспокоила, и сбивала с толку. Джейсон был убежден, что женщина, которая шла рядом с ним, передала распоряжения, несущие смерть, распоряжения, исполнение которых час тому назад было сорвано пистолетными выстрелами. Исходили же эти приказы от человека без лица, который требовал повиновения или смерти. И все же не было ни малейшего указания на то, чтобы хоть одна прядь ее безупречно уложенных волос была потревожена нервным движением, ни малейшего основания приписать бледность этой словно выточенной маски испугу. А между тем в «Классиках» не было никого старше ее по положению, никого, кто располагал бы частным телефоном в частном кабинете. Какого-то элемента уравнения недоставало… зато другой пугающе подтвердился.

Он сам. Хамелеон. Находясь в лагере врага, он нисколько не сомневался в том, что его не опознали. Во всей этой сцене было нечто в духе дежавю. Он проделывал такие вещи раньше, испытывал подобные ощущения. Он продирался сквозь незнакомые джунгли, но каким-то образом инстинктивно знал дорогу, знал, где его подстерегают капканы и как их избежать. Хамелеон был специалистом своего дела.

Они вступили на лестницу и пошли наверх. Внизу оператор, средних лет человек в строгом костюме, спокойно говорил что-то в микрофон, почти устало покачивая седеющей головой, как бы уверяя собеседника в том, что в их мире все идет как положено.

Борн невольно остановился. Затылок этого человека, очертания его скул, вид редеющих седых волос, то, как они прикрывали уши, — все это показалось ему знакомым. Он видел раньше этого человека! Где-то видел. В прошлом, в забытом прошлом, вспоминающемся сейчас: темнота… и вспышка света. Взрывы, туманы, шквалы ветра, сменяемые тишиной, полной напряжения. Что это было? Где это было? Почему у него опять заболели глаза? Седовласый стал поворачиваться в своем вертящемся кресле в его сторону. Джейсон отвел глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом.

— Я вижу, мсье обратил внимание на наш единственный в своем роде пульт управления, — заметила мадам Лавье. — Это наша особенность, отличающая «Классиков» от других магазинов на Сент-Оноре.

— Чем именно? — спросил Борн, следуя выше по лестнице. От боли в глазах он зажмурился.

— Когда нам кто-нибудь звонит по телефону, то отвечает не легкомысленная девица, а воспитанный джентльмен, у которого вся наша информация на кончиках пальцев.

— Отличный прием.

— Так считают и другие джентльмены, — добавила она, — особенно когда, заказывая покупки по телефону, предпочитают сохранить их конфиденциальность. В нашем лесу, мсье, следов зверя не остается.

Они вошли в просторный кабинет Жаклин Лавье. То было логово делового служащего. На столе стопки бумаг, у стены мольберт с акварельными эскизами, одни смело подписаны, другие нет — очевидно, не были приняты. Стены сплошь увешаны фотографиями Красивых Людей, чью красоту слишком часто увечили безбрежные улыбки, такие же фальшивые, как та, что разламывала маску обитательницы кабинета. В воздухе, пропитанном духами, чувствовалось что-то стервозное. То было обиталище стареющей тигрицы, готовой напасть на всякого, кто станет угрожать ее владениям или удовлетворению ее аппетитов. При этом она была крайне дисциплинированна, словом, неоценимая союзница для Карлоса.

Кто был этот человек за пультом? Где он видел его раньше?

Борну было предложено выбрать из батареи бутылок. Он остановился на коньяке.

— Садитесь, мсье. Я могла бы привлечь на помощь самого Рене, если найду его.

— Это очень любезно, но я уверен, что все, что вы выберете, меня устроит. Я инстинктивно чувствую в человеке вкус. Ваш заметен по этому кабинету. Я его вполне принимаю.

— Вы слишком великодушны.

— Тогда только, когда это оправданно, — сказал Джейсон, вставая. — Мне бы хотелось взглянуть на эти фотографии. Я вижу здесь немало знакомых, почти друзей. Многие из этих лиц довольно часто можно встретить в багамских банках.

— Я в этом не сомневалась, — поддержала его Лавье с выражением почтения к столь торным финансовым дорогам. — Я скоро вернусь, мсье.

Надо полагать, подумал Борн, когда администратор «Классиков» выскользнула из кабинета. Лавье не была расположена оставлять усталой и богатой добыче слишком много времени на размышление. Она вернется с самыми дорогими моделями, какие только сможет набрать в самое короткое время. Следовательно, если в кабинете есть хоть что-нибудь, способное пролить свет на роль посредницы Карлоса или на детали его смертоносной операции, то найти это надо быстро. И если это что-нибудь есть, то скорее всего на столе или где-нибудь поблизости.

Джейсон кружил около царственного кресла у стены, изображая живой интерес к фотографиям, но сосредоточившись на столе. Там лежали квитанции, накладные, просроченные счета вместе с письмами, содержащими настойчивые напоминания об уплате долгов и представленные на подпись Лавье. На раскрытой странице адресной книги значилось четыре имени. Он подошел поближе, чтобы разглядеть их яснее. Все четыре были именами компаний с упоминанием личных контактов и обозначением положения каждого лица. Он подумал, не следует ли запомнить каждую компанию и каждое имя. Он уже собирался это сделать, когда взгляд его упал на край списка телефонных номеров. Почти весь лист со списком был закрыт телефонным аппаратом. И было еще кое-что, одна еле различимая деталь. По краю листа шла прозрачная полоса клейкой ленты, удерживающей его на месте. Сама лента была относительно новой, недавно наложенной на плотную бумагу и поблескивающее дерево. Она была чистой, без пятен, или загнувшихся краев, или других признаков долгого использования.

Инстинкт.

Борн поднял аппарат, чтобы отставить его в сторону. И тут он зазвонил. Вибрация звонка ощущалась рукой, пронзительный звук действовал на нервы. Он поставил телефон на место и отошел, и тут из коридора через распахнутую дверь в кабинет вбежал мужчина в рубашке без пиджака. Он остановился, уставившись на Борна, встревоженно, но не настойчиво. Телефон зазвонил снова. Мужчина быстро подошел к столу и снял трубку.

— Алло?

Затем стал молча и внимательно слушать. То был загорелый мускулистый человек неопределенного возраста: прокаленная солнцем кожа скрадывала годы. Лицо было сухое, губы тонкие; густые, темные, коротко подстриженные волосы аккуратно причесаны. Мышцы на его оголенных по локоть руках заиграли, когда он перекладывал телефонную трубку из одной руки в другую. Он резко сказал:

— Pas ici. Sais pas. Téléphonez plus tard…[62]

Повесил трубку и посмотрел на Джейсона:

— Où est Jaqueline?[63]

— Пожалуйста, помедленнее, — сказал Борн по-английски, — я не силен во французском.

— Прошу прощения, — ответил загорелый, — я искал мадам Лавье.

— Хозяйку?

— Можно сказать и так. Где она?

— Истощает мои средства, — улыбнулся Джейсон, поднося стакан ко рту.

— О? А кто вы, мсье?

— А кто вы?

Тот внимательно посмотрел на Борна.

— Рене Бержерон.

— Господи! — воскликнул Джейсон. — Она ищет вас. Очень хорошая работа, мсье Бержерон. Она сказала, чтобы я смотрел на ваши модели как на произведения перспективного мастера. — Борн снова улыбнулся. — Из-за вас мне, быть может, придется телеграфировать на Багамы, чтобы выслали изрядную сумму денег.

— Вы очень любезны, мсье. Прошу простить меня за вторжение.

— Хорошо, что вы ответили на этот звонок, а не я.

— Покупатели, поставщики, все крикливые идиоты. С кем, мсье, имею честь разговаривать?

— Бригс, — назвался Джейсон, не представляя, откуда взялось это имя, ошеломленный тем, как быстро и естественно это произошло. — Чарльз Бригс.

— Приятно познакомиться. — Бержерон протянул руку, пожатие было крепким. — Вы говорите, Жаклин ищет меня?

— Боюсь, что по моему поручению.

— Я сам ее найду. — И модельер быстро удалился.

Борн шагнул к столу и, не спуская глаз с двери, отодвинул телефон, открыв лист с номерами. Их было два: в первом он узнал номер цюрихского коммутатора, второй был, очевидно, парижским.

Инстинкт. Он был прав. Кусок прозрачной клейкой ленты — единственная примета, которая была ему нужна. Он вгляделся в номера, чтоб запомнить их, потом передвинул аппарат на прежнее место и отошел от стола.

Едва он успел это сделать, как вернулась мадам Лавье с полудюжиной платьев, переброшенных через руку.

— Я встретила Рене на лестнице. Он горячо одобряет мой выбор. Он также сказал, мсье, что вас зовут Бригс.

— Я и сам бы вам это сказал, — улыбнулся в ответ Борн, заметив в голосе Лавье обиду, — но, по-моему, вы не спрашивали.

— Следы зверя в лесу. Мсье, я принесла вам праздник! — Она бережно развесила платья по креслам. — Я убеждена, что это несколько из самых прекрасных творений, которые нам принес Рене.

— Принес? Значит, он работает не здесь?

— Фигура речи. Его студия в конце коридора, но это как священная ризница. Даже я при входе в нее трепещу.

— Они великолепны, — одобрил увиденное Борн, переходя от одного платья к другому. — Но я не хочу ее поразить, всего лишь умиротворить, — добавил он, указав на три модели. — Я возьму эти.

— Прекрасный выбор, мсье Бригс.

— Упакуйте их вместе с теми.

— Разумеется. Воистину, она счастливая леди.

— Хорошая подруга, но ребенок. Балованный ребенок, увы. Однако я долго отсутствовал и не уделял ей достаточно внимания, поэтому думаю, что надо мириться. Это одна из причин, почему я послал ее в Кап-Феррат. — Он улыбнулся, вынув свой бумажник от Луи Виттона: — La facture, s’il vous plaot.[64]

— Сейчас одна из девушек все доставит. — Мадам Лавье нажала кнопку стоящего рядом с телефоном селектора.

Джейсон внимательно наблюдал, готовый сказать про звонок, на который ответил Бержерон, — в том случае, если бы хозяйка заметила, что аппарат слегка сдвинут с прежнего места.

— Пришли Жанин — с платьями. И со счетом. — Она встала. — Еще коньяку, мсье Бригс?

— Спасибо. — Борн протянул стакан, она взяла его и подошла к бару. Джейсон знал, что еще не наступило время для того, что он задумал. Но скоро наступит — как только он расстанется с деньгами. Пока же можно продолжать закладывать фундамент отношений с управляющей «Классиками».

— Этот парень, Бержерон, вы говорите, у него с вами особый контракт?

Мадам Лавье повернулась, протягивая ему стакан.

— О да, мы здесь как одна семья.

Борн принял коньяк, поблагодарил кивком и сел в кресло напротив стола.

— Порядок конструктивный, — заметил он как бы между прочим.

В кабинет вошла высокая подтянутая продавщица, та, что заговорила с ним в зале. В руках она держала книжку квитанций. Тотчас же были даны указания, подсчитаны цифры, платья собраны. Расчетная книжка передана хозяйке. Лавье протянула ее Джейсону.

— Вот счет, мсье.

Борн кивнул, отказываясь от проверки:

— Сколько?

— Двадцать тысяч шестьдесят франков, мсье, — ответила совладелица «Классиков», наблюдая за реакцией, как огромная настороженная птица.

Реакции не последовало. Джейсон просто вынул пять купюр по пять тысяч франков и протянул ей. Лавье кивнула и передала их стройной продавщице, которая вышла с платьями из кабинета чуть живая.

— Все будет упаковано и доставлено сюда вместе со сдачей. — Лавье села за свой стол. — Итак, вы направляетесь в Феррат. Там должно быть теперь прелестно.

Он заплатил, время пришло.

— Последняя ночь в Париже перед возвращением в детский сад, — сказал Джейсон, поднимая стакан в шутливом тосте.

— Да, вы упомянули, что ваша подруга совсем юна.

— Я сказал, что она ребенок, и она действительно ребенок. С ней хорошо, но, кажется, я предпочитаю более зрелых женщин.

— Вы, должно быть, к ней очень привязаны, — возразила Лавье, коснувшись своей безупречной прически в знак того, что лестный намек понят, — вы покупаете ей такие прелестные и, прямо скажем, дорогие вещи.

— Если бы она выбирала сама, это обошлось бы еще дороже.

— В самом деле?

— Это моя жена, моя третья жена, если быть точным, а на Багамах требуется соблюдать известные приличия. Но тут нет проблемы, у меня пока все в порядке.

— Я в этом не сомневаюсь, мсье.

— Когда мы упомянули о Багамах, у меня мелькнула одна мысль. Поэтому я и спросил у вас про Бержерона.

— А в чем дело?

— Вам может показаться, что я слишком импульсивен. Уверяю вас, это не так. Но когда что-нибудь останавливает мое внимание, я стараюсь выяснить, какие тут возможности. Исходя из того, что Бержерон работает исключительно на вас, не было ли у вас мысли открыть отделение на островах?

— На Багамах?

— И южнее. Скажем, в Карибском районе.

— Мсье, мы не всегда управляемся с тем, что у нас здесь, на Сент-Оноре. Как говорится, невозделанная земля зарастает сорняком.

— Ничего возделывать и не придется, это не то, что вы думаете. Концессия здесь, другая там, авторские права на модели, совладение на паях с правом голоса. Просто один-два магазинчика, расширение, разумеется, осторожное.

— Это требует значительного капитала, мсье Бригс.

— Поначалу это можно назвать вступительными взносами. Они высоки, но не запредельны. В лучших отелях и клубах их размер обычно зависит от того, насколько хорошо вы знакомы с администрацией.

— А вы знакомы?

— И превосходно. Как я уже сказал, это только предположение, но мысль, кажется, неплоха. Ваши ярлыки приобретут дополнительную известность: «Классики». Париж, Большие Багамы, Канил-Бей, что-нибудь в этом роде. — Борн проглотил остатки коньяка. — Но вы, вероятно, думаете, что я несу вздор. Считайте, что мы просто так поговорили… Хотя мне доводилось выигрывать доллар-другой, рискуя просто под настроением момента.

— Рискуя? — Жаклин Лавье вновь коснулась своей прически.

— Мадам, я не разбрасываюсь идеями, я обычно их субсидирую.

— Да, понимаю. Как вы выразились, идея неплоха.

— Я думаю. Конечно, мне бы хотелось посмотреть, какого рода контракт у вас с Бержероном.

— Это можно сделать.

— Вот что я вам скажу. Если вы сегодня не заняты, давайте потолкуем об этом за ужином с напитками. У меня осталась всего одна ночь в Париже.

— И вы предпочитаете компанию более зрелых женщин, — заключила Жаклин Лавье, маска вновь прорезалась улыбкой, которой на сей раз больше соответствовал треснувший под глазами белый лед.

— Верно, мадам.

— Это можно устроить, — сказала она, потянувшись к телефону.

Телефон. Карлос.

Он расколет ее, подумал Борн. Убьет ее, если потребуется. Он узнает правду.


Мари шла сквозь толпу к будке на телефонной станции на улице Вожирар. Она сняла номер в «Мерисе», оставила чемоданчик у администратора и просидела одна в номере ровно двадцать две минуты. Больше не смогла выдержать. Она сидела в кресле и смотрела на пустую стену, думая о Джейсоне, о сумасшествии последней недели, которая втянула ее в какой-то не поддающийся осмыслению бред. Джейсон. Уравновешенный, пугающий, сбитый с толку Джейсон Борн. Человек, в котором так много жестокости и, странным образом, так много сострадания. И слишком явное умение существовать в мире, о котором обычные мужчины ничего не знают. Откуда он взялся, ее возлюбленный? Кто научил его так ориентироваться в темных закоулках Парижа, Марселя, Цюриха… возможно, и Востока? Какое отношение имеет он к Дальнему Востоку? Как он выучил языки? Какие это языки? Или язык?

Тао.

Че-сай.

Там-куан.

Другой мир, о котором она ничего не знает. Но она знает Джейсона Борна, или человека, которого зовут Джейсоном Борном, и верит в его порядочность. О Боже, как она его любит!

Ильич Рамирес Санчес. Карлос. Как он связан с Джейсоном Борном?

Прекрати! — крикнула она себе, сидя в пустой комнате. А потом сделала то, что так часто делал Джейсон: резко поднялась, как если бы это физическое движение могло разогнать туман или позволить ей вырваться из него.

Канада. Ей надо связаться с Оттавой и узнать, почему смерть Питера, его убийство так возмутительно замалчивается. Она не понимала, она противилась этому всем сердцем. Ведь Питер тоже был порядочным человеком, и убили его люди бесчестные. Пусть ей скажут почему, — или она сама обнародует факт этой смерти, этого убийства. Она громко крикнет миру, что знает о нем, и скажет: «Сделайте же что-нибудь!»

И вот она вышла из «Мериса», взяла такси до улицы Вожирар и заказала разговор с Оттавой. Теперь она ждала его рядом с будкой. Гнев ее усиливался, незажженная сигарета разломилась между пальцами. Когда раздался звонок, она не стала терять время на то, чтобы ее выбросить.

Распахнула стеклянную дверь, сняла трубку.

— Это ты, Элан?

— Да, — последовал краткий ответ.

— Элан, что происходит? Питера убили, и ни единого слова об этом ни в одной газете или радиопередаче! Я даже не уверена, что в посольстве об этом знают! Как будто всем все равно. Что вы там делаете?

— То, что нам велели. Это относится и к тебе.

— Что? Это же Питер! Он был твоим другом! Послушай меня, Элан…

— Нет! — резко оборвал он. — Это ты послушай. Уезжай из Парижа. Сейчас же! Лети первым рейсом. Если у тебя какие-нибудь проблемы, их уладит посольство, но говорить тебе надо только с послом. Понятно?

— Нет! — закричала Мари. — Я не понимаю! Питера убили и всем наплевать! А ты несешь какую-то бюрократическую чушь! Не ввязывайся, ради Бога, только не ввязывайся в это!

— Мари, держись от этого подальше!

— Подальше от чего? Этого ты мне и не говоришь! Тебе бы лучше…

— Я не могу! — Элан понизил голос. — Я не знаю. Я говорю тебе только то, что мне велели сказать.

— Кто велел?

— Об этом ты не должна спрашивать.

— А я спрашиваю.

— Послушай, Мари. Я уже двадцать четыре часа как не был дома. Последние двенадцать я ждал твоего звонка. Постарайся меня понять — это не я советую тебе вернуться. Это распоряжение правительства.

— Распоряжение? Без всяких объяснений?

— Так обстоят дела. Я тебе могу сказать только одно. Они хотят, чтобы ты оттуда уехала. Они хотят его изолировать… Вот как обстоят дела.

— Прости, Элан, дела обстоят не так. Прощай.

Она резко повесила трубку и стиснула руки, стараясь унять дрожь… О Боже, она так его любит, а они хотят его убить. Джейсон, мой Джейсон. Они все хотят тебя убить. Почему?


Сидящий за пультом человек в строгом костюме нажал на красную кнопку, блокирующую линии, и перевел все поступающие звонки на сигнал «занято». Он это делал один-два раза в час хотя бы только для того, чтобы проветрить голову от того вздора, что приходилось произносить. Потребность прервать все разговоры появлялась обычно после какого-нибудь особенно утомительного, как это было теперь. Жена одного депутата старалась скрыть от мужа скандальную цену какой-то покупки, разбив ее на несколько. Хватит! Надо передохнуть.

Он вдруг подумал об иронии судьбы. Не так много лет тому назад другие сидели за пультом, работая на него. В его компаниях в Сайгоне и в пункте связи его обширной плантации в дельте Меконга. А теперь он жмет на кнопки чужого пульта среди надушенной публики бульвара Сент-Оноре. Об этом хорошо сказал один английский поэт: «В жизни больше нелепых превратностей, чем может придумать любая философия».

Он услышал смех на лестнице и посмотрел туда. Жаклин уходила рано, наверняка с одним из своих знаменитых и денежных знакомых. Спору нет, у нее талант уносить золото с хорошо охраняемых приисков, даже алмазы у «Де Бирса».[65] Мужчину, который был с ней, он видеть не мог, тот шел с другой стороны от Жаклин, странно отвернувшись.

Потом на какое-то мгновение он его увидел, их глаза встретились. Седеющий оператор почувствовал, как у него, словно от удара, перехватило дыхание. Он не мог поверить своим глазам, всматриваясь в лицо, в голову, которую видел в последний раз много лет тому назад. Да и тогда только в темноте, потому что они работали ночью… погибли ночью.

О Боже, это был он! Из претворившихся в жизнь — смерть — кошмаров за тысячи миль отсюда. Это был он!

Оператор поднялся из-за пульта словно в трансе. Снял свой наушник-микрофон и уронил. Едва наушник стукнулся об пол, пульт зажегся сигналами вызовов, ответом на которые был лишь неразборчивый гул. Оператор сошел с площадки пульта и заторопился по проходу, чтобы получше рассмотреть Жаклин Лавье и сопровождавшего ее человека-призрака. Призрак этот был убийцей — страшнейшим из всех, кого ему довелось знать, — и вот он появился. Ему говорили, что это может произойти, но он не верил. Теперь пришлось поверить. Это был тот самый человек.

Он отчетливо видел обоих. Видел его. Они дошли до середины прохода, направляясь к выходу. Он должен остановить их. Остановить ее! Но выскочить и закричать означало бы смерть. Мгновенную, с пулей в голове.

Они подошли к дверям. Тот раскрыл их и вывел ее на мостовую. Седовласый выбежал из своего укрытия и через поперечный проход добежал до витрины. На улице тот остановил такси, открыл дверцу и пригласил Жаклин в машину. О Боже, она уехала!

Оператор повернулся и со всех ног бросился к лестнице. Он столкнулся с двумя удивленными клиентами и продавцом, взбежал по лестнице, кинулся через антресоли в коридор к открытой двери студии.

— Рене, Рене! — закричал он, врываясь туда.

Бержерон с удивлением выглянул из-за мольберта:

— Что такое?

— Этот человек с Жаклин! Кто он? Сколько он здесь пробыл?

— А? Вероятно, американец. Его зовут Бригс. Жирный телок, сегодня он неплохо поработал на ваш валовой доход.

— Куда они направились?

— Я не знал, что они куда-то пошли.

— Она ушла с ним.

— Наша Жаклин сохранила хватку, не так ли? И здравый смысл.

— Найди их! Уведи ее!

— Зачем?

— Он знает! Он убьет ее!

— Что?

— Это он! Могу поклясться! Этот человек — Каин!

Глава 15

— Этот человек — Каин, — решительно заявил полковник Джек Маннинг, словно ожидая, что по меньшей мере трое из четырех сидящих за столом заседаний в Пентагоне штатских будут ему возражать.

Каждый из них был старше его по возрасту, и каждый считал себя более опытным. Ни один не был готов признать, что армия раздобыла информацию там, где их собственная организация потерпела неудачу. Был и четвертый штатский, но его мнение в расчет не бралось. Он был членом Комитета конгресса по надзору, его привечали, но всерьёз не принимали.

— Если мы теперь не начнем действовать, — продолжал Маннинг, — даже с риском раскрыть все, что узнали, он снова выскользнет из сети. Одиннадцать дней тому назад он был в Цюрихе. Мы убеждены, что он и теперь там. И это Каин, джентльмены.

— Сильно сказано, — заметил лысеющий, похожий на птицу специалист из Совета национальной безопасности, прочитав справку об операциях в Цюрихе, которая была роздана всем сидящим за столом. Его звали Альфред Джиллет, это был эксперт по проверке и оценке кадров. Он считался в Пентагоне человеком способным, мстительным и со связями.

— Я нахожу это странным, — добавил Питер Ноултон, один из заместителей директора Центрального разведывательного управления, мужчина на середине шестого десятка, сохранивший стиль, внешность и манеры члена «Лиги плюща»[66] тридцатилетней давности. — По нашим источникам, в это самое время — одиннадцать дней тому назад — Каин находился в Брюсселе, а не в Цюрихе. Наши источники ошибаются редко.

— Вот что сильно сказано, — вмешался третий штатский, единственный из сидящих за столом, кого Маннинг действительно уважал. Он был старше всех, бывший олимпийский чемпион по плаванию Дэвид Эббот, чей интеллект равнялся его физическим достоинствам. Он приближался к семидесяти, но по-прежнему сохранял прямую осанку, остроту ума, хотя лицо, изборожденное жизненными превратностями, которых он никогда бы не открыл другим, это лицо выдавало его возраст. Он знает, о чем говорит, подумал полковник. Хотя теперь он был членом всесильного Комитета сорока, в ЦРУ он работал со времени его возникновения. Его коллеги по разведывательной работе дали ему кличку «Молчаливый Монах тайных операций».

— В мое время в Управлении, — продолжал Эббот, усмехнувшись, — источники чаще подтверждали друг друга, нежели вступали в противоречие.

— У нас разные методы проверки, — настаивал заместитель директора. — Простите, мистер Эббот, но наша система передачи информации действует практически мгновенно.

— Это передача, а не проверка. Но я не буду спорить, похоже, что у нас расхождения налицо. Брюссель или Цюрих.

— Данные насчет Брюсселя бесспорны, — настаивал Ноултон.

— Давайте послушаем, — сказал Джиллет, поправляя очки. — Мы можем вернуться к цюрихскому заключению, оно перед нами. Наши источники также имеют что предложить, хотя их сведения не опровергают сообщения о Брюсселе и Цюрихе. Это случилось около полугода тому назад.

Седовласый Эббот посмотрел на Джиллета:

— Полгода тому назад? Я не помню, чтобы СНБ сообщал что-либо о Каине полгода тому назад.

— Это не получило полного подтверждения, — отвечал Джиллет. — Мы стараемся не обременять Комитет непроверенными данными.

— Снова сильно сказано, — вставил Эббот.

— Конгрессмен Уолтерс, — обратился полковник к человеку из Надзора, — есть у вас какие-нибудь вопросы, прежде чем мы пойдем дальше?

— Да, черт возьми, — протянул сторожевой пес конгресса от штата Теннесси, переводя умный взгляд с одного присутствующего на другого, — но поскольку я тут новичок, продолжайте беседу, а я решу, когда мне вступить.

— Отлично, сэр, — сказал Маннинг, кивнув представителю ЦРУ Ноултону. — Так что там насчет Брюсселя одиннадцать дней тому назад?

— На площади Фонтанов был убит человек, тайный посредник в торговле бриллиантами между Москвой и Западом. Он действовал через одно из отделений «Русалмаза», советской фирмы в Женеве, осуществляющей все подобные сделки. Мы знаем, что это один из способов, каким Каин переводил свои фонды.

— Что связывает это убийство с Каином? — с сомнением спросил Джиллет.

— Первое: способ. Орудием послужила длинная игла, с хирургической точностью всаженная в жертву на многолюдной площади. Каин применял это орудие раньше.

— Это верно, — согласился Эббот. — Примерно год тому назад один румын в Лондоне и еще один всего за неделю до него. В обоих случаях подозрения сходились на Каине.

— Подозрения, но не доказательства, — возразил полковник Маннинг. — То были высокопоставленные политики-невозвращенцы. Ими мог заняться КГБ.

— Или Каин с гораздо меньшим для Советов риском, — возразил человек из ЦРУ.

— Или Карлос, — повысил голос Джиллет, — ни Карлос, ни Каин политикой не занимаются. Оба работают по найму. Почему всякий раз, когда совершается убийство с заметными последствиями, мы приписываем его Каину?

— Потому что всякий раз, — отвечал Ноултон, не скрывая снисходительности, — информированные источники независимо друг от друга сообщали одну и ту же информацию. Поскольку информаторы между собой не знакомы, вряд ли тут может быть совпадение.

— Все это слишком ладно сходится, — упорствовал Джиллет.

— Вернемся к Брюсселю, — вмешался полковник. — Если это был Каин, то зачем ему убивать брокера из «Русалмаза»? Он же его использовал?

— Тайного брокера, — поправил начальник из ЦРУ. — По разным причинам, согласно нашим информаторам. Он был вор, а почему бы и нет? Большинство его клиентов воры, они не очень исправно платят налоги. Он мог в чем-то обмануть Каина, и если так, то это стало последней его операцией. Или он мог оказаться настолько глупым, чтобы спекулировать тем, что знает, кто такой Каин. Одного подобного намека было бы достаточно, чтобы схлопотать иглу. Или же, возможно, Каин просто хотел замести следы. Как бы там ни было, но обстоятельства плюс источники оставляют мало сомнений в том, что это был Каин.

— Их будет куда больше, когда я поясню насчет Цюриха, — сказал Маннинг. — Можно приступать к отчету?

— Минутку, пожалуйста, — бросил Дэвид Эббот, разжигая трубку. — Кажется, наш коллега из Совета безопасности упомянул о происшествии, связанном с Каином, которое имело место шесть месяцев тому назад. Может быть, нам стоит послушать про это?

— Зачем? — спросил Джиллет, поводя совиными глазами в очках без оправы. — Фактор времени исключает всякую связь этого случая с Брюсселем или Цюрихом. Об этом я тоже упоминал.

— Да, упоминали, — согласился некогда великолепный Монах тайных операций. — Я полагал, что любые дополнительные сведения могли быть полезны. Как вы сказали, мы всегда можем вернуться к отчету, он здесь, перед нами. Однако если вы считаете это неуместным, продолжим с Цюрихом.

— Благодарю, мистер Эббот, — сказал полковник. — Как видите, одиннадцать дней тому назад в Цюрихе были убиты четыре человека. Один из них — сторож при автостоянке у реки Лиммат. Можно предположить, что он не замешан в делах Каина, а оказался там случайно. Двое других были найдены на одной из аллей на левом берегу. На первый взгляд, ничем не связанные между собой убийства, если не считать четвертой жертвы. Она имеет отношение к двум убитым в аллее — все трое были из городских низов Цюриха и Мюнхена — и, без всякого сомнения, к Каину.

— Это Черняк, — сказал Джиллет, глядя в отчет. — По крайней мере, я полагаю, что это Черняк. Мне это имя знакомо и ассоциируется с одним из досье на Каина.

— И не случайно, — ответил Маннинг, — впервые оно появилось в докладе Джи-два восемнадцать месяцев тому назад и вновь всплыло год спустя.

— Иначе говоря, шесть месяцев тому назад, — мягко вставил Эббот.

— Да, сэр, — продолжал полковник, — если кого и можно назвать настоящим отребьем, так это Черняка. Во время войны он был завербован в Чехословакии, работал в Дахау как специалист по допросам со знанием трех языков и проявил там крайнюю жестокость. Он посылал поляков, словаков и евреев на расстрел, вырвав у них путем пыток и подлогов признания во всевозможных преступлениях, как требовало командование лагеря. Он шел на все, чтобы снискать расположение своих хозяев, и самым страшным садистам не снились его подвиги. Но о чем они не догадывались, так это о том, что он собирал и систематизировал сведения об их подвигах. После войны он бежал, лишился обеих ног, подорвавшись на мине, после чего весьма благополучно существовал за счет вымогательств у коллег по Дахау. Каин нашел его и использовал как посредника для получения платы за убийства.

— Позвольте! — энергично возразил Ноултон. — Мы раньше занимались делом этого Черняка. Если помните, первым его раскрыло наше Управление. Мы бы давно это сделали, если бы не вмешался государственный департамент, действуя в интересах некоторых влиятельных антисоветски настроенных лиц в Бонне. Вы полагаете, что Каин использовал Черняка, но вы в этом не можете быть уверены, так же как и мы.

— Мы знаем это наверняка, — отрезал Маннинг. — Семь с половиной месяцев назад поступило сообщение о человеке, который держит ресторан под названием «Три альпийские хижины». Стало известно, что он служит связным между Каином и Черняком. Несколько недель мы держали его под наблюдением, но ничего не нашли. Мелкая пешка в уголовном мире Цюриха — и все. Мы не долго с ним возились. — Полковник сделал паузу, довольный тем, что все глаза были обращены на него. — Узнав про убийство Черняка, мы предприняли рискованный ход. Пять дней тому назад двое наших людей спрятались в «Трех хижинах», когда ресторан закрылся. Они прижали владельца и обвинили его в сделках с Черняком и работе на Каина. Они разыграли целое представление. И представьте себе, как они поразились, когда тот раскололся, буквально рухнул перед ними на колени и стал просить защиты. Он признал, что Каин был в Цюрихе в ту ночь, когда убили Черняка, что, собственно, он в ту ночь видел Каина и речь шла о Черняке. В крайне негативном смысле.

Военный вновь сделал паузу, тишину нарушил лишь Дэвид Эббот, который присвистнул, не выпуская изо рта свою трубку.

— А вот это действительно сильно сказано, — заметил Монах.

— Почему Управление не получило сведений о донесении, полученном вами семь месяцев назад? — жестко спросил Ноултон из ЦРУ.

— Они не подтвердились.

— В ваших руках. В наших могло быть иначе.

— Возможно. Я признал, что мы недостаточно долго им занимались. Не хватает персонала. Кто из нас может себе позволить бесконечно вести непродуктивную слежку?

— Мы бы разделили с вами эту заботу, если бы знали.

— А мы бы избавили вас от хлопот о брюссельском досье, если бы нам про него сказали.

— Откуда была наводка? — нетерпеливо спросил Маннинга Джиллет.

— Она поступила анонимно.

— И вы этим удовлетворились? — Птичье выражение лица Джиллета передавало его удивление.

— Это одна из причин, почему первоначальное наблюдение было ограниченным.

— Да, разумеется, но вы хотите сказать, что потом к этому не возвращались?

— Естественно, мы это сделали, — раздраженно ответил полковник.

— Как видно, без особого рвения, — сердито продолжал Джиллет. — Вам не пришло в голову, что кто-нибудь в Лэнгли[67] или в СНБ мог бы помочь? Мог бы заполнить тот или иной пробел? Я согласен с Питером. Нас следовало информировать.

— Есть причина, по которой это не было сделано. — Маннинг перевел дух. В окружении менее военизированном это могло бы быть истолковано как вздох.

— Информатор дал нам понять, что, если в дело вмешаются другие ведомства, он больше не выйдет на контакт. Мы решили, что это условие придется выполнить. Так мы делали и прежде.

— Что вы говорите? — Ноултон отложил листок с отчетом и уставился на пентагоновского офицера.

— Тут нет ничего нового, Питер. У каждого из нас свои источники, и мы их бережем.

— Это мне известно. Именно потому вам не было сказано про Брюссель.

Установившееся на некоторое время молчание было прервано жестким голосом Альфреда Джиллета из Совета безопасности:

— Как часто «мы делали это прежде», полковник?

— Что? — Маннинг посмотрел на Джиллета, зная, что Дэвид Эббот следит за ними обоими.

— Я хотел бы знать, сколько раз вас просили держать ваши секреты при себе. Я имею в виду то, что относится к Каину, разумеется.

— Полагаю, немало.

— Вы полагаете?

— По большей части.

— А вы, Питер? Как насчет ЦРУ?

— Мы жестко ограничены условиями глубинного рассеивания.

— Ради Бога, что это значит? — Вопрос последовал от того из участников совещания, от которого его меньше всего ожидали: его задал конгрессмен из Надзора. — Поймите меня правильно, я еще не вступил в обсуждение. Просто я хочу понять, о чем идет речь. — Он обратился к человеку из ЦРУ: — Что это такое вы только что сказали? Глубинное что?

— Рассеивание, конгрессмен Уолтерс. По досье Каина. Мы бы рисковали потерей информаторов, если бы привлекли к ним внимание других разведывательных органов. Уверяю вас, это обычная практика.

— Звучит так, словно речь идет об искусственном осеменении телки.

— И результаты примерно те же. Гарантия от перекрестного оплодотворения, которое способно испортить породу. И соответственно — отсутствие перекрестной проверки для выявления неточности в данных.

— Красиво сказано, — заметил Эббот, одобрительно сморщив свое шишковатое лицо, — но я не уверен, что понял вас.

— Я бы сказал, что все яснее ясного, — ответил человек из СНБ, глядя на полковника Маннинга и Питера Ноултона. — Два наиболее активных разведывательных органа страны получали информацию о Каине последние три года и не взаимодействовали на предмет выявления ложных данных. Мы просто принимали всю информацию за достоверные сведения, накапливали ее и хранили.

— Мы тут уже долго ходим вокруг да около — я бы сказал, слишком долго, — но ничего нового для себя я здесь не услышал, — сказал Монах. — Доносчики народ хитрый и осторожный, они ревниво оберегают свои контакты. Из благородных побуждений этим делом никто не занимается, только ради выгоды.

— Боюсь, вы не придали значения тому, что я имел в виду. — Джиллет снял очки. — Я уже сказал, что меня встревожило то обстоятельство, что так много убийств приписываются Каину — приписываются ему здесь, — тогда как мне представляется, что самый изощренный убийца нашего времени, а может быть и вообще в истории, отходит на задний план. Я думаю, это неправильно. Я думаю, что именно Карлос — тот человек, на котором нам следует сосредоточиться. Что произошло с Карлосом?

— Я не согласен с вашим мнением, Альфред, — сказал Монах. — Время Карлоса прошло, наступило время Каина. Старые порядки меняются, приходят новые, и я подозреваю, в море плавают куда более кровожадные акулы.

— Не могу с вами согласиться. — Представитель Совета национальной безопасности сверлил своим совиным взглядом пожилого деятеля разведывательной службы. — Простите меня, Дэвид, но мне вдруг пришло в голову, что сам Карлос манипулирует этим Комитетом. Уводит от себя внимание, заставляя нас сосредоточиться на предмете гораздо меньшей важности. Мы тратим всю нашу энергию, гоняясь за беззубой песочной акулой, в то время как молот-рыба разгуливает на свободе.

— Никто не забывает про Карлоса, — возразил Маннинг, — просто он теперь не так активен, как Каин.

— Возможно, — холодно сказал Джиллет, — именно в это Карлос и хочет заставить нас поверить. И, видит Бог, мы в это поверили.

— А вы сомневаетесь? — спросил Эббот. — Список Каиновых деяний просто ошеломляет.

— Сомневаюсь ли я? — переспросил Джиллет. — Вот в чем вопрос, не так ли? Но кто из нас может знать наверняка? Это тоже уместный вопрос. Сейчас мы установили, что Пентагон и Центральное разведывательное управление действовали в буквальном смысле независимо друг от друга, даже не совещаясь относительно достоверности своих источников.

— Традиция, редко нарушаемая в этом городе, — усмехнулся Эббот.

Вновь вмешался конгрессмен из Надзора:

— К чему вы клоните, мистер Джиллет?

— Я бы хотел иметь больше информации о некоем Ильиче Рамиресе Санчесе. Это…

— Карлос, — сказал конгрессмен. — Помню, читал где-то. Ясно. Благодарю. Продолжим, джентльмены.

Маннинг быстро заговорил:

— Давайте вернемся к Цюриху. Мы рекомендуем заняться Каином. Мы можем дать знать людям из Verbrecherwelt,[68] мобилизовать всех наших информаторов, запросить содействия у цюрихской полиции. Нельзя больше терять ни одного дня. Человек в Цюрихе — это Каин.

— Тогда как же Брюссель? — Ноултон из ЦРУ спрашивал и каждого сидящего за столом, и самого себя. — Метод Каинов, информаторы твердили в один голос. С какой целью?

— Очевидно, с целью скормить вам фальшивую информацию, — сказал Джиллет. — Прежде чем предпринять какие-либо решительные меры в Цюрихе, я полагаю, каждому из вас стоит еще раз просмотреть досье Каина и перепроверить все поступившие данные. Пусть все ваши европейские отделения займутся каждым информатором, который столь чудесным образом явился, чтобы предложить вам сведения. Подозреваю, что вы можете найти здесь нечто для вас неожиданное: искусную руку Рамиреса Санчеса.

— Раз уж вы так настаиваете на разъяснениях, Альфред, — перебил его Эббот, — почему бы не рассказать нам о неподтвержденном происшествии, имевшем место полгода тому назад? Похоже, мы завязли. Это могло бы нам помочь.

Впервые за время совещания решительный посланец Совета национальной безопасности, казалось, заколебался.

— В середине августа из надежного источника в Эксан-Провансе нам дали знать, что Каин направляется в Марсель.

— В августе? — воскликнул полковник. — В Марсель? Леланд! Посол Леланд был убит в Марселе. В августе!

— Но из этого ружья стрелял не Каин. Это была работа Карлоса, как установлено. Калибр оружия тот же, что и в предыдущих случаях. Есть три описания неизвестного темноволосого мужчины, замеченного на четвертом и пятом этажах дома на набережной с сумкой в руках. Никаких сомнений, что Леланд был убит Карлосом.

— Бога ради, — взревел офицер. — И это — после всего, после убийства! На Леланде был один важный контракт — это вам не приходило в голову? Он был военным достоянием! Проклятье, он мог бы сегодня быть в живых! Если бы мы знали про Каина, мы могли бы прикрыть Леланда.

— Маловероятно, — спокойно ответил Джиллет, — Леланд был не из тех, кто согласен жить в бункере. И принимая во внимание его стиль жизни, туманное предупреждение вряд ли достигло бы цели. Кроме того, если бы наш замысел удался, предупреждение Леланда было бы контрпродуктивным.

— Каким образом? — резко спросил Монах.

— Объясню. Наш источник должен был выйти на контакт с Каином от полуночи до трех часов ночи на улице Сарразен 23 августа. Леланд не ожидался раньше 25-го. Как я уже сказал, если бы наш замысел удался, то мы бы взяли Каина. Но не получилось, Каин не появился.

— И ваш источник настоял на сотрудничестве исключительно с вами, — добавил Эббот, — исключая всех остальных.

— Да, — кивнул Джиллет, безуспешно пытаясь скрыть смущение. — По нашим расчетам, Леланд ничем не рисковал, — что и подтвердилось в отношении Каина, — а шансы для захвата были выше, чем когда-либо. Мы наконец нашли человека, готового опознать Каина. Кто-нибудь из вас действовал бы иначе?

Молчание. На сей раз его прервал проницательный конгрессмен из Теннесси, протянув:

— Господь Всемогущий… Что за пустозвоны!

Тишину нарушил задумчивый голос Дэвида Эббота:

— Поздравляю вас, сэр, вы первый честный человек, присланный с холма.[69] То, что вы не поддались воздействию разреженной атмосферы этого невероятно секретного собрания, не ускользнуло ни от одного из нас. Это отрезвляет.

— Боюсь, что конгрессмен не уловил всей деликатности…

— Помолчали бы лучше, Питер, — оборвал Монах. — Полагаю, конгрессмен хочет что-то сказать.

— Совсем немного, — подтвердил Уолтерс. — Я думаю, всем вам больше двадцати одного года, то есть на вид больше, и можно ожидать, что вы кое-что понимаете. Можно ожидать, что вы способны вести осмысленный разговор, обмениваться информацией, соблюдая при этом доверительность, и искать общих решений. Вместо этого вы собачитесь, как кучка подростков из-за дешевого латунного колечка. Это очень скверный способ расходовать деньги налогоплательщиков.

— Вы излишне упрощаете, конгрессмен, — перебил его Джиллет. — Вы говорите о каком-то утопическом механизме выявления фактов. Такого не бывает.

— Я говорю о разумных людях, сэр. Я юрист и, прежде чем пришел в этот Богом забытый балаган, постоянно имел дело с конфиденциальной информацией. Что нового я могу тут узнать?

— И какова же ваша точка зрения? — спросил Монах.

— Мне требуются объяснения. Больше полутора лет я заседал в подкомитете палаты представителей по убийствам. Перепахал там тысячи страниц с сотнями имен и вдвое большим числом версий. Думаю, нет такого предполагаемого заговора или подозреваемого в убийстве, о котором я бы не знал. Я жил с этими именами и версиями почти два года, пока не решил, что больше там учиться нечему.

— Я бы сказал, ваша компетентность впечатляет, — вставил Эббот.

— Я тоже так полагал и потому принял кресло в Надзоре. Я думал, что смогу внести реальный вклад в дело, но теперь в этом не уверен. Я вдруг стал думать: а что я действительно знаю?

— Почему? — с тревогой спросил Маннинг.

— Потому что я сижу тут и слушаю, как вы, четверо специалистов, описываете операцию, продолжающуюся уже три года, в которой задействованы сети сотрудников и информаторов, основные разведывательные центры по всей Европе — и все сосредоточено на человеке, чей «список деяний» ошеломляет. Я правильно выражаю суть?

— Продолжайте, — тихо сказал Эббот. — Что вы хотите спросить?

— Кто он такой? Кто, черт побери, этот Каин?

Глава 16

Молчание длилось ровно пять секунд, в продолжение которых каждый из присутствующих обводил взглядом остальных, кто-то откашлялся и ни один не шевельнулся в кресле. Словно одно решение было принято без всякого обсуждения: увертки исключались. От конгрессмена Уолтерса нельзя было отделаться уклончивыми рассуждениями о секретности тайных операций. Пустозвонство кончилось.

Дэвид Эббот положил свою трубку на стол, дав сигнал к началу:

— Чем меньше человек, подобный Каину, будет известен публике, тем лучше для всех.

— Это не ответ, — заявил Уолтерс, — но полагаю, это начало ответа.

— Верно. Он профессиональный убийца, то есть опытный специалист, владеющий большим количеством приемов умерщвления. Это умение он продает без каких бы то ни было политических или личных мотивов. Это бизнес, приносящий ему доход, а доход повышается в прямой пропорции к росту его репутации.

Конгрессмен кивнул:

— Стало быть, держа как можно крепче колпак над этой репутацией, вы не даете хода бесплатной рекламе.

— Точно. В этом мире немало маньяков, имеющих слишком много настоящих или воображаемых врагов, которых бы легко потянуло к Каину, знай они о нем. К сожалению, многие, больше чем нам бы хотелось допустить, уже о нем знают. На сегодня ему смело можно приписать тридцать восемь убийств и от двенадцати до пятнадцати — с известной долей вероятности.

— Этот самый его «список деяний»?

— Да. И мы проигрываем сражение. С каждым новым убийством репутация его растет.

— Какое-то время о нем не было слышно, — сказал Ноултон из ЦРУ. — Еще недавно в течение нескольких месяцев мы думали, что его самого убрали. Было несколько случаев, в которых сами убийцы были ликвидированы. Мы полагали, что он мог быть одним из них.

— Например? — спросил Уолтерс.

— Один мадридский банкир, который финансировал взятки для корпорации «Европолитен» по правительственным закупкам в Африке. Он был застрелен из машины на Пасео-де-ла-Кастелана. Шофер-телохранитель пристрелил и водителя и убийцу. Одно время мы думали, что убийцей был Каин.

— Я вспоминаю этот случай. Кто мог за это заплатить?

— Сколько угодно компаний, желавших поставлять недолговечным диктаторам автомобили с позолотой и роскошные клозеты, — ответил Джиллет.

— Кто еще?

— Шейх Мустафа Халик в Омане, — сказал полковник Маннинг.

— Сообщалось, что он был убит в неудавшейся попытке переворота.

— Там было по-другому, — пояснил офицер. — Попытки переворота не было, это подтвердили информаторы Джи-два. Халик был непопулярен, но другие шейхи не дураки. История с переворотом была придумана как прикрытие для убийства, которое могло соблазнить профессиональных убийц. Казнили трех беспокойных пешек из офицерского корпуса, чтобы придать достоверность выдумке. Какое-то время мы думали, что одним из них мог быть Каин. По времени это совпадало с приостановкой его активности.

— Кто мог заплатить Каину за убийство Халика?

— Мы сами постоянно задавали себе этот вопрос, — сказал Маннинг. — Единственное объяснение поступило от информатора, которого невозможно было проверить. Он утверждал: Каин сделал это, чтобы доказать, что ему подобная задача по плечу. Нефтяные шейхи путешествуют с самой надежной в мире охраной.

— Есть еще несколько десятков случаев, — добавил Ноултон, — когда по той же схеме были убиты весьма строго охраняемые лица, и поступили сведения, уличавшие Каина.

— Понятно. — Конгрессмен взял в руки листок с отчетом о цюрихском случае. — Но, как я догадываюсь, вы не знаете, кто он такой.

— Нет и двух одинаковых его описаний, — вмешался Эббот. — Каин, по-видимому, виртуоз перевоплощения.

— Между тем его видели, с ним разговаривали. Ваши источники, информаторы, этот человек в Цюрихе. Никто из них не может открыто выступить свидетелем, но вы наверняка их допросили. У вас должен быть словесный портрет, должно быть хоть что-нибудь.

— У нас немало «чего-нибудь», — ответил Эббот, — но только не надежное описание. Каин никогда не показывается при дневном свете. Встречи он назначает по ночам, в темных помещениях или аллеях. Если когда-нибудь он и встречался одновременно больше чем с одним человеком, то мы об этом не знаем. Нам говорили, что его никогда не видели стоящим, он всегда сидит — в тускло освещенном ресторане, или в угловом кресле, или в машине. Иногда он носит крупные очки, иногда нет. На одной встрече волосы у него могут быть темными, на другой светлыми или рыжими, или он может надеть шляпу.

— Язык?

— Здесь мы ближе, — сказал представитель ЦРУ, торопясь похвастать результатами работы своего ведомства, — беглый английский и французский и некоторые восточные диалекты.

— Диалекты? Какие диалекты? Какого языка?

— Вьетнамского.

— Вьет… — Уолтерс подался вперед. — Почему у меня такое ощущение, что мы подходим к чему-то, о чем вы не хотели бы мне сообщать?

— Потому что вы, вероятно, сильны в перекрестных допросах, советник. — Эббот чиркнул спичкой и разжег свою трубку.

— Более или менее, — согласился конгрессмен. — Так в чем дело?

— Каин, — сказал Джиллет, быстро и с непонятным выражением взглянув на Дэвида Эббота, — мы знаем, откуда он.

— Откуда?

— Из Юго-Восточной Азии, — ответил Маннинг с таким видом, словно сдерживал боль от ножевого ранения. — Как мы полагаем, он овладел диалектами, благодаря которым может общаться с населением горных районов вдоль камбоджийско-лаосской границы, а также в сельской местности Северного Вьетнама. В этих данных мы уверены, все совпадает.

— Совпадает с чем?

— Операция «Медуза». — Полковник взял большой плотный конверт слева от него. Открыл, вынул одну брошюрку из нескольких других и положил перед собой. — Это досье Каина, — указал он кивком на конверт. — А здесь материалы о «Медузе», некоторые из них во всяком случае могут иметь отношение к Каину.

Конгрессмен откинулся в кресле, чуть язвительная усмешка покривила его губы:

— Знаете, джентльмены, вы меня поражаете своими впечатляющими названиями. Вот это — просто находка: нечто страшное и отвратительное. Вы, наверное, таким вещам обучаетесь. Продолжайте, полковник. Что это за «Медуза»?

Маннинг взглянул на Дэвида Эббота и заговорил:

— Это тайное формирование на основе принципа «найти и уничтожить», предназначавшееся для операций в тылу врага во время вьетнамской войны. В конце шестидесятых — начале семидесятых были сформированы команды из американских, французских, британских, австралийских и туземных добровольцев для действий на территории, занятой северными вьетнамцами. Их основными задачами были нарушение вражеских линий коммуникаций и снабжения, выявление местоположения лагерей для пленных и не в последнюю очередь убийство сельских руководителей, известных своим сотрудничеством с коммунистами, равно как и командного состава противника, когда это возможно.

— Это была война на войне, — перебил Ноултон. — К сожалению, расовые различия во внешнем облике и языках делали участие в ней несравнимо более опасным, чем, скажем, в германском или датском подполье или во французском Сопротивлении во время Второй мировой войны. Поэтому вербовка на Восток не всегда сопровождалась таким тщательным отбором, как это могло бы быть.

— Таких команд было несколько десятков, — продолжал полковник, — а состояли они из кого угодно, начиная с бывших морских офицеров, хорошо знавших береговые линии, до французских плантаторов, для которых единственной надеждой на возможность компенсации потерь была победа американцев. Там были британские и австралийские бродяги, жившие в Индокитае по многу лет, а рядом американские армейские офицеры и штатские кадровые разведчики. Кроме того, там неизбежно присутствовала значительная доля уголовников. В основном контрабандисты — те, что занимались переброской оружия, наркотиков, золота и бриллиантов по всему району Южно-Китайского моря. Когда дело касалось ночных посадок и троп в джунглях, они были ходячими справочниками. Многие из тех, кого мы нанимали, были дезертирами и беглыми из Соединенных Штатов, встречались и образованные, но все как один весьма расторопные. Мы нуждались в их опыте.

— Да это полный срез добровольчества, — перебил его конгрессмен. — Закоснелые вояки, британские и австралийские бродяги, французские колонисты, полицейские и воры. Как вам удавалось с ними работать?

— С каждым — в меру его аппетитов, — ответил Джиллет.

— Посулы, — уточнил полковник, — обещания чинов, продвижения по службе, прощения, прямые наличные выплаты, а во многих случаях возможность что-то украсть в ходе самой операции. Знаете, все они были слегка не в себе, мы это понимали. Обучали их секретно, применяя шифры, методам перемещения, организации ловушек, умерщвления. Даже армейское командование в Сайгоне об этом не знало. Как упомянул Питер, рисковали они невероятно: пленение означало пытки и казнь. Цена была высокой, и они ее платили. Обычные люди сказали бы о них, что это сборище сумасшедших, но, когда дело касалось подрывных операций и убийств, то были настоящие гении. Особенно в убийствах.

— Какова же была цена?

— С операции «Медуза» не вернулись около девяноста процентов участников. Но тут один подвох: среди невернувшихся были и такие, что и не собирались возвращаться.

— Из категории воров и беглых?

— Да. Некоторые украли у «Медузы» кругленькие суммы. Мы полагаем, что Каин был одним из таких.

— Почему?

— Судя по его modus operandi.[70] Он использует шифры, ловушки, методы убийства и передвижения, разработанные и усовершенствованные при подготовке «Медузы».

— Тогда, Бога ради, — воскликнул Уолтерс, — у вас же есть прямой способ его идентифицировать. Меня не интересует, где они у вас зарыты — и я вполне уверен, что вы не хотите предавать их гласности, — но я догадываюсь, что записи велись.

— Да, велись, и мы их извлекли из секретных архивов, включая вот эти материалы. — Офицер положил руку на лежащую перед ним папку. — Мы изучили все, просмотрели списки чуть ли не под микроскопом, заложили данные в компьютеры, словом, все, что только могло прийти в голову. Но остались там же, где начали.

— Невероятно, — сказал конгрессмен, — или невероятная некомпетентность.

— Ни в коем случае, — возразил Маннинг, — посмотрите, что это за человек, посмотрите, с кем мы имеем дело. После войны Каин приобрел известность почти по всей Восточной Азии, от Токио на севере через Филиппины, Малайзию и Сингапур с заходами в Гонконг, Камбоджу и Калькутту. Примерно два с половиной года тому назад в наши азиатские отделения и посольства стали поступать сообщения о том, что действует наемный убийца. Что зовут его Каин. Что он — высокопрофессионален, безжалостен. Эти сообщения стали повторяться с тревожной частотой. Казалось, что Каин замешан в каждом заметном убийстве. Информаторы могли позвонить в посольство среди ночи или остановить атташе на улице — и всегда с одним сообщением. Всюду был Каин, только он. Убийства в Токио, взрыв автомобиля в Гонконге, караван наркотиков, попавший в засаду в Золотом треугольнике, банкир, застреленный в Калькутте, посол, убитый в Моулмейне, русский инженер или американский бизнесмен, нашедшие смерть прямо на улицах Шанхая. Каин был повсюду, его имя шепотом произносили десятки проверенных информаторов в каждом жизненно важном секторе разведки. Но ни один из них, никто во всем Восточнотихоокеанском районе не мог помочь нам установить его личность. С чего нам было начинать?

— Но ведь теперь вы убедились, что он причастен к «Медузе»? — спросил конгрессмен из Теннесси.

— Да. Твердо.

— Так с персональных досье «Медузы», черт возьми!

Полковник раскрыл брошюрку, вынутую им из дела Каина:

— Вот список потерь. Среди пропавших без вести белых участников операции «Медуза» — когда я говорю «пропавших без вести», то имею в виду исчезнувших бесследно, — так вот, среди них семьдесят три американца, сорок шесть французов, тридцать девять австралийцев, двадцать четыре британца и около пятидесяти белых мужчин, завербованных в Ханое из нейтралов и подготовленных в полевых условиях. Из этих большинство так и остались нам неизвестны. Больше двухсот тридцати вариантов. Сколько здесь тупиков? Кто остался в живых? Кто убит? Если бы мы даже установили имена всех, кто действительно выжил, то кто они теперь? Мы даже не знаем наверняка, какой Каин национальности. Мы думаем, что он американец, но доказательств нет.

— Каин — один из побочных мотивов нашего постоянного давления на Ханой с целью проследить судьбу пропавших без вести, — объяснил Ноултон. — Мы сверяем эти имена со списками личного состава подразделений.

— Но здесь опять подвох, — добавил армейский офицер, — среди личного состава участников «Медузы» были агенты ханойской контрразведки. Они знали об операции, и мы никогда не исключали возможность такого проникновения. Форму они не носили. Отчетность не требовалась.

Уолтерс протянул руку.

— Можно взглянуть? — спросил он, указывая на сшитые страницы.

— Разумеется. — Офицер передал досье конгрессмену. — Вы, конечно, понимаете, что эти имена продолжают оставаться засекреченными, как и сама операция «Медуза».

— Кто принял такое решение?

— Это распоряжение череды президентов, основанное на рекомендации Объединенного комитета начальников штабов. Оно было поддержано Комитетом по вооруженным силам сената.

— Значительная огневая мощь, не так ли?

— Было сочтено, что это в национальных интересах, — сказал представитель ЦРУ.

— В таком случае не буду спорить, — согласился Уолтерс, — отголосок подобной операции вряд ли послужил бы к славе отечества. Мы не готовим убийц и тем более не используем их на поле боя. — Он пробежал глазами страницы. — А где-то здесь затесался убийца, которого мы обучили, использовали в бою и теперь не можем найти.

— Полагаем, что так, — согласился полковник.

— Вы говорите, он сделал себе репутацию в Азии, но перебрался в Европу. Когда?

— Около года тому назад.

— Почему? Есть какие-нибудь предположения?

— Есть одно, я считаю, очевидное, — сказал Питер Ноултон. — Он стал слишком разбрасываться. Что-то у него пошло не так, как надо, и он почувствовал опасность. Он был белым убийцей среди азиатов — положение не слишком надежное, пришла пора уносить ноги. О репутации беспокоиться не приходилось, работы на европейском континенте хватит с избытком.

Дэвид Эббот откашлялся.

— Я бы предложил иную версию, основанную на том, что Альфред сказал несколько минут назад. — Монах сделал паузу и почтительно кивнул в сторону Джиллета. — Он заметил, что мы вынуждены сосредоточиться на «беззубой песочной акуле, когда молот-рыба разгуливает на свободе». Кажется, так, хотя я, возможно, повторяю не дословно.

— Да, — согласился Джиллет. — Я, конечно, имел в виду Карлоса. Не Каином нам следует заниматься, а Карлосом.

— Безусловно, Карлосом. Это самый неуловимый убийца в современной истории, человек, которого многие из нас считают ответственным — в той или иной мере — за самые трагические убийства нашего времени. Вы, Альфред, были совершенно правы, а я в известном смысле заблуждался. Мы не можем себе позволить забыть о Карлосе.

— Благодарю, — сказал Джиллет. — Я рад, что сумел в этом убедить.

— Сумели. Во всяком случае, меня. Но тем самым навели на следующее соображение. Представьте себе искушение для такого человека, как Каин, вынужденного действовать в краях с климатом парной, кишащих бродягами и беглыми преступниками, где правящие режимы погрязли в коррупции. Как он должен завидовать Карлосу, как должен ревновать к более стремительному, яркому и роскошному миру Европы! Как часто говорил он себе: «Я лучше Карлоса». При всем хладнокровии эти молодцы чудовищно самолюбивы. Я полагаю, что он перебрался в Европу, чтобы обрести этот лучший мир и… сместить Карлоса с престола. Претендент, сэр, желает завладеть титулом. Он хочет быть первым.

Джиллет внимательно смотрел на Монаха.

— Интересная теория.

— И если я верно вас понял, — вставил конгрессмен из Надзора, — взяв Каина, мы можем выйти на Карлоса.

— Точно.

— Я не уверен, что понял, — недовольно сказал разведчик. — Почему?

— Два жеребца в одном загоне, — ответил Уолтерс, — не поладят.

— Первый своего титула по доброй воле не уступит. — Эббот потянулся к трубке. — Он сражается с остервенением, только чтобы его удержать. Как сказал конгрессмен, мы продолжаем выслеживать Каина, но при этом не должны упускать из вида и другие звериные следы в лесу. А когда и если мы найдем Каина, возможно, нам надо будет повременить. Подождать, пока Карлос сам им не займется.

— Тогда и брать обоих, — добавил полковник.

— Чрезвычайно ясный план действий, — подвел итог Джиллет.


Встреча закончилась, ее участники стали расходиться. Дэвид Эббот стоял рядом с пентагоновским полковником, который собирал страницы досье «Медузы». Он взял листы со списками потерь, собираясь приобщить их к делу.

— Можно взглянуть? — спросил Эббот. — У нас в Сороковом нет копии.

— Таковы были инструкции, — ответил офицер, протягивая скрепленные листы собеседнику. — Я думал, они поступили от вас. Всего три копии. Здесь, в Управлении и в СНБ.

— Они поступили от меня. — Молчаливый Монах добродушно улыбнулся. — Слишком много штатских в моем районе города.

Полковник отвернулся, чтобы ответить на вопрос конгрессмена из Теннесси. Дэвид Эббот не слышал разговора, быстро пробегая глазами колонки имен. Он был встревожен. Некоторые вычеркнутые имена сопровождались объяснениями. Этого допускать нельзя. Никогда. Где оно? Он был единственным человеком в комнате, который знал имя, и почувствовал, как застучало в груди, когда осталась последняя страница. Имя было в списке.

Борн, Джейсон Ч. Последнее известное местопребывание: Тамкуан. Что же произошло?


Рене Бержерон швырнул телефонную трубку. Голос он контролировал не намного лучше, чем жесты:

— Мы проверили все кафе, все рестораны и бистро, в которых она когда-либо бывала.

— Ни в одном парижском отеле он не зарегистрирован, — откликнулся оператор пульта, сидевший у второго телефона. — Прошло уже два часа, ее, возможно, нет в живых. А если еще жива, то может позавидовать мертвым.

— Что она может ему рассказать? — задумчиво проговорил Бержерон. — Меньше нас; она ничего не знает про старика.

— Достаточно. Она звонила на Парк Монсо.

— Она передавала сообщения, но кому — точно не знает.

— Зато знает зачем.

— Это знает и Каин, можешь быть уверен. И с Парк Монсо он может крепко просчитаться. — Модельер подался вперед, его мощные мускулы напряглись, когда он, глядя на седовласого оператора, сплел пальцы. — Расскажи еще раз все, что запомнил. Почему ты так уверен, что он — Борн?

— Этого я не утверждаю. Я сказал, что он — Каин. Если ты верно описал его почерк, это он.

— Борн и есть Каин. Мы нашли его по материалам «Медузы». Поэтому и наняли тебя.

— Тогда это Борн, но он использовал другое имя. Конечно, в «Медузе» было немало таких, кто не мог позволить себе назваться настоящим именем. Псевдонимы им гарантировались, у них было уголовное прошлое. Он явно из таких.

— Почему? И другие исчезали. Ты исчез.

— Я бы мог сказать — потому, что он был здесь, на Сент-Оноре, и этого было бы достаточно. Но тут больше, гораздо больше. Я видел, как он работает. Я был назначен в одну операцию, которой он командовал, такое не забудешь, как и его самого. Этот человек может — должен — быть вашим Каином.

— Расскажи.

— Мы спустились ночью на парашютах в секторе под названием Тамкуан. Нам предстояло вызволить одного американца по имени Уэбб из рук Вьетконга. Мы этого не знали, но шансы выжить были мизерными. Даже полет из Сайгона был жуткий: штормовой ветер на высоте тысячи футов и такая вибрация, что казалось, самолет на части развалится. И все-таки он велел нам прыгать.

— И вы прыгнули?

— Под дулом пистолета. Каждый под прицелом подходил к люку. Можно было как-то спастись от стихии, но не от пули в черепе.

— Сколько вас было?

— Десятеро.

— Вы могли бы с ним справиться.

— Ты его не знаешь.

— Продолжай, — сказал Бержерон, сосредоточиваясь; он не шелохнулся за столом.

— Восемь человек собрались после приземления. Двое, как мы подумали, прыжка не пережили. Удивительно, что выжил я. Я был старше всех и не так чтобы богатырь, но я знал местность, поэтому меня и послали. — Седовласый помолчал, качая головой при воспоминании. — Не прошло и часа, как мы поняли, что это была ловушка. Мы удирали сквозь джунгли, как ящерицы. А по ночам он уходил через разрывы мин и гранат. Убивать. Возвращался всегда перед рассветом, подгонять нас все ближе и ближе к базовому лагерю. Тогда я думал, что это настоящее самоубийство.

— Почему вы соглашались? Он как-то вас убедил, вы же были из «Медузы», не солдаты.

— Он сказал, что это единственный способ выбраться живыми, и тут он был прав. Мы оказались далеко за линией фронта. Требовались припасы, которые можно было найти только в базовом лагере, если нам удастся его взять. Он сказал, что мы должны его взять, что выбора у нас нет. Если бы кто-нибудь вздумал возразить, он бы пустил ему пулю в лоб — мы это знали. На третью ночь мы взяли лагерь и нашли там человека по имени Уэбб. Он был еле жив, но еще дышал. Еще мы нашли двух пропавших из нашей команды. Эти были вполне живы и ошалели от того, что произошло. Один белый и один вьетнамец. Вьетконг заплатил им, чтобы они заманили нас в ловушку — его, как я понимаю.

— Каина?

— Да. Вьетнамец увидел нас первым и удрал. Белого Каин тут же пристрелил. Просто подошел к нему и разнес ему башку.

— Он привел вас обратно? Через линию фронта?

— Да, четверых и того, Уэбба. Пятеро погибли. Я тогда подумал, что, должно быть, разговоры о том, что он самый высокооплачиваемый наемник в «Медузе», не выдумка.

— В каком смысле?

— Он самый хладнокровный человек из всех, кого я видел, самый опасный и крайне непредсказуемый. Тогда я подумал, что для него это странная война. Он был Савонарола, но без религиозных убеждений, лишь со своей причудливой моралью, полностью сосредоточенный на себе. Все люди были его враги, особенно лидеры — и он ни в грош не ставил ни одну из воюющих сторон.

Рассказчик опять помолчал. Глаза его смотрели на пульт, а память явно была обращена куда-то за тысячи миль, в прошлое.

— Не забывай, что в «Медузе» собрались люди разные и отчаявшиеся. У некоторых ненависть к коммунистам была близка к паранойе. Убей коммуниста, и Христос тебе улыбнется — странный образчик христианского вероучения. Другие, вроде меня, лишились всего при Вьетмине. Единственной надеждой вернуть свое была победа американцев в этой войне. Франция покинула нас после Дьенбьенфу. Но существовали десятки таких, которые думали, что в «Медузе» можно нажить состояние. В сумках часто лежало по пятьдесят — семьдесят пять тысяч американских долларов. Курьер, прикарманивший половину, после десяти — пятнадцати переходов мог удалиться на покой в Сингапур или Куала-Лумпур или наладить собственную сеть по сбыту наркотиков в Золотом треугольнике. Но и помимо непомерной оплаты, — а часто и отпущения прежних грехов — возможности представлялись неограниченные. Именно к такой категории людей я относил этого диковинного человека. Он был современным пиратом в полном смысле слова.

Бержерон разнял руки:

— Подожди. Ты употребил выражение «операция, которой он командовал». В «Медузе» были люди военные. Ты уверен, что он не был американским офицером?

— Наверняка американец, но не военный.

— Почему?

— Он ненавидел все военное. Его презрение к сайгонскому командованию сквозило в каждом его решении. Он считал армию сборищем дураков и невежд. Как-то в Тамкуане мы получили по рации приказ. Он оборвал прием и, не стесняясь в выражениях, сказал генералу, командовавшему полком, что подчиняться ему не станет. Армейский офицер навряд ли на такое решился бы.

— Если только он не собирался поставить крест на профессии, — сказал модельер. — Как, например, Париж: поставил крест на тебе, и ты ударился во все тяжкие в «Медузе», обделывая свои собственные, не слишком патриотические делишки.

— Моя страна предала меня раньше, чем я продал ее, Рене.

— Вернемся к Каину. Ты говоришь, он не называл себя Борном? Как его тогда звали?

— Не помню. Я уже говорил, что у многих имена были ненастоящие. Для меня он был просто Дельтой.

— Дельтой Меконга?

— Нет, я думаю, это буква алфавита.

— Альфа, Браво, Чарли… Дельта, — задумчиво произнес Бержерон. — Но во многих операциях кодовое слово «Чарли» заменялось на «Каин», потому что «Чарли» стало синонимом слова «Конг». «Чарли» стало «Каином».[71]

— Совершенно верно. Так Борн передвинулся назад на одну букву и сделался Каином. Он мог бы выбрать себе «Эхо», или «Фокстрот», или «Зулус». Двадцать с чем-то других имен. Какая разница? Что ты имеешь в виду?

— Он выбрал «Каин» намеренно. Тут символика. Он хотел, чтобы сразу все было ясно.

— Ясно что?

— Что Каин заменит Карлоса. Подумай. Карлос по-испански то же, что по-английски Чарли. Кодовое слово «Каин» было заменой «Чарли» — Карлоса. Таково было его намерение с самого начала. Каин должен заменить Карлоса. И он хотел, чтобы Карлос знал это.

— И Карлос знает?

— Разумеется. Про него говорят в Амстердаме и Берлине, Женеве и Лиссабоне, Лондоне и здесь, в Париже. Каин доступен: можно заключить сделку, цены у него ниже, чем у Карлоса. Он подрывает, он постоянно подрывает положение Карлоса.

— Два матадора на одной арене. А может быть только один.

— Это будет Карлос. Кичливый воробей попался в наши силки. Он где-нибудь в двух часах езды от Сент-Оноре.

— Но где?

— Неважно. Мы его найдем. Он же нас нашел. Он вернется к нам, этого потребует его самолюбие. И тогда камнем упадет орел и схватит воробья. Карлос убьет его.


Старик поправил костыль под левой рукой, раздвинул черную портьеру и зашел в кабину для исповеди. Выглядел он плохо: на лице лежала смертная бледность, и он был доволен, что человек в облачении священника, сидящий за прозрачной занавеской, не может его разглядеть. Убийца мог не дать ему новой работы, если бы решил, что он слишком слаб, чтобы с нею справиться. Счет его жизни шел уже на недели, и надо было позаботиться о близких. Он заговорил:

— Ангелюс Домини.

— Ангелюс Домини, сын Божий, — донесся шепот, — благополучны ли дни твои?

— Они на исходе, но они стали благополучными.

— Да. Я думаю, это задание станет последним. Однако оно настолько важное, что твой гонорар будет впятеро больше обычного. Я думаю, он тебе пригодится.

— Спасибо, Карлос. Стало быть, ты знаешь.

— Знаю. Вот что ты должен сделать, и то, что ты услышишь, покинет этот мир вместе с тобой. Ошибке места быть не должно.

— Я всегда был точен и останусь таким до конца.

— Опочиешь с миром, старый друг. Это легче… Ты пойдешь во вьетнамское посольство и спросишь атташе по имени Фан Лок. Когда окажешься с ним один на один, скажи ему следующие слова: «Конец марта 1968 года. „Медуза“, сектор Тамкуан. Там был Каин. Другой тоже». Запомнил?

— Конец марта 1968 года, «Медуза», сектор Тамкуан. Там был Каин. Другой тоже.

— Он скажет тебе, когда прийти снова. Дело решится за несколько часов.

Глава 17

— Я думаю, теперь настала пора поговорить об одной fiche confidentielle из Цюриха.

— О Боже!

— Я не тот человек, которого вы ищете.

Борн схватил женщину за руку, удержал на месте, не позволил выбежать в многолюдный зал элегантного ресторана в Аржантей, неподалеку от Парижа. Павана завершилась, гавот закончился. Они были вдвоем в обитой бархатом кабинке — как в клетке.

— Кто вы? — Мадам Лавье с гримасой боли пыталась высвободить руку. На ее загримированной шее обозначились вены.

— Богатый американец, который живет на Багамах. Вы не верите?

— Мне следовало догадаться: ни расписок, ни чеков — одни наличные. Вы даже не посмотрели в счет.

— Равно как и на цены перед этим. Потому вы ко мне и подошли.

— Какая же я дура. Богачи всегда смотрят на цены, хотя бы ради удовольствия ими пренебречь.

Говоря это, Лавье оглядывалась по сторонам, высматривая свободный проход или официанта, которого можно было бы подозвать. И спастись бегством.

— Не надо, — сказал Джейсон, следивший за ее глазами, — это было бы глупо. Для нас обоих лучше поговорить.

Лавье смотрела на него. Посреди гула большого, тускло освещенного канделябрами помещения и доносившихся от соседних столов взрывов беззаботного смеха между ними повисло враждебное молчание.

— Я еще раз спрашиваю: кто вы такой?

— Мое имя значения не имеет. Пусть будет то, что я вам назвал.

— Бригс? Оно фальшивое.

— Как и Лярусс — имя того, кто взял напрокат машину и посадил в нее трех убийц у банка Валуа. Там у них ничего не вышло. Не вышло у них и сегодня на Новом мосту. Он от них ушел.

— О Боже, — воскликнула она, пытаясь вырваться.

— Я же сказал, не надо! — Борн крепче сжал ее руку и заставил опуститься на место.

— А если я закричу, мсье? — На этот раз напудренная маска исказилась злобой. Ярко-красная помада очертила оскал стареющего, загнанного в угол грызуна.

— Я закричу громче, — ответил Джейсон, — нас обоих выставят, и я не думаю, что на улице вы станете проявлять непокорность. Почему бы не поговорить? Мы можем кое-что узнать друг от друга. В конце концов, мы служащие, а не наниматели.

— Мне нечего вам сказать.

— Тогда начну я. Может быть, вы перемените свое решение. — Он осторожно ослабил хватку. Напряжение сохранялось на ее белом напудренном лице, но оно тоже несколько смягчилось. Она была готова слушать. — В Цюрихе вы заплатили свою цену. Мы тоже заплатили. По-видимому, больше вашего. Мы на хвосте у одного и того же человека. Мы знаем, зачем он нам нужен. — Он отпустил ее. — А вам зачем?

Она молчала примерно полминуты, испытующе рассматривая его сердитыми и все еще испуганными глазами. Борн знал, что поставил вопрос верно. Для Жаклин Лавье отказаться от разговора с ним было бы опасной ошибкой. Если впоследствии возникнут вопросы, это может стоить ей жизни.

— Кто это «мы»? — спросила она.

— Компания, которая желает получить свои деньги. Немалые деньги. Они у него.

— Значит, он овладел ими незаконно?

Джейсон знал, что надо быть начеку. Предполагалось, что он знает гораздо больше того, что знал на самом деле.

— Допустим, что дело спорное.

— Какой тут может быть спор? Деньги или его, или не его, вряд ли может быть какая-то середина.

— Теперь моя очередь, — сказал Борн. — Вы ответили вопросом на вопрос, а я от ответов не уклонялся. Итак, вернемся назад. Зачем он вам нужен? Почему частный телефон в одном из лучших магазинов на Сент-Оноре обслуживает какую-то карту из Цюриха?

— Это было сделано по заказу, мсье.

— Для кого?

— Вы в своем уме?

— Хорошо, пока оставлю это в стороне. Мы полагаем, что это нам и так известно.

— Невозможно!

— Может, да, а может, и нет. Стало быть, это был заказ… на убийство человека?

— Мне нечего вам сказать.

— А между тем минуту назад, когда я упомянул про машину, вы пытались сбежать. Это о чем-то говорит.

— Совершенно естественная реакция. — Жаклин Лавье дотронулась до ножки своего бокала. — Я устроила аренду машины. Я готова вам это сказать, потому что нет доказательств того, что я это сделала. Кроме этого, мне ничего не известно о случившемся. — Она вдруг схватила бокал, и на ее лице, похожем на маску, отразились едва сдерживаемые ярость и страх. — Что вы за люди?

— Я вам уже сказал. Компания, которая хочет вернуть свои деньги.

— Вы вмешиваетесь не в свое дело! Убирайтесь из Парижа! Не ввязывайтесь!

— С какой стати? Мы пострадавшая сторона и хотим выправить баланс. Мы имеем на это право.

— Никакого права вы не имеете! — фыркнула мадам Лавье. — Ошибка была ваша, и вы за нее заплатите!

— Ошибка? — Нужно быть очень осторожным. Вот оно, прямо под этой твердой оболочкой — сквозь лед проглядывали глаза правды. — Бросьте вы это. Кража — не ошибка, допущенная пострадавшим.

— Ошибка была в вашем выборе, мсье. Вы выбрали не того человека.

— Он украл миллионы в Цюрихе. Но это вы знаете. Он украл миллионы, и если вы думаете, что отберете их у него, — а это все равно что отобрать их у нас, — то вы очень сильно ошибаетесь.

— Деньги нам не нужны!

— Приятно узнать. Кто это «мы»?

— Кажется, вы сказали, что знаете.

— Я сказал, что у меня есть соображения на сей счет. Этого достаточно, чтобы засветить некоего Кёнига из Цюриха, д’Амакура здесь, в Париже. Если мы решим это сделать, то могут возникнуть большие затруднения, не правда ли?

— Деньги? Затруднения? О чем разговор? Все вы законченные идиоты, все! Я повторяю. Убирайтесь из Парижа! Не ввязывайтесь. Это уже не ваша забота.

— А мы не думаем, что ваша. Откровенно говоря, мы не считаем, что вы компетентны.

— Компетентны? — повторила Лавье, словно не веря своим ушам.

— Именно.

— Да имеете ли вы понятие о том, что говорите? О ком вы говорите?

— Это не важно. Если вы не отступитесь, то я порекомендую начать игру в открытую. Мы фальсифицируем улики, которыми, конечно, располагаем. Расскажем все про Цюрих, про банк Валуа. Обратимся в Сюрте, в Интерпол… ко всем и каждому, чтобы организовать на него охоту — большую охоту.

— Вы сумасшедший. И болван.

— Как бы не так. У нас есть друзья в очень важных инстанциях. Для начала мы раздобудем информацию. Мы будем ждать его в нужном месте и в нужное время. Мы его возьмем.

— Вы его не возьмете. Он опять исчезнет. Можете вы это понять? Он в Париже, и его ищет целый отряд людей, которых он не может знать. Ему удалось ускользнуть один раз, два раза, но на третий не выйдет! Теперь он в ловушке. Мы его туда заманили!

— Мы не хотим, чтобы вы заманивали его в ловушку. Это не в наших интересах. — Момент почти наступил, подумал Борн. Почти, но не совсем: надо, чтобы ее страх сравнялся с ее гневом. Чтобы она взорвалась и выдала правду. — Вот наш ультиматум, и вы будете отвечать за его передачу, в противном случае вас постигнет та же участь, что Кёнига и д’Амакура. Отмените этой же ночью вашу охоту. Если вы этого не сделаете, утром вступим в игру мы — поднимем шум. «Классики» станут самым популярным магазином на Сент-Оноре, но я не думаю, что такая популярность пойдет ему на пользу.

Напудренное лицо исказилось от возмущения:

— Вы не посмеете! Как вы смеете это говорить? Кто вы такие?

Чуть помолчав, он нанес удар:

— Группа лиц, которым не по душе ваш Карлос.

Мадам Лавье застыла, глаза ее расширились, растянув жесткую кожу на лице. Она прошептала:

— Вы знаете. И вы думаете, что сможете ему противостоять, что вы ему ровня?

— В каком-то смысле — да.

— Вы с ума сошли. Не вам ставить ультиматумы Карлосу.

— Я только что это сделал.

— Тогда вы труп. Если скажете кому-нибудь хоть слово, то и суток не проживете. У него повсюду свои люди. Они прикончат вас на улице.

— Они могли бы это сделать, если бы знали, кого им надо прикончить. Вы забываете: никто не знает. Зато они знают вас. И Кёниг знает, и д’Амакур. Как только мы вас засветим, они вас устранят. Карлос вас больше не потерпит. А меня никто не знает.

— Вы забываете, мсье. Я знаю.

— Это меня беспокоит меньше всего. Найдите меня… после того, что произойдет, и прежде, чем решится ваша собственная участь. У вас будет не много времени.

— Это безумие. Вы появились ниоткуда и ведете себя как безумец. Вы не должны этого делать!

— Вы предлагаете компромисс?

— Это допустимо. Вполне возможно.

— Вы вправе обсудить это?

— Я вправе передать… вместо того, чтобы передавать ультиматум. Другие передадут тому, кто решает.

— Вы говорите теперь то, что я говорил вам несколько минут тому назад: мы можем побеседовать.

— Мы можем побеседовать, мсье, — согласилась мадам Лавье, при этом взгляд ее выражал решимость сражаться за свою жизнь.

— Тогда начнем с очевидного.

— С чего именно?

Вот теперь. Правда.

— Какое дело Карлосу до Борна? Зачем он ему?

— Какое дело… — Она запнулась, злобу и страх сменило потрясение. — И вы еще спрашиваете?

— И спрошу снова, — сказал Борн, слушая удары у себя в груди. — Какое дело Карлосу до Борна?

— Но ведь он же Каин! Вам это известно так же, как и нам. В этом была ваша ошибка! Вы выбрали не того!

Каин. Он услышал это имя, и стук в его груди перешел в оглушительные раскаты грома, каждый удар сотрясал его, пронизывая сознание, тело, словно содрогнувшееся от звука этого имени. Каин. Каин. Снова сгустился туман. Тьма, ветер, взрывы.

Альфа, Браво, Каин, Дельта, Эхо, Фокстрот… Каин, Дельта, Каин, Дельта… Каин.

Каин вместо Чарли.

Дельта вместо Каина!

— Что такое? Что с вами?

— Ничего. — Борн схватил себя правой рукой за левое запястье и надавил с такой силой, что едва не ободрал кожу. Надо было что-то сделать, прекратить дрожь, унять шум в голове, отогнать боль. Чтобы прояснилось сознание. На него смотрели глаза правды, он не должен отводить взгляд. Он здесь, и он дрожит. — Давайте дальше, — сказал он, стараясь справиться с голосом и оттого невольно перейдя на шепот.

— Вы плохо себя чувствуете? Вы очень бледны и…

— Я в порядке, — отрезал он, — я сказал, давайте дальше.

— Что вам рассказывать?

— Говорите все. Хочу услышать это от вас.

— Зачем? Нет ничего такого, чего бы вы не знали. Вы выбрали Каина. Вы пренебрегли Карлосом и думаете, что сможете пренебречь им снова. Вы и тогда ошибались, и сейчас ошибаетесь.

Я тебя убью. Схвачу за горло и задушу. Рассказывай! Бога ради, рассказывай. До конца. Пока это только начало. Я должен все знать.

— Не важно, — сказал он, — если вам нужен компромисс — хотя бы только для спасения своей жизни, — расскажите мне, почему мы должны вас послушаться. Почему Карлос так непреклонен… маниакально непреклонен… насчет Борна? Объясните мне так, словно я об этом никогда раньше не слышал. Если не захотите, то имена, которые не следует упоминать, разойдутся по Парижу, и после обеда вас не будет в живых.

Алебастровая маска мадам Лавье застыла.

— Карлос будет преследовать Каина до скончания века и убьет его.

— Нам это известно. Мы хотим знать — почему.

— Он вынужден. Посмотрите на себя. На людей вроде вас.

— Ерунда. Вы не знаете, кто мы такие.

— Мне и не надо знать. Я знаю, что вы сделали.

— Так скажите!

— Я уже говорила. Вы взяли Каина вместо Карлоса. Не того выбрали. Заплатили не тому убийце…

— Не тому убийце…

— Не вы первые, но вы будете последними. Заносчивый самозванец будет убит здесь в Париже независимо от того, договоримся мы о компромиссе или нет.

— Мы взяли не того убийцу… — Слова плыли в элегантной, надушенной атмосфере ресторана. Оглушительный гром откатился, он еще ярился, но уже где-то далеко в грозовых тучах… Пелена рассеивалась, вокруг курилась дымка. Он прозревал, и его глазам представлялось чудовище. Не миф, а чудовище. Еще одно. Их было два.

— Вы что, сомневаетесь? — спросила Лавье. — Не связывайтесь с Карлосом. Дайте ему взять Каина, отомстить. — Она помолчала, приподняв руки над столом. — Я ничего не обещаю, но я за вас замолвлю словечко, скажу об убытках ваших людей. Возможно… только возможно, вы же понимаете… ваш контракт будет признан тем, кого вы должны были бы выбрать в первую очередь.

— Тот, кого мы должны были выбрать… Потому что мы выбрали не того.

— Вы же понимаете, мсье, не так ли? Карлосу надо сказать, что вы все понимаете. Возможно… только возможно… он посочувствует вашим убыткам, если будет уверен, что вы поняли свою ошибку.

— Это и есть ваш компромисс? — спросил Борн, стараясь собраться с мыслями.

— Все возможно. А из ваших угроз ничего хорошего не выйдет, могу вас уверить. Для каждого из нас, включая, буду откровенна, и меня. Последуют бессмысленные убийства, а Каин останется стоять в сторонке и посмеиваться. Так вы потеряете вдвойне.

— Если это правда… — Джейсон сделал глоток, чтобы смочить пересохшее горло, — то мне надо будет объяснить своим людям, почему мы… выбрали… не того.

Прекрати! Спокойно договори! Возьми себя в руки!

— Расскажите мне все, что вы знаете про Каина.

— С какой целью? — Лавье опустила руки на стол, десять ярко-красных ногтей, как десять лезвий.

— Если мы выбрали не того, значит, получили не ту информацию.

— Вы слышали где-то, что он не хуже Карлоса, так ведь? Что его гонорары более разумны, его аппарат более сдержан, а из-за меньшего количества посредников нет никакой возможности проследить за контрактом. Так было?

— Возможно.

— Конечно, так. Так всем говорили, и все это ложь. Сила Карлоса в его широкой информированности, абсолютной достоверности его информации. В отработанной системе, когда нужное лицо настигается в нужное время, точно перед убийством.

— Похоже, она требует слишком много народа. Слишком много было в Цюрихе, слишком много здесь, в Париже.

— Все слепые, мсье. Все до одного.

— Слепые?

— Объясню. В течение нескольких лет я участвовала в операциях, встречаясь так или иначе со многими десятками людей, игравших второстепенные роли, — главных не играет никто. И, однако, ни один из них не только не разговаривал с Карлосом, но не имел никакого понятия, кто он такой.

— Это Карлос. Я хочу знать про Каина. Что вы знаете про Каина?

Держись. Отступать нельзя. Смотри на нее, смотри на нее!

— С чего начать?

— С первого, что придет в голову. Откуда он появился?

Не отводи глаз!

— Ясно. Из Юго-Восточной Азии.

— Ясно… О Боже.

— Из американской «Медузы», это нам известно…

«Медуза»! Шквалы ветра, тьма, вспышки света, боль… Боль разорвала ему череп. Он находился сейчас не там, где был, а там, где был когда-то. Другой мир во времени и пространстве. Боль. О Господи. Боль…

Тао!

Че-сай!

Тамкуан!

Альфа, Браво, Каин… Дельта.

Дельта… Каин.

Каин вместо Чарли.

Дельта вместо Каина.

— Что такое? — Женщина была напугана. Она вглядывалась в его лицо, сверлила глазами. — Вы вспотели. У вас дрожат руки. Вам плохо?

— Это быстро проходит. — Джейсон отнял руку от запястья и достал платок, чтобы вытереть лоб.

— Это давление?

— Да, давление. Давайте дальше. Времени не много, надо успеть найти людей, принять решение. Оно, вероятно, будет касаться и вашей жизни. Вернемся к Каину. Вы говорите, что он был из американской… «Медузы».

— Les mercenaires du diable,[72] — сказала Лавье. — Так прозвали «Медузу» колонисты в Индокитае — те, кто там еще остался. Подходящее название, вам не кажется?

— Мое мнение здесь ни при чем. И не имеет значения, что я знаю. Я хочу услышать, что вы думаете и знаете про Каина.

— Этот приступ ожесточил вас.

— Просто я теряю терпение. Вы говорите, мы выбрали не того, если так, значит, у нас была неверная информация. Вы предполагаете, что Каин француз?

— Отнюдь нет. Вы проверяете меня неумело. Я упомянула это только для того, чтобы показать, что про «Медузу» мы знаем немало.

— «Мы» означает людей, работающих на Карлоса.

— Можно сказать и так.

— Я так и скажу. Если Каин не француз, то кто он?

— Несомненно американец.

О Боже.

— Почему?

— Во всем, что он делает, есть налет американской дерзости. Он много суетится, иногда без всякого разумения, приписывает себе чужие заслуги, убийства, к которым не имел отношения. Он как никто изучил методы и связи Карлоса. Нам говорили, что он пересказывает их во всех подробностях потенциальным клиентам, выдает себя за Карлоса, а еще чаще уверяет дураков, что это он, а не Карлос, принял и выполнил заказ. — Лавье помолчала. — Я попала в точку, верно? Это он и с вами проделал, с вашими людьми — да?

— Возможно. — Как только ее показания вернулись к нему, Джейсон опять взял себя за запястье. Показания, которые должны дать ключ к решению этой странной загадки.

Штутгарт, Регенсбург, Мюнхен. Два убийства и одно похищение приписываются группировке Баадера. Оплата из американских источников…

Тегеран? Восемь убийств. Ответственность поделена: Хомейни и ООП. Оплата — два миллиона. Советский юго-западный сектор.

Париж… Все контракты будут проводиться через Париж.

Чьи контракты?

Санчес… Карлос.

— …всегда такими примитивными приемами.

Лавье что-то говорила, он не слышал.

— Что вы сказали?

— Вы что-то вспомнили, да? Он использовал тот же прием с вами, с вашими людьми. Так он добывает себе заказы.

— Заказы? — Борн напряг мускулы живота, и боль вернула его за стол в зале с канделябрами аржантейского ресторана. — Значит, он получает заказы, — повторил он.

— И выполняет их вполне квалифицированно. Этого у него не отнимешь. Список его убийств впечатляет. Во многих отношениях он второй после Карлоса, не ровня ему, но намного выше по классу, чем guerilleros.[73] Он человек весьма квалифицированный, очень изобретательный, это разящее оружие, проверенное в «Медузе». Но его заносчивость, его обманы ему выйдут боком.

— Поэтому вы и считаете его американцем? Или у вас такое предубеждение? Я думаю, вы любите американские деньги, но из того, что они экспортируют, лишь это вам и нравится.

Огромная сноровка, изобретательность, разящее оружие… Пор-Нуар, Ла-Сьота, Марсель, Цюрих, Париж.

— Никакого предубеждения, мсье. Это установлено достоверно;

— Каким образом?

Лавье коснулась ножки своего бокала.

— Купили одного недовольного в Вашингтоне.

— В Вашингтоне?

— Американцы тоже ищут Каина, упорно подбираясь к Карлосу. Я так думаю. Существование «Медузы» никогда публично не признавалось, и Каин может причинить им большие неприятности. Этот недовольный имел возможность передать нам существенную информацию, включая и материалы на «Медузу». Оставалось просто сравнить имена с цюрихскими. Просто для Карлоса, но не для других.

Слишком просто, подумал Джейсон, не зная, почему это пришло ему в голову.

— Понятно, — сказал он.

— А вы? Как вы его нашли? Не Каина, конечно, Борна?

Сквозь дымку беспокойства Джейсон вспомнил другое соображение. Не свое, а то, что высказала Мари.

— Еще проще. Мы ему платили по краткосрочным депозитам на счет, разница вслепую переводилась на другой счет. Номера можно было проследить. К этому приему прибегает налоговая инспекция.

— Каин это позволил?

— Он не знал. За номера было заплачено… как вы платите за другие номера — телефонные — из карты.

— Поздравляю.

— Мне нужно не это, а все, что вы знаете о Каине. То, что вы сказали, относится к установлению его личности. Теперь дальше. Все, что вы знаете об этом Борне, все, что вам про него доводилось слышать.

Будь осторожнее. Не напрягай голоса. Ты просто… оцениваешь сведения. Мари тебе говорила. Дорогая, милая Мари. Слава Богу, что тебя здесь нет.

— Полных данных о нем у нас нет. Ему удалось ликвидировать большую часть важнейших документов — урок, несомненно, усвоенный у Карлоса. Но не все. По фрагментам мы восстановили следующее. Прежде чем завербоваться в «Медузу», он жил в Сингапуре как франкоговорящий бизнесмен, представлявший группу американских импортеров от Нью-Йорка до Калифорнии. Известно, что он был отстранен от должности этой группой, которая намеревалась выслать его в Штаты для возбуждения против него уголовного дела: он украл у них сотни тысяч долларов. В Сингапуре он был известен как человек замкнутый, очень активный в контрабандных операциях и совершенно безжалостный.

— А до этого, — перебил ее Джейсон, чувствуя, что вновь начинает покрываться потом. — До Сингапура? Откуда он приехал?

Будь осторожен! Образы! Он мог видеть улицы Сингапура — Принц-Эдвард-роуд, Ким Чуан, Бун-Тат-стрит, Максвелл, Каскаден.

— Этих документов никто не нашел. Есть только слухи, совершенно нелепые. Например, говорили, что он бывший иезуит, сошедший с ума. Еще говорили, что он был молодым напористым финансистом, который растратил фонды в сговоре с несколькими сингапурскими банками. Ничего определенного, ни одной зацепки. До Сингапура — ничего.

Ошибаешься, было многое. Но все это не имеет никакого отношения к тому, о чем ты говоришь. Тут пробел, его надо заполнить, и ты мне в этом не сумеешь помочь. Быть может, никто не сумеет, быть может, никому и не следует.

— Пока что вы не сообщили мне ничего особенного, — сказал Борн. — Ни слова из того, что меня интересует.

— Тогда я не знаю, чего вы хотите! Вы задаете вопросы, настаиваете на подробностях, а когда я вам отвечаю, вы отбрасываете все как несущественное. Чего вы хотите?

— Что вам известно о… работе Каина? Раз вы искали компромисса, то дайте мне для него повод. Если наша информация различается, то скорее всего в том, что относится к его делам. Когда вы впервые обратили внимание на него? Карлос обратил внимание? Быстро!

— Два года тому назад, — ответила мадам Лавье, которую привело в замешательство, напугало нетерпение Джейсона. — Из Азии поступили сведения, что какой-то белый предлагает услуги, удивительно схожие с теми, что оказывал Карлос. Это быстро вырастало в целое предприятие. В Моулмейне был убит какой-то посол, через два дня влиятельный японский политик погиб в Токио накануне дебатов в парламенте. Спустя еще неделю в Гонконге взорвался в своей машине редактор одной газеты, а меньше чем через двое суток на улице в Калькутте застрелили какого-то банкира. За каждым убийством стоял Каин. — Она остановилась, чтобы оценить реакцию Борна, но реакции не последовало. — Вы что, не понимаете? Он успевал всюду. Он кидался от одного убийства к другому, заключая сделки с такой скоростью, что поневоле был неразборчивым. Он страшно спешил, делал себе репутацию так быстро, что поражались даже видавшие виды профессионалы. Никто не сомневался, что он профессионал, и меньше всех Карлос. Было послано указание разузнать про него все, что можно. Видите ли, Карлос понял то, чего никто из нас тогда не понимал, и меньше чем через год его подозрения подтвердились. Поступили донесения из Манилы, Осаки, Гонконга и Токио. В них говорилось, что Каин направляется в Европу, собирается сделать базой своих операций Париж. Вызов был понятен, перчатка брошена. Каин вознамерился уничтожить Карлоса. Стать новым Карлосом и предложить свои услуги тем, кто в них нуждается. Вроде вас, мсье.

— Моулмейн, Токио, Калькутта… — Джейсон услышал эти слова, слетающие с его губ, выговоренные шепотом. Опять они плавали в надушенном воздухе, эти тени забытого прошлого. — Манила, Гонконг… — Он остановился, стараясь разогнать туман, вглядываясь в страшные фигуры, проносившиеся перед его мысленным взором.

— Эти и многие другие места, — продолжала Лавье. — Это была ошибка Каина. Карлос для разных людей разный, но те, кто пользуется его доверием и щедростью, ему преданы. Его информаторов и наемников не так-то легко подкупить, хотя Каин время от времени и пытался это сделать. Говорят, что Карлос скор на расправу, но говорят и другое: лучше сатана, которого знаешь, чем его неизвестный преемник. Вот чего Каин не мог понять и сейчас не понимает, — у Карлоса обширная агентурная сеть. Переместившись в Европу, Каин не знает, что его деятельность раскрыта и в Берлине, и в Лиссабоне, и в Амстердаме… вплоть до Омана.

— Оман, — невольно повторил Борн, — шейх Мустафа Халик, — прошептал он.

— Не доказано, — пренебрежительно оборвала Лавье. — Отвлекающий маневр, дымовая завеса, сам контракт — выдумка. Он приписал себе убийство, которое было внутренним делом: их охрану преодолеть невозможно. Это вранье!

— Вранье, — повторил Джейсон.

— Масса вранья, — презрительно добавила мадам Лавье. — И все же он не дурак, он лжет аккуратно, бросит намек здесь, бросит там, зная, что, когда будут рассказывать, все преувеличат. Он на каждом шагу провоцирует Карлоса, продвигаясь за счет человека, которого намерен заменить. Но Карлосу он не ровня. Он берется за такие заказы, которых не может выполнить. Вы — только один из примеров. Мы слышали про несколько других. Поэтому, говорят, он и скрывается, месяцами избегая встреч с людьми вроде вас.

— Избегая встреч… — Джейсон взялся за запястье, дрожь возобновилась, в голове снова раздался звук какого-то отдаленного грома. — Вы… в этом уверены?

— Вполне. Его не убили, он скрывается. Он провалил не один заказ, это было неизбежно. Он набрал чересчур много на чересчур короткий срок. Но всякий раз, провалившись, он устраивал никому не нужное театральное убийство, чтобы поддержать свой престиж. Он мог выбрать какую-нибудь известную фигуру и ликвидировать ее. Убийство вызывало всеобщий шок и непременно приписывалось Каину. Посол, путешествовавший в Моулмейне, — один из примеров. Его убийство никто не заказывал. Есть еще два-три известных нам случая. Русский комиссар в Шанхае и не так давно банкир в Мадриде…

Ярко-красные губы лихорадочно шевелились на застывшей напудренной маске. Он слышал эти слова, слышал их прежде. Он когда-то существовал с ними. То были уже не тени, а воспоминания из забытого прошлого. Образы и действительность перемешались. Каждую фразу, которую она начинала, он мог бы закончить, каждое имя, или город, или случай, которые она упоминала, были ему подсознательно знакомы.

Она говорила… про него.

Альфа, Браво, Каин, Дельта…

Каин вместо Чарли, Дельта вместо Каина.

Борн был убийцей по имени Каин.

Оставался последний вопрос: мгновения, когда рассеялась тьма, двое суток тому назад в Сорбонне. Марсель, 23 августа.

— Что произошло в Марселе? — спросил он.

— В Марселе? — Мадам Лавье отшатнулась. — Как вы могли? Что вам налгали? Что еще?

— Просто расскажите, что там было.

— Вы, конечно, имеете в виду Леланда. Вездесущего посла, чья смерть была заказана и оплачена. И заказ принят Карлосом.

— А если я вам скажу, что некоторые думают, будто бы это дело рук Каина?

— Он хотел бы, чтобы все так думали! Хотел нанести Карлосу тяжелейшее оскорбление — украсть у него убийство. Оплата была Каину не важна, он хотел только показать миру — нашему миру, — что он может успеть раньше и выполнить работу, за которую заплатили Карлосу. Но он не выполнил ее. Он не имел никакого отношения к убийству Леланда.

— Он там был.

— Он попал в ловушку. По крайней мере после того он не показывался. Некоторые говорят, что его убили, но поскольку трупа не нашли, Карлос в это не верит.

— Как он был убит?

— Два человека с набережной пытались приписать это себе и получить деньги. Одного с тех пор больше не видели, можно предположить, что его убил Каин, если это был Каин. Какое-то отребье из доков.

— А что за ловушка?

— Якобы ловушка, мсье. Говорят, что слышали, будто у Каина примерно за сутки до убийства будет с кем-то встреча на улице Сарразен. Говорят, что оставили на улице соответствующие послания и заманили в рыболовный катер на пирсе человека, которого считали Каином. Ни траулера, ни его шкипера после никто не видел, так что, возможно, они правы, но, как я уже сказала, доказательств нет. Нет даже достоверного описания Каина, чтобы сравнить его с тем человеком, которого увели с улицы Сарразен. Как бы там ни было, на этом дело и кончилось.

Ошибаешься. Оно только началось. Для меня.

— Понятно, — сказал Борн, вновь пытаясь придать голосу естественность. — Наша информация, естественно, отличается от этой. Мы сделали выбор на основании тех данных, что имели.

— Ошибочный выбор, мсье. Все, что я вам рассказала, — правда.

— Да, знаю.

— Так мы достигнем компромисса?

— Почему бы и нет?

— Bien.[74] — Она с облегчением поднесла ко рту бокал. — Увидите, так будет лучше для всех.

— Это… теперь уже не имеет значения.

Он произнес эти слова еле слышно, он знал. Что он сказал? Только что?.. Туман снова сгущался над ним, гром усиливался, боль снова застучала в висках.

— Я хочу сказать… Как вы говорите, так лучше для всех. — Он чувствовал, видел, как изучают его глаза Лавье. — Это разумное решение.

— Конечно, разумное. Вы себя нехорошо чувствуете?

— Я сказал, чепуха, пройдет.

— Вы меня успокоили, А теперь вы мне позволите на минутку отлучиться?

— Нет. — Джейсон схватил ее за руку.

— Je vous prie, monsieur.[75] Только попудриться. Если хотите, подождите за дверью.

— Мы уходим. Можете остановиться по пути. — Борн сделал знак официанту.

— Как скажете, — ответила она, наблюдая за ним.

Он стоял в затемненной части коридора между потоками света, изливаемого утопленными в потолке лампами. Сбоку была дамская комната, отмеченная небольшими золочеными буками: femmes.[76]

Красивая публика — великолепные женщины, видные мужчины — проходила мимо. Окружение почти то же, что на Сент-Оноре, в «Классиках». Жаклин Лавье была у себя дома.

Она пробыла в дамской комнате минут десять — это насторожило бы Джейсона, если бы он отдавал себе отчет во времени. Но он горел как в лихорадке. Шум и боль полностью овладели им, нервы словно обнажились, ткани набухли, трепеща перед уколом. Он смотрел прямо перед собой, а позади оставалась история мертвецов. Они нашли его, и он видел их. Каин… Каин… Каин.

Он встряхнул головой и взглянул на черный потолок. Надо было действовать, он не мог позволить себе падать дальше, погружаться в бездну, заполненную тьмой и шквалами ветра. Нужно было принять какое-то решение… Нет, оно уже было принято, теперь предстояло его выполнить.

Мари. Мари? О Боже, любовь моя, мы так ошибались!

Он глубоко вздохнул и посмотрел на свои часы — хронометр, который он сторговал за изящную золотую вещицу, принадлежавшую одному маркизу на юге Франции. Он человек весьма квалифицированный, очень изобретательный… Радости такая похвала не вызывала. Он посмотрел на дверь женской комнаты.

Где Жаклин Лавье? Почему она не выходит? Чего она добивается? У него хватило присутствия духа спросить у метрдотеля, есть ли там телефон. Тот ответил отрицательно и указал на будку у выхода. Лавье была рядом, слышала ответ, поняла смысл вопроса.

Слепящая вспышка света. Он отшатнулся к стене, прикрыв глаза руками. Боль! Господи! Ему словно опалило глаза!

Потом сквозь вежливый смех хорошо одетых мужчин и женщин, беззаботно прогуливающихся по коридору, он услышал слова:

— В память о вашем ужине у «Роже», мсье, — сказала оживленная старшая официантка с фотокамерой. — Фотография будет готова через несколько минут. Поздравление от «Роже».

Борн застыл, понимая, что не может разбить камеру, и потрясенный еще одной догадкой.

— Почему меня? — спросил он.

— Ваша невеста попросила, мсье, — ответил девица, указав на дверь женской комнаты. — Мы там с ней говорили. Вам очень повезло, она замечательная женщина. Она попросила меня вручить вам это. — Официантка протянула ему свернутую бумажку и прогарцевала к выходу.

Он прочел:

«Ваше недомогание меня беспокоит, как, надо полагать, и вас, мой новый друг. Быть может, вы тот, за кого себя выдаете, а быть может, и нет. Одна благожелательная посетительница сделала телефонный звонок, а эта фотография теперь на пути в Париж. Остановить ее вы не сможете, как не сможете остановить тех, кто направляется теперь в Аржантей. Если мы действительно достигли компромисса, ни то, ни другое не должно вас беспокоить — как меня беспокоит ваше недомогание, — и мы сможем еще поговорить, когда прибудут мои сотрудники.

Говорят, что Каин — хамелеон, выступающий под разными личинами и очень убедительно разыгрывающий роли. Говорят также, что он склонен к насилию и приступам гнева. Это ведь тоже род недомогания?»

Он выбежал на темную улицу, увидев огонек такси. Оно повернуло за угол и скрылось из вида. Борн остановился, тяжело дыша и глядя по сторонам: машин не было. Швейцар «Роже» сказал ему, что такси придется ждать минут десять — пятнадцать и что мсье мог бы заказать его заранее. Ловушка была расставлена, и он в нее шагнул.

Вперед! Еще одно такси. Он побежал. Надо остановить, надо в Париж, к Мари.

Он опять в лабиринте, мечется вслепую, теперь уже зная, что выхода нет. Но гонка будет продолжаться в одиночестве — это решение неотменимо. Не будет ни обсуждений, ни споров, ни криков — аргументов любви и неуверенности. Поскольку теперь есть уверенность. Он знает, кто он… кем он был. Обвинение доказано.

Час или два ничего не рассказывать. Просто смотреть и разговаривать о чем угодно, кроме этого. Любить. А потом он уйдет. Она не будет знать — когда, а он не сможет сказать ей — почему. Она заслужила. Какое-то время будет очень больно, но эта боль не сравнится с той, что причинило ему Каиново клеймо.

Каин.

Мари, Мари. Что я наделал?

— Такси!

Глава 18

Уезжай из Парижа! Сейчас же! Чем бы ты ни была занята, бросай все и уезжай!.. Это распоряжение правительства. Они хотят, чтобы ты уехала. Они хотят его изолировать.

Мари раздавила сигарету в пепельнице на столике у изголовья кровати. Взгляд ее упал на трехлетней давности выпуск «Потомак Куотерли», и она задумалась о той страшной игре, участвовать в которой заставил ее Джейсон.

— Не буду их слушать! — вслух сказала Мари и вздрогнула от звука собственного голоса в пустой комнате. Она подошла к окну, к тому самому, в которое смотрел он, испуганный, пытающийся объяснить ей, что с ним происходит.

Мне нужно многое узнать… довольно, чтобы принять решение… но, быть может, не все. Какая-то часть меня должна иметь возможность… уйти, исчезнуть. Я должен суметь сказать себе: того, что было, уже нет, и вполне вероятно, никогда не было, потому что я этого не помню. То, чего человек не помнит, не существует… для него.

— Дорогой, дорогой мой. Не поддавайся им!

Теперь она уже не вздрогнула, потому что ей казалось, будто он здесь, в комнате, слушает ее, задумывается над собственными словами, хочет бежать, исчезнуть… вместе с ней. Но в глубине души она понимала, что он не сможет этого сделать, не сможет смириться с полуправдой или на три четверти ложью.

Они хотят его изолировать.

Кто это они? Ответ был в Канаде, а Канада была отрезана — опять ловушка.

Джейсон был прав насчет Парижа, она тоже это чувствовала. Что бы их ни ожидало, это было здесь. Найди они человека, который сорвал бы пелену, позволил бы Джейсону увидеть, что им манипулируют, разрешились бы и другие загадки, а ответы уже не толкали бы к самоуничтожению. Осознав, что, какие бы преступления ни остались в забытом прошлом, сейчас он был пешкой в другом, гораздо более страшном преступлении, он бы смог уйти, исчезнуть вместе с нею. Все относительно. Человек, которого она любит, должен понять не то, что прошлого не существует, а то, что с ним можно жить и таким образом похоронить. Поверить, что прежде он был совсем не таким, каким пытаются изобразить его враги, иначе они не выбрали бы его. Его сделали козлом отпущения, назначили умереть вместо кого-то другого. Если бы только он мог это понять, если бы только ей удалось его убедить. Иначе она его потеряет. Они его отнимут, они его убьют.

Они.

— Кто вы? — крикнула она в окно парижским огням. — Где вы?

Она ощутила, как в лицо ей дунул холодный ветер, ощутила так, словно оконные стекла растаяли, и ночной воздух ворвался в комнату. У нее стеснилось в груди, и какое-то время она не могла перевести дыхание. Потом это прошло. Она испугалась — так уже было раньше, в первый их вечер в Париже, когда она ушла из кафе встречать его на ступенях Клюни. Она спешила по бульвару Сен-Мишель: холодный ветер и комок в горле… тогда у нее тоже перехватило дыхание. Позднее она догадалась почему: в нескольких кварталах от нее, в библиотеке Сорбонны Джейсон принял решение, от которого потом отказался, — но он успел его принять. Он собирался не возвращаться к ней.

— Прекрати! — закричала Мари. — Это безумие! — Она встряхнула головой и посмотрела на часы. Его не было уже больше пяти часов. Где он? Где он?


Борн вышел из такси у входа в элегантный отель на Монпарнасе. Следующий час должен был стать самым трудным в его укороченной забвением жизни — той, что до Пор-Нуара потонула во тьме, а после превратилась в кошмар. Кошмар будет продолжаться, но дальше он останется с ним один на один. Он слишком сильно любит Мари, чтобы обрекать ее на то же. Он найдет способ исчезнуть, унеся с собой все, что связывало ее с Каином. Это будет просто: он уйдет на какую-нибудь вымышленную встречу и не вернется. А в течение следующего часа он напишет ей такую записку: «Дело сделано. Я нашел свои стрелки. Возвращайся в Канаду и ради нас обоих никому не говори ни слова. Я знаю, где тебя найти». Последнее было неправдой — они никогда больше не увидятся, — но должна оставаться маленькая летучая надежда, хотя бы для того, чтобы она села в самолет до Оттавы. Со временем проведенные вместе недели померкнут в памяти, обратятся в реликвию, тайник с сокровищами, который открывают в редкие спокойные минуты. А потом исчезнет и это, поскольку жизнь для живых воспоминаний, дремлющие утрачивают смысл. Никто не знал этого лучше, чем он.

Он прошел через холл, кивнул консьержу, читавшему газету за мраморной стойкой. Тот едва взглянул на вошедшего, лишь убедившись, что это не посторонний.

Лифт с грохотом и скрипом доехал до шестого этажа. Джейсон глубоко вздохнул и подошел к двери. Главное — избежать театральных сцен, не насторожить ее словом или взглядом. Хамелеон должен раствориться в той части леса, где не найти следов зверя. Он знал, что скажет, но все обдумал и составил записку, которую ей напишет.


— Почти весь вечер там проторчал, — говорил он, обняв ее, гладя темно-каштановые волосы, баюкая у себя на плече ее голову и… терзаясь болью, — любовался на доходяг продавщиц, слушал всякое идиотское щебетание и пил кислую жижу, которая у них сходит за кофе. Напрасно время потратил. Зоопарк какой-то! Обезьяны и павлины разыграли целый спектакль, но не думаю, чтобы кто-то действительно что-нибудь знал. Есть один подозрительный тип, но он может оказаться просто охотником на американцев.

— Он? — спросила Мари, понемногу успокаиваясь.

— Человек, который сидит у них за пультом, — сказал Борн, силясь избавиться от слепящих взрывов, тьмы и бушующего ветра, возникших в его воображении вместе с лицом, которого он не знал, но хорошо себе представлял… Теперь этот человек был только средством; Борн отогнал воображаемые картины. — Я договорился встретиться с ним около полуночи в кафе на улице Отфёй.

— Что он сказал?

— Очень мало, но достаточно, чтобы меня заинтересовать. Я видел, как он за мной наблюдал, когда я там задавал вопросы. Народу было много, поэтому я мог крутиться довольно свободно, разговаривать с продавцами.

— Задавал вопросы? О чем?

— Да обо всем, что в голову приходило. В основном об управляющей, или как там она называется. Принимая во внимание то, что произошло сегодня днем, будь она прямым связным Карлоса, ей бы полагалось биться в истерике. Я ее видел: ничего подобного, она вела себя так, словно за весь день только и было событий, что хорошая выручка.

— Но она, как ты выразился, прямой связной. Д’Амакур же объяснил. Карта.

— Непрямой. Ей звонят и указывают, что надо сказать.

Собственно, подумал Джейсон, изобретенная им версия основана на действительности. Жаклин Лавье и в самом деле не была прямым связным.

— Нельзя же просто так задавать вопросы, не вызывая подозрений, — возразила Мари.

— Можно, — ответил Борн, — если ты американский писатель, готовящий журнальную статью про магазины на Сент-Оноре.

— Отлично, Джейсон.

— Сработало. Всем хочется прославиться.

— Что ты узнал?

— Подобно большинству таких заведений, «Классики» имеют свою клиентуру, состоятельную, почти все знакомы друг с другом, и, конечно, дело не обходится без супружеских интриг и адюльтеров. Карлос знал, что делает, это регулярная служба ответов на звонки, но не из тех номеров, которые можно найти в телефонных справочниках.

— Тебе это там рассказали? — Мари взяла его за руку и посмотрела в глаза.

— Не так подробно, — сказал он, уловив недоверие. — Разговоры вертелись в основном вокруг таланта этого Бержерона, но слово за слово… Можно составить общую картину. Похоже, все сходится к управляющей. Насколько я понял, она кладезь светской информации, хотя сама она, вероятно, смогла бы мне сказать лишь, что оказала кому-то услугу — выполнила заказ и — что этот кто-то оказался кем-то другим, который оказал еще одну услугу кому-то третьему. Возможно, источник проследить не удастся, но ничего другого я узнать не сумел.

— Зачем тогда эта встреча сегодня ночью?

— Он подошел ко мне, когда я прощался, и сказал одну очень странную вещь. — Джейсону не пришлось выдумывать эту часть своей басни. Он прочитал фразу в записке, полученной в элегантном ресторане в Аржантей меньше двух часов тому назад. — Он сказал: «Быть может, вы тот, за кого себя выдаете, а быть может, и нет». И предложил попозже выпить вдвоем где-нибудь подальше от Сент-Оноре.

Борн видел, как сомнения Мари отступают. Он добился своего, она поверила тому, что он наплел. А почему бы и нет? Он же был весьма квалифицирован, очень изобретателен. Похвала не вызвала омерзения: он же Каин.

— А вдруг он тот, кого ты ищешь, Джейсон. Ты сказал, тебе нужен кто-то один. Возможно, это он и есть.

— Увидим. — Борн посмотрел на часы. Отсчет времени до его ухода начался, путь назад отрезан. — У нас почти два часа. Где ты оставила чемоданчик?

— В «Мерисе». Я там зарегистрировалась.

— Давай его заберем и поужинаем. Ты ведь еще не ела?

— Нет… — Мари недоуменно взглянула на него. — А зачем забирать? Там он будет в полной сохранности, нам не придется беспокоиться.

— Придется, если понадобится в спешке уносить ноги, — сказал он почти грубо, подходя к столу.

Теперь главное не переборщить. Следы трений постепенно проникнут в разговор, во взгляды, в прикосновения. Ничего тревожащего, никакого ложного героизма; она раскусит эту тактику. Пусть будет сказано ровно столько, чтобы она угадала правду, когда прочтет эти слова: «Дело сделано. Я нашел свои стрелки…»

— Что случилось, дорогой?

— Ничего. — Улыбка хамелеона. — Просто я устал и немного обескуражен.

— Почему? Вечером ты встретишься с оператором из салона. Может, это тебя куда-нибудь выведет. И ты уверен, что эта женщина — связная Карлоса. Хочет она того или нет, ей придется тебе что-нибудь сказать. Это бы должно доставить тебе некое мрачное удовлетворение.

— Не уверен, что смогу объяснить, — сказал Джейсон, глядя на ее отражение в зеркале. — Надо, чтобы ты поняла, что я там нашел.

— Что ты нашел? — Вопрос.

— Что я нашел. — Ответ. — Это другой мир, — продолжал Борн, взяв бутылку виски и стакан. — Другие люди. Все так мягко, красиво, легкомысленно. Уйма крохотных светильничков и черный бархат. Всерьез принимаются только сплетни и собственные прихоти. Любой из этих вертопрахов, включая и управляющую, может оказаться связным Карлоса и не знать об этом, даже не догадываться. Карлос должен, использовать подобных людей. На его месте любой бы использовал, включая меня… Вот что я обнаружил, и это обескураживает.

— Напрасно. Что бы ты ни считал, эти люди принимают очень обдуманные решения. Потворство собственным прихотям, о котором ты говоришь, как раз того требует: они думают. А знаешь, что думаю я? Я думаю, что ты устал, проголодался и что тебе надо немного выпить. Лучше бы этой ночью ты никуда не ходил, для одного дня и так хватает.

— Я не могу не пойти, — сказал он резко.

— Хорошо, не можешь, — защищаясь, согласилась она.

— Прости, я уже на пределе.

— Да, я знаю. — Она направилась в ванную. — Я освежусь, и мы пойдем. Налей себе чего-нибудь покрепче, дорогой. А то ты уже показываешь когти.

— Мари?

— Да?

— Постарайся меня понять. Меня беспокоит то, что я там нашел. Я думал, будет иначе. Легче.

— Пока ты искал, я тебя тут ждала, Джейсон. Ничего не зная. Это было тоже нелегко.

— Я думал, ты хотела позвонить в Канаду. Ты не звонила?

Она на мгновение задержалась.

— Нет, — сказала она, — было уже поздно.

Дверь ванной закрылась. Борн подошел к столу, открыл ящик, взял бумагу и шариковую ручку и написал:


«Дело сделано. Я нашел свои стрелки. Возвращайся в Канаду и ради нас обоих никому не говори ни слова. Я знаю, где тебя найти».


Он сложил лист и сунул в конверт, потом достал бумажник, вынул французские и швейцарские банкноты, опустил в конверт и заклеил его. Сверху написал: «Мари».

Ему отчаянно хотелось добавить: любимая, моя безмерно любимая.

Но он этого не сделал. Не имел права.

Дверь ванной открылась. Он положил конверт в карман пиджака.

— Ты быстро.

— Разве? А мне показалось, что нет. Что ты делаешь?

— Мне нужна была ручка, — сказал он, взяв ее со стола, — если у этого парня будет что мне рассказать, надо будет записать.

Мари увидела пустой и сухой стакан:

— Ты так и не выпил?

— Я обошелся без стакана.

— Понятно. Идем?

Они ожидали в коридоре, когда появится грохочущий лифт, молчание было неловким, в прямом смысле непереносимым. Он взял ее за руку. Она сжала его ладонь и посмотрела в глаза. Ее взгляд говорил, что ее самообладание подвергается проверке, а она не знает почему. Сигналы были посланы и получены, сигналы не настолько громкие и резкие, чтобы прозвучать сиреной тревоги, но она расслышала их. То был отсчет времени, жесткий и необратимый, предвестие его ухода.

О Господи! Я так тебя люблю. Ты рядом со мной, мы касаемся друг друга, а я умираю. Но ты не можешь умереть со мной. Не должна. Я Каин.

— Все будет хорошо, — сказал он.

С шумом подошла металлическая клеть. Джейсон открыл решетчатую латунную дверь и вдруг чертыхнулся вполголоса:

— Забыл!

— Что?

— Бумажник. Я оставил его в ящике письменного стола на случай, если на Сент-Оноре будет что-нибудь не так. Подожди меня в холле.

Он мягко втолкнул ее в лифт, нажав свободной рукой на кнопку.

— Я сразу вниз. — Он закрыл решетку, которая отрезала от него ее удивленный взгляд. Повернулся и быстро пошел обратно в номер.

Вынул конверт из кармана и положил на тумбочку рядом с лампой. Он смотрел на него, ощущая нестерпимую боль.

— Прощай, любовь моя, — прошептал он.


Борн ждал под моросящим дождем у отеля «Мерис» на улице Риволи, наблюдая за Мари через стеклянные входные двери. Она расписалась у стойки за свой чемоданчик и получила его. Теперь она явно спрашивала у слегка удивленного клерка свой счет, чтобы оплатить номер, который занимала меньше шести часов. Прошло минуты две, прежде чем счет был предъявлен. С очевидной неохотой. Гости «Мериса» так себя не ведут. Весь Париж остерегается таких нежелательных визитеров.

Мари вышла на улицу, в темноту и дымку моросящего дождя. Отдала ему чемоданчик с вымученной улыбкой и сказала, чуть задыхаясь:

— Этот человек мной не доволен. Уверена, что он думает, будто я использовала номер для каких-нибудь фокусов.

— Что ты ему сказала? — спросил Борн.

— Что у меня изменились планы, и все.

— Правильно, чем меньше слов, тем лучше. Твое имя значится в регистрационной карточке. Придумай, зачем ты снимала там номер.

— Придумать? Я должна придумывать причину? — Она заглянула ему в глаза, уже не улыбаясь.

— Я хотел сказать: мы придумаем. Естественно.

— Естественно.

— Пойдем.

Они пошли в сторону перекрестка. Громыхали машины, дождь усиливался, туман сгущался, обещая неминуемый сильный ливень. Он взял ее за руку — не для того, чтобы поддержать, даже не из вежливости, а только для того, чтобы до нее дотронуться, почувствовать ее. Осталось так мало времени.

Я Каин. Я смерть.

— Можно помедленнее? — резко спросила Мари.

— Что? — Джейсон сообразил, что они почти бегут. На несколько мгновений он опять оказался в лабиринте, заметался по нему, осознавая это и не осознавая. Он посмотрел вперед и увидел ответ. У перекрестка рядом с ярким газетным киоском остановилось пустое такси, и водитель что-то кричал продавцу через открытое окно.

— Я хочу взять такси, — сказал Борн на ходу, — сейчас хлынет.

Когда они, запыхавшись, добежали до перекрестка, пустое такси отъехало, свернув налево на улицу Риволи. Джейсон взглянул в ночное небо, чувствуя, как по лицу ударяют тяжелые капли. Начался ливень. Он посмотрел на Мари в манящем свете газетного киоска: она ежилась под внезапно хлынувшим потоком. Нет, она на что-то неотрывно смотрела… не веря глазам, потрясенно, с ужасом. Вдруг она закричала, лицо ее исказилось, она зажала рот рукой. Борн схватил ее, притиснул головой к своему мокрому плащу. Она никак не могла замолчать.

Он обернулся, чтобы понять причину ее истерики. И увидел, и в эту невероятно малую долю секунды понял, что отсчет времени пресекся. Он совершил последнее злодеяние, и теперь не может ее оставить. Пока не может. На прилавке в ближнем ряду лежала утренняя газета с броскими черными заголовками:

УБИЙЦА В ПАРИЖЕ.

ЖЕНЩИНА, ЗАМЕШАННАЯ В ЦЮРИХСКИХ УБИЙСТВАХ, ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В НАШУМЕВШЕЙ КРАЖЕ МИЛЛИОНОВ

Под этими кричащими словами была фотография Мари Сен-Жак.

— Прекрати! — шепнул Джейсон, корпусом прикрывая ее лицо от заинтересовавшегося продавца газет и доставая из кармана монеты. Он бросил их на прилавок, взял две газеты и увлек ее на темную и мокрую от дождя улицу.

Теперь они оба были в лабиринте.


Борн открыл дверь и пропустил Мари. Она стояла неподвижно и смотрела на него, бледная и испуганная, в неровном дыхании явственно слышались страх и гнев.

— Я дам тебе выпить, — сказал Джейсон, подойдя к столу. Наливая, он попал взглядом в зеркало и почувствовал неодолимое желание швырнуть в него стаканом — столь омерзителен был он себе. Что он наделал! О Господи!

Я Каин. Я смерть.

Он услышал, как она охнула, и обернулся, но было уже слишком поздно для того, чтобы кинуться и вырвать у нее из рук страшную вещь. Боже, он забыл! Она увидела на ночном столике конверт и теперь читала его записку. Ее крик был воплем страшной, жестокой боли:

— Джейсо-о-о-о-н!..

— Пожалуйста! Не надо! — Он подбежал к ней. — Это не имеет значения! Теперь это не в счет! — беспомощно взывал он, видя, как слезы наполняют ее глаза и стекают по щекам. — Послушай! Это было раньше, не теперь.

— Ты хотел меня оставить! Господи, ты хотел меня оставить! Ее глаза превратились в два пустых, слепых знака паники. — Я это знала! Чувствовала.

— Это я тебя заставил почувствовать! — сказал он, вынуждая ее посмотреть на него. — Но теперь все. Я тебя не оставлю. Послушай меня! Я тебя не оставлю!

Она снова закричала:

— Я задыхалась!.. Было так холодно!

Он привлек ее к себе, обхватил.

— Нам надо начать все заново. Постарайся меня понять. Теперь все по-другому. Я не могу изменить того, что было, но я не оставлю тебя. Так не оставлю.

Она уперлась руками ему в грудь и умоляюще спросила:

— Почему, Джейсон? Почему?

— Не теперь. После. Пока ничего не говори. Только обними меня, дай мне тебя обнять.


Потом истерика кончилась, и очертания реальности вновь обрели четкость. Борн усадил ее в кресло. Они оба улыбнулись, когда он опустился рядом на колени и молча взял ее руку.

— Так мы выпьем? — спросил он наконец.

— Думаю, да, — ответила она, сильнее сжав его руку, когда он поднимался с пола, — ты уже давно налил.

— Выдохнуться еще не успело. — Он подошел к столу и вернулся с двумя стаканами виски. Она взяла свой.

— Теперь лучше? — спросил он.

— Спокойнее. Но все еще не в себе… страх, конечно. Наверное, злость тоже, не знаю. Мне об этом думать страшно. — Она выпила, прикрыла глаза, откинула голову на спинку кресла. — Зачем ты это сделал, Джейсон?

— Потому что думал: так надо. Очень простой ответ.

— И не ответ вовсе. Я заслуживаю большего.

— Да, и я все скажу. Теперь мне придется, потому что тебе нужно послушать, нужно понять. Нужно себя защитить.

— Защитить?..

Он остановил ее жестом.

— Это потом. Все, что пожелаешь. Но первым делом мы должны узнать, что случилось, — не со мной, а с тобой. С этого надо начать. Ты в состоянии?

— Газеты?

— Да.

— Бог свидетель, мне самой интересно. — Она слабо улыбнулась.

— Вот. — Борн подошел к кровати, куда бросил газеты. — Будем читать оба.

— Игры не будет?

— Не будет.

Они молча прочитали большую статью, в которой говорилось о загадочных смертях в Цюрихе. Мари то и дело ахала, потрясенная прочитанным, иногда недоверчиво качала головой. Борн не произнес ни слова. Он увидел руку Ильича Рамиреса Санчеса.

Карлос будет преследовать Каина до скончания века. Он убьет его. Мари Сен-Жак была приманкой, наживкой, которой суждено погибнуть в западне, захлопнувшей Каина.

Я Каин. Я смерть.

Статья по сути состояла из двух статей — странной смеси фактов и догадок, домыслов, которые преобладали там, где кончались улики. В первой части говорилось о служащей правительства Канады, женщине-экономисте по имени Мари Сен-Жак. Она оказалась на месте совершения трех убийств, ее отпечатки пальцев были подтверждены канадским правительством. К тому же полиция нашла ключ от номера гостиницы «Карийон дю Лак», по-видимому, потерянный во время стычки на набережной Гизан. Это был ключ от номера Мари Сен-Жак, переданный ей служащим гостиницы, который хорошо ее запомнил — запомнил женщину в состоянии крайнего беспокойства. И, наконец, неподалеку от Штепдекштрассе, в аллее, был обнаружен пистолет. Баллистики признали в нем орудие убийства. На пистолете также сохранились отпечатки пальцев, опять-таки подтвержденные канадским правительством. Они принадлежали Мари Сен-Жак.

В этом месте статья уходила в сторону от фактов. Излагались слухи, имевшие хождение на Банхофштрассе, — о многомиллионной краже при помощи компьютерных манипуляций с номерным секретным счетом, принадлежавшим американской корпорации под названием «Тредстоун-71». Назывался и банк. Это был, конечно, «Гемайншафт». Дальше следовали туманные догадки, домыслы и предположения.

Согласно «неназванному источнику», некий американец, владевший правильными кодами, перевел несколько миллионов в один парижский банк, открыв новый счет на определенных лиц, получавших право владения. Эти лица ожидали в Париже и, едва поступил перевод, сняли миллионы и исчезли. Успех операции объяснялся тем, что американец заполучил правильные коды счета в банке «Гемайншафт». Последнее стало возможным благодаря тому, что была разгадана банковская последовательность чисел, обозначающих год, месяц и день поступления — обычная для тайных вкладов процедура. Подобный анализ мог быть проведен только с применением сложных компьютерных операций и при доскональном знании швейцарской банковской практики. Один из сотрудников банка, господин Вальтер Апфель, отвечая на поставленный ему вопрос, признал, что проводится расследование по делу, имеющему отношение к американской компании, но, согласно швейцарскому законодательству, «банк воздерживается от каких бы то ни было комментариев».

Далее разъяснялась связь этой операции с Мари Сен-Жак. Она описывалась как правительственный эксперт-экономист, глубоко знающий международные банковские процедуры, а также как опытный программист. Она подозревалась в соучастии, поскольку кража была бы невозможна без ее профессиональных познаний. Среди подозреваемых был некий мужчина, в компании которого ее видели в «Карийон дю Лак».

Мари первая прочитала статью и уронила газету на пол. Борн взглянул на нее. Она смотрела в стену, на нее нашло какое-то странное задумчивое спокойствие. Такой реакции он ожидал меньше всего. Он быстро дочитал, горе и отчаяние сковали ему язык. Наконец он произнес:

— Вранье. И все из-за меня, из-за того, кто я такой и что я такое. Выйдя на тебя, они находят меня. Я сожалею, так сожалею, что не могу выразить словами.

Мари оторвала взгляд от стены и посмотрела на него.

— Тут больше, чем просто вранье, Джейсон. Тут слишком много правды, чтобы назвать это просто враньем.

— Правды? Единственное, что здесь правда, так это то, что ты была в Цюрихе. Ты не дотрагивалась до пистолета, ты никогда не была в аллее около Штепдекштрассе, ты не теряла ключа от номера в гостинице и никогда не приближалась к «Гемайншафту».

— Согласна, но я имела в виду не это.

— А что же?

— «Гемайншафт», «Тредстоун-71», Апфель. Тут все настоящее, и то, что это упомянуто, особенно признание Апфеля, — вещь невероятная. Швейцарские банкиры люди осторожные. Они над законами не насмехаются, особенно таким образом. Это грозит тюремным заключением. Правила, касающиеся банковской конфиденциальности, в Швейцарии — святая святых. Апфеля могли отправить в тюрьму на годы за то, что он сказал, пусть просто намекнул на существование такого счета, не то что подтвердил имя его владельца. Если только ему не приказала это сказать какая-то власть, достаточно могущественная, чтобы нарушать законы. — Она помолчала, глаза ее вновь обратились к стене, — Почему? Почему «Гемайншафт», или «Тредстоун», или Апфель вообще фигурируют в этой истории?

— Я же тебе сказал. Им нужен я, и они знают, что я с тобой. Карлос знает это. Найдя тебя, он находит меня.

— Нет, Джейсон, тут замешан кто-то посильнее Карлоса. Ты просто не знаешь законов Швейцарии. Даже Карлос не смог бы вынудить их так подставиться. — Она смотрела на Борна, но ее глаза его не замечали, вглядываясь в ей одной видимую мглу. — Тут не один сюжет, а два. Оба построены на лжи, первый связывает со вторым сомнительная гипотеза о банковской махинации, которая могла бы стать достоянием гласности, лишь когда и если в результате тщательного частного расследования подтвердились бы все факты. Второй же сюжет — откровенно лживое сообщение о краже миллионов из «Гемайншафта» — пристегнули к равно лживому сюжету о том, что меня разыскивают по делу об убийстве трех человек в Цюрихе. Их соединили. Нарочно.

— Объясни, пожалуйста.

— Это здесь, Джейсон. Поверь моему слову, это где-то рядом.

— Что?

— Кто-то хочет подать нам сигнал.

Глава 19

Армейский седан на большой скорости выкатил на манхэттенскую Ист-Ривер-Драйв, осветив фарами вьющиеся в воздухе остатки запоздалого зимнего снегопада. На заднем сиденье, втиснув в угол свое долговязое тело и вытянув ноги через всю кабину, дремал майор. На коленях у него лежал портфель, к ручке которого металлической скобой крепилась тонкая нейлоновая веревка, тянувшаяся через правый рукав к поясу. За последние девять часов это приспособление снималось всего дважды. Первый раз — когда майор вылетал из Цюриха, а потом — по прибытии в аэропорт Кеннеди. Однако и там и здесь люди, выполнявшие поручение правительства США, наблюдали за таможенными чиновниками. Им не объяснили, в чем дело, а просто приказали следить за ходом таможенного контроля и при малейшем отклонении от обычной процедуры — это означало чрезмерный интерес к портфелю — вмешаться. В случае необходимости с оружием.

Вдруг раздался негромкий звонок. Майор мгновенно открыл глаза и поднес к ним левую руку. Звонили наручные часы-будильник. Он нажал кнопку и взглянул на второй циферблат своего хронометра. Первый показывал цюрихское время, второй — нью-йоркское, звонок был заведен сутки тому назад, когда офицер получил по телеграфу инструкции. Выход на связь должен произойти в течение последующих трех минут. То есть, подумал майор, в том случае, если Чугунный Зад обладает пунктуальностью, которой требует от своих подчиненных. Офицер потянулся, придерживая портфель, наклонился вперед, обращаясь к шоферу:

— Сержант, будьте любезны, настройте приемник на 1430 мегагерц.

— Есть, сэр. — Сержант щелкнул двумя кнопками на радиопанели над приборным щитком, потом установил на шкале частоту 1430. — Готово.

— Спасибо. До меня микрофон дотянуть можно?

— Не знаю, никогда не пробовал, сэр. — Водитель вытащил из гнезда небольшой пластиковый микрофон и протянул витой шнур над сиденьем. — Думаю, дойдет, — заключил он.

Из динамика послышались радиошумы, передатчик прорывался на нужную частоту. Сообщение должно последовать через несколько секунд.

— «Тредстоун»? «Тредстоун», пожалуйста, отзовитесь.

— «Тредстоун» слушает, — сказал майор Гордон Уэбб. — Слышу хорошо. Говорите.

— Где вы находитесь?

— Около мили к югу от Трайборо, Ист-Ривер-Драйв, — сказал майор.

— Ваш расчет времени удовлетворителен, — послышалось из динамика.

— Рад это слышать. Вы меня осчастливили, сэр…

Последовала короткая пауза, замечание майора не было оценено.

— Двигайтесь к номеру 139, Восточная Семьдесят первая. Повторите.

— Один три девять, Восточная Семьдесят первая.

— Машину оставьте за пределами зоны. Подходите пешком.

— Понятно.

— Отбой.

— Отбой. — Уэбб вернул кнопку передачи в прежнее положение и передал микрофон водителю. — Забудьте этот адрес, сержант.

— Слушаюсь, майор. Я ничего, кроме радиопомех, не слышал. Но поскольку я не знаю, куда ехать, и этой колымаге туда путь заказан, то где вы хотите, чтоб я вас высадил?

Уэбб улыбнулся.

— Не дальше, чем за три квартала. Я засну в сточной канаве, если мне придется идти больше.

— Что, если на углу Лексингтон и Семьдесят второй?

— Это два квартала?

— Не более трех.

— Если три, считайте, что вы рядовой.

— Тогда я не смогу вас после подобрать, майор. Рядовым такие задания не поручают.

— Как скажете, капитан.

Уэбб закрыл глаза. Теперь, через два года, ему предстояло самому увидеть «Тредстоун-71». Он должен был испытывать чувство нетерпеливого ожидания, но его не было. Было только чувство усталости и пустоты. Что случилось?

Непрерывный шорох покрышек о мостовую действовал усыпляюще, но когда асфальт и колеса совмещались неудачно, мерный ритм нарушался резкими взвизгами. Эти звуки вызывали воспоминания о пронзительных шумах джунглей, сплетавшихся в один тон. И еще вспоминалась ночь — та самая ночь, — его слепящие вспышки и стаккато взрывов бесновались вокруг него и под ним, говоря ему, что сейчас он умрет. Но он не умер, рукотворное чудо вернуло ему жизнь… и сколько бы ни прошло лет, эта ночь, эти дни не забудутся. Что же, черт возьми, случилось?

— Приехали, майор.

Уэбб открыл глаза, отер пот со лба. Посмотрел на часы, взял портфель и потянулся к ручке двери.

— Буду здесь между 23.00 и 23.30, сержант. Если не сможете припарковаться, кружите поблизости, я вас найду.

— Есть, сэр. — Водитель обернулся к нему. — Может ли майор сказать, придется ли нам потом еще куда-нибудь ехать?

— А что? Вы куда-нибудь собирались?

— Будет вам, сэр. Меня прикомандировали к вам до тех пор, пока я буду нужен, вы же знаете. Но эти тяжелые тачки глотают бензин, как старые шерманы, Если придется ехать далеко, то лучше я ее заправлю.

— Извините. — Майор помедлил. — Хорошо. Вам так или иначе придется узнать, где это. Мы поедем на частный аэродром в Мэдисоне, штат Нью-Джерси. Мне там надо быть в час ноль-ноль.

— Кажется, я представляю, — сказал водитель. — В 23.30 будет совсем впритык, сэр.

— Хорошо, пусть будет 23.00. И спасибо.

Уэбб вышел из машины, захлопнул дверцу и подождал, пока коричневый седан не вошел в поток машин на Семьдесят второй улице. Он шагнул с тротуара и повернул к югу, на Семьдесят первую.

Через четыре минуты он стоял напротив ухоженного дома из песчаника, чья благородная и богатая архитектура гармонировала с другими домами на этой обсаженной деревьями улице. Это была спокойная улица, денежная, — со старыми деньгами. Во всем Манхэттене не было места, столь мало наводящего на подозрения, что здесь скрывается штаб-квартира одной из самых сложных в стране разведывательных операций, и двадцать минут тому назад майор Гордон Уэбб стал одним из восьми или десяти посвященных в стране.

«Тредстоун-71».

Он поднимался по ступеням, зная, что давление его веса на металлические решетки, врезанные в камень, включает электронные устройства, которые, в свою очередь, запускают телекамеры внутри здания, транслирующие его изображение на экране. Помимо этого он мало что знал, исключая то, что «Тредстоун-71» никогда не закрывается. Она управляется и контролируется двадцать четыре часа в сутки несколькими неведомыми личностями.

Он дошел до верхней ступени и позвонил. Обычный звонок, зато необычная дверь, в чем майор мог убедиться. Массивные доски прикрывали стальную пластину. Декоративные железные украшения на самом деле были заклепками. Большой латунный набалдашник маскировал ручку, поворотом которой батарея стальных прутьев загонялась в стальные же гнезда прикосновением человеческой руки, когда включалась команда тревоги. Уэбб взглянул на окна. Он догадался, что каждое стекло толщиной в дюйм могло выдержать выстрел из оружия тридцатого калибра. «Тредстоун-71» была крепостью.

Дверь открылась, и майор непроизвольно улыбнулся стоявшей перед ним особе, до того она показалась ему здесь неуместной. То была хрупкая, элегантная седовласая дама с тонкими аристократическими чертами, свидетельствовавшими о принадлежности к явно денежной знати. Это же подтвердило и ее произношение, отшлифованное в лучших школах.

— Как любезно с вашей стороны заглянуть к нам, майор. Джереми писал, что вас можно ожидать. Заходите. Очень рады снова вас видеть.

— Я тоже рад вас видеть, — ответил Уэбб, входя в со вкусом отделанную прихожую и договаривая уже после того, как за ним закрылась дверь: — Но я не уверен, что помню, где мы с вами прежде виделись.

Дама засмеялась:

— О, мы столько раз вместе обедали.

— С Джереми?

— Конечно.

— Кто такой Джереми?

— Преданный племянник и ваш преданный друг. Чудесный молодой человек, такая жалость, что его не существует на свете.

Она взяла его под руку и повела по длинному коридору.

— Идемте, вас ждут.

Они шли по сводчатому проходу, к которому примыкала большая гостиная. Майор заглянул в нее. У окна стоял рояль, рядом с ним арфа и повсюду — на рояле и на полированных столах, сверкающих в приглушенном свете ламп, — фотографии в серебряных рамках, напоминания о прошлом, заполненном богатством и благодатью. Яхты, мужчины и женщины на палубах океанских лайнеров, несколько портретов военных. И, конечно, два простосердечных снимка какого-то всадника, снарядившегося для игры в поло. Это была комната, приличествующая особняку на такой улице.

Они прошли коридор и остановились перед большой дверью красного дерева, украшенной барельефами и металлическим орнаментом, которые одновременно служили и декором, и средством безопасности: если там и была вмонтирована камера с инфракрасным излучением, то Уэбб не смог обнаружить расположение объективов. Седовласая дама нажала невидимую кнопку звонка. Майор расслышал слабое жужжание.

— Ваш друг прибыл, джентльмены. Хватит играть в покер, пора приниматься за дело. Открывайте, Иезуит.

— Иезуит? — удивился Уэбб.

— Старая шутка, — ответила дама, — из тех времен, когда вы, вероятно, еще играли в кубики и дергали девочек за косички.

Дверь открылась, и в проеме появилась фигура пожилого, но все еще стройного Дэвида Эббота.

— Рад вас видеть, майор, — сказал, протягивая руку, бывший Молчаливый Монах тайных операций.

— Рад встрече, сэр. — Уэбб пожал руку. Рядом с Эбботом появился другой пожилой господин импозантной внешности.

— Несомненно, друг Джереми, — сказал он глубоким голосом, в котором слышалась усмешка. — Дурацкие церемонии перед настоящим знакомством, молодой человек. Пойдем, Маргарет, там, наверху, отлично растопили камин. — Он повернулся к Эбботу. — Вы дадите мне знать, когда надумаете уходить, Дэвид?

— Вероятно, как обычно, — ответил Монах. — Я покажу этим двоим, как вам позвонить.

Только тогда Уэбб понял, что в комнате находится третий: он стоял поодаль в тени, и майор сразу же его узнал. То был Эллиот Стивенс, старший помощник президента Соединенных Штатов, как говорили некоторые, его alter ego.[77] Чуть старше сорока, он был строен, носил очки и производил впечатление человека влиятельного, но скромного.

— …отлично. — Импозантный пожилой человек, который не нашел времени представиться, что-то говорил. Уэбб его не слушал, занятый помощником президента. — Буду ждать.

— До скорой встречи, — продолжал Эббот, любезно обратившись к седовласой даме. — Благодарю, сестра Мег, держите свое облачение отутюженным. Исподнее тоже.

— Вы все такой же негодник, Иезуит.

Пара удалилась, закрыв за собой дверь. Уэбб какое-то время стоял, качая головой и улыбаясь. Мужчина и женщина из дома 139, Восточная Семьдесят первая улица, были уместны в комнате в конце коридора точно так же, как уместна была сама комната в кирпичном особняке, — все было частью спокойной, денежной, обсаженной деревьями улицы.

— Вы, должно быть, давно их знаете?

— Можно сказать, всю жизнь, — ответил Эббот. — Он был яхтсменом, которого мы удачно использовали в адриатических гонках для операций Донована в Югославии. Михайлович как-то сказал, что он плыл на одних нервах, подчиняя своей воле самый неблагоприятный ветер. И любезность сестры Мег пусть не вводит вас в заблуждение. Она одна из «бесстрашных девиц», пиранья с очень острыми зубами.

— Прямо персонажи романа.

— Который никогда не будет написан, — сказал Эббот, закрывая тему. — Хочу познакомить вас с Эллиотом Стивенсом. Не думаю, что нужно объяснять, кто он такой. Уэбб, Стивенс. Стивенс, Уэбб.

— Звучит как название адвокатской фирмы, — приветливо сказал Стивенс, подходя с протянутой рукой. — Рад познакомиться, Уэбб. Как доехали?

— Я бы предпочел военный транспорт. Терпеть не могу эти коммерческие линии. Я думал, таможенник в аэропорту Кеннеди начнет отпарывать подкладку в моем чемодане.

— Вы выглядите слишком респектабельно в этой форме, — засмеялся Монах. — Явно контрабандист.

— Я до сих пор не уверен, что понял, зачем нужна эта форма, — сказал майор, поднеся свой портфель к длинному столу, стоящему вдоль стены, и отстегивая от пояса нейлоновую веревку.

— Нет необходимости объяснять вам, — ответил Эббот, — что самой надежной безопасности часто достигаешь там, где действуешь совершенно в открытую. Переодетый офицер армейской разведки, рыскающий в Цюрихе именно в это время, мог бы вызвать тревогу.

— Тогда я тоже не понимаю, — сказал помощник президента, остановившись у стола рядом с Уэббом и наблюдая за манипуляциями с нейлоновым шнуром и замком. — Разве открытое появление не должно бы вызвать еще большую тревогу? Я полагал, идея прикрытия в том, чтобы затруднить раскрытие.

— Поездка Уэбба в Цюрих была рутинной консульской проверкой, предусмотренной расписанием Джи-два. Все знают, что это за поездки, они именно то, что есть, и ничего больше. Выявление новых источников, оплата информаторов. Советы делают это постоянно, даже не давая себе труда скрывать. Честно говоря, мы тоже.

— Но у данной поездки была совсем другая цель, — сказал Стивенс, начиная понимать. — Значит, очевидное скрывает неочевидное.

— Совершенно верно.

— Могу я вам помочь? — Президентский советник был явно заинтересован портфелем.

— Спасибо, — сказал Уэбб, — проденьте шнур сюда.

Стивенс выполнил просьбу.

— Я всегда думал, что их прикрепляют наручниками.

— Было слишком много отрезанных рук, — объяснил майор и, улыбнувшись реакции человека из Белого дома, объяснил: — Внутри шнура — стальной провод.

Он высвободил портфель и, открыв его на столе, оглядел элегантно обставленный кабинет-библиотеку. В глубине комнаты — пара застекленных дверей, которые вели, по-видимому, в сад. Через толстые стекла смутно различались очертания высокой каменной стены.

— Стало быть, это и есть «Тредстоун-71». Я представлял ее иначе.

— Эллиот, будьте добры, задерните шторы, — попросил Эббот.

Президентский помощник подошел к дверям и выполнил просьбу. Эббот направился к книжному шкафу, открыл расположенное в его нижней части бюро и просунул руку внутрь. Послышалось легкое жужжание, шкаф выдвинулся из стены и медленно повернулся налево. В его тыльную сторону было вмонтировано электронное радио, одно из самых совершенных, какие только видел Гордон Уэбб.

— Это лучше, чем вы ожидали? — спросил Монах.

— Бог ты мой… — Майор присвистнул и стал разглядывать циферблаты, шкалы, выходы кабелей и сканирующие устройства, вмонтированные в панель. Командные пункты в Пентагоне оснащены более сложным оборудованием, но это было уменьшенной копией самых современных разведывательных станций.

— Я бы тоже присвистнул вместе с вами, — сказал Стивенс, стоявший у тяжелой портьеры, — но мистер Эббот уже устроил мне персональный просмотр. Это еще не все. Стоит нажать несколько кнопок, и вы — на базе стратегического авиационного командования в Омахе.

— И те же кнопки превращают эту команду в изящную библиотеку в Ист-Сайде.

Старик сунул руку в глубь шкафа, и в считанные секунды массивный корпус станции сменился книжными полками. Потом он подошел к соседнему шкафу, открыл его нижнее отделение и снова сунул руку в глубину. Раздалос