загрузка...
Перескочить к меню

Планета Эстей (fb2)

файл не оценён - Планета Эстей (а.с. Детский мир) 1076K, 471с. (скачать fb2) - StEll A. Ir

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Планета Эстей. Лунозёрье

Loading

...сталкер-Стеллс оказалась в кругу в центре комнаты, когда в воздухе начинали уже взводиться аккорды пути… choke on the fire – free for all times, проницал током на последней минуте тревожный Господь-Рама… Стеллс замерла, протягивая себя к небу в асане стремительного восхождения и стала утрачивать плотность и видимость, от неё оставалась лишь мысль, играющая в отблесках света на экране… группа Одина занимала места в сопровождении… группы Эйльли и Малыша уходили в ряд-зрители, в замирающую и искренне взволнованную касту коллективного сталкинга…

«Там не видно ничего… Должно быть ночь…», заиграли первые всполохи на Стеллс-экране, «Вроде горная цепь… Озёра… необычные какие-то озёра… Похоже… Похоже, это бесподобные озёра исполненные волшебного лунного света… Подструктура не совсем понятна, но что это материя – ощущение стойкое… Материя лунного света… Его можно брать… трогать… любить…»

Принцесса Мелисента

Далеко-далеко, что несказанно где… Так давно, что не помнит никто, как же так… В те далёкие времена, когда три спелых вишенки подобно юным губам нежной прелести были неповторимо алы, свежи и неразборчивы… Когда королевства были малы и заносчивы, а волшебники и чародеи повсеместны и добры до бессовестного. В те далёкие времена простиралась на пути у заката волшебная страна Лунозёрье, и в ней, среди обступающих горных цепей, в ожерелье семи прекрасных озёр лунного света лежало маленькое королевство, в котором светила наивной нежностью своей принцесса Мелисента.

Королевство называлось немного странно – Переадор, но все привыкли. Король же от любви к своей прекрасной дочери и вовсе позабыл, как его зовут, и велел всем звать себя не иначе, как Мелиот. Что означало Мелисентын папа, сокращённо.

Страна была, как и многие там и тогда страны, сказочной, и уж чего-чего, а чудес в ней хватало. И великаны, и велипуты, и волшебники. И тролли, и разные драконы всамделишные, и всякие разности. Хватало чудес.

Вот одно из такое чудес сидело в главном покое – Ковровой зале – королевского дворца и сочиняло песню на лютне. Слух у него, возможно и был, но очень своеобразный: мелодии его навещали очень и очень интересные, но интересные во всём дворце лишь ему одному. Зато имелись скрытые резервы и возможности, которые нравились всей женской половине дворца от служанок до фрейлин. За что собственно его и держали в придворных музыкантах. Звали тоже интересно – Лэмисон. Но опять-таки никто не удивлялся.

И, конечно, особо – фрейлины принцессы. Две. Красивые, каждая по своему, одна вредная. Глаза рыжие, хаер зелёные, когда сердится. Когда добрая – наоборот: волосы прекрасно золотые, глаза изумрудные. Звали Нинет. А вторая всегда была добрая. И за это её звали Элис и считали немного помешанной. А она была просто тихая и хоть чаще грустная, но иногда и весёлая ведь.

Вот фрейлины другу этому, Лэмисону, вдохновение и поправили.

– А сыграй-ка дружок нам ты Чагу! – с порога Нинет пожелала и рукой очень плавно от самого плеча качнула: в отсутствии принцессы она была достойным её заместителем. – Или нет! Вот ещё – лучше, знаешь, напой ты нам песенку «Ты забыл мою любовь!»…

– Жахнемся? – парировал Лэмисон.

– Как это? – успела ещё по неопытности переспросить Элис, но Нинет оттащила её в уголок от бесстыжего музыканта и уж там, в уголке, объяснила на ушко ей – «как». Отчего ушки бедной Элис сразу же вспыхнули.

Всему виной, скорей всего, было линейное проистечение. Оно и породило принцессу. Словно утренний ласково-голубой свет озарил главную залу королевского дворца, когда принцесса вышла, прижимая к груди волшебное зеркало, которое было ей чем-то дорого, но никто пока не мог понять толком – чем.

– Ах, доброе утро, принцесса!

– Доброе утро, ваше высочество! – Нинет и Элис исполнили два воздушно-почтительных реверанса перед принцессой.

Лэмисон не исполнил при выходе принцессы ничего, если не считать пары не приличествующих времени аккордов на лютне, которые можно было счесть за одну из его обычных нигилистических выходок.

– Доброе утро, мои милые! – принцесса светло улыбнулась всем. – О, если б вы знали, как соскучилась я по всем вам!

– Но, принцесса, мы расстались с вами ведь всего-навсего вчера вечером. Причём довольно поздним! – Нинет несносно хихикнула отчего-то, изо всех сил стараясь, впрочем, держаться в рамках приличия.

– Да, я прекрасно помню, – улыбнулась чему-то и принцесса. – Наши занятия действительно затянулись и приняли довольно интересную и волнующую форму. Но мне трудно поверить в то, что вчера отделено от нас всего лишь одной ночью! Я путешествовала в мире совершенно не похожем на наш мир, там со мной произошло много удивительного, и там я провела уйму времени.

– Но, принцесса, это был сон?

– Нет, это было реально вполне. Во всяком случае, не менее реально, чем наша жизнь.

– Как же это произошло? Расскажите, пожалуйста, мы сгораем ведь от нетерпения!

– Я смотрела в моё волшебное зеркало, то которое мне подарил волшебник Мальгрим. Он сказал, что если смотреть в него, не отрывая взгляда, не раскрывая глаз и не теряя нити совершенно отсутствующей мысли, довольно долго, то можно обрести понимание мира и познать свою истинную природу.

– Разве это возможно, принцесса?

– Не знаю точно. Я не закрывала глаз, и мысли у меня не умеют отсутствовать. Мне было просто интересно смотреть в волшебное зеркало, и я смотрела. Было тепло и тихо. И сначала исчезла комната. Потом словно исчезло все, и осталась одна ночь. Бескрайняя и очень-очень спокойная ночь. Настолько спокойная, что я была не уверена в собственном в ней существовании. А потом ночь стала осторожно превращаться в утро, только это было утро уже не нашего мира.

– Принцесса!

– Да-да, это был совершенно другой мир, непонятный и волшебный. Он запомнился мне светом и своими тревожащими звуками. В нём я встретила очень много людей. Сразу очень много. Настолько много, что я в нашем мире не могла бы и представить себе такого количества собранных вместе людей. Дворец, в котором я находилась, был создан из света и хрусталя, и каково же было моё удивление, когда я узнала, что он построен под землёй. Я поняла это, когда крылья дракона вынесли меня на поверхность земли и я увидела солнцем озарённые врата в подземные чертоги. Кстати драконы там повсеместно приручены и приносят немалую пользу, а не набрасываются на людей, как у нас это отчего-то принято. А потом я встретила его!..

– Кого, принцесса? – у Нинет даже писка задрожала.

– Вы нетерпеливы, Нинет! – улыбнулась принцесса. – Ну, конечно же, принца!

– Он сидел на белом коне, и в руках его был всепоражающий меч огненный?

– Он сидел на земле, а в руках его было нечто, отдалённо напоминающее лютню нашего Лэмисона.

– Принц, сидящий на земле?

– Да…с в том мире любой принц может позволить себе сидеть на земле.

– Как же вы узнали, принцесса, что это был принц?

– Оказывается это совсем не сложно. И для этого вовсе не нужно так долго и скучно изучать «Энциклопедию странствующих принцев». Настоящий принц определяется по улыбке!

– По улыбке?

– Да, улыбка это оказывается и есть тот ключ, который сразу либо подходит к сердцу, либо не подходит.

– Он улыбнулся вам?

– Лэмисон, заткните, пожалуйста, уши. Так, что я чуть не уписалась! Можете открывать ваши уши, дорогой Лэмисон. С того мгновения я и полюбила его! И кажется навсегда. Целых несколько дней провели мы с ним вместе в том неописуемом мире, и мне было так легко и прекрасно, что показалось, будто не дни, а месяцы или даже годы были у нас! А потом всё вдруг кончилось… Я проснулась в наш мир и смотрю и смотрю в волшебное зеркало, а оно ничего, кроме моего собственного отражения, не показывает. Волшебник Марлаграм, где вы? Я так любила ведь вас всё моё детство и верила в вас, а вы никогда-никогда не огорчали меня. А теперь я или сойду с ума или, в самом деле, ещё обрету понимание мира и познание истины, которые мне совсем не нужны! Я ведь люблю, а его совсем нет…

– Принцесса, но волшебное зеркало вам подарил волшебник Мальгрим! – заметила Нинет, вежливо поклонившись.

– Ах, да? Я совершенно в отчаянии перестану их различать, и они будут оба узнать, что их единственная в жизни радость померкла лишь чуть, но вполне предостаточно, чтоб обоим им здесь же и тут же настать!

Заклинание подействовало мгновенно. Мальгрим и Марлаграм зеркальными отражениями друг друга предстали перед принцессой Мелисентой немедленно. Они были идентичны и противоположны полностью. «Единственно возможная полная идентичность заключена в полнейшей противоположности!», любил остроумно заметить Мальгрим. На что мудрейший Марлаграм неукоснительно соглашался: «Невозможность существования в мире полной идентичности в чём бы то ни было обусловила наше существование, став нам праматерью. Парадокс же отсутствия и полнейшей противоположности благословил бесконечность над нами и стал праотцом нашего пути». Что в одном из них было левым, в другом было правым, что в одном было белым, то в другом было чёрным, что в одном казалось отсутствующим, в другом пребывало в избытке. О, их было бы очень легко различить, несмотря на то, что они были близнецами, рождёнными даже не по очереди, а в одно и то же мгновение. Их было бы легко различить, если б не их прирождённая манера постоянного обмена и заимствования друг у друга индивидуальных черт характера, линий и жестов тел, веяний и фасонов одежд.

– Принцесса в печали? – выступил вперёд Мальгрим. – Мы не находим места себе! Что могло оказаться причиной невероятного и недопустимого омрачения прекрасных черт нашей лучеисточающей радости? Допущена ли малейшая ошибка в расчётах звёздного неба или происки всё не покоящейся тьмы осмелились нарушить установленный им напрочь предел? Отчего в облаках наше солнышко?

– Имя виновника! – кратко произнёс Марлаграм, завершая расчёты в уме.

– Мальгрим! – вздохнула принцесса. – Вы дали мне волшебное зеркало, в котором я больше не вижу его!..

Марлаграм опустил глаза в пол и глухо, почти неслышно, произнёс: «Ты обидел ребёнка…»

– Но, принцесса, у меня есть три фактора оправдывающих моё поведение! – сказал Мальгрим. – Разрешите мне их вам огласить!

– Не надо, милый Мальгрим! Я совсем не виню вас, вы добры ко мне как всегда. Я лишь не могу, и не могу, и не могу с самого утра увидеть в зеркале Его!..

– Ты обидел ребёнка, – чуть громче произнёс Марлаграм, приподымая взгляд от земли.

– И всё же прошу вас, принцесса, позвольте мне их привести! – Мальгрим приложил обе руки к груди. – Первое знание в оправдание свидетельствует, что волшебное зеркало не предназначалось для путешествий во времени и пространстве. Его назначение было передано полностью и верно в момент вручения вам дара благоволящей нам вечности. Второе знание гласит, что использование волшебного зеркала не по назначению, в частности для путешествий во времени, либо в пространстве, либо в одном из их конгломератов, неизбежно влечёт выход из строя двух и более основных комплектующих, что в свою очередь может привести к непредсказуемым последствиям. И, в конце концов, знание третье. (Марлаграм обратил, начинавший светится, свой взгляд на Мальгрима). Знание третье содержит в себе тот неоспоримый факт, что волшебное зеркало вам, неоцененное высочество, подарил, а я бы сказал даже, не подарил, а подсунул, не я – величайший из магистров и несравненный в своей доброте. Имя свершившего сие и не достойного упоминания, имя того, кого я не вижу даже во тьме, знайте же, имя его – Марлаграм!

– Ты обидел ребёнка!!! – взгляд Марлаграма сверкнул и на месте, где только что Мальгрим излагал свою великолепную речь, осталась всего лишь курившаяся тонкой струйкой дыма горстка пепла.

– Прекратите немедленно! – воскликнула принцесса.

– Марлаграм, ну как вам не совестно! – поддержала Нинет. – Прекраснейшая из принцесс в печали, а вы представление устраиваете. Верните Мальгрима немедленно!

– Это невозможно, почти прекраснейшая из фрейлин прекраснейшей из принцесс! – в упоении издевался Марлаграм. – Я обратил его в прах. Прах не может восстать.

– Ничего. Посмотрим ещё! – обиженно надулась Нинет.

– Да не печальтесь вы так! – измывался безудержный Марлаграм. – Мало ли на свете мальгримов. Одним больше, одним меньше, право… А я ведь всё исправлю, всё сумею, спасу! И почти ничего ведь взамен! Наше юное обворожительное сокровище, мне понадобится только вся ваша решимость в ближайшие час-полтора. Я внесу ещё несколько окончательных штрихов в мою план-программу, и мы сможем с вами, ласковейшая из принцесс, начать нисхождение вверх по стезе времени, дабы очутиться в мире, пленившем ваше воображение!

– А как же Мальгрим? – спросила принцесса растерянно.

– О, не беспокойтесь о том, кто назван мне братом, но не годится и в блудные сыновья! Уж поверьте – он наверняка будет сопровождать нас на всём пути, пытаясь навредить! Пожалуй, более стоит тревожиться о его чрезмерном присутствии, чем о возможном отсутствии…

– Ну, тогда ладно, – успокоилась принцесса. – Я согласна, магистр Марлаграм, и вверяю вам полностью всю мою решимость.

Куафер Мальгрим

Двери Ковровой залы бесшумно затворились, пропустив принцессу Мелисенту, магистра Марлаграма и тихую Элис. Нинет же обронила брошь. Или сделала вид, что обронила брошь – никто никогда не мог быть уверен абсолютно в истинном определении любого из поступков Нинет. Но, когда она наклонилась над мягким ковром в поиске алого блеска рубинов, обрамлённых в вязь стали, ниже попы легла ей ладонь, узкая, прохладная и очень сильная.

– Ах, Мальгрим! – распрямляясь, вскрикнула Нинет. – Вы бы так напугали меня, будь я хоть немножечко нравственней!

– Поверьте, уж меньше всего хотел напугать вас, прекрасная Нинет! – Мальгрим улыбнулся и переместил ладонь с талии Нинет на мягкий живот.

– Но я так рада вашему возвращению! – в глазах Нинет начинали беситься изумрудные чертенята. – Ни на минуту не хотелось верить в ваше испепеление.

– Да уж, задал братец задачку на первом ходу! Ну, ничего…

– Мы же им теп-перь всем зададим?! – восторженно запрыгала Нинет в предчувствии приключений.

– Всенепременнейше, прекраснейшая из фрейлин всего света! – ладонь нырнула Нинет под живот. – Мой план не готов, но и никогда не будет готов. Я не признаю плана! Лишь вдохновение свободы и импровизации дарит возможность настоящей победы! Они вышли в дверь, мы – вылетим через окно. Они собираются в путь, мы – всегда в пути. Они… Впрочем, Нинет, выбрила ли ты лобок, как убедительно просил тебя я в миг нашего последнего свиданья?

– Магистр, разве? Зачем? – Нинет удивлённо распахнула глаза и сжала ноги, пленив расшалившуюся неуёмно ладонь.

– Дело в том, моя милая и нежно любимая, что в том измерении, куда нам надлежит переместиться в достаточно скором будущем, причёски подобно вашим с Элис уже не носят. Мягкий пуфик выбривается либо полностью, либо фигурно. Со стилем нам пока не управиться, так что оголим себя полностью. Какое время уйдёт на ваш туалет?

– Боюсь, что довольно продолжительное, мой горячо уважаемый магистр! Ведь я не держала в руках даже и подобия мужской бритвы!

– Ну, подобие, моя ласковая, я тебе ещё дам подержать… – усмехнулся Мальгрим. – Что ж придётся тебе помочь, моя милая!

– Вам? Мне? В дамском туалете? Да ещё в столь пикантном! Нет, это и невозможно, и я боюсь щекотки! Я не вынесу!

– Но уже всё готово, совершеннейшая из камер-юнгфер! – Мальгрим щелкнул пальцами и рядом возник мраморный столик, уставленный золотыми приборами узко-специального назначения. – Вот горячая вода и тонизирующие крема, беличьи кисти и волшебные эпиляторы. Вам остаётся всего лишь нагнуться и продолжить поиск затерявшейся броши, да, возможно, совсем чуть-чуть потерпеть: брошь может найтись не сразу ведь…

– Ах, ну если вы уверяете, магистр, что больно не будет… И, что в этом ничего предосудительного нет!..

– Прошу вас – доверьтесь рукам искуснейшего из брадобреев всех возможных времён и пространств! Итак: вы потеряли брошь. Где же она? Её рубиновый блеск вот-вот озарит жаждущий взгляд искателя!

Нинет чуть сконфуженно подобрала юбки и наклонилась вперёд, осматривая глазами высокий мягкий ворс ковра. Рубиновый блеск же озарил не один лишь жаждущий взгляд искателя, но, пожалуй, и всю Ковровую залу. Так, что даже Лэмисон отложил в сторону свою лютню и над чем-то серьёзно задумался, глядя в сторону Мальгрима и Нинет. Мальгрим же, не теряя времени, присел перед Нинет, раскрывшейся подобно морской ракушке, и приступил к делу.

Розово-алая раковинка проглядывала лишь чуть своими нежными створками сквозь пышную огненную шевелюру, простиравшуюся через всё потайное пространство мягким пушистым покровом и терявшую свою пространность меж двух округлых холмов. Две изящные створки удерживали в объятиях своих первую хрустальную капельку, замершую в взволнованном ожидании, которая видом своим доводила до точки совершенства бесподобный рисунок, когда руки магистра коснулись двух налитых сфер. Нинет закусила губку от волны возжигающего тепла, пробежавшей, при этом прикосновении, по всему телу от самой попки.

– Вы крайне взволнованы, Нинет? – заметил магистр чуть различимое дрожание готовой вот-вот скатиться непрошенной слезой хрустальной капельки. – Что ж! Лёгкий восторг вам не повредит. Мгновение, моя нежно любимая!..

Мальгрим предельно разлучил обычно тесно соседствующие сферы и поцеловал Нинет в раковинку. Капелька вмиг пролилась ручейком, а створки раковинки, затрепетав, смешались в поцелуе с губами магистра. Нинет застонала, прикрыла глаза и почти в тот же миг стремительно и легко унеслась в небеса.

Она вскоре вернулась, обнаружив себя уже предметом куафер-забот виртуоза магистра. Руки искуснейшего оказались истинно искусны до невероятного: Нинет только чуть постанывала, временами совсем забывая себя. Нанеся тон-крема на слегка приутихший ландшафт, магистр мягко втёр их тёплой ладонью, вынужденно сочетая парфюм со встревоженным поверхностным соком безвестных глубин. Нинет глубоко и неровно дышала, но волнение её более не служило помехой процессу. Расправив волны огненного цвета волос в стороны, магистр золотым гребнем стал проводить по ним, и волны начали таять на глазах: волоски становились всё более прозрачными и, в конце концов, просто исчезали в приглаживании волшебных зубцов. Сначала исчезла маленькая полянка при животике Нинет, потом пропали две пушистых дорожки, сбегавшие по краям её раковинки, обнажилась крошечная розовая глория между двух сфер.

– Ну вот, пожалуй, и всё!.. – магистр критически осмотрел творение рук своих и задумчиво провёл по дутым розовым губкам кистью-пуховкой. Нинет прогнулась вся в спинке и подалась попкой вверх. – Да? – магистр озадаченно нахмурился. – А если вот так?

Кисточка-пуховка коснулась глубин и прошла, вбирая вновь заструившийся ручеёк, по всей расщелинке. Раковинка чуть не охватила в порыве беличий хвостик пуховки, едва успевший выскользнуть из судорожно сжавшихся створок, которые, впрочем, тут же раскрылись призывно и умоляюще вновь. Магистр повторил дразнящее движение несколько раз. Раковинка дышала и билась, когда несчастный вымокший беличий хвостик был заменён на мягкий пуф, вмиг охвативший всё встревоженное пространство замирающей в поднебесной эйфории Нинет. Она вскрикнула лишь негромко, когда ладонь магистра, крепко укачивая через нежный пуф её сокровище, принесла ей ещё одно небольшое освобождение от земного притяжения…

Напоследок Мальгрим поцеловал освежённый розово-алый бутон губ Нинет и произнёс:

– Всё готово, сударыня! Прошу ознакомиться с вашей нежной принадлежностью в том виде, с которым вы не встречались с раннего детства. Вам, уверен, понравится ваше новое состояние. Особенно в первые несколько дней оно несёт явную и волнующую лёгкость!

Нинет, с видимым огорчением от скоротечности столь волнительной процедуры, выпрямилась и, не опуская подобранного платья, подошла к большому овальному зеркалу, стоявшему в центре залы. Немного выпятив вперёд свой теперь оголённый лобок, она с интересом и удивлением рассматривала отражение в серебряном зеркале.

– Я бы на вашем месте ей всё-таки вдул! – заметил, выходя из глубокого раздумья, Лэмисон.

Нинет тут же бросила вниз юбки, чуть вспыхнула и показала ему язык.

– Не обращайте внимания, прошу вас! – засмеялся Мальгрим. – Неучтивость продвинутой относительно своего времени молодёжи традиционна и, поверьте мне, носит повсеместный и всевременной характер. Итак, обворожительная моя, мы готовы. Нам – в путь.

Нинет не удержалась и ещё раз взглянула, приподняв краешек платья перед зеркалом, на своё, ставшее до смешного детским, сокровище.

– А как же принцесса!? – обожгла её вдруг жуткая догадка.

– Что принцесса, мой ангел? – спросил Мальгрим, вместе с Нинет не упустивший возможности ещё раз полюбоваться на плоды своего творчества.

– Принцесса не знает ведь о модах того пространства и времени!

– Не думаю, что это каким-то образом может помешать совершеннейшей из принцесс. На один из дней рожденья мы с братом преподнесли предмету нашей общей страсти в подарок способность являться в виде, всегда приличествующем случаю. Впрочем, даже если это не сработает, то мы всё же не предупредим принцессу. Ни за что! И это будет наша первая каверза, раз уж мы оказались с тобой в роли придворных заговорщиков.

– Мальгрим, я тебя люблю! – подпрыгнула в восторге Нинет и поцеловала Мальгрима в колючую щёку.

Волшебный мир принцессы

В небольшой комнате полутьмы магистр Марлаграм, находясь в центре пентаграммы, расположенной в виде блуждающих огней на тёмном зеркале пола, что-то вычерчивал и приводил в ведомый ему одному лишь порядок. Принцесса Мелисента и Элис стояли в углу и, в ожидании окончания приготовлений к путешествию, увлечённо и с оживлением перешёптывались.

(– …Ах, Элис, но ведь об этом не позволительно рассказывать никому! – говорила принцесса Мелисента, прыская в кулачок и видимо смущаясь.

– Ваше высочество, но ведь вы знаете, что во всём дворце не найти существа более скромного в отношении чужих тайн, чем я! Расскажите, пожалуйста, как произошло это! Клянусь вам, что, из одной уже только любви к вам, я не смогу поделиться вашей тайной даже с любимой кошкой!

– Элис, милая, вы настойчивы до неприличия! Да-да, не вспыхивайте так, это и впрямь возмутительно с вашей стороны – столь ужасно пытать меня! Ну, да ладно, я соглашаюсь, так как вынуждена признать, что вы столь же до очарования милы, сколь до невозможного любопытны! Я вам всё расскажу, тем скорее, что наш уважаемый Марлаграм, видимо, решил томить нас в этой тёмной каморке целую вечность. Только уж будьте всё ж милосердны – не сбивайте меня в самых пикантных местах!

– Ни в коем случае, моя принцесса! – горячо шепнула в нетерпении на ушко принцессе Элис, и ладошка её с неожиданным проворством скользнула в одной ей ведомую лазейку в платьях принцессы.)

– Мы («Ах, Элис!». Пальчики уютно расположились на животике принцессы и затихли…) спустились по наполненной непонятными звуками и непривычными нам формами улице к зелёному парку. Поверь мне, Элис, тот парк был гораздо больше нашего королевского парка и очень необычен всем. В нем, как и во всём том мире, было очень много света и людей. На каждой террасе нам обязательно попадался одиноко бредущий путник или девушка с маленьким детским экипажем. (Почти не тревожа, пальчики опускались ниже на мягкую полянку под животиком…) Главные дорожки парка были шириной с Бэкшимгерский тракт, а малых тропинок было больше, наверное, чем в нашем лесу. Будь я одна – ни за что не отважилась бы свернуть с самой главной дорожки уже из одного опасения тут же заблудиться. А в одном месте там рычали такие огромные и непонятные чудовища, что мне страшно вспомнить о них до сих пор! Их зовут «аттракционы». (Чуть понежась на мягкой полянке, пальчики фрейлины скользнули под укромный покров, а губки Элис прикоснулись к ушку принцессы. Принцесса чуть вздрогнула и продолжала…) От одного названия мурашки по спине, ну да я тебе про них потом расскажу. (Ладошка Элис нащупала плотно сжатый бутон принцессы и нежно заключила его в объятия. Принцесса вздохнула и взволнованно переступила ножками…)

А он чувствовал себя в этом огромном солнечном парке вполне естественно и спокойно. Его зовут Сам… Какое странное, необыкновенное имя, не так ли? («Он волшебник?», ладошка Элис судорожно сжалась. Бутон принцессы приоткрылся и пальчик нашёл ложбинку. Принцесса Мелисента прикрыла глаза и слова её стали протяжённей и тише…) Возможно… скорей всего… Во всяком случае, он очень много раз напоминал мне наших чародеев. Но искусство его столь необычно для моего понимания, что часто я чувствовала лёгкую растерянность. С одной стороны мне казалось, что какое-либо его умение превосходит очень и очень в сложности своей все умения любых наших магов. Но с другой стороны тут же присутствовало чувство, что это его умение какое-то не совсем настоящее, будто совсем детское, и что оно не вызвало бы толики уважения и у самого обычного из наших магистров. Впрочем, я так и не успела, как следует, разобраться ни в его занятиях, ни мало-мальски в устройстве того непостижимого мира.

Любовь захлестнула нас с головой… (Пальчик Элис, заигрывая, подвернулся под бусинку, а вся ладошка удобней разместилась между ослабевших вдруг ножек. Первые росинки выпали на ставшую горячей ладошку, когда принцесса искала в себе силы рассказывать дальше…) Мы свернули в одну из боковых аллей, потом ступили на одну тропинку, на другую, на третью. А потом тропинки закружили нас и вывели на крошечную полянку с фонтаном. Здесь он и поцеловал меня в первый раз…

Мягкий знак внимания, столь привычный в нашем обиходе, в его исполнении показался мне чем-то невероятным и сотрясающим. Словно молния пронзила меня насквозь, всё существо моё задрожало и коленки подкосились. Он подхватил меня, уже стремительно падающую, и, мне показалось, увлёк в полёт!.. (Принцесса стала тихонько задыхаться в объятиях Элис, пальчик уже трепетал как иступлённый, а свободная ладошка фрейлины нежно сжимала, будто пробуя на мягкость, маленький холмик груди принцессы…) Чувства нарастали столь стремительно, что я перестала отдавать отчёт себе о происходящем со мной! Он расстегнул верхнюю пуговку моего платья, начинавшую казалось душить меня, а мне увиделось уже, что исчезает и всё моё одеяние, оставляя меня обнажённою полностью…

Голая уже абсолютно, будто новорожденная, опустилась я на цветущую землю. (Ножки принцессы начинали чуть-чуть подрагивать. «Принцесса, вас смели любить на земле?», пальчик Элис на мгновение замер. «Ах, да! И на какой Земле!», принцесса мечтательно прикрыла глаза, «Но, Элис, вы обещали быть милосердны, и не мучить меня в самых высоких местах!». Элис улыбнулась, и пальчик возобновил движение. Коленки принцессы затрепетали…). Дальнейшие воспоминания приносят мне лишь волны всё проницающего света! Я не могу ни постигнуть до конца, ни толком описать, что происходило со мной на той полянке, но это было настолько прекрасно, что я казалась себе парящей в облаках… В высоких, белоснежных облаках… В облаках… («В облаках… Ах!..», принцесса глубоко вздохнула, входя в высокое окончание, и Элис прижала крепче воздушный стан принцессы к своему телу, оберегая от падения в лёгкий обморок. Ладошка её нырнула ещё поглубже и оказалась чуть погружённой в саму принцессу… «Но, Элис!.. Ах!.. Ах!!. Ах-х!!!», принцесса подрагивала в руках Элис, целуя её в услужливо подставленные губы. Пальчики Элис побарахтались ещё немножко во влажной купели и легко выскользнули наружу, оставляя за собой прохладный трепетный след. Принцесса ещё раз вздохнула, поцеловала Элис во вздёрнутый носик и чуть успокоилась…) Это было прекрасно, милейшая Элис!..

Разве мудрено, что после этого мы обнаружили себя лежащими на земле вне наших облачений и… уже поздней ночью! Прохладный ветерок овевал наши тела (Элис поднесла палец-проказник к своему носику, взглянула на него, словно с удивлением и укоризной, и нежно поцеловала), звёзды ярко светили над нами, а на звёзды прямо указывало то, о чём, Элис, тебе за твоё несносное поведение я ни за что не расскажу!.. (Элис улыбнулась и поцеловала принцессу Мелисенту в маленькое белое ушко).

И ещё раз, в окружении звёзд, мы застигнуты были порывом любви. Элис, он знает такие слова, которые ни ты, ни я не знали с детства и даже не могли бы себе представить! Они похожи на очень яркий волшебный огонь. Он шептал их мне и порази меня молния ещё неоднократно, если я могу вспомнить хоть одно из его чарующих слов. Его шёпот заставлял трепетать моё тело, а слова, казалось, нисходили в саму душу!

Мы лежали потом на траве, в ночных росах, и нас словно втягивала земля. Тогда он сказал, что больше нельзя оставаться на планете, мы поднялись и пошли посреди ночного неба по ещё тёмному парку навстречу рассвету…

Проводник Марлаграм

Всё было готово, наконец-то, в небольшой комнате волшебника.

– Прошу вас, несравненное наше высочество! – произнёс Марлаграм. – Ступите ножкой точно в центр. Пентаграмма перенесёт нас точно туда, куда вы пожелаете попасть. Вы же, нежнейшая из фрейлин, – обернулся он к Элис, – позаботьтесь о том, чтобы к нашему возвращению возможно меньшее количество лиц успело обеспокоиться нашим исчезновением и заинтересоваться нашей пропажей!

– Постараюсь, магистр! – в почтительном поклоне склонила милую головку нежнейшая из фрейлин, и из-за спины Марлаграма, поцеловав ладошку, послала воздушный поцелуй принцессе на прощанье.

Пламя блуждающих огоньков схлопнулось в бесконечный круг вращения и окружило принцессу Мелисенту и Марлаграма. А когда пламя улеглось, в комнате уже не было ни пентаграммы на полу, ни обоих путников. Элис немножко пошаркала озабоченно по полу ножкой, раздумывая над правильной организацией предстоящего дня, который обещал не подчиняться какой бы то ни было организации, вздохнула и вышла, словно легко испарилась.

Принцессе показалось, что она бесконечно долго просыпается, находясь при этом в одном и том же мгновении. Вокруг уже и ещё ничего не было, словно недавний сон уже покинул, а настающая явь ещё не подоспела. Принцесса попыталась взглянуть на себя, но вместо себя увидела магистра Марлаграма, стоящего напротив неё и держащего её за руки.

– Где мы, магистр?

– В тоннеле, соединяющем времена и пространства. Если быть точным – на одном из его выходов. Этот выход ведёт в вами избранный, с помощью вашего пожелания, мир. Здесь нет ни времени, ни пространства. И лишь здесь возможно, как нигде и никогда, насладиться отсутствием самой Вечности! Но, ваше прелестнейшее высочество, у нас есть совсем немного мгновений до нашей грядущей материализации. Прошу вас – всего один Поцелуй Принцессы!

– Как? Здесь? Вы совершенно сошли с ума, Марлаграм! – принцесса даже вздохнула от лёгкого возмущения. – Ведь здесь нет даже времени и пространства!..

– …И лишь здесь доступно наслаждение отсутствием самой Вечности! – магистр умоляюще смотрел в глаза принцессы взглядом способным растопить любой из замёрзших полюсов планеты. – Всего один поцелуй, моя единственная вне времени и пространства принцесса!

– Ну, хорошо... Извольте... – принцесса Мелисента смущённо отвела взгляд в сторону и приподняла нижние одеяния.

Волшебник встал на колено и с минуту созерцал прелестное сокровище принцессы, представшее перед его взором… Губки дулись немножко обиженно, а пленительный аромат, исторгаемый дивным цветком, в состоянии был слегка обезумить… Марлаграм прикрыл на мгновенье глаза и самозабвенно вдохнул божественный фимиам…

Взяв затем осторожно принцессу за ножки, магистр приблизил лицо и приложил губы к тугому нежно благоухающему бутону. «Ах!», принцесса взглянула на волшебника и вновь приотвернулась, чуть раздвинув для удобства ему свои ножки и пряча скользнувшую по устам смущённую улыбку. Взволнованный вздорной ладошкой Элис, бутон принцессы легко раскрылся, впустив в себя ловкий и гибкий язык магистра. Язык проложил себе ложе до самых глубин и крепко прижался к верхнему нёбу нижнего ротика принцессы. Настолько сильно, что могло показаться, что он пытается приподнять воздушную нимфу на горячем своём крючке. Принцесса напрягла животик и ухватила лепестками бутона своего за кончик языка Марлаграма. Марлаграм восторженно заурчал и язык его стал размеренно скользить в ласковых глубинах. Принцесса замерла в воздушном блаженстве и через несколько мгновений премило рассмеялась, завершив всё прелестным, похожим на лёгкий щёкот, сказочным наслаждением…

Но Поцелуй Принцессы несколько затянулся и был прерван распахнувшейся за спиной Марлаграма прямо посреди ничего хрупкой на вид створчатой дверью. За дверью стояло несколько весьма и весьма странно одетых людей, чего-то, видимо, с напряжением ожидавших. Принцесса Мелисента с интересом посмотрела на них. Но они всё же, кажется, не были готовы к встрече с принцессой, потому что на лицах их отразились весьма противоречивые и в целом смятенные чувства. Одна пожилая дама воскликнула «Ох!» и округлила глаза, мило напомнив принцессе её любимую кухарку. Магистр Марлаграм обернулся, и дверь среди ничего захлопнулась и исчезла.

– Прошу великодушно простить, моё милое высочество! Неполадки в лифтовой системе – непременный атрибут многих высокоразвитых миров, – всё ещё коленопреклонённо, обратился Марлаграм к принцессе. Ещё раз с любовью и нежностью посмотрел он на оставленный им с таким сожалением прекрасный распускающийся цветок принцессы и произнёс упоённо: – Вы – само совершенство, принцесса!

– Благодарю вас, магистр! – принцесса опустила край платья и улыбнулась: – Если только вы не изощрённейший льстец нашего королевства!

– О, принцесса!

– Но когда же мы прибудем в тот мир? Те люди за дверью, мне показалось, принадлежат ему.

– Да, наше цены не имеющее высочество, мы прибыли! – магистр Марлаграм стоял перед уже несколько другой дверью, возникающей по велению его взгляда. – Но дальше вы временно идёте одни. Я должен освоиться в этом вашем мире. Я не встречался с ним довольно много и много лет. Но не тревожьтесь, я скоро вернусь и уж во всяком случае, не допущу ни малейшей для вас опасности!

– Ой! – принцесса Мелисента обнаружила себя вновь в одиночестве.

Не совсем решительно она взглянула на поскрипывающую дверку какого-то необычного дерева и, коснувшись, легко толкнула её ладошкой.

Сказочный мир Саманта Руса

Цепи апакалиптик индастриал плотно стягивали мой мозг. Жизнь вновь просыпалась в песок. Чёрный цвет заслонял собой небо. Такого количества воинствующих подонков, замышленных при моём прямом соучастии, свет не видел ещё. Тогда я порвал наименее прочную цепь, оставил работу и присел на тротуар с подвернувшейся под руки электрической балалайкой. Музыка тут же затянула покрепче все и без того прочные петли на моей всё выдерживающей шее. Меня звали Сам. На любом языке. Сокращённо от «самолёт».

Летать меня рвало с детства. Летал я с горшка, с небоскрёбов и с самого неба. Жаль – вниз. Падал, собственно, а не летал. Ничего. Отчётливо запомнившийся вкус первой крови своей на губах напоминает о беспредельности возможностей. Для кого? Я сидел на тротуаре и вспоминал, складывая льдинки слов в этой колючей, никогда не получающейся, песенке. Пожилой, средоточенный дяденька так пыхтел надо мной от усердия. Тоже – хирург реальности. «Как же так? Электроинструмент… А не подсоединён! К электросети…», он тащил, запыхавшись, электрокабель ко мне. «Дяденька-дяденька, сколько там вольт?», успел я обратить на него внимание. «Достаточно!», успокоил меня, и себя, и нас всех. И подсоединил…

Тут я и увидел её… Нежную и светлую… Красоту… пришедшую спасти мир… Всё, на что хватило моих некогда беспредельно осознанных сил, так это на то чтобы не раскрыть совсем уже по-ребячески рта. Я сидел и улыбался ей, как умалишённый. Она вышла из дверей пластика оказавшейся рядом станции метро, а мне грезилось, что сама земля не выдержала и за все наши вековечные прегрешения только что разродилась неземной красотой. Чтобы знали. А потом я нашёл её глаза и до сих пор не вернулся из них. И возможно это невероятное отклонение, но я вижу теперь мир её глазами и видение это сродни прозрению. Только в этом видении всё столь кропотливо мной создававшееся обретает столь долгожданный смысл. Только в этом видении творения рук моих обретают упорядоченность и стройность. И только там я обретаю, оказывается всегда присутствовавшие у меня, крылья.

– Как зовут вас, принцесса? – обратился я к ней.

– Мелисента, – она протянула ладошку. – А как зовут вас, принц?

Мне захотелось обернуться и посмотреть внимательно вокруг. Я не видел ни мира еще, ни себя. Я знал: я – не принц. Но прекрасная незнакомка, как это ни странно, обращалась не к кому-то, а ко мне.

– Сам!.. – всё далее отрешаясь от окружающей действительности, произнёс я.

Так мы полюбили друг друга.

***

Вернувшись из, как ему показалось, ниоткуда и никогда домой, Самант Рус застал на своей кухне сцену столь пикантную, что рассеивающиеся постепенно лёгкие сомнения в здравости собственного рассудка вернулись тут же и в преисполненной форме. Магистр Мальгрим стоял у кухонной плиты в чёрном фраке и белой сорочке и готовил себе завтрак из одной лишь яичницы с беконом. Нинет в костюме деловой женщины, только разве что не опаздывающей на экономическую пресс-конференцию, присев перед магистром, делала ему миньет. Самант споткнулся о порог кухни и застыл раскрыв рот.

– Нинет, мы не одни! – заметил своей лакомящейся визави магистр.

– Ой! – вскрикнула Нинет и растворилась в воздухе.

Сам тряхнул головой. Магистр находился перед ним в элегантно-полном порядке, затянутый до последней пуговицы. И уже ни экстравагантный наряд незнакомца, ни само его присутствие на кухне Саманта не тревожили и не беспокоили. Самант Рус совершенно ясно понимал, принимал и нимало тому не противился: на его кухне вполне могут жарить яичницу джентльмены во фраках, абсолютно не затрагивая при этом ничьих эстетических пристрастий, либо собственнических настроений.

– Доброе утро, сэр! Мистер Сам, если я не ошибаюсь?

– Д..да… Это я. Доброе утро, мистер…

– Зовите меня просто Мастер!

– Хм!.. – Сам качнул головой. – На мой взгляд, Мастер – это не совсем просто…

– Узнаю и должен доложить о почтении родственному образу мышления! Но поверьте: звание Мастера для меня достаточно и достаточно скромно. Сама же скромность моя известна довольно широко и иногда даже не имеет границ. Пускай сегодня буду я Мастером. Идёт?

– Идёт! – легко согласился Сам, всё ещё немного ошалевший и сдерживаемый порогом собственной кухни.

– Но вы были чем-то шокированы, мистер Сам, судя по вашему взволнованному виду! Простите, могу я узнать причину, повергшую вас в столь тревожное состояние? Возможно виной тому я? Вид мой? Манеры? Натур-антураж?..

– Да. Д-да… Я хотел сказать… Я хотел сказать, что невозможно джентльмену употреблять на завтрак одну лишь яичницу с беконом! Это вовсе не столь полезно, как кажется на первый взгляд… для всего процесса пищеварения… в целом.

Сам, наконец, сдвинулся с места и присел на пластиковый табурет.

– Напрасно! – заметил Мальгрим. – Дело уже не терпит. Пора в путь. Вас ждёт принцесса. А что касается яичницы – вы действительно правы. Но извините меня, ради бога! Дело в том, что я всё никак не внедрюсь в технологии. Так, кажется, у вас говорят. Обязуюсь доработать и устранить недостатки уже к четвергу!

– А сегодня? – для чего-то ещё спросил Сам, мысли которого вдруг оказались уже на пути к принцессе.

– 31 июня. Среда. Лунный день.

– Вперёд! – поднял глаза Сам и не увидел уже ни странного господина, ни кухни, ни самого себя.

***

Зал интерьера раннего средневековья сомкнулся стенами вокруг. Сам стоял перед собой и изо всех сил старался удержать всё более норовящее отклониться психическое равновесие. «Зеркало! Это просто зеркало». Сделав движение рукой вперёд и убедившись в логической непогрешимости сделанного им заключения, он внутренне вздохнул с облегчением и только тогда позволил себе осмотреться по сторонам как следует.

Показавшийся вначале средневековым зал оказался настолько сказочным в своём убранстве, что не вмещался в рамки ни одного времени. Чего стоил один музыкант сидевший в рваном трико на отдалённых ступенях и нахмуренно перебиравший на странном инструменте знаменитые аккорды «Sex Pistols». А прямо перед Самантом стояло хрупкое и безумное огненно-рыжее пламя с изумрудными и уже снедающими его, Саманта, глазами.

– Добрый… доброе… утро? – он безуспешно пытался сориентироваться во времени, поскольку ярко освещённые окна королевского дворца его пока устраивали мало, так как казались, как и всё прочее, ни к чему не обязывающими, только что нарисованными декорациями.

– Hi, boy! Как спалось! – на каком-то уже совсем ни с чем не увязывающемся сленге приветствовало его изумрудоглазое создание.

– Ничего… – пробормотал Сам, в довершение всего узнавая в загадочном существе девушку, делавшую миньет на его кухне.

– Бой в шоке! Мы – совершенство! – Нинет протянула в грациозном изломе руку для поцелуя.

– Да… пожалуй, – целуя изящное запястье, приходил в себя Сам. – Но мне сказали… Позвольте… Милая леди, не знаете ли вы случайно, где находится принцесса?

– На данный момент, мой юный друг, принцесса находится перед вами! Если вы осмелитесь утверждать что-нибудь иное, не говоря уж обратное, то я либо расплачусь и у вас разорвётся сердце, либо прикажу отрубить вам голову, что тоже будет весьма и весьма презабавно!

– В таком случае – мои действия? – Сам окончательно возвращался в сознание из-за отсутствия принцессы.

– Бой – лапка! – взвизгнула в восторге Нинет. – Будешь послушным – будет шоколад и шарлотка! Будешь есть?

– Буду! – настроение пропало. Аппетит появился.

Обширный стол ломился от яств.

– Для кого? – кратко спросил Сам.

– Для тебя, конечно! Любимый!

– Навряд ли всё это в меня вместится! Сид, не поможешь? – обратился Сам к Лэмисону.

– Можно… – неспешно поднялся со ступеней Лэмисон и присоединился к трапезе.

Он-то собственно и показал, как надо рубить и как рубили в сказочные те времена. Жареный поросёнок был у него лишь на третье, а бочонок вина, стоявший перед ним, был не первым и не последним. Сам был куда спокойней в гастрономии. После полбарашка и трёх бокалов очень тонкого, истинно королевского вина, аппетит вежливо попрощался и ушёл, настроение вернулось.

Рядом щебетало злато-огненное сокровище, норовя всё время прижаться чем-нибудь нежным к Саманту. Вдобавок музыкант оказался на редкость приятным собеседником: за время трапезы он вполне спокойно не произнёс ни одного слова.

– И что теперь делать с ним? – обратился Сам к Лэмисону по окончании обеда, имея в виду сверкавшее изумрудами глаз своих горячее счастье приключившееся у него.

– Вариант лишь один, – спокойно посмотрел в одному ему видимую даль музыкант.

– Фу! Геи! Оставьте меня! – в восторге заругалась Нинет на спешно выученном, а потому не до конца понимаемом и ею самою наречии.

– Хорошо! – вздохнул Сам и поцеловал Нинет в приоткрывшийся чувственный рот. – Чего изволит ласковая принцесса?

– Ах! Ласковая принцесса! Да ну конечно же это я! Как я только раньше не догадывалась! Конечно же, Поцелуй Принцессы! И Перуанские Качели, пожалуй, ещё!

– О, Господи! Уверены ли вы, милая леди, по крайней мере, в Перуанских Качелях?

– Никакая я не милая леди! Я – ласковая принцесса! Уверена, само собой! Можно!!! – и Нинет откинула подол платья.

– Боже мой! – не удержавшись, воскликнул Сам. – Вы прекрасны бесспорно, милая девочка, но эпилированный лобок в ранние века, да ещё в настолько сказочном королевстве – я думал, что такой нонсенс встречается лишь в фильмах с острым дефицитом профессиональных актёров!

– Дурашка!.. – умильно улыбнулась Нинет. – Пленять ведь брила бездарно-двадцатый век! Атакуй!

Сам приложил язык к горячим губам и почувствовал, что действительно исчезает всякая разница в пристрастиях, стоит лишь зайти несколько далее и более глубоко.

…С трудом оторвавшись, чтобы вдохнуть, от влаги схожей с морской, Сам выдохнул: «Курт, помоги!». И ещё раз нырнул с головой в начинавшие вздыматься и стонать нежные пучины. Нинет вскрикнула и закатила глаза от крутого напора на её осаждаемый бастион. Животик Нинет начал размеренно вздрагивать, а веки полуприкрылись в преддверии наступающего восторга.

Лэмисон подошёл и, обняв сзади за талию постанывающую Нинет, поймал ртом её тонкие губы и жёстко всадил в поцелуе язык в её ротик. Глаза Нинет вспыхнули подобно маленьким изумрудным солнцам, а зубки чуть прикусили продерзкий язык. Лэмисон чуть сжал, бурно вздымающуюся в декольте, грудку Нинет, и Нинет больше не выдержала. На язык Саманта обрушился целый поток её горячих влажных эмоций. В этот раз только крепкие двойные объятия удерживали Нинет от неминуемого падения, трепет пылающих чувств колотил безжалостно её тело, оно билось и рвалось из рук Саманта и Лэмисона, сама же Нинет пленённым ротиком в состоянии была издавать лишь почти жалобный вой… Когда этот трубный глас её посетившей виктории стих, и стан её перестал извиваться в конвульсиях, сильные руки отпустили Нинет, и она обессилено опустилась на мягкий под ней пылающий ворс ковра…

***

Нинет отсутствовала в любой из реальностей достаточное для того время, чтобы по очновении, с трудом раскрывая веки над озёрами стихшего пламени, убедиться в том, что Самант с Лэмисоном беспечно сидят за столом, продлив своё питие в ожидании её, Нинет, прибытия с чудесных высот. Пошатываясь и придерживая края местами спадающего в беспорядке платья, Нинет подошла к столу под внимательные взгляды обоих источников её наслаждения, чуть дрожащей рукой приподняла, как по мановению волшебной палочки возникший перед ней, бокал из рук Лэмисона, сделала маленький отрезвляющий глоток вина и произнесла:

– А теперь Перуанские Качели!

Сам, делавший глоток вместе с Нинет, чуть не поперхнулся и не выронил свой бокал… И даже Лэмисон приподнял в удивлении бровь.

– х..Хорошо! – собирая обратно в себя все запасы решимости, сказал Сам. – Нинет, вы, определённо, валькирия!..

Он отвёл немного в сторону от стола, теряющую по дороге остатки одежд, Нинет и сел перед ней на ковёр. «Прошу вас, миледи!», произнёс Сам, указывая на свой вздымающийся пик. Всё же слегка взволнованно от первого знакомства с мужчиной, Нинет завела глаза к сверкающему потолку и осторожно опустилась к Саманту на колени, скользнув своей бархатной шкуркой животика по мохнатому прессу Сама. Меч из будущего легко вошёл в подрастрепавшееся горячее лоно Нинет, но был тесно сжат его доселе не потревоженными стенками и развернулся во весь объём. Сам поцеловал Нинет в грудь и, кончиком языка поднявшись по шейке к губам, приник к пылкому рту и стал несильно покачивать неугомонно-страстную вакханку за бёдра. Нинет устроилась донельзя удобно и предел её чувств уже вновь забрезжил где-то вдали, когда Сам оторвал на миг губы от её захлёбывающегося в неге ротика и попросил, обернувшись к Лэмисону:

– Если помните, друг – «Paint it black»!

Лэмисон на минуту задумался, напряжённо соображая.

– «St. Rolling»? – переспросил он, видимо что-то обнаружив в море музыки в своей голове.

– Почти что!.. Сумеете?

– Просто!

– Прошу вас, друг!

Лэмисон встал и подошёл к ним, а Самант уже опрокинулся на спину, увлекая вслед за собою в возобновлённом поцелуе Нинет. Лэмисон сбрасывал одежды ещё, когда Нинет уже позабыла о нём и утратила из виду, в упоении ёрзая всем своим мягким животиком по всё более каменеющим рельефам Сама. А положа руку на сердце стоило признать, что Нинет о Перуанских Качелях не знала ещё пока ничего, кроме заинтриговавшего её названия, которое она встретила, в спешке обучаясь суррогат-языку двадцатого века. И полной неожиданностью для неё было прикосновение горячего пика к её нежно-розовой маленькой глории. Нинет замерла, не понимая ничего, и её язычок перестал завязываться в морские узлы с языком Сама. Лэмисон мягко качнул бёдрами и оказался немного внутри тут же взорвавшейся жаром тёмной пещерки. Горячая волна прокатилась по телу Нинет, она вскрикнула, отняв губы от Саманта, приподняла голову, взглянула Саму в зрачки своими взбесившимися изумрудами и вновь припала к его рту, на этот раз сама пленив его в объятия своих губ. Лэмисон осторожно продолжил движение, путешествуя в неповедную глубь юной фрейлины, Нинет до предела ужесточила и активизировала свой язык.

…Жар пробирал всё её существо от пылающего места сражения до кончиков пламенеющих волос, когда Сам приподнялся на локтях и, собрав силы, вернул их всех троих уже в сидячее положение. Обхватив за пояс Лэмисона, он двигал его стан, прижимая Нинет к себе. Лэмисон же умело диссонировал его движениям лёгкими покачиваниями в стороны бёдер Нинет. Нинет уплакалась. Не в состоянии больше продолжать разносящий границы нервонадрыва поцелуй, она просто положила огненную головку свою Саманту на плечо и проронила из своих изумрудинок капельки, позабытые ею ещё в солнечном детстве, когда внутри её, бурно пенясь, заиграли валы, а сама она изнемогла окончательно…

Небо, начинающее темнеть за окнами Ковровой залы, стало давать ощутимый крен в непонятно какую сторону, воздух заискрился насквозь, а вокруг всё исполнила какая-то неслыханная по силе мелодия, очень похожая на хорал всё увидевших ангелов…

Перуанские Качели утихли лишь чуть. Схлынувшая волна любви оставила на мягком покрытии три с трудом разнявшихся тела. И тогда двери залы вдруг распахнулись настежь и на пороге встал герольд короля Мелиота – грузный пьяница с громовым голосом.

– Сударыня… господа! – загремел он. – С вашего позволения честь имею объявить: его королевское величество Мелиот – король Переадора, высокий повелитель Бергамора, Мар… Мар… и Парлота! Властелин Лансингтона, Нижних, Верхних и Средних Мхов! Трёх Мостов…

В залу вошёл король Мелиот. Увиденное им подвигло его в скором будущем на написание дилетантского, но искреннего, в отчаянном вдохновении своём, стиха с меланхоличным названием «Любовь увяла на ковре». Пока же гнев короля Мелиота не находил границ и пределов. От паштета, любимого гусиного паштета, остались жалкие крохи! А три молодых обезумевших тела валялись негодные никуда на полу, только лишь отметив праздник любви. Без него! И это в то время, когда неизвестно куда подевалась единственная любимая дочь, и он буквально полдня сходит с ума!

– В темницу всех!!! – в запале гнева и смог только вымолвить окончательно расстроенный король Мелиот. – В самую глубокую! Как есть!

– Но за что, ваше величество? – томно потянулась на пушистом ковре Нинет.

– За падший нрав! – круто отрезал король. – Вы смели накрыть мой паштет!

Король чуть призадумался, стараясь придать своему распалённому негодованию наиболее сокрушительный характер, и добавил:

– Кстати, мы только что получили приглашение на конференцию в Изумралию!..

Лицо Нинет разом прояснилось.

– Когда мы едем? – воскликнула в восторге весталка любви, позабыв о своём падении и неавантажном виде.

– А мы не едем! – месть была изощрена и продумана, королю Мелиоту даже стало немного жаль мгновенно утратившую все признаки оживления Нинет. Но он мужественно собрался с духом (это был любимый паштет!) и довёл стратегическую линию до конца: – Поедет вон только Лэмисон! Да и тот лишь после того, как в очередной раз навестит королевскую темницу!..

«Сатрап!», пожал плечами Лэмисон, не обронив ни слова: с королём Мелиотом они зачастую обменивались мыслями напрямую, без помощи слов.

– У них там смена власти какая-то… – чуть смягчившись, пояснил король Мелиот. – Вот они и подтягивают всех соседей, то ли на феерию, то ли на войну, не разобрал. Лэмисон в этих переворотах лучше разбирается, вот пусть и едет!

– Ах, ваше величество, ну что вы, ей-богу! – воскликнула Нинет. – Лучше всех в переворотах разбираюсь я! Я же знаю...

– Ничего ты не знаешь! – закричал король, внезапно рассвирепев при взгляде на разорённый стол. – И никто ничего не знает! Все это дурацкий вздор! Вы смели накрыть мой паштет, Нинет! Он был уничтожен и варварски уничтожен! Я просто уверен, что он даже и не был замечен вами. О, вандалы!

– Паштет? – переспросил совершенно ничего не понимавший Сам, внося следующую за последней каплю в чашу королевского терпения.

– Да! Я так и знал! Они даже не поняли, что уничтожили, варвары. Мой любимый паштет, поставки которого обошлись в потерю Средних и Нижних Верхов! В темницу! Срочно! Всех их. Как сказал.

Виновников увели, а король Мелиот бродя среди их разбросанной повсюду одежды, вдруг вспомнил и хлопнул себя по лбу:

– Ох! Как же я забыл? Надо было спросить у них о принцессе! Может, кто из них знал хоть что-нибудь. Ну вот, а теперь до завтрашнего утра гордость не позволит…

Темница оказалась взаправду самой глубокой и к тому же до жути сырой. В темноте что-то шевелилось подозрительно, и Нинет первым делом вскрикнула и сказала, что здесь ни за что не останется. К тому же начинала ощущаться прохлада.

– В сложившейся крайне критической ситуации, выходов и способов разогнать эту смурь, мне кажется, у нас осталось не так уж много, – выдвинул тактико-стратегические соображения Сам. – И все они ведут к нашей очаровательной девочке! Как мыслишь, Ян?

– Вариант один… – неспешно вымолвил Лэмисон.

– Заж..ж-жигай! – взвизгнула с радостно запрыгавшими в темноте изумрудными бесятами Нинет…

Путешествие принцессы

Порностудия «Pu-Pitr», в более тесной среде известная под полным именем «Пью, Питер, Дейнек и сыновья lSh», была экономически довольно респектабельной компанией. Ей принадлежал целый ряд платных сайтов с магическими тремя буквами «x» в начале, конце или по ходу названия. Кроме того, студия постоянно раскручивала экономически перспективные платники соседей по ремеслу, через несколько дочерних фирм занималась книгоиздательством и налаживала выходы на видео и телерынки.

Круг занятий исполняющего директора студии Р. Робертс Дейнека включал в себя два основных вида деятельности: секс с подчинёнными и общение по телефону. Точнее будет сказать – по целому ряду телефонов. Сей ряд стоял перед ним на его рабочем столе и имел продолжение в виде разбросанных по всему кабинету мобильников и радиотрубок. Завершающей точкой, маленькой, но необходимой в этом ряду, служил селектор внутренней связи, скромно располагавшийся в самом центре стола. Телефоны давно вышли из подчинения Р. Робертс Дейнека. Они звонили тогда, когда сами считали это нужным и обязательно хором, всячески поддерживая первый же порыв друг друга и никогда не оставаясь в скромном одиночестве. С подчинёнными было проще: достаточно было регулярно проводить с ними организационную и профилактическую работу. Сочетание же занятий с подчинёнными и телефонами составляло ту живописуемую композицию, которая незаметно, но неуклонно сводит с ума любого ей увлечённого, не потрудившись поставить о том его самого в известность.

Вот и сейчас Р. Робертс Дейнек крепко держал за стройную талию пресс-секретаршу Мари Энн-Стюарт, расположенную по отношению к нему в пикантной позиции, и, совершая ритмичные фрикции, устраивал строгий разнос ей за срываемую кадровую работу. Все близлежащие телефонные аппараты испытывали радостное возбуждение, и Марии Стюарт постоянно приходилось подавать через плечо шефу то одну, то другую трубку. В углу, ухмыляясь, стоял идейный близнец Мари Энн – Фил Спенсер-Дант. Столь же подтянутый, прыткий и энергичный молодой человек на должности пресс-атташе.

– Это недопустимо! – гремел Дейнек так, что Мари Энн ниже нагибала голову, то ли из чувства осознаваемой вины, то ли из чувства любопытства к живо интересующему её процессу под животом. – Вы теряете одного из самых раскупаемых сотрудников в период и без того грозящий срывом всей отчётности!

Телефон справа взорвался, Мари Энн потянулась к нему, чуть не оторвавшись от шефа с его горячим дисциплинарным взысканием, и подала Дейнеку трубку.

– Алло! Да-да, конечно. Мы обеспечим совершенный дизайн «Треклятому фетишисту». Да-да, в стиле второй мировой. Рад сотрудничать! Вы отпускаете этого Саманта, Энн, когда фирма задыхается среди повисших невыполненных заказов. Вдобавок он исчезает прямо с выполнения ключевой видеозаставки к сайту «Всё у Прекрасной Дамы». Не ухмыляйтесь там, Фил, а то окажитесь сейчас на месте Мари Энн! Я хотел сказать с работы над выполнением заставки. Алло! Да, «Мамин Пусик» переименован в «Дети Набокова» и сменил дислокацию. Точно не помню! Через любой поисковик, «лолита» с тремя иксами. Где? Всё равно. Рад сотрудничать! Даю вам ровно сутки, Энн, на поиски этого Саманта! Без отрыва от основной работы. Завтра заставка должна быть закончена, а ваш сотрудник посажен на экономическую цепь. И я не должен сталкиваться с подобной проблемой впредь! Вы усвоили, Энн? – Дейнек совершил несколько особо энергичных движений и, резко остановившись, сосредоточил исполненный серьёзности взгляд на план-графике намечавшихся достижений фирмы, сверкавшем лампами на стене. Глубоко и почти печально вздохнув, он разжал пальцы и высвободил талию Мари Энн. – Хорошо усвоили?

– Ах, очень похоже на то… – Мари Энн томно потянулась и выпрямилась, уже через мгновение восстановив форму должностно озабоченной сотрудницы, исполненной энергии и служебного рвения: – Да, Дек! Конечно, Дек! Абсолютно! Всё будет сделано, не успеете и глазом моргнуть.

Вслед за этим Мари Энн-Стюарт превратилась в маленькую сиреневую мышку и юркнула под ковёр. Вдогонку за ней, должно быть на поиски, ринулся сиреневый кролик из угла, где только что стоял Фил Спенсер-Дант…

***

Телефоны поражённо смолкли. В кабинете воцарилась до пугающего полная тишина. Дейнек тряхнул головой и в поисках спасения посмотрел на план-график. План-график не подвёл. Он висел всё такой же, бесстрастный и безупречный. «Надо к старине Джею зайти! Пусть выпишет успокоительного. И в отпуск на пару дней…», подумал Р. Робертс Дейнек и потянулся рукой к телефону, попутно включив кнопку селектора. Но тут из книжного шкафа показалось видение настолько прекрасное, что Дейнек просто обессилено опустился в кресло. Рука вернулась от телефона, выключив попутно селектор.

– Доброе утро! – сказало прекрасное виденье. – А где Сам?

– Это я, – ответил с нотками безнадёжности в голосе Дейнек. – Вы статистка?

– Нет, наверное. Я принцесса.

– Понятно, – провинциальные актёры в манере выражаться были непредсказуемы и Дейнек давно привык к этому. – Но почему из шкафа? – пробормотал он себе под нос.

– Я ищу принца. Вы не могли бы мне помочь?

– Безусловно, помочь бы вам я мог, но честное слово – не в данный момент! А принца, моё милое очарование, ищут уж где угодно, но никак не в кабинете у босса!

Признаться Дейнек думал хоть слегка шокировать новенькую заблудившуюся статистку известием о том, что она попала в кабинет директора. Но обворожительное существо ни капли не смутилось и спросило:

– В таком случае вы хотя бы не знаете, куда подевался Марлаграм?

– О нет, – вздохнул Дейнек. – Я слабо знаком с математикой!

– Шеф, мы горим! – послышалось в коридоре.

– Слава Богу! – вырвалось у Дейнека, похоже давно втайне надеявшегося на пожар в этом сумасшедшем борделе, дабы посредством общего бедствия решить личные неурядицы с взвинченным постоянной деньгодобычей психическим здоровьем.

В кабинет ворвался Фил Спенсер-Дант в своём обычном, как ни в чём не бывало, обличии.

– Горим, шеф! Студия «Братья и КоЛобки» рвёт с нами контракт из-за отсутствия на сцене Эдит Доли, которую мы им поставили по контракту. Она вышла замуж две недели назад и уехала в Швейцарию. Все сроки упущены, сегодня видеофабрика берёт заказ на видеотираж либо у «Братьев и КоЛобков», либо у их конкурентов. Нам хоть из-под земли нужна актриса, к тому же неординарная. «Братья и КоЛобки» традиционно насколько денежны, настолько и привередливы.

– Принцесса? – спросил Дейнек.

– Да, принцесса! И не издевайтесь, шеф, я места себе не нахожу от одной мысли о разрыве контракта!

– Возьмите, – Дейнек кивнул головой в сторону явившегося ему неземного создания и Фил Спенсер-Дант только тут увидел стоящее перед самым его носом волшебное существо в сверкавшем какой-то сверхъестественной дороговизной актёрском костюме.

– Шеф – вы волшебник! – вымолвил, было онемевший, Фил Дант, но уже через секунду пришёл в себя и схватил принцессу за руку: – Умоляю! Работа для вас. Срочная, лёгкая и приятная во всех, особенно в кассовом, отношениях. Вам почти ничего не надо будет делать, а вы спасёте лицо («И задницу!») фирмы. Поехали, у нас очень мало времени!

– Простите, но я ищу принца! – сказала принцесса. – Вы не знаете случайно, где сейчас находится Сам?

– Если вы имеете в виду Саманта Руса, то я сам бы хотел знать, где он находится! Я с Энн ищу его всё утро. Но у нас так мало времени. На сцене надо быть максимум через полчаса. Едемте скорее к «Братьям и КоЛобкам», быть может, Сам как раз и находится там! – в отчаянии Фил пошёл на откровенную уловку.

Фил Спенсер-Дант и принцесса Мелисента исчезли за дверью. Дейнек остался один. Сначала он подошёл к стенному шкафу и, заглянув в него, убедился, что там, как обычно, нет места для лишнего файла с документами, а не то что для сокрытия в нём пусть даже самой воздушной принцессы. Затем Р. Робертс Дейнек присел на корточки и заглянул под край офисного паласа.

– Что с вами, Роби? – прозвучал вопрос, заставивший Дейнека вздрогнуть, встать и поспешно принять солидный вид.

На пороге стоял незнакомец в вечернем смокинге и лаковом цилиндре. В руках его курилась трубка, украденная, похоже, в музее Шерлока Холмса. Именем «Роби» в отношении своего шефа во всём заведении пользовалась только и только секретарша Дейнека, тихая очаровательная Пегги, как две капли воды похожая на фрейлину принцессы Элис.

– Кто вы? – строго спросил Дейнек.

– Ну, прежде всего – ваш гость! – незнакомец прошёл и удобно устроился в кресле у большого стола. – И, прошу поверить, один из очень необходимых вам гостей. Если не сказать более – самый. Необходимый. Во всяком случае дающий фору не в одно очко доктору Джею, который, боюсь, окажется и вовсе бесполезен в борьбе с сиреневыми мышками, кроликами, равно как и с принцессами, возникающими из заполненных до отказа шкафов. Прошу вас, сядьте, Робертс. А меня, если вы продолжаете любопытствовать, в измерении мной излюбленном зовут не иначе как Марлаграм!

Дейнек тяжело опустился в своё кресло напротив Марлаграма, включил селектор и произнёс:

– Бетти, будьте любезны, пожалуйста чай и два миньета. Мне и моему гостю.

– Вы не жалеете бедную девушку, Роби! – тут же заметил ему Марлаграм. – Что-то одно. Либо чай, либо миньет. В особенности, если чай – настоящий цейлонский. Он требует столь тщательного приготовления!

– Бетти, только чай! – сказал в селектор Дейнек и Бетти, увлечённо слушавшая по телефону рассказ подруги о новом крем-пуфе, с облегчением вздохнула.

– Итак, Робертс, до перемещения непосредственно в игру остались считанные мгновения! – громко сказал Марлаграм. – Ваши последние слова, будьте добры, на дорогу!

– В какую игру?

– Великолепно! Приступим. Вы помогаете мне, участвуя в игре, а я вам помогу одну важную вещь понять! Вперёд!

Вошедшая в кабинет Бетти спокойно поставила поднос со свежезаваренным чаем между двумя пустующими креслами и сказала:

– Пожалуйста! Я могу быть свободна?

– Абсолютно! – донёсся голос то ли Дейнека, то ли Марлаграма откуда-то сверху.

Бетти пожала плечиками и вышла, словно легко испарилась.

***

Съёмочный павильон студии «Братья и КоЛобки» располагался в специально ангажированных, фешенебельных апартаментах отеля «Атлантик». По дороге принцессе пришлось несколько раз обворожительно улыбаться в ответ на требование предъявить пропускные документы, пока Фил Спенсер-Дант объяснял встревоженному красотой принцессы охранному аппарату что к чему. Фил Спенсер-Дант начинал печёнкой чувствовать провал намеченных съёмок.

– Опаздываете, опаздываете, Фил! – встретил его у съёмочной площадки режиссёр Гарри Смит – грузный пьяница с громовым голосом. – Привели? Превосходно! Что за костюм? Основные параметры?

– Сняли прямо с работы… Основные параметры перед вами… Шеф поручился, что проблем быть не должно, – суетился Фил Спенсер.

– Отлично. Раздевайтесь и на сцену! – Гарри Смит скрылся за движущимися камерами.

– Какой смешной! – от души рассмеялась принцесса. – Так похож на нашего герольда! И пьёт этот дикий ром, которого во дворце никто не в силах на нюх даже перенести!

– Мелисента, это главный режиссёр! Перестаньте немедленно хохотать и раздевайтесь! – сказал Фил Спенсер.

– Как «раздевайтесь»? – в недоумении спросила принцесса, улыбаясь: эти люди предовольно её забавляли, а впереди, видимо, намечались новые увлекательные приключения. Ей решительно нравился этот лунный день. Жаль только Сам всё никак не находился. Но если за дело брался любой из волшебников принцессы, то за результат можно было не беспокоиться. Поэтому принцесса Мелисента безмятежно испытывала ощущение всё продолжающегося праздника.

Фил же Спенсер после её вопроса почувствовал, как холодеет у него в животе и предательски щекочет под коленками. Как он и предчувствовал, белая полоса жизни заканчивалась, граница чёрной же полосы неудержимо надвигалась. Модель оказалась не просто неопытной, а совсем новенькой, возможно даже не догадывающейся ещё о эронаправленности студии. Такого подвоха со стороны шефа Фил Спенсер-Дант не ожидал не то что тридцать первого июня, а даже первого апреля!

– Мелисента, видите ли… Так надо… В этом ничего страшного… Совсем.

Фил Дант обязан был выкручиваться из любых положений и он выкручивался. Как мог.

– Совсем? Фил, вы сошли с ума! – принцессу Мелисенту веселил его вдруг совершенно растрепавшийся вид, но какие-то непонятные тревоги, сквозившие в глазах и движениях её проводника, кольнули жалостью к нему сердце принцессы. – Что с вами, Фил? Вы так бледны! Хотите, я прикажу герольду подать красного вина?

– Он не подаст… – совсем закачало Фил Спенсера. – Принцесса, ангел мой, будьте покладисты! Вам необходимо раздеться и проследовать на площадку.

– Фил, но что я буду делать раздетой, одна, среди такого количества одетых людей? Разве это прилично в вашем обществе?

– Ох, – вздохнул Фил, – в нашем обществе прилично и не такое! Вы будете не одна, принцесса. Специально в поддержку вам герольд… тьфу, Гарри разденет ещё пару-тройку почти столь же прекрасных экспонатов. Их будет отличать от вас лишь отсутствие мозгов. А что делать – пусть объясняет Гарри. В конце концов, он режиссёр, а не я.

– Маловероятно… – с сомнением покачала головой принцесса. – Он почти ничего не смыслит в дворцовом этикете и умеет только ужасно кричать на всё королевство, перед тем как входит папа. Хорошо, Фил, будь по-вашему! Слово принцессы: если мне понравятся мои эфебы и фрейлины, я разденусь на этой голубой лужайке и приму с докладом вашего герольд-режиссёра!

Фила Данте ещё раз слегка качнуло, но он уже вполне отдавал себе отчёт в том, что шанс хоть какого-то выхода лучше полной безнадёжности безусловного срыва. Он опустился на подвернувшийся стул и прошептал:

– Прошу вас, принцесса, на сцену!

***

Принцесса проследовала на съёмочную площадку и грациозно присела в стоявшее на сцене кресло. Почти тут же на сцене оказалась и группа молодых людей раздетых до без ничего. Принцесса с любопытством посмотрела на них.

– Почему в одежде на сцене? – загремел громовой гул: Гарри Смит обнаружил себя в качестве исполняющего свои обязанности. – Отставить мотор! Что случилось, моя девочка? Почему вы в одежде?

– Герольд, Бога ради, перестаньте кричать! Ваш бас ужасен! Ну я же вас просила неоднократно! – воскликнула принцесса, зажимая ушки. – Ваш ром нестерпим, поверьте, он погубит и вас и слух всех придворных заодно!

Гарри Смит остолбенел.

– Здравствуйте, мои милые! Какое прекрасное сегодня утро, не правда ли? – обратилась принцесса Мелисента к двум девушкам и трём парням, тоже слегка приоткрывшим рты.

– А разве ещё утро? – спросил первый из очнувшихся парней, глазами пытаясь найти отсутствующие окна. – Когда я добирался сюда, по-моему, обеденный перерыв уже…

– Если принцесса осведомляется прекрасное ли сегодня утро, значит, утро для неё еще не окончилось! – наставительно, как когда-то ей самой говорил Марлаграм, произнесла принцесса Мелисента. – Ах, я забыла совсем! Я же обещала. Вы действительно нравитесь мне, а потому я должна раздеться! Где герольд? Мне сказали, что он должен знать порядок последующего этикета!

С этими словами принцесса встала и вышла из своих одеяний, подобно Афродите, выходящей из морской раковины. Левая камера упала вместе с оператором и в студии воцарилась минута безмолвия, которую принцесса Мелисента справедливо приняла, как дань своей красоте. Неспешно она вернулась в кресло, которое в её присутствии начинало напоминать королевский трон, и повела взглядом:

– Ну, где же герольд? Ах, вот он! Пожалуйста, объясните же нам, что следует за нашим явлением!

Оживший и медленно вскипающий Гарри Смит засунул обе руки в карманы, качнулся с пятки на носок и осведомился:

– Откуда вы взялись, дитя природы? Кто привёл? Фил, вы? Вы там что, за средневековые сериалы взялись? Оно у вас умеет хоть что?

Он вышел на сцену и обратился к принцессе:

– Вы умеете что-нибудь делать, крошка?

– Конечно же, – слегка растерялась принцесса. – Всё. Школа мною, во всяком случае, окончена полностью!

– Аналом владеете? – кратко спросил Гарри Смит.

– Да, в совершенстве. Пользуясь любым языком.

Гарри Смит вновь чуть обалдел: то ли он чего-то недопонимал, то ли в руки шла сама фортуна.

– Мотор! Все! Чередуясь. Съёмка непрерывная, – на всякий случай скомандовал он и пробормотал: – Сейчас посмотрим…

– Нет-нет, принцесса! – раздался вдруг в воздухе голос и возле камер появился магистр Марлаграм. – Ух! Извините, задержался! Наше несравненное высочество, смею уверить вас, что вы не владеете аналом!

– Как? Разве я не верно поняла значение вопроса о моей искушённости в области изысканных аналогий, магистр Марлаграм? – удивилась принцесса.

– Осмелюсь заметить – совершенно не верно, ваше нежное к нам высочество!

– Жаль! – улыбнулась принцесса. – Это ведь был один из моих любимых предметов, если вы помните, магистр. Вы нашли Сама, мой хороший?

– Принцесса, нам срочно нужно возвращаться домой! Здесь Сама нет. Никчемный кто-то путает нам карты, и Сам сейчас находится в нашем родном королевстве. Надо спешить, чтобы в этой умело организуемой путанице не разминуться с ним вновь!

– Кто мне объяснит, что здесь происходит? – больше не выдержав и взорвавшись, прогремел Гарри Смит, видя как прекрасная незнакомка с невесть откуда взявшимся и совсем уж внеплановым персонажем растворяются в воздухе.

– Пожалуй, я возьмусь за сей несложный труд! – во вновь наступившем безмолвии раздался ещё один незнакомый голос, и фигуры окружавших Гарри Смита людей замерли, как в остановленном кинокадре.

– Здесь ведутся съёмки фильма, – из-за главных софитов вышел следующий незнакомец, одновременно похожий как две капли и совершенно отличный от предыдущего. – Фильма довольно дорого по количеству вложенных в него денежных средств и довольно дешёвого художественно. Вы, Гарри Смит, режиссёр и автор сценария этого фильма. Безвкусица – болезнь эпохи; темп жизни диктует суету проживания; тотальное удешевление стоимости жизни влечёт удешевление ценностей духа. Подобные ложные сентенции составляют основу вашего жизненного пути, успешно скрывая от вас истину. Истина же заключена в простых и обычных вещах. Она убеждает нас в том, что ускорение мысли не влечёт за собой суеты мышления, а эстетические запросы постоянно совершенствующегося общества ни в коем случае не деградируют, а прогрессируют неуклонно, становясь всё более изысканными и утончёнными. Вы же пытаетесь снимать кинематографические ленты эротического, довольно сложного по причине наибольшей приближённости к любви, направления посредством использования методов чуть ли не элементарной механики. Друг мой, эпоха промышленного переворота давно миновала! Три отверстия не могут быть полноценным олицетворением прекрасного и загадочного образа женщины! Точно также как единый, пусть и самый вернодюймовый, стандарт не может отразить и толики всей совокупности интеллектуально-нравственных способностей мужчины. И отбросьте довлеющий в вашем мозгу аргумент, убеждающий вас в том, что хороший фильм это хорошие деньги, на него затраченные. Искусство никогда не нуждалось в материи. Это материя нуждается в искусстве. Причём постоянно. Довольно вдохновения, а оформление ему ждать себя не заставит, уж поверьте мне. В качестве доказательства вы включены мною в игру. В игру, возникшую, возникающую и грядущую в порыве чистого вдохновения! И вот вам остаётся лишь произнести несколько слов в прощание с привычным для вас миром. Пожалуйста!

– Вы… кто? – пробормотал Гарри Смит в наступившей, словно сомкнувшейся вслед за словами незнакомца, тишине.

– Отлично! Браво! Вы – поэт? Ах да, я не представился. Мальгрим! Меня зовут именно так и теперь мы с вами полностью готовы к отбытию.

В воздухе раздался хлопок, и замершие фигуры людей стали оживать с постепенно проявляющимся на лицах всё нарастающим удивлением. А Мальгрима и Гарри Смита здесь больше не было.

Приключения Сама

Лунный день, 31 июня, на этот раз выдавшийся в Переадоре в середине ноября, обещал не оставить в здравом рассудке никого из в нём оказавшихся. Король Мелиот на всём его протяжении сходил с ума по пропавшей любимой дочери и к вечеру успел подсоединить к суматохе и сумбурным бесплодным поискам весь свободный придворный состав королевского дворца. Подданные с факелами метались по покоям и дворцовым закоулкам, успешно находя пока только лишь друг друга. Впрочем, многих занимало и это: несмотря на отсутствие принцессы, денёк выдался весьма весёлый, а увлекательные поиски напоминали большие, умело затеянные, амурные прятки. Втайне от всерьёз и напрасно встревоженного короля, найденных в самых отдалённых углах королевского дворца вовсе не миловали. Кто не спрятался, тот был виноват…

Король Мелиот, недоумённо озираясь, наверное, в сотый раз находился в спальных покоях принцессы, когда перед ним из разноцветных сот, заискрившихся в воздухе, появился магистр Марлаграм.

– Вот! Вы-то мне и нужны! – воскликнул король. – Где моя дочь?

– Ваше величество, прекратите немедленно то безобразие, которое ваши подданные устроили по всему дворцу под предлогом поиска принцессы и я верну её королевское высочество в самом скором времени! – произнёс Марлаграм.

– Но где пропадала единственная отрада жизни моей, магистр? С ней что-то случилось?

– Именно ваше величество! Любовь.

– Любовь?

– Любовь. И, как истинно всемогущий маг и волшебник, я обязан сейчас облачить это светлое чувство в великое пророчество!

Магистр Марлаграм выступил на середину покоев, закрыл глаза и воспламенил огненный круг у своих ног. Всё потемнело вокруг. Магистр поднял веки. Светлое пламя билось в его зрачках…

– Принцесса покинет нас навсегда с покорителем Красного Рыцаря и Большого Дракона! Да будет так!!!

Марлаграм закрылся чёрным плащом, и окружающая темнота постепенно собралась в него. В покоях вновь посветлело.

– Ну и что вы наделали, Марлаграм? – в совершенном отчаянии спросил король. – Я никогда не слышал от вас более печального пророчества!

– Ваше величество! Я, быть может, не до конца отдаю себе отчёт в том, что я здесь произнёс, но! Никогда, поверьте мне – никогда – великий магистр Марлаграм не произносит печальных пророчеств! Видимо, опять всё будет прекрасно, не смотря ни на что.

– Я всегда полностью и, как неоднократно выяснялось, небезосновательно доверял вам, Марлаграм, – немного успокоился король Мелиот. – Давайте в таком случае до обещанного вами прибытия принцессы займёмся приготовлением к её приёму. Я ужасно по ней соскучился и организую, наверное, небольшой раут в её честь!..

– Я с вами, ваше величество! Причём, сдаётся мне, волею обстоятельств мы можем оказаться далеко за рамками небольшого раута, ибо надвигается торжество пограндиознее! – согласился Марлаграм. – Но первое, что мы должны приготовить – это покоритель Красного Рыцаря и Большого Дракона.

– Как? Разве он ещё не готов?

– Нет! Более того – он сейчас находится в самой глубокой темнице и даже в планах не имеет никого и ничего покорять! Кроме сердца самой принцессы, разумеется…

– Ну, это уже вовсе никуда не годится! – воскликнул король. – Все – срочно! В темницу! За мной!

***

А в самой глубокой темнице тем временем ситуация была близка к критической. Наскоро договорившись с охраной о поставках продовольствия и тёплых матрацев, узники, тем не менее, уже видеть друг друга не могли: единственный обломок факела давно погас, а принести новые источники освещения охрана категорически отказывалась, ссылаясь на традиции и обычаи заведения. Темница, по их мнению, должна была быть тёмной. Ни один из узников не был согласен с подобной, явно отсталой, точкой зрения, но поделать никто из них ничего не мог и даже безумные изумруды глаз Нинет не в состоянии уже были сколь-нибудь сносно осветить подземное помещение.

Даже целоваться приходилось в темноте, не говоря уже о прочих изъявлениях любви. И если бы не аккорды Лэмисона, в минуты отдыха распугивавшие разбегавшихся и разлетавшихся с отчаянно-весёлым писком местных обитателей, то узники были бы, наверное, близки к отчаянию. Король Мелиот в лучах факелов на пороге темницы был полной неожиданностью для призонерсов…

– Ваше величество? – изумлённо воскликнула Нинет, вновь находившаяся где-то между Самантом и Лэмисоном.

– Дворцовый переворот? – поднял заинтересованный взгляд Лэмисон. – Ваше величество! Вы низложены, и мы уходим в подполье?

– Власть снова наша и мы выходим из подполья! – прокричал король. – Где покоритель Красного Рыцаря и Большого Дракона?

Все удивлённо переглянулись и на всякий случай посмотрели на Саманта Руса, сообща считая его, видимо, самой подходящей кандидатурой на подобную роль.

– Он, наверное, вышел ненадолго перед самым нашим приходом, ваше величество!.. – сказал Самант Рус. – И пока не возвращался. Мы, во всяком случае, его здесь застать не сумели!..

– Перестаньте валять дурака, молодой человек, к сожалению не имею чести знать вашего титула! Моя дочь, судя по вашим жутким манерам, влюбилась именно в вас! И вы, соответственно, являетесь покорителем Красного Рыцаря и Большого Дракона. В перспективе, конечно. Но уже в скором и скором будущем!

– Да, – подтвердил, появляющийся вслед за королём, магистр Марлаграм. – Вышеозначенные персонажи уже готовятся. Красный Рыцарь, в частности, вызвал уже на турнир всех способных держать оружие в королевстве и на данный момент угрожает всей нашей обороноспособности, выказывая невиданные чудеса ловкости и неуязвимости. Вам надлежит повергнуть и укротить его крутой нрав, дабы снискать расположение принцессы!

– Принцессы? – Самант радостно вздрогнул всей кожей, тут же забыв о всех возможных осложнениях со стороны невыясненного Красного Рыцаря.

– Да. Похищенной им и вероломно заточённой! – добавил уже излишек масла в огонь Марлаграм. «Для точности!», как он любил пошутить над всеми известными ему науками.

– Спешу представить! Мой верный оруженосец и друг – Музыкант! Моя леди-сталь – обворожительная Нинет! Они будут сопровождать меня до места сражения!

Сам обвёл рукой полукруг, представляя своё насовсем обнажённое окружение.

– Не будем терять времени! – предложил король Мелиот.

– Не будем терять ни минуты! – воскликнул Самант Рус. – В бой!

***

Палатка-шатёр, разбитая перед местом ристалища, внутренним убранством показалась Саманту Русу хорошо приготовленным к осаде винным погребом. Кругом были навалены груды всевозможных видов холодного оружия и пеше-конной бронетехники, а у стен возвышались целые батареи всевозможных форм широчайшего алкогольного ассортимента. И если Нинет и Лэмисон довольно скоро оказались облачёнными в соответствовавшие их вкусам железяки, то Самант долго бродил среди клинков, железных перчаток и винных бочонков. Наконец, он обзавёлся какой-то лёгкой холстиновой рубашкой, оказавшейся не лёгким боевым одеянием, как подумал Сам, а исподним подкольчужником в комплекте со столь же свободными ветхими штанами. Из всего окружающего металлолома ему приглянулся только пояс-булат, который он приме́рял и не пожелал с ним расстаться, не обращая внимания на ехидное хихиканье Нинет по поводу его стилевых пристрастий. Сама она щеголяла в полной упряжи амазонки и умоляла Сама «совершить над ней извращение», по её выражению. Нинет умопомрачительно при этом потупляла свои сверкающие бесстыжие глазки и добавляла чуть тише: «на дорожку». Сам не воспринимал её серьёзно и тогда она объявила, что согласна на «прощальный рыцарский поцелуй перед боем». Самант встал на одно колено и поцеловал хрупкую руку Нинет. Изгиб локтя. Подмышку. Плечо…

– Нинет, Вы притягательны и пагубны, как орхидея в цвету! – оторвался Самант, едва не дойдя до уже вздрогнувших губ.

– Несносный! Ваш возглас на прощанье перед сраженьем, прошу! – Нинет вспомнила любимого учителя.

– Возглас на прощанье? Ну что ж, примите! Изысканное очарование от столь дикого сочетания обнажённого лобка и первозданных подмышек никогда не покинет меня. Прощайте, изумрудоглазый тайфун! – произнёс Сам. И обратился уже к Лэмисону: – Руку, мой друг!

Нинет хихикнула и уже через несколько секунд, после того как за Самантом рухнул тяжёлый полог палатки, сидела на коленях у Лэмисона, произнося:

– Милый Лэмисон, не могли бы мне вы проиграть композицию «Ты забыл мою любовь»?

Лэмисон тряхнул гривой и рыкнул, аки лев. Нинет вскочила, хихикнула и тут же умостилась ещё поудобней под животом потянувшегося за своей лютней Лэмисона.

***

И тут я увидел его… Красного Рыцаря. До этого он как-то занимал не столь значительное место в моих мыслях, а теперь стремился слегка прикрыть собой небо. Огромного роста, со взвившимися во все стороны красными волосами, с источаемой почти животной свирепостью – он находился ещё на дальнем конце этого королевского стадиона, но мне показался уже находящимся рядом и дышащим мне в лицо.

«Пора!», подумал я, что пришла пора умереть, и решил это сделать достойно. Я опустился в асану непримиримой гордости на зелёную траву и, поджидая направившегося ко мне противника, стал вспоминать принцессу. Грядущая встреча с ней не вызывала во мне сомнения ни малейшего – на небе ли, на земле, было всё равно – и на душе было легко и безветренно. Подвела несерьёзность.

Что-то захотело пошалить во мне и я взглянул на свои руки. Они показались мне до боли знакомыми. Родными. Я вспомнил детство. Юность. Дальнейшую жизнь, похожую на опереточный фарс гастролирующего приюта для душевнобольных. С тенью печали я посмотрел на всё моё, ставшее таким привычным и узнаваемым, тело. Я до отчаяния становился влюблён в этот немало уже мной покорёженный скин. Я питал жалость к нему…

А вот этот вот дяденька, златокудрый, нас идёт убивать! Тоже мне сиятельный Феб, союз-аполлон! Я поднял взгляд и увидел лишь ненависть. Окутавшую меня. Приближавшуюся ко мне и вздымавшуюся навстречу себе самой из моих глубин. Я почувствовал щёкот и увидел, как рубашка берсеркьера распускает средин-ниточку у меня на груди… Что-что, а уж это я мог…

Красный Рыцарь?.. Он стал непередаваемо мал… Словно по детскому игрушечному полю передвигался один из солдатиков, чтобы в который уж раз умереть за любовь… Один из многих и многих солдатиков…

Мне больше не нужны были Красные Рыцари!..

***

…Три рыцаря, сидевшие за круглым столом в палатке-шатре, по очереди привлекали внимание Нинет. Это были: отдувающийся Гарри Смит с рыжей шевелюрой и огненной бородой; с трудом приходящий в себя Самант Рус в своих рваных холщовых доспехах; и, конечно же, бередящий душу своим свирепым инструментом Лэмисон в шипастых напульсниках и готической набедренной повязке.

– В свете сложившихся обстоятельств, джентльмены, – произнёс Гарри Смит, – предлагаю каждому изложить свою точку зрения на здесь затеянный цирк. И по пиву! Лично я…

– Секундочку, шари! – прервала его Нинет, закрывая его губы поцелуем. И, оторвавшись, провозгласила: – В процессе оказать честь присутствующей даме! Поцелуй Трёх Королей!

– Простите, пупсик, но я не вижу тут и одного короля, а вы ведёте речь сразу о трёх! Вы ждёте их прибытия? – недоумевая, спросил Гарри Смит.

– Мне нравитесь, сорванец! – Нинет сощурила уничтожающую улыбку, боднула Гарри в висок и соскользнула узкой змейкой к его ногам. – Но вы больше мне не нужны! Вы, трое! Наверху там, отвернитесь и займитесь своей пустой болтовнёй! Была счастлива с вами никогда не знакомиться! У меня же королевский раут (Нинет чуть потянулась своим тонким станом) и я буду принимать лишь Королей!

Лапкой она уже находила своего первого визитёра под поясом Гарри Смита.

– Тогда пиво чуть позже… – пробормотал слегка ошалевший Гарри Смит, наблюдая во все глаза за тем, как Нинет принимает его Короля в тесных апартаментах своего очаровательного ротика.

– Вам выколют ваши глаза! – разъярённо заметила ему Нинет снизу. – Если вы не уберёте их вон от нашей интимной встречи… Ах, милый!

Последние слова Нинет были адресованы уже не Гарри Смиту. Он с трудом, но всё же отвёл глаза под дружный смех Саманта и Лэмисона.

– Итак, – собрался с духом и нашёл в себе всё-таки силы продолжить Гарри Смит. – Излагаем по очереди и по порядку. Лично я был в спешном порядке доставлен сюда неким господином, очень похожим на профессионального фокусника.

Неожиданно обнаружив в себе незаурядные способности к фехтованию, я выхватил первый попавшийся меч, благо их здесь по стенам вешают, видимо, вместо цветочных горшков! После чего я тут же приступил к доселе неизвестным мне упражнениям.

Во-первых, я слегка подравнял декорации, мешавшие моему прямому выходу на оперативный простор. Далее, оказавшись во дворе, в присутствии довольно оживившейся при моём выходе публики, я нанёс урон нескольким близлежащим строениям. Похоже, войдя в творческий раж, я собирался сравнять с землёй всю местную архитектуру, но слава Богу тут я встретил Сама и пыл мой был приостановлен заботой о состоянии его здоровья.

Сам сидел на земле и был не в себе настолько, что я не мог остаться безучастным. Пупсик, вы само очарование! Ого!.. Ага…

Я не стал разбираться, откуда Сам взялся здесь – вид у него, прямо скажем, был критический. С такими глазами он мог с одинаковым успехом разнести в клочки мою, свою или сразу обе наши головы. В таком положении, сами понимаете, не спрашивают, что случилось или что испортило настроение несчастному сегодня утром. Киска!.. Киска!.. Ох!..

Я просто взял Сама за шиворот и встряхнул как следует. И говорю: «Сам, очнись!».

Смотрю, он голову повернул и говорит: «Шкипер, вы мне шею сломаете вашими лапами». Всё!.. Это наш Сам! Крошка, вы прелесть! У-ух!!!

Лево руля!.. Так держать! А Саманта я просто взял и приволок сюда. Если здесь это принято – очень благодарен вам, крошка!

– Вас не знаю! Как вас зовут! – отреагировала победным кличем Нинет, уходя к Королю Саманта.

– Теперь понятно, – сказал Сам («Нинет, вам удобно?» – «Не вижу вас, бой!»). – Вас, Шкипер, сюда притащил Мальгрим, как и меня. Это настоящий волшебник и чародей, а мы с вами находимся в сказочном, с нашей точки зрения, королевстве («Нинет, не кусайтесь!» – «Красиво?»). Я говорю с нашей, потому что в самом этом королевстве бытует обратное убеждение, считающее сказочным наш мир продвинутых технологий и планируемого образа жизни. Благодаря милому, но несколько сумбурному, монарху этого королевства я сегодня в сопровождении моих спутников ознакомился с дворцом и дворцовым застенком в виде самой глубокой темницы («Коготками? Нинет!» – «Мерзкий бой!»). Но поскольку искал я не всё это, а принцессу самую прекрасную на свете, то королём Мелиотом, её папой, было предложено мне стать покорителем Красного Рыцаря и Большого Дракона. Магистр Марлаграм, однокашник Мальгрима, к тому же сказал, что Красный Рыцарь похитил принцессу. Я разумеется («Ох, Нинет!» – «Ка-ра-шо? Маладец!») тут же решаю сражаться или умереть. Причём, когда я оказываюсь на поле боя, то вижу, что первый вариант очевидно и полностью отпадает. Потому что чудовище красного цвета выглядит как машина-убийца и в своём ненастроении пребывает в состоянии близком к экзальтическому. Поскольку оружия я также не захватил с собой никакого, принимаю решение о достойной смерти и готовлюсь умереть спокойно. Но при приближении чудовища мне что-то перестаёт нравится в его бороде и меня начинает медленно, но верно переворачивать («Да, так, Нинет!» – «Оставь, вкусный!»). И к его прибытию меня вполне можно снимать с огня («О-опх! Нинет, я вас люблю!» – «Отличный! Кролик-нямка!»). Что Шкипер очень удачно и исполняет. У-у-уух! Не выходите замуж, Нинет, вам не поможет!

– Ты подглядывал? Знала! Фу, бой, вас совсем не люблю! – фыркнула Нинет и переместилась к Королю Лэмисона: – Вас рада, ваша величество! Видеть, чувствовать, ждать! Но у вас безобразный слуга! Прогоните надолго его! Нам не нужен, кто нам не поёт «Ты забыл мою любовь»!

Лэмисон рыкнул скорей инстинктивно и поведал:

– Всё просто! Мир кругл, как яблоко. Расстояния пригодны лишь для измерения непонимания возникающего между людьми. Я тут на гитаре сложил романс. Называется «Солнце в Перу никогда не оказывается слишком поздно!», потому что меня укачало на Перуанских Качелях, о которых поведал нам Сам – человек из железного будущего. Но у меня нет гитары, а эта еёйная бабушка, моя лютня, не в состоянии справится с динамикой электронадрыва. Поэтому на протяжении всего дня я вижу Нинет счастливой сиреневой мышкой, которой мы накручиваем на хвост всё новые и новые бантики в преддверии королевского бала, на который она приглашена большим котом-пацифистом, который из-за неё даже бросит пить. А сюда к нам входит принцесса в дикой панике по человеку из железного будущего. Принцесса встревожена: ей только что сказали, что любимый ушёл погибать за неё под пятою свирепого Красного Рыцаря. О-о-ух-Ф!!! Спасибо, Нинет! Я вас с детства любил!..

***

– Уйдите все! – ласково облизнулась Нинет, отпуская Лэмисона и оборачиваясь. – Принцесса! Принцесса пришла! Ваше высочество! Где же, где же вы? Где вы пропадали и как? Вы расскажите нам с Элис всё? А не им…

– Добрый вечер! – на пороге стояла принцесса Мелисента и улыбалась. – Действительно, какой добрый вечер, господа! Я нашла вас, принц! Я действительно так перетрусила из-за этого Красного Рыцаря! Как я могла опоздать? Ведь я ни за что, мой любимый Сам, не пустила бы вас воевать с каким-то чудовищем, которое вы могли нечаянно убить или оно бы вас! Кстати, где оно?

– Оно перед вами, ваше высочество! – встал Гарри Смит.

– Гарольд? Вы? Никогда бы не подумала, что вы способны на такой эпатаж!

– Наважденье, ваше высочество! Я играл в чужую игру!

– И вам было не стыдно? Вы сломали мой шкафчик из веточек ржи!

– Было? Если честно, ваше высочество – нет. Стыдно мне лишь сейчас, а тогда признаться меня обуревали совершенно другие чувства!

– Я лишу вас когда-нибудь сладкого на три дня! – пригрозила принцесса Мелисента и опустилась феей-бабочкой на краешек коленей Саманта Руса. – Принц, я так скучала по вам! Эти милые люди всё время веселили меня, но не исчезайте так надолго, прошу вас!

– Не буду… – согласился, ещё не вполне верящий в окончательную материализацию своего счастья, Сам. – Принцесса, я нашёл вас! Не может быть! Я вас люблю…

– Минуточку! А как же Большой Дракон? – раздался голос и рядом с Самантом и принцессой появился Мальгрим. – Большой Дракон ждёт! И даже не ждёт – он уничтожает посевы! Кто спасёт наше королевство от голода в этом году?

– Ах, оставьте, магистр! Какой дракон!? Какие посевы? – воскликнула принцесса, крепче прижимаясь к своему принцу. – В крайнем случае, справитесь сами!

– Ни в коем разе! – возразил Мальгрим. – Всё готово и я на пути! Вдохновенный и ужасный. Ведь вы, ваше величество, были уведены Марлаграмом, которого лично не знаю и знать не хочу, но о коварстве которого наслышан уж! Ведь признайтесь, он вас убедил? Взял решимость… Поцелуй Принцессы… Ведь так?

– Но, магистр… – улыбнулась принцесса.

– И слышать не хочу никаких «но»! И теперь я стою на пути у Великой Любви! Вы выполнили моё поручение, Нинет?

– Ну, конечно же! Несколько раз! – при виде магистра губы Нинет сложились восторженным вздёрнутым бантиком.

– Вы искусили Саманта Руса?

– В трёх местах! Только он всё равно принцессу любит… – вздохнула Нинет. – Такое вот, право, милое хамство с его стороны!

– Довольно экстравагантный, надо признать, Нинет, способ доложить о полном провале вашего задания! Вы опять во время выполнения думали не об объекте, а обо мне? Отлично! Хвалю! Проследуете со мной на вознаграждение по заслугам! Принцесса же, уж извините, моё нежное высочество, погружается в сон. А Самант идёт к Большому Дракону. По местам! Действие продолжается…

С этими словами магистр подхватил на руки Нинет и растворился с ней в воздухе. Незаметно для всех пропала и принцесса Мелисента. Три рыцаря, оставшись одни, переглянулись и Гарри Смит, не говоря ни слова, под тяжёлый вздох поставил на стол объёмный бочонок пива.

– Свет вновь померк! – провозгласил Сам. – Принцессы нет. Какие-то драконы…

– И вот про мышку сиреневую, – отхлёбывая из кружки, поддержал Гарри Смит. – Она мерещится не только вам, министрель! Сегодня утром она спряталась в карман моей пижамы и я, как не бился, так и не смог её там найти. С этого, видимо, и начался весь этот насыщенный рабочий денёк. На улице я не встречал её, но в студии я видел сиреневую мышку как минимум трижды! Да, я привык к зелёным маленьким мышатам, которые бегают по всей комнате по утрам и давно уже меня не беспокоят. У нас с ними как-то всегда находился общий язык. Но сиреневая мышка! Одним словом, она очаровала меня. И вот тут, когда я начинаю вдруг различать её неугомонные черты в сказочной красавице, сей беспардонный джентльмен, ввергший нас сюда, подхватывает её на руки и испаряется. Вы знаете, я, наверное, пойду и порешу этого Большого Дракона за вас, Сам, настолько я рассержен и свиреп в душе! Если бы не этот крепкий и прекрасный эль, я уже просто места бы себе здесь не нашёл! Позвольте мне увидеться с драконом, а, Сам? Прошу как друга!

– Погодите, Шкипер! – сказал Самант Рус. – Если исходить из логики предшествовавших событий, то дракон тоже превращённый. Причём из кого-то из наших, из нашего мира. Конечно, неизвестно из кого именно и потому судить о его личной приязни по отношению ко мне пока сложно. Но сражаться на уничтожение с ним я решительно не стану!

– Правда! – задумался Гарри Смит. – Хорошо, если это Стив Уэнт, который на прошлой неделе отказался выпить со мной на брудершафт и которого я поклялся убить ещё в ту среду. Но если это Майкл Тори, которому я должен полкварты того замечательного бразильского горючего, которое мы уговорились пить в следующий четверг, то это будет как минимум не этично с моей стороны – позволить ему умереть раньше нашего рандеву. Нет, Сам, тогда надо пойти и спросить сначала у этого Большого Дракона, кто он такой!

– Да, идти, похоже, в любом случае придётся! – Сам отхлебнул из кружки и встал. – Надо заканчивать это увлекательное приключение, иначе Мальгрим не успокоится. Да и Марлаграм будет в обиде, поскольку это он автор пророчества. За мной, друзья! Пойдем, посмотрим, насколько велик этот Большой Дракон.

***

Дракон лежал в кустах неподалёку и мирно спал. Кусты по прибытии оказались небольшим весёлым леском, подмятым под себя спящим драконом, который запросто превосходил в размерах любого динозавра, известного науке времени Саманта Руса.

– Разбудить? – облокотился Гарри Смит о веко дракона.

– Вы знаете способ? – усомнился Самант Рус.

– Действительно, – Смит поднял взгляд, затем опустил и покачал головой: – Машинка не для настольной игры! Кажется, я где-то читал, что спящим великанам щекочут ноздри, те чихают и просыпаются.

– А в сноске там не сообщалось, где следует потом искать тех, кто пощекотал великану ноздри?

– Да… Кто бы это мог быть? Неужели Олдрэд Пок, который грозился обставить меня в британский вист на этой неделе?

Тут дракон заворочался, вызвав лёгкое сотрясение почвы, сладко зевнул, выпустив клуб чёрного всё укутавшего дыма, и открыл глаз, уронив Гарри Смита в сидячее положение. Когда дым рассеялся, борода и волосы Гарри больше не были огненно-красного цвета, да и сам он теперь больше походил на угольщика с Вест-индских рудников, чем на Красного Рыцаря. Невдалеке в приступах смеха откашливались и Самант с Лэмисоном.

– Знаете, Шкипер, сдаётся мне, вы его всё-таки разбудили! – прокричал Сам. – Пока у вас получается, не могли бы вы заодно выяснить его официальные данные?

– Увольте, Сам! Я ухожу мыться и раньше вечера, скорей всего, и не думайте меня ожидать! Разбирайтесь с этим паровым аллигатором самостоятельно…

– Эй, вы! – крикнул Сам вверх. – Как вас зовут?

Дракон внимательно посмотрел на Саманта Руса и взревел так, что пригнулись остававшиеся еще целыми деревья.

– Похоже, что его зовут Большой Дракон и никак иначе… – слегка озадаченно сказал Самант Рус Лэмисону, когда улёгся поднятый порыв ветра. – М-да, похоже мы где-то ошиблись в наших логических построениях! Мой друг, прошу вас, отнесите принцессе моей сердечный поклон и передайте ей, что я действительно не мог больше задерживаться ни минуты здесь, на грешной земле. Или, как знаток местных обычаев, вы также считаете, что мне необходимо его победить? Эй, чудовище! Вы знакомы с Георгием Победоносцем или Ланцелотом?

– Самант Рус, перестаньте паясничать! – сказал Большой Дракон. – Вы отсутствуете на работе с утра, и пол-отдела сбилось с ног, разыскивая вас! Вы действительно экономически дорогой нам сотрудник и ваш талант, хоть лично я его поклонником не являюсь, приносит прибыли фирме. Но если вы немедленно не вернётесь к исполнению своих обязанностей, принеся твёрдое слово никогда не повторять подобных трюков, то я вышвырну вас ко всем чертям на улицу!

– Что? – Сам растеряно посмотрел на Лэмисона, но тот отрицательно покачал головой, давая понять, что не владеет искусством перевода с языка драконов и транслятором послужить никак не может.

– Или уже утром я узнаю о готовности заставки к «Прекрасной Даме» или вы больше у нас не работаете!

– К «Прекрасной Даме»? – переспросил Самант Рус, словно прозревая. – Ах, к «Прекрасной Даме»! Так вы – босс? Р. Робертс Дейнек? С вами имею честь, я не ошибся?

– Да, Самант Рус, я являюсь вашим директором. И вы хорошо меня поняли?

– Ага! – согласился Самант Рус как-то не совсем так, как ждал надеявшийся получить согласие Р. Робертс Дейнек, Большой Дракон. В голосе Сама вместо ноток раскаяния прозвучали первые металлические аккорды гнева: – Вот вы-то мне и нужны! Это ведь к вам я не мог пробиться на приём на протяжении всего года работы в вашей чёртовой фирме! Вот я до вас и добрался!!!

Большой Дракон растеряно захлопал глазами, подняв лёгкий вихрь в воздухе.

– Внимание, Дейнек, я возможно никогда не столкнусь больше ни с вами, ни с вашей фирмой, но постарайтесь запомнить то, что я вам скажу. Это обязательно должно сгодиться вам в вашей дальнейшей коммерческой деятельности. Любое искусство, особенно искусство близкое к любви, не терпит суеты. Отсутствие пристального внимания к окружающей красоте обделяет вас духовно и разоряет материально. Порнография изжила себя, ей на смену идёт тотальная живая эротика. Вы кончите в приюте для малообеспеченных с вашими тоннами открыток, изображающими стилизованные сюжеты при помощи закомплексованных своей жестокой профессией проституток! Эротический театр будущего уже подминает ремесленные конторы и шутовские балаганы вроде вашей арт-студии. Мир грезит о любви, а она не живёт в остекленевших глазах измученных манекенщиц с телами бесполых кукол! Если вы не вспомните о своём Проекте и не рванёте в светлое будущее немедленно, уверяю, вы сложите себя под сминающую поступь любви!

Пока Самант Рус говорил, с Большим Драконом приключались странные превращения. Большой Дракон словно уменьшался в росте и сжимался. К концу Самантова монолога, несмотря на всё ещё потрескивавшие под его боками деревья, он уже совсем не был Большим Драконом, а напоминал скорее нашкодившего котёнка, который понимает о чём идёт речь, вину признаёт с видимым трудом и, наверное, больше не будет.

– Дружище, вы истинный покоритель драконов! Перестаньте донимать старину Дея, он не знает уже, куда деваться от вас!.. – подошёл к Саманту Гарри Смит, успевший умыться в ближайшем ручье и обрести вновь свой весёлый огненный цвет и косматый облик. – День добрый, Дей! Ты так выкладываешься на работе, что я скоро совсем перестану тебя узнавать! Давайте лучше подумаем, как будем выбираться отсюда.

***

– Ну нет, лично я никуда отсюда выбираться не собираюсь! – заявил, всё ещё пребывающий в запале, Сам. – Моя принцесса нашлась и сейчас где-то здесь – это раз. Мне здесь всё больше нравится – это два. И, наконец, беспрерывный процесс совершенствования одной реальности требует периодического пребывания в другой, как раз желательно сказочной – это три.

– Сам, вы родились не на Кавказе? – спросил Гарри Смит. – Причём сразу на лихом скакуне! Кто будет думать об окружающих? Вы можете оставаться где вам угодно и сколь вам угодно! К тому же, если я верно понял, вы снова уволились сегодня утром с работы одним из ваших оригинальных способов! Но не все же здесь присутствующие добровольно покинули джоб, а в обычаи местной казны, как я догадываюсь, не входит поставка на довольствие Красных Рыцарей и Больших Драконов. Помяните моё слово, Сам, домой я попаду сегодня же вечером и ещё до того, как моя жена начнёт догадываться, где я мог бы проводить всё это время после работы!

– Жена? Смит? – Сам ошалело уставился на Шкипера. – С каких это пор вы женаты, Гарри?

– Ах, да! Слегка ушёл с тормозов! Простите. Ну не жена! Ну, кто-нибудь ещё, в конце концов, может подождать в этот вечер старину Гарри с работы? Так вот, я вернусь, попомните моё слово, ещё до того как кто бы то ни было начнёт догадываться, где я мог бы проводить время после работы!

– В этом жутком прикиде, кролик? Вы – алый! – неожиданно раздалось позади Гарри Смита, и из воздуха соткалась Нинет в деловом костюме амазонки двадцатого века.

– Моя сиреневая мышка, где изволили вы пропадать? – вздрогнул Гарри. – Я с утра без ума от вас, а вы непостоянны, как индекс доу джонса!

– Мари Энн! – шевельнув кончиком когтя, отодвинул в сторону Смита Большой Дракон. – Вы тоже не на рабочем месте? Ах, да! Вы же превратились в мышку! Но это не извиняет вашего поведения, а лишь усугубляет проступок. Вы работаете не на Уолта Диснея! Я уволю и вас!

– Дей, вы – гений! – охнула Мари Энн-Стюарт. – Так грандиозно прикинуться! Вы теперь паровоз? Это эротично, как жизнь! Но, шеф, я не в офисе, потому что вы сами послали меня на поиски Саманта Руса. И, как видите, я его с успехом нашла и он снова наш. А если эта обворожительная потаскушка Джули из отдела транс-тинейджеров вам сказала, что я заскочила в парикмахерскую на каких-то пятнадцать минут, то не верьте ей ни за что – бедняжка отчаянно в меня влюблена и наивно полагает, что может лишить меня всего мира по этому пустячному поводу!

– Нет, Энн! – вздохнул Большой Дракон этично в сторону. – Сам не наш. Он, похоже, основательно уволился сюда от нас и до его прибытия всё у прекрасной дамы будет известно даже школьнику. Вас переманит к себе Гарри Смит и вы будете работать на «Братьев и КоЛобков». А Джули со вчерашнего дня переведена в отдел прегнант-лесбиянок. Старина Пью… Питер… бедные сыновья lSh!.. Они не простят мне такого ведения дел. Они пойдут по миру, оставив мне всю тяжесть ответственности и все заботы. Они будут присылать мне со всех концов света весёлые открытки с поздравлениями и пожеланиями долголетия и здоровья, которыми они будут пользоваться безраздельно, а я умру через какой-то десяток лет от вынужденного ожирения и одышки!

– Очаровашка Джули прощена не будет! – воскликнула Мари Энн. – Какой пассаж с её стороны! Я сегодня же увижу её неглиже!

– Но я не отпущу вас больше, сиреневый мышонок! – взгремел Гарри Смит. – Я вас искал с утра и на всю жизнь!

– Вы алый кролик! – сузила глаза Энн. – Милашка-друг мой и на вкус как тортик! Но довольно комплиментов. Я не смогу быть ваша. Я себя связала клятвой в тринадцать лет: отдать себя лишь в руки режиссёра кино! Ой-ах, они такие бесстыжие! Особенно главные…

– Позвольте представится! – выпрямился и без того достаточно рослый Красный Рыцарь. – Полковник авиации… Тьфу!.. Главный режиссёр кино, видео и телевидения – Гарри Смит Уокер!

– Нет, – не согласилась Энн. – Какой же вы режиссёр? Так больше не носят, парнишка!

Она потрепала Гарри Смита Уокера за огненно-распростёртые кудри.

– Режиссёр-режиссёр! – сказал Самант Рус. – И главный и бесстыжий! Они тут со стариной Деем оба не в себе!

– А как же быть? – растеряно захлопала глазами Энн. – Мне нужен режиссёр… Мечта всей жизни… Мы так в такси не влезем!

Великан Гарри лишь виновато улыбнулся.

– Красный Рыцарь и Большой Дракон обретут им привычный вид только после того, как будут поцелованы своими принцессами! – раздался в воздухе голос Марлаграма, но сам он не появился, а в воздухе лишь заискрилось сферическое движение. – Прошу прощения, занят важными делами королевства и спешу!

– Поцелованы принцессами? – в недоумении развёл руками Красный Рыцарь Гарри Смит.

– Ах, боже мой! Во что? – Мари Энн-Стюарт стыдливо опустила глаза, в которых полыхнули зелёные чёртики.

– Во что угодно! До скорого свиданья! – искрящаяся сфера исчезла.

– Ах, милый, кажется вас знаю! – воскликнула Энн и бросилась на шею Красному Рыцарю.

– А вы – несносный кролик! Вас искала! Всё утро… – повернулась Энн к Саманту, не выпуская больше Гарри Смита, обиженно приподняла ножку и выпятила надутые губки Венеры. – Целуйте, кролик! Вами умиляюсь!

– Музыкант! Вы не знаете случайно песни «Ты забыл мою любовь»? Идите, наиграйте мне её! Нет, не здесь. Чуть ниже…

– Бетти! – молвил Большой Дракон. – Виски и наш с вами прежний «Ночной поцелуй», пожалуйста!

– С контрацептивами или без? – уточнила, ещё невидимая, Бетти.

– С вами, Бетти, главное – с вами!.. – задумчиво посмотрел в ожидании вверх Р. Робертс Дейнек Большой Дракон.

Эпилог

Принцесса Мелисента сидела на большом рабочем столе в кабинете Робертса Дейнека и беззаботно покачивала ножками, чуть не достававшими до пола. Перед ней стояло довольно юное существо с округлённым животиком и печальными глазами.

– Никого нет? Как жаль… А у нас котёнок пропал. А меня вызвал шеф. А по радио сказали, что на Калиостро надвигается циклон!.. А здесь никого нет…

Существо сопроводило своим взором в прострации полёт одному ему видимой птицы за окном, посмотрело большими глазами в глаза принцессе и тихо произнесло:

– Извините, вы не могли бы поцеловать меня в pussy? Я готовлюсь стать мамою и ужасно капризничаю, если хочу…

– Мамою??? – принцесса улыбалась в лёгком сиянии не столько своим словам, сколько очаровательной манере общения этого воздушно-нежного существа. – Ну, конечно же, обворожительное дитя, давайте вашу милую pussy! Я поцелую её, как только сумею…

– Вы очень нежно умеете! – сказало обворожительное дитя через несколько, уже растягивающихся понемногу в вечность, мгновений, стоя круглым животиком над лицом присевшей перед ним принцессы. – Очень-очень… – добавило оно уже совсем медленно и взглядом высоко в потолке. – Кто вы? Фея?

– Нет, я принцесса…

– Ах, это почти одно и то же!.. Какая прелесть!.. Я словно во сне… Принцесса… ротик… и pussy…

– Мы и есть во сне, – сказала принцесса чуть позже, присаживаясь рядом с обессилевшей девушкой, обнимая её за худенькие плечики и ласково касаясь, в поглаживании, ауры её округлого животика. – Магистр Мальгрим сказал, что я должна спать и я сплю. А мне сниться мир того, кого я люблю…

– И я сон? – спросила Джули, склоняя головку на плечо принцессы.

– Да…

– Как хорошо… – Джули поцеловала принцессу в нежно-точёную шейку. – Пожалуйста, когда проснётесь, расскажите им всем, что у меня была в гостях настоящая принцесса, подобная фее… Пусть они ни за что не поверят – мне так это будет смешно…

Принцесса коснулась губами лобика Джули, и она оказалась крепко спящей, свернувшись в уютный клубок, на своей Вишнёвой улице, под лепестком незабудки, на головке медового клевера.

Принцесса вышла из большого опустевшего кабинета и пошла по необычайному миру Саманта Руса. Всё было тихо теперь в этом мире, потому что принцесса никак не могла вспомнить всех тех безумных звуков, которые слышала раньше. И всё теперь спало, будто в заколдованном королевстве. Принцесса мягко ступала по этому такому странному, интересному миру и наблюдала удивительных людей и совершенные творения их рук…

«Игра Любви»

За овальным столом в Ковровой Зале королевского дворца сидели: король Мелиот, Элис с Марлаграмом, Мари Энн с Гарри Смитом, Самант Рус, Р. Робертс Дейнек с Бетти, Мальгрим с Нинет. На ступеньках неподалёку свободно располагался Лэмисон.

– Её высочество, прекраснейшая принцесса Альварии, Скайландии и ЭнТера, ожидается с минуты на минуту! – объявил магистр Мальгрим. – Остались лишь последние штрихи в преддверии её прихода. Прошу вас, ваше величество!

– Ну что ж, друзья! – король Мелиот поднялся и заходил по зале. – Волею обстоятельств мы были вовлечены в игру. В игру прекрасной любви двух юных сердец. И можно с уверенностью теперь сказать, что доигрались. Принцесса покидает наше королевство, чего лично я даже мысленно никак допустить не могу, да и весь двор будет очень и очень против. Но если принцесса пожелает, из любви к ней никто не посмеет выразить несогласие даже лёгким омрачением лица. Поэтому давайте-ка получше приготовимся к зиме, наступающей в наших сердцах! Заготовим тёплые вещи, валенки и дрова…

С полминуты все молчали.

– Неужели всё так грустно кончится? – печально произнесла тихая Элис. – Я не вынесу, я уеду от вас всех к Снегурочке!.. Она очень похожа на мою принцессу, только вся изо льда и не покидает своих фрейлин, уносясь в непонятно чьё будущее!..

– Из тёплых вещей особенно рекомендую всем завести душегрейки! – сказал Марлаграм. – Замечательно остроумное одеяние! Ну и, возможно, куфайки…

– Кролики станут замёрзшими… красивыми… – промолвила Мари Энн, заключив: – И никуда не пригодными!..

– Один мой приятель в Восточном Лас-Вегасе торгует треской, – сказал Гарри Смит. – Как-то он убеждал меня, что поставляет в Европу отличнейший рыбий мех…

– Нет! – отмёл поступившие предложения Сам. – Мне абсолютно всё равно, где находиться во времени и пространстве. А принцессу я постараюсь убедить не покидать любящего её королевства. А в наш научно-фантастический мир мы будем совершать путешествия!

– Зарабатывая на путешествия в замечательной арт-студии, находящейся под моим руководством! – поддержал Дейнек. – Невооружённым глазом видна тематика отдельного сайта!

– Дейи, вы не тактичны! – возразила Бетти. – Подобная тематика не вместится в рамки ни одного сайта. Я бы лучше пригласила их к нам домой!

– А в подарок от магистра Марлаграма и магистра Мальгрима у вас будет возможность путешествий в сны друг друга! – сказал Мальгрим. – Магистр Марлаграм станет проводником вашим в сны принцессы, а я буду сопровождать вас обоих в сны Сама.

– И кролики все оттают! – восторженно вскрикнула и захлопала в ладоши Нинет. – А они такие полезные!!!

Магистр Мальгрим и магистр Марлаграм вышли на середину залы и остановились подобные двум зеркальным отражениям. Вместе подняв глаза, они посмотрели в высокое небо над ставшей прозрачною крышей дворца. По небу катилась стремительная падающая звезда. Оба магистра опустили глаза и цепко вперились в зрачки друг друга. Пальцы рук их почти соприкоснулись, и разряд молнии рассёк тёмное небо пополам. Грянувшая тишина сомкнулась над всем. И в кольце рук великих магистров возникла прекрасным видением сама принцесса…

– Искусство обращения падающих звёзд в летящие! – объявил магистр Марлаграм.

– Не уронить никогда не падавшую звезду – искусство высокой иллюзии! – довершил лаконичный спич магистр Мальгрим.

А принцесса Мелисента с улыбкой оглянулась и сказала:

– Я так по вам всем соскучилась, хорошие мои! И я видела такой прекрасный сон. Какое сегодня всё-таки доброе утро!..

Unloading

Директор устало опустился в асану спонтанного покоя и единственной мыслью перед собой увидел лишь: «Уложил…»

Давным-давно позади уже был сталкинг и уже ветры нового сталкинга были не за горизонтом… Давно отбродились по бесконечным просторам художественной словесности Орф и ХуРу… От души отсмеялись над их мытарствами члены группы Эйльли, которым вновь не досталось, по причине нехватки времени, участия в основных сферах творения… Уже вдоволь насладилась общением с безотвязным спутником своим, ручным «Notepad»`ом, Дина и соизволил сходить в Интернет Адер… Всех накормил и сейчас прикидывал во сне прибыли от подсадки коллектива на чайно-кофейный рацион с целью нелегального приобретения внепланового мороженого Малышу, матроски похрапывающий Начхоз... Новорожденное дитя коллективного сталкинга прошло первое своё прочтение самими его породителями и теперь коллектив, с трудом угомонённый Директором, мирно спал.

«А что же я делаю здесь? Среди столь интеллектуально и всячески одарённых личностей?», думал Директор уже ближе к утру, рассеянно взирая на безмятежно выводящего трели Начхоза, «Быть может, организую все их? Направляю? Руковожу? Может быть…». Он с сомнением покачал головой, не вполне доверяя этой своей что-то уж очень соблазнительной версии. «А, вот!.. Вспомнил. Я укладываю их спать. И вытаскиваю их из постели по утрам. Да дежурю ещё, пока они спят… Вот это верно. Это и есть моя прямая и, похоже, единственная обязанность, поскольку остальное они вполне как-то умудряются исполнить и без меня. Что ж! Уложить, когда не уложишь и поднять, когда не поднимешь – что-то героическое есть, определённо, и в этом…»

Внутренне усмехнувшись над своей высокой руководящей ролью няни-будильника, Директор сделал глоток давно остывшего кофе и, посмотрев на окно и часы, определил: осталось немного, скоро общий подъём… Можно будет укладываться и мирно погружаться в его всегда белую ночь…


The special internal thanks:

Джон Бойнтон Пристли (источник-версия 0.1, сказка «31 июня», сталкер-первооткрыватель)

Школа советского кино (источник-версия 0.2, фильм «31 июня»)

Diorama (ввод-композиция «Last Minute», The Art Of Creating Confusing, 2002)

Vivaldi (Concerto No2 in gminor Op8.2 SUMMER Allegro non molto)

Krishna devotees (вывод-композиция «Govindam», The Radha Krishna Temple, 1970)

& all others…

Планета Эстей. Изумралия

Loading

«Стеллс, отведи меня к Красной Шапочке!..», попросила Эйльли как-то, лёжа головой на коленях у задумчиво вглядывающейся куда-то ввысь Стеллс и неожиданно прервав какую-то средиземноморскую историю, которую сама же только что увлечённо всем и рассказывала. Стеллс взглянула на Эйльли и провела кончиками пальцев по её ставшим почти сердитыми чёрным бровям. «Эге!», усмехнулся Адер, «Двойной рывок! Никто в группе, включая даже меня самого, не может отказать Эйльли в чём бы то ни было. Стеллс же в чём бы то ни было не может отказать ни одному из членов группы, что с моей точки зрения всё-таки зря. Таким образом попытаюсь угадать грядущий исход предложенного Эйльли запроса. Ставлю с кем хотите, на что пожелаете – Стеллс ни за что не согласится! А?» «Не бери его Серым Волком, Стеллс», сказала Эйльли, «А то он меня съест!..» «Назревает полёт?», поднял глаза от какой-то из своих вечных книг Директор. «Очень на то похоже…», переместил шахматного коня в виртуальном кубике ХуРу, «Причём, судя по экспрессии первого порыва, без аварии на входе не обойдётся!»…

«Это одна из красивых стран волшебной планеты… Вечное ласковое лето… Смешные и немножко необычные жители…», через несколько дней входила Стеллс в частоты нового сталкинга, «Кругом чудеса… и… И молниеносный прорыв!..»

Пролог. «Эйльли».

Что-то не сработало во внутреннем дистанцион-коммутаторе, и Эйльли оказалась выброшена волной доставки на величину Back-perefery подсознания. Основной сектор памяти отделался всего несколькими бэд-блоками, но система корреляции и определения ПВ-координат надёжно увязла в длительном самовосстановлении. Восемьсот тринадцатый этаж провинциал-центра «Канзас» мигал и манил огнями привычного её окружения и находился всего в нескольких мгновениях позади во времени, но в пространстве для неё он был уже не достижим.

– Айова! – исторгла из нежной девичьей груди замысловатое матросское ругательство Эйльли и дёрнула ещё один раз себя за напульсник, дежурно ощетинившийся контактами. Напульсник жалобно промолчал.

В голове потихоньку укладывались тайм-вихри, в пространстве рассеивался волновой шторм, окружение понемногу светлело и прояснялось. Сквозь неолитовый панцирь неистовства начинало постепенно приходить понимание: повезло! Вокруг мало того, что находилась вполне пригодная для жизни среда, а окружение было явно благожелательно и приветливо, но вдобавок всё вокруг выглядело просто каким-то сказочным.

– Аптека! – Эйльли задумалась, но кроме «коктейль 77: иззоевер/рибентроп…» в голове ничего понятного не складывалось и она, встряхнув головой, оглянулась по сторонам.

Вокруг стоял совершенно иррациональный в своей красоте лес, вовсю светило яркое голубое солнце, а сама Эйльли находилась на зелёной полянке какой-то причудливой мягко-шелковистой флоры, с повсюду разбросанными самыми разноцветными и неожиданными формами. В пейзаж со всей постиндастриал-тактичностью вписывался прибывший с Эйльли осколок коридор-отсека восемьсот тринадцатого этажа «Канзаса»… Визатор определил накопление движения в пределах черты леса. Эйльли настроила инфоинсайдер и уловила сосредоточение небольшого роста голубых сущностей на опушке. Они с любопытством фиксировали внимание на ней, но казалось, не решались покинуть укрывавшего их полога леса. Внезапно золотое сияние озарило их ряды, и сквозь них проступила высокая фигура белого света: на опушку вышла женщина с телом льющегося золота, в лёгких белых одеяниях, и направилась к Эйльли. Голубые сущности, уже не боясь, посыпали за ней и оказались весьма смешным маленьким народцем в голубых одеяниях. Эйльли вспомнила детство и взглянула на напульсник. Но тот молчал, как прошитый.

– Доброе Утро, милое дитя! – произнесла в нежно-воздушных вибрациях золотая женщина. – Меня зовут фея Велена! В моём лице тебя рада приветствовать планета Эстэй и её страна Изумралия! Добро пожаловать в очередной твой мир сказок и грёз!

– Меня зовут Эйльли, порядковый номер три-семь, запредельный уровень, отсек льюис-гамма, восток! – сказала в ответ Эйльли, стараясь насколько это возможно соблюсти хоть первые приличия ритуала приветствия. – И сорок девять на палубе в ряд, если я понимаю, как меня занесло в очередной мой мир! Милая фея, я даже не вбирала сегодня импульс-ускорителей! Я просто дёрнула за дверь падающего лифта в «Канзасе» и его разнесло в клочья с вероятностью подобного события близкой к нулю! Клянусь, я по дороге видела их мать!

– Не волнуйся так, моя девочка! – молвила нежно фея Велена и откинула смоляную непослушную прядь с глаз Эйльли. – Ничего страшного с тобой не произошло и не произойдёт. ПВ-координаты уже восстанавливаются, бэды уходят, малыш твой скоро очнётся!

Она коснулась кончиками пальцев напульсника Эйльли, и он ожил как от хорошего энергоразряда: ощетинился шипами блоков, осмотрелся экранами периметра и засверкал всей глубиной своего чёрно-металлического блеска.

– Black-криэйтур! К бою готов! – доложил по форме, но столь неуместно, что Эйльли прикрыла ему ладошкой рот.

– Спасибо! – молвила своё глубоко раритетное слово Эйльли. – Вы – настоящая добрая фея! Только в таких теперь буду верить! Но как же транс-трассировка? Как мне вернуться в «Канзас»?

– А это будет действительно не так просто! – улыбнулась фея Велена. – Но разве ты уже хочешь покинуть эту волшебную по всем твоим оценкам страну? Разве влечёт тебя этот твой страшный искусственный мир? И разве необходим тебе уже твой знакомый до чёрточки, особенно восемьсот тринадцатым этажом, «Канзас»?

– Необходим! – уверенно ответила Эйльли и чуть менее уверенно добавила: – Будь я умыта!

– Ребёнок несносного Урбана! – засмеялась фея Велена. – Но выбраться от нас, с нашей планеты, тебе будет достаточно сложно! Никто не будет удерживать тебя силой, конечно, но ты оказалась вовлечённой в игру, кодировки которой разбросаны по всей стране великого мага и волшебника Гудвина. Тебе придётся найти код выхода самостоятельно, поскольку никто из нас не знает его, кроме Гудвина, Великого и Ужасного. А за прибытие своё в нашу страну ты, если можно, извини меня. В транс-броске виновата лишь я…

– Вы? – Эйльли в изумлении потрясла ушами. – Вас я простила бы, даже если б вы были виновны в моём появлении на свет! Но как такое могло случиться?

– Дело в том, что Гингема, одна из наших фей тьмы и хозяйка Голубой страны, окончательно ополоумев в одной из своих пещер, запустила реактор пси-децибел в расчёте на широкий диапазон атакуемых уровней. Я первой это почувствовала, но ничего серьёзного предпринять не смогла, так как являюсь самой младшей и ещё Переливающейся в клане. И я просто опустила ей на голову первый попавшийся под руки кусок утиль-пространства, числящийся как дежурно пустующий. Но по воле случая, с вероятностью чуть ли не зашкаливающей за ноль, ты, моя нежная девочка, оказалась в выхвате и прибыла к нам. Чему, если честно, я, из дозволенного моему нижнему рангу эгоизма, очень обрадовалась. Я буду помогать тебе во всём и везде в пределах нашей страны.

– На голову? – Эйльли с интересом оглянулась на обломок коридор-отсека. – Но у нас давно так не делают. То есть эта ваша Гингема была жива и кушала морковку, до того как я обратила её в песок?

– Ох, кушала она совсем не морковку! – вздохнула золотая фея. – Её рацион был куда менее этичен и эстетичен. В основном земноводные и тёмные насекомые. Но это не вы сокрушили злую колдунью, дитя моё, не огорчайтесь ни в коем случае! Всё это было сделано исключительно мною…

– Good-bye, старушка! – подытожила Эйльли, обходя вокруг осколок. – Встретимся на Земле! А эти голубые малыши – вассалы исторгнутой разумом?

– Это жевуны. Гингема с утра до вечера заставляла их жевать добываемую ею в недоразвитых цивилизациях жевательную резинку, и они оказались на грани психологической зависимости. Но теперь они спасены и смотрят на тебя, как на спасительницу их полуволшебного племени.

– Действительно. Смотрят, – Эйльли обратила внимание на жующие мордочки, ловящие каждое её слово. Если честно, Эйльли это совсем не понравилось. – Добрая фея, а не могли бы вы сделать, чтобы они не считали меня своей спасительницей и смотрели бы куда-нибудь ещё? Ну, хоть друг на друга.

– Для тебя – всё что угодно, моя девочка! – фея Велена взмахнула золотой ладошкой, маленькие жевуны обратили внимание на маленьких жевуночек, и голубой народец занялся любовью прямо на зелёной лужайке.

– Ах, вот как! – слегка озадачилась Эйльли столь далеко идущей трактовкой её просьбы и попыталась ещё раз подумать. Было пусто, как в дежурном геликоптёре, маячило только какое-то идиотское «Ну тогда, милочка, раком!..». Эйльли вопросительно взглянула на сосредоточенную мордочку напульсника. «Не соблаговолит ли божественно обворожительная фея прекрасной и величественной страны Изумралии», засветилось на дисплее, «оказать нам, вновь прибывшим, ещё одну малую, но неоцененную для нас услугу, дав поцеловать обворожительную линию своего левого плеча?»

– Не соблаговолит ли божественно обворожительная фея, – попыталась проследовать за электронной версией необходимой фразы Эйльли, – прекрасной страны… («и величественной»/проп./стил. ош./повт. – замелькало на дисплее) А, чёрт!..

Эйльли запнулась, покраснела смущённо и выпалила:

– Лесбийская кровь я буду любить тебя на песке!

Фея Велена тепло, ласково улыбнулась и прошептала:

– Здесь нет песка… Моя нежная… Совсем-совсем…

И, протянув уже обе золотые длани, погладила Эйльли по волосам и притянула к себе.

Поцелуй феи оказался настолько снимающим напряжение и последние мозги, что Эйльли чуть не рухнула с подкашивающихся ног в мягко-зелёную флору. Судорожно она вцепилась в гибкую талию и обвилась вокруг обёрнутого в небесный шёлк горячего золота. Расплавленное золото втекало в рот, проницало насквозь тело, выступало капельками из пор. Мёд нагревался и плавился между ног. Эйльли отняла губы от испепеляющего ротика феи, вдохнула воздуха и погрузилась вновь… Горн готовил новый тугой лёгкий сплав из её тела и тела чистого золота… Тёмным маленьким демоном вниз… Тенью… вниз… По горам, по долам… Бы под сень от лучей этого всё прожигающего золота… Сень светла… Эйльли приоткрыла створки золотой раковины и сгорела дотла… Ветром памяти носилась она по рубиновым залам стонущей в её демонических порывах пещеры-ала… И почти надорвав возникающий стон-крик о себя, вдруг вспомнила свою суть… Осторожно… Возвращение и проявление себя в мечущейся от безумия внезапной тишине… Под животом Эйльли напрягся и стал корень-сан… Отыскивая укромное, всегда охотник на лань… Эйльли изогнулась над замершей в пароксизме своей золотой жилой и ввела глубоко, до самой нежно выгнувшейся ей навстречу страсти… Юная фея застонала так, что на деревьях зелёного леса затрепетали листочки… Апофеоз их скрутил словно ниточки в тугой корабельный канат…

Только к вечеру смогли Эйльли и золотая фея Велена прийти в себя, разомкнуть объятия и развязать узлы своих тел…

E-Лес

Проснулась Красная Шапочка в пронзительно-весёлых солнечных лучиках, падавших сквозь листву высоких деревьев. Сладко потянувшись, она увидела совсем недалеко, в просвете деревьев, полянку. Красная Шапочка вышла на её мягкий зелёный ковёр и улыбнулась.

За время тёплого сна соски её мягко набухли и между ножек сводило, как у юной коняшки… Оглянувшись вокруг, она быстро нашла на полянке то, что искала и, словно не преднамеренно, а мимоходом, направилась туда. Она облюбовала достаточно эрегированный гриб-волнушку почти в самом центре полянки и стала делать вид, что собирает землянику вокруг именно этого места. Присев, и легко пощипывая щепоткой травку, она поглядывала украдкой на гриб-волнушку. Эрегированный молодой грибок почувствовал запах её припухших сосков и губок, напрягся изо всех сил и потянулся головкой к Красной Шапочке... Красная Шапочка оглянулась ещё раз по сторонам и быстро прикрыла грибок собой, присев над ним на широко раздвинутых корточках. Она продолжала собирать землянику, а грибок-волнушка алчно тыкался уже в её обезумевшие от восторга встречи маленькие губки. Своими губками гриб-волнушка целовал губки Красной Шапочки взасос и волнующе бродил по всей мягкой горячей глубине между распахнувшихся створок... Красная Шапочка не выдержала нежной ласки и обильно потекла губками на него. Напряжённая головка гриба-волнушки встречно щедро выделила сок на горячие губки Красной Шапочки. Сок смешался и алмазными капельками падал на землю вокруг грибка, отчего ему становилось невыносимо жарко, он начинал подрагивать мелкой дрожью... Внезапно грибок остановил свои лёгкие покачивания и замер, мягко ткнувшись в горячее лоно Красной Шапочки. Тогда Красная Шапочка приподняла немного подол и заглянула в самое укромное уголок-местечко творившегося действа. Гриб-волнушка стоял вытянувшись, как молодой дубок, крепко упираясь упругой головкой в распахнутые половые губки… Такого прекрасного зрелища Красная Шапочка долго вынести уже не смогла. Тихонько охнув, она опустила подол и сама опустилась на крепкий грибок... Гриб-волнушка затрепетал, пробираясь по узкому, выстеленному бархатом проходу в ласковую глубину Красной Шапочки. А Красная Шапочка глубоко вздохнула и, уже не оглядываясь из осторожности по сторонам, окончательно увлеклась сбором земляники на одном и том же месте, слегка поводя бёдрами взад и вперёд… Гриб-волнушка толкал мощно, словно ещё больше увеличиваясь в размерах внутри Красной Шапочки, Красная Шапочка слегка постанывала, пропуская его чуть ли не до самого сердечка, пока, наконец, не задрожала коленками и в бёдрах, спуская на землю струйки сока любви. Но гриб-волнушка не остановился, и Красная Шапочка, изнемогая, опустилась, поджимая коленки к животу и оказалась ещё более глубоко насаженной на завлечённый ею грибок. В таком положении ищут землянику только очень внимательные и очень страстные любители земляники… Не замечая времени, Красная Шапочка дрожала мелкой дрожью всей попкой над грибом-волнушкой, который делал свои заключительные толчки в Красной Шапочки вселенную... Предельно взвинтив себя, и не зная куда и деть себя от восторга, гриб-волнушка три раза проник фантастически далеко и там, в неведомой никому глубине, бросил изо всех сил высоко вверх от себя огромный заряд млечных спор… Грибное молочко смешалась с соком любви Красной Шапочки и в несколько капелек пролилось из распахнутых створок на землю рядом с грибом-волнушкой... Он ложился спать успокоенный. На земле из оброненных капелек на будущий год взойдут цветочки с изумрудными глазками, и будет тогда весело. А Красная Шапочка легко пришла в себя и, осмотревшись по сторонам, украдкой поцеловала ещё горячий засыпающий гриб-волнушку…

Теперь идти стало легко и хотелось петь радостно, беззаботно и солнечно, как умеют петь птицы. Полянка стала большой, необъятной, а лес по сторонам находился словно в отодвинувшемся далеке. Красная Шапочка шла, любовалась солнцем и собирала цветы. Встречные грибы-волнушки тянулись к ней каждый раз, как только она наклонялась, чтобы сорвать цветок, а потом озорно помахивали ей вслед вздувшимися головками. Меховые лопушки шушукались невдалеке. Дикие розочки, похожие на её бутончик между ног, скромно поджимали губки и стеснительно приотворачивались. А важные орхидеи влажно улыбались вслед Красной Шапочке. Красная Шапочка, в конце концов, так увлеклась собиранием цветов, что не заметила юного эльфа, порхавшего над цветами. Верней, она его заметила, но было поздно, и спрятаться, как это полагалось, уже не успела. И ей пришлось встретиться бутон к бутону с известным маленьким проказником.

Эльф легко парил над небольшим холмиком, густо поросшим травами и цветами. Важные орхидеи наперебой тянулись к его никогда не опускающемуся до конца юному хоботку. Розочки стыдливо отворачивали распущенные или сжатые губки. Юный эльф спускался пониже и опускал нахально торчащий из-под живота хоботок в плотоядно подставленные губки какой-нибудь орхидеи, и орхидея отсасывала у него из хоботка нектар его сласти, удовлетворённо сжимала растянутые губы и сладко млела на полуденном солнце. К стыдливо отвернувшимся розочкам эльф подлетал не менее бесцеремонно, чем к бесстыдно алчущим орхидеям. Не взирая даже на то, были ли лепестки у розочки уже порядком распушены или это был ещё лишь распускающийся нетронутый бутон в капельках утренней росы, он вставлял проворный пружинящий хоботок в яркий маленький ротик её нежности. И розочки были вынуждены отсасывать его сладкий нектар прямо на виду у всех цветочков на холме! А иногда эльф находил совсем уже скромную ромашку и поил её своим нектаром, завернув самый кончик своего хоботка в её мягкие белые лепестки.

Увидев Красную Шапочку, весёлый эльф спустил тройную порцию своего нектара в ротик юной розочке, оказавшейся под ним в тот миг. Розочка, принимавшая всё впервые, обомлела, и её бутончик не удержал стремительные потоки. Капельки полувоздушного нектара жемчужинами застыли на её юном диком очаровании, и она стала, бесспорно, самой прекрасной розочкой на всём холмике…

А эльф подлетел к Красной Шапочке, опустился на землю и подошёл уже прилично, не на крыльях, а на своих стройных едва касающихся земли ногах. Но хоть подошёл он прилично, выглядел он совсем не прилично! Эльфы вообще не признают никакой одежды, а этот маленький нахал ещё вместо того, чтобы как-то скрывать своё всем видимое достоинство, старательно выпячивал его как мог. Но Красная Шапочка старалась сделать вид, что не замечает явной неблагопристойности.

– Доброе утро! Я вас еле дождался ведь!.. – сказал эльф, подпрыгивая на одной ножке.

– А меня зовут Красная Шапочка! – сказала Красная Шапочка, стараясь не смотреть вниз совсем. – Я к бабушке иду. В гости.

– Красная Шапочка, – сказал эльф почти жалобно. – Подай мне, пожалуйста, вон тот цветочек, а то я не дотянусь…

– Как миленький дотянешься, хитрый малыш! – уловив его несложную хитрость, улыбнулась Красная Шапочка.

Эльф улыбнулся пристыжено и сказал:

– Ну ладно...

И, видимо от стыда, опустил глаза вниз. Но подозрительно долго не поднимал их обратно… И Красная Шапочка, подумав, что в природе не бывает таких стеснительных эльфов, посмотрела вниз вслед за ним. И с ужасом обнаружила, что его выросший до невероятности хоботок вздутым кончиком уже легко трогает её под низ животика. Эльф легонько только подал вперёд животом, и хоботок уверено ткнулся через платье под упругий холмик. Красная Шапочка возмущённо отпрянула и зарделась, как та несчастно-прекрасная розочка на холме. Тогда эльф взял её за талию и притянул к себе. Его хоботок скользнул вверх и оказался зажатым между их маленькими телами, отчего ещё немного подрос, ещё немного, ещё… и оказался на уровне их лиц. Красная Шапочка стояла пунцовая, отвернувшись, но хоботок эльфа стал ласково гладить её по ушку, по пылающей щёчке, и всё-таки добрался до надутых обижено губок.

– Я не хочу разговаривать с тобой, нехороший мальчишка! – сказала Красная Шапочка, а его хоботок, не упустив случая, тут же, как вьюнок, проворно забрался ей в ротик.

– Тогда давай полижем молча его, малыша!.. – притворно вздохнул эльф и лизнул со своей стороны.

Хоботок эльфа оказался сладким от осыпавшей его цветочной пыльцы и чуть солёным от жара почти уже полуденного солнца. Красная Шапочка выпустила его из ротика, в который он столь бессовестно забрался, и стала неуверенно подражать эльфу в тёплом обволакивающем облизывании крупной надутой головки. Потом они целовались через головку его хоботка и в этот миг эльф не выдержал и вспрыснул их носики нежным нектаром. Они задрожали оба в страстном поцелуе, и хлынувшая потоком река выплеснулась до истоков в их сомкнувшиеся над хоботком рты…

После этого эльф слегка успокоился. Они пошли дальше и Красной Шапочке по-прежнему хотелось петь, так хорошо было идти в светлом лесу. Только цветы больше собирать было нельзя. Эльф парил сзади в терпеливом ожидании, когда Красная Шапочка не выдержит и наклонится. Но Красная Шапочка решила во что бы то ни стало сдерживать посягательства ветреного эльфа, чтобы не прослыть легкомысленной в деревне. Она не знала ещё в себе мужчины. А с цветами, грибками и меховушками играла потихоньку, подальше от любопытных глаз. Поэтому она ставила ножки узко при ходьбе, не раскачивала бёдрами и старалась не бросать беглых взглядов на напряжённый всё время хоботок эльфа, так сильно напоминавший хорошо эрегированный гриб-волнушку.

Внезапно из-под одного из кустиков выпорхнула стайка возбуждённых птиц-членоголовов (Красная Шапочка всегда удивлялась: почему их называют членоголовами, если они были копией всего мужского члена, да ещё с крылышками на пушистых полушариях?). Членоголовы были безобидными и даже полезными существами. Всей стайкой они окружили Красную Шапочку и эльфа, явно просясь в ротики. Как принято Красная Шапочка пососала вздувающимся ротиком у нескольких членоголовов, почти все остальные кончили самостоятельно, и вся стайка уже готова была упорхнуть дальше по своим каким-то делам. Но тут проказник-эльф поймал одного членоголова на лету и запустил Красной Шапочке под платье. Бедный членоголов обезумел от случившегося с ним мига удачи и от нахлынувшего восторга. Проворным рывком он устремился вверх к едва пробивающимся кудряшкам вмиг вспотевших от ужаса маленьких губок. Ножки настойчиво боролись, коленки напрасно пытались сжиматься, но членоголов был настолько проворен и скользок в своём порыве, что сопротивление не могло быть оказываемо долго. Красная Шапочка одёрнула вниз подол и попыталась изо всех сил не утратить приличия, стараясь не выдавать того, что происходило у неё под платьем. Эльф улыбался и смотрел ей под низ живота, Красная Шапочка отворачивалась и пыталась всё-таки сжать ножки. Но, в конце концов, членоголов одолел и вошёл туго, обильно смазано, глубоко в разгорячённое борьбой лоно. Красная Шапочка охнула и напряжённо застыла. Тогда эльф подошёл к Красной Шапочке сзади, поднял подол её платьица и стал открыто наблюдать всю не вполне пристойную сцену, происходившую между членоголовом и Красной Шапочкой. Красная Шапочка в изнеможении облокотилась ладонями вперёд, став на коленки, и было хорошо видно её сильно растянутое в пылу страсти поле боя. Едва наметившиеся волоски лёгким пушком едва доходили до попки, а пушистые большие половые губки взасос целовались с проскользнувшим в них, заметно поправившимся, членоголовом. Членоголов ещё дулся, трепетал крылышками у входа, меховые полушария прочно прижались к лёгкому пушку половых губ – по всей видимости членоголов целовал и сосал Красной Шапочке матку глубоко внутри. Эльф захотел посмотреть на клитор Красной Шапочки и приподнял чуть-чуть полушария возбуждённого членоголова. Но только он успел приоткрыть вишенку головки маленького клитора, как членоголов не выдержал и задрожал в предоргазменных конвульсиях. Почувствовав их, эльф стал усиленно массировать в руке мягкие полушария, и членоголов зашёлся в трепете так, что Красная Шапочка обессилено опустилась на землю и приподняла вверх навстречу безумному возбуждению сияющую белизной попку. Членоголов кончил обильно, смочив спермой живот и весь низ платья Красной Шапочки. Эльф тут же попытался воспользоваться ситуацией. Он ловко выхватил из распалённого лона и отпустил на волю обмякшего членоголова и едва лишь не успел занять его место в обезволенной Красной Шапочке. Но тут сверху прыснул спасительный, прохладный, серебряный дождь: это все вместе обрадовались другие членоголовы. Лёгкие капельки их прохладной росы привели в чувство Красную Шапочку и она ловко увернулась от маленького проказника, погрозив ему кулачком…

Вечер застал их уже в лесу. Они нашли оставленный дровосеками полупритушенный костёр и остались у него ночевать. Всю ночь образ округлой попки не давал уснуть эльфу. Он то и дело просыпался, посматривал на Красную Шапочку и улетал куда-то в ночное небо.

Утром они вышли из лесу на широкий светлый берег лесной речки. Звонкий девичий смех сразу привлёк внимание эльфа. Недалеко у речки две русалки мучили пойманного членоголова. Одна держала его крепко двумя руками за напряжённый ствол, а другая, видя возбуждение членоголова от её обнажённого тела, щекотала пальчиками ему мохнатые полушария. Членоголов напрягался головкой, старался, сопел, но брызнуть никак не мог, что чрезвычайно забавляло юных проказниц. Эльф основательно уже истомился и потому отправил сразу свой раскалённый член в прохладную розочку одной из русалок. Русалочка выпустила из рук мохнатые полушария членоголова и покорно прогнулась навстречу горячему члену. Красная Шапочка пожалела членоголова, взяла его из рук у другой русалочки и пока сама страстно целовала её в прохладные милые губки, запустила членоголова ей сзади в раздвинутую узкую щёлку. Членоголов забился судорожно и у обеих русалочек потекло по коленкам…

* * *

Эйльли уже вторые сутки пыталась держаться тропы выложенной из жёлтого кирпича, как посоветовала ей фея Велена. «Эта дорога приведёт тебя в Изумрудный Город великого Гудвина. Он наверняка сможет помочь тебе. Вот тебе золотой колокольчик, в случае возникновения серьёзных опасностей он сам вызовет меня», говорила светло-золотая фея на прощанье, с трудом сводя вместе коленки и взирая на Эйльли с безумием сказочной принцессы созерцающей сказочного принца, «Ах, да! И вот ещё: тебе надо осчастливить три нуждающихся в помощи существа. Так гласит откровение в той части, которая открылась мне!». «А откровение не гласит, где я возьму три нуждающихся в помощи существа?», спросила Эйльли, монтируя золотой колокольчик в пупок. «Не гласит. Там вообще о нас с тобой, как это ни странно, очень мало написано! Но не стоит волноваться – по дороге всегда встречаются существа нуждающиеся в помощи. Стоит только их рассмотреть в окружении…». Эйльли рассматривала окружение с утра уже восемь часов, а эти сказочные тропики, сомкнувшиеся над её головой ещё вчера вечером, никак не заканчивались, к тому же тропинка жёлтого кирпича постоянно терялась и пыталась увильнуть куда-то из-под ног. Два раза Эйльли уже умудрялась потерять её и один раз битый час кружила среди хвойных фруктовых деревьев, пока не наткнулась на тропу вновь. Теперь Эйльли шла, стараясь хоть краем глаза постоянно держать в поле зрения жёлтую дорожку. На что кирпичная путеводная нить отреагировала уже совсем непорядочно и разбежалась на три аналогичные. Эйльли задумчиво остановилась у камня на распутье, читая информационно ёмкие указания в три стороны: «Направо!», «Налево!», «Прямо!». Что конкретно находилось справа, слева или прямо – не сообщалось. «Ну что будем делать?», обратилась Эйльли к весело насвистывавшему что-то напульснику. Тот замолчал, изобразил сосредоточенность и подмигнул погасшим от напряжения дисплеем. Внезапно вдалеке послышалась весёлая песенка. Эйльли в стремительном прыжке покинула перекрёсток, припала к земле ладонями и навела слух. Звуки песенки неуловимо напоминали птичьи голоса и постепенно приближались. Эйльли слилась с подвернувшимся обломком дерева. Ещё немного и из лесу, не придерживаясь ни одной из тропинок, вышла Красная Шапочка.

Красная Шапочка присела у камня, она тоже сегодня проделала длинный путь с утра и немного устала. Оглянувшись по сторонам, она подозвала пробегавшего мимо лаповичка и попросила принести ей орехов-татушек и что-нибудь мягкое, немного поспать. Лаповичок ускользнул и скоро вернулся, таща на себе дующийся от нетерпения гриб-пуховик. Гриб распахнулся в перину, и лаповичок высыпал в него горку разноцветных орешков. Лаповичок ещё раз исчез и принёс целую охапку цветов раскрытого мака. Умостив цветами края гриба-пуховика, лаповичок сказал ему: «Уберёшь, когда Красная Шапочка заснёт!». После этого лаповичок попрощался и отправился дальше по своим делам. Красная Шапочка уютно расположилась в центре гриба-пуховика, посмеялась немного с упавшим ей на колени паучком-недомолвкой и взяла немного орешков, но попробовать их не успела: совсем рядом зазвенел волшебный колокольчик. Красная Шапочка удивлённо оглянулась по сторонам – никого рядом не было. Вдруг тёмная, лежавшая вблизи веточка на её глазах превратилась в смуглую, очень странно одетую девушку, а чуть позже лес озарило золотое сияние, и из воздуха вышла прекрасная фея.

– Что случилось, моя крошка? – спросила фея Велена у Эйльли, стоявшей с ошеломлённым видом. – Где же опасность?

– Вот… – сказала с полуотстранённым взглядом всецело на Красной Шапочке Эйльли. – Я люблю её!

– О, Господи! Как ты меня перепугала, моя девочка! – фея Велена взмахнула рукой и стала растворяться в воздухе. – Или прикрепи колокольчик к более укромному месту или не вздрагивай животиком при каждом приступе влюблённости!..

– Но это раз и навсегда! На всю жизнь… – крикнула Эйльли вслед доброй фее, но золотое сияние уже окончательно исчезло.

– Меня нельзя любить! – спокойно сказала Красная Шапочка. – Я ещё маленькая!

– Я воспитаю тебя… вскормлю материнским молоком… и материнской грудью, – как завороженная произносила Эйльли, протягивая руки к смеющейся Красной Шапочке и беря её ладошки в свои. – А потом возьму тебя замуж… И никому не отдам!

– Ой! – Красная Шапочка замолчала. – Как это? Так – не бывает!

– Что не бывает? – переспросила Эйльли, садясь рядом на запыхтевший от удовольствия гриб-пуховик.

– Девочки не женятся на девочках! – убеждённо произнесла Красная Шапочка.

– Почему? – не поняла Эйльли и взглянула на напульсник. «Нравы и обычаи!», пожал контактами ручной информатор. – А, понятно! Одна из эволюционных брешей в развитии планетарной местности. Но, четыре тысячи чертей на хвосте автономного астероида, клянусь, это не заставит меня изменить моей любви! Я представлюсь населению твоей деревни кибером… – последние слова Эйльли прошептала уже в нежно целуемое ей ушко Красной Шапочки.

– Ой! Щекотно! – улыбнулась Красная Шапочка и, повернувшись лицом к лицу с Эйльли, серьёзно спросила: – А что такое кибер и как тебя зовут?

– Эйльли!.. – представилась Эйльли переходя в возобновлённом поцелуе чуть ниже и не находя уже в себе сил на перечисление прочих приличествующих первому знакомству регалий.

– Эйльли, перестань меня целовать немедленно, я сейчас тебе что-то скажу!

– Что, моя сладкая? – Эйльли с трудом оторвала губы от нежной кожи Красной Шапочки.

– Эйльли, я тебя тоже люблю! – сказала Красная Шапочка. – Поцелуй меня, пожалуйста, в рот!

Эйльли утонула в воздушно-клубничном аромате мягких податливых губ. Она утратила ощущение себя не только в пространстве и времени, но и в самой любви. Когда она вернулась, казалось, из вечности, дыхание её начинало перехватывать и срочно требовался вдох. Красная Шапочка засмеялась и легко запрыгала коленками на охающем грибе-пуховике:

– Я тебя сильно-сильно люблю! – и добавила, скорчив озабоченную мордашку: – Эйльли, а ты дашь мне пососать материнскую грудь?..

…Я прошепчу тебе сказ..ску на спокойную ночь… вкравшись ласковой птичкой обернусь драгацен-змейкой в твоих волшебных снах… потрогаю за кожу… поцелую в веки… окажусь ненадолго в тебе… чтобы вернувшись на волю оказаться в объятиях засыпающей с плюшевым медвежонком вечнос..сти… взгляни ещё лишь разок на серебристый налёт моих чешуек и сон твой окажется глубоким и неповторимым… я поцелую т..т-тибя спящую в животик и в тебе забьётся настоящее живое сердце… огонёк запылает вдали поздним вечером, отметая пыль нам больше не нужных с тобою дорог… а потом я поцелую тебя в нежную ранку под твоим животом, и она заживёт навсегда, потому что мы никогда больше не проснёмся в мир боли и радости, нас заворожит ночь… пищащие и радующиеся игрушки – уже не наш мир… мы не видим, не слышим… летим… А потом мы попробуем друг друга на вкус и окажется, что мы неожиданно любим нас и везде… Мы немного приоткроем глаза и, увидев друг друга, испугаемся и убежим каждый к себе внутрь, чтобы выглядывая из себя наблюдать дотоле неведомое нам существо – себя наоборот… И лишь внимательно присмотревшись, я вновь прикоснусь языком к обворожительному пушку любой из твоих губок!.. Я задыхаюсь от внимания: рана мира расцветает несказанно красивым цветком… Боль теряет своё начальное предназначение и уже не в состоянии ни о чём предупредить… Мы вплетаемся и вплетаемся в сон…

Красная Шапочка засыпала на маленьких холмиках груди девочки Эйльли в неге дурмана маковых лепестков. А Эйльли, обняв и легко покачивая её, остановившимся взглядом смотрела куда-то совсем далеко, не видя сказочных деревьев, не замечая сказочного леса, забывая о сказке окружающей её волшебной планеты. Так Эйльли всегда уходила в чуткий осторожный сон в своём мире. Она уснула так и забыв прикрыть глаза…

Красная Шапочка проснулась от нежного прикосновения губ Эйльли к её нижним губкам. Она сладко потянулась на вздыхающем пуховике и вдохнула запах хрустально звенящего утреннего леса.

– Ой, уже утро! – улыбнулась от удивления Красная Шапочка. – Эйльли, как хорошо, что ты мне не приснилась, а на самом деле есть! А ты мне про киберов вчера так и не рассказала.

– А ты мне… – Эйльли вложила язычок в горячую пещерку, – …так и не рассказала, как тебя зовут!

– Ой! – вздрогнула животиком Красная Шапочка. – Я совсем забыла! Меня все зовут Красная Шапочка, я очень люблю свою маму, а сейчас иду к бабушке!

– Прямо сейчас? – с сомнением покачала головой Эйльли, беря в рот бусинку клитора и с интересом глядя Красной Шапочке в лицо.

– Нет, конечно, – щёчки Красной Шапочки немного порозовели и она чуть сжала ногами забравшуюся ей под животик мордочку. – Но вчера вечером я шла к бабушке и несла ей пирожки, которые напекла любимая мамочка, пока они ещё не остыли.

– И где же эти чудесные твои пирожки? Может быть это? Или это? – Эйльли выскользнула из объятий нежных ножек и схватила губами Красную Шапочку за попку.

– Нет! Щекотно! – засмеялась Красная Шапочка, вырываясь из рук Эйльли и окончательно просыпаясь. – Эйльли, ну расскажи мне про киберов!

– Расскажу! – пообещала Эйльли. – Но только сейчас нам уже пора в путь. Ещё вчера, до встречи с тобой, я шла в Изумрудный Город к волшебнику Гудвину. Куда мы идём с тобой сегодня – я ещё не окончательно определилась. Но в том что нам с тобой по пути я из-за тебя совсем не сомневаюсь.

– Как это – куда? – сказала Красная Шапочка, укладывая успокоившийся гриб-пуховик на пенёк. – Ведь все дороги ведут в одном направлении!

– В одном? – удивилась Эйльли.

– Да, я во всяком случае ни разу не слышала о том, что бывают другие дороги, – сказала Красная Шапочка и убеждённо закончила: – Все дороги приводят туда, куда нужно путнику!

– Здорово! – согласилась Эйльли и обратилась к напульснику: – Понял?

Напульсник заискрился в изумлении.

– Ой, а кто это? – восторженно захлопала в ладоши Красная Шапочка. – Смешной и столько ушей!

– Инфокодер! – представила Эйльли. – Мой незаменимый друг и бесполезный соратник в пространственно-временных перемещениях. Я зову его Тотошка, когда он чрезмерно радуется.

Напульсник тут же радостно замигал в согласие.

– Эйльли, пожалуйста-препожалуйста, дай поносить! – глаза Красной Шапочки вспыхнув не гасли и не могли оторваться от напульсника.

– Держи! – Эйльли сняла кодер и хотела надеть Красной Шапочке на запястье, но та отрицательно мотнула головой, взяла бережно доставшегося ей Тотошку двумя лапками и понесла его перед собой как неслыханное сокровище. На что тот отреагировал волнами лёгкого разноцветного свечения.

Эйльли вздохнула с улыбкой, поняв, что ближайшие несколько часов её будут любить несколько меньше напульсника, и пошла вслед за Красной Шапочкой по одной из жёлто-кирпичных дорожек, даже не обратив внимание по какой именно из указанных на дорожном камне.

Страшила Аморф

Лес закончился довольно быстро. Дорога пошла по бескрайним полям, возделанным геометрически правильно, из чего Эйльли сделала вывод, что это плантации земледельцев. На одном из почти прямоугольных участков они и увидели это несчастье…

Красная Шапочка всё ещё шла впереди, увлечённая перемигивающимся с нею Тотошкой и ничего вокруг не замечающая. Эйльли с интересом наблюдала местных зайцев, самозабвенно пялившихся с грибами-самородками, птиц столь странной формы, что Эйльли тут же захлопнула приоткрывшийся при их виде от удивления рот и других не менее причудливых представителей сказочных флоры и фауны.

А оно висело, лежало или стояло – понять было нельзя… Формы почти отсутствующей и отчаяния почти бьющего через край… Ему трудно было и жить и быть… Оно взирало на всё и на небо чем-то, лишь неуловимо напоминающим глаза, и в глаза эти явно лучше было не заглядывать: там можно было и не отразиться… Страшила… Аморф…

– Как же это тебя угораздило? – Эйльли застыла на месте.

Красная Шапочка остановилась, глянула на аморфа и от жалости сжала лапками напульсник. Тот тоже смотрел на аморфа растеряно моргая.

– Три сотни зелёных и прыгающих на стену мне каждый день, если мы не сможем ему помочь! – воскликнула Эйльли в сердцах.

– Мы сможем, Эйльли, сможем! – сказала Красная Шапочка, пытаясь успокоить взволнованную Эйльли.

– Запросто! – поддержал наученный Красной Шапочкой говорить инфокодер. – А как?

Эйльли подошла к почти полностью автономному уже аморфу и очертила в инфоинсайдере возможные границы его расположения. Выдернуть его из гравитационного потока было почти немыслимо и практически не за что.

– Помоги мне, моя ясная! – обратилась Эйльли к Красной Шапочке. – Нажми на этой мяукалке вот этот шток, когда я скажу «стоп».

Эйльли собралась, захватила почти за чистый воздух аморфа и изо всех сил потянула. Но гравипоток совершенно неожиданно оказался настолько слабым, что аморфа почти выбросило из него. «Стоп!», вскрикнула Эйльли, от неожиданности сев на попу и Красная Шапочка прижала одно из ушек своего Тотошки. Оживший аморф зафиксировался и попытался робко улыбнуться своим спасителям.

– Как же тебя угораздило? – Эйльли поневоле повторилась. – В практически нулевом потоке!

– Мне всегда не везло… – печально оправдываясь, пожал возникающими и исчезаюшими в воздухе плечами аморф. – С утра ещё вчера всё было так прекрасно, а потом птица кара-кала сделала головокружительный кульбит в воздухе и мне очень стал нужен точно такой. Вы же понимаете, есть вещи, которых если нет у тебя, то жизнь можно уже и не называть жизнью!.. Мне был нужен такой же, если не лучший кульбит. И я поднялся и ввернулся в воздушный поток так, что из меня чуть не вытряхнуло селезёнку! Кара-кала, наблюдавшая мой эскапад, сказала ещё, что у меня совершенно нету мозгов. Но я засмотрелся на один правильный многоугольник, вдруг вспыхнувший перед моим внутренним взором. Видите ли, мне показалось, что я близок, наконец, к решению уравнения третьего порядка, тревожившего меня вторую ночь. Вместо решения я влип в эту яму и, по правде сказать, к вашему приходу окончательно попрощался с энергоресурсами: до вечера я бы просто растаял от невыносимости! Очень благодарен вам за моё спасение и спешу представиться: Селиций, вне-уровень, жанр отсутствия.

– Нет! – решительно сказала Красная Шапочка. – Я буду звать тебя Страшила! Ты толстый, добрый и симпатичный. Хоть и немножко грустный… А меня зовут Красная Шапочка!

Красная Шапочка с весёлой улыбкой протянула ладошку Страшиле.

– А меня зовут Эйльли и звать тебя я буду только Аморфом! – предупредила Эйльли. – Завязнуть в нуль-потоке! Твоя энергетическая сущность полностью совпадает с характером. Только Аморфом!

– Хорошо, – пожал плечами, улыбаясь, Страшила-Аморф. – А куда вы идёте?

– Мы идём к бабушке и несём ей самые вкусные на свете пирожки, – сказала Эйльли, вставая с земли и отряхивая от пыли полоски вечно растерзываемых в дороге шортов.

– И к волшебнику Изумрудного Города, Эйльли и сама не знает зачем! – поддержала Красная Шапочка.

– Хм! В таком случае у меня к вам два вопроса в обратно порядке, – сказал, сосредоточившись в одном месте и почти напоминая человека, Страшила-Аморф. – Во-первых, можно ли мне присоединиться к походу Эйльли неизвестно за чем, поскольку аллогичность существования показана мне под любым предлогом? Во-вторых, где находятся самые вкусные на свете пирожки?

– Это военная тайна! – сказала Эйльли поспешно, увидев чуть повеселевшие при упоминании о пирожках глаза Аморфа и проявившийся облизывающийся рот. И спохватилась: – Ой, а правда, Шапочка, где же наши пирожки для бабушки?

– В корзинке! – сказала Красная Шапочка, любуясь ладно пристёгнутым всё-таки ей Эйльли напульсником и гладя его по блаженно прижатым датчикам. И подняла глаза на безмолвно взирающих на неё Эйльли и Страшилу, не видевших никакой корзинки: – Ну как же вы не понимаете! Все мамочкины пирожки будут лежать в корзинке. А корзинку мне принесёт ворон Варлей, когда я почти приду к бабушке. А иначе пирожки точно остыли бы, потому что мне долго же было идти, если считать от самого начала! Теперь поняли?

– Поняли! – сказала Эйльли. – Мамочкин ты пирожок…

– Нет! – обернулась она к Аморфу. – Ваша теория пройдена! Отрицание отрицания не ведёт к возникновению позитивистски настроенного мировоззрения! Алогичность нуждается в логике и более того – они немыслимы обе друг без друга! Аморф находит цель своих устремлений, и мы отправляемся в путь все вместе…

– Не совсем согласен, но возражения не считаю уместными, – заметил Аморф. – Цель – в поиске... Цель зафиксирована! Рядом летящими как-то замечено, что мне не хватает мозгов. Итак, я иду к этому вашему волшебнику за мозгами. Раз уж ничто в мире быть не может доказано – пусть хоть он мне вставит мозги!

И они пошли дальше по дороге из жёлтых кирпичиков вместе. К вечеру они снова оказались в лесу среди косматых яблоне-елей, росших среди апельсиновых кустарников. Стало темнеть. Эйльли включила ночной режим видения в инфоинсайдере. Страшила-Аморф вообще редко пользовался зрением, как, впрочем, также слухом и обонянием: он отдавал предпочтение осязанию и прекрасно чувствовал этот мир сразу всем собой. При этом спотыкался и падал он одинаково успешно как днём так и ночью, не испытывая от этого абсолютно никакого дискомфорта. Только Красная Шапочка всё хуже видела в сгущающихся сумерках. Вдобавок она сильно устала, и на пути её стали встречаться какие-то необходимые кочки, которые старались подвернуться под ноги и запутать их. Эйльли этого долго не вынесла и взяла Красную Шапочку на руки.

– Ты что! Меня нельзя на руки! Я же уже большая! – сказала Красная Шапочка и обняла Эйльли за шею.

– Странно! – подумала Эйльли вслух. – А вчера была маленькая!

– Курс семнадцать-пять-семь! – вспыхнул всеми дежурными экранами напульсник на ручке Красной Шапочке.

Эйльли взглянула на него укоризненно, Красная Шапочка улыбнулась, а Страшила-Аморф остановился и, повращав головой, сказал:

– Верно! Семнадцать-пять-семь правее захода. Пустующий, пригодный для длительной стоянки объект системы «Избушка».

Маленький лесной домик приютил их на всю ночь. Эйльли зажгла найденную керосиновую лампу и постелила постель из тёплых похрустывающих сухих листьев на высоком то ли топчане, то ли столе. Забравшись сама, она затащила на себя и Красную Шапочку.

– Засыпай так! Я покачаю тебя немножко…

Эйльли поманила Страшилу-Аморфа и что-то шепнула ему в возникшее полупрозрачное ухо. Страшила кивнул ухом и подошёл к Эйльли со стороны её разведённых ему навстречу ног. Сконцентрировавшись на основном органе своего осязания, он превратил часть себя в прозрачный довольно плотный сгусток энергии, который и ввёл Эйльли в раскрывающийся горячий зев влагалища. Эйльли тихонько охнула и Красная Шапочка вздрогнула у неё на плече: «Ты что? Боишься? А чего?». «Ничего-ничего, засыпай, мой цветочек…», прошептала Эйльли, целуя её в плечико. Страшила стал медленно и равномерно вводить и выводить член энергии. Эйльли закачалась на постели из осенних листьев колыбелькой. Красная Шапочка закрыла глаза. Эйльли сладко стонала про себя от находящих и отступающих волнами небесных ощущений. Паучок-семиглазка спустился с потолка и с интересом наблюдал, как что-то невидимо, но упруго раздвигает своды живой прекрасной раковины. Красная Шапочка, приникнув губками к шее Эйльли, видела седьмые сны уже, когда Эйльли неслышно и исполнено разрядилась в третий раз и, удовлетворённая полностью, уснула. А Страшила-Аморф, игравший роль искусного партнёра чуть ли не с высочайшим профессионализмом, но исключительно на альтруистических началах, без капли страсти в самом себе, застыл на одной ноге, в позиции, которой окончилось убаюкивающее сношение и провёл так всю ночь…

Под утро странно-тревожащий сон приснился Эйльли. Ей казалось, что она лежит на облаке, а превратившаяся в красивую бабочку Красная Шапочка сидит у неё на левом соске и крыльями щекочет подмышки. Прилетевшая же местная пушистая птица с повадками доброго фаллоса настойчиво пытается устроиться ей между ног. Почувствовав, что просыпается, Эйльли с наслаждением потянулась и совсем уже неожиданно для себя чуть задохнулась в лёгком стремительном оргазме. Открыв глаза, она обнаружила насколько недалеко ушла реальность от сна: Красная Шапочка нежно целовалась с соском её левой груди, одновременно гладя шелковистый пушок её подмышек, а Страшила-Аморф стоял в том же положении, в каком Эйльли запомнила его засыпая, при этом член его соответственно также не уменьшился ни на дюйм и Эйльли, просыпаясь, кончила, просто пошевелившись и чуть поднатянувшись собой на эту толстую энергетическую дубину...

– Доброе Утро, ласковая бабочка! – сказала Эйльли Красной Шапочке, пытаясь стянуть теперь себя с единицы тугой энергии. Наконец ей это с лёгким хлопком удалось: – Ох! Вы определённо гениальны и невыносимы, Аморф, в своей милейшей непосредственности!

– О, простите! – Страшила-Аморф очнулся и страшно сконфузился. – Я совсем забылся вчера. Мне пришла в голову прекрасная теорема Бертольда-Дарца и я буквально замер ею нечаянно поражённый! Кх-м! Видимо действительно не помешало бы заиметь хоть немного мозгов, ещё раз прошу прощения…

Красная Шапочка только хихикнула над ними обоими. Ей всё больше нравился этот добрый мягкий Страшила, который говорил непонятные слова, любил мамины пирожки и старался всем вокруг помочь. А Эйльли ей нравилась всегда.

Они оставили прибранную за собой хижину и углубились уже в лес, но совсем немного, когда невдалеке послышался скрежет и стон.

«Коррозия металла. Точка вне движения – четыре, два, два и пять!», чутко среагировал инфокодер, который вообще с тех пор, как Эйльли отдала его Красной Шапочке, стал вести себя настолько правдиво и своевременно, что Эйльли уже несколько раз с подозрением поглядывала на него: не затевает ли?..

– Посмотрим, что там такое, – сказала Эйльли, сворачивая в означенном направлении.

За ней пошли Красная Шапочка и Страшила, которого Красная Шапочка учила держать её за руку, «чтоб не потерялась». Через несколько десятков шагов Эйльли замерла.

– …Я обещала тебе рассказать про киберов! Кибер выглядит так… – сказала Эйльли тоном ментор-преподавательницы сексологии в старших классах школы XX века, стоя перед внезапно возникшим среди зелёной листвы железным человеком с занесённым вверх топором.

– Как? – Красная Шапочка с любопытством пробиралась сквозь норовящие её погладить кусты нежень-жимолости в сопровождении старающегося уберечь её Страшилы.

– Ой! – вскрикнула она, увидев железного человека с топором, и осторожно приблизилась к киберу: – Эйльли, а чего это он с топором?

– Не знаю. Лесоруб, наверное, – предположила Эйльли. – Модификация древняя, но судя по контрольным датчикам ещё вполне жизнеспособная. Аморф, ты не видишь, что с ним?

– Окисление внешних проводников по всему защитному контуру! По-моему его просто надо протереть активизатором. Но в этом лесу вряд ли водится активизатор…

«Активизатор ионно-обменных систем Б-13 дробь 2. Местонахождение: дальний правый угол объекта “Избушка”», доложил инфокодер. Через полчаса кибер посверкивал на солнышке металлоидными платами как новенький, активный состав восстановил и запустил заново все повреждённые системы.

– Представитель свободно-мыслящих систем, материал – металл в четырёх состояниях, индивидуальное наименование «Дровосек», – отрекомендовался кибер. – Благодарен вам за моё освобождение так, что чуть дрожат тормозные приводы на ногах! Искреннее спасибо и если потребуется моя помощь вам в любое время дня и ночи!

– Это Красная Шапочка, – представила Эйльли. – Самое милое и красивое животное во всех существующих измерениях и просто чудесный ребёнок! Она будет звать тебя Дровосеком, потому что её и в самом деле очаровал твой топор. Это Аморф! Красная Шапочка называет его Страшила и полностью права. Он самый добрый на свете. А это – Эйльли! – Эйльли показала на себя. – Она будет звать тебя Кибером, потому что у тебя пальцы железные. Мы идём к бабушке и несём пирожки, которые скоро пожарит мама моего ненаглядного дитя. А потом мы пойдём в Изумрудный Город к волшебнику Гудвину. Кто за чем… Аморф за мозгами, я за билетами на обратный сеанс в один увлёкший меня кинотеатр, а Красная Шапочка – просто, со мной. Если у тебя есть какая-нибудь давняя мечта – пойдём с нами!

– Давняя мечта есть. Иду с вами, – охотно согласился Кибер-Дровосек.

– А какая у тебя мечта? – спросила Красная Шапочка.

– О, это целая история! Я расскажу вам её по дороге, и заодно вы узнаете, как я попал в то печальное положение, из которого вы меня выручили.

И уже вчетвером они продолжили путь, отыскав оставленную ночью тропинку из жёлтого кирпича.

Кибер-Дровосек

«Я был кибером не всю жизнь», начал рассказ Кибер-Дровосек, «Родился я человеком и рос в родной деревне, пока не повстречал однажды в лесу внучку-племянницу феи Гингемы прекрасную Адель. Мы полюбили друг друга и хотели пожениться согласно обычаям нашей деревни. Но фея Гингема, не сказав никому о причине, всецело воспротивилась нашему браку. Она произнесла ряд свирепых заклинаний, среди которых были такие восклицания как «Не бывать никогда!» и «Только через мой труп!». Адель очень уважала свою тётушку и немного побаивалась, в основном за её здоровье. Она плакала у меня на груди, а свадьба была почти расстроена. Я был молод и горяч, я пришёл к замку феи Гингемы и, не посмотрев ни на что, вошёл в её покои. Поверженная охрана позади меня превращалась в песок, сама Гингема сидела на деревянной ступе посреди тёмных покоев и, отшатнувшись, смотрела на меня:

– Чего хочешь ты, человек? – крикнула она, когда я попытался приблизиться, и между мною и ней встала стена огня. Я рассёк огонь своим боевым топором и сказал:

– Или ты оставишь нас в покое, успокоишь Адель и дашь справить нашу свадьбу по всей форме, или я заставлю сейчас тебя дрожать и трепетать, старая ведьма!!!

О, я был молод и горяч. Я был очень молод и очень горяч! Гингема только усмехнулась на своём дряхлом горшке:

– Из трёх предложенных условий я, пожалуй, согласилась бы лишь на второе. Но вряд ли это тебя устроит, прыткий скакун! Уж больно ты грозен! «Дрожать и трепетать», говоришь? Ну что ж… Отведаем на вкус, не изменился ли человек с тех пор, как я пробовала его в последний раз!..

С этими словами она чёрной кошкой соскользнула со ступы и, подпрыгнув, ударилась о пол. Всё вокруг потемнело вмиг, а когда рассвело, то не было уже ни ступы, ни тёмных покоев. Я оказался во дворце достойном роскошью далёких султанов. Я стоял посреди огромной залы, на ковре тончайшей работы, среди сверкающих драгоценными камнями и металлами стен, а передо мной на высоком троне сидела прекрасная властительница с ликом подобным звёздной ночи. Ибо звёзды глаз её были ярки и прекрасны, но на лице лежало такое плотное покрывало глубокого гнева, что ночь была бы светла в сравнении с выражением её лица.

– Итак, ты заставишь меня дрожать и трепетать! – громко сказала властительница и первое подозрение закралось в мою душу. – У тебя будет на это семь дней и семь ночей! Не столь уж короткий, согласись, срок для такого отважного воина на одну единственную женщину! Каждый день у тебя будет один шанс заставить меня трепетать и дрожать! Ведь верно, что не знающий страха воин держит своё слово, чего бы ему это ни стоило? Сдержи слово и я выполню твои условия! Чего уж казалось бы проще! Но за каждый упущенный тобою шанс ты лишишься одной из частей своего бренного тела. Кто не может управлять живым, управляет камнем!

– Проклятая ведьма! – вскричал я, уверившись окончательно по смыслу слов её в том, что вижу перед собою Гингему. – Ты не уйдёшь от меня!

И я прыгнул, высоко занеся свой боевой топор над троном. Но вдруг мою руку свела страшная судорога, топор выпал, а сам я упал к подножию трона.

– Глупости! – услышал я тот же голос над собой. – Так ты не заставишь трепетать ни одну из женщин... Это был первый день!

Я поднял голову и увидел, что остался в зале один. Я перевёл взгляд на изменившую мне в бою правую руку и долго, не веря ещё, смотрел как крепко сжимает она боевой, надёжный топор своими похолодевшими пальцами, вылитыми из прекрасного, чистого мрамора…

Позже пришёл Мастер Земли и, вынув боевой топор, отрубил мою правую руку и вмонтировал вместо неё кибер-протез. «Ты допустил ошибку в искусстве любви, – сказал он мне, – Любовь не приемлет насилия!» «Но я пришёл убивать, а не любить!», ответил я ему. «Напрасно, – сказал Мастер Земли, – Если завтра передумаешь губить свою любовь, то вооружись нежностью, огнём и терпением. Моргана пошла на игру и теперь её нельзя остановить, но вполне можно победить… в любви…»

…На следующий день я передумал губить свою любовь. Прекрасная властительная Моргана пришла вечером и холодно взглянула на меня. Я сказал, что готов к испытанию.

– Покажи! – сказала Моргана.

И тут же я полностью опроверг свои слова. Я оказался во вне оружии. При мне не оказалось духа нефритовой власти. «Что же, могучий воин! Я на грани священного трепета?», громко засмеялась Моргана и эхо её смеха отразилось в высоких сводах, «День второй!». Она стала пропадать в воздухе, а я с ужасом увидел, как превращается в струящийся малахит моя правая нога.

Вскоре пришёл Мастер Земли и, отрубив мне ногу, заменил её кибер-ногой. «Не достаточно согласия. Необходимо желание! – сказал Мастер Земли. – Желание жгучее как сам огнь вечности! Ты же безоружен и слаб. Твоя нежность уходит целиком на себя, твой огонь сродни мимолётной искре, твоё терпение граничит с толикой. Возжелай! И возжелай не удовольствия, а огня!»

…К вечеру следующего дня я желал прекрасного тела властительницы как истощённый пустыней жаждет капли живительной влаги. Моргана пришла с первым лучом месяца, упавшим сквозь узор оконных решёток. Взор её больше не был холоден, но не был и тёпл. Внимательно посмотрела она на меня и произнесла:

– Покажи!

Я набросился на неё в любовном порыве подобно обезумевшему тигру. И только взорвавшись страстью, я увидел, что мой порыв выглядит не лучше, чем в первый день порыв боевой. Я иссяк, как мужчина, уже через мгновенье, она же только плотнее сдвинула брови и закусила свою прекрасную нижнюю губу. Даже не произнеся ни слова, она исчезла из моих объятий, и я почувствовал, как каменной плетью падает моя левая рука, обращённая в мёртвый гранит.

Мастер Земли отрубил мне моим топором гранитную руку и вмонтировал кибер-протез. «Возьми завтра с собой чистое знание! – сказал Мастер Земли. – И сочетай его с обретённым умением. Делись нежностью, иссекай вечный огонь, будь готов вытерпеть всё. И помни – огонь иссекается лишь в содействии!»

…Я владел к вечеру дня следующего всеми известными техниками и знал всё об искусстве любви. Она пришла и в первый раз улыбнулась мне.

– Покажи!

И я показал. Время длилось, и я играл идеально в любовь. Вместе мы достигали вершин, выше которых я не мог и помыслить себе… «Это всё?», спокойно спросила она уходя. «Но ведь во всём мире нет больше ни одного знания или умения недоступного мне!..», хотелось мне крикнуть, но кричать было уже некому, и тяжело каменела моя левая нога, обращаясь в литой кремень…

«Возьми знание запредельное с собой завтра и умения перешедшие черту запрета! – сказал Мастер Земли мне, заменив мою ногу кибер-протезом. – Утрать саму возможность предела в себе. Ни огня, ни льда не оставь в себе, стань ничем и всем…»

…В пятый день я узнал и постиг то, о чём непосвящённому сообщить невозможно, а посвящённому не имеет смысла. Скажу лишь, что страх был покорен, хоть и не нужен мне. Я смотрел сразу в три стороны. Она пришла одетая в бархат тёплой летней ночи, с глазами освещающими ей путь. Она пришла и поцеловала меня. «Ну же…», послышалось мне ободряющее.

– Покажи!

Чудовищные тени любви, которая возникла между нами, метались и стонали по стенам и аркам. Мы покинули мир живущих людей и находились по ту сторону всех возможных устоев и норм… «Не хватает совсем немного…», заметила она, выскальзывая из моих объятий и растворяясь в ставшем свинцовым для меня воздухе. «Чего же?!?», крикнул я уже себе самому, и моё туловище превратилось в агат.

Мастер Земли долго копался внутри меня, отлаживая основной механизм моего нового кибер-организма. И молчал. «Не хватает – чего?», тогда не выдержал и спросил я сам. «Да никак не пойму! – ответил он, пожимая плечами. – Вроде всё на месте… А флэш-балансировка пошаливает… Может из-за охлаждения?..» Мастера Земли со мной больше не было. Я остался с собою один.

…День шестой я полностью посвятил подготовке к своей смерти.

Она пришла совсем ранним вечером, когда белые лёгкие облака ещё проплывали в светлом небе.

…А очнулся я только следующим утром, не совсем понимая за какие прегрешения меня из Эдема, куда я попал после смерти, выгнали обратно в жизнь.

Она лежала рядом, подарившая мне ночь, в которой я постиг существование рая.

– Это был образец! – сказала она. – Я показала тебе, как именно «заставляют трепетать и дрожать», если следовать твоему выражению. Надо признать, тебе не хватило совсем немногого. Но не хватило именно того, без чего весь процесс теряет всю свою высоту даже при совершеннейшей виртуозности и изощрённости исполнения…

«Надо любить… – прошептала прекрасная Моргана мне на ухо. – Любить, всецело рассеивая себя в предмет своей любви, во всё окружающее. Любить надо всем собою, всем сердцем!!!»

– И, уж конечно, любить нужно совсем без головы! – говорила Моргана, сняв с меня голову и разговаривая с ней, уже обращающейся в сиреневый аметист. – Голова порой просто мешает любви!

В ночь шестую я умер как человек. В день седьмой я воскрес как кибер-машина. Я покинул дворец феи Гингемы в сокрушительном поражении, оставив в нём где-то одним из коллекционных экспонатов бывшее моё живое тело, теперь обращённое в камень. Адель умоляла меня не принимать всё случившееся близко к сердцу и говорила, что согласна на свадьбу при любых обстоятельствах и уже не взирая на наложенные бабушкой-тётей запреты. Но у меня больше не было сердца. Я понял, что любить не смогу. И я ушёл в лес, чтобы не тревожить живые сердца напоминанием о мною утерянном. Бедняжка Адель, я слышал, и до сих пор ждёт моего возвращения. А фея Гингема и в лесу не оставила меня за мою дерзость. Она часто превращалась в Моргану и прилетала ко мне по ночам, вытворяя что-нибудь, чтобы насолить мне. И именно благодаря ей я попал в озонно-грозовой шквал без запаса активизатора, который она вытащила утром у меня из кармана и поставила на дальнюю полочку. Окислы закоротили меня настолько, что я был вынужден провести почти целый год единственно лишь в размышлениях, без малейшего движения!»

Так закончил Кибер-Дровосек свою историю. Это была грустная история, и Эйльли со Страшилой очень жалели беднягу Кибера-Дровосека лишившегося сердца. А Красная Шапочка три раза усаживала Дровосека и гладила его по металлоидной голове.

– Да, старушка была с темпераментом! – заключила Эйльли повествование Кибер-Дровосека. – И с нравом. Обязательно отыщем её на Земле!

– Разве… была?.. – удивлённо переспросил Кибер-Дровосек.

– Да. Так уж получилось… – сказала Эйльли. – Несчастный случай на производстве. Для планеты фея Гингема безвозвратно погибла на своём трудовом посту!

– Жаль… – сказал Кибер-Дровосек и на глазах его блеснули слёзы. – Я успел так привязаться к ней, и она была не только Гингемой…

– Эй! Ты что?! Выше голову, юнга! Откуда морская влага на впадинах? Погоди, а может у тебя как-нибудь случайно уже завелось сердце? – Эйльли подошла к Киберу и, хлопнув его по блестящей груди, прислушалась. А потом вздохнула: – Нет!.. Пока не завелось! Но, кажется, я уже начинаю догадываться, о чём твоя давняя мечта…

– Да, – сказал Кибер-Дровосек. – С тех самых пор я мечтаю о сердце. Может мне когда-нибудь повезет, и я смогу обрести его вновь. Ведь я знаю теперь, что такое любовь и мне не хватает только горячего сердца, чтобы самому полюбить!

– Не горюй так на палубе! – сказала Эйльли ему. – Волшебник Гудвин выдаёт всем сердца по первому требованию и какого нужно размера. Ты женишься на своей прекрасной Адель, и мы все вместе отправимся навестить вашу экстравагантную тётю и бабушку на наш уровень!

Эти слова Эйльли настолько успокоили Кибер-Дровосека и вернули ему жизнерадостность, что сама Эйльли даже немного обеспокоилась, а не хватила ли она лишку, потому что ведь бабушку-тётю ещё нужно было найти, а она могла оказаться на Земле где угодно.

Львёнок

Солнце на небосводе приближалось к зениту, когда им повстречалось ещё одно приключение этого леса. Сразу за одним из поворотов дороги на пеньке сидел огромный львёнок и рассматривал кончик своего хвоста. Рассматривал он его давно и тот ему уже порядком надоел. Поэтому львёнок зевнул во всю пасть… Тут как раз наши путники и вышли из-за поворота.

Красная Шапочка шла первой и замерла на одной ножке от ужаса при виде прямо перед ней раскрытой пасти, в которой она помещалась тютелька в тютельку, с шапочкой и башмачками. В одно мгновение Эйльли, шедшая сразу за своей нежно оберегаемой пассией, оказалась между ней и этой непонятной угрозой чудовищного масштаба.

Львёнок захлопнул пасть и обнаружил перед собой всю весёлую компанию, выросшую словно из-под земли. Он озадаченно потряс головой, и Эйльли рассмеялась:

– Львёнок! Настоящий львёнок!

Неожиданно даже для самой себя Эйльли запрыгала и захлопала в ладоши. Когда Эйльли была совсем маленькой, она мечтала как раз о таком львёнке, быть может только чуточку поменьше. И спросила:

– Ты чего здесь сидишь?

– Я занят! – сказал Львёнок, взглянув на кончик хвоста. – Я храбрею!

– Ч..что? – не поняла Эйльли.

– Мама-львица сказала, что когда вырасту большим, то сильным я стану и так. А храбрости мне надо набраться самому, пока я буду расти! Только я пока не знаю, где набирают храбрость. Поэтому я сидел и думал над этим.

– А разве у тебя сейчас нет храбрости? – спросила Красная Шапочка. Она перестала бояться сразу же, как только увидела перед собой спину Эйльли, а теперь вышла из-за неё и погладила Львёнка по кисточке хвоста.

– Ни капельки!.. – вздохнул Львёнок. – Сегодня утром я испугался зелёного лягушонка, а вчера увидел в прозрачной луже другого Львёнка и просто дал дёру!

– Пойдём с нами в Изумрудный Город, малыш! – потрепала Эйльли Львёнка по ушам, каждое из которых было с небольшую тарелочку.

– А там есть храбрость? – спросил Львёнок.

– Да, по всей видимости там находится целая куча самых замечательных вещей. Мозги для нашего Страшилы-Аморфа. Сердце для нашего Кибер-Дровосека. И маленькие цветные жетончики на один неописуемый аттракцион для Эйльли и Красной Шапочки. А волшебник Изумрудного Города, добрый Гудвин, сидит на входе и всё это раздаёт в подставленные ладошки. И найти немножко храбрости для маленького львёнка для него такой же пустяк, как договориться со звёздочкой о встрече в полночный час. Пойдём!

Львёнок встал с пенька, лизнул Эйльли в плечико, Красную Шапочку в носик и сказал:

– Пойдём!

Относительно начала пути идти стало веселей в пять раз. Эйльли с Красной Шапочкой теперь шли впереди взявшись за руки. За ними шли Львёнок и Кибер-Дровосек. Львёнок беззаботно щурился от яркого солнца и пугал своим видом сказочных зверушек, то и дело возникавших по дороге со всех сторон. Когда на пути попадались завалы или небольшие буреломы, Кибер-Дровосек выдвигался на расчистку дорожки из жёлтого кирпича, которая теперь всё больше забиралась в сказочную чащу. А Страшила-Аморф перемещался в полёте, стараясь находиться над Эйльли и Красной Шапочкой: так он мог предаваться сразу трём увлёкательным занятиям – созерцать равновесие сред в уравнении Заййеца-Брехта, иногда принимать участие в весёлой болтовне Красной Шапочки с Эйльли, и прикрывать всю компанию с воздуха на случай непредвиденных обстоятельств.

Непредвиденные обстоятельства не заставили себя ждать. В чаще колючих иглосеквой от одного из сухих стволов отделилась тёмная худая фигура, и к путешественникам стремительной рваной походкой подошёл Волк, давно уже ожидавший здесь Красную Шапочку. Остальных участников экспедиции Волк видимо совсем не ожидал, потому что, бросив хмурый взгляд в их сторону, оставил их в дальнейшем безо всякого внимания.

– Ровно два вопроса. Куда ты идёшь? Где живёт твоя бабушка? – с его интеллектом обращённым в пустой скептицизм он знал ответы на любые вопросы ещё до того, как они приходили ему в голову – абсолютно безучастная интонация его вопросов с головой выдавала это его полнейшее равнодушие к будущим ответам. Так что даже становилось не совсем понятно: для чего же Волк тогда спрашивает?.. Он как бы выполнял какую-то давно самим на себя наложенную повинность, взаимодействуя с этой жизнью.

– К бабушке… – растеряно заморгала Красная Шапочка. – За лесом, вон там, по дорожке, по дорожке…

– Это самый короткий путь? – он смотрел куда-то чуть выше головы Красной Шапочки глубоко-тёмным неподвижным взглядом.

– Невежливо перебивать ребёнка… – попыталась завести себя Эйльли на поединок с этим чудовищем, непрошено вступившим в диалог с самым дорогим для неё, но Волк был безмятежен и отрешён настолько, что у Эйльли остыл весь приступивший было к горлу запал. Волк, задав вопрос один раз, продолжал ждать ответа, в то время как Красная Шапочка уже чуть не забыла об этом самом вопросе.

– Ах, да, да – это самый короткий!.. Путь… – спохватилась она.

– По нему не ходи. Пойдёшь правее, через лещину, дальний запад и быстрый ручей.

– А почему нельзя по тропинке? – спросила Красная Шапочка.

– Там всё… пере… копано… Так… перекопано!.. – устало, как будто на грани яви и тяжёлого сна проговорил Волк и, повернувшись, стал удаляться по тропинке.

– Код доступа! – обернулся он ещё. – Как узнать бабушке долгожданного гостя, утратившего силы в пути?

– Там верёвочка такая, маленькая, – потянулась к нему Красная Шапочка, как намагниченная. – Дёрнешь за верёвочку – дверь и откроется!

Не попрощавшись, Волк исчез за кустами и деревьями. На глаза Красной Шапочки навернулась крошечная слезинка – ей стало жалко отчего-то совсем Волка. Все стояли и смотрели в ту сторону, куда только что ушёл этот сильный, суровый ангедонист-биосапиенс.

– Что это было, моя маленькая? – спросила Эйльли, вытирая язычком слезинку Красной Шапочки.

– Волк… – грустно вздохнула Красная Шапочка и засмеялась вдруг: – Эйльли! Щекотно же!

– Зато весело, – сказала Эйльли. – А то мне эта минута молчания совсем не нравится! И ты считаешь, он прав, этот твой Волк – нам действительно придётся идти в обход?

– Конечно! – ни мгновенья не сомневаясь, ответила Красная Шапочка. – Ведь он должен прийти к бабушке первым!

– И что ты думаешь, он хочет с твоей бабушкой делать? – спросила, не понимая почти ничего, Эйльли.

– Ну уж точно не есть! – сказала Красная Шапочка. – Ты видела его глаза!?! Ой, Эйльли, щекочи мне ресницы опять быстрей, а то они снова собираются плакать!..

И они пошли в обход по длинной дороге, чтобы Волк мог успеть к бабушке Красной Шапочки по известному ему одному поводу. Дорога через лещину оказалась довольно сносной, кусты, которые росли в ней почти не мешали идти, а на макушках у них росли орехи в скорлупках из какого-то шоколада. Налёт лёгкой грусти, возникшей у путников после встречи с Волком, улетучился, и уже Красная Шапочка весело ехала на Львёнке, до колик в животе потешая Эйльли выдумываемыми ею на лету новыми сказками, в которые сама сразу же и больше всех верила. Когда лещина сменилась опять настоящим лесом с высокими деревьями её разыгравшееся воображение целиком поглотили только что возникшие, но уже огромные и чудовищно кровожадные Калидасы (Эйльли присела немного от одного только их имени, но старалась сдерживаться и не хохотать вслух, чтобы не обидеть ребёнка). С телом медведя, с головой тигра, с клыками крокодила, эти звероящеры обитали в лесу, через который лежал сейчас их путь, и нападали на одиноких, да и вообще на всех путешественников. Через некоторое время один из одиноких путников как раз пробирался через сказку Красной Шапочки и находился уже под пристальным вниманием выследивших его Калидасов. С глазами широко и ярко освещающими чрезвычайно невыгодное положение одинокого путешественника Красная Шапочка изо всех сил старалась не бояться, приводя в состояние ужаса Эйльли.

– Они ка-а-ак прыгнут!!! – Красная Шапочка чуть пошатнулась даже на спине Львёнка, изображая ужасных животных.

И в этот момент в лесу раздался дикий рёв и послышался нарастающий звук ломающихся веток. Эйльли подхватила выпадающую из седла Красную Шапочку на руки и молниеносно двинулась вперёд. Прикрывая её, автоматически выровняла по ней скорость вся компания.

– Калидасы! – закричала Красная Шапочка, сжимаясь в клубок на руках Эйльли и крепко вцепляясь ей в шею. – Ой! Мамочка!

«Какие Калидасы!?», пронеслось у Эйльли в голове, и она обернулась на бегу. Замедлила бег. Остановилась. Поставила на землю и отряхнула от насыпавшейся хвои Красную Шапочку.

– Моя умница! – сказала Эйльли, приходя в себя и целуя Красную Шапочку в лобик. – У тебя получилось!

Красная Шапочка оглянулась назад. Калидасов там не было, возможно они уже ушли. Вместо них на опушке леса мирно паслись два обыкновенных бергамота. Красная Шапочка огорчённо вздохнула.

– Ещё раз так сделаешь, и Эйльли описается прямо с тобой на руках! – предупредила Эйльли.

– Активизация животных систем биовида «Бергамот Обыкновенный»! – предупредил Страшила-Аморф, наблюдавший за бергамотами. – Возможен гон!

Животные системы биовида «Бергамот Обыкновенный» были непредсказуемы и подвижны во время гона. Хорошо обученные бергамоты применялись населением планеты для прокладки просек в молодом подлеске и при прокладке лесных дорог. Они могли вытоптать всё на своём пути. Поэтому Эйльли решила побыстрее оказаться подальше от них, но не прошли они и сотни шагов, как путь им преградил овраг, глубиной напоминавший пропасть средних размеров. Не было и речи о спуске и Кибер-Дровосек, посовещавшись с Аморфом, просто срубил дерево побольше и перекинул его через овраг. Эйльли с Красной Шапочкой уже ступили на ствол дерева, когда позади послышался топот бегущих бергамотов. По всей видимости путь их совпадал с дорогой путешественников.

– Бегите, я их задержу! – крикнул Львёнок и, пропустив на самодельный мост Кибер-Дровосека, зарычал громко-громко, как только умел. Бергамотов это не остановило. Тогда Львёнок бросился вслед за перешедшими уже на другой край оврага и дожидавшимися его друзьями. Немного не дойдя до края, он остановился посмотреть, что собираются делать бергамоты, и обернулся назад. Но бергамоты не останавливались показать, что они собираются делать. Первый из них, мчавшийся почти по пятам за Львёнком сразу же влетел в круглый животик Львёнка и Львёнок прибыл на нужный край оврага, кувыркаясь через голову и изо всех сил стараясь опуститься на лапы, как учила его мама-львица, объясняя это тем, что львам не пристало падать на попу. Бергамот от неожиданности высоко подпрыгнул и взлетел. Второй же бергамот в это время был уже на середине дерева-мостика и грозил смять всю компанию. Молниеносно придя к нужному выводу, Страшила-Аморф вложил информацию в Кибер-Дровосека и тот со словами «И не такое рубили!» одним взмахом отсёк топором верхушку у дерева. Дерево рухнуло в пропасть. Зависший в воздухе и ничего не понявший бергамот, сначала перебирал ещё лапами по инерции, с интересом взирая на удаляющуюся из-под лап опору. А потом выпустил крылья, посмотрел в небо и взлетел, догоняя в высокой синеве своего удаляющегося товарища.

– Куда ж ты полез, дурашка? – спрашивала Эйльли Львёнка потом уже по дороге. – Как и зачем ты собирался задерживать этих мамонтов?

– Эйльли! – сказал Львёнок. – Мне очень-очень нужно стать храбрым!..

Вечерело уже, когда они подошли к широкой, стремительной речке.

– Это, наверное, и есть быстрый ручей! – сказала Красная Шапочка, сидя на Львёнке с озабоченно-серьёзным личиком и показывая протянутой лапкой с высокого берега на закатные воды. Эйльли она в таком величественном положении очень понравилась.

– Я ещё совсем плохо умею плавать… – грустно сказал Львёнок.

– Не грусти, старина! – подбодрил его Кибер-Дровосек. – Я плавать вообще не умею. Договорились вместе перебираться?

Львёнок улыбнулся во всю пасть. Но переплыть через реку действительно не представлялось никакой возможности.

– Утро вечера мудренее! – глубокомысленно произнёс Аморф-Страшила.

– Тогда будем готовиться к ночлегу! – сказала Эйльли.

К ночлегу готовились все вместе. Страшила-Аморф тряс кроны подходящих деревьев. Эйльли собирала опавшие листья и устраивала постель для себя, Красной Шапочки и Львёнка. Кибер-Дровосек сооружал из веток над постелью шалаш. Львёнок носил в пасти из лесу каштаны Красной Шапочке. А Красная Шапочка сидела на высоком берегу, свесив ноги, и пела всем песню. «Про коню…», сказала она им всем и немножко попела первый куплет:

       Ходют кони за рекою!

       Ищут кони водопою!

       А –

       К речке не идут…

       Больно… берег… крут…

А когда они все уже набегались и сидели, свесив языки, она им попела немножко второй куплет:

       Ни тропиночки пологой!..

       Ни ложбиночки убогой!..

       А как же коням быть?...

       Кони… хочут… пить…

– А третий куплет я вам завтра ещё попою! – сказала Красная Шапочка. – Потому что сегодня я больше не могу – я уже сонная!

Эйльли только тут заметила, где сидит Красная Шапочка, с пошатнувшимся сердцем вытянула её с высокого обрыва и отнесла в достроенный Кибер-Дровосеком шалаш. Шалаш получился довольно просторный и удобный. Но забираться в него пока не хотелось, и Эйльли присела на пороге, усадив Красную Шапочку к себе на коленки. Рядом прилёг Львёнок. Кибер-Дровосек разводил костёр недалеко от входа в шалаш. А Страшила-Аморф переливался красивым серебристым мерцанием в воздухе. Небо было уже усыпано звёздами и на него можно было смотреть до бесконечности. В голове Эйльли плавно покачивались и сменяли друг друга лёгкие разноцветные мысли совсем ни о чём, когда Красная Шапочка повернулась, потянулась к ней и поцеловала в ямку над сводом ключиц: «Эйльли, поласкай меня!». Эйльли, продолжая наслаждаться звёздным небом, тихонько развела в стороны лапки Красной Шапочки и положила ладошку на её тёплое, нежное место. Красную Шапочку тоже заворожили звёзды. Она даже не заметила, как узкая тёплая ладошка Эйльли осторожно уступила место влажному мягкому языку подползшего к ней Львёнка. Очнулась Красная Шапочка лишь когда по всему телу проливалась уже сладкая полусонная истома, а сама она оказывается давно уже прижимала к себе и гладила голову Львёнка, горячий язычок которого ещё плескался под ней и, длинный, добирался до самой попки.

– Эйльли, я вас всех люблю! – сказала Красная Шапочка, закрывая сонные глазки. – Спой мне самую грустную песенку на свете, я буду спать и не бояться никого и никогда!

«…Будет тёмная ночь после долгих боёв… – произнесла Эйльли чуть слышно, почти себе одной, раскачиваясь потихоньку из стороны в сторону, вспоминая горящие слова, образ, эпизод… – Броненосец сгорит и под воду уйдёт… Поплывут по морям… по бескрайним волнам, бескозырки к далеким, родным берегам…

Не сумел утонуть одинокий матрос… Продолжает он плыть в край, где много берёз… Все. Уснули. Давно. В километрах глубин… Никого… Ничего… Он… остался… один…

Кто сказал, что нельзя переплыть океан?.. Это грустная шутка!.. Это хитрый обман!.. Я сумею доплыть под сиянием звёзд! Я хочу… увидать… край, где много берёз…»

– Эйльли, он… доплыл?.. – слезинки из чуть ли не просыпающихся от горя глазок.

– Да. И стал адмиралом самого дальнего плавания сначала, а потом самым отважным пиратом на всей Земле! Спи, мой котёнок! – язычком собирая слезинки, целовала, провожая в волшебные сны Красную Шапочку Эйльли.

Костёр догорал на ночной остывающей от дневного зноя земле. В высоких кронах деревьев прогуливались и шелестели молодые ветерки и пожилые глазастые филины. Лагерь путников укутанный в тёплую летнюю ночь крепко спал…

Изумрудный город

Утром Страшила-Аморф изложил свои ночные наработки Кибер-Дровосеку. И пока Эйльли с Красной Шапочкой и Львёнком устраивали завтрак из орехов, сиреневых груш и цветов-меховушек, оба неомеханика корпели над сооружением плавсредства, вышедшего в результате очень напоминающим первобытный плот.

После завтрака Эйльли и Красная Шапочка сели на плот впереди, чтобы удобней было болтать свешенными ногами уже вдвоём. Кибер-Дровосек стал к пульту управления, а Львёнок растянулся на всё оставшееся свободное место. Кибер-Дровосек тронул судно, Страшила-Аморф залетел немного вперёд по курсу, и путешественники медленно двинулись в опасное плавание: ветер был боковым и порывистым, а течение довольно стремительным. Болтать ногами от этого было только веселей, лишь Львёнок немного порыкивал на встречные волны, тревожась за Эйльли и Красную Шапочку. Отличился Страшила-Аморф…

Примерно на середине реки он был поражён неожиданно удачным разрешением сразу трёх занимавших его процессор задач. В этот момент Страшила-Аморф: блестяще завершил выигранную у виртуального гроссмейстера партию в электронное домино; нашёл наиболее нелогичный на его взгляд и потому, видимо, верный ответ на загаданную Красной Шапочкой ему и Эйльли загадку: «В воде не тонет, в ведре не сидит»; как навигатор увидел быстро надвигавшуюся по реке спину какого-то речного чудовища, грозившего опрокинуть низко идущий плот, и немедленно идентифицировал опасность.

– Рыба!!! – крикнул Страшила-Аморф изо всех сил.

Виртуальный гроссмейстер признал поражение. Красная Шапочка засмеялась, а, увидев серебристую спину внизу, потянулась её погладить и была подхвачена Эйльли. Кибер-Дровосек спокойно обошёл давно запримеченное им препятствие. А Страшила-Аморф повис в воздухе, болтая развевающимися ногами: он не заметил очередной гравитационной аномалии и был втянут в обесточившую его воронку.

– Страшила, Страшила, держись! – кричала ему Красная Шапочка. – Мы сейчас приплывём, вернёмся и спасём тебя! Если захочешь тонуть – ты мне больше не друг! Держись, милый Страшила!

«Держусь», высветил на дисплее сообщение от Страшилы-Аморфа Тотошка, «Никогда не тону – лучший друг. Возвращайтесь скорей. Буду очень скучать». Скоро путешественники выбрались, наконец, на противоположный берег. Вдоль берега они пошли в обратном течению направлении и вскоре увидели Страшилу-Аморфа, печально мерцающего в аварийном режиме красноватым сиянием на самой середине реки. Занятия по спасению Страшилы распределились следующим образом. Кибер-Дровосек занялся инфообменом с интеллект-центром Страшилы-Аморфа, совместно с ним проектируя понтонную переправу. Эйльли занималась настройкой дистанционного энергоуправления на инфокодере. Львёнок бегал по берегу и рычал на все встречаемые волны, чтобы Страшиле не так страшно было сидеть над мокрой водой. А Красная Шапочка сидела на высоком берегу, свесив вниз ноги, и пела песенку «…про коню». Третий куплет:

       Вот и прыгнул конь буланой…

       Прямо в речку… Окаянной…

       А!

       Бурная река…

       Ох, как глубока!..

Расхаживавший поблизости Ангел-птиц с интересом наблюдал всю эту занимательную картину, в надежде самостоятельно разобраться, чем занимаются столь увлечённо неожиданно появившиеся умопомрачительные персонажи. Но всё ж не выдержал и обратился к Эйльли, сосредоточенно крутившей ушки настройки втягивающего её запах Кодера-Тотошки:

– Прошу прощения, не смогу ли быть полезен?

Эйльли только рукой махнула: кодер безнадёжно вис. Он старался изо всех сил, иногда пыхтел и вспыхивал сетками настроечных таблиц, даже пару раз запросил разрешение на полную перезагрузку граничившую с самоликвидацией. Но настроиться на рабочий лад он не мог...

– Нет-нет, действительно! – настаивал Ангел-птиц. – Вы только скажите мне, что вы собираетесь делать, и я помогу вам советом. Если вы собираетесь удить рыбу, то поверьте мне – это делать лучше чуть выше по течению. А если вы снимаете кино из жизни водоплавающих пернатых, то главный герой должен взять несколько ниже в пространстве и несколько выше в мировоззрении. Здешние пернатые на воде держаться с непременной долей оптимизма в глазах!

– Мы Страшилу спасаем! – сказала Красная Шапочка. – Он в воздухе снова застрял!..

– Да? Хм! – Ангел-птиц принял чуть озабоченное выражение. – Но не проще ли вам было бы спасать Страшилу на берегу? Или условия спасения требуют находиться ему над водой?

– Требуют!.. – вздохнула Эйльли, оставляя в покое измученный напульсник. – Мы его вытащить не можем…

И вдруг её осенило: «Крылья!» Ангел-птиц, не говоря ни слова, уже взлетел и направился к Страшиле-Аморфу.

– Вливайся в меня и держись крепче! – крикнул он тающему в воздухе без тени чувств Страшиле-Аморфу и влетел в его поле.

Страшила-Аморф тут же включился внутрь и Ангел-птиц понёсся с ним к берегу, переливаясь и сверкая на лету, как северное сияние.

– Спасайте его лучше здесь! – сказал Ангел-птиц, доставив Страшилу-Аморфа на землю и, взмахнув крыльями, полетел по своим делам.

– Спасибо! – крикнула уже вдогонку ему Эйльли. – Вы очень добры!

Страшила-Аморф был спасён. Путешественники двинулись дальше. Места здесь были удивительно красивые. Лес кончился, вовсю светило солнце и пели птицы. А впереди лежало большое поле обворожительно диких маков.

– Мечта моей зрелой юности! – сказала Эйльли, когда они все оказались окружены безжалостно испаряющими себя в волшебные грёзы алыми маками. – Здесь можно было бы уснуть навсегда! Э, да ты уже спишь, малышка!

Глазки Красной Шапочки и правда начинали смыкаться. Начинал потряхивать головой и Львёнок. Тогда Эйльли взяла Красную Шапочку на руки, а Львёнку сказала:

– Беги что есть сил, малыш! Если ты уснёшь, нам тебя не вытащить с этого поля!

И Львёнок бросился вперёд. Он бежал, и маковое поле раскачивалось у него под ногами, как ненадёжная речная вода. Он бежал всё быстрее, а маки тянулись навстречу и качались всё более сильно и плавно. Наконец Львёнок взлетел, и танцующие в хороводе вокруг него маки взлетели вместе с ним, и понесли его в кольце сказочных радужных снов: не добежав до края поля не больше сотни шагов, Львёнок спал с мордочкой на передних лапах, среди склоняющихся к нему ласково-алых цветов…

Принципиально отвергали действие дурманящего запаха только Кибер-Дровосек и Страшила-Аморф. Красная Шапочка вовсю посапывала на плече у Эйльли, а сама Эйльли к концу макового поля готова была поклясться, что если бы не ребёнок на руках, то цель её путешествия уже давно и совершенно достигнута. Глаза её сами собой закрывались, Эйльли начинала засыпать на ходу, видя сон, что стойко идёт с широко раскрытыми глазами, борется со сном и не спит. Эйльли вздрагивала и просыпалась, чуть не теряя равновесия. На третий раз она уснула совсем, но к счастью это было уже в нескольких шагах от оставшегося позади макового поля. Находясь уже в далёких снах, Эйльли очень бережно положила Красную Шапочку на мягкую траву, и сама бессильно опустилась рядом. Вслед за ней прибыли Страшила-Аморф и Кибер-Дровосек. Кибер-Дровосек сходил за Львёнком и принёс его, мирно спящего, с макового поля. Слегка передвинув весь лагерь подальше от поля никогда не заканчивающихся грёз, Страшила-Аморф и Кибер-Дровосек сели ожидать пробуждения своих уснувших друзей. Страшила устроился в ветвях раскидистого дерева и решал задачу линейности выходящей из-под контроля плоскости, а Дровосек просто жевал соломинку и смотрел на далёкий голубой горизонт.

Эйльли видела сон. Она шла по маковому полю с Красной Шапочкой на руках и с беспечно прыгающим вокруг неё Львёнком. Она старалась не уснуть, а Львёнок смеялся над ней от души, ни за что не хотел убегать скорей с опасного поля и, в конце концов, ускользнул в мышиную нору. Эйльли очень обеспокоилась и проследовала за ним. В норке было тепло и сухо, пахло коврижками. Но Львёнка нигде не было. Вместо него навстречу Эйльли, прижимающей к груди Красную Шапочку, вышла очаровательная белая мышка с розовым бантиком на хвостике и представилась:

– Поночка! Принцесса мышей!

И смущённо опустила огромные ресницы, которые чуть ли не легли на её прекрасные щёчки. Эйльли слегка оторопела.

– Эйльли! Принцесса всего остального зоопарка! – пробормотала она в ответ на высокое представление.

Красная Шапочка проснулась и вскрикнула:

– Какая красивая мышка! Эйльли, я тоже хочу бантик и хвостик! Можно?

С этими словами Красная Шапочка превратилась в мышку с красным бантиком и исчезла в уголке норки. Эйльли огорчилась окончательно. Растерянно стояла она посреди норки, перед белой изящной мышкой и не знала, что и делать.

– Что же мы стоим! Мы же приглашены на бал! – вскрикнула Поночка и, схватив Эйльли за руку, состроила ей огромные раскосые глазки и увлекла за собой в невесть откуда взявшуюся дверь.

За дверью Эйльли стало легче: в огромном сверкающем зале среди сотен мышей бегал и резвился Львёнок с Красной Шапочкой в виде мышки сидящей у него на плече. И хоть Красная Шапочка категорически не желала расставаться с обликом мышки и со своим красным бантиком, Эйльли немного успокоилась. К тому же располагало и нежное гостеприимство Поночки, затащившей Эйльли на чудесное ложе посреди сверкающего зала. Поночка целовала Эйльли в распускающуюся pussy, а Эйльли играла рассеянно с её розовым бантиком, стараясь подтянуть к себе попку принцессы за хвостик. Львёнок тем временем проводил состязания и устраивал аттракционы для мышей. Мышка с красным бантиком оживлённо участвовала во всех его начинаниях. Эйльли смотрела на них и улыбалась, чувствуя как безвольно струится она под язычком чудо-красавицы мышки. Пирамидки из мышей собирались в самые причудливые фигуры, на американских горках стоял восторженный писк, а принцесса Поночка нежно обволакивала своими алыми губками полуоткрытый ротик Эйльли и шептала: «Я дам тебе серебряный колокольчик… Если понадобится моя помощь позвони в него или просто вспомни обо мне!..» И Эйльли увидела у себя на ладошке маленький колокольчик, точь-в-точь такой же как ей подарила фея Велена, но сделанный из неугасимого серебра. Эйльли поймала в одном из безумно скачущих хороводов Красную Шапочку, поставила перед собой и продемонстрировала ей свой новый драгоценный амулет в виде пополнения к своему гардеробу. «По-моему этот гарнитур должен комплектоваться бронзовым колокольчиком! Как ты считаешь? Ему как раз нашлось бы место вот здесь…», Эйльли задумчиво коснулась клитора. Оба колокольчика по сторонам её пальчика чуть вздрогнули и нежно зазвенели. «Эйльли, ну ты же не ёлочка!», раздалось в воздухе и из золотого сияния вышла фея Велена. «Ой!», пискнула мышка с красным бантиком и, воспользовавшись случаем, умчалась помогать Львёнку строить звёздочку. «Теперь носят примерно вот так…», говорила фея Велена, снимая с Эйльли оба колокольчика и размещая их по-своему: серебряный в дырочке пупка, золотой на левом ушке. «А бронзовый я попрошу у волшебника Изумрудного Города», сказала Эйльли. «Попроси-попроси, у него наверняка найдётся!», с лёгкой иронией кивнула фея Велена, ещё раз критически осмотрела свою девочку и, поцеловав Эйльли в лоб и в губки, исчезла. Эйльли обернулась и увидела, что принцессы Поночки тоже больше нет. И всё окружение вокруг Эйльли стало приобретать неверные призрачные формы. Но Львёнок и мышка с красным бантиком не обращали внимания уже ни на что и вошли в самый раж. Львёнок запряг в королевскую карету не меньше тысячи мышей и путешествовал по огромному залу с обличьем короля объезжающего свои владения. Мышка с красным бантиком сидела на козлах с видом заправского кучера и правила путь. «Королевская охота!», закричал Львенок, впряжённые мышки закусили удила и встали на дыбы как взнузданные горячие кони. Карета короля помчалась влёт по широким полям и бескрайним лесам в поисках королевской добычи…

Эйльли открыла глаза и посмотрела на Кибер-Дровосека:

– А где мыши?

– Мыши? – переспросил Кибер озадаченно, огляделся по сторонам и даже заглянул в нагрудный карман. Нет: у него мышей не было.

Эйльли повернулась и увидела сладко похрапывающего Львёнка и тихонько посапывающую ему в гриву Красную Шапочку. «Вернулись с охоты!», подумала Эйльли и потрогала себя за пупок. Серебряный колокольчик всё-таки был на месте, как, впрочем, и золотой. Но это было всё, что осталось от чудесного сна. Эйльли поймала себя на желании позвонить в серебряный колокольчик немедленно, чтобы ещё немножко так мило поспать. Она отдёрнула руку, потянувшуюся к животику, и улыбнулась. Рядом просыпались уже Львёнок и Красная Шапочка. Так и не отыскавший мышей, Кибер-Дровосек собирал со Страшилой-Аморфом пирожные цветы какого-то раскидистого дерева в дорогу. Пора было трогаться дальше в путь.

Дальше дорога шла по негустому весенне-зелёному лесу вдоль бескрайних полей. Идти по ней стало совсем легко и приятно. Путь стал сворачиваться котёночком у путников под ногами. За очередным его плавным изгибом на высокой берёзе сидел большой чёрный ворон и держал в клюве корзинку горячих маминых пирожков.

– Варлей! Варлей прилетел! – закричала Красная Шапочка и помчалась на Львёнке к берёзе.

– Мама просила передать, – прокаркал большой чёрный ворон Варлей, – чтобы ты не бегала босиком!

– Я не бегаю! – сказала Красная Шапочка, сосредоточенно пытаясь запомнить мамину просьбу. – Я – езжу!

– Передай от меня привет бабушке! – прокаркал Варлей взлетая. – Как-нибудь к ней загляну…

– Хорошо! – помахала ему вслед Красная Шапочка лапкой и сказала всем, что раз Варлей прилетел, то значит деревня бабушки уже где-то совсем близко, надо её только найти.

– Найдём! – уверено сказал Кибер-Дровосек.

А Страшила-Аморф поднялся над деревьями и сказал: «Вот она», указывая на домики, начинавшиеся за лесом не далее, чем в сотне-другой шагов от них.

Деревушка приветливо встретила путников своими сказочными разноцветными домиками с резными окошками. На пороге бабушкиного дома стояла бабушка и улыбалась очередному надвигавшемуся на неё стихийному бедствию.

– Бабушка! – Красная Шапочка спрыгнула с Львёнка и бросилась к бабушке на шею. – Бабушка, мы принесли горячие мамочкины пирожки, мама сказала, чтобы ты не бегала босиком, а ворон Варлей как-нибудь к тебе заглянет…

Красная Шапочка очень торопилась рассказать бабушке об открывшемся ей мире всё. Бабушка еле успела пригласить и провести всю компанию в домик, который сразу наполнился движением и звуком как встревоженный улей.

– Бабушка, это Львёнок! Он вёз меня всю дорогу, облизывал один раз и спас нас всех от двух, нет от трёх, от трёх больших Калидасов! А это Страшила, потому что он висел посреди поля, а потом укрывал меня по ночам и придумывал, как нам дальше идти! А это железный Дровосек, он может всё, даже любить всех-всех-всех, но у него нет сердца и он плачет из-за него по ночам и ждёт, когда оно уже появится у него скорей!.. А это Тотошка, он звенит по ночам, когда хочет, чтобы ты проснулась и посмотрела не проснулся ли он! Он вот здесь вот заводится, смотри…

– Ну, погоди, Шапочка! – перебила бабушка. – Но кто же это дикое существо, которое, если судить по его глазам, любит тебя без памяти – или я ничего не понимаю в людях, усохший о камни корвет!!!

Эйльли, которой бабушка понравилась сразу и безоговорочно, хмыкнула и отвернулась к окну, не желая принимать участия в разговоре о всяком вздоре.

– Это Эйльли… – тихо сказала Красная Шапочка. – Она их всех спасла!..

– От чего? – спросила бабушка.

– От одиночества… – вздохнула Красная Шапочка. – Бабушка! Эйльли растила меня всю дорогу и кормила материнской грудью. Можно мы с нею поженимся?

– Так я и знала, океан вперемешку с туманом! – сказала бабушка, опуская Красную Шапочку на пол с коленок и подходя к Эйльли, с равнодушным видом взирающей в окошко. – Разрази меня молнией шквал, если предо мной не точная копия моей жуткой юности! У вас действительно столь серьёзные намерения, юнга?

– Я не терплю сомнений и капитанов кораблей! – подтвердила Эйльли и, повернувшись, поцеловала бабушке руки. – Аморф! Он утянет сейчас пирожки!

– Ой, правда! Как же это я?! – всплеснула руками бабушка. – Морю вас голодом! Присаживайтесь все за стол! У меня всё готово, ведь жду уже вас со вчерашнего вечера. Как Волк сообщил…

– Где он? – встревожилась Эйльли при упоминании о сером от врождённого скептицизма Волке.

– Да где ж ему быть! – сказала бабушка. – В лесу, знамо дело. Хворосту пошёл набрать, да разных сучков заодно для мультяшек своих. Уж скоро придёт. Ждать его всё равно не позволю, так как с дороги! Проходите к столу…

* * *

Три дня и три ночи прогостили у бабушки наши друзья. Время пролетело весело и незаметно. Львёнок подружился с Волком, и они по целым дням пропадали в лесу, зачастую захватив с собой и Красную Шапочку. Эйльли подружилась с бабушкой и, оставшись дома, строила с ней планы потопления вражеских фрегатов и уничтожения никчёмных больше флотилий. Страшила-Аморф целыми днями просиживал у гения этой деревни в поисках порой призрачно им показывавшейся истины. А Кибер-Дровосек подружился вообще со всеми в деревне. Он ходил по деревне и чинил кастрюли улыбавшимся на него хозяйкам. Но пришло время продолжить путешествие и совсем ранним утром четвёртого дня бабушка стояла на пороге своего домика, смахивая слезинку и провожая своё очередное покидающее её стихийное бедствие в дорогу.

Идти оставалось совсем немного. Чуть ли не за околицей деревеньки становились видны чудесные изумрудные блески высоких остроконечных башен Изумрудного Города. Восходящее солнце освещало стены и башни покрытые лучистым зелёным камнем и город волшебника Гудвина на всём протяжении пути представал перед путниками во всём своём чарующем великолепии. Солнышко ещё только близилось к полуденному часу, когда путешественники уже стояли перед воротами Изумрудного Города.

Согласно традиции, с которой не принято было спорить, городским привратником все были облачены зрачками глаз своих в светло-зелёные линзы. Привратник пообещал, что они будут светится в темноте и Эйльли подумала, что это довольно презабавная фишка со стороны жителей Изумрудного Города обладать такими знатными фенечками: ночью в городских кварталах определённо становилось смешней.

– Дворец великого Гудвина под надёжной охраной! – сообщил им городской привратник напоследок. – Будьте внимательны и постарайтесь убедить Стража Врат в необходимости вашего визита к Великому и Ужасному. Страж Врат сидит у ворот, не присутствующих в этом мире. И отрешение его поистине глубоко! Золото Лотоса, доступное его степени, делает его Не-Взирающим и Не-Внимающим. Достичь его понимания достаточно сложно и доступно не всем!

– Но если, как вы говорите, ворота не присутствуют в этом мире, то нельзя ли просто пройти мимо, не обратив внимания и на них и на их отсутствие сразу?! – сгоряча высказала предположение Эйльли: у неё всегда немного хромал дар старательного убеждения.

– Каждый получает ответ на этот вопрос только при собственном прохождении Врат, – сказал привратник. – Ибо нет смысла искать ответ о вкусе этого горчичного зёрнышка, но всегда есть смысл попробовать…

Привратник поклонился путешественникам и чуть отвернулся, давая понять, что беседа исчерпала себя и не может быть продолжена. Путешественники пошли к дворцу великого Гудвина, сразу же по входу увлечённые сверкающей роскошью изумрудных улиц и покрытых зелёным мрамором мостовых. Обширная площадь отделяла дворец от всего остального города. Она была покрыта столь искусно уложенным малахитом, что поверхность её казалась срезом одного невероятных размеров камня.

– Эйльли, что-то я боюсь этого Великого и Ужасного! – сказала Красная Шапочка, подъезжая на Львёнке к большой мраморной арке. – А ты хоть немножко?

– Ни за что! – сказала Эйльли, поправляя Красной Шапочке бретельку на платьице и взглянула на надвигающуюся на них арку: – По-моему это и есть Врата дворца…

Она озадаченно огляделась по сторонам, но никого вокруг не было и путники, не сбавляя шага, вошли под никем не охраняемую арку, в ворота, которые, наверное, попросту забыли построить…

Обширная площадь отделяла дворец от всего остального города. Она была покрыта столь искусно уложенным малахитом, что поверхность её казалась срезом одного невероятных размеров камня.

– Эйльли, что-то я боюсь этого Великого и Ужасного! – сказала Красная Шапочка, подъезжая на Львёнке к большой мраморной арке. – А ты хоть немножко?

– Ни за что! – сказала Эйльли, поправляя Красной Шапочке бретельку на платьице и взглянула на надвигающуюся на них арку: – По-моему это и есть Врата дворца…

Она озадаченно огляделась по сторонам, но никого вокруг не было, кроме одинокого дервиша присевшего отдохнуть в тени дворца и выглядевшего скорей его тенью. Путники, не сбавляя шага, вошли в никем не охраняемые ворота, совершенно не присутствующие в этом мире…

Обширная площадь отделяла дворец от всего остального города. Она была покрыта столь искусно уложенным малахитом, что поверхность её казалась срезом одного невероятных размеров камня.

– Эйльли, что-то я боюсь этого Великого и Ужасного! – сказала Красная Шапочка, подъезжая на Львёнке к большой мраморной арке. – А ты хоть немножко?

– Ни за что! – сказала Эйльли, поправляя Красной Шапочке бретельку на платьице и взглянула на надвигающуюся на них арку: – По-моему… Стоп! Я уже видела его!

Эйльли во все глаза смотрела на Стража Врат, сидевшего медным сфинксом у ворот дворца.

– Это и есть Врата дворца! Мы проходим в них третий раз!..

– Как это? – воскликнула поражённая Красная Шапочка на замершем Львёнке.

– Ты в третий раз уже боишься этого Великого и Ужасного, а я в третий раз касаюсь твоего плеча! И кажется я теперь немного представляю себе принцип действия Стража Врат…

Она озадаченно огляделась по сторонам и подошла на расстояние вытянутого луча к Стражу Врат.

– Простите, нам нужно попасть к волшебнику Гудвину, Великому и Ужасному! – Эйльли по-честному собрала весь запас своих способностей к убеждению.

Страж Врат не привёл в движение ни чёрточки на лице, лишь ветер чуть трепал его ниспадающую до пояса узкую бороду. Совершенно растерявшаяся Эйльли уже думала, что, наверное, придётся вызывать фею Велену, чтобы спросить, не знает ли она нужных для обращения слов, когда в воздухе словно сами собой повисли отчётливые негромкие слова:

– Код доступа!

Эйльли только плечами собиралась пожать, когда Красная Шапочка спрыгнула с Львёнка и подскочила к Стражу Врат.

– Дяденька сфинкс пустите нас пожалуйста нам очень нужно у Эйльли Тотошка барахлит а мы всю неделю к волшебнику шли-шли!.. – выпалила Красная Шапочка на одном дыхании и добавила с искренним благоговением перед ею придуманным образом волшебника: – К Великому и Ужасному!!!

– Мудрость сиятельной истины лишь может пройти во Врата, либо же сама непосредственность, – молвил Страж Врат. – У вас нет и отголоска сиятельной истины: код доступа не известен вам! Но сама непосредственность находится среди вас, и вы допускаетесь к вхождению во Врата! Следуйте же, вас давно ждут!..

Эйльли поцеловала Красную Шапочку в лобик, сказала «Умница ты моя!» и путники вошли в столь надёжно охраняемые ворота, казалось бы совершенно не присутствующие в этом мире…

Как только черта магических Врат была пересечена, путешественники обнаружили себя, без каких бы то ни было переходов, посреди причудливо украшенной залы, центр которой был ярко освещён, а края утопали в полной темноте. В центре стоял большой стол резного дуба, на котором не было ничего, кроме небрежно оставленной рукописи и пера положенного на чернильницу, с которого будто собиралась упасть капля ещё не остывших чернил. Но текст рукописи был столь выцветшим, а сама рукопись столь ветхой, что можно было сделать вывод о том, что возраст написанного измеряется как минимум веками. Страшила-Аморф поднялся в воздух над столом и, определив по почерку тон, тембры и выдержанность голоса писавшего, стал читать громовым голосом, раскатисто отдававшимся в тёмных углах залы: «Миры волшебника Гудвина, Великого и Ужасного, приветствуют вошедших под их своды! В день будет оглашено не более одного желания! Следуйте в отведённые вам покои и ведите себя по возможности приемлемо! OZ».

В отведённых покоях, куда путников проводил не обронивший ни слова слуга, Эйльли организовала тактико-стратегический совет. Решено было идти к Гудвину в той последовательности, в какой и собиралась вся наша весёлая компания. В первый день должен был идти Страшила-Аморф, во второй – Кибер-Дровосек, в третий – Львёнок. Эйльли же с Красной Шапочкой должна была пойти после всех на четвёртый день. И Львёнок, и Страшила, и Дровосек уговаривали её идти первой, потому что по их мнению у неё было самое важное желание – вернуться домой. Сама же Эйльли считала, что желания у них у всех примерно одинаковые, а со своим желанием она ещё не смогла окончательно определится: так ли уж сильно она хочет домой? «И к тому же, добавила Эйльли, ужасно хочется посмотреть на ваши мордашки по возвращению от этого волшебника Изумрудного Города! Сдаётся мне у него не плохо развито чувство юмора, и я буду ждать вас всех здесь в нетерпении и в полной готовности к оказанию первой психологической помощи на случай неумеренной радости или безмерного горя!» На том и постановили.

Чудеса

Утром следующего дня Страшила-Аморф пошёл к волшебнику. Он открыл дверь, через которую они вчера покинули полутёмную залу, и утратил гравитационную опору. Залы больше не было... Он завис в правильном кубическом пространстве огромных трёхмерных шахмат. Необычной силы и ловкости гравитационный поток скрутил Страшилу-Аморфа, сжал до предела и превратил в рядового пехотинца чёрных родов войск. Армия таких же как он пехотинцев готовилась к началу активных боевых действий, за спиной разворачивался штаб сражения, а далеко впереди и в условно-относительном низу видны были верхушки боевых шатров белой армии. Там и взметнулась красная ракета, известившая о начале наступления – белая пехота пошла в наступление. Страшила не был ни старшей, ни центральной, ни фланговой фигурой. Он был рядовым из рядовых, простым безымянным солдатом. Но стратегическим планом сражения он был в силах управлять полностью. Его одинаково хорошо слушались ноги и высокопоставленные фигуры. Он был чистой мыслью своей Игры. Организовав более-менее сносную защиту, Страшила-Аморф попытался тут же перейти к активно-опрокидывающей тактике в трёх основных направлениях. Когда наголову оказались разбиты полки в двух из них, он отказался от плана накатывающегося наступления и организовал уже многоступенчатую оборону, настолько глухую, что в неё не могла проникнуть даже сверхлёгкая разведка неприятеля. Враг, вынуждаемый к игре с самим собой, стал завязать в собственных позициях. И тогда Страшила-Аморф в нестандартном решении лёгким броском конницы проложил глубокий тоннель, самолично подошёл к Белому Императору и произнёс:

– Вашу шпагу, Император!

Лицо Белого Императора потемнело от гнева.

– Я не император. Я – Гудвин, Великий и Ужасный! Вы можете изложить вашу просьбу! – произнёс он громовым голосом.

– Прошу прощения, Великий и Ужасный Гудвин! К сожалению не имел чести вас знать лично, а потому не узнал! – сказал Страшила-Аморф с вежливым поклоном всё ещё горящего одержанной победой чёрного пехотинца. – Мне нужны мозги. За этим я и пришёл.

– Нет! – лязгнул сталью Гудвин, запахиваясь в белую мантию. – Я не могу вам их дать! Ни сейчас, ни когда-нибудь! Вы свободны!

Опешивший Страшила-Аморф увидел себя утрачивающим контуры воздушным шаром на руках у Эйльли. Эйльли успокаивала его и гладила по расстроенным очертаниям. Не было шахматного пространства, не было Белого Императора Гудвина, не было полученных мозгов… «Возможно я ошибся в расчётах!», воспалённо бормотал Страшила и пытался вновь и вновь что-то просчитывать…

На следующий день Кибер-Дровосек осторожно открыл и прикрыл за собой двери волшебной залы. Она ничуть не изменилась с момента первого их прихода в неё, только в центре света теперь стоял не дубовый стол, а трон, настолько прекрасный, что Кибер-Дровосек сразу узнал его. На троне сидела и нежно улыбалась ему величественная и прекрасная Моргана.

– Как? – воскликнул Кибер-Дровосек. – Разве вы не погибли здесь навсегда?

– Глупости! День седьмой! – воскликнула Моргана и, чуть разведя в стороны ножки, протянула к Кибер-Дровосеку свои изящные гибкие руки.

Кибер-Дровосек почувствовал, что он от счастья сходит с больше ненужного ему ума…

…Он задыхался в последних порывах своей охватившей весь мир любви, когда изнемогающая в беспрерывных уже целую вечность судорогах Моргана закричала будто из очень отдалённого далека: «Теперь можно! Люби!!!...» Её крик звенел и проливался звездопадами в космосе, а Кибер-Дровосек, оледенев в огне искренней радости, не мог шевельнутся, наблюдая как прекрасная Моргана у него в объятиях превращается в его ненаглядную Адель… Мгновенье и в его объятиях не было никого, остался лишь нежный шёпот Адель «Я… буду… ждать…»

А на троне восседал человек в красном смокинге и в белом, накинутом на одно плечо пальто. Высокомерно и с оттенком иронии в полуобороте взирал он на Кибер-Дровосека низлежащего у подножия трона.

– Я – Гудвин, Великий и Ужасный! Ваша просьба!

– Мне нужно сердце… – промолвил Кибер-Дровосек, не желая верить в нереальность только что с ним произошедшего: этого бы он просто не выдержал… – Без сердца я не умею любить…

– Нет! – просто сказал Гудвин. – Встаньте, мой друг. Ваши чувства сумбурны, ваша поза нелепа! Я мог бы дать вам сердце, но я не дам. И с тем разрешите откланяться. Ваш покорный слуга!

«Эйльли, так получилось…», успокаивал потом Кибер-Дровосек чуть не плачущую из-за него Эйльли, «Наверное, мне просто случайно немножко не повезло!..» А вечером перед сном Эйльли на ушко Красной Шапочке дала страшную клятву, что если этот волшебник завтра посмеет обидеть Львёнка, она камня на камне не оставит от его волшебного и жестокого дворца.

А Львёнок на третий день вошёл в залу и увидел себя в зеркале. В зале больше не было сумрака. Все шторы и занавески на окнах были отдёрнуты, и солнечный свет лился смешными полосками на мягкий зелёный ковёр, похожий на лесную травку. А посередине стояло огромное зеркало и сверкало оправленными в серебро краями. У бабушки Красной Шапочки было точно такое же, только гораздо меньше. Красная Шапочка учила Львёнка смотреть в зеркало. Первый раз было очень смешно, а потом всё время интересно. Сейчас же было интересно особенно. Дело в том, что Львёнок в зеркале, похожий на нашего Львёнка как две капли воды, не хотел повторять движения Львёнка. Львёнок подошёл к зеркалу и сел, а зеркальный Львёнок подошёл к зеркалу и остановился. Тогда Львёнок улыбнулся ему и протянул лапу. Зеркальный Львёнок не улыбаясь отпрыгнул и немного взъерошил гриву. Львёнок растеряно моргнул глазами. И тут Зеркальный Львёнок зарычал. Оглушительно так, что содрогнулись стены и задрожала поверхность зеркала. Львёнок испуганно присел на задние лапы и чуть не уписался. А Львёнка за зеркалом больше не было. Он превратился в огромного льва и продолжал расти, превращаясь в невероятное ужасное чудовище. Львёнок понял, что это чудовище готовится съесть его, и вспомнил маму. Мама гладила его языком между ушами и говорила: «Не ходи за овраг к речке, там берег очень крутой. Твоя сестрёнка в прошлом году кубарем укатилась вниз, я её еле-еле достала за шиворот мокрую из речки потом!» От мамы вкусно пахло молоком, и Львёнок понял, что больше не увидит маму. Он вздохнул и посмотрел на чудовище, которое с налитыми кровью глазами готовилось к прыжку сквозь зеркало. И вдруг Львёнку стало жалко маму. Очень. Мама ходила по берегу речки и думала, что Львёнка больше нет и не будет. Львёнок присел на задние лапы и тихонько зарычал. Чудовище в зеркале ощетинилось. Львёнок понюхал воздух. Воздух ему не понравился: здесь пахло чудовищем. И тогда Львёнок не разбегаясь прыгнул в зеркало на раздувшееся до огромных размеров чудовище и подмял его в головокружительном вихре. Очнулся Львёнок лишь когда чудовище бешено уносилось от него, а он, не чувствуя лап под собой, стремительно преследовал его. И ещё чудовище уменьшалось. На бегу оно съёживалось, сдувалось и серело. Львёнок видел ещё как преследует маленького серого мышонка и уже не понимал зачем. «Королевская Охота!», вспомнил он и, протянув лапу на бегу, осторожно поймал мышонка, а сам покатился и растянулся на зелёной траве. Разжав лапу, Львёнок поставил мышонка перед собой и сказал отдуваясь: «Теперь твоя очередь!»

– Я – Гудвин, Великий и Ужасный! – звонко и весело пропищал мышонок. – Чего ты хочешь, малыш?

– Я ищу храбрость! – сказал Львёнок.

– Не огорчайся, пожалуйста, малыш! – мышонок подошёл к Львёнку и положил обе передние лапки на его лапу. – Я не могу дать тебе храбрость! Правда!.. Совсем не могу…

И мышонок печально вздохнул и положил на лапу Львёнка мордочку, так что Львёнку захотелось успокоить его и полизать между ушками, как лизала его самого мама.

«Эйльли, но я не мог полизать его – у меня слишком большой язычок!», объяснял потом Львёнок ничего не понимающей Эйльли. «А как же твоя храбрость?», спросила она. «Эйльли! Когда я видел мышонка, который был весёлым, а стал грустным, я забыл думать о храбрости…», признался Львёнок.

* * *

«Сама выясню, что это за волшебник, от которого ничего не добьёшься!», сказала Эйльли на следующее утро, помогая одеться просыпающейся Красной Шапочке, «Пойдём, моё солнышко!» Они вошли в большую залу и остановились на пороге. Нестерпимое сияние било им в глаза казалось сразу со всех сторон, они утонули в сиянии и крепко зажмурились. Но Эйльли первая почти сразу же заставила себя открыть глаза и смотрела в постепенно стихающее сияние, словно навстречу ветру. Сияние сомкнулось в кольцо пронзительного голубого света и исходило теперь из центра залы, а под ним расстилалось безбрежное белое поле снежной пустыни. Было видно, как поднимаются и опадают снежные буруны, как искрится на солнце снег и как взметает то там, то тут снежные вихри позёмка.

– Я Гудвин, Великий и Ужасный! – послышался пронзительно юный голос. – Как осмелились вы нарушить установленный мною порядок и явиться вдвоём!?!

Эйльли и моргающая как только что нечаянно прозревший котёнок Красная Шапочка во все глаза смотрели на вращающийся одновременно во всех направлениях шар голубого небесного света. В центре этой безумной энергии, не замирая ни на мгновение, танцевал шестирукий сверкающий юноша. Весёлый гнев был изображён на его тонких чертах лица.

– Мы не вдвоём, мы – один! – крикнула Эйльли громко, словно пыталась перекричать ураган. – Взращённые в нас индивидуальности пересеклись и оставили нас! Теперь наши индивидуальные облики лишь две грани целого! Одного! И у нас одно желание! Правда, мы ещё не знаем точно какое…

– Отлично! Значит, сегодня мы займёмся выяснением именно этого!

Танцующий юноша исчез, а голубое сияние стало приближаться и окружило Эйльли и Красную Шапочку со всех сторон. Эйльли почувствовала, как расползается и тает на ней trax-комби, и осыпаются, словно вмиг вытертые уже до конца, шорты. Она взглянула на Красную Шапочку – с неё слетали последние лоскутки платьица. Обнажённых полностью, сияние подхватило их и внесло на снежный простор…

…Они стояли друг против друга, забывшие обо всём на свете, и снег в лёгком вращении кружил вокруг них, сверкая на солнце, и падал у ног… Холмики смуглой груди Эйльли касались белых маленьких грудок тянувшейся к ней Красной Шапочки, а когда Эйльли отвечала на нежный полудетский ещё поцелуй между касающимися сосками проходил голубой сверкающий ток… Эйльли первая не выдержала этой сводящей с ума пытки, подхватила Красную Шапочку под попку и опустилась в снежный сугроб… Снег взметнулся пушистыми хлопьями и заискрился на ресницах Красной Шапочки… Эйльли животом почувствовала свой вздымающийся корень-сан… Разряды голубого сияния стали сплошными, они окутывали тела и пронизывали их насквозь сверкающими молниями… Эйльли положила обе ладошки на спинку Красной Шапочки и прижала к себе, Красная Шапочка мурлыкала белым полярным котёнком и играла снежинками на плече Эйльли… Корень-сан входил внутрь и Эйльли следила спокойно и отстранённо за удаляющимися нартами больше не необходимого ума… Корень-сан нежно захлебнулся внутри и Красная Шапочка затрепетала всем телом и засмеялась «Эйльли, смотри!»… Под ладошками Эйльли задрожали и сбросили с себя ладошки, расправляясь, прозрачные голубые крылья… На крылышках Красная Шапочка приподнялась над Эйльли, чуть не лишив её чувств, и вновь опустилась на сверкающий корень-сан исторгающий жемчужины радости Эйльли… Но корень-сан растопил собой лёд и Красная Шапочка смеялась над Эйльли, сдувая растаявшую слезинку с её ресниц: «Эйльли, мы же хотели домой!..»… Словно завороженные смотрели они как в сполохах переливающихся, играющих сияний наступает уютная полярная ночь…

– Эйльли! – тронул за плечо, животик и рот, подошедший сверкающий мальчик. – Я нашёл!..

Они лежали, утопая в пушистом снегу, и смотрели на звёзды, которые превращались в снежинки и опускались на землю.

– Эйльли совсем не хочет попасть навсегда в один из миров! – сказал играющий мальчик, присаживаясь рядом, проводя ладошками одновременно по животику и попке Красной Шапочки и по лобку Эйльли. – Любой, даже самый прекрасный, мир будет клеткой для Эйльли! Эйльли с её Красной Шапочкой нужен тоннель, соединяющий миры, и возможность существования в любом из миров!

Сверкающий мальчик наклонился и поцеловал Красную Шапочку в алеющий горячий цветок.

– Это ответ дня-сегодня! А смогу ли я подарить Эйльли и Красной Шапочке возможность сказочных путешествий по тоннелю, соединяющему миры, на этот вопрос вы получите ответ в день-завтра!

С этими словами мальчик-молния подхватил под попку Эйльли, поцеловал её внутрь и исчез. Эйльли медленно, словно во сне, опускалась покинутая его руками на мягкий снег. Когда движение её завершилось, они лежали уже с Красной Шапочкой, крепко обнявшись, на своей постели в отведённых покоях, и их окружали друзья…

Открывая двери второго визита, Эйльли обнимала за плечики Красную Шапочку и была готова уже ко всему от этого сногсшибательного юного сорванца. Зала же оказалась словно погасшей вовсе, будто противясь любому возможному действу в своих стенах. Она была той же огромной, старинной и обветшавшей комнатой, которая встретила друзей по приходу, только сейчас она совсем уж выражено напоминала старые никчёмные декорации опустевшего давным-давно театра. Всё сон… Утопающие в темноте окраины и чуть освещённый стол резного дуба посреди. Над столом стоял согбенный старец и писал на том же древнем пергаменте никогда не остывающим пером. Буквы горели огнём под кончиком его пера и тут же выгорали дотла, ложась на пергамент уже ветхими и запылёнными…

– А где же Гудвин? – спросила Красная Шапочка, раскрывшая ротик от удивления.

– Я – Гудвин, Великий и Ужасный! – сказал, чуть разгибаясь и с видимым усилием оборачиваясь, ветхий старик. – Разве что-то имеет саму возможность перемен в этом мире и разве что-то изменилось настолько, что меня невозможно узнать?

– Здесь был мальчик! – возмущённо закричала Красная Шапочка. – Он был красивый!

– А-а-а! – проскрипел старик. – Мальчик… да-да… кхе-х… Он любит… любовь… А я люблю власть!.. Он меня не понимал и стал не нужен в игре… Но вы что-то хотели просить… Просите же, кхе-х, проклятый кашель! Он порвёт мне лёгкие…

– Верните его!.. – Красная Шапочка почувствовала подступающий к горлу ком. Эйльли взглянула на неё и отчего-то вспомнила, что у неё самой всю жизнь слёзы были алого цвета…

– Вернуть?.. Его?.. Странная просьба, кха-хм!.. Но он – я!..

– Он был – красивый и сильный! А вы жадный и больной! Зачем вам столько мёртвого золота?

По старику сверкающими песчинками начинали струиться золотые потоки, словно ветхая пыль всех земных кладов прошлого осыпалась по его одеждам и оседала у ног сверкающим барханом.

– Красота и сила… – улыбнулся старик и обернулся полностью. Спина его разогнулась и превратилась в мощный торс, а черты стали из ветхих прекрасно спокойными. – Не правда ли они всё ещё присутствуют у меня?.. Не тревожься, дитя моё, я всегда – только я… Моя власть – власть любви!..

Старик свёл вместе пальцы рук у пояса под кончиком своей белой бороды и развёл их уже над головой. Искра, скользнувшая при первом соприкосновении пальцев, обратилась в пламя, и через мгновение старик превратился в обугленное дерево, которое тут же исчезло в ало-золотом сиянии. Эйльли и Красная Шапочка стояли посреди золотой раскалённой пустыни, и горячий седой суховей уносил их обрывки одежд…

Эйльли опустилась на колени перед Красной Шапочкой, стоявшей как звёздочка на широко расставленных ногах… Она положила язык ей на всё… «Ой, я уписяюсь!», глупый ребёнок… Горячая, ласкающая голени ног и босые ступни пустыня золотого песка… Горячий и ласковый ток ручейка неудержимого золота к Эйльли на пересохший язык… И закономерный конец – Красная Шапочка задрожала животиком от счастья чуть ли не сразу по окончании извержения лёгкого зноя… «Повернись…», Эйльли во всю грудь вздохнула горячим головокружительным воздухом, «Наклонись»… Эйльли утешала своим язычком сразу всё… «Немножко присядь»… И вошла сзади в горячий цветок… Красная Шапочка свернулась в клубочек под ней и тихонько покусывала Эйльли в обнимавшие её лапки… А Эйльли ещё раз втянула воздух и почувствовала меняющийся ветер… Расправив всю силу огромных своих золотых крыльев, она поднялась в воздух, бережно прижимая к своему животу замершую от восхищения Красную Шапочку… «Эйльли, смотри сколько солнца!»… А Эйльли старалась лишь удержаться в воздухе как можно дольше и корень-сан изводился в недрах её до нежного обожаемой девочки… Красная Шапочка задыхалась от смеха в прекрасном полёте, а Эйльли извергнув любовь и оставшись без капельки топлива вела себя на посадку на отсутствующих полностью силах к подножию потерянного в песках древнего сфинкса… Он сидел на песке в асане почтения к ещё существующему времени, был велик, вечен и сед… «Эйльли, это же он…», почти шёпотом, «А он живой?..»… И потом Эйльли улыбалась без сил к движению, глядя как Красная Шапочка возится и обнимается с приводящим её в восторг смуглым приапом одного с нею роста, а возможно и возраста… Но бодаться с приапом нельзя было… Красная Шапочка поняла это лишь когда её отфыркивающуюся и довольно улыбающуюся Эйльли извлекла из молочной волны, застилающей собой пустыню… «Эйльли, ты млекопитающееся!», смеялась Красная Шапочка, когда Эйльли вылизывала её и сладко облизывалась…

– Мне нужны ключи от всех возможных дверей! – послышался громовой голос, и Эйльли с Красной Шапочкой замерли и посмотрели вверх.

Прошло много времени, прежде чем бронзовый сфинкс заговорил:

– Эйльли, я, к сожалению, не смог добыть ключей от тоннеля соединяющего миры! Их хозяин не отдал их мне, так как совершенно забыл, что они у него во владении! Я не в силах тебе помочь, Эйльли! Прости…

Мир горячего солнца и золотого песка закружился вокруг, волны белого света залили всё пространство, и Эйльли прижимая к себе Красную Шапочку очнулась от сна. Вокруг стояли их друзья и старались делать весёлые мордочки, но не у всех и не всё время получалось. Выходило, что грусть скользила по их лицам по очереди…

В тот день они собрались в пустой большой зале все вместе. Зала была пуста и темна. Даже на дубовом столе не было совсем ничего, ни рукописей, ни чернил… Тогда Эйльли посадила на этот никчёмный деревянный стол Красную Шапочку, а сама села на пол у её ног. Так можно было время от времени целовать нежные, покрытые золотистым пушком ножки Красной Шапочки, чтобы хоть на мгновенье отвлекаться от исполненных печали лиц друзей. Львёнок, увидев Красную Шапочку на волшебном столе, и сам забрался на него с лапами и спокойно растянулся рядом со своей любимой наездницей. Страшила-Аморф забрался вверху под потолком в какой-то совсем уж тёмный угол и когда говорил что-нибудь выглядел доисторическим опечаленным привидением. А Кибер-Дровосек сел, опёршись спиной на одну из тяжёлых резных ножек стола, жевал невесть где раздобытую травинку и смотрел в горизонт. Даже Тотошка, обычно использовавший любой удобный случай, чтобы байтом-другим перемигнуться с Красной Шапочкой, даже Тотошка затих и пригасил дежурное мерцание.

– Что будем делать? – спросила Эйльли, прижимаясь щекой к тёплой ножке, и чуть прикрывая глаза.

– Я пугалом пойду работать! – после возникшей небольшой паузы донёсся голос Страшилы-Аморфа из-под потолка. – Без мозгов я не имею возможности мыслить, а следовательно не существую. Найду какую-нибудь гравитационную ловушку покрепче среди поля и лягу в неё насовсем – птица кара-кала говорила, что я ужасен в моём расстроенном положении. Так что за пугало я вполне сойду. В конце концов во всём есть и свои положительные стороны: в гравитационном обесточении почти совсем забываешь о настоятельной необходимости мышления!..

– А из твоего оптимизма сделать антигравитационный оптимизатор… – вздохнула Эйльли. – Могучая штука получится!..

– Есть одно лишь несущественное неудобство при жизни в лесной избушке, – сказал Кибер-Дровосек. – Иногда хорошие люди набредают на неё. Это совсем не трудно исправить. Я лишь построю избушку себе под землёй. Хорошие люди не должны встречать тех, кто решается жить без сердца. Иначе бессердечность может попытаться завладеть и ими…

– А я всё равно найду храбрость! – сказал Львёнок и лизнул Красную Шапочку в носик. – Если мама говорила, что храбрость где-то есть, то я найду её обязательно. А если не найду и стану большим трусливым львом, то всё равно буду защищать маму и всех, кто слабее меня! Только мне очень жалко волшебника Гудвина. Он очень добрый и немножко грустный, а совсем не великий и ужасный. Жаль, что у него не нашлось ничего для нас, но он всё равно хороший…

Несколько долгих минут Эйльли не могла оторваться губами от спасительных ножек Красной Шапочки…

– Я поняла, я никогда и не хотела в Канзас!.. – сказала она, наконец, слизнув солёную, но к её удивлению обычную, а совсем не алую, слезинку с лодыжки Красной Шапочки. – Ни в Канзас, ни куда-нибудь ещё!.. Мы будем жить с тобой в маленькой хижине… на берегу очень тихой реки… К тому же я всё равно не поехала бы ни в какой Канзас без мозгов, сердца и искромётной отваги… Видела я такие канзасы на карте мира!..

– Один Львёнок не плачет! – сказала Красная Шапочка. – Фу, какие же вы все глупые! Мы будем работать с ним в цирке, а вы будете несчастные зрители, чтобы смеялись, а не плакали!

– Я в том цирке буду уборщицей! – пообещала Эйльли. – Смеяться им тоже можно, только их ещё и к артистам пускают. Не сердись, малышка, у меня действительно немножко взъерошилась шкурка, когда я вспомнила, что обещала тебе показать этот никогда не существовавший канзас!.. Ничего, я тебе что-нибудь другое придумаю и обязательно покажу…

– Завтра!!! – раздался громовой голос, заполнивший всю залу. – Попрошу всех быть, тем же составом, на этом же месте, с первыми лучами солнца! И запомните все – меня зовут OZ!

– А голос как у Гудвина!.. – непроизвольно дерзко отреагировала Эйльли, но всех уже заплетал туман сновидений наступающей ночи, и залы вокруг них больше не было…

Волшебник страны OZ

Четыре разных двери впустили друзей в большую залу ранним утром. Первые лучи восхода озаряли её наполнявшийся светом простор и окрашивали в легко-розовый цвет её стены. В зале никого и ничего не было. Друзья озадаченно посмотрели друг на друга.

– Сейчас-сейчас! – послышался голос из дальнего конца залы, в углу открылась потайная дверь в стене, и навстречу им вышел человек небольшого роста с лучезарной улыбкой на лице и тривиальнейшей лысиной на голове. – Извините за опоздание! Прошу проходить!

Быстрым шагом он подошёл к Страшиле-Аморфу и потряс ему руку:

– Великий Гудвин! Прошу проходить! Меня потряс Ваш марш-бросок, Мыслитель! Обещаю реванш!

– Великий Гудвин! Прошу проходить! – потряс руку он Кибер-Дровосеку. – Вы гениально бестактны в любви, Lover! На прощанье перед рвущей сердца разлукой девушку принято целовать в верхние губы!

– Доброе Утро, малыш! Я и есть тот Гудвин, который не дал тебе храбрости! – он потрепал сидящего Львёнка по гриве. – Но я был у твоей мамы неделю назад и предупредил, что ты задержишься!

– Эйльли! Я видел тебя во сне! Не от этого сна у тебя столь прекрасное дитя? – он наклонился и взял в руки лапки Красной Шапочки. – Я Гудвин, Великий и Ужасный, моё солнышко! Добро пожаловать в продолжение этой никогда не заканчивающейся сказки!

Он подмигнул Красной Шапочке как единственно способному его достаточно глубоко понять собеседнику и проводил слегка опешивших друзей в центр залы, где в перекрестии солнечных лучей стоял обычный стол и обычные, разве что очень удобные, кресла.

– Итак, в преддверии неизбежных вопросов разрешите произнести краткий ориентирующий спич! – произнёс снявший с себя регалии былого волшебства и могущества Гудвин. – Прежде всего, конечно, позвольте мне изложить вам немного правды о себе. Моё настоящее имя OZ. Я родился в Канзасе. Единственное умение, которое действительно принадлежит мне по праву, это умение играть на электрогитаре, я окончил музыкальную школу по классу электрогитары и этого у меня не отнять. Остальное всё фикция и чистейший обман! Мама очень любила меня и называла не иначе как Ozzy, и она говорила мне «Ozzy, твоя страсть к надувательству тебя погубит!» Но к стыду своему я не послушал маму, хоть также её очень всегда любил. Не послушал только один раз, но этого хватило на то, чтобы жизнь моя изменилась сразу же и радикально. И вот история поучительная и назидательная для тех, кто всегда слушал маму, но собирается один раз отступить от этого верного правила. Как-то раз я шёл по родной улице родного для меня навсегда Канзаса и беспечнейшим образом лузгал семечки. Полисмен, который наблюдал за мной с самого перекрёстка не внушал мне опасений: я знал переулок, находящийся между нами и выводящий на параллельную улицу. «Эй, ты!», окликнул меня полисмен, «Приготовь двенадцать гульденов, хороший веник и задницу!» Чем нимало меня не смутил: я был наслышан о некоторой грубоватости и неотёсанности в выражениях наших стражей порядка. Я продолжал движение, не обращая внимания на неучтивость правоохранителя. Кэп поправил форменную фуражку и со словами «Ну, держись!» бросился мне навстречу. Совершенно спокойно я свернул в известный мне переулок и увидел хороший мебельный грузовик, разместившийся в переулке в притирку со стенами – путь был закрыт! Спокойствие моё как рукой сняло. Я выскочил обратно из переулка и побежал по улице куда глаза глядят, под глубоко бередящий душу аккомпанемент тяжёлых шагов нагоняющего меня полисмена. Следуя с моим темпераментным провожатым мимо городского парка, я вдруг вспомнил, что культурный отдых является необходимым элементом в жизни каждого члена общества, и решил посетить собрание-слёт уфологов, как раз шумевшее за оградой парка. Очень быстро я пополнил ряды любителей летающих тарелок, но меня по-прежнему немного беспокоил рыскающий в толпе полисмен. Тогда я забрался в один из наглядных экспонатов, который изображал летающий объект таким, каким его представляли себе уфологи. В этой посудине я немного успокоился и стал смотреть в окошко на служебные забавы полисмена, который продолжал метаться в бесплодных поисках. На сам экспонат я особого внимания не обратил, успел только подумать, что творческий идиотизм наших уфологов не знает границ. Придумать такую кастрюлю в качестве межзвёздного летательного аппарата и рассчитывать, что он улетит дальше соседнего забора мог только полный кретин. Каково же было моё удивление, когда я, дождавшись окончания слёта и убедившись в отсутствии опасности, уже собирался выйти наружу, но вдруг обнаружил, что дверь на том месте, где она находилась, полностью отсутствует, а Канзас во всех окнах машет мне на прощанье рукой. Как выяснилось позже, среди наших мирных уфологов присутствовали и иноземные атташе в качестве военных наблюдателей. А сарай, который я принял за макет летающей тарелки, оказался межзвёздным лайнером среднего радиуса действия представителей цивилизации Майя с Центуриона Кентавра. Вот эти-то милые люди и объяснили мне по прибытии в открытый космос, где я нахожусь. Я сказал им, что они ошибаются, я не член уфологического слёта и в летающие тарелки не верю, поскольку их нет и быть не может. Они сказали, что как раз в процессе полёта на их родину постараются меня убедить в обратном. А также добавили, что не хотели брать туземцев в качестве подопытных кроликов, но раз у меня нет билета, то всем нам очень повезло. Добрых два месяца они развлекались над моим бренным телом при помощи всяческой электроники, а когда им это всем надоело, назначили меня коком на их космический камбуз, и я вздохнул спокойно. В целом ребята они оказались толковые. Научили меня бессмертию, невидимости, телепатии и многим другим редко полезным вещам. Я сильно не сопротивлялся (должен же был кто-то меня этому рано или поздно научить!) и услуга за услугу научил их преферансу под выдувного, чеке-баке на деньги и интернет-поиску. И я уже вовсю настроился стать первым тайным агентом Земли на Центурионе, когда планы мои были вновь волюнтаристски нарушены. Один раз я принёс сухой коктейль капитану корабля и собирался уже покинуть мостик, но меня задержал вопрос: «Но это ведь Бетель-сыр, не правда ли?» Честное слово, мне было абсолютно всё равно, что это – Бетель-сыр или не Бетель-сыр. Я не затевал ничего из ряда вон выходящего, я просто перепутал коктейль. И мне не хотелось идти на камбуз во второй раз. Поэтому я вспомнил, что было заказано в действительности и, повернувшись, ответил (Внимание, прочащие себя в мамоослушники!): «Нет. Не правда. Это не сыр с Бетельгейзе. Это Малмаканские сливки». Капитан спокойно кивнула, я спокойно проследовал в свою каюту. Капитана с нами не было два дня… А по её возвращении на корабль я узнал разницу между Малмаканскими сливками и сыром Бетельгейзе. И хоть, на мой взгляд, оба эти вещества одинаковы в своей экстремальности, остальные члены экипажа не разделили моей точки зрения и сочли мой поступок попыткой индивидуального бунта на корабле. А поскольку дисциплина на борту была налажена хорошо, то меня, не долго думая, высадили на первой пригодной для жизни планете, на прощанье попросили так больше не делать, и улетели в направлении своей исторической родины. Планета оказалась полностью необитаемой: на ней не было ни одного моего знакомого из Канзаса. Я подозреваю даже, что не было и вовсе никого со старушки Земли. Местные жители встретили меня хорошо и решили, что с неба к ним прилетел волшебник и принёс им немного неба с собой в виде катапульт-парашюта. Они ходили вокруг с безумными лицами и повторяли нараспев «Гудвин! Гудвин!». Я понял, что они слышали прощальные слова экипажа, обращённые ко мне через дистанцион-динамик, которые на центурионском английском означали «Доброй Победы!» Имелась в виду моя всё же возможная победа над собой. Тогда я выпрямился во весь рост и сказал: «Да, мои дорогие друзья! Я – Гудвин…» И, подумав, добавил «Великий и Ужасный». С высоты лет, конечно, некоторый примитивизм и безвкусица, но тогда мне понравилось. Так я стал волшебником страны, которую и назвал со всей присущей мне скромностью собственным именем – страна OZ. Чуть позже я построил город, который вам показался зелёным, а на самом деле он такой белый… И придумал зелёные очки, но в них ещё можно было подглядывать, особенно если оправа была классическая, а не кислотная. Я доработал немного и заменил зелёные очки на зелёные линзы. Ложь была надёжно укрыта, и я стал волшебником Изумрудного Города. Слух обо мне прошёл по всей стране великой, и всем стало хорошо. Кроме меня. Я спал и видел родной Канзас. Каждую ночь я спал и видел только Канзас. А поскольку спать приходиться не реже трёхсот шестидесяти пяти раз в году, то вы можете себе представить, как мне надоело это кино уже в первые полгода. Через год я понял, что просмотренных мною серий о Канзасе мне вполне достаточно на оставшуюся жизнь. Через полтора года я подумал, что если когда-нибудь ещё попаду в Канзас, то долго там не задержусь, поскольку и так знаю теперь каждый его уголок… Через два года я перестал видеть во сне Канзас. Но гитара, моя электрогитара… она до сих пор бередит мне душу по ночам: «Ах, я брошу это неблагодарное дело, и предамся любимому занятию! Я ведь так мечтал выступать с гала-концертами в каком-нибудь заезжем цирке!»… Да, так вот! Друзья мои! В таком вот весьма щепетильном положении и застали вы меня со своим визитом. Будучи волшебником не профессиональным, а лишь увлечённым, я не смог выполнить на данный момент ни одной вашей просьбы! И это было бы крайне некрасиво с моей стороны, если бы не одно маленькое, но очень и очень существенное «но»! Попытаюсь пояснить его суть… Каждый из вас изложил просьбу если не пустяковую, то уж, во всяком случае, совершенно не обременительную для любого волшебника. Незначительным повышением уровня сложности отличалась, пожалуй, лишь просьба Эйльли. Но, сами того не замечая, все вы просили с одним общим нюансом. А именно! Каждый просил то, что у него присутствовало в избытке! Парадокс? Да, игра жизни состоит из постоянно осознаваемых нами парадоксов. И я в действительности мог создать иллюзию, но не мог «долить доверху полный кувшин»! Я не мог дать мозги Страшиле-Аморфу, мозг-процессор которого опережает уровень процессора любого из его аналогов на несколько математических порядков. Я не мог дать сердце Кибер-Дровосеку, любящему и чувствующему всё живое и неживое в радиусе видимого ему горизонта. Я не мог сделать храбрым Львёнка, который способен расстаться с жизнью, защищая слабое существо. И, в конце концов, я не смог дать ключей всех пространств и времён тому, кто является их исконным обладателем. Но я знаю, за чем приходят к волшебнику не нуждающиеся в силе добрые существа. Они приходят за возможностью ещё и ещё раз проверить себя на этом циклотроне вращающейся во всех направлениях вечности. Итак, испытание пройдено, и я оглашаю результаты! Страшила-Аморф, у тебя есть мозги, и это первосортные мозги! Кибер-Дровосек, у тебя есть сердце и способность к чувствам, и это пламенное сердце и высокие чувства! Львёнок, ты храбрый маленький друг и твоя храбрость искренна и бескорыстна! Эйльли, ты хозяйка тоннеля бессмертия и попомни моё слово, ты не раз ещё встретишь меня у себя в гостях! Теперь же оставьте меня ненадолго, я разрешил достаточно проблем. Я обращаюсь к самому грядущему времени!

Волшебник Изумрудного Города встал со стола, на котором он, оказывается, вполне непринуждённо сидел всё время своего монолога и подошёл к Красной Шапочке. Она смотрела на него во все глаза, когда он погладил её по голове пахнущими мелом руками и присев на корточки перед ней заглянул осторожно в бездонные озёра её глаз.

– Как бабушка?.. пирожки… серый волк… Ты не помнишь ту зиму?.. весной?.. Нас в костре из собранных бабушкой звёзд… Мне не нужен ответ… Мне нужна… весточка…

– Помню, конечно! Ты же весь дрожал!.. – засмеялась Красная Шапочка и, посмотрев внимательно ему в глаза, тихонько добавила: – Ты печальный опять на снегу!.. Ты не спи… Ты люби этот снег…

– Спасибо, сокровище… – скорей прошептал, чем сказал, волшебник и поцеловал Красную Шапочку в носик.

Не быстро и как-то уж очень по-человечески вернулся он к столу и легко запрыгнул на своё место.

– Итак, господа! Если у кого-то остались вопросы после моего изящно-миниатюрного спича – прошу!!!

Эйльли прижалась к Красной Шапочке, медленно подняла свой обычный пылающий взгляд и сказала:

– Нам нужен бронзовый колокольчик!

– Вы уверены? – волшебник приподнял бровь.

– Нужен!.. – вздохнула Красная Шапочка. – У Эйльли на бусинке не хватает!

Рассмеялся даже Тотошка у Красной Шапочки на запястье, а она смотрела на них и не понимала чего это они, ну и ладно…

– Вот, пожалуйста! – волшебник зажал Красной Шапочке в ладошку маленький бронзовый колокольчик и поцеловал Эйльли в губы. – По первому требованию – Ваш покорный слуга!

Больше вопросов ни у кого не было. Тогда волшебник Изумрудного Города поднял руку вверх и произнёс:

– Друзья, у меня осталась одна весьма и весьма немаловажная проблема! Дело в том, что за время правления Изумрудным Городом у меня накопился целый ряд срочных и неотложных дел в мирах и городах иных! Я вынужден с прискорбием сообщить о том, что я покидаю пост правителя Изумрудного Города! И мне бы очень хотелось, чтобы среди вас нашёлся кто-нибудь, кто пожелал бы взять на себя всё бремя забот о жителях Изумрудного Города и волшебной страны. Если кто-то из присутствующих, включая Эйльли с её Красной Шапочкой, может выразить готовность – сердечно прошу высказаться!

– Эйльли с Красной Шапочкой не могут выразить готовность!.. – сказала Эйльли, покачивая увлечённую Тотошкой Красную Шапочку на коленке. – Нас ждут бабушка и дороги!

– А меня ждёт моя любимая Адель! – сказал Кибер-Дровосек. – Да и управление – немного не мой профиль. Я должен сначала научиться как следует править собой!..

– А я, пожалуй, останусь, – спокойно сказал Страшила-Аморф. – Управлять мыслящими структурами не только полезно, но и взаимно интересно. Эта партия может быть продумываема до бесконечности!..

– И я с тобой! – сказал Львёнок. – Я обожаю королевскую охоту!

– Когда я буду правителем людей, Львёнок будет моим визирем, – размышлял вслух Страшила-Аморф. – А когда Львёнок будет царём зверей, его визирем буду я.

– И это будет одна из великолепных фигур, демонстрирующая как подвижность, так и призрачность любой власти! – поддержал волшебник Изумрудного Города. – Я вам безмерно признателен, друзья мои, и позвольте выразить вам всю мою глубочайшую благодарность! Изумрудный Город оказывается под эгидой отважных, добрых и мудрых существ!

Эпилог. «Во дворце».

Последнюю ночь во дворце Гудвина они ночевали в покоях самого волшебника.

– Так Изумрудный Город совсем не зелёный? – вспомнила Красная Шапочка, уже аккуратно складывая своё платьице на стульчик, и вздохнула.

– Да, это так!.. – признал волшебник Гудвин. – Я замыслил его изумрудным, но был вынужден использовать алмазы вместо изумруда и мрамор вместо малахита…

– Постойте! – сказала уже забравшаяся в кровать Эйльли. – Но ведь алмазы не уступают изумрудам, а то и вовсе превосходят их в своей ценности!

– Не в ценности, дитя моё, а лишь в стоимости! – покачал головой волшебник. – Стоимость этих алмазов, среди которых много и бриллиантов чистой воды, действительно превышала стоимость любых изумрудов. Но истинная ценность всегда заключена в сердце художника! И если замысел видел перед собой Изумрудный Город, то его не утешит никакая стоимость города из алмазов. Для истинного творца это всегда будет сверкающая, но фальшь… Поверьте мне, это невыносимо!

– А мне нравится и алмазный город! – пожала плечами Эйльли, очевидно плохо разбиравшаяся в драгоценностях. – Во всяком случае блестит он умопомрачительно!

А на следующее утро Страшила-Аморф и Львёнок провожали доброго волшебника и своих друзей, покидавших пределы волшебного замка и верили, что они обязательно-обязательно вернуться…

Unloading

Начхоз закурил… Так получилось – в обмен на предложение, которое было признано необходимым и интересным для всего проекта в целом, он попросил право на это почти невинное развлечение и получил согласие всей группы к общей радости всей «курящей» её части. «Курящей», конечно, весьма условно выражено – в нашем мире давно уже нет табака как такового в широких реестрах явлений и веществ, приносящих тот или иной вид удовлетворения. На курящих и некурящих группа делится лишь по основному признаку в отношении наслаждений: это предпочтение естественных («Солнце, Воздух и Вода») либо искусственных (образцы совместного творчества человека и дикой природы) источников. Курящих меньше (вся четвёрка Малыша, за исключением Дианы, а также Эйльли и ХуРу), поэтому проект в целом чаще обходится без искусственных транквилизаторов. Но как одни понимают полуобморочное состояние других во время курения, так и другие понимают вполне всю тоску по временно утраченному… Поэтому…

Когда Начхоз закурил Директор поддержал его всецело и часа через два добавил оборотов сердцу также, сопроводив начало праздника курящих меньшинств чашкой крепчайшего по своему обыкновению кофе. Эффект превзошёл все ожидания… Проект уложило с двух миллиграммовых доз никотина! Тошнило всех. Особенно нелегко пришлось Ани и Иггеру – их душевная организация дольше всех адаптируется к древним веществам. Эйльли наряду со всеми была подвергнута минутной слабости выданного на всех организма, но хохотала как безумная над обоими «дистрофиками» и гладила Ани по ушам. Жалко было Диану (ребёнок) и Стеллс (когда все знают, что ей плохо, а она только чуть более спокойно улыбается – всем искренне становится немного не по себе). Абсолютное равнодушие, как к факту, так и к последствиям, выразили Орф (дома питается и радуется исключительно солнечными ветрами) и Букк (единственно кто мог бы считаться «курящим» по праву, но не считается, ему всё равно: к травам прошлого он не относится как к возможной альтернативе его родным пристрастиям).

На пару дней проблема была снята – так сразу не втянешься. А надо… Кому? Зачем? На эти вопросы лучше всех умеет отвечать Орф, но он обычно молчит. А когда отвечает, то понимаешь, что лучше бы или он всё же молчал или сам бы лучше не спрашивал… Точно, из-за него теперь проект и курит!.. А что поделаешь?.. Мы… так… любим… Да?..


The special internal thanks:

Шарль Перро (1-й источник-версия 0.1, сказка «Красная Шапочка», сталкер-первооткрыватель)

Школа советского кино (1-й источник-версия 0.2, фильм «Про Красную Шапочку»)

Баум Л. Ф. (2-й источник-версия 0.1, сказка «Удивительный волшебник из страны Оз», сталкер-первооткрыватель)

А. Волков (2-й источник-версия 0.2, сказка «Волшебник Изумрудного города»)

Paul Eagle (литературно-эротические произведения, 2000-2002)

Бумбараш (Песня «Про коню…», XX)

Чёрный Лукич (Песня «Одинокий матрос», Девочка и Рысь, XX)

Dvar (Сказки-композиции «Iillah», «Kiam Kiam», «Raah Dhar», «Ihirrah», «Mathaar D`Ham»; Roah, 2003)

Rya (Композиция «Cobolt House», Personal Cosmos, 2003)

Diorama (Композиция «Last Minute», The Art Of Creating Confusing, 2002)

Девушкин Сон (Композиция «Двери в Савой», Искатели, 1997)

& all others…

Планета Эстей. Снегландия

Loading

«У меня “Снегурочка” поломалась, почини!», Диана во все глаза наблюдала играющего с самим собою в карты Начхоза. «What is “Snegurochka”, my darling?», задумчиво уточнил Начхоз, «Починю!» «ЛКС-17», объяснила Диана, «Она не приходит ко мне давно уже даже во сне!» «Что-что?», Начхоз сбросил колоду и обернулся, «Какая ещё элкаэс?» «Ну литий-кадмиевая субстанция семнадцатого поколения!», в нетерпении Динуля сбросила ему ещё одну лишнюю колоду, чтоб быстрее соображал. Но Начхоз, что называется «завис». Тут же выяснилось, что с подобной терминологией в группе вообще никто не знаком. «Это узкоспециальное что-то наверняка!», заметил Иггер, «Дина, эта субстанция твоя по какой инфраструктуре проходит?» «Она не проходит!», сказала Динуля обиженно и от этого строго, «Она приходит. На новый год и во сне, когда у неё в КапеllаN`е дежурство свободное!» «Ну а похожа она хоть на что?», спросил Адер, «Механизм, гуманоид, животное?» «Сам ты, Адер, животное!», Динуля засмеялась, и всей группе уже от этого стало чуть легче, «А похожа она на Стеллс!» «Понятно!», сказал ХуРу, «Это просто кто-то из младшего персонала КапеllаN`а. У них там приняты эти игры с детьми в древние сказки. Это не устройство “Снегурочка” и не вспомогательно-образовательное приложение. Скорей всего это попросту очень милая девочка из КапеllаN`а, которая работает лаборанткой или младшим научным сотрудником и играет с Динулей с самого детства». «Ну а при чём здесь тогда ЛКС?», не унимался Адер. «Это чтобы, когда мы дома, мне легче было бы находить её в КапеllаN`е, когда она не приходит долго, а я соскучилась уже!», объяснила Диана, «Там ещё какие-то буквы и цифры были, но мне и этих хватало всегда. Починишь теперь?» Последний вопрос адресовался Начхозу. «Обязательно!», уверенно ответил Начхоз, хотя и понятия пока не имел, как из окружающей его эпохи починить «очень милую девочку» находящуюся за много веков вперёд. Неожиданно выручил сталкинг. Кроме всего прочего он вернул Снегурочку в Дианины сны. А оброненная Динулей идея обернулась по-зимнему длительным и белым проходом, надолго заворожившим всю группу…

Пролог

В сказочно-ледяном царстве, в заснеженном государстве жил да был в ледяном дворце Дед Мороз. Давно уже жил. Так давно, что и сам даже не мог вспомнить, с каких пор. Снег не таял совсем в его стране и когда над всею землёю проносилась вестница солнышка весёлая Весна, белая Зима уходила тогда из всех краёв спать почти целый год к Деду Морозу в царство вечных снегов. Оттого и звалась страна Деда Мороза Снегландией.

Жил Дед Мороз совсем один в своих чуть ли не в небо вышиной палатах голубого льда. Жил не тужил, потому как забот хватало, и зимой, и летом. Зимой снежил, да замораживал Дед Мороз близкие и далёкие земли, растил сосульки на крышах домов и на бородах у людей, да в радость себе и людям расписывал оконные стекла. Летом же готовил припасы снежные на зиму, пёк из снежков ледяные колобки, да отсыпался на ледяной печке.

И хоть давно не помнил Дед Мороз, сколько зим уже пришлось прожить ему, но день своего рождения отмечал обязательно. Потому как день рождения у него приходился как раз на Новый Год, а в этот праздник его по всем заснеженным владениям ждала детвора, и надо было всюду поспеть с подарками. Больше всего Дед Мороз любил дарить подарки на свой день рождения.

Так бы уж жил Дед Мороз, да жил, но вдруг стало ему однажды горестно в палатах бело-ледяных. Новый Год на ту пору был уже позади, Полярная ночь стояла в самом разгаре, а заметено и сморожено в том году было всё на много вёрст, да надёжно так, что до весны солнышку не управиться, не пооттаивать льдов и снегов. Вот и не шла у Деда Мороза из головы детвора, весело окружавшая его в Новый Год, детвора, с которой встреча впереди будет лишь через год. Дед Мороз ходил по ночам мягким невидимкой в поскрипывающих валенках мимо домишек, заглядывал потихоньку сквозь свои расписные узоры в окошки. Смотрел на лица спящих малышей, да думал что-то и думал себе. А как один раз возвращался уже под обычное утро в свою Полярную ночь, да как полыхнуло перед ним Северное сияние, ярко так, что чуть ли не в луч летнего солнышка. Вот тогда и у Деда Мороза будто свет блеснул внутри – и придумал Дед Мороз внучку Снегурочку.

Вернулся домой Дед Мороз, вызвал дочь свою, Белую Метелицу, и её любимого смутьяна, Снежного Бурана, к себе, в ледяной дворец. И строго-настрого им наказал суметь, раздобыть и принести ему внучку Снегурочку. Дочка Белая Метелица лишь рассмеялась словам любимого отца и согласна была. Снежный Буран же, известный балун и неслух, строптивился и фордыбачил – оттого у Снегурочки озорные глаза.

Как бы там ни было, а стал занят уже в тот год Дед Мороз. Готовился – то одно, то другое придумывал, потому как понимал: вот и ледяная колыбелька, а вот и снежный пух на одеялки потребуется; колокольчиков ледяных одних наразвесил, что и от малого ветерка перезвон…

И вот уже к дню рождения Деда Мороза, к Новому Году следующему, постарались, управились, Белая Метелица, да Снежный Буран. Принесли в подарок Снегурочку, обернув позёмкой вытканной из Млечного пути. Дед Мороз поблагодарил и отпустил с миром их. Снегурочку же в колыбельку, колыбельку на петельку, петельку на сосульку. А сосулька, тонка, да прочна, подвешена высоко под своды хрустального льда в главном теперь покое ледяного дворца. Походил, посмотрел вокруг: спит Снегурочка, колыбелька качается, а Северное сияние почём зря в окна заглядывает. Сходил тогда Дед Мороз, набрал с Северного сияния цветных огоньков, да украсил колыбельки края – как проснётся внучка Снегурочка, а и чуть свет и красота вокруг.

Так и появилась на белом свете Снегурочка – нежно-ледяная девочка с огоньками в озёрах-глазах. И тогда, и потом, да оно и сейчас порой, Дед Мороз у внученьки спрашивал «Как глазами сверкать? Должно горячо?», да больше было уж недосуг – хлопотал теперь вокруг Снегурочки, заботлив был и деловит. А Снегурочка росла в красоту, смеялась Дедушке Морозу, и приводила в порядок дедушкин ледяной дворец. Оно ведь до рождения-то её не было порядка у дедушки: сияние Северное у света лишь на краю, ни птиц, ни зверей, только вольные ветры всё время в гостях среди полутёмных льдов. А с появлением Снегурочки всё во дворце ледяном стало наводиться на новый лад. Уж Снегурочка ещё в ледяной колыбельке жила, а Дед Мороз чуть не всё Северное сияние по всполохам во дворец перенёс – стало ночью светло будто днём. А дворец ледяной виден стал теперь издалека переливами цветными в окошках из льда. Да ветры вольные в порядок привёл – почём зря по ледяному дворцу не гонять впустую и без толку. А как подросла Снегурочка, да из колыбельки ледяной в снежно-пуховую кроватку ушла, так по дороге завела себе и друзей белых, северных, да полярных. И полярная сова водилась со всем своим гнездом теперь где-то в высях ледяного дворца, и полярный волк приходил в гости, и белый песец часто играл в руках Снегурочки, и северный олень рассказывал, что в мире делается. А ещё был Умка. Зверь странный: от медведя белого с белой медведицей произошёл, а не медведь. Потому что маленький был ещё – медвежонок.

Умка был медвежонком маминым и Снегурочки. Поначалу совсем был похож на небольшой снежный сугроб с появляющимися и исчезающими чёрными угольками-глазками. Всё Снегурочку с мамою путал, а маму-медведицу со Снегурочкой, пока чуть не подрос. Он теперь забирался к Снегурочке в постельку и зарывался с носом в снежный пух, Снегурочка обнимала его и так уж пошло, что и уснуть без Умки больше не могла. Шли зимы, и медвежонок Умка рос вместе со Снегурочкой. В три зимы он был уже маленьким увальнем, а когда Снегурочке исполнилось семь зим Умка стал даже немножко больше ростом, чем Снегурочка. Теперь он по ночам прижимал Снегурочку к своему мягкому тёплому брюху, как раньше маленьким белым комочком она прижимала к себе его. Зато на нём стало очень удобно ездить по ледяному дворцу и, если Дедушка Мороз не видел, по дальним ледяным торосам. Снегурочка целыми днями каталась на мягком медвежонке, а, соскальзывая с него, смеялась: «Фу, какой щекотный ты, Умка! Ни за что не буду больше на тебе кататься! Никогда!». И Умка каждый раз так доверчиво хлопал в растерянности глазами, что Снегурочка понимала – в следующий раз она опять не удержится и будет пугать своего любимого друга. Она смеялась и целовала Умку в чёрный носик, только тогда медвежонок понимал, что всё это шутка и на радостях лизал Снегурочку в пушистые снежные ресницы. Этого уж Снегурочка на самом деле не могла от него снести. Она уворачивалась и, смеясь, убегала от Умки и от всех, кто находился поблизости, начиная игру в догонялки по всему ледяному дворцу.

Дедушка Мороз нарадоваться не мог на это чудо, что вышло из-под его добрых рук. Сидел и любовался просто порой на то, как носится со зверятами и ветерками вперегонки по бескрайним залам ледяного дворца его внученька Снегурочка. А то вечером каким выдумает Дед Мороз науку: поймает Снегурочку себе, зверят её тоже рассадит в круг и читает им большую книгу сказок Волшебной Зимы. Попритихнут зверята, Снегурочка на коленках умостится, прижмётся к дедушке, мешая книгу держать, и слушают тогда сказки до поздней ночи. Как снег под валенками Дедушки Мороза поскрипывают страницы книги, когда переворачивает он их, а и книга-то не простая: не бывает того, чтобы сказки в ней одинаковые были, каждый раз сказки другие и новые. Дед Мороз и сам дивился на книгу ту, до чего диковинные сказки сочиняла волшебница Зима! Дивился, да зачитывался, и со Снегурочкой, и со зверятами её. Так бывало уже, и волчата спят, и песята спят, и совята глазами хлопают. А всё говорит сказку им Дед Мороз – пусть себе, и во сне ведь у малышей сказка быть должна. А как Снегурочка уже совсем уснёт, так что примет полу дедушкиного кафтана за Умку маленького и начнёт прижимать к себе – вот тогда Дед Мороз книгу сказок Волшебной Зимы откладывал, брал в охапку Снегурочку, прибавлял к ней Умку её, уснувшего уже тут же рядышком, и всех отправлял спать по правилам: кого куда. Снегурочку в снежно-пушистую постельку; Умку к Снегурочке; волчат и песят по норкам их, под родительский мягкий бок; а совят высоко к потолку – там дежурить и ждать, когда вернётся из ночного полёта мама-сова.

Новый год


Мама Белая Метелица

И по всему дворцу ветерок северный носил Снегурочку с её малышами зверятами. Только в большую комнату Дедушки Мороза дверь всегда обходилась. То ли оттого, что закрыта она была на волшебный манер, то ли оттого, что как-то и не думалось Снегурочке почему-то в её сторону никогда. Странно, конечно, ведь ни одна другая дверь от внимания этого ветра с лазурными глазками ни за что уйти не могла… Но вот так.

А мама Белая Метелица, как залетала в гости к Дедушке Морозу, так бывала и в его большой комнате. Но двери же закрывали плотно-преплотно, Снегурочка привыкла давно и не любопытствовала понапрасну, хотя сама даже не знала и почему.

Но на тот раз получилось так, что мама Белая Метелица спешила очень с порога и дверь то ли не прикрылась плотно, то ли и позабылась вовсе. А Умка ведь он такой – он не разбирал стен и дверей. На что с напрыг-скока своего налетал, то и не стой на пути! С ним Снегурочка два раза в сугробах была, что под окнами ледяного дворца, словно подушки, Дед Морозом были уложены. Подушки снежные пушистые, мягкие, но огромные вот только такие, что из них выбираться до вечера приходилось Снегурочке с Умкою. Вот так и не заметилась дверь не прикрытая, как следовало бы. Снегурочка держала за уши же, и тянула уже назад мишука, и он тормозил на ледяном полу – только всё понапрасну! Как раз приехали и остановились ровнёхонько посереди неведомой той залы-комнаты Дедушки Мороза.

Остановились, и стали у Снегурочки глазки её голубые чуть не с чайное блюдце величиной: сидит мама Белая Метелица у Дедушки Мороза на коленках, будто Дедушка Мороз ей книжку сказочную собрался читать, обняла его за шею и прячется, а не видит сама, что уж поднимает её на сосульке большой, хорошей, прозрачной, какую Снегурочка и не видела никогда… И попадает эта сосулька как раз туда, где у Снегурочки ледышка живёт, а у мамы Белой Метелицы и не ледышка там вовсе, а снежинка кудрявая, вся в витках снежно-белого серебра… Как завороженная сошла с Умки Снегурочка и приблизилась к маме с дедушкой… Видит – скрывается сосулька прямо в серёдочке у снежинки, да, побыв там, снова рвётся на волю… И такой у сосульки чарующий вид, да такая крепкая стать, что Снегурочка взяла ладошкой её своей ледяной, сжала в силу и вырвала из объятий снежинки маминой, тем маму и освободив…

Потянулась освобождённая мама Белая Метелица на коленках Дедушки Мороза, улыбнулась Снегурочке и поцеловала в плечо Деда Мороза. Рассмеялся Дедушка Мороз:

– Это ж как ты здесь, удалая наездница, оказаться сумела? Дверь закрыта была…

– Нет, дедушка, не закрыта… – вздохнула Снегурочка, всё ещё сдерживая рвущуюся из рук волшебную сосульку, и опустила глаза: – А мы с Умкой не знали, что не закрыта. Мы – ехали…

И тут вдруг Снегурочка увидела, что на волшебной сосульке распустился, словно сиреневого льда огранён-аметист. Сияющий гладкими гранями он и был, оказывается, источником всего чарующего обаяния ледяной необычной той палочки. Снегурочка не могла глаз отвести от пылающего холодным огнём аметиста и боялась выпустить из рук сосульку-красавицу, чтоб она не разбилась упав.

Мама Белая Метелица, перекинув белую ногу, встала и погладила Снегурочку по головке, тихонько шепнув: «Не упадёт!..» А сосулька вдруг оказалась дедушкиной. Она росла из белого сугроба пушистых волос и сначала Снегурочка подумала, что хитрая палочка также забралась и к Дедушке Морозу, как она забиралась к маме в снежинку. Снегурочка попробовала вытащить сосульку, но не смогла… Только Дедушка Мороз засмеялся сильней:

– Это, внученька, посошок мой волшебный! Отдать совсем его не могу! Даже тебе! Разве что подержать вот…

Снегурочка, наконец, расцепила сжатые пальчики, и волшебный посошок закачался в морозном воздухе чуть подрагивая. А Снегурочка подняла с вопросом кристаллы глазок своих:

– Дедушка, ты маму хотел превратить? А во что?

Дед Мороз усмехнулся в усы такой внучкиной догадливости, почесал призадумавшись в голове и говорит:

– А что ж, пожалуй! И верно – хотел. Хотел, внученька, птицей сделать её, маму твою. А какой – не упомню уже. Красивой и белой, как снег. Пусть летит!

– Как же, дедушка? – испугалась Снегурочка и к маме Белой Метелице вся подалась и прильнула. Мама же всё стояла рядом и гладила её ласково по голове. – Полетит-улетит, а как мы?!

– Мама не улетит! Никогда, – сказал дедушка уверенно. – Даже птицею. А к тому же я дал бы ей полетать, да налетаться вволю и обратно бы превратил в Метелицу Белую! А летать маме славно должно… Да ты спроси у неё!

Снегурочка посмотрела в улыбающиеся мамины глаза. Мама кивнула и, наклонившись, поцеловала Снегурочку в носик:

– Птицей или ветром лететь… позабудешь всё… и на свете, что родилась!..

Снегурочка взглянула на волшебный посошок и подняла глазки к дедушке:

– Дедушка, я тоже хочу полететь, преврати меня птицею!

– Да какая же из тебя птица-лётчица! – с сомнением покачал Дед Мороз головой и посмотрел на маму Белую Метелицу, будто просил подтвердить.

– Симпатичная, милая, маленькая только… – подтвердила мама Белая Метелица как-то наоборот, словно и не подтверждала, а баловалась.

Она присела рядом со своей ненаглядной Снегурочкой, обняла за хрупкие ледяные плечики и спросила:

– А не забоишься летать?

– Что ты, мамочка! Я летала уже с Умкой. Два раза! Только не далеко. Из окна…

Рассмеялись Дедушка Мороз, мама Белая Метелица и Умка, так и севший на задние лапы посреди ледяных покоев.

– Ну, хорошо! – согласился Дед Мороз. – Только давай уж мы с тобой маму сначала всё ж отпустим в полёт. Она, как-никак, ведь собралась почти, когда вы прискакали, словно шальной ветерок!

Улыбнулась мама Белая Метелица, переступила через Дедушку Мороза и вновь пропустила к себе волшебный посошок, лишь на этот раз повернулась к доченьке своей Снегурочке, чтобы видеть её полыхающие Северным сиянием голубые глаза.

А Снегурочка во все свои ледяные озёрки смотрела на маму Белую Метелицу, туда, где у мамы скрылся искристым сиреневым камушком своим ледяной посошок. Бархатная снежинка мамина как раздвинулась, пропуская в себя посошок, так и осталась теперь тонким колечком на нём. Колечко скользило в странном танце по посошку: то медленно, словно нехотя, подымалось и также плавно соскальзывало вниз, то достигало вершины в одном прыжке, почти отпуская камушек-аметист, и стремительно летело обратно, скрывая весь посошок, то начинало дрожать мелкой дрожью и двигаться маленькими порывами куда ему вздумается.

Мама Белая Метелица вздохнула и вскрикнула легонько. Снегурочка подняла глазки на маму и ей показалось, что у мамы вырастают за спинкой два больших белых крыла – мама Белая Метелица улыбалась, глаза её были полуприкрыты и в них казалось не на шутку разгуливалась полярная вьюга. Снегурочка опустила глаза и увидела вдруг, что у белой снежинки маминой посреди, на самом верху тонкого колечка расцвёл такой же красоты камушек-аметист, как на волшебном посошке. Был мороз-огонёк колечка маленький, чуть заметный, но сверкал ярче и красивей даже, чем мороз-огонёк посошка. Мама вскрикнула ещё раз, сильней. Снегурочка протянула ладошку к ней и взяла двумя пальчиками за сверкающую звёздочкой бусинку снежинки. Колечко затрепетало совсем беспорядочно, губки его будто подтянулись ещё сильней, а мама Белая Метелица подняла к себе Снегурочку и приникла в поцелуе к губкам доченьки. Маленький ротик Снегурочки растерялся, а ручка всё ещё сжимала волшебную мамину бусинку, когда мама легко застонала, распахнула искрящиеся снежным весельем глаза и, оторвавшись сразу и от Дедушки Мороза и от Снегурочки, превратилась в красивую белую чайку, вскрикнула и взлетела ввысь, под своды ледяных покоев. Прокружив там недолго, белая чайка вылетела в распахнувшееся перед нею окошко, крикнув напоследок ещё один раз. Дедушка Мороз и Снегурочка, смотревшие с изумлением ей вслед, перевели взгляды друг на друга и рассмеялись одновременно: превратить маму в птицу у них получилось!..

Снегурочка глянула на свою ладошку вниз и увидела, что она вместо маминой бусинки держит крепко лёд-сосульку дедушкиного посошка. «Какой он смешной у тебя, твой волшебный посошок, дедушка!», Снегурочка присела перед Дедушкой Морозом, разглядывая исходящую волнами лёгкого света твёрдую палочку. Снегурочке вспомнились вдруг почему-то вкусные разноцветные сосульки, которые морозила на отсветах Северного сияния Умкина мама-медведица. Снегурочка высунула язычок и лизнула сиреневый шарик большой сосульки. И шарик поймал Снегурочку за шаловливый язычок. Прихватил будто морозцем и, чуть уменьшившись, прокатился по язычку прямо в ротик и там застрял… Снегурочка только глазки раскрыла сильней, пытаясь взглянуть то на шарик-проказник, оказавшийся в ротике, то на Дедушку Мороза. Дедушка Мороз сдвинул брови, вздохнул и улыбнулся Снегурочке. Сиреневый шарик вернулся к прежним размерам и ротик Снегурочки натянулся тонким колечком вокруг волшебного посошка также, как недавно своим колечком натягивалась мамина нежная снежинка. Снегурочка совершенно ничего не поняла, лишь почувствовала, как хорошо, немного встревожено и необычно начинает потрескивать её маленькая ледышка под животиком… А льдинка дедушкиного посошка забиралась всё дальше и дальше в маленький ротик. Снегурочка закрыла глазки и не увидела, а почувствовала, как задрожал вдруг весь-весь-весь волшебный посошок и в животике словно вспыхнуло маленькое тёплое солнышко… «Ох!», только и сказал Дедушка Мороз, и Снегурочка подняла на него открывшиеся глазки. Посошок стал поменьше и легко выскользнул из распахнутого им ротика, а Снегурочка всем животиком затрепетала и ей даже показалось, что её маленькая ледышка чуть дзинькнула. «Ну забирайся, моя лапочка ели пушистая. Лететь так лететь!», сказал Дед Мороз и взял Снегурочку к себе. Снегурочка крепко охватила за шею Дедушку Мороза и прижалась вся, чувствуя как мороз-огонёк прикасается нежно внизу к ней, к ледышке, будто вмиг ставшей крохотной. Тихо, еле слышно в наступившей полной тишине, когда даже Умка ушки прижал и затаил дыхание, нежно хрустнула ледышка Снегурочки и открылась чуть-чуть. Вошёл маленький посошок, как осветил всё вокруг. Замерла вся собою Снегурочка, а как в первый раз попробовала вдохнуть морозного воздуха, так и самую малость воспарила легко. Закачался под ней посошок чуточку, обессилела сразу Снегурочка от нахлынувшего чувства непонятного, незнакомого, неудержимого. Склонила головку Дедушке Морозу на грудь и показалось – уснула. А сама обернулась малою птичкою, снежной ласточкой и у дедушки спрашивает: «Дедушка, а когда мама прилетит?»

Да времени ждать уж нет, пока дедушка соберётся с ответом! Уж очень получилась мала, да бойка птичка. Сама проведать решила скорее в полёт. И выпорхнула враз из окна. «Мама! Мама!», кричит, а уж чайка снежно-белая ей навстречу летит с высоты поднебесной, с далей заоблачных, «Мама, дедушка и я ждём уже, ждём! Ты когда прилетишь?» «А отгадай!», чайка белая отвечает ей маминым голосом и смеётся: «Взлетело, сокровище?!»

Возвращаться вдвоём, а Дедушка Мороз стоит у окошка, их ждёт. В кафтане белом, когда только успел, да с большим, настоящим уж своим посохом в руке. И над ними ещё улыбается, над Снегурочкой с мамой Белой Метелицей, дело понятное: ведь по форме весь, а не им чета – птицам голым и босым, что только лишь белый, да снежный пух…

Ёлочка

Семнадцать зим обращал внимание Дед Мороз на внучку Снегурочку – росла и взрослела Снегурочка. А уж как исполнилось Снегурочке семнадцать зим, так и перестал обращать. Так и осталась Снегурочка возрастом в семнадцать свои зим навсегда. Уж, бывало, и уговаривала Деда Мороза: «Дедушка, мне бы ещё хоть годик прибавить! Ну, дедушка! Я была бы такая красивая – взрослая!». Но Дед Мороз только смеялся в белую бороду и говорил:

– Ты, моё северное солнышко, и так красивее на свете всех! А годок не добавлю, и не проси!

Зато уже в следующий же Новый Год взял с собой Дедушка Мороз Снегурочку на Ёлочку. Потому как к людям – специально платье для внученьки справил. Платье вышло красивое, лёгкое, всё в голубую искру. Дед Мороз его из покрывала звёздного сам кроил. Из того самого покрывала-то, в котором Белая Метелица, да Снежный Буран Снегурочку подарили-принесли. Коротковат, правда, немного вышел наряд, ну да уж с Дед Мороза портной! А ткань ладная, оторочил снежком Дед Мороз, изморозью приукрыл и как надела Снегурочка – глаз не мог оторвать. Красота! Звёздочки играют, изморозь перебегается, снежок снежинки лёгкие роняет. А Снегурочка смеётся над дедушкой: «Я теперь такая как ты? Это одежда, да, дедушка? Для чего нам небо носить на себе?!» «Ведь пойдём в Новый Год», Дед Мороз её, малую, вразумлял, «А там люди кругом, детвора. Все в кафтанах и зипунах. Не пристало, как здесь, по дворцу, в диадемке одной-то разгуливать!» То в тринадцать ещё было зим, когда глянулось Дед Морозу на две снежинки, опустившиеся на грудь Снегурочки, да на голубые кудряшки под животиком у неё, и сочинил тогда Дед Мороз в какую-никакую одежду внученьке, диадему из лёгкого, нежно-голубого льда с тремя лучиками Полярной звёздочки посереди. Диадемка Снегурочке тогда сразу понравилась, без лишнего смеха. Она казалось и спала бы в ней, но всё-таки неудобно было и Снегурочка на ночь тогда охрану диадемке удумала – Умке в лапы её заворачивала. Благо лапы уже у Умки к той поре были такие огромные и пушистые, что поутру сбережённое сокровище надо было ещё найти, что и было само интересно. Поглядел ещё Дед Мороз на Снегурочку-внученьку и ещё раз порадовался – ведь красавица! Только вот отчего босиком? Посмотрел-посмотрел Дед Мороз на точёные ножки из льда и собрал из оставшихся лоскутков Млечного Пути сапожки Снегурочке. До коленок опушка-снежок, по каблучкам ледяным подковки звёздные, по скосам иней серебряный. «Вот теперь, говорит, Новый Год будет так Новый Год! Детвора-то, поди, как обрадуется, что ты есть у меня!»

И вот подошёл праздник Дедушки Мороза – день рождения на Новый Год. Дед Мороз сани узорчатые наладил, ветров вольных в белых коней превратил-запряг и кафтан выбирал. А было у Деда Мороза два кафтана: рубиново-красный и снежно-голубой. И оттого, какой кафтан выберет себе Дед Мороз в Новый Год, решалось вся зима до самой весны какой будет. Если надел Дед Мороз красный кафтан, то у него и щёки румяные и зима будет с лёгким морозцем, весёлая, солнечная, да быстрая. А вот если выбрался в каком году голубой кафтан, то и щёки у Деда Мороза будут белы, и зима пойдёт буранами, вьюгами, да тьмой-ненастьями до самых тех пор, пока весна не уговорит её остепениться и сжалиться. Ну да в тот год, когда Снегурочке впервые было на Ёлочку, Дед Мороз думал не долго – подпоясал красный кафтан снежным поясом, да в мешок гостинцы-подарки уж тряс-собирал. А Снегурочка тем временем нарядилась нарядная, зверят всех своих собрала, посмотрела на них будто в зеркало: радуются – значит, просто неописуемо красивая! Успокоила всех, рассказала, что с дедушкой на Новый Год, малышей поручила Умке беречь. Натянула уж тогда сапожки и бегом в санки к Дедушке Морозу: «Всё же, дедушка! Уже можно! Вези!» Свистнул Дед Мороз волшебным посвистом, которому Белую Метелицу ещё учил, стукнул волшебным посохом, которым Снежному Бурану неслуху, бывало, грозил, и понеслись ветры-кони залётные, прямо под облака унося, распахнувшую озёрки глаз голубых в восхищении, да чуть приоткрывшую ротик, Снегурочку.

И уж как подгадал Дед Мороз – сколько радости было на Ёлочке и детворе и Снегурочке. Снегурочка и хоровод водила, и прыгала, и плясала с детворой, будто со своими зверятами. А уж этим зверятам на двух лапах только дай! Кувыркались и бегали чуть не почище волчат и песят. Были и умненькие – возле Дедушки Мороза стоять и загадки смешные отгадывать. Словом стал Новый Год новым заново, как Снегурочка с Дедушкой Морозом на Ёлочку пришла. С того раза и повелось – как без Ёлочки. Без Снегурочки Новый Год не Новый Год! Дед Мороз только рукавицами своими развёл: что ж, не зря, выходит, он Снегурочку-внученьку себе такую завёл-полюбил…

Прошло несколько зим. Всё шло ладно, по-прежнему, а вдруг вышла и на ледяной дворец тревога. Дело в лето было, в Полярный день, стало быть. Солнышко по всей земле лёд оттаяло, всё зеленело и радовалось горячим его лучам. Но знало Солнышко границу владений Деда Мороза, к нему в окна дворца все по кругу заглядывало, но не топило ни льда, ни снегов. В эту пору Дедушка Мороз на ледяной печи всё больше отсыпался, а Снегурочка тем и пользовалась: уже где только дедушка дал завет не бывать, так там только и видели! И вот как-то раз на огромном своём мягком Умке пробиралась Снегурочка через дальние ледяные торосы, те вот самые, что Дед Мороз ей перво-наперво, ещё и по малым летам, заповедовал посещать. Странно было, что заповедал, ведь опасности там никакой – они сами, Снегурочка с Умкою, то проверили, и не раз! А с хорошего тороса скатиться на малых саночках или бегать аукаться – ну где такое ещё! Вот на тот раз и доаукались…

Проснулся Дедушка Мороз ни с чего будто встревоженный. Нахмурился, всмотрелся всерьёз, вмиг увидал все владенья свои. И видит: плывёт Снегурочка на сколовшейся в тёплое море огромной льдине, да Умка с ней – в последний момент сноровился запрыгнуть к ней на льдины той край. У обоих глаза наперёд, радостные, неугомонные. Знать не знают ведь, что льдинка растает в тёплом море, а быть тогда как, путешественники? Бедный дедушка!

Чуть не загоревал Дед Мороз, оттого как не мог он в Полярный день нарушать границу владений своих. Ну да горевать было некогда. Свистнул Дед Мороз ветра самого быстрого и как был нараспах, полетел в гости к самому Солнышку. Солнышко даже, было, не признало издалека братца меньшего. «Морозушка, да ты ли это? Уж как рад, сколько лет, сколько зим! Заходи, поморозим-погреемся!» Тут уж Дед Мороз объяснил второпях всю беду свою – пропадает внучка-Снегурочка с Умкой своим, а и знать того не знает, и ведать не ведает. «А и ни к чему!», сказало Солнышко спокойно и веско, как старший брат, «Ни к чему малым знать ту беду! Всё уладим без них. Да и ты, братка-Мороз, обожди меня тут. Не пора сейчас тебе в гости к земле зелёной ходить и потому никак не помощник ты мне. А задача нетрудная, справлюсь сам. Доставлю до сухой земли твоих питомцев».

Взяло Солнышко в подмогу себе южный тёплый ветерок и отправилось Снегурочку выручать. Стал тёплый ветерок льдину, на которой Снегурочка с Умкой оказались, понемножку оттаивать, да в русла рек направлять. А Солнышко помогает лёд топить, когда не управляется ветерок. Сначала в большие реки заводил ветерок, из них вывел в малые, а там и вовсе привёл в ручейки. Снегурочка и Умка даже не заметили, как оказались на зелёной полянке у завала валежника, из которого крошка-родник выбегал.

И смотрят Умка со Снегурочкой: идёт им навстречу какой-то дедушка старенький, кушаком подпоясан, треух набекрень. Увидал Снегурочку с белым медведюшкой и стал, как вкопанный.

– Здравствуй, дедушка! – говорит ему Снегурочка. – А ты куда идёшь?

– Здравствуй, красавица-Снегурочка! – отвечает старичок. – Помирать вот иду…

– А остановился чего?

– Так передумал пока!

– Дедушка, да отчего ж помирать ты хотел? – спрашивает Снегурочка.

– А как быть мне, Снегурочка? Моя бабка болеть принялась, и совсем уходила её тоска. Вот-вот куда невесть отправится. А мне без бабки зачем белый свет смотреть? Вот и решил было…

– Нет, дедушка, погоди! – говорит Снегурочка. – Пойдём лучше бабушку твою выручать.

– Так это я завсегда! – обрадовался старик. – Ежли есть хоть какая возможность!

Села Снегурочка Умке на спину и повёл их старик в деревню людей. Ну, народ, конечно, было на улицу: не каждый день в гости Снегурочка, да на полярном медведе с коровёнку в рост! Но старик им дал окорот, как по делу они шли, а не баловать. И вот пришли в старикову избёнку – лежит бабушка на полатях, дышит лишь чуть.

– Здравствуй, бабушка! – говорит Снегурочка. – Отчего так тоска-болезнь над тобою хозяйничает?

– Здравствуй, Снегурочка! – из чуть сил улыбнулась ей бабушка. – Надоело мне тратить воздух и силы напрасно. За всю жизнь не случилось у нас с дедушкой ни доченьки, ни сынка, ни внученьки, ни внучка. Вот и подобралась тоска, да гложет смерть как…

– Не печалься, бабушка! – говорит ей Снегурочка. – Я вам с дедушкой тогда буду внучкою! Чтоб вам больше не помирать!..

Услыхала старушка, обрадовалась – сразу слёзы из глаз. Со слезами и хворь вся словно ушла. На неё глядя дедушка просветлел, распрямился – почти не старик, а как и раньше был. А Снегурочка и говорит:

– Только я Дедушку Мороза должна предупредить, потому что мы с Умкой давно в пути, а он может быть уже проснулся и волнуется!

И вот принёс на себе обратно Умка Снегурочку Деду Морозу, Снегурочка и говорит:

– Дедушка! Мы были во владениях лета, а там деревенька одна. В деревеньке бабушка с дедушкой чуть не померли от горя уже. Надо их выручать. Я внучкой буду, дедушка, им, пока снова жить не приучаться и не старыми быть!

– Ну что ж! – сказал Дед Мороз. – Надо так надо! Это ты хорошо, внученька, придумала. Только скажи ты мне – как в торосах-то дальних тех очутились вы с Умкою? Я уж думал: проснусь – как найду?

– Дедушка, а мы почти нечаянно! – сказала Снегурочка, чуть не жалобно глядя Дедушке Морозу прямо в глаза. – Один разик! Хотели узнать, как там лёд – не остыл?

Не выдерживал никогда этих синих озёр Дед Мороз, смеялся всегда. Вот и теперь хотел вздохнуть, а улыбнулся лишь в белую бороду и говорит:

– Ну когда не остыл, то бери собирайся, и в путь! Значит, время тебе пришло повстречаться с людьми, да у них погостить. Помогай им во всём, все они – детвора!..

В путь...


Мальчик Пламени

Так и стала Снегурочка жить в деревне у бабушки с дедушкой. Уж они не нарадуются на внучку свою так, что как вновь надумали жить, стали старость свою окорачивать, да приструнять. Оно и то: порой некогда просто болеть, да стареть, как Снегурочка им что удумает, ни с чего и развеселит.

А на Новый Год обязательно Дед Мороз за Снегурочкой в витых санях приезжал. И тогда забирал он Снегурочку – им обоим на Ёлочку надо было спешить, ко всем малышам и повсюду поспеть. Как уляжется, отшумит Новый Год, так Снегурочка на семь дней в ледяной дворец к Дедушке Морозу гостить. А натешаться, нарасскажут друг другу всего, что бывало с ними диковинного, и опять Снегурочка к бабушке с дедушкой до людей, а Дед Мороз до зимушки, дела снежные дальше вести.

И вот как-то раз уж прошёл Новый Год, и побывала Снегурочка у Дедушки Мороза, стало солнышко поворачивать на весну. Но крепка ещё стояла зима. И грянула Масленица. Завела-закружила хороводами, расцвела огоньками весёлых костров, само небо прикрылось солнышка блинчиком.

И сговорилась в тот год Снегурочка с подружками-девушками через костёр прыгать, совсем было уже собрались, ан нет. Оказалось-то, что в первый раз как прыгнуть через костёр, так нужно только одной быть и не испугаться его огня. Снегурочка хоть и не из пугливых была, а как узнала, что покинут её девушки, всё ж дрожала немного ресничками. Приготовили в лесу, на полянке в затишке подружки всё. Разложили костёр. Привели Снегурочку, на опушке оставили и говорят: «Ну, уж дальше сама ты, Снегурочка! Нас не может быть здесь. Ты не бойся совсем костерка!» Сказали и вмиг растворились в темноте лесной позади.

Уже вечер-то шёл поздний совсем. Звёздочки вовсю по небу. Смотрит Снегурочка – костерок едва только теплится посереди полянки. Подошла поближе и видит: лежит Мальчик Пламени, на звёзды смотрит, ручки-ножки полешками попривязаны на краях костерка, а в самом сердце лишь чуть огонёк разгорается. Как увидел Снегурочку – полыхнул и немного ярче стал огонёк. Приподнял головёшку-то Мальчик Пламени и просит жалобно тоненьким голосочком:

– Отвяжи меня, милая Снегурочка! Меня девушки-подружки твои привязали за ручки, за ноженьки. Оттого, говорили, что балованный. А я ведь нет!..

Сжалось сердце Снегурочки в ледяной осколочек, так жалко Мальчика Пламени. Сняла полешки у него с ручек-ножек и подложила их к огоньку. Заметался, ожил огонёк, языками красивыми, многими. Рассмеялся Мальчик Пламени, приподнялся, сел, потягиваясь жарко-лакомо. И одним язычком, не утерпел, поцеловал Снегурочку в ледяную босую пяточку.

– Ой, ведь больно так! – изумилась Снегурочка, глядя на затронутую пяточку.

– Прости, Снегурочка! – озорно сверкнул огонёк и чуть приутих. – Не удержался! Я боль уберу…

И качнулся язычками самыми длинными, светлыми, обнял ледяную ножку Снегурочки. И не стало боли совсем. Лишь тепло необычное льётся от самых лодыжек, как речка бежит. Улыбнулась Снегурочка Мальчику Пламени, присела с ним рядом и подбавила полешек ещё ближе к сердцу его.

И говорит Мальчик Пламени:

– Разреши-позволь мне, Снегурочка, поцеловать твою левую ножку!

– Зачем? – удивилась Снегурочка.

– Видишь ли, – говорит, – нельзя прыгнуть тебе через меня никак, пока левую твою ножку не поцелую!

А уж сам разгорается, глаза искрами, огонёк по всему.

– Ну, хорошо… – отвечает Снегурочка.

Наклонился к ней Мальчик Пламени и тронул лишь язычком огня левую ножку Снегурочки. Показалось Снегурочке, что вокруг зазвенела земля. И горячо её ножке и щекотно невмочь. Засмеялась, отдёрнула левую ножку Снегурочка, а Мальчик Пламени ей говорит:

– Разреши-позволь мне, Снегурочка, поцеловать твою правую ножку!

– Нет, наверное! – говорит Снегурочка.

– Почему?

– Потому что щекотно и кажется… что земля вся тихонько поёт…

– Но, Снегурочка, – говорит Мальчик Пламени, – если не поцелую я твою правую ножку, то не сможешь ты прыгнуть через меня!

Улыбнулась Снегурочка, согласилась, да покрепче закрыла глаза, чтоб щекотки бояться. А щекотки и нет! Обвил язычок Мальчик Пламени правую ножку Снегурочки и показалось ей, будто ножки сами бегут, и уносят её далеко-далеко, а она не может их остановить, лишь ветер в лицо. Открыла глазки Снегурочка – нет, на месте всё. Мальчик Пламени смеётся ей весело, да в силе своей начинает разыгрываться. «Разреши-позволь», говорит, «мне, Снегурочка, поцеловать твоё левое плечико!» Снегурочка немножко в растерянности. «Ну, пожалуйста… говорит. А это тоже нужно же?» Мальчик Пламени с улыбкой к плечику её левому прикоснулся язычком, и словно пропало всё вокруг.

…только лёгкий ветерок по волнам… бежит-качается скорлупка-судёнышко по быстрой речке… чуть не опрокидывается, а летит и летит вперёд…

Очнулась Снегурочка – Мальчик Пламени рядом и обнимает нежно её:

– Разреши-позволь мне, Снегурочка, поцеловать твоё правое плечико!

Не в силах и слово молвить Снегурочка, прижалась к Мальчик Пламени, а он развернул её к себе и тронул огонь-язычком правое плечико. Вздрогнула, загудела земля, словно чуть подалась под ногами. И видит Снегурочка выходит из недр земли огромный свирепый огонь. Распахнула Снегурочка навстречу ему озёра-глаза и засмеялась: «Ты зачем пришёл?» А свирепый огонь обернулся в котёнка игривого и уж вьётся у ног, трётся ласково, урчит и мурлыкает рыже-пламенный, да теплом выше просится. Пробежал-взметнулся к самому ушку и говорит: «Разреши-позволь мне, Снегурочка, поцеловать твоё сердце…»

Снегурочка чуть не заплакала: как достать огоньку до самого сердца? Но Мальчик Пламени был над нею уже, и в ней, и кругом… Держал осторожно в ладошках-всполохах осторожно сердечко Снегурочки и целовал, едва касаясь огнём… Закрыла глазки напрочь Снегурочка, чувствуя, как начинает таять льдинка сердечка её в горячих руках Мальчик Пламени, и как вся она превращается в светлый пар, возносящийся в прозрачное звёздное небо…

Маха и Вика

Радуется, веселится, шалит нынче Ёлочка – ведь Новый Год! Скачет-прыгает вокруг Ёлочки потешная детвора: поди разбери, мальчонка то зайчонкай стал или, наоборот, заяц в гости на Ёлочку, да для смеху и нарядился в мальчика. Снежинки есть, хороводят вокруг чудо-ёлочки, да не пускают до времени зайчонку конфеты на ёлочкиных лапах поближе смотреть. Вот мишутка пришёл ростом маленький, ушки пушистые, тоже смотрит внимательно и говорит: «А шишки тут у вас есть? Подайте-ка мне, посмотрю – как вы, правильно шишек наделали?» Ну да кто же мишутке те шишки даст, когда не настала пора… Поворчал мишутка и спрашивает: «Где же Дедушка Мороз со Снегурочкою? Мне б Снегурочка шишку дала!» Когда тут и все спохватились – пора ведь совсем! Стали в кружок вокруг Ёлочки и ну Дед Мороза звать – где же ты!

И вот замела-закрутила пурга, да утихла враз. А из снежного вихря показались сани Дедушки Мороза, стоят кони белые, снежными гривами трясут, бьют ледяными копытами, белым дымом из ноздрей пышут. И выходит из саней Дед Мороз: как положено и подарков мешок, да кафтан добрый, красный на нём – будет лаской зима. Только видит его детвора: не смеётся зачем добрый Дедушка наш Мороз? Растерян будто бы. Да ты Дедушка Мороз откуда приехал так? Где улыбку забыл-обронил? Когда глядь – а ведь нет с Дед Морозом Снегурочки. «А Снегурочки… нет…», зайчонка из маленьких пролепетал и умолк. Как же так! Так не может быть, да и ни к чему! Где ты, добрый дедушка с глупым лицом своим, Снегурочку нам потерял? Новый Год же идёт, а без Снегурочки нам под Ёлочкой смеяться как? Улыбаться зачем?

Лишь развёл руками опечаленный Дед Мороз. Говорит, так и так, запропала неведомо внученька Снегурочка. Царь Кащей её похитил у огонька, огонёк же погас, лес потемнел. Присел Дед Мороз на пенёк под Ёлочкой и пригорюнился. Не сыскать ему, старому, свою радость белоснежную… Встревожились малышня зайцы с белочками –Снегурочку выручать надо! У Кащея-царя неизвестно ведь – есть ли Ёлочка? Вдруг Снегурочка плачет-грустит, хоть такого никто представить не мог, но для пущей охоты придумалось им. И вот подходят тогда к Дедушке Морозу героя два, как старшие: Маха с Викою. Маха маленькая, глазки вострые, тёмные как новогодняя ночь, только по звёздочке в глубине искрится, ещё бантика два: хотела стать белочкой, а тут вот какие дела… Вика умным мишуткою был, тем как раз, что шишки умел проверять, а теперь стал обычным почти с виду малышом, только очки из кармашка достал и надел: так всегда его папа делал, когда очень задумывался. И говорят Маха с Викою Дед Морозу: «Не печалься зря, Дедушка Мороз! Мы Снегурочку выручим! Только если мы к Новому Году не успеем вернуться, то считайте, пожалуйста, нас за мишутку и белочку!» «Как же так?», Дед Мороз говорит, «Ведь царь-Кащей…» «Не тревожься, Дедушка Мороз!», говорят Маха с Викою, «Если Снегурочку похитил, то какой из него царь уж теперь… Мы уходим – Снегурочка ждёт-печалится там, наверное! Нам пора!» Видит тогда Дед Мороз – впрямь героев уже не удержать. И говорит тогда им: «Ну, что ж! Раз решились, то дело отважное! Только я дорогу вам окорочу, чтобы вам время зря не терять. Есть одна тропинка заветная, по которой мне самому уж давно не пройти, а вам в самый раз будет. Эта тропинка и куда надо вас приведёт, и обратно доставит вовремя. Идите, внучата мои ненаглядные, я вам в помощь силы добрые созову пока, да вовсе малых малышат развлеку тут загадками, чтоб им за вас не переживать, да по Снегурочке не кручиниться почём зря!»

С теми словами опёрся Дед Мороз на посох свой, встал, да к Ёлочке подошёл. Погладил осторожно, покрылась Ёлочка лёгким инеем, чуть дрожит. Зазвенели игрушки с шишками, да сосульками на ветвях. Коснулся лишь ласково Дедушка Мороз мягких лап, и приоткрылась в Ёлочке тропинка едва заметная, тёмная, прямо к Ёлочке вглубь. Волшебство! – замерли Маха с Викою. Вика Маху взял за плечо: «Не боись, Маха! Видишь, где теперь в прятки играть?» Маха к Вике прижалась поближе, на всякий случай: с Викой не страшно, Вика в очках!.. Вот тогда собрались с духом, взялись за руки и скрылись – осторожно вошли под пушисто-тёмную сень и пропали под Ёлочкой…

Юный лес


Волшебная ночь

Они оказались в осенней хвойной чаще и, выйдя из-под больших мохнатых лап красавицы-ели, осматривались с интересом в этом совсем незнакомом лесу Кащеева царства.

– Красиво!.. – сказала Маха негромко и сжала Викину ладошку.

– Только почему осень? – спросил Вика.

– Наверное, чтоб нам не замёрзнуть тут с тобой! – предположила Маха. – Вик, тебе понравилась волшебная ёлочка?

– Ага!.. – Вик чуть вздрогнул и улыбнулся. – Только это не волшебная ёлочка. Это локальный тоннель сквозь гиперпространство!

– Ты не шутишь?

– Почти никогда!

Маха с уважением на грани затаённой иронии покивала головой. Вик поправил очки и сказал: «Идти надо по солнцу!»

– Правильно! – поддержала Маха. – Я тут вот под Ёлочкой волшебный клубок как раз нашла, он на солнце похож. Давай, Вик, по нему пойдём!

Вика внимательно посмотрел на сверкавший клубок у Махи в руках.

– Ага! – сказал он. – Это именно то, что нам нужно. Автономный модуль-навигатор. Запускай, Маха!

Покатился клубок-колобок по неприметной тропинке в лес, Маха с Викою вслед за ним – не отставать. А дорога по Кащееву царству неблизкая, ведёт и ведёт их клубок, уж дело к вечеру. Вот Вика и говорит:

– Видно, Маха, в лесу заночевать придётся! Смотри, уже скоро темнеть начнёт, а дорожка всё не кончается. Будем как?

– Будем просто! – Маха в ответ. – Вот полянка у нас на пути. Так я по лесу хвороста наберу, а ты делай домик. Мы всю ночь в нём будем жить.

Сказано-сделано. На полянке той, лишь приметной чуть, и остановились. Маха хворосту принесла. Вика сплёл две стены, да по углам у полянки сложил четыре навала-костра. Когда звёзды по небу просыпались, зажёг все четыре и – в дом. А там Маха сидит, ноги босые под себя спрятала и на звёзды смотреть – открыт рот. Посмотрел Вик на её губы приоткрытые – не выдержал. Поцеловал и рядом присел. Стало осторожно в доме светать: все четыре костра разгораются, искры в небо летят, им навстречу звёзды порой – ночной хоровод. «Вик, ты видел когда-нибудь комету?», Маха спрашивает. «Видел», Вик говорит, «На тебя похожа. Тоже с косой» «Викаир, а комета красивая?» «Очень. Только ты, Маханька, отвлекаешь меня. Я ведь что сказать-то хотел тебе давно: я люблю тебя! Как ты думаешь – это не шутки ведь? Любовь всё-таки…» «Вы, Виконт, мне признавались вчера!», Маха не Маха теперь, а королева Виктория, «Но с тех пор вы любили двух фрейлин моих и одну стрекозу с разноцветными глазами, что была вами поймана и никому не показана, даже мне! Изменяющий королеве – изменяет стране!» «Был не прав! Вспылил! Ваше величество, не велите казнить! Разрешите коснуться руки!» Маха спешно подобрала к себе не только руки, но и ноги поближе ещё: «Ах, Виконт! Вами столько была искушаема, что не знаю теперь, как возможно с вами и говорить! Коснитесь, конечно, но где?» «Изгиб локтя с внутренней стороны подойдёт, пожалуй…» «Нет-нет! Только не так быстротечно… Вы грубы и неотёсанны, мон сеньор, простите уж за мой из-за вас нервный срыв!.. Но, подумайте сами! Возможно ли?!.. Такое… так… Разве что плечико… Один раз! Очень быстро и незаметно почти!..» Маха скинула бретельку с плеча. Вик глаза немного прикрыл от счастья и губами коснулся Махиного плеча. Уж костры разгорелись вовсю. Пламя дикое первобытными отблесками заиграло сквозь стены домика. Принося тёплый запах родного уютного дыма. Ярко всполохами тревожа память далёкую, глубокую, тайную. Хорошо стало в домике из двух в звёздно-огненных узорах стен. Маха все позабыла слова, запрокинула голову, сквозь закрытые веки небо наблюдать, да лишь чуть улыбка по вздрагивающим тревожно губам. Викаир целовал, нежно трогая за покров незаметных пушинок на Махи плече. Губы у Викаира горячие, а так бы Маханька всё снесла. Но не удержалась, вперёд подалась, да, Виконта обняв, нашла губы его губами своими. Вика только глаза распахнул. «Королева! Но так!..», уже позже немного, избавившись и чуть обиженно прямо в глаза Викар Махе, «Вы – тиран, моя нежно любимая?!» Маха вся улыбается. «Пожалуй, вы правы, Виконт! Мне весьма и весьма надоело это извечное придворное этикет-слюнтяйство! Я теперь королева-война! Трепещите и можете поцеловать меня прямо в туда!..» «В туда??? Королева, но…» «Вы не поняли если, Виконт, ещё – это приказ!» Понурый Виконт… Побрёл с головой ниже плеч. Приговор! Где тут, Маха, у вас было платьице? Маха платье чуть в сторону – вот красота, чем оказывается ноги босы кончаются!.. Взглянул Вика вслед огненным всполохам по тоненьким ножкам Махиным и онемел: таких нежных форм он от жизни и не ожидал!.. «Маха, я тебя люблю!» «Я не Маха, Вам, я – королева-война!..» Да какое уж там! Вике взгляда не отвести, как завороженный приближает лицо, да лишь шепчет о чём-то понятном только ему, слегка очумев. Маха стройные линии ног тогда в стороны: вдруг как Вике видно не всё, так он и волнуется, вон, обезумел весь! Но Вика уже рассмотрел и пришёл. Целоваться с любимою девочкой в … – этого он не понимал! Расценивал как излишнюю жёсткость и принимал только лишь, как одну из несносных, но необходимых жизненных реалий. Как в ночной туман с головой, окунулся и словно пропал… Вики нет… Лес растаял вокруг… Ночь светла… Только небо ночное бескрайнее качается звёздами со всех сторон… «Ах!», Маха вздохнула раз. И ещё, и ещё, и ещё… «Ах! Ах-х! А-ах! Витенька, мой родной! Дорогой! Я не могу больше!!! А-а-ага-ааа!!!»…

Стало небо немного видать, лес вернулся, как из тумана всё – Вика возвращался домой. Смотрит – Маха сидит, пытаясь уснуть, позабыв смежить веки... «Маха, Маханька, ты не спи без меня! Вдруг как холодно!» Маха тесно прижалась к нему – тёплый Вики живот, приоткрыла глаза: танцует огонь сквозь стены в домике. Вика Маху покрепче обнял, губы ближе придвинул к ней, и уснули тогда уже до утра…

Тётя Яблонька

Утром встали Маха с Викою засветло. Лишь чуть край неба был тронут рассветом, были они уже в пути.

– Вот смотрю на тебя и любуюсь всё! – потешался над Махаю Вик. – Это ж где нам в семь лет выдают вот такие вот чудеса? Или ты подумала, Маха, что бантики это? Тогда так и скажи – смеяться не буду…

– А что? – Маха порой тоже доверчивая. – Чем тебе, Вика, бантики мои не увиделись? Или они не краса? Или может быть я?..

– Да нет… Просто это не бантики! – Вика серьёзен, очки по переносице пальцем подвинул вверх – вот как такому не верить?

– Как – не бантики?

– Просто!.. Это, Маха, две птицы-процептицы! – у Вики даже дыхание захватило, когда он понял вдруг, что шутки шутками, а только что он сказал чистую правду: две птицы прелестницы, очень удачно притворившись в Новый Год бантиками, прекрасно чувствовали себя в Махиных волосах, перещебётывались и дрожали вовсю голубыми крылышками. Вика приостановился озадаченно: – Маха, ты где их взяла?

– Вика, брось! – Маха Вику за руку с собой. – Будешь Маху пугать – испугается. Надо будет меня утешать…

– Да? Ну, ладно… – Вика спорить дальше не стал, да только шёл, а нет-нет и посматривал на щебечущих Махиных птиц-процептиц.

И вот идут они себе и идут. К полдню дело пошло, когда заприметилась Махе та яблонька. С одного взгляда глянулась. Листков лишь половина на ней осталась уже, а всё же листочки зелёные. А сама вся яблонька яблоками наливными, розовобокими увешана. «Вик, давай отдохнём мы под яблонькой!», говорит Маха Вике. «Маха, надо бы нам спешить… Не за горами зима…», Вика задумался тоже, на яблоньку глядючи. Да только яблонька такая красавица тихая была, что не стоило Махе большого труда Вику уговорить. Забрались под ветки яблоньки, присели к стройному её стволику, и Маха уснула лишь чуть почувствовала мягкую землю под собой.

И видится Махе сон. Будто подходит к ним милая девушка, ветви яблоньки в стороны и садится рядом с Маханечкой. Кладёт Маха головку девушке на плечико и так спокойно, уютно с ней. Улыбается девушка и подаёт Махе яблочко розовобокое. Маха пробует и не нарадуется: нежный вкус, неземной, волшебное яблочко. Только от яблочка хвостик у Махи упал. Упал хвостик от яблочка на траву и бежать! Смотрит Маха, а это не хвостик вовсе от яблочка, а маленький крошка-гном с ней балуется – подмигивает, уморно кривляется и Маху зовёт с ним в прятки играть. Это Махе легко – где тут спрятаться? Да уж больно проворен, да мал оказался гномик-малыш. То под Маху нырнёт, то за стволик у яблоньки спрячется, то по веткам куда убежит. И тихонько над Махой смеётся-аукается…

А тем временем Вика сидел-сидел, Маха на коленках спит у него, он Маху гладил-гладил легко по головушке, да и тоже сморило – уснул. Только сон у Вики другой. Вика стал во сне – воздухоплаватель. И не просто там как, а теперь Вика будто бы настоящий воздушный шар лёгкой конструкции. Как положено он сначала лежал, спал просто себе, потому что в нём не было лёгкого газа. Потом стали его наполнять тёплым воздухом, костерок под ним малый, чтоб грел. Стало Вику наверх забирать. Распрямился, воздух уже до предела набрал, только греется, да в небо рвётся, чем дальше – сильней. Как готов стал к полёту Вика воздушный шар, так и отпустили его. Полетел Вика так высоко, что внизу лишь одна красота вокруг, а рядом с ним простираются белые облака, чуть похожие на него. Хорошо! Высоко…

Гномик совсем раздразнил Маханьку. Рядом прячется, а не найти. Наконец, исхитрилась Маха – ладошками прикрыла гномика на траве. Да приставила ушко послушать – как он там? А гномик прыгает, толкается в ушко и просится жалобно: «Маха, Маханька, Маханечка, отпусти!» Тут Маханечка и проснулась. Только чуть огорчилась, что гномика толком разглядеть не успела, как слышит вдруг – ей и впрямь что-то в ухо толкается. Приподняла Маха головушку в удивлении и… «Ага!», подумала, «Так вот куда ты на этот раз спрятался!» Вика спит сидит возле яблоньки, а и не знает совсем того и не ведает, что к нему под живот гномик проник и упрятался в шортики. «Ну ничего…», Маха думает, «Теперь знаю я, как тебя ловить! Не уйдёшь…» Осторожно, не потревожив Вику, шортики опустила и поймала опять себе гномика в ладошки. А он тёплый, смеётся над ней, аж дрожит немножко. Махоньке не по нраву такое с ней обхождение. «Ты чего расхихикался?», сжала крепче его в кулачок, чтобы знал, как хихикать над Махонькой. Только не унимается гномик совсем, ещё пуще его разобрало, бьётся уже просто в беззвучном своём хохоте у Махоньки в ручке, даже весь покраснел от смеха натужного! Маханечка тут и не выдержала: взяла и прикусила чуть его за надменную голову. Смотрит: нет? Не обиделся? Вроде нет. Только лишь покраснел ещё сильней. Стало стыдно, наверное, всё-таки… Помирилась Махонька с гномиком, отпустила: «Ну, ладно, иди! Только впредь не попадайся мне!» И вдруг видит, а гномик влюблён… Так, наверное, сильно успел полюбить её, что не хочет уже уходить! Стоит, смотрит на Маху влюблённым глазком и с места не трогается. «Ты чего?», подтолкнула Маха его, «Ну, иди же!..» Качнулся в отчаянии только и… никуда. «Что же делать?», Махонька в панику. А у гномика слезинка на глазик навернулась вдруг: «Пропадаю по тебе, моя Маханька! Выручай…» «Что ты! Что ты, милый мой гномик! Не плачь!», Маха гномика целовать, слёзку вытерла язычком, да по щёчкам его давай гладить губками нежно, «Ну! Расплакался, маленький!» Гномик сразу ожил, затрепыхался – вновь смеётся. Теперь не над Маханькай, а от веселья и радости просто так… Маха видит – ему хорошо – так и так уже его целовать давай, и в щёчки, и в шейку, и в подбородочек. Зашёлся гномик, не выдержал, стал дрожать от любви у Махоньки в кулачке. Маха почувствовала, облизнулась сама, взяла губками гномика за головку вновь, только в этот раз нежно и ласково, да крепко губки на шейке его и сдвинула. Тесно стало в губках Махоньки гномику, запыхтел, поднадулся, трясётся весь в ротике. Да как вспыхнет фонтанчиком, будто решил поиграть с Маханькай в рыбу-кит…

«У-умх-х!», потянулся Вика во сне от нахлынувшей волной радости. Да как вздрогнет, на Маху взглянул и воскликнул: «Что ты, Маханечка, натворила! Я же мог так взорваться, как облако, проливным дождём! Я же, Маха, теперь воздушный был шар!» «Проливным дождём?», смотрит Махонька, «Нет, Вика, не было никакого дождика! Только разве что речка…» «Речка?», Вика оглядываться. «Да ты всё равно не поверишь!», Маха ему, «Молочная речка. Кисельные берега…» «Да ну тебя!», улыбается Вика, не верит ей, знает точно – что с Маханьки взять! «А чего мои шортики на коленках делают аж?» «А это я гномика ловила!», отвечает Махонька. «А, ну ладно тогда!»

Отдохнули под яблонькой Маха с Викою и уж хотели дальше идти, а им яблонька и говорит: «Маха с Викою, добрые малыши, помогите, пожалуйста, мне снять мои яблочки!» Смотрит Маха, а перед ними та девушка милая, что во сне приходила, стоит. Маха только о гномике забывать начала, а тут вновь вспомнила и улыбнулась яблоньке: «Тётя яблонька, а ты видела, да?..». «Ну, конечно…», улыбнулась тепло в ответ яблонька, «Ты пока не проснулась, так это я и играла с тобой крошкой-гномиком!»

Стали Маха и Вика помогать яблоньке розовобокие яблочки её снимать. Указала им яблонька под пригорком ямку, куда яблочки они и складывали. Как собрали все, глядь, а яблочек-то и след простыл! Не иначе ямка волшебная. Вик головой покачал только: не понял, видимо, до конца. А Маха спросила у яблоньки, яблоньки им и говорит: «Это Невидимка там трудится, да относит яблочки далеко…». «Невидимка!», Вик ни с чего себя хвать по лбу – озарение: «Точно! Стелс-транспортёр!». Маха только два вопроса в глазах вместо звёздочек. «Маха, это просто!», ей Вик объяснил, «Здесь точка-станция молекулярной стелс-транспортировки!». Маха поняла. Что дальше лучше не спрашивать. Вновь вернулись на место в глазах её звёздочки.

Поблагодарила их яблонька на дорожку, обняла. Поцеловали они её в розовые щёчки-яблочки и отправились Маха с Викою дальше в путь.

Чара-сень


Котенька

И вот идут они всё дальше и дальше, стало снова понемногу вечереть. Темнеет лес, да всё гуще и гуще становится. Выбирает клубок золотой тропинку едва, да чуть светится. А деревья такие высокие вокруг стоят, что от неба вверху лишь клочки полутёмные. И не попадается уже по пути ни полянок, ни даже прогалинки малой какой. Идёт Вика и думает – надо Маханьку взять, да спросить, что же делать в ночь. Когда глядь: едет Маханька на коте верхом. Кот чёрный, большой, словно небо ночное льётся под ней. Сила лапами переливается, а лапы – мягкие; глаза то прикроются, то сверкнут, а в глазах – огонь. Едет Маханька на шёрстке искрами – позабыла всё, только жмурится блаженно, сжимает в своих кулачках уши котеньке, да улыбка по губкам её чуть проскальзывает в том полузабытьи. Обернулся Вика вперёд и дальше пошёл – нет вопросов у него больше к Махоньке… «Я вас к печеньке отведу…», вдруг мурлыкнул кот Вике на ушко, Вика и успокоился. «Она, печенька – добрая… И тепло будет вам с ней, и светло… Вика, мур-р-ррр!..» Словно вдруг обожгло легко: языком горячим от коленки до попы Вику лизнул и дальше рядом идёт – Маху-Маханьку надо везти… Маханька же от котика потеряла дар речи уже, прилегла по спинке к нему, в ушко шепчет ему чудо-песенку: слов в ней нет, а понятна та песенка котику, котик жмурится, да трётся с Маханькой Вике о бок… Вика чувствует, будто и у него уже от того котика дыханье захватывает, а только стало недосуг: чуть рассвело впереди и видит Вика – печка-красавица… Формы белые, пышные, печёт пирожки, да вся светится. Обернулся Вика и… «Маха, где же коток?» «Какой коток, Виканька?» Веселится Маха вовсю: вот и к тёте печке пришли, и Вике что-то уже померещилось к вечеру! Не успел, одним словом, Вика и выяснить ничего – было некогда. Маха крепко кувшинчик прижала к себе и к печке побежала времени не тратя. Вика за ней.

– Добрый вечер, тётенька печка! Ой, как тепло! – это Маха скорее обрадовалась.

– Здравствуйте, мои дорогие! Только какой же вечер, когда уже добрая ночь! Это ж где вы так долго задержались, мои хорошие? – печка в ответ улыбается уже с Махаю на руках.

– Котик Маханьку вёз… – подобрался и Вика под другую тёплую руку тёти печеньки, под мягкий бок.

– Ах, котик! Котенька-коток? Ну, это понятно тогда. Котенька-друг покатать, что и не спрашивай… А сестрёнка-яблонька мне уж давно прислала с голубкой весть, что идут Маха с Викою… Так я уж жду-жду…

Очень вкусно от тёти печки пахло хлебушком свежевыпеченным, Вика и не удержался – кусь тётю печку за мягкий бочок. Рассмеялась тётя печенька, чуть охнула: «Виконька! Больно-щекотно же! Ну, как? Вкусная?» Да захлопотала тут же: «Вы мои же голодные! Забирайтесь наверх, там тепло. Вот я вам сейчас выну уже пирожки!» Забрались на печку вдвоём, тётя-печенька вынула пирожки, да тоже к ним. Осторожно у Махи из рук кринку-кувшинчик взяла, приоткрыла, а там сметанки не почат край. Вот что котенька-друг учудил им в подарок, оказывается! Звёзды в небе смеялись над ними уже вовсю, а они всё сидели, облизывались от тех вкусных печкиных пирожков, да от сметанки чудесной котиковой…

Тётенька Печка

А на залакомку вкусную себе Маха устроилась у тёти печеньки между мягких ног. Лизнула один раз, другой, вся зажмурилась: так понравилось... И давай тётю печку лизать. Вика смеётся над Махой: «Маха балованая!» А тётя печка вздыхает чуть слышно и спиной льнёт к печной трубе, опирается. Вика гладил-гладил, касаясь лишь чуть, по головушке свою Маханьку, да оставил потом, обнял-охватил руками тётеньку печку и спрашивает тихо на ушко у неё: «Тётя печка, можно я сисю у вас пососу?» «Можно, конечно же, Виконька!», тётя печка улыбнулась тепло, в неге вся исходясь, коснулась разрумянившейся щёчки Викиной губами и скинула с плеча белого, сдобного, рукав лёгкой расшитой рубахи своей… Вика слегка ошалел: грудь молочная, белая, мало не с его буйну головушку величиной!.. Взял руками, потрогал – мягкая. Тёплая, приподнял чуть в ладошках – какая пышная, а не тяжела… Да под сподом уж как горяча! Вот, оказывается, как выпекается хлебушка… Очень нравилось Вике всё целовать, а горячий сосок… Вот очень крупна в этот год клубника была… Что не каждую и в рот положить удавалось… Многие в ловкости соревновались: чтобы в рот положить, а сок не упал!.. Вот такой был клубникой горячий алый тёти печки сосок… Спел, да надут млечным соком… Вика даже и пальцем притронуться побоялся: вдруг как не убережёт – брызнет сок. Или не убережется сам, ещё палец внечай обожжёт! Взглянул Вика на чуть слышно охающую, да тепло улыбающуюся тётю печку и взял в рот, не мешкая, сразу целиком этот клубничный сосок. Брызнуло, потекло тонкой струйкой молоко тёти печкиной нежности. Получилась клубника со сливками: эх, облизнуться бы! Да никак – полон рот… Тем же временем Маханьке тоже немножко капнуло с губок на губки, да не в первый раз уже – Маха очень старалась, стремилась, чтобы тётеньке печке охать уже быстрей… Тётя печенька не знала уже куда себя и девать: улыбалась бы шире-теплей, да уж некуда!.. Только ножки белые в стороны, да Махоньку по головке успевала чуть… Вика выпустил изо рта им помятый сосок, как младенец сердито обслюнявил весь: «Больше всё! Не хочу!..» И вытер его всем собой уже, когда потянулся всем телом по тётеньке печке… И на ушко ей что-то лизать, осторожно, самым кончиком язычка, очень ласково… Тётя печенька и не выдержала… Доигралась, Маха, в чаёк?!. Доигралась, конечно… Ворвались горячие ручейки Маханьке в ротик – держись, Маханька!.. «У-умм!», заворчала Маханька: пить хочется, а не хочется тётю печеньку отпускать, так бы и уснула с ней… Бедная тётя печенька! Наулыбалась им с Викою: вот вырвался глубокий вздох и слезинка блеснула в глазах… «Тётя печенька! Тётенька печка! Не плачь!», утешает уж Вика, целуя тётеньку печку в ротик, «Я сейчас этой Махе скажу, чтоб не мучила! Маха, ты что?!!» Рассмеялась тётя печенька и Вику в ответ прямо в рот – чтобы знал, как потешаться над девочками!..

Поостыла чуть печенька в полумрак. Улеглись, наконец, Вика с Махонькой под тёплые бока тёти печки, да и уснули накрепко. Только Маха всю ночь нарушала покой: выбирала где место получше. Искала-искала, а лучшее место казалось всё чуть в стороне. Уже и с одной стороны у тёти печки Маха была, перелезла и на другой оказалась, между Викой и тётей печенькой, и обратно, да наоборот. Да всё никак, провозилась-промешкала почти до утра. Уже стало светать еле, когда Маха себя обнаружила между Викой и тётенькой печкой ногами вверх. На ту пору же, как по-утреннему, караулил Вику штык-часовой. Ходил, раскачиваясь, в своём глухом капюшоне прямо перед Махиным носом. Тогда только Маханька и успокоилась. Взяла его как себе детскую соску в рот, пососала чуть-чуть и заснула уже глубоко, позабыв про всё…

Проснулись Вика и тётя печенька, когда высоко забралось в небе солнышко, глянули, и давай потихоньку над Маханькой улыбаться: будить не решаются, а ведь вид у Махи смешной до невозможного! Спит, прижалась к Вике маленьким носиком, и не выпускает Вику, а только причмокивает сладко во сне… Смехом смех, а Вика долго не выдержал, задрожал чуть в ногах… «Ты что, Виканька?», тётя печка встревожилась за него, «Не простыл, часом, спать на краю?» И поцеловала Вику губами мягкими в лоб. Вика больше не вытерпел это всё! Напилась Маха утреннего молочка и проснулась. Потянулась, хотела им доброе утро сказать скорей, и вдруг чувствует, а у неё во рту вместо одного – два языка! «Доболталась!», подумала Маха с ужасом, но тут Вика её спас-выручил – забрал один себе…

Насмеялись потом от души. На дорожку тётя печка расцеловала их всех, накормила пирожками, и побежали Маха с Викою дальше путеводный клубок нагонять.

Приключения


Леший

Нынче после полудня ладилось. Леший был наряден и чист. Рваный клифт в разводах листвы не в счёт. Да такие же ещё, правда, штаны, что и штанами трудно назвать, так – межсезонье с прорехами. Но зато босиком, на крепких дубовых ногах. Руки ветви из силы, да сплошной покров цвета смугло-красного дерева. Леший очень себе таким нравился. Оттого из чащи ушёл, вышел к озеру, в отражение глянуть, а там – волна. Небольшая рябь, да нет зеркала. И совсем не беда, когда умеешь с собою дружить, то и сам себе зеркало – лучше нет. Леший сел на тропинке под деревом и внимательно замер, тихо любуясь собой. Ноги – стать, руки – стать. Из ладоней, когда отряхнуть песок – идёт чистый огонь. Леший нежно подул на ладонь. Песок ссыпался и полыхнул огонёк. Притушил чуть до времени, да взглянул на прореху штанов, что расползлась по колену и кстати так: очень сильно колено понравилось, сила верного механизма в нём – умеет ходить по земле. Не удержался леший-то далее, скинул клифт с плеч и с бёдер штаны – всё и так полежит, не соскучится! Сам же вернулся под дерево, а увидев себя без всего чуть ли не зарычал осторожно… Коснулся ладонями стоп, по полированной коже провёл – сжались в узлы напряжённые смуглые мускулы… Словно одеревенел, стал как сам под животом крепкий сук… Леший коснулся ладонью, чуть не обжёгся… Да вспомнил вовремя – воспламенил в силу ладонь… Огонь по огню… Иссечение… Стало время терять величину… Видит леший себя словно целого всего – и с лица, и со спины – от востока небесного сил земных чуть не захлёбывается… А ток идёт от горячей ладони, иссекающей искры почти, через каменный сук по стволу спины… Стало спину лешему выгибать – землю рвёт из-под него… Заскрипел леший, будто в бурю граб молнией раненный… Бросил взгляд уже сверху почти вдоль всей линии тела выгнутого своего – стал натянут и больше невыносим, словно лук… Тетивой отпустил стрелу из себя – лети, ты моё ненаглядное в небо сокровище!.. Только в небе уже обернулся, собрался, стал строг и – застыл… Волны бились калёною магмою из недр земли… Дрожало дерево, о которое леший спиной сидел… В небе одинокая тучка рассеялась… Вернувшись с неба, леший критически осмотрел своё сильное тело и бросил себе с суровою нежностью: «Умница! Удержал!..» Сук, не обронивший и капли достоинства, превратился постепенно из камня в дерево… Дальше, правда, сдавать не хотел, ну да лешему уже было некогда – пить хотел. Встал, неспешно штаны нацепил, клифт накинул, достал берестяной туесок с хрустальной водичкою. А водичка – калёная! Такая студь, зубы ломит на первом глотке! Леший пьёт – что забыл и себя… Да на ту беду штаны ветхие… Качнуло их ветром чуть, они и слетели вниз… Всё ничего, леший и думать не стал те штаны замечать – воду ведь пьёт!..

Маха первая вскрикнула: «Ой!» За ней Вика: «Уф! Маха, напугаешь так! Ты чего?» А Маха стоит, позабыв как слова выговариваются, глаза чуть не шире рта, да глазами-то и показывает на тот сук, что растёт средь тёмного меха-мха прямо над ней… Миг как не налетела на него! Подымают глаза Маха с Викою, а там леший из туеска берёзового пьёт водицу студёную так, что на грудь лохматую его капли бегут… Допил степенно, вытер малую бороду, видит перед ним Маха с Викою. Ну да он ведь и не таких в своей жизни видал, что тревожиться зря! Только Маха напугано выглядит, может случилось что? Надо выяснить… Маха тут взгляд свой ошалелый и перевела опять вниз. Леший глянул за ней и аж присел… «Оу-упфх!!!» Мигом в сторону туесок уронил, штаны сподхватил с земли и – готов! Весь в наряде, но лёгкий конфуз. «Миль пардон, медам! Мои извинения, мон мусьё!», очень, надо сказать, суета к лицу лешему – чуть надменному нраву на помощь. Только Махе всё равно смешно, потому что как ты не ряди сук в материю, внешний вид его мало укроется… Ну да тут уже что поделаешь… Взялся тогда леший себе в извинение доставить Вику с Махою до темна к избушке самой бабы-яги. И слово сдержал. Ещё не было и первых сумерек, как добрались они до полянки. На полянке пригорок. На пригорке спиной ко всем возможным гостям избушка стоит, с ноги на ногу переминается. «Вот!», леший и говорит Махе с Викой, «Задержи́тесь на ночь у яги. У неё отдохнуть с пути – дело милое. Да и дорогу к Кащею она знает самую короткую. Счастливо вам жить, малыши!» Так сказал леший и растворился в сереющем вечернем лесу.

Баба Яга

Баба яга сидела на пороге своей отрешившейся от мира избушки, болтала ногами и курила диковинно изогнутую трубку, увлечённо рассматривая движения своих босых ступней в воздухе. Дым из трубки клубился такой, что Маха и Вика уж было подумали, что это топится в избе печь.

Вик внимательно осмотрел конструкцию избушки и сказал: «Биотрансформер. Одно из первых поколений, но модель, похоже, продвинутая…» А Маха погладила избушку по спинке и сказала: «Избушка-избушка, повернись к лесу задом, к нам передом!» Ноги избушки напружинились, бревенчатый пол чуть заскрипел, и домик плавно обернулся крыльцом к Махе с Викою. Слегка озадаченная движениями во вне, баба яга продолжала сидеть и смотреть на большой палец левой ноги.

– Здравствуй, бабушка яга! – сказали Вика и Маха в один голос.

Баба яга отвлеклась от своего занятия и с интересом посмотрела на них. Но словно бы не увидела. Лишь ногами болтать перестала – задумалась. «Бабушка?», обратилась она негромко к самой себе, «Это правильно... Бабушка!.. Так долго и весело мы с тобой, подруга, ещё не курили… Вот ты и бабушка уже теперь! Оказывается… А это, надо полагать, внучата твои пришли… Хорошо мама не знает, не то устроила бы она тебе внучат в твои двадцать неполных лет... Не надо бы так много курить… Хотя почему б?.. Э-эх!» То ли вскрикнула, то ли вздохнула баба яга, трубку подбросила, дунула на неё – обратилась трубка диковинная в ночную птицу сыч, взмахнула мягкими крыльями, глазами хлопнула и улетела в лес. А пока Вика с Махою глядели ей вслед, будто полыхнуло легко. Обернулись они, а избушка вся расцвела: стоит светится, окошки горят голубым огнём, да на крепких ногах дрожит чуть приплясывает. А на крыльце у неё сидит фривольная девица поведения несказанного и с глазами, в которых взгляд такой, что уйти и обратно не надо… Волосы ровно напополам: справа, точно огнём горят, чисто золото, слева – чёрные будто смоль. Вокруг шеи и по рукам искристый песец увивается, то за одно, то за другое ушко старается укусить. А в руках вместо трубки диковинной, да тёмной, теперь трубка светлая, детская, длинная, которой мыльные пузыри выдувать бы враз, только из неё всё ж идёт тонкой струйкою белый дым. И ещё были два золотых колокольчика – по одному на каждой грудке. И на этом с одеждой – всё… Сидит эта чара безумная, широко улыбается над Махой с Викою и изощряется:

– Какая прелесть! – говорит. – Внучата у меня получились – оторваться! Самое время узнать, как зовут!..

– Мы – Маха и Вика! – сказал Вика, как первый уже чуть опомнившийся.

– Красота! – с крылечка реакция. – А я, стало быть, бабушка!

Мысль видимо этому существу очень понравилась. Оно откинулось поудобнее на ступенечках и молвило:

– А ну-к иди, унучок, чего покажу!

Вика храбрый и он подошёл. А у девицы-красавицы плечики очень уж узкие, вот в чём дело… Оттого и раза аж в три, а то и в четыре… оказались коленки худенькие шире плеч!.. Развела прелестница стройные линии, Вику даже озадачило чуть… И не Вику одного. Искристый песец мигом молнией вниз: показалось, что в гости к нему горностай, старый друг… Да нет! Увидал свою ошибку искристый песец и вновь вверх молнией, а Вика раскрыл глаза и смотрит зачем-то теперь как привязанный. Маха тоже тогда подошла посмотреть – что там Вике такое привиделось?.. А девица за Вику берётся и говорит: «Иди, внучек, скорее до бабушки!» «Что вы, тётенька яга!», не знает Вика как быть: что-то сильно тянет вперёд, что-то так же сильно назад – не разорваться же! «Это ж какая я “тётенька”!», не согласна девица-красавица и глазами сверкает-блестит, «Еле-еле уже дождалась для себя внучат! Сколько наскучилась! А оно мне – какая-то “тётенька”! Викинг, будь нежен с бабушкой! Не перечь почём зря и зови, как полагается!»

– Баба яга? – засмеялась Маха в восторге, безуспешно пытаясь совместить в голове это прозвание с красавицей девицей, ради чего даже оторвалась от вдумчиво-внимательного созерцания порывов наружного выражения Викиной внутренней борьбы.

– Ты, похоже, вся в бабушку, внученька! Это же моветон! «Баба»! Да, баба. Конечно. И нормальная баба. Но звать так – нежно любимую бабушку!.. Это неправильно, внученька!

– Бабушка яга! – понял Вика первым по правилам. – Не могли бы вы приподняться на одну ступенечку?

– Для тебя – что угодно, родной! – легко скользнула вверх «бабушка».

И Вика, наконец, нашёл верное решение и обрёл внутреннюю гармонию: поскольку с одинаковой силой хотелось и попасть в эти чарующие гостеприимные объятия и, одновременно, вырваться из их всевозможного коварства, то он придумал уделять понемногу времени на каждое из двух этих противоположных желаний. Девица задрожала колокольчиками и, ослепительно сверкнув зубами, поцеловала юного Викинга в лоб. Маха придерживала за откинутую коленку «бабушку» и взором вся находилась между Викой и его соблазнительницей. Вика то входил, то уходил, начиная дрожать в коленках от этого своего дальнего похода на месте. А его обворожительная «бабушка» испытывала чувства больше от созерцания столь непосредственного сокровища. Сам же процесс возникшей между ними лёгкой влюблённости почти не тревожил её и ощущения доставлял разве что подобные слабой щекотке. Она лишь посмеивалась в особо пикантных местах Викиного взлёта-падения. А когда Вика стал волноваться, как маленький, о чём-то серьёзно задумался, да чуть залился румянцем – бабка ёжка просто не выдержала и расхохоталась над ним! При этом животик её столь очаровательно сжимался и вибрировал от смеха, что Вика, почувствовав это всем собой, очень сильно обрадовался, с одной стороны, и приник изо всех сил к этому животику, наполняя его, а с другой стороны, как наполнил уже, очень скоро обиделся и понял, что теперь уж точно он принял решение – уходить. Но перед уходом она поцеловала его ещё раз, перестав смеяться, и ласково, как самая настоящая бабушка…

Вика поднял спешно наверх шортики, а прелестница младая быстро сдвинула коленки и вскочила на крыльце:

– Внучата мои ненаглядные, проходите скорее в дом, спать и ужинать!

Это юное бестолковое очарование металось по избушке, пытаясь найти какие-нибудь запасы еды, Маха сидела на лавочке за столом и хихикала над растрёпанно-модернистским видом горе-хозяюшки, а Вика ходил степенный и чинно изучал волшебный интерьер избушки. «Не понял!», произнёс он, стоя у открытой им дверцы печи, «Это случайно не подпространственный отсек?». За дверцей в туманных переливах неясного света не видно было ничего, только на самом краю аккуратно сложенная лежала скатерть, от материала которой исходило мягкое лунное свечение. «Где? Дай, посмотрю!», бабка ёжка глянула Вику через плечо, «А! Не! Это моя банька-купальница. О, вот и скатёрка-самобранка нашлась! Спасены!»

Уж теперь стала умница, хозяйка-хозяюшкой. Даже крохотный передничек появился на ней откуда-то. Белоснежен, расшит – очень виду уже прибавлял заботливого и прилежного! И скатёрку постелила на стол, и Вику с Махою не как попадя усадила, а как знатных гостей, и подавать стала им блюда разные под перезвон золотых колокольчиков. А после ужина их обоих отправила в баньку-купальницу. Не успели и глазом моргнуть – уж сидят на печи умытые-купанные, оба розовые и завёрнутые будто запеленатые. Уложила их бабка ёжка спать на печке, а сама – на крыльцо, звёзды считать.

Утро выдалось туманное, жалось, льнуло к окнам избушки парным молоком. Собрала бабка ёжка, чуть проснувшаяся, Вику с Махою в путь, поцеловала их в приоткрытые рты и говорит: «Клубок я вам укатала, теперь он дорожку знает самую короткую, к вечеру уже у Кащея будете. В лесу будьте начеку – там лесовичок пошаливает. А меня… (она потянулась так, что золотые колокольчики зазвенели о носы Вики с Махою) приходите хоть раз в сто лет навещать! Как я раньше жила без внучат, ума не приложу! Ну идите, мои хорошие. Пока!..»

Лесной друг


Старичок Лесовичок

Покатился дальше клубок. В тумане виден лишь чуть, Маха с Викою еле различают в белесой мгле его искрящееся свечение. Вот идут они, идут, Маха и говорит: «Вика, я больше не могу уже дальше идти в этом тумане, он щекотится!» Остановилась и даже пяточку одну к коленке прижала от щекотки и в доказательство. А Вика смеётся «Как может быть так? Кто щекотится, Маха? Туман?» Опустился, дотронулся до Махиной пятки щекой – вроде Махе чуть и полегчало. Идут дальше, вдруг слышат – топает кто-то в тумане близко. Да так, будто кругами около них пробегает. Побежит-побежит, остановится, словно слушает. Вика Маху за руку покрепче взял – не теряйся, Маха, в тумане, пойдём!

Вдруг навстречу им из тумана лесовичок весь в опаловой листве, как сквозь облако тумана далёкого неба еле видный клочок. Озабочен, встревожен, обеспокоен вкрай, к Вике с Махой, да всё бормочет-приохивает: «Ой, пропал! Ой, пропал! Выручать же скорей! Ой, пропал!» «Кто пропал?», Вика с Махою. «Я пропал! Старичок я лесовичок! Вот – пропал! Ох, пропал! За сучок зацепился! Как быть? Ох, спасать, старичка-лесовичка! Ой, пропал!» И в лес…

Только глянули друг на друга Вика с Махою – не поняли ничего. Бросились за лесовичком – спасать, так спасать. Прибегают к могучей сосне, видят: бегает лесовичок вокруг дерева и причитает «пропал-пропал». А на сосне, на невысоком суку висит он же – лесовичок, качается в стороны. Получилось два сразу лесовичка. «Дяденька, как это?», заморгала Маха глазами. «Старичок-лесовичок зацепился за сучок!..», печально всё что мог объяснил лесовичок. «Что же делать?», Маха ему: сучок хоть и не сильно высок, а ведь не достать из них никому.

– А придумано всё давно! – вдруг печаль позабыл лесовичок. – Я на Вику. Маха ко мне. И доставай! Что он там понапрасну висит? Лишь болтается!

Так и стали делать. Вика под дерево стал, лесовичок к нему на плечи залез, Маха ещё выше вскарабкалась – ухватили за ноги того лесовичка, что над ними висит. Стоит над первым лесовичком Маха, а тот смотрит вверх и командует. Да не так просто снять с сучка, когда сам едва лишь за те ноги повисшего держишься! Маха так и так, первый лесовичок помогает из всех сил – Маху покачивает.

– Ай! – Маханька в крик. – Не щекочи́тесь там! Я же так не сниму!

Вика смотрит вверх – непорядок вверху. Лесовичок вместо того, чтобы Маху за пятки держать щекотит ей под коленками, а как Маха присядет чуть, что не выдержит, так с ней целуется. Рассмеялся Вика, не вынес сам, ноги и у него возьми, да подкосись.

Тарарам! Посыпались с могучей сосны. Маха, лесовичок с дерева, Вика, первый лесовичок. Так запутались – куча-мала! С трудом стали выпутываться: Махе из-за них больше всех смеху досталось – пока пораспутались-расплелись, так задохнулась-запыхалась вся! Смотрят Вика с Махою, а лесовичок уже как ни в чём не бывало из двух один. За животик держит, посмеивается.

Но серьёзен вдруг стал, весь вновь озаботился, стал туман собирать к себе в млечно-голубую листву. «Ах, вот откуда, Вика, этот щекотный туман, что всё утро к нам приставал!», говорит Маха Вике. А лесовичок на то – ноль внимания, ни в чём не виноват! Пособрал весь туман, стало небо осеннее, ясное.

– Значит, к Кащею путь держите? – лесовичок говорит. – За Снегурочкой? Молодцы! А того, поди, и не знаете, что строг Кащей до невероятного? У него дисциплина особая – кто в Кащеев замок попал, обратно дороги нет! Пропадай навсегда… И вот! Дам я вам сонную палочку и спальную скорлупку в помощь на случай тот! Кого палочка та касается – засыпает напрочь вмиг, пока заново его не коснёшься. Сонной палочкой усыпите Кащея, и стражу Кащееву, и Снегурочку. А спальной скорлупкой вот, верхней коснётесь, в нижнюю уложите, да прикроете Снегурочку – обёрнётся вмиг она маленькой-крошечной и в скорлупке-то и окажется. Там и будет, пока не откроете скорлупку, да не коснётесь вновь. Как уложите Снегурочку, берите тогда скорее скорлупку и бегите, что духу есть – вон! Когда вдруг на Кащея чары палочки сонной не станут действовать, да ни с чего очнётся он – вот и будет погоня вам… Несите ноги без оглядки тогда, потому как мало того, что Кащей люто строг, так к тому же ещё и бессмертен он… Никак вам с ним не совладать!

Маха с Викою чуть не поприсели – такая жуть! Улыбаться не стали. Дал им лесовичок деревянную сонную палочку, да хрустальную спальную скорлупку, губами прильнул Вике к плечу, Махе ниже чуть. Целовался долго, по очереди, что и не отнять… Почти расплакался, смахнул сухую слезу, блеснул хитрыми глазками и пропал.

Кащей Бессмертный

Идут Маха с Викою дальше, стало смеркаться понемногу. Вот выходят они на прогалину, а впереди из-за деревьев замок на фоне неба вечернего чернеет. Пришли, стало быть, к самим чертогам Кащеевым… Подошли к основанию – стены высокие, тёмные; узкий мост каменный, да тёмные ворота огромные. А в воротах дверь малая приоткрыта, на железных петлях скрипит жалобно…

Вошли Вика и Маха в калитку ту, смотрят по сторонам, стражу Кащееву усыплять. А только нет нигде стражи Кащеевой и вообще никого нет. Стало Вике не по себе слегка. «Маха, может быть стража невидимая?», говорит. «Может быть…», Маха и отвечает ему, «Только ты, Вика, бояться не вздумай! Я одна за нас всех побоюсь. А ты лучше стражу ищи, или Кащея самого – как понравится!» Ладно, дальше идут.

Вошли во дворец. Красиво кругом, но страшно всё-таки: чертоги высокие, да узорчатые, свет ярок, да невидим, а в тишине только эхо от их шагов раздаётся!

И заходят они в одну залу-комнату. Там сидят всё девицы-красавицы, прядут нити золочёные и поют тихую совсем песнь. Такую тихую, что и не слышно почти мелодии, слов же и вовсе не разобрать. Вику с Махою будто и не видят же. Прошли мимо них Маха с Викою и входят в малую комнату. В ней сидит Кащей и смотрит внимательно на них. Так и замерли Маха с Викою на пороге!

Они замерли, Кащей в тишине – время будто остановилось и потихоньку стоит. Когда чуть шевельнулось время, Вика сообразил: подошёл осторожно и коснулся Кащея сонной палочкой. Взглянул на него Кащей, медленно, точно во сне, поднялся и вышел из комнаты. Вика так и стоит, как стоял с открытым ртом. Немножко ещё постоял и говорит Махе шёпотом: «Маха, ты думаешь как? Кащей уснул?» Маха тоже вернулась в себя и отвечает тихонько: «Даже не знаю… Вообще-то, Вика, я думала, что это ты уснул!..» Что же делать теперь? Делать нечего – пошли Вика с Махою саму Снегурочку искать. Обошли все комнаты. Нигде нету Снегурочки…

И вот заприметила Маха вдруг дверку малую, почти неприметную в тени у стены. А на дверке ни ручки нет, ни замка, ни чего ещё! Стали думать-гадать Вика с Махою – как же дверку открыть? Вдруг шаги позади… Испугались, отпрянули вмиг, смотрят из уголка – а то сам Кащей идёт к дверке той!.. Подошёл, чуть толкнул, дверка и подалась вперёд запросто. Глянул Кащей на Маху с Викою так, что и не понять – увидел, нет? Маха бояться думала, да не успела чуть: вздохнул Кащей и мимо дальше пошёл…

Вошли Вика с Махою в горенку и обрадовались: наша Снегурочка! К Снегурочке бросились. А только видят вдруг, а Снегурочка будто заколдованная: не примечает их и не узнаёт… Сидит тихо себе, с сиреневым котёнком играется. И вновь делать нечего – коснулись Маха с Викою Снегурочки сонной палочкой, и уснула Снегурочка. Верхней коснулись спальной скорлупкою, стала Снегурочка малюсенькой такой, что как раз в хрусталике нижней скорлупки и поместилась спать вместе с котёнком своим. Сразу вспомнили Маха и Вика, о чём говорил лесовичок, прикрыли скорлупку, покрепче к себе, да бегом из чертогов Кащеевых!..

И вот бегут они уже по лесу, вдруг слышат позади себя страшный топот. Видать то погоня за ними и есть, что лесовичок обещал… Притаились Маха и Вика в кустах и видят, точно – бежит, по их следам почти, страшный ёжик! Заприметил в кустах Маху с Викою и к ним. Пыхтит, прямо через кусты идёт и спрашивает у них: «Маха-Вика, у вас пихтовый клей есть?» Задрожали Маха и Вика. «Н-нет…», говорят. Ёжик и пропал…

Страшно стало совсем Махе с Викой. Маха посмотрела в хрусталинку – спит Снегурочка. Прижала покрепче к себе, ухватилась за Вику: «Вика, чего я боюсь?!» Вика героем держится, молодец молодцом. Только коленки предательски чуть подрагивают. И вдруг со стороны Кащеева замка опять топот страшный – за ними страшный ёжик бежит!

– Бежим, Маха!

И что есть духу вперёд. Только ёжик страшный не отстаёт, наседает след в след. Видят Маха и Вика полянку знакомую, на полянке избушка сидит. Подбегают и ну бабку ёжку звать. «А её дома нет!», говорит им избушка, приобернувшись углом, «Улетела на ступе своей ещё с вечера…» «Избушка-избушка!», говорят Маха с Викою, «Спрячь-укрой нас скорей. За нами ёжик страшный гонится!» Ну избушка быстрей их обоих за дверь и дверью – хлоп, на замок. Смотрят Вика и Маха в окошко: страшный ёжик бежит и несёт в лапах страшную чёрную баночку-туесок. Подбежал к избушке и спрашивает:

– Избушка-избушка, Вика и Маха не пробегали здесь?

– Не было никого!.. – говорит избушка. – Никого не было!..

Страшный ёжик кивнул и дальше побежал. А Вика с Махою выскочили и ну в лес обходными тропинками. Бегут-бегут и вдруг слышат – опять страшный топот страшного ёжика у них позади. Видят – тётя печка стоит впереди. «Тётя печенька! Тётенька печка!», бросились к ней, «Спрячь-укрой нас скорей. За нами страшный ёжик бежит!» Тётя печка их в печку спрятала, да прикрыла дверцей-заслоночкой. Подбегает к ней страшный ёжик и спрашивает:

– Печка-печка, здесь Маха с Викою не пробегали?

– Не мешай, – тётя печка ему отвечает. – Видишь, у меня пирожки!

Побежал страшный ёжик дальше, а те пирожки выскочили вдвоём и обходными тропинками в лес. Обогнали страшного ёжика, хотели уж передохнуть Маха с Викою, когда слышат – опять! Нагоняет, не отстаёт страшный ёжик от них. Прибежали Маха и Вика к яблоньке и говорят: «Тётя яблонька! Спрячь нас скорей. Нас страшный ёжик догонит сейчас!» Всплеснула тётя яблонька ветками и упрятала Вику с Махою под себя. Хоть оно и мудрено голой почти что яблоньке кого под собою укрыть, но дело девичье-привычное – соорудила надёжно укрытие из двух веточек рук. Подбегает к ней страшный ёжик и спрашивает:

– Яблонька-яблонька! Ты не видела Маху и Вику тут?

– Ах! – ему в ответ стесняется яблонька. – Нет, конечно. Ну где им тут спрятаться?

Кивнул страшный ёжик и дальше побежал. Обогнали его Маха с Викой вновь, да совсем из сил выбились – не бегут, не идут, а плетутся лишь. Нагоняет их бабка ёжка на ступе и говорит: «Вика, Маха, я ж ведь упреждала вас – лесовичок в лесу балуется!» И дальше полетела. Совсем ничего не поняли Маха и Вика. И остановились даже. Остановились, Маха и говорит: «Вик, давай отдохнём хоть немножко! Я совсем выбилась уже из сил…» Вик и сам на ногах чуть стоит. Присели они под пушистую ёлочку. Маха возьми и открой скорлупку – а там Снегурочка спит клубочком вокруг голубого котёнка и во сне улыбается. «Вик, дай мне палочку!», Маха придумала. Чуть коснулась Снегурочки сонной палочкой и проснулась Снегурочка. Потянулась сладко и говорит: «Ой! Вика! Машенька! Здравствуйте, мои маленькие. Ой, нет… Вика и Маха большие почему-то… Ой, а где это я?» Снегурочка села на край хрустальной скорлупки и коснулась крохотной ножкой Махиной ладошки. «Здравствуй, Снегурочка!», Вика с Махой ей, «Это не мы большие, это просто ты маленькая! Мы тебя от Кащея спасли!» «От Кащея? Спасли?», удивилась Снегурочка и улыбнулась ничего не понимающей улыбкой. И тут вдруг вновь вдалеке послышался страшный топот. «Страшный ёжик бежит!», вскрикнула Маха, «Прячься скорее, Снегурочка!» Снегурочка так ничего и не поняла. Но раз малыши говорят…

Улыбаясь по-прежнему, грациозно вытянулась Снегурочка в хрустальной скорлупке, Маха скорлупку закрыла и прижала к себе. А страшный топот страшного ёжика близко уже совсем. «Маха, бежим!», Вика за руку. А у Махи ноги подкашиваются. И от страха и просто так – набегалась. «Вика, я больше бежать не могу! Надоело мне!», Маха вдруг говорит. «Как это?», Вика не понял, «А как же быть, Маха? Ведь пропадём!» А Маха ему и говорит: «Вика, а может нет! Мы всегда убегали с тобою от всех. Давай один раз подождём и посмотрим, что с нами получится…» «Ну всё, Маха, пропали теперь!», Вика сказал, как от страшного топота стали хрустеть кусты рядом совсем, «Держись крепче теперь за меня, да стой не высовывайся! Всё равно тебя я в обиду не дам…» Отхрустели страшным хрустом от страшного топота кусты, выскочил на тропинку страшный ёжик и прямиком к Махе с Викою:

– Маха-Вика! Я вам пихтовый клей принёс!..

Вика с Махой сидели на попе потом и никак не могли принять в толк, что им ёжик давно уже заветную баночку-туесок с пихтовым клеем протягивает. Но ёжик ждал-ждал и на них всё смотрел-смотрел. «Спасибо!», в четыре руки очнулись вместе вдвоём Маха с Викою. А ещё чуть попозже Вика спросил: «Ёжик, а зачем нам пихтовый клей?»…

Снегурочка


Ёжик

– Очень полезный он… – говорил ёжик, уже сидя с Махой и Викою у разведённого костерка. Отсветы делали его мордочку чуть грустной и немножко таинственной. – Опять же – можно заклеить что-нибудь! Я подумал: сгодится авось! Это Кащей всё. Послал меня вслед за вами, просил узнать – не надо ли чего вам? Вот про клей пихтовый я и вспомнил. Думаю, наверняка ведь нет у них, а вещь во многом необходимая, мало ли допустим что…

– А как же погоня? – спросил озадаченно Вик. – Лесовичок сказал, что будет погоня…

– Лесовичок ровно семь дней назад Кащею три партии в шахматы проиграл… – ёжик смотрел и смотрел в костёр, будто там ему виделось самое тайное. – Вот поэтому ни Кащей, и никто вообще, вас в замке заприметить и не смог… Хорошо уж потом, за замком вас Кащей заметил, не то нарушены, считай, были бы традиции гостеприимства!.. У вас, Вика с Махою, палочка деревянная, да скорлупка хрустальная, есть?

– Есть, – Маха говорит. – Ёжик, мы Снегурочку нашу спасли!

Ёжик даже улыбнулся в костёр и не стал больше грустный, остался только – таинственный…

– Интересно от кого… Ну да ладно. Скорлупку ту и палочку лесовичку Кащей сделал как-то раз – лесовичок сам же его и попросил. Но пока делал их Кащей, лесовичок всё крутился под руками, неспокоен был. Скажем, мешал… Его уж Кащей и в один дальний угол замка отошлёт и в другом оказаться прикажет, а всё нипочём Кащеево волшебство – немного пройдёт и опять лесовичок помогает изо всех сил так, что никакое дело не ладится!.. Вот тогда, как доделал Кащей сонную палочке и спальную скорлупку, так терпение всё вышло у него и вложил он в деревянную палочку золотую сердцевину-иглу со словами «И чтобы я тебя здесь больше не видел!» С тех пор у кого окажутся палочка и скорлупка – того не видно и не слышно совсем в замке Кащеевом. Лесовичок очень сильно подарку обрадовался-то сперва, так что и не подмечал даже чар золотой той иглы в первое время. Несколько раз приходил к Кащею и бедокурил как мог и обычно как: чтоб Кащею и всем веселей… Бегал и такой трам-тарарам устраивал, что воздух дрожал. А тут никто не видит и не слышит его! Мало-помалу стал понимать – что-то не то. А уж как понял… Оставил палочку и скорлупку в своём дупле, а в чертогах устроил такой ералаш, что Кащей не вынес и улетел на несколько дней в заморские страны… А лесовичок с тех пор не упускает никогда удобного случая, чтобы с палочкой той и скорлупкой что-нибудь Кащею нескучное придумать и учинить…

– Так мы были невидимы? – Вика понял и снял очки.

– И неслышимы… Кащей он, конечно, уже ко всякому озорству лесовичка привык. Уже иногда просто волшебным чутьём угадывает его следующие баловства. Потому только и приметил вас, как вы за порогом оказались уже…

– Ёжик, а зачем Кащей Снегурочку похитил? – вспомнила Маха спросить.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, – задумался ёжик. – Быть может, жениться хотел? Так, не похоже, вроде, на него… Маха, а вы у Снегурочки не спрашивали?

– Нет… – Маха в ответ.

– Давайте спросим! – ёжик говорит. – Интересно же!

Взяли они скорлупку хрустальную, открыли и выпустили крошку-Снегурочку. Вышла Снегурочка к Махе на ладошку и присела меж двух Махиных пальчиков. Вот Маха у Снегурочки и спрашивает:

– Снегурочка, тебя Кащей зачем похитил? Разве жениться?

– Как это? – не поняла Снегурочка.

– Ну жить-поживать, добра наживать! – пояснил ёжик.

– Нет совсем! – рассмеялась Снегурочка.

– А тогда зачем? – Вика настойчивый.

– Вы ещё маленькие, Маха с Викой! – улыбнулась Снегурочка, покачиваясь на двух Махиных пальчиках.

– А я? – спросил ёжик.

Снегурочка соскочила с пальчиков и подошла к самому краю ладошки, ёжик придвинулся ближе к Махе и Снегурочка шепнула ему что-то на ушко. Ёжик фыркнул, сказал «Ага!» и встревожено пошевелил колючками. Маха с Викою так широко распахнули вопрошающие глаза, что на них жалко стало смотреть. «Да эт… Про любовь там у них… Опять… Я сам не всё понял…», как смог их утешил ёжик.

– А я дедушке опять не успела всего рассказать!.. – вздохнула Снегурочка и оседлала маленькой наездницей Махин мизинчик. – Никто, конечно, меня не похищал. Мы в гости ушли с Мальчиком Пламени. Так получилось… Кащей рядом оказался и нас пригласил. А я к дедушке думала белочку отправить, да время снова меня опередило… Маха с Викою, сделайте меня большой, пожалуйста! А то я же взрослая почти, а вы малышня и больше меня. Мне так не удобно улыбаться вам!..

– Ой, точно! – Вика взял скорлупку верхнюю, коснулся Снегурочки крошечной и почти вмиг превратилась Снегурочка маленькая в настоящую Снегурочку.

Маха поцарапалась мизинчиком и хитро улыбнулась.

– Маха, брысь! – рассмеялась Снегурочка, выгоняя Махину ладошку из-под животика и оправляя снежно-звёздное платьишко. – А вас, стало быть, Дедушка Мороз за мной снарядил? Это значит я и на Ёлочку опаздываю уже…

– Да, – Вика говорит. – Мы, Снегурочка, там ждали-ждали тебя возле Ёлочки! Мне, вот, шишек без тебя не дают… Пойдём скорее, Снегурочка, в Ёлочку!

– Пойдём-пойдём! – смеётся Снегурочка.

И берёт Снегурочка Вику с Махою за руки и направляется вовсе не к Ёлочке, а совсем наоборот – к Кащееву замку.

– Ой! – говорит Вика. – Снегурочка, а ведь Ёлочка там! Мы же почти дошли до неё!

– Как дошли? – улыбаясь, не понимает Снегурочка.

– Да это лесовичок всё! – говорит ёжик. – Вика с Махою ему видно сильно понравились, так он всё никак не отпустит их. Вика, отдай мне сонную палочку. А ты, Маха, давай-ка спальную скорлупку. Тогда и глянете вокруг себя…

Отдали ёжику Маха с Викою деревянную палочку, да хрустальную скорлупку, оглянулись и обмерли: стоят они чуть ли не перед самым замком Кащеевым, а по небу всему зорька алая утренняя занимается…

– Так что же мы, и не ходили никуда с тех пор как из замка вышли? – стал Вика в себя приходить.

«Ну, ходить-то ходили», отвечает ёжик, «только не далеко. Всё больше вокруг замка путь держали… Да и как вы думали в одну ночь многодневный путь одолеть? Это только вот с помощью лесовичка можно…» «Не беспокойтесь!», говорит тогда Снегурочка, «Ёлочка доставит нас к малышам вовремя, сколько бы мы здесь ни находились. Вика с Махою, давайте пойдём с Кащеем попрощаемся. А то так будет неинтересно уходить и Кащею грустно – он же вас ещё даже не видел толком». «А я пойду затейника-лесовичка отыщу, передам все благодарности ему и палочку со скорлупкой верну!», сказал ёжик.

– Снегурочка, а разве Мальчик Пламени тоже здесь? – спросила Маха, держась за правую ладошку Снегурочки, когда они втроём входили вновь в замок Кащея.

– Конечно, мы любим втроём!.. – улыбнулась Снегурочка.

В гостях у Кащея

Когда вновь оказались они на пороге устремлённого в небо замка, навстречу им уже ступал по коридору Кащей.

– Ой! – сжал Вика левую ладошку Снегурочки: Кащей казалось по-прежнему не видел ничего и никого вокруг, взгляд его лишь касался чуть искрящегося пространства над головой Снегурочки.

Он подошёл и встретил её нежный взгляд. Вика с Махой крепче слились с ледяными ладошками.

– У тебя неземные крылья, наше снежное высочество! – улыбнулся Кащей и, взяв в руки хрупкую талию Снегурочку, осторожно поцеловал её в ротик.

Снегурочка вздрогнула, вся чуть вспорхнула навстречу, но очень быстро, впрочем, оправилась и улыбнулась, представляя свои «крылышки»:

– Это Маха – любит цветы, Вику и над Викой смеяться. А это Вика – любит всех и космические корабли дальнего флота. Их дедушка прислал…

– Выходит, мы позабыли обо всём на свете до самого Нового Года!.. – Кащей опустился на колени перед Снегурочкой, приподнял воздушный край её платьица и поцеловал в коленку, бедро и пупок. Пупок Снегурочки чуть вздрогнул, и Кащей, поднимаясь, произнёс: – Действительно, надо спешить! Прошу вас, мои высокие гости, пожаловать в главный дворцовый покой!

Главный дворцовый покой оказался той самой горенкой, в которой Маха и Вика нашли раньше Снегурочку. Маха не совсем поняла, как может быть маленькая горенка главным покоем, а Вика просто критически осмотрел тесное, уютное пространство и поправил очки. Но что покой, то и правда покой. Где быть может и утро и день, а здесь звёзды будто сквозь стены просвечивают, да тишина – обнимающе мягкая всюду ночь…

Они присели втроём на маленький и какой-то плюшевый диванчик, а Кащей подошёл к ковру, висевшему на стене. Маха с Викой оказались сильно прижаты к Снегурочке, да ещё сиреневый котёнок бегал по всем троим, будто переливаясь. Снегурочка, обняв малышей, с трудом урезонивала их по очереди. Поэтому никто сразу и не заметил, как под прикосновениями худых уверенных пальцев Кащея стал оживать висящий на стене ковёр, приводя в движение всю комнату. Ночные травы и цветы на ковре заволновались как от дуновения лёгкого ветра, солнце засияло короной в чёрных безднах космоса и сияние изумрудных волн пролилось на все стены горенки. Очень медленно, почти незаметно, стены стали темнеть и раздвигаться…

Осторожно трогая босыми ступнями утрачивающую материальность поверхность пола, теряя остатки растворяющихся в окружающей темноте одежд, нежно касаясь кончиками пальцев вспыхивающих искр далёких и близких звёзд, Снегурочка приближалась к центру галактики, возникающей из крохотной горенки… Он сидел в чертах правильных и ждал её чутко, очень спокойно, давно… Зрители замерли уже во внимании и почти позабыли себя… Сиреневый маленький зверь вспыхнул оранжевым пламенем и скользнул по звёздам вслед уходящей Снегурочке Мальчиком Пламени… Открытый космос убрал всю условность границ…

Кащей протянул руки к Снегурочке и осторожно принял её к себе спинкою нежной и усадил на колени. Льдинка Снегурочки опустилась на горячий фаллоид и Снегурочка стала прозрачной всем своим ледяным телом. Маха и Вика приблизились и приникли глазами и ушками с обеих сторон к животику Снегурочки, а Мальчик Пламени огненнокрылым амуром взмыл к высокому солнцу над ними. Одеждой для всех теперь были лишь звёздные покровы окружающего их со всех сторон неба…

Она приобернулась чуть, он нежно коснулся её губ своими губами и они остались неразлучны. Они вели неспешную беседу лишь вихрями чистой мысли. Между тем как внизу под животиком и в глубинах Снегурочки развивалось завораживающее, живое и казалось совершенно отдельное действо.

– Расскажи мне о Земле… – попросил Кащей, сквозь полузавесы век меняясь теплом с блуждающими звёздами глаз Снегурочки. – Я наблюдаю её так давно и по-прежнему с трудом вижу и почти не понимаю на ней ничего…

– Земля рядом всегда… – не размыкая уст, произнесла тихо Снегурочка. – Над ней ветер, а в ней тишина… Почти ничего и не нужно на Земле понимать… Её счастье качает в руках…

Фаллоид нежно целовал свою возлюбленную матан в шейку, а она искала его губы своими и впитывала одинокие капельки его скупых слёз, наворачивавшихся от долгой разлуки и всё неверия в своё счастье. Тесно сжатый животиком Снегурочки, фаллоид испытывал видимое затруднение в любом движение, но к движению он и не стремился: он просто склонил голову на шейку любимой и, чуть подрагивая в чувствах, смиренно изредка всплакивал и нашёптывал что-то обворожительной матан. Матан всхлипывала в ответ и обильные воды слёз её изнеженной сентиментальности окутывали всё мужественное тело фаллоида.

Маха и Вика, прильнув губами к прозрачному животику Снегурочки, с горящими глазами наблюдали за любовным свиданием фаллоида и матан. Когда фаллоид пролил ещё одну нечаянную слезинку и толкнулся в бочок матан, Маха не выдержала и стала опускаться губками по снежно-голубой тропинке вниз к сверкающей хрустальными гранями щелке. Основание фаллоида заполняло собой почти всё пространство изснеженной льдинки, заставляя дрожать туго натянутое колечко губок Снегурочки. Маха поцеловала очень осторожно звездочку-бусинку, тесно прижатую к фаллоиду, но колечко задрожало сильней, и Маха не стала беспокоить наружных преддверий покоев легкоранимой матан. Она спустилась ниже ещё по стволу губками и нашла себе ручкой большие шары. Теперь сильней задрожал фаллоид, но Маха не стала тревожиться из-за этого. «Вика, смотри, что у меня есть!», Маха держала в каждой руке по шару, сравнивая их воздушно-наполненную тяжесть у себя на ладошках. Фаллоид вздрогнул и оказался на другой стороне шейки своей возлюбленной. «Маха, а мне!», шепнул Вика, целуя Маху в ближнюю ладошку с шаром. «Держи!», Маха передала один шар Вике, а к своему шару прикоснулась губами.

Фаллоид стал оживать в недрах глубинных покоев любимой. Он не пускал больше слёз, а отодвинулся и поцеловал сразу жарко и влажно в пылкий ротик свою родную матан. Стягивающие его покои содрогнулись, и он стал целовать её уже постоянно, оставляя на миг её губы и тут же возвращаясь для нового страстного поцелуя… Звёздочка-бусинка от этих порывов любви засверкала ярче и чуть выросла в величине, заставив застонать Снегурочку у Кащея в губах.

Маха с Викой целовались друг с другом и с шарами по очереди, когда Маха тихонько вскрикнула и, ухватив, сжала Вику так, что он даже ненадолго зажмурился и лизнул в левые губки Снегурочку. Это всё Мальчик Пламени! Ему хоть было и интересно, но стало невыносимо далеко от них всех наверху. Он подлетел к Махе со стороны её самозабвенно оттопыренной попки и проник в её сказочный цветочек под животиком. Легко раскачивая своими воздушными бёдрами, он чуть подталкивал Маху в попку и согревал всё внутри неё своим огоньком. Маха даже не стала оглядываться – Мальчика Пламени не урезонить ведь! Лишь блаженно замурлыкала тихими стонами, сжимая в кулачке Вику и приникая губами то к губам Вики, то к своему шару, то к трепещущей и сверкающей бусинке-звёздочке…

Снегурочка и Кащей совершенно оставили их… Им были искренне смешны и умильны детские игры оставшихся где-то внизу Вики, Махи, Мальчика Пламени, фаллоида, матан… Не размыкая стонущих губ, они беседовали в самой вечности и о ней же самой…

«Ох! Маха, смотри», Вика оторвался от губок то ли Махи, то ли Снегурочки и воззрился через прозрачный животик на фаллоида, яростно штурмующего словно последний рубеж ротик нежной и уже поддающейся матан. Маха сама застонала сильней, но подняла взгляд и увидела, как фаллоид надулся просто героически и салютовал в честь нежно возлюбленной млечным фонтаном. Мощные валы пенных струй покатились по покоям сжимающейся и разжимающейся матан, одевая в причудливое млечное одеяние всего напряжённо пульсирующего фаллоида. Он наносил последние, самые страстные, поцелуи и матан уже не могла расстаться с ним ни на мгновение. Каждый раз, когда он пытался отодвинуться для следующего броска, она тянула свои губки за ним, не отпускала, и пила, пила, и пила его млечный сок из узкого всё расплёскивающего горлышка. И фаллоид не вынес этих заключительных ласк, он словно заискрился изнутри всей своею энергией и одним совершенно невероятным скачком ворвался в распахнувшиеся под его натиском нежные губки возлюбленной матан, проходя вторые, глубинные врата страсти Снегурочки и заполняя молоком саму захлёбывающуюся в восторге матан уже изнутри…

Мальчик Пламени вспыхнул в предчувствии и затрепетал позади Махи быстрей. «Ой! Вика…», Маха почувствовала, как намокает её ладошка, «…Я тебя… люблю…» И Маха ворвалась в губы Вики своими губками, сжав и второй ладошкой бьющийся у Вики под животом Викин пульс. И, не отрываясь от дрожащего всем телом в её руках Вики, Маха пролилась дождиком радости на пронзивший её мириадами искр огонёк Мальчика Пламени…

Вечность застала усталых и беспечно разбросанных по полу детей как обычно – с лёгкой улыбкой парящей иронии и с пониманием того, что теперь надо всё это приводить в порядок и укладывать спать.

Эпилог

Они уходили из царства Кащея ранним утром, держась за ладошки тепло улыбающейся Снегурочки и постоянно оборачиваясь на почти не светлеющий даже в лучах восходящего солнца замок бессмертного его обитателя. А он стоял у огромных ворот едва заметной тонкой фигуркой и глазами уставшими закрываться смотрел вслед своим маленьким добрым гостям. Мальчик Пламени вился над его плечами и единственный не прощался ни с кем – он вполне собирался успеть быть повсюду, со всеми и всегда.

– Снегурочка, он всегда ведь один, твой Кащей? – Маха очень сердита была на любое проявление не светлой радости.

– Нет, конечно!.. – Снегурочка обернулась в лёгком порыве глаз навстречу беспокойному Махиному взгляду. – Только когда нас нет…

– А если мы будем? Всегда? Что он придумает нам тогда?

– Наверное, он просто умрёт от счастья!..

– Ладно!.. – вздохнула Маха. – Пускай пока так… Ему бессмертие очень к лицу. И он мне как мужчина понравился.

Снегурочка засмеялась и скорее прикрыла болтающий вздор ротик Махи своими нежными прохладными губками. Лишь тогда Маха немножечко угомонилась и остыла…

Пошли они по лесу волшебному. Лес стеной стоит, деревья уже прозрачные, все листочки лежат на земле, крепко спят. А по небу облака бегут и снежинки первые срываются с них… И вот слышат Маха, Вика со Снегурочкой позади страшный топот за ними всё ближе. «Это ёжик бежит!», Маха прислушалась, «Наверное, снова полезное что-то несёт!» Остановились тогда, смотрят: точно, ёжик бежит, весь пыхтит от усердия, в лапках что-то пока непонятное вовсе.

– Вот! – добежал, говорит. – Вам Кащей попросил передать.

Открывает в лапках спальную скорлупку, а там свёрток крошечный трубкой лежит на нижней хрусталинке. Коснулся его ёжик верхней хрустальной скорлупкой:

– Вот вам… Лётный половичок, – говорит. – Называется – ковёр-самолёт. У Ёлочки будете вмиг!

Расстелился ковёр-самолёт перед ними по воздуху, ожидает, дрожит.

– Спасибо, ёжик! – улыбается Снегурочка и Маху с Викою подсаживает на мягкую полянку ковра.

– Ну, я побежал! – ёжик им. – Лесовичок уж заждался, поди…

Помахали Маха с Викою и со Снегурочкой ёжику вслед, поднялись на ковре-самолёте под самые облака и полетели к ждущей их Ёлочке. Прилетели, нырнули под Ёлочку лишь и выходят они уже всем на праздник смешной Новый Год.

– Снегурочка! Снегурочка! – обрадовались, конечно, все вокруг малыши.

А уж Дедушка Мороз как был рад – и не передать. Он уже три стишка успел послушать от всех и один хоровод поводил, а их нет и нет… Так теперь была радость, куда уж там!

А Вика, пока все там радовались, потрогал Маху за щёчку губами и говорит: «Маха, ты как сосулька!» «Почему?», Махе снова смешно, ведь щекотно же! «Потому что вкусная, мокрая и замёрзшая! Маха, я тебя снова люблю…»

Unloading

Директор, получив одобрение группы (For example, Ани: «Ну что, про котов есть, уже хорошо…»), вышел на контроль-связь и нажал «Post». Post-ификация идёт на центральную энергосистему и уже там обретает свои технические характеристики – основной энергетический и ему подобные коэффициенты.

Проход получился затяжной, «зимний», в несколько разрыв-периодов. Попутно из-под колёс сталкинга вылетели две «искры», отчасти озарившие, а отчасти несколько встревожившие группу и вызвавшие целый ряд внутренних полемических дискуссий. Первый «шедевр» был исполнен творческим дуэтом «Начхоз – Стеллс» в качестве отчёт-доклада «Небо на всех», составляемого на борту межзвёздного лайнера двумя членами лётного экипажа. Получил этот опус название «Леночка», по имени одного из главных героев и с настояния Начхоза. Второе произведение пришло из параллельного проекта, и курировал его исключительно Адер, отгоняя от себя всевозможных и крайне настойчивых «помощников» вроде Транса, Иггера и Ани; лишь однажды Адер запросил поддержки у Орфа. Довольно неоднозначное, как по форме, так и по содержанию, произведение это изначально называлось «Эшелон». «Искры» post-ификации не подлежат, но тем забавнее было обнаружить их следы в нашем времени. Буккер подал идею, более в качестве шутки, ХуРу наладил коннект, а Эйльли почти сразу отыскала «Леночку» в Инфотеке. «Название изменено, но версия даже продвинута!», сообщила Эйльли приятную для группы новость, «Авторство под сомнением…» «Эшелона» или чего-нибудь близкого в Инфотеке не было и в помине, на что Адер отреагировал с присущей ему внутренней выдержкой: «Значит, растворился в произведениях будущего. Следовало ожидать – там сумбурно довольно ещё, да и не до конца развито… Но основной энергетический там у ребят заложен был неплохой всё же…» «Ты по другим инфраструктурам посмотри!», посоветовал Букк, «У экстремалов в NightMare вполне может быть». И совсем уже неожиданно следы нашего «Эшелона» обнаружились в Kinoteatr`е. «Ставился на сцене Kinoteatr в интерпретации нескольких рабочих групп, автор неизвестен. Содержание достаточно близкое отдельными эпизодами», Эйльли потянулась, хрустнула замёрзшими о клавиатуру пальцами и сказала: «Всё, надоели, хватит с вас этого дикого бреда! Сказку вон ребёнку бы лучше лишнюю написали, родители-творители!» Все поневоле обернулись на Диану – ребёнок спал. А на следующее утро Начхоз выслушивал, перебирая примитивнейший из предоставленных судьбою пасьянсов, очередную серию снов Динули «про Снегурочку», не всегда вовремя кивал головой и думал про себя: «Починил…»


The special internal thanks:

Русская народная сказка «Снегурочка» (1-й источник-версия 0.1)

Школа советского кино (2-й источник-версия 0.1, фильм «Новогодние приключения Маши и Вити»)

Неизвестный автор, EroLit (эротический рассказ «Снегурочка»)

Эммануэль Арсан (эротическая новелла «Дети Эммануэль»)

Massive Attack (Клип «Angel»)

Sierra (music for game «Homeworld II», staging_05.aifr)

Deva Premal (Gayatri Mantra)

www.hari-katha.org (Gopinath)

& all others…

Планета Эстей. Сейлорлэнд

Loading

«Ганс Христиан Андерсен как-то, сидя у решётки камина и протягивая руки к огню, произнёс: «Знаешь, Джа, из всех согревавших моё существование образов меня больше всего тревожит Русалочка. Времена, конечно, были одни на всех и так далее. Но её жалко почему-то особенно. Вдохнуть не успела…» Великий итальянский философ и революционер улыбнулся огню и сказал: «Ты пытаешься сделать из времени замкнутый энергетический шар, дорогой Ганс! Ничего ещё не потеряно… Разве что чернила, вот, кончились, да гуси отказываются платить нам пером за добро».

Букк отложил в сторону «Антологию нравственности великих людей» и потормошил Диану за коленку: «Будешь пить чай?». «С лимоном?». «Ну…». «Буду».

– И что ты предлагаешь? – Эйльли смотрела на Бука чуть исподлобья и покачивала кончиком босой ноги, что означало явно затронутый в ней интерес. – Там же воды целое море! Дышать нечем!

– Это уже разработано, – не отрываясь от монитора, сообщил ХуРу. – Техникой не интересовался, но дышат они там на дне не хуже, чем в воздухе!

– Может там биоимплантант? – Иггер озабоченно загибал углы электронных карт специально им разработанной от нечего делать программой: выиграть у Начхоза партию в локет-1 всё никак не удавалось.

– Это в XVIII веке биоимплантант? – возмущенно потянулся и мурлыкнул Ани. – Хотя…

Директор спокойно курил в углу, пытаясь сообразить, сколько времени осталось до утра. «Похоже взлетаем…», иронично улыбнулся ему Адер.

– Уходим… – Орф третьи сутки постигал строение радости и отвлекался крайне редко. – В море уходят…

– Летается там тоже отлично! – засмеялся Транс и ещё раз взял в руки «Антологию». – Интересно, здесь упоминается где-нибудь солевой состав этих их морских вод?

– Интересно… – промолвила как всегда чуть отрешённая Стеллс. – Море – это земля для моряка…

Пролог. "Крылатый корабль".

– Всегда говорил: юнга на корабле как матрос должен носить морские клеши, а не мини-юбку! – по своему обыкновению сурово проворчал старый кок Негоро, шлепком поддев на ладонь аппетитно-упругую округлую попу выбиравшейся из камбуза на палубу юнги Пенни. Попа отозвалась лёгким поджатием и весёлым смехом юнги, донёсшимся сверху, и через мгновение старый кок остался на своей корабельной кухне снова один.

Он действительно странен был до невероятного – старый кок Негоро. Постоянно забывал железный топорик под компа́сом, иногда забывал, как его зовут и часто совсем не помнил, куда он плывёт. Но готовил он превосходно.

Сейчас он чистил лук для рагу по-ирландски (от которого команда всегда приходила в неизбежный восторг) и размышлял, глядя в миску с очистками: «Если ты поднял глаза к горизонту и увидел бескрайний морской простор; и если обернулся ты по сторонам и не увидел ничего кроме синих раскачивающихся волн; и даже глянув назад рассмотрел только неземные их перекаты на фоне веселящегося над тобой в любую погоду неба – тебя можно поздравить: ты снова здесь! Тебя вновь приветствует своими штилями, ураганами и мягким убаюкиванием необъятный Сейлорлэнд – прозрачная и беспокойная земля истинных моряков…». Лук въедался в глаза с упорством мальтийского рома, но Негоро лишь только чихал и чесал в полысевшем черепке черенком от длинного кухонного своего ножа.

– Будь здоров! – донеслось до ушей глубоко ушедшего в себя кока, когда он вовсе и не ожидал.

Он выронил из-под большого ножа последнюю остававшуюся неочищенной маленькую луковку в миску с очистками и поднял лысую голову и внимательный взгляд. Перед ним стоял смешной мальчик-луковка с острым взглядом, запахом и пучком, выбивавшимся зеленью на макушке.

– Кто такой? Откуда на корабле? – Негоро был предельно лаконичен в общении с любыми незнакомцами.

Мальчик дерзко дёрнул плечами и аккуратно сложил кулачки в кармашках своих заплатанных комби-штанишек в две обворожительные дули.

– Если хочешь держаться ближе – зови меня Че! Это инициалы моего единственно достойного отца Чиполлоне! – произнёс малыш с порывом достойным лёгкого шквала, и Негоро, втянув обеими ноздрями глубоко в грудь остро прянувший воздух, покачал головой.

– Я не ошибусь, тысяча ингредиентов всего на один бокал сицилийского граппа, если и буду звать тебя Чиполлино! Ты видел, какая задница у Пенни?

– Мне очень понравилась! – мальчик-луковка вынул из карманов дули, развернул их в ладошки и протянул одну из них старому коку. – Рад видеть и будем знакомы, Негоро!

Негоро сбросил нож в ведро воды, отёр руки о фартук и сжал ладошку пятью своими крабообразными пальцами.

А после ужина старый Негоро сгрёб картофельные очистки и луковую шелуху в фартук, уложил сверху не пожелавшую очиститься маленькую луковку и вытряхнул свой передник в открытое море. «Так?», обернулся он к стоявшему рядом с ним малышу, который упоённо взирал широко распахнутыми задумавшимися глазами на развевающиеся будто крылья огненно-белые паруса корабля в лучах заходившего солнца. «Вполне…», Чиполлино перевёл сразу обрётший строгость и сосредоточенность взгляд на Негоро, «Ты настоящий друг, Негоро, теперь мне! Ты выбросил за борт моё сердце. И я теперь отправляюсь искать его на самое дно вселенной. Как думаешь – там не тепло?». «Прощай, малыш! Заходи, если что…», старый Негоро нечаянно вздохнул, но спохватился: «Тебе помочь?». «Валяй!», мальчик-луковка забрался на трап протянутой ему руки, прижал к груди седую краями лысую башку кока («Прощай, старичина! Я скоро вернусь…») и прыгнул за борт.

Солнце всё в изумрудных лучах погружалось в море, облака играли прощальным золотом ему вслед, а Чиполлино раскачивался на волнах и смотрел, как уходит за горизонт большой крылатый корабль. Через мгновенье он оседлал небольшую волну, посмотрел с неё вниз, в играющую тьмой глубину, рассмеялся, наклонил голову с остро торчащим зелёным пучком и нырнул…

Подводное королевство

Вы, наверное, думали, что на дне в море темно, холодно, мокро – нет. На самой-самой синей, на самой прозрачной, самой сказочной глубине стоит сказочный дворец морского короля, прекраснее которого трудно отыскать на сухой земле. Коралловые рифы складывают его высокие стены, украшая их немыслимыми живописными узорами. Чистый янтарь пропускает солнечный свет в большие окна дворца и придаёт свету огненно-золотистый, завораживающий цвет. Самых невообразимых форм морские раковины служат барельефами подводному дворцу, и в каждой из них во время прилива приоткрывается своя собственная неповторимая жемчужина, ценности которой придумать невозможно.

Вокруг дворца разбит прекрасный подводный парк-сад, в котором растут очень красивые морские деревья, которые тянутся ясными днями к лучам изумрудного на глубине солнца, в ветвях их птицами летают стаи самых разноцветных рыб и под пышными кронами гуляют подданные морского короля. А ночами сотни фосфоресцирующих существ – рыб, животных, растений – расцвечивают подводный парк ярко освещёнными аллеями и укромно подсвеченными уголками, чем и придают ему уже совершенно волшебный вид. Тут и там разбросаны многочисленные полянки, на которых цветут разнообразные необычные морские цветы, не о каждом из которых иногда и можно с определённостью сказать относится ли это цветок-существо к растениям или же является самостоятельно передвигающимся, а то и мыслящим животным. Вот на одной из таких полянок одним определённо мыслящим существом этой ночью стало больше.

Чиполлино долго опускался вниз сквозь толщу покачивавших его морских вод, пока не опустился, наконец, на самое дно. В стремительности своего погружения он немного не рассчитал и зарылся в мягкий илистый покров морского дна почти по самый свой зелёный пучок. Когда встревоженный им нежный грунт поуспокоился, над его поверхностью оказались видны лишь глаза, будто выросшей вдруг на дне, земной луковки. Чиполлино похлопал глазами, осмотрелся не поворачивая головы и решил пока не выбираться на поверхность, а воспользоваться случаем, немного поспать и слегка подрасти, благо полянка своим окружением была довольно интересна и ничем не уступала родной грядке мальчика-луковки. Невдалеке сновали, подпрыгивая парочкой, морские коньки, то и дело щекотались плавниками летающие над самым дном маленькие рыбки, а совсем рядом раскинулась в неге молодая Агамемнона Вульгарис с ярко-алыми постоянно тревожащимися лепестками. Чиполлино улыбнулся под грунтом, сладко зевнул в две ладошки и уже собирался заснуть, но тут произошло то, что заставило его срочно и поглубже засунуть ладошки в карманы штанишек, крепко сжав их в кулачки.

Он увидел странное существо и влюбился. Существо странное до того, что Чиполлино даже ещё раз поморгал глазами, чтобы попытаться понять, как, что и зачем. А влюбился нечаянно, пылко и совершенно – с ним это бывало. Дело в том, что всё у этого существа было нормально и очень красиво… до самого хвоста. Нет, и хвост был очень-очень красив, он переливался перламутровыми разливами по нежному тончайшей вязи серебру узора своей чешуи. Хвост был просто идеален, конечно. Но принадлежал он юному созданию, за подобным которому Чиполлино никогда не замечал склонности к ношению хвостов. Прекрасная девушка была абсолютно нага, что при других обстоятельствах бросилось бы в глаза Чиполлино в первую очередь, но почти сразу за соединением вместе две её тонкие прекрасные ножки превращались в самый настоящий, хоть бесспорно и самый прекрасный, рыбий хвост. «Как же она ходит по дну?», подумал совершенно невпопад Чиполлино. А девушка летела над полянкой подобно ловкой изящной рыбке, чуть заметно улыбаясь каким-то своим мыслям. «Попа на месте… а сиси маленькие…», продолжал сбор разлетевшихся в ералаш собственных мыслей Чиполлино, пока не понял, наконец, и не прикрыл чуть в страхе глаза: «Блин, я же её и люблю!..»

Прекрасная девушка опустилась невдалеке, рядом с небольшим кустом морского медвежатника, рассмеялась звонким хрустальным смехом и поиграла немного с заволновавшимся сразу растением. Она обнимала его мягкую густую поросль, скользила всем своим казавшимся почти прозрачным от светлой бледности телом по ожившим ветвям, и пушистая тёмно-коричневая поросль потянулась к ней тугими надутыми кончиками малинового цвета. Тихо смеясь, это волшебное существо разбрасывало по плечам бесконечно длинные свои серебряные волосы и ласкало ворчащего и напрягающегося в страсти морского мишутку. Чем тесней прижималась юная девушка к охваченному ею кустарнику, тем веселей выглядели её маленькие чуть подрагивающие в потревоженном течении морских вод грудки. Маленькие, задорно торчащие сосочки из бледно-голубых стали нежно-розовыми и окончательно заострились, а одна из самых упорных ветвей морского медвежатника изловчилась всё-таки и ухитрилась пробраться в ложбинку меж плотно стиснутых мраморных ножек. Теперь прекрасная девушка сидела, раскачиваясь на этой весёлой, чуть подрагивающей веточке и нежно тёрлась лицом по мягким верхушкам волнующегося куста. Ещё немного и подводный мишутка затрясся всем мохнатым своим существом. Юная девушка поцеловала его в листик, и с веточки, на которой она сидела своей мраморной попкой, сорвалась стремительная, протяжная струйка млечных спор, вспугнувшая стайку жёлто-розовых рыбок резвившихся невдалеке над цветником морской жимолости. Куст морского медвежатника облегчённо вздохнул и весь съёжился, превратившись в большой пушистый комок, а юная девушка чуть махнула своим серебристым хвостом и легко вспорхнула с успокоенного мишутки.

Оглядевшись по сторонам, она выбрала подходящее ей для чего-то местечко и приблизилась к тому самому кусочку морского дна, на которое упал Чиполлино. Чиполлино же, и без того не спускавший взгляда с её прекрасного тела ни на мгновенье с того самого момента, как она впервые коснулась ветвей морского медвежика, теперь и вовсе распахнул глаза во всю ширь: серебряный хвост сгибался в коленках прямо над ним, приближая к его веснушчатой от волнения мордочке белую голую попку чуть присевшей над ним девушки. Во все глаза он уставился в пленительный тёмный разрез двух мраморных половинок, попка разжалась чуть и из-под неё показались створками морской раковинки нежно-белые губки. Спинка девушки выгнулась и чуть напряглась, белые губки развернулись, обнажив голубые подрагивающие лепестки её цветка, а из затемневшей чёрной крошечной дырочки-писи ударила сильная серебряная струя, тут же разбившаяся о тугие морские воды на мириады засеребрившихся звёздочек. Девочка писяла, упоённо покрывая кусочек морского дна вокруг Чиполлино искрящимися, сразу исчезающими весёлыми капельками, а Чиполлино никак не мог оторвать восторженных глаз от её писяющей пизды. Наконец, он не выдержал и, когда попка уже поджималась, выдаивая последние капельки из капризничающих губок, наклонил голову немного вперёд, стараясь всё же не оторваться глазами от красоты наверху, и коснулся ставшими вмиг невероятно чувствительными пёрышками лука на макушке нежной впадинки в попке уже любимой им девушки-рыбы. Попка молниеносно испарилась, Чиполлино закрыл глаза и услышал хрустальный звонкий смех над собой. Объект его любви и нечаянного вожделения стоял над ним и ласково трепал по пучку нежной зелени на голове…

Когда Чиполлино открыл глаза, девушки-рыбки уже рядом не было. Ни рядом, ни вообще нигде. Чиполлино показалось, что он уже достаточно вырос, и он передумал пока спать. Он выбрался из морского дна, отряхнулся от ила с песком и обнаружил, что вырос он пока что только в одном месте: чуть повыше заплатки на комби-штанишках. Дело обретало серьёзный оборот – в таком виде идти на первое знакомство с окружающим миром, а тем более на поиски любимой… «Хм! Хотя быть может в этом что-то и есть…», подумал Чиполлино, но тут его выручил рыба Морской Шмель, в жуткой торопливости прилетевший к Морской Звезде, но не заставший её свободно раскинувшейся на дне морском и потому спешно накинувшийся на Агамемнону Вульгарис. Жужжал и пыхтел Морской Шмель ужасно, агамемнона же издавала лишь ритмично-ласковый «Slurp!» под его стремительным натиском в её ротик-серединку. Занимался этим рыба Морской Шмель недолго, в то время как Чиполлино креп в уверенности, что и ему крайне необходимо познакомиться с молодой Агамемноной Вульгарис: ведь края её алых встревоженных губ-лепестков так гармонировали с окаймляющей их тёмно-бархатной бахромой… Дождавшись, когда агамемнона освободиться, Чиполлино подошёл к ней и сам вдоволь усердно напыхтелся с её высоко поднятой вазой-чашечкой. Когда оба устало отшатнулись уже друг от друга, агамемнона благодарно потянулась к Чиполлино и поцеловала его успокаивающегося дружка, на что Чиполлино хорошенько прицелился и пустил жарким золотом струйку ей прямо внутрь. Молодая агамемнона закачалась в неге, а Чиполлино уже, беспечно засунув руки в кармашки, шёл по полянке в направлении увиденных им вдалеке высоких коралловых стен подводного дворца.

Он шёл, беспечно насвистывая свою обычную песенку-бродилку, но дошёл так не далее очередной раскинувшейся среди волшебного сада просторной полянки. На ней играли и резвились три быть может не такие, конечно, самые красивые, как объект с ним случившейся неземной любви, но такие же хвостатые и абсолютно такие же голые и весёлые девушки. Вдобавок их серебристые хвосты у них то появлялись, то исчезали, когда они проныривали в огромные алые створки сияющей посереди полянки исполинской живой раковины. Пары лёгких ножек, которые появлялись у них при этом взамен рыбьих хвостов, совсем не портили их внешнего вида в глазах Чиполлино. Свистеть он давно перестал и, стоя на опушке, лихорадочно соображал, куда бы ему юркнуть поскорей, пока прекрасные девушки не заметили его и не испарились так же внезапно, как его любимая. Потерять их из виду ему совсем не хотелось: он ещё и в жизни ни разу не видел сразу такого количества голых тёток. Поэтому, не долго думая, Чиполлино прокрался к большой морской раковине из тех, что своими причудливыми формами украшали все окраины полянки, и забрался в самую её нутрь, оставив для наблюдения только выглядывающие из глубины створок свои глаза. Но ему определённо везло: три девушки, окончательно расставшись с хвостами, принялись гоняться друг за другом в красивом парении над полянкой, но быстро утомились и присели отдохнуть на край именно его ракушки. Чиполлино забился на самое дно, уперевшись башмачками во что-то мягкое и удобное. Девушки расположились прямо над ним и принялись щебетать какой-то вздор. Одна из них, с золотистыми волосами проливавшимися по её спинке до самой попы и с огненным треугольничком под животиком, раскинулась на крае раковины. Другая, с нежно-салатным отливом волос и кожи, присела на край над её головой. А третья девушка, с голубыми чертами лица и тела, но с волосами и волосиками белыми словно снег, устроилась у подножия раковины, у золотистых ножек своей лежащей подружки, которые она тут же и принялась слегка щекотать кончиками зажатых в ладошку своих снежных волос.

– Ах, завтра бал у нашего короля! – взволнованно щебетала возлежавшая девушка. – Не знаю даже, какое количество жемчужин мне стоит надеть!

– Определённо не более, чем поместиться в твою pussy! – уверенно ответствовала ей голубая девушка, стараясь лизнуть подрагивающую от щекотки ножку подружки в подколенку.

– Брось, Лакамка! Я не шучу! Я действительно не знаю, как быть! – золотистая девушка обиженно надула губки и, поджав, отняла одну ножку у голубой девушки, на что та тут же завладела другой.

– Но и не меньше, Макинка! Лакамка права. Необходимо знать точно, чтобы не оказаться на королевском балу в опрометчивом дезабилье! – поддержала голубую девушку нежно-салатная, склоняясь над лежащей подружкой и целуя её во влажно приоткрытый пунцовый ротик.

– И ты с ней, Недотрожка! – пунцовый ротик вырвался на волю и снова сложился в капризный бутон. – Ты же знаешь, как я тебя люблю и что позволю тебе что угодно, а Лакамка этим пользуется!

Лакамка уже действительно этим пользовалась, целуя чуть смуглые ножки очаровательной рыжухи. «Ну тогда раздвигай…», прошептала на ушко своей огненной подружке салатная Недотрожка, поглаживая светло-зелёными ладошками тёпло-оранжевые плечики и небольшие холмики грудей, на которых уже расцветали упругими бугорками два тёмно-коричневых сосочка. Макинка послушно отвела одну ножку в глубину раковины, и пальчики её оказались прямо перед лицом заворожено наблюдающего за девушками Чиполлино. Ему нестерпимо захотелось лизнуть хоть краешек этой нежной точёной ступни, он закусил до боли нижнюю губку и вовремя перевёл взгляд выше, туда где разворачивалось как раз теперь самое главное и самое интересное. Лакамка зачерпнула из-под ног пригоршню жемчужин и стала пальчиком осторожно по одной вкатывать их в широко раскрывшийся розовый ротик pussy Макинки. Pussy чуть сопротивлялась губками и судорожно сглатывала одну за другой жемчужинки, Лакамка внимательно считала вслух, а Недотрожка под каждый счёт награждала еле выдерживающую щекотку подругу поцелуем в краешек губ. Чиполлино почувствовал, что снова растёт, но тут с ним случилось то, что заставило его ненадолго отвлечься от прекрасной картины наверху. Под ногами его что-то зашевелилось, он взглянул вниз и увидел недовольно стряхивающую с себя его башмачки проснувшуюся маленькую моллюску, которой такая большая раковина досталась, наверное, в наследство от прабабушки. Моллюска приоткрыла капризно-сердитые со сна глазки, сладко зевнула и потянулась к пояску на комби-штанишках Чиполлино. Через мгновенье он почувствовал, как его штанишки соскальзывают будто нечаянно вниз по ногам, а вся его нижняя половина теперь находилась в обволакивающем очаровании маленькой моллюски.

– Ровно тридцать три! – сообщила Лакамка, после того как pussy уже замершей в неге златовласой девушки надутыми губками несколько раз подряд упорно не захотела принимать и вытолкнула на голубую ладошку тридцать четвёртую жемчужинку, скользкую от заструившегося внутри Макинки сока любви. – Как же нам теперь достать их обратно? Попробую ладошкой…

Она привстала на коленках, прижалась своим юным телом к стройному телу подружки и запустила ладошку между двух подрагивающих коленками ножек. Ладошка заскользила по вздутым губкам pussy, нежно выжимая из неё по очереди крупные шарики жемчужин и роняя их в большую морскую раковину прямо к башмачкам подсматривающего во все глаза Чиполлино. Макинка тихо застонала от ласк проворной ладошки, и Недотрожка поудобней устроилась на краю раковины у неё над головой, отведя тонкую ножку на противоположную створку: «На, Макинка, лижи… Можно…» Макинка издала звук похожий на довольное мяуканье и коснулась губками половых губок Недотрожки.

Первые жемчужинки подавались легко, и Лакамка еле сдерживала их напор, подольше перекатывая их между пальчиками по струящейся соками pussy огненной девочки. Потом жемчужинки стали всё очевидней задерживаться, будто играя с Лакамкой. Ей приходилось уже почти выжимать их сильными пожатиями ладошки, отчего тело Макинки стало изгибаться от проходящих по нему волнами чувств. Её ножка то и дело соскальзывала с гладкой створки раковины и упиралась Чиполлино в плечико, заставляя его испытывать неимоверной силы приступы счастья. Один раз он даже не удержался и лизнул её в подушечку под пальчиками, но несчастная Макинка даже не заметила этого, пребывая в сладостной эйфории нарастающих ощущений. Тогда Чиполлино чуть осмелел и, довольно рискованно высунувшись, приблизил лицо к маленькой попке почти висящей в воздухе Недотрожки, с pussy которой упоённо целовалась, ничего не замечая на свете, Макинка. Недотрожку тоже уже покидало высокомерное по отношению к влюблённой в неё подружке равнодушие, и она начинала всё сильнее подаваться бёдрами ей навстречу. И больше всего в этих подмахиваниях Чиполлино тревожила маленькая попина дырочка, то сжимавшаяся, то разжимавшаяся в такт движениям: ему казалось, что если он её сейчас же не потрогает, то не сможет уснуть потом всю ночь…

Последние три жемчужинки отказались возвращаться в Лакамкину ладошку вовсе, и она, состроив большие нарочито печальные глазки, притворно вздохнула и скользнула своим телом по телу Макинки вниз: жемчужинки, не желающие идти в ладошку, она решила добыть язычком. Этого Недотрожка уже не выдержала, ухватила Макинку за шейку и насадила всю себя на проворный её ротик до отказа. Макинка благодарно заурчала, а язычку Лакамки оставалось достать уже всего лишь одну жемчужину. Но её всё не было, казалось она растворилась в морском гроте Макинки, а Лакомке так нужно было её добыть… Она вертела язычком во все стороны, она слизывала лишь мешающий в поисках, но всё прибывающий сок любви со стенок пещерки, она почти устала так широко раскрывать свой маленький ротик… Макинка вся задрожала, и ножки её судорожно схлопнулись вокруг голубой шейки Лакамки. Самым кончиком языка она дотянулась до дна пещерки Недотрожки и передала свою безумную дрожь и ей. Недотрожка вскрикнула, Макинка почти заплакала, а Чиполлино по самую первую фалангу засунул указательный пальчик в нежно-салатную дырочку разверстой над ним попки и почувствовал, как волшебно тепло становится ему под животиком в объятиях маленькой розовой моллюски…

Недотрожка, как и Макинка, не в состоянии оказалась что-либо заметить в тот момент. Возможно, ей показалось, что язычок Макинки просто раздвоился на мгновение. Долго она не могла свести ножки вместе, пребывая в сладостной неге. Зато Макинка еле сумела развести свои ножки в стороны, освобождая из тесных объятий нежную шейку Лакамки. Лакамка же радостно и довольно улыбалась. Она наклонилась к ещё вздрагивающему животику златокожей подружки и осторожно скатила с язычка на маленький пупок последнюю найденную ей жемчужину…

Уснул Чиполлино тут же, прямо в раковине, сладко обнявшись с тёплой маленькой моллюской и не увидев, как три прекрасные девушки, улетая, пронырнули сквозь алые створки исполинской раковины, обернулись милыми русалками и понеслись к королевскому дворцу.

Русалочка

Было у морского короля пять дочерей-русалок, пять красавиц, рождённых ему прекрасными рыбами, вольными русалками и морскими королевами. Звали их Алайя (что значит «изящная, как изгиб волны»), Инея (что значит «нежная, как белая морская пена»), Крисна (что значит «озарённая изумрудом солнца»), Стайя (что значит «стремительная, как любовь») и Ассоль (что значит «весёлая и мягкая везде»). Они были очень дружны меж собой и росли, играя в прекрасном саду морского короля, подобно необыкновенным прекрасным цветам.

Но была у морского короля и ещё одна дочь – самая младшенькая, происхождение которой осталось не до конца выясненным и для самого короля. Просто в один из светлых солнечных дней она появилась на свет, вот и всё. Нет, конечно король развлекал порой придворных рассказами о том, что он нашёл свою любимую доченьку в морской капусте или что ему принёс её в клюве морской аист – дельфин. Но никто особо этому не верил. Все старшие сёстры-русалки как одна были уверены в том, что младшая сестрёнка была послана самим небом, и не папе, а им – в качестве игрушки за их до этого уже столько раз случавшееся послушание. А сама принцесса твёрдо стояла на том, что мамой её был вольный ветер, в чём никто её переубедить не мог, да и не пытался. Но самое интересное заключалось в том, что папа морской король категорически отказался давать какое-либо имя своей самой младшенькой. Понравилась она ему сразу до того, что он сказал: «Это чудо мы будем звать просто Русалочкой!» А Русалочка это и есть Русалочка, ничего это не значит. Это просто девочка с от рыбки хвостом.

Ну и ещё во дворце у морского короля было много придворных, привратных и просто разных морских прохожих в виде гостей. Почтенные осьминоги и добрые дельфины, интеллектуалки акулы и беспечные морские ласточки, души странствующих моряков и морские чертенята. Когда народу было поменьше, подводный дворец затихал и можно было спокойно отдохнуть в его величественных чертогах под лучами льющегося в янтарные окна солнца. Но когда гости стекались внезапно и многочисленно, морской король любил уйти в какой-нибудь дальний угол и играть там на клетчатой каракатице в морские шахматы с королевским спрутом. А для гостей он объявлял праздничный бал, не важно, по какому поводу.

Ах, да. Ещё была бабушка всех принцесс – морская королева. Она-то собственно и управляла всеми возникавшими во дворце стихийными течениями вроде наплыва гостей. Она была очень красивой морской королевой и души не чаяла в своих внучках. Для их увеселения она выдумывала им обычаи, которые те должны были исполнять. И самым весёлым из таких обычаев был придуманный бабушкой временный запрет для внучек подниматься на поверхность моря до достижения ими совершеннолетия, то есть семнадцати морских лет. Остальные их русалки-подружки выплывали на берега Сейлорлэнда с малых лет и рассказывали кучу интересного, и у принцесс-русалок поджимались хвостики от любопытства и нетерпения. Бабушка же держала их хвостики в строгости до поры, чтобы потом интересней было.

Стоит ли говорить, что интересней всего довелось бедной Русалочке, потому что она была младше всех. Тем более что, наслушавшись чудесных бабушкиных историй о наземных дворцах и королевствах, Русалочка с малых лет выдумала себе образ прекрасного сказочного принца, с которым она встретится при выходе на поверхность и который полюбит её так, что у неё затрясутся коленки. Она даже выпросила у морской ведьмы, жившей в старом пиратском бриге у Огненных Рифов, изящную статую мраморного мальчика, которой ведьма пользовалась только лишь как вешалкой для предметов своего интимного гардероба. С тех пор статуя с патетически поднятой мраморной ручкой стояла в самом центре сада, а Русалочка с малых лет играла с ней в принца, когда все были заняты и не возились с ней. Но годы ожидания прошли и для Русалочки. Она превратилась в прекрасную юную девушку, а сёстры её, у некоторых из которых уже были свои маленькие русалочки, играли теперь с ней не в дочки-матери, а в лапочку-умницу: самая младшая сестрёнка нравилась им всем по-прежнему очень сильно, и они любили её всевозможно при каждом удобном случае…

А в этот день предстоял праздничный бал не по какому-либо случайному поводу – это был день совершеннолетия Русалочки. И хорошо ей поэтому было с самого-самого утра. Солнце взошло на несколько волн раньше положенного. Полянки сада из окон дворца выглядели зелёными блюдечками с рассыпанными по ним мармеладками. А пися Русалочки поджималась слегка от волнения при каждом воспоминании о предстоящем вечере и волшебной ночи. Чтобы пережить бесконечность этого прекрасного дня ожидания Русалочка, даже позабыв о завтраке, выпорхнула через окошко своей комнаты в игравший на солнце сад и полетела к статуе своего нежно-любимого мраморного мальчика, образу которого предстояло этой ночью воплотиться в самого настоящего сказочного принца.

Но («Ах!») каково же было удивление сверкающей серебром от счастья Русалочки, когда возле образа сказочного принца, рядом с которым придворные и проходили-то дыша шёпотом из любви к их самой-самой принцессе-русалочке, она вдруг обнаружила малыша-хулигана похожего на неведомое растение. Мальчик в коротких комби-штанишках и с пучком пёрышек зелени над улыбающимся, будто солнышко, веснушчатым лицом, от всей души веселился над способностью к эрекции у статуи мраморного мальчика (это всё были, конечно, проделки морской ведьмы: ни одна вещь, попавшая ей в руки, не оставалась в нормальном своём состоянии!). Зеленочубый малыш, невесть как вызвавший эрекцию у статуи мраморного мальчика, теперь оттягивал ему устремлённое к солнцу достоинство и шлёпал им по мраморному животику, что приводило его просто в неописуемый восторг, чего никак нельзя было сказать о мраморном мальчике, вид которого был скорее печальным, потому что морская ведьма забыла одарить его возможностью шевелить патетически поднятой ручкой, чтобы отпустить сейчас хороший щелбан Чиполлино.

Русалочка рассмеялась и опустилась на серебряный хвостик рядом с мраморной статуей: «Кто ты, глупый малыш?». Чиполлино обернулся и неожиданно даже для себя самого юркнул за мраморную попку только что истязаемого им мальчика: со вчерашнего вечера у него нечаянно выработалась привычка прятаться при виде голых прелестей разгуливающих тут обнажёнными тёток, и он даже не сразу понял, что пред ним предстало его чудное виденье и гений чистой красоты, в которую он влюбился вчера и сразу же.

– Куда ты глупыш? Не исчезай, мне кажется я тебя уже где-то видела… – Русалочка пыталась вспомнить тот кустик с глазами, который щекотнул её вечером накануне после игры с морским мишуткой, но пока безуспешно.

Чиполлино высунул торчащий пучок и настороженный взгляд из-за мраморной попки, подумав что опасности от такого весёлого и ласкового голоса ожидать, наверное, не приходится. Но тут он увидел ту самую самую красивую на свете девушку-рыбку, которую он полюбил раз и навсегда. Забыв про все опасности разом, он вышел из-за статуи мальчика и сказал немного обиженно:

– Я люблю тебя весь вечер, всё утро и целую ночь! Где ты была?

Русалочка немножко растерялась, чуть опустила взгляд и повела им по сторонам, будто ища поддержки у ручных морских цветочков, насаженных ею вокруг статуи мраморного мальчика. Цветочки лишь качали головками. Русалочка приподняла взгляд: «Правда?».

– Честно-честно! – горячо подтвердил Чиполлино. – А ты можешь прятать хвостик взаместо ног, там, в Красных Губах?

– Ага…

Так они познакомились.

И уже спеша «прятать хвостик», они оживлённо болтали, рассказывая друг другу о том, как, кого и почему зовут, кто откуда вообще здесь взялся, и что же теперь они все вместе вдвоём собираются делать.

– Я без тебя чуть не свихнулся тут уже! – торопился изложить события по порядку Чиполлино. – Знаешь какие у них письки?

– У Макинки и Недотрожки? Конечно знаю, – Русалочка рядом с торопливо семенящим по дну Чиполлино выглядела просто неторопливо прогуливающейся по саду. – А для чего нужны твои красивые зелёные пёрышки на макушке?

– Там на земле они могли заставить плакать кого угодно! – Чиполлино гордо вскинул головку. – А я сам совсем не умею плакать, потому что я – луковка!

– И я тоже совсем не умею плакать, – согласно закивала Русалочка, – У нас в море вообще никто не плачет. А зачем заставлять плакать?

– Ну не знаю… – Чиполлино даже приостановился в смущении на немножко: этот вопрос в его луковой головке как-то ещё ни разу не возникал и ни разу его не тревожил. Ему даже стало немного стыдно. – Ну может быть… может быть луку захотят начистить… вот и плачут потом…

– А у меня сегодня день рождения как раз! – Русалочка уже вела за ладошку Чиполлино дальше. – Хочешь, я всем скажу, что нашла тебя и ты мой самый лучший подарок на день моего совершеннолетия?

– Скажи, конечно. Только я сомневаюсь, что лучший… – вздохнул Чиполлино, вспоминая теперь, как он заставлял плакать всё и вся вокруг себя. – Ты просто не знаешь меня на суше! У меня даже запах острый…

– У тебя самый чудесный и вкусный запах! – засмеялась Русалочка и пощекотала носиком Чиполлино по пучку его зелёных волос.

– Но разве ты можешь чувствовать запах под водой?

– Под водой могу, а вот на земле пока не знаю – я там ещё не была ни разу…

– Ни одного разика? – Чиполлино опять приостановился с приоткрытым в удивлении ротиком.

– Ни одного! До совершеннолетия мне бабушка не разрешала, а сегодня ночью мне уже будет можно. Я поднимусь на поверхность, может быть встречу маму вольный ветер и уж точно встречу своего сказочного принца!

– Здорово! – согласился Чиполлино. – А возьмёшь меня с собой?

– Ну конечно же! Смотри, мы уже приплыли!

– Кто приплыл, а кто просто почти прибежал, – Чиполлино даже запыхался. – Русалочка, а если мне через эти губы пронырнуть – у меня вырастет хвост?

– Нет, конечно! – Русалочка погладила Чиполлино по голове в утешение. – Это Врата Ала только лишь для русалочек…

– Ну давай уже, скорее ныряй! – Чиполлино и не думал сильно огорчаться, а от нетерпения у него почёсывались ладошки, которые он старательно пытался не засовывать в кармашки из вежливости, но они сами туда залазили.

Через мгновенье у Русалочки вместо чудесного серебристого хвоста появились две чудесные серебристые ножки. Она присела на небольшую раковинку и широко развела их в стороны: «Так?». Чиполлино показалось, что он вновь запыхался после долгого бега. Дыхание его перехватило, а взгляд пытался обнять сразу всё прекрасное тело Русалочки и ещё бы прижаться к нему… Он вновь начал внепланово расти в своих комби-штанишках, но не обратил на это ни малейшего внимания, а просто стоял и в восторге пытался держать закрытым ротик.

– Можно… можно я потрогаю тебя? – глаза его полные робкой мольбы жалобно поднялись к глазам Русалочки.

– Можно, конечно! – тепло улыбнулась и одобряюще чуть покивала Русалочка.

– Всю-всю? – Чиполлино не верил своему счастью, осторожно кладя ладошки на две нежные упруго-весёлые грудки.

– Мой ты маленький! – Русалочка не выдержала прилива нежности и прижала всем тёплым тельцем Чиполлино к себе.

Он обхватил её ручонками за спинку и замер, как завороженный, будто боясь спугнуть такое количество радости пришедшееся на него одного. Сердце его билось, как бешенное, и он слышал, как где-то совсем далеко в глубине и одновременно так близко стучит ему в ответ спокойно-нежное сердце Русалочки. В штанишках между тем его рост завершился окончательным подъёмом, и как на грех в них случилась прореха. Всё что было в нём только весёлого одним ловким движением проскользнуло внутрь пещерки Русалочки, он поднял на неё встревоженный взгляд из-под грудок, но она спокойно и по очереди расцеловала его в глаза. Тогда он зарылся лицом у неё на груди, а Русалочка положила лицо на его склонённую луковую головушку. Улыбаясь, она гладила его по плечикам и по напружиненной подрагивающей попке. Ни слова, ни движения больше были совсем не нужны – медленно и упоённо они растворялись друг в друге. Чиполлино казалось, что он уходит прямо в свою любимую, нежную и прекрасную Русалочку, и под животом у него всё теплело. Он приоткрыл один глаз, увидел перед ним острую серебряную грудку, лизнул её, она вздрогнула, качнувшись, и он взял её торчащий сосочек в рот, совсем как маленький. «Хороший мой!», вздохнула Русалочка и крепче прижала Чиполлино к себе. Ладошка её скользнула под пояс его комби-штанишек, и её тёплого прикосновения Чиполлино уже не вынес: он почувствовал, как весь исчезает в своём счастье и как упруго стучит напор где-то там внизу, далеко и так глубоко в Русалочке. А Русалочка завибрировала в восторге животиком, наполняемым по края тёплым молоком, и улыбнулась, вся подавшись вверх к солнышку…

– А ещё меня все звали горе луковое! А дядюшка Чип говорил мне, что я шпингалет, – рассказывал Чиполлино уже совсем потом, когда они с Русалочкой уже раскачивались на ветвях морского багульника и лакомились его сладко-ароматными плодами. – И добавлял ещё непременно: «ни ibatzza!». Ты знаешь, что это такое?

– Да. Когда я была маленькая, я учила все языки подряд, пока все их не выучила. Матросским диалектом Диких Рифов я владею, хотя пользоваться им мне ещё бабушка не разрешает.

– Что, правда? – Чиполлино даже понятия не имел, что дядюшка Чип владел матросским диалектом Диких Рифов.

– Правда-правда. А сестрёнки у тебя когда-нибудь были, Чиполлино? У меня вот, когда я родилась было сразу уже аж пять штук! Представляешь?

– Ага. Нет, у меня поменьше. У меня вообще их только две, этих сестры – Чичоллина и Скромность. Причём вторую я даже в глаза ещё ни разу не видел, мне только мамочка моя любимая о ней постоянно напоминала. Она так и говорила: «Ох, Чиполлино, и где же наша с тобой скромность?». А Чичоллинка весёлая, я её всегда любил!

Русалочка сидела на ветке над Чиполлино и покачивала ножкой. Чиполлино внимательно рассматривал её смешно оттопыривающуюся половую губку (страсть к подглядыванию, видимо, вошла в него всерьёз и надолго) и старался подставить под её пальчики свою макушку для поглаживания.

– Русалочка, а ты это… давно… ну это? – Чиполлино никак не мог подобрать нужных слов.

– Что? – как и следовало ожидать, не поняла совсем Русалочка.

– Ну не знаю, как у вас говорят… Кажется «заниматься любовью»?

– Малыш, говори на родном языке дядюшки Чипа. Ведь тебе же так легче?

– А можно?

– Конечно. Тебе же бабушка не запрещает!

– Нет, – уверенно согласился Чиполлино: у своей бабушки он действительно об этом не спрашивал.

– Так что ты хотел спросить?

– Русалочка, давно ты ибёshся?

– Всегда. Во всяком случае, сколько себя помню. Я и представить себя не могу без любви в самых разных её проявлениях. А в твоей стране разве не так?

– В моей стране нужно революцию сексуальную делать уже давно! Да без меня, видно, некому, а мне всё некогда! – Чиполлино, когда горячился, стремительно взрослел. – Ну ничего, займусь этим сразу же по возвращении на родину!

Но тут его внимание приковал вид спускающейся мимо него по ветвям голой Русалочки. Уже у земли он догнал её, и они забарахтались, смеясь, по вздымаемому мягкому морскому песку…

– Ой, праздничный бал! – Русалочка спохватилась, когда вокруг по аллеям сада уже забегали первые живые огоньки. – Мы опаздываем, Чиполлино!

Спешно скользнула она в створки Врат Ала, и вместо стройных ножек у неё опять засеребрился её красивый хвост. Чиполлино вприпрыжку пытался попасть второю ногой в свои комби-штанишки. Мешкать было некогда, и Русалочка подхватила его, как есть, и стремительно понесла над садом, крепко прижимая к груди. Но успели они вовремя: гости только начали собираться в залах и за столами. Русалочка завернула в один из своих укромных уголков в саду, чтобы привести себя и порядком растрепавшиеся за день с Чиполлино волосы в порядок. Она как раз расчёсывалась перед гранями большого кристалла морской соли, когда Чиполлино итогом полёта в жарком соприкосновении с телом любимой обнаружил, что теперь в комби-штанишки не хочет попадать совсем другое. «Ну ещё один разик!!!...», взмолился он, подходя и обнимая за спину свою прекрасную. «Что, мой ласковый?», обернулась Русалочка. Чиполлино весь подрагивал низом животика ей навстречу. «Ну хорошо, хорошо, конечно, мой маленький! Успеем…», Русалочка поцеловала Чиполлино в его зелёную макушку. «Вот только… Я же с хвостиком… Тебе будет неудобно теперь…» Она ловко нырнула вниз и облокотилась на ручки и изящно поджатый хвостик. «Давай попробуем так! Через попку…» Чиполлино уже в полной радости стоял позади неё и трогал ладошками её мраморно-серебристые половинки попы, из-под которых при сильно прогнувшейся спинке Русалочки выглядывала на него её нежная пися, над которой сжималось крошечное колечко попки. «А можно в?..», Чиполлино даже задохнулся от собственной решительности. «В попку? Можно. Но только если ты скажешь, как это называл дядюшка Чип!». Чиполлино вспоминал не долго. «Он говорил “Ибать в жопу”!», весело сообщил он. «Класс! Точно», Русалочка казалось ещё чуть сильнее раздвинула булочки, «А ещё у матросов Диких Рифов это называется “жарить в сидушку” или “любить огонька”. Только бабушке не проболтайся, что я так говорила, а то бабушка не будет читать мне сказку на ночь три дня подряд!» «Хорошо!», сердечно заверил Чиполлино: ему действительно было уже до безумного хорошо – он вталкивал своего окрепшего до предела дружка в узкую смешную дырочку Русалочки. Самые тесные губки скоро раздвинулись и зажали Чиполлино горячим тугим колечком, как маленьким ротиком. Он чуть обалдел и сжал ладошками тонкую талию Русалочки. Он вталкивался к ней в глубину со скоростью морского кролика: очень хотелось… и очень хотелось, чтобы Русалочка не опоздала на праздничный бал. Но было так хорошо, что торопиться вряд ли была существенная необходимость – через десяток-другой мгновений, показавшихся Чиполлино с Русалочкой прекрасной вечностью, дружок малыша не выдержал горячих объятий, да тут ещё с подачи его прекрасной и балованной подружки в голову Чиполлино пришла провокационно-щекочущая мысль о том, что он «ибёт в жопу» свою любимую и самую лучшую на свете Русалочку, и на том горячо всё и кончилось…

Наспех поправив причёску на себе и комби-штанишки на Чиполлино, Русалочка ещё раз взглянула в зеркало кристалла, обернулась в искрящиеся меха морской пены, поцеловала Чиполлино в щёчку и шепнула ему: «Ну, пойдём!..»

В королевском дворце открывался праздничный бал в честь совершеннолетия самой младшей и самой прекрасной из дочерей короля – в честь Русалочки.

Праздник совершеннолетия

Королевский бал с порога поражал своим великолепием. Правда, Чиполлино постигло некоторое разочарование: он было уже решил, что в подводном королевстве все тётки разгуливают в голом виде круглосуточно, но выяснилось, что подобные шалости позволяли себе только юные русалки, поскольку никто их не воспринимал всерьёз из-за их малолетства, да и то они проделывали это только в королевском саду, но никак не на балу. Здесь же многочисленные гости щеголяли самыми разнообразными, хоть и не чрезмерными, но достаточно колоритными нарядами. Морские короли сидели в ниспадающих полураспахнутых мантиях, доходивших кому до ног, кому до хвоста. (Причём было их столько, этих морских королей, что Чиполлино подумал, что здесь, похоже, чуть ли не каждый сам себе король при таком их количестве!). Морские королевы были окутаны полупрозрачной кисеёй, сверкавшей перламутровыми переливами подобно прекраснейшей рыбьей чешуе (причём полупрозрачность, к великому огорчению Чиполлино, позволяла, за редким исключением, созерцать лишь их голый пупок…). Морские принцессы, все, как одна, были обёрнуты в нарядные шлейфы-меха воздушнейшей морской пены. А морские принцы (не сказочные, а обыкновенные) стояли при полном обмундировании из крабовых кастаньет. Русалки порхали в коротких тесных туниках, а многочисленные придворные прохаживались в одеяниях совсем разношёрстных, сообразно уже не только веяньям моды, но и особенностям своего строения, поскольку хвосты, плавники, жабры и другие подводные члены тела располагались у них с довольно большим разнообразием.

Когда все гости уже поздравили сияющую счастьем Русалочку с главным днём рождения в её жизни, когда бокалы морских вин неоднократно уже встретились друг с другом в поздравительных речах и тостах, когда горки морских салатов и чаши морских яств стали напоминать поля неокончательно минувших сражений… В общем, когда есть уже не хотелось совсем, а любить ещё хотелось и очень, Русалочка отложила свою вилочку среди общего гама, омакнула губки бархатистым листком морской водоросли, наклонилась к ушку сидевшего рядом с ней Чиполлино и прошептала: «За что я очень люблю праздничные балы, так это за то, что с них всегда можно улизнуть, пока никто не обращает на тебя внимания! Полетели?». Чиполлино вопросительно поднял на неё глаза, пытаясь понять, как это она собирается незамеченной взлететь из-за стола, но тут Русалочка сжала его ладошку в своём кулачке и вместо того, чтобы взлететь вверх, ловко скользнула вниз и оба они через миг оказались под гудящим в шумном веселье праздничным столом.

Вот где оказалось веселье, так веселье! Все печали Чиполлино по поводу излишней (на его взгляд) одетости гостей улетучились разом. Просторный коридор из ног, ножек, хвостиков, щупалец был достаточно освещён бесчисленными светящимися рыбками, сновавшими туда-сюда. Наряды гостей то и дело распахивались лёгкими подводными течениями, как ветерками, а светящиеся рыбки так и норовили поднырнуть в распахи одеяний. К тому же зеркальный перламутр, из которого были сделаны все бесконечные праздничные столы, тускло просвечивал снизу и позволял видеть входящих в праздничный раж наверху гостей. «Тут интересней всего! Правда?», Русалочка рассмеялась и поцеловала Чиполлино в макушку, «Смотри!». Она приподняла край сверкающей кисеи над коленками одной из морских королев. Та, наверху, даже не заметила этого: она была предельно увлечена весёлыми рассказами гигантского переливающегося полуспрута и беспрестанно хохотала над его остроумными шуточками, подрагивая расслабленными, разведёнными в стороны ножками. Тот же, в качестве одной из самых весёлых шуточек, ожесточённо толкал в раковинку морской королевы своего изогнувшегося под её бедро огромного побагровевшего от усердия члена. Подталкиваемые снизу губки раковинки никак не хотели впускать напряжённо-огромного гостя, и королева хохотала всё веселей. Пока, наконец, разалевшаяся головка не впружинилась в коралловые губки королевы – тут морская королева мгновенно смолкла, сделала большие глаза своему собеседнику и произнесла с чувством, чуть смущённо улыбаясь: «Ну и шуточки у вас, мон ами!». На что смешной полуспрут довольно запыхтел и с тройным усердием заскользил в её срамных губах…

Чуть обалдевший Чиполлино хотел досмотреть до конца, но Русалочка сжала его ладошку: «Летим дальше! Тут на каждом шагу подобные прелести!». Действительно, интересно было до крайнего. Чиполлино то и дело заглядывал под понравившиеся ему туники, шлейфы и платья, под которыми происходило порой просто замечательное продолжение бушевавшего наверху пира. Нежно скрещенные между собой ножки двух оживлённо щебечущих друг с другом морских королев… Красивая розовая русалочка, страстно ласкающая свою pussy на внезапно понравившегося ей морского принца, сидящего напротив и занятого поглаживанием pussy её подружки… Придворная дама, широко раскинувшаяся под столом парой очаровательных ножек, завершающихся маленьким хвостиком-ластой каждая, с крупным морским ужом, забравшимся в её нежность и страстно целующимся в самую её глубину… Вокруг всё время сновали морские коньки и проворные рыбки. Статные морские коньки останавливались у колен кавалеров и подолгу раскачивались у них под животами, заходясь в восторге своих глубоких засасывающих поцелуев, а рыбки, как в морские раковинки толкались в зачастую гостеприимно подставленные им раковинки гостий, доводя их до полуобморочного состояния ласками своих мягких губок.

Русалочка, наблюдавшая всю эту красоту не впервые, от души веселилась над замирающим от каждого нового вида Чиполлино и целовала его возбуждённо качающийся зелёный чубчик. Один из морских королей как раз встал, чтобы произнести продолжительный застольный спич в кругу своих друзей. Встал при этом он не один, поскольку ладошка сидящей рядом с ним несколько полной дамы уже несколько мгновений поглаживала под столом его ствол. Король начал произносить речь, всё более входя во вдохновенный раж, а кулачок дамы всё стремительней скользил по его стволу. Русалочка отняла пухлое запястье дамы от члена и поцеловала её в горячую ладошку, а вместо неё чуть подтолкнула головку Чиполлино, с распахнутыми глазами наблюдавшего за процессом, и надутая головка королевского ствола оказалась в рассеяно-раскрытом рту малыша. Дама незаметно чуть приподняла край волнующейся тонкой скатерти, улыбнулась Русалочке и пошире распахнула свои пухлые ножки. Тёмно-коричневая растительность с лёгким зелёным отливом подобно кустикам водорослей покрывала широко раскрытую pussy, спускаясь до самой дырочки попы и оставляя обнажённым лишь алую глубинку ротика-pussy, к которому тут же устремилась и приникла Русалочка своим нежным ротиком. Дама слушала с сияющими глазами речь короля, стараясь не упустить ни слова его увлекательного спича. Король задыхался от вдохновения. Чиполлино от души надувал щёки и елозил по его стволу, а Русалочка играла ротиком с подспускающей всё время пухлой лохматой писькой. Кончилось тем, что король, воскликнув «Так выпьем, друзья!», издал громкое «У-уфх!», опрокинул бокал и выпустил в желудок Чиполлино такую порцию королевского молока, что Чиполлино показалось, что он сразу пообедал, позавтракал и поужинал. Пухлая дама сжала ножки и кормила Русалочку своими страстно-сладостными выделениями, талия её конвульсивно подавалась вперёд и назад, и дама прилагала все усилия, чтобы её непроизвольные движения остались незамеченными над столом. Она всё продолжала улыбаться морскому королю, когда тот, наконец, утомлённо опустился за стол и благодарно поцеловал даму в щёчку…

«Полетели, малыш!», Русалочка приложила свой вкусный солёный ротик к подрастянутому ротику Чиполлино, «Нам нужно ещё спросить благословения у моей бабушки!» «Русалочка, я не могу! Посмотри!», комби-штанишки Чиполлино просто надрывались от внутреннего усердия, «Давай разик тут, а?» «Потерпи, мой хороший совсем немножко. Тут не очень удобно. Мы быстро!» Они выпорхнули на дальнем конце стола между чьих-то достаточно широко расставленных ножек и полетели во внутренние покои дворца.

– Бабушка тоже любит уединяться во время шумных балов, чтобы поиграть с кем-нибудь, – рассказывала Русалочка по дороге. – И, кажется, сегодня я заметила, что она исчезала, прихватив с собой нашего любимого папочку!

– А во что бабушка любит играть? – спросил Чиполлино, держась за талию Русалочки, прижимаясь ушком к её тёплому животику и прокладывая лёгкую борозду в подводном пространстве своим взбудораженным стерженьком в штанишках.

– Сейчас посмотрим как раз, – рассмеялась Русалочка. – Папочка вот точно – любит играть в шахматы. Но бабушка играть в шахматы просто не умеет…

Бабушка морская королева действительно не играла в шахматы. Нынче она была при своих поджарых аппетитно-золотистых ножках и стояла в своём морском будуаре на коленках, изо всех сил оттопыривая свою большую попку навстречу страстно пролизывающему её папочке морскому королю. Русалочка и Чиполлино впорхнули как раз вовремя: бабушка начинала задыхаться в муках любви в предчувствии близкого финала.

– Бабушка, я пришла спросить твоего благословения, как ты мне говорила! – Русалочка подлетела к бабушке морской королеве и, став перед ней в ту же позицию, словно отражение в зеркале, стала расцеловывать её задыхающееся лицо.

– Моя… лапочка…! – бабушка морская королева закрыла глаза, отдаваясь неге её поцелуев. – Ну, конечно, я благословляю тебя… мой нежный ребёнок… летай вечно свободной… и любимой… А-ах!

Это язык папы морского короля проник особенно глубоко в разверстую пещерку, и по телу морской королевы покатились страстные содрогания. Чиполлино между тем очень заинтересовался большими смугло-золотыми ляжками бабушки морской королевы, которые сжимали и отпускали лицо морского короля, папы Русалочки. Чиполлино несколько раз потрогал тёплые ляжки, чуть потискал, а потом развёл широко в обе стороны огромные мягкие подушечки булочек бабушки морской королевы. Этого растяжения тело её уже не перенесло – бабушка морская королева забилась в судорогах обворожительно-нежного морского оргазма…

Папа морской король, когда бабушка чуть поутихла, вставил ей свой внушительный член и стал размеренно накачивать всё в той же позиции, в которой бабушку застал первый приступ любви. Теперь он устремлялся к вершинам, а бабушка морская королева могла спокойно поговорить с любимой внучкой.

– Русалочка, где ты взяла этого милого малыша? Только не говори, что семь лет скрывала от меня нечаянную беременность! – бабушка смеялась, и член папы морского короля сжимало упругими волнами.

– Нет, бабушка, это Чиполлино! – Русалочка скромно потупила взгляд. – Он любит меня со вчерашнего вечера и на всю жизнь, а я только с утра…

– Иди ко мне, мой малыш… – бабушка морская королева сжала ладошку Чиполлино. – А почему ты опускаешь глаза, внученька? Тебя что-то тревожит?

– Очень, бабушка! – вздохнула Русалочка. – Вот, посмотри!..

Русалочка коснулась бугорка на штанишках Чиполлино, который всё терзал его своим упрямым стоянием.

– Ой, внученька, это не беда, это мы быстро поправим!.. – бабушка морская королева ловко расстёгивала комби-штанишки на Чиполлино. – Вот только… боюсь всё-таки, что это будет тревожить как раз ту самую всю жизнь… Больно уж вид у него боевой!..

В этот момент папа морской король особенно хорошо приложился низом живота к бабушкиной попе и бабушка всем ротиком сглотнула у Чиполлино его маленького торчуна.

– У-ум! А какой вкусный этот очаровательный перчик!

– Я – луковка! – засмеялся Чиполлино, которому фокус явно понравился, и он теперь сам старался поднести розовую головку поближе к бабушкиному ротику.

– Возможно… – согласилась бабушка, щёлкая языком по головке, – но как перчик тоже бесподобен…

И тут Чиполлино досмеялся: бабушка морская королева едва лишь успела ещё раз втянуть в ротик его измученного торчуна, как из него вовсю брызнул очаровательно сладкий фонтан.

– А-ах, мой хороший! Всё? Ну, вот и умница! – бабушка морская королева натягивала штанишки на поуспокоенного ею Чиполлино и начинала ожесточённей подавать назад бёдрами, навстречу уже вновь разгорячающему её члену папы морского короля. – Летите, мои хорошие. Скоро полночь. Пробьют часы, моя ласточка, и тебе можно будет подняться на поверхность нашего моря. Счастливых вам встреч!

Последние мгновения счастливого дня своего совершеннолетия Русалочка провела в окружении пяти своих старших сестёр-принцесс в своей комнате, крепко прижимая к себе Чиполлино и умоляюще взирая на стрелки часов. Чиполлино прислонялся то к одной, то к другой её маленькой грудке и слушал, как беспокойно бьётся её сердечко. Когда к ритму сердечка прибавился ритм боя морских часов, Чиполлино не выдержал и в утешение Русалочке по очереди втянул в себя её навострившиеся от нервного возбуждения серебряные сосочки. С последним ударом часов Русалочка подхватила Чиполлино на руки, легко скользнула в окошко и они вместе стали подниматься на поверхность Сейлорлэнда.

Над всей бескрайней ширью моря смеялась ярким серебряным светом луна, и Русалочке показалось, что вида прекраснее она не видела во всю свою жизнь. Волны серебрились верхушками в полупризрачном штиле, а совсем недалеко стоял на якоре корабль с крыльями похожими на паруса.

– Смотри, Чиполлино, мой хороший, вот тот корабль, про который я тебе рассказывала! – Русалочка замирала от радости в волнах. – На нём ходит мой сказочный принц!

– Вообще-то на нём ходит старый Негоро… – вслух подумал Чиполлино: он узнал свой крылатый корабль.

– А он принц? – на Русалочку жалко было смотреть: её чувства могли вытворять с ней всё, что угодно.

– Тот ещё! – саркастически заметил Чиполлино, вспомнив старого кока. Определённо он любил и искренне уважал своего друга, но объективности ради стоило признать – принц из Негоро был попросту никакенный…

– Русалочка, давай поплывём и посмотрим. Может там кто-нибудь ещё есть, кроме Негоро? – Чиполлино готов был бы и жизнь отдать, если б понадобилось, для утешения своей Русалочки и не мог даже взглянуть на её лицо, которое ещё б чуть-чуть и расстроилось.

Они подплыли под самый борт корабля и заглянули в один из ярко освещённых иллюминаторов. И тут радости Русалочки вновь не стало предела. Мало того, что выяснилось, что на корабле кроме кока присутствует ещё масса народа, но и прямо посреди обширного зала кают-компании стоял самый настоящий сказочный принц. Тут Чиполлино вспомнил, что на судне кроме Негоро ему доводилось видаться с милашкой Пенни, которая служила там юнгой. Вспомнить это оказалось не сложно, потому что этого самого юнгу и драл сейчас сказочный принц за большим общим столом, как котёнка. Пенни повизгивала, виляла в стороны попкой и исполняла другие обязанности подвахтенного юнги на флоте. Удобно раскинувшись на большом столе, она испытывала третий дежурный оргазм на вахте под своим пятнадцатилетним капитаном.

– Смотри, Чиполлино! Я же тебе говорила – он здесь! Осталось нам только встретиться и влюбиться друг в друга! – Русалочка прижимала к себе Чиполлино в восторге.

– По-моему встретиться и влюбиться уже осталось только одному из вас! – резонно заметил Чиполлино. – Русалочка, только как же мы его оттуда достанем? Ты же даже хвостик на ножки не поменяла! Забыла, да?

– Некогда же было, помнишь? – Русалочка чуть вздохнула. – Даже и не знаю теперь…

– Эй-эй, лапочка! Пока Чиполлино в строю – в мире нет свободных мест для беды! – малыш был суров, когда любимая Русалочка пыталась расстроиться. – Что-нибудь придумаем! Слушай, может я быстро сныряю до папы морского короля и попрошу вызвать самую-самую бурю? Они быстро оттуда посыпятся, а мы его, твоего принца, спасём!

– Не пойдёт… – Русалочка ещё раз вздохнула и улыбнулась. – Ну кто, скажи, будет спасать остальных? Мы же до утра их всех потом не переловим!

– Это верно… – Чиполлино попытался ещё раз задуматься.

Но тут на палубу вышел принц и неожиданно избавил Чиполлино с Русалочкой от необходимости думать над тем, как принцу с Русалочкой встретиться.

Вышел принц в обнимку с раскачивающимся, как поплавок, шкипером, барометр которого давно уже показывал девять баллов. По той же шкале принц испытывал качку не сильнее баллов трёх-четырёх, а поэтому спорил и задирался.

– Спорим на твой оселед… ос… от… от селёд… Спорим на что угодно, вообще, что я вз..злечу сейчас вмиг на бим-бом… брам… брам-бим-бом… на брам-бим… На бизань!

– Спорим! – легко согласился шкипер. – А на что?

– На что угодно!..

– На что угодно? Годится. Взлетай!

Но принц не взлетел. Он упал с бизань-мачты прямо в открытое море, оставив корабль на попечение старого рассеянного кока Негоро.

Вскоре Русалочка уже несла, спасая, своего сказочного принца сквозь волны к ближайшей земле. На берегу она припала к его рту, пытаясь вдохнуть в него спасительного воздуха. Чиполлино критически взирал на процесс и гладил Русалочку по плечикам.

– Сдаётся мне – он пьян, как бочонок! – сказал, наконец, Чиполлино, но, заметив умоляющий взгляд Русалочки, тут же поправился: – Нет-нет, лапочка! Но немного подвыпивши…

– Он пьян от любви! – Русалочка оторвала ротик от всё никак не подававших признаков жизни губ принца. – Видел, как он страстно любил девочку там на корабле?

– Может ты ему не туда дуешь? – предположил Чиполлино, но шутить с безнадёжно влюблённой Русалочкой оказалось невозможно.

– Хорошо, я попробую… – она скользнула вниз по телу принца к штанам. – А ты, пожалуйста, маленький мой, подыши ему в рот за меня…

– Держись, моряк! – согласился Чиполлино и поцеловал бесчувственного принца Русалочки в губы.

Русалочка оказалась права: запахами любви от принца несло гораздо сильнее, чем запахами винных паров. Видимо, просто не разобрался с сочетаниями по молодости. Русалочка старательно двигала головой под животом принца, а Чиполлино дул в рот. Столь интенсивное спасение почти сразу же не замедлило сказаться: хоть сам принц пребывал ещё в дремотной коме, его розовоокий друг ожил на прекрасных губах и воспрял во весь рост. «Живой!», воскликнула радостно Русалочка. «Русалочка, можно я уже не буду спасать!», взмолился Чиполлино, «У меня у самого уже воздуха не хватает, чтобы дышать!» «Дальше не надо!», Русалочка поцеловала Чиполлино, а потом своего принца в начинающие розоветь щёки, «Он не должен знать, что это мы его спасли. Слышишь: сюда идут люди. Они ищут принца и позаботятся о нём. Уходим!»

Не до конца всё понявший Чиполлино, тем не менее быстро обнял свою Русалочку, и уже через миг они неслись по морским просторам, разрезая резвящиеся в порывах утреннего бриза волны. А с первыми лучами солнца они уже врывались в родные пределы встречающего утро прекрасного сада королевского дворца.

Любовь без слёз

И начались душевные мучения Чиполлино.

Влюблённая Русалочка не только так и не узнала даже имени своего возлюбленного принца, но к тому же она и представления не имела, где он живёт и где теперь его можно искать. А встретиться с ним ей хотелось до лёгкой рези в её прекрасных голубых глазках, и сердечко её разрывалось на части. Чиполлино же звуков её сбивающегося с ритма сердечка переносить без маленького комка в горле просто не мог.

– Ну почему мы оставили его им? – приставал Чиполлино к Русалочке. – Нужно было забирать его к нам!

Русалочка лежала на своей зелёной полянке согреваемая лучами ярко светившего солнышка и тихонько тосковала.

– У нас бы он просто утонул… – Русалочка ерошила зелёный чубчик на странствующей по её телу головушке Чиполлино: утешение он находил лишь в скрупулёзном рассматривании часами её прекрасного тела, которое в знак особой печали теперь оставалось обнажённым постоянно. – А выступать в роли спасителей на публике, согласись, просто нескромно.

– Ну и где мы его теперь найдём, твоего принца? – Чиполлино оставлял исследование подмышки и спускался к упругому животику.

– Найдём где-нибудь… обязательно найдём… – Русалочка чуть заметно вздыхала и раздвигала пошире ножки, которые она носила теперь почти всё время, чтобы Чиполлино было удобней.

Теперь Русалочка могла сколько угодно находиться на поверхности, но даже те прекрасные виды, которые открывал морской горизонт перед ними с Чиполлино, не могли надолго утешить сгорающую в любви Русалочку. Звёздными вечерами и в лучах утреннего восходящего солнца часто плавали они вдоль берега, на котором остался сказочный принц, но море давно уже унесло оставленные им на песке следы, и прекрасные синие вечера подёргивались дымкой Русалочкиной грусти, а восходящее солнце смеялось над бедной Русалочкой и только лишь обещало, что всё будет хорошо.

Чиполлино в тоске извёл всех придворных и заплывающих в морское королевство гостей. Каждый раз после детски-упорных эротических домоганий, получив от очередного объекта своих неугасаемых вожделений всё, он задавал один и тот же вопрос: «Ну где же он может быть?» И на недоуменный, зачастую, вопрос «Кто?» вновь и вновь в подробностях излагал историю несчастной Русалочкиной любви от обретения желанного ею сказочного принца до полнейшей его утраты. Но никто не мог помочь ничем бедному Чиполлино. Наконец, одна вольная русалочка, с трудом сведшая незадолго до того стройные свои ножки после объятий с Чиполлино, после получасового убаюкивавшего её печального повествования малыша нечаянно вспомнила прекрасный крылатый корабль, в бурном фарватере которого ей однажды на протяжении почти целого дня довелось заниматься любовью с нежным дельфином. Крылатый корабль на исходе того дня вошёл в лагуну, на берегу которой стоял дворец, красивей которого вольная русалочка не видела во всей своей жизни. Возможно, это и был дворец сказочного принца.

Не дождавшись, когда бабушка погасит свет в янтарных окошках спальных покоев, Русалочка и Чиполлино неслись уже к местам описанным вольной русалкой. Русалочка лишь успела сменить свой серебряный хвостик на стройные ножки, об одежде же она даже и не подумала. Всю ночь плыли они на зюйд-зюйд-вест и лишь под самое утро круто взяли на ост и оказались в той самой лагуне. Дворец действительно был очень красив. Стены внизу, утопавшие в зарослях сирени и в низкой полосе утреннего тумана, чуть серебрились сквозь окутывавшую их сиреневую пелену, а высокие окна играли с солнечными лучами своими широко распахнувшимися зеркальными проёмами, разбивая яркие утренние лучи в осколки крошечных радуг.

Принца пока видно не было, и Русалочка с Чиполлино устремились на берег. Сердце Русалочки замирало от радости. Чиполлино уже барахтался рядом с ней в прибрежных водах и, смеясь, старался поцеловать её в pussy. Но тут ещё одно коварство судьбы подкралось и прилегло на морском бережку, приветливо распахивая объятия выходящей из моря любви. Они прошли всего несколько шагов по сухой полосе.

– Ах! – Русалочка упала неожиданно и забилась появляющимся у неё вместо ножек серебряным хвостиком по морскому песку.

Чиполлино бросился к любимой: «Ты что, Русалочка? Вставай! Ой, откуда у тебя тут наш хвостик?». Набежавшая стремительная волна взбрызнула так высоко, что оставила две морские капельки под самыми синими глазками Русалочки.

– Я совсем забыла, малыш мой… – тихо, как обычно в последние дни, произнесла Русалочка, и от этой тишины у Чиполлино всё задрожало внутри, и он сразу лизнул её в морские капельки. – Я совсем забыла… Сила Врат Ала заканчивается за пределами Сейлорлэнда… Я никогда не смогу выйти из моря и пойти, как ходят люди, на ножках! На суше я всегда буду полурыбкой…

Русалочка прижала к груди пернатую голову Чиполлино, а тот толкал её уже лобиком в воду: «Пошли отсюда! Ну их… с их сушей… Я тебе его к нам приведу… Пусть себе тонет, если хочет!»

С этого дня пребывание их в Сиреневой лагуне стало почти постоянным. И если другие русалки никогда не отваживались даже близко подплывать к песчаным морским берегам из опасения быть выброшенными морем далеко от воды, то Русалочка, забывая о всех возможных опасениях не только держалась всё время в прибрежной полосе, но и вместе с Чиполлино заплывала в узкие каналы земного дворца, которые вели к прозрачным голубым бассейнам, и по которым то и дело сновали небольшие украшенные цветами лодчонки людей. Сказочного принца они увидели в вечер первого же дня.

Сказочный принц сидел на прекрасной, украшенной цветами и китайскими фонариками гондоле, и дрочил на симпатичную юную девушку, которая раскинулась перед ним на носу лодки, опустив обе босые ножки через невысокие борта в прохладную воду. Тонкий шёлк платий девушки был раскрыт до самого её обворожительного пупка, и принц под волшебные мелодии заворожёно предавался любовному созерцанию. Ах, как захотелось Русалочке от укрывавшей их с Чиполлино тени берега скорее, скорее туда... Но Русалочка лишь прикусила нижнюю губку и её тонкие брови сами собой выгнулись в страдальческую дугу. «Поплыли, поплыли скорей! Вот же он!», Чиполлино чуть кубарем не упал с низкого каменного парапета, на котором он до этого беззаботно болтал ножками. «Нет! Нет…», на Русалочку жалко было смотреть, «А вдруг он испугается? Люди никогда не видят нас, кроме разве что бывалых моряков. Его может только расстроить мой хвостик…». «А если не испугается?», Чиполлино был сердит на себя: он не мог убедить Русалочку, «И чего это его расстроит твой хвостик! Он у тебя такой красивый… Я, вот, ни капельки не расстроился, когда в тебя влюблялся!». «Правда?». «Конечно! Хотя я-то, вообще, не совсем человек, я мальчик-луковка…», Чиполлино задумался на мгновение, пытаясь сообразить в лучшую или в худшую сторону это его отличает от людей, и как это может отразиться на действительной встрече принцем девушки с рыбьим хвостом. Кончилось всё тем, что Русалочка и Чиполлино так и не решились показаться на глаза сказочному принцу, а просто подплыли под водой к его прекрасной гондоле и поиграли с босыми ножками девушки, сидевшей на носу. Нежные лапки были погружены в воду выше, чем по щиколотку, и девушке казалось, что это ласковые волны играют с ними. Русалочка гладила полупрозрачную ступню и легко прижималась к ней щёчкой, а Чиполлино целовался с тонкими пальчиками по очереди. Девушка смеялась от этой лёгкой щекотки так, что сказочный принц не удержался на волне устоявшегося созерцания и кончил. А под брызги воды за веслом гондольеров и под тёплые брызги млечного салюта принца, попавшие на её раскрытую раковину, неожиданно кончила и девушка, почувствовав, как по её голым ножкам вверх от воды побежала и охватила всё тело горячая стремительная дрожь…

Часто плескалась Русалочка днями в хрустальных водах земных речек и ручейков. Ей нравилось на земле всё больше и больше. Она любила незамеченной подбираться к бивакам рыбаков и слушать их такие же бесконечные и интересные, как бабушкины сказки, рассказы и истории, среди которых иногда можно было услышать что-нибудь и о вожделенном её сказочном принце. А Чиполлино нравилось играть с ней, когда она будто отсутствовала в завораживающей её неге, оставляя ему лишь своё прекрасное нежное тело. В один из занимающихся вечеров они подплыли слишком близко…

Разложенный костёр трёх рыбаков лишь разыгрывался языками горячего пламени, а расположившиеся вокруг люди были уже увлечены своей негромкой беседой. Речь шла о принце, и Русалочка, чтобы лучше слышать покинула надёжное укрытие камышей и тихо плескала в волнении хвостиком чуть ли не у самого берега лесного ручейка.

– …люди врут, дядя Кадеш! Не может такого быть, чтобы ради Трёхдневной любви принц отказался от половины королевства, – говорил самый молодой рыбак пожилому усатому Кадешу, раскуривавшему свою трубку. – Ну подумай сам: ты бы вот согласился отдать полстраны за праздник, в котором-то сам и участвуешь не каждый раз? Я, наверное бы, не отдал…

– Вот потому, Антий… – старый Кадеш растянул, наконец, свой походный чубук и, пыхнув в усы, блаженно зажмурил глаза, – ты и не принц… А принц, он отдал. Верно тебе говорю. Полкоролевства и ещё один замок в придачу, чтобы не продешевить. Да ведь и справедливость осталась за ним: отдавал-отдавал, а на другой год женился на дочери того короля, так что теперь не очень-то и разберёшь, где чья половина…

– Это он может! – засмеялся вихрастый Антий. – Ему жениться, как за водой моей маме сходить: сколько ни ходит, всегда назад с полными вёдрами. Как ни влюбится, так и свадьба сразу на всё королевство!

– А и молодец… – лениво перевернулся с бока на бок третий рыбак, которого отличали спокойный нрав и такие же длинные, как у старого Кадеша, усы, чёрного смоля, которых и не думала ещё касаться белизна. – Пусть себе жениться… Зато у нас в королевстве и больше принцесс, чем во всех остальных королевствах вместе взятых…

– Тебе, Деверек, только принцесс и считать! – продолжал смеяться молодой Антий. – У тебя самого принцесса, на какую не взглянешь!

– Пусть так… – согласился смоляной Деверек. – Скажи ты ему, Кадеш, за кошелёк. Хватит ему зубы по принцу скалить…

– Был кошелёк… – старый Кадеш разгладил усы. – Но сперва ты скажи мне, Антий, кто для нашего королевства важней – принц молодой, женатый не раз, или бабка старая, что уже в обед двести лет?

– Принц, конечно! – не долго сомневался с пылу Антий. – Бабок больше ведь!

– Как сказать… – старый Кадеш покачал головой. – Вот и я бы так думал, когда б голова вверх ногами росла. Так вот. Бабка такая шла по дороге раз. Шла и шла. В ногах кошка путается, в руках кошелёк. И принц шёл. У каждого дорога своя, а бывает, что и одна на всех. Смотрит бабка: карета пылит. Ну пылит и пылит, ноль внимания. Она на принца больше смотрела, что ей навстречу шёл: поприветствовать, поздороваться, чтобы как у людей… Да просмотрела чуть. Кошка-дура вела хорошо, а на самом подъезде кареты что-то ей примерещилось, и она во все лапы бежать. Да если б куда, а то прямо тем скакунам поперёк! Бабка только руками всплеснула, так что и кошелёк отлетел, и – за ней. Одним словом скажу тебе так, что если б не принц, так от бабки б той, кошки и кошелька остался бы только один кошелёк. Он вместо того, чтоб раздумывать, кто королевству важней, взял и бабку ту с кошкою вытащил у коней прямо из-под копыт, сам зашибся, да богу слава – остался живой. И вот ты говоришь – бабок больше. Спору тут нет. Оно и кошек на свете немало! А только вот кошка та была для бабки любимой и единственной. А для меня бабка та тоже и единственна и любима, потому как приходится мне родной тёткой и печёт такие блины, что тебя бы за уши не оторвать, когда довелось бы тебе их попробовать…

– А то я тётки Матильды не ел блинов! – усмехнулся Антий. – Так то она и была? Что ж она мне такую интересную сказку не сказывала! Так то другое дело, конечно… Уложил на всю спину рассказом своим, Кадеш – дальше спорить не буду. Теперь только и я тебе расскажу, что случается на свете диковинного. Моя будет очередь тебя на лопатки класть! Только вернусь…

Молодой рыбак поднялся от костерка.

– Ты куда? – повернул голову Деверек.

– Отолью… – Антий возился со штанами уже по пути к берегу.

Он оказался у ручья так быстро, что Русалочка замешкалась и очень смутилась, а молодой Антий так и замер с тем, что принёс, позабыв, что пописять пришёл:

– Вот и поклал!.. – вымолвил Антий через не закрывающийся рот. – Ты только… не уходи… Я Кадешу тебя покажу… Ни за что не поверят ведь!.. Кадеш, Деверек, скорее сюда! Я чудо нашёл!!!

Кто там старый, кто пожилой? Как малыши растопались – на берег бегом. Прибежали и… замерли. Красотой красота неописуемая, что глаз не отвесть: в свете месяца серебрится-сверкает Русалочкина нагота так, что на троих как бы только одна голова, да и та кружится!

– Русалочка! – первый опомнился Деверек. – Это к счастью…

Старый Кадеш, как стоял, так и сел – ноги в воду повесились.

– Счастье, ребята, – говорит, – это только тогда, когда руки к счастью приложишь! Иди ко мне, моя лапонька… Бегите, ребята, тащите костёр сюда, будем здесь ночевать!

И Русалочку на руки взял, прижал к себе осторожно, что только хвостик её в быстрой речке полощется. Пока ребята за костерком бегали, подогнул Кадеш хвостик тот к себе под колени, попку Русалочкину повыше выставил, что месяц молодой залюбовался даже.

– Подходи, – говорит седоусый Кадеш, – Антий, посмотреть, какая у жизни бывает краса!

Антий подошёл. Встал коленями в воду и долго водил головой своего позабывшего понаписяться товарища по раскрывающимся всё сильней губкам Русалочки. Русалочка ахала каждый раз, когда надутая головка проваливалась нечаянно ей в глубину. А потом целовала Кадеша в распахнувшийся седой мохнатый живот и толкалась ротиком прямо в пупок от упругих толчков позади себя молодого Антия…

– Будешь, Деверек? – старый Кадеш чуть тряс попкой Русалочки над водой, отряхивая жемчужные капли обильной спермы, оставленной в подарок Антием.

Молчаливый Деверек, ни слова не произнося, зашёл в воду и опустился ещё ниже молодого Антия. Кончиком языка он попробовал тугую и нежную раковинку Русалочки. Русалочка улыбнулась Кадешу в живот от нежного огонька, скользнувшего по всему её телу от этого прикосновения Деверека...

– Дедушка, можно в ночное с тобой? – на берегу стояло столь несовершеннолетнее сокровище, что снедь дедушке ему уже приносить было можно, а рыбачить с дедушкой по ночам мамка строго не велела.

Но дедушка внучке редко умел отказывать. «Оставайся, да за костерком пригляди, моя лапушка…», обернулся не на́долго старый Кадеш, «Дай Антию картошки, Снежинка».

Чиполлино, во все глаза наблюдавший за Девереком и Русалочкой, ойкнул и выстрелил в ротик случившейся золотой рыбки потоком своего молочка. Ему понравилась глупая малышка с красивым именем Снежинка и он пошёл знакомиться с ней к костерку. «Меня зовут Чиполлино, и я умею строить лунные пасочки из белых камушков!», сказал он, протягивая ладошку девочке. Через минуту они вдвоём уже увлечённо копались в тёплом прибрежном песке рядом с заходящейся в лёгких стонах Русалочкой.

Русалочка дрожала уже попкой, прижималась щёчкой к тёплому животу старого Кадеша и жалобно била серебряным хвостиком по его ступням, когда Деверек по самые свои смоляные усы погрузил молчаливый и такой проворный язык в узкую дырочку попки, и всё прекрасное тело Русалочки забилось в чудесной эйфории взлетающих в небо чувств… Когда Русалочке отстоналось, и она чуть притихла, Деверек распрямился, вставил под серебряную попку торчащий свой член, недолго покачался и слил. Поцеловав Русалочку в попку, скупой на слова Деверек погладил её по прогнувшейся спинке и вышел на берег к костру.

Старый Кадеш долго раскуривал свою такую же старую, как он сам, походную трубку, отворачиваясь и стараясь не тревожить дымом Русалочку. Но ей нравился запах горького дыма Кадеша. Она давно уже уютно устроилась у седовласого рыбака на коленях и впитывала всем своим тонким телом тепло большого тела его. Такой же седовласый, как сам Кадеш, приятель его встал с первых мгновений встречи с Русалочкой, но ждал терпеливо, спокойно, серьёзно. Когда попка Русалочки оказалась на коленях, он затревожился, ища исход, пробрался в прореху штанов и, наконец-то, нашёл…

Уже спать улеглись рыбаки… Уже старый Кадеш, пуская дым в усы, нагнал обоих заигравшихся малых до костра ночевать… Уже молодой месяц повернул на закат… А Русалочка всё раскачивалась и раскачивалась, подобно ветвям юной ивы склонившейся над водой, над коленками старого рыбака… Сладкая дрёма укачивала её, а старый Кадеш, попыхивая неспешно своей трубкой, гладил Русалочку по длинным волосам, по спинке, по попке… И под самое утро, с первым лучом, когда пришла пора уже пробуждать отдохнувший костёр, кончил старый Кадеш… Русалочке показалось, что небо, плывущее облаками всегда так далеко и высоко, опрокинулось своей мягкой синью, и она теперь может идти прямо по облакам… Через мгновение Русалочка проснулась, чувствуя, как её pussy легонько пульсирует над несгибаемо-стойким членом…

Поцеловав Русалочку в шейку, старый Кадеш снял её с медленно успокаивающегося своего надежда-дружка и отпустил в прохладу утренних вод ручейка. Распрямил подзанемевшие ноги, встал из воды и произнёс: «Счастья тебе, радость сказочная! Счастья и крепкой любви! Прощайте, чудо-гости наши…»

Но принц, это счастье сказочное Русалочки, всё ещё даже не догадывался о её несчастной любви к нему. Чиполлино с Русалочкой по-прежнему видели его лишь изредка и очень уж издалека. Но Русалочка всё думала и думала своей прекрасной лёгкой головушкой, пока, наконец, не придумала.

– Чиполлино, плывём к моей тётушке, морской ведьме! Она может очень многое и наверняка чем-нибудь сможет помочь. Только ей взамен обязательно что-то придётся отдать.

– Что отдать? – Чиполлино на всякий случай посмотрел по сторонам в поисках того, что могло бы им принадлежать и могло бы быть отданным.

– Нет, мой малыш, вещи ей не нужны! Ей, обычно, нужна часть себя…

– Часть тебя? – Чиполлино слегка озадачился. – А что это значит? Ей нужен твой серебряный хвостик? Русалочка, а можно я буду частью тебя, а то хвостик нам ещё пригодится? Он у тебя самый красивый на свете!..

– Ну уж нет! – рассмеялась Русалочка и поцеловала Чиполлино в носик. – Ты мне нужен гораздо больше, чем любой, пусть даже самый раскрасивый на свете хвостик! Поплыли, малыш мой, там узнаем…

Морская ведьма

Путь к владениям морской ведьмы считался самым опасным во всём Сейлорлэнде. Всевозможное дикое и полуручное зверьё, послушное лишь своей властительнице, сновало повсюду, и крайне сложно было увернуться от его пристального внимания. Русалочке и Чиполлино всё время приходилось ускользать и прятаться от целого сонма липнущих рыб-ластён, пускающих пузыри крабов-щупов и суетливо тычущихся во все стороны ищущими головами угрь-стволов. А на самом подходе к старому пиратскому бригу морской ведьмы рос целый лес дикого морского медвежатника. Стаи рыб-ластён, налезалок, трогальниц и других морских надевашек безмятежно резвились на его просторах, унизывая находящиеся в постоянной тревоге ветви медвежатника своими искрящимися от удовольствия телами. Но Русалочке с Чиполлино было почти невозможно пробираться по узкой тропинке среди настойчиво тянущихся со всех сторон веточек-членов ворчащих от напряжения диких морских мишуток. Они еле продрались сквозь урчащие заросли. И тут же, уже почти на пороге старого брига целая стая голодных угрь-стволов, покачивая своими меховыми округлостями, набросилась на Русалочку, и Чиполлино пришлось вытягивать сразу троих добившихся удачи покусителей из её ротика, писи и попки, и втыкать их головами в обильные кудри заросли морской нежницы, которые были рассажены вдоль тропинки на подступах к бригу.

Пиратский бриг морской ведьмы только издали мог показаться старой развалиной. Вблизи же он просто поражал всей покачивающейся мощью своего такелажа. Сильные, как на выходе с верфи, лишь местами искусно посечённые паруса играли с подводными течениями в морской ветер и бриг качало на фоне Огненных Рифов, как в хорошую волну на поверхности. Весёлый Роджер смеялся гостям с грота и не был спускаем с него никогда.

На самом входе, прорубленном прямо в днище корабля, стояло малое подобие Врат Ала: тётушка Русалочки не выносила в девочках их прекрасных рыбьих хвостов. На бриге морской ведьмы было абсолютно сухо и даже немного ветрено. Нигде не было заметно ни огонька, но всё было освещено будто днём. Саму морскую ведьму отличали три особенности. Она всегда носила высокие, туго натянутые стринги, по бокам от узкой полоски которых свободно свисали её налитые смуглые губы; ни при каких обстоятельствах, даже если ей доводилось наряжаться на королевские балы или подниматься на поверхность, не прикрывала своих внушительных размеров упругих грудей; заикаясь и с трудом выговаривая, ругалась на никому не известных матросских наречиях. Встретила тётушка свою очаровательную племянницу по всем правилам собственного этикета.

– Оттопыриться, крошка моя, навестила старую морскую гюрзу, маз...за… ф-фака! – морская ведьма засмеялась низким грудным контральто, сидя на ковре посереди кают-компании, как на троне, и приветливо раздвинула ноги.

Чиполлино с опаской выглянул из-за спинки Русалочки на вульгарную pussy загоревшей на берегах Сейлорлэнда до чёртиков морской ведьмы.

– А это что ещё за мини-пучок, фак… ин… асс! – морская ведьма улыбалась сквозь торчавший из зубов морской кальян. Тряхнув головой, она рассыпала по плечам свои длинные чёрные волосы: – Иди ко мне, мой маленький колумбиец, тётя покажет тебе, как жить!..

– Это – мой любимый-Чиполлино! Тётушка, мы пришли, чтобы… – Русалочка всегда немножко смущалась при встрече с тётушкой.

– Лизать, скорее лизать! – морская ведьма не дала ей договорить, разводя ноги на совсем невероятную ширину и натягивая свои узкие стринги так, что из-под полоски их выскользнул её огромный, вовсю эрегированный клитор. – Достаточно сосано, моя нежная блаверка, теперь только лизать, пис..с ф-фо… айз-з!

Русалочка опустилась на коленки и потрогала губки тётушки язычком, что привело морскую ведьму в неописуемый восторг:

– Крошка, я не виделась с тобой целую вечность, хью… эн-н пью! Я совсем позабыла уже, как пахнет твоя любовь! Можно, я потрогаю тебя за ушки?

Морская ведьма прижала бедную головку Русалочки тесно к себе, и проистекающий сок любви заставил почти захлёбываться Русалочкин ротик. Русалочка посмотрела вверх, в закатывающиеся от наплыва страсти глаза тётушки и поддела её на язычок. Pussy морской ведьмы жалобно стиснулась от скользнувшего сквозь неё огонька. Всхлипнув и застонав, морская ведьма протяжно завыла и забилась своей большой попою на мягком ковре: не выдержав и нескольких мгновений давно не испытанной радости, она стремительно кончила, по самые ушки затянув Русалочку в свою влагообильную пизду…

Завершив таким образом ритуальную часть своего экстремального приветствия, тётушка морская ведьма вольно раскинулась на ковре и уложила рядом с собой Русалочку, под бочок которой тут же нырнул и Чиполлино.

– Знаю всё, лит..тл титл… на кок-к ин… ма-ас! – сообщила морская ведьма, считая звёзды на потолке кают-компании своего раскачивающегося брига и поглаживая по ещё дрожащему животу кисточкой Русалочкиных волос. – Всё разрешим, всё уладим, придумаем, фак-кер о… мант! Дай мне только три денька, моя девочка. А пока со своим постромком погостите у чёрной акулы в зубах, фак..кинг фо… л-лав! Кстати, дай я его укушу!..

Стремительно, с ловкостью действительно чёрной акулы, морская ведьма скользнула через тело Русалочки, и Чиполлино оказался зажат сразу между двух женских тел. Он тут же прижался посильнее к Русалочке: красивой морской ведьмы он всё же ещё немного побаивался. Причём вжался он так плотно, что его писка (видимо, тоже прячась) забралась к Русалочке между ножек. «Очаровательный маленький бесстыдник, не сжимай так мою крошку! И как смел ты явиться к высокопоставленной, к тому же малознакомой тебе, тётеньке раздетым до совсем без ничего? У-умм…», морская ведьма, согнувшись, нежно покусывала плечико Чиполлино, в то время, как пальчик её норовил забраться к нему в попку и ужасно щекотал и почёсывал сейчас всё вокруг маленькой дырочки. Чиполлино почувствовал, как у него встаёт прямо Русалочке внутрь. Только теперь он понял, что каким-то совершенно непонятным образом всё время на корабле морской ведьмы он разгуливал без своих комби-штанишек, которые делись неизвестно куда. Впрочем, в тот момент это его не сильно обеспокоило. Гораздо больше его тревожил проворный тётенькин пальчик, который уже забрался по первую фалангу в узкую дырочку попки и кончиком осторожно потягивал дырочку во все стороны. Нежно посасывая Русалочкины грудки, Чиполлино взбрыкнул всей попой, чтобы отогнать назойливого проказника. В результате пальчик стремительно провалился в попку по самую ладошку. Будто крошечный нежно лащущийся огонёк зажёгся внутри Чиполлино, и он почувствовал, как напрягается, превращаясь в упёртый ствол его пиписка внутри Русалочкиной пещерки. «Ну вот, хороший мой, иб..би мою прелесть, пусть хоть немного поохает моя нежная!..», морская ведьма ладошкой стала нежно подталкивать и поглаживать небольшую попку Чиполлино, и ствол его заскользил в сочащейся уже ему навстречу глубине. Русалочка вздохнула в томной неге и ручкой чуть сжала объёмно-упругую грудь морской ведьмы. Чиполлино почувствовал, как большая жаркая тётина сися горячо щекочет его возбуждённую зелёную макушку, и не выдержал: напрягшийся член его запульсировал в Русалочке, заливая тесную норку. Но ствол его и не думал спускаться с вершин. Он дальше скользил в охватывающих его створках раковинки, и на губках её выступили его обильные сливки. Русалочка постанывала, пожимая подставленную ей золотисто-смуглую грудь, Чиполлино натянутый на палец тётушки усердно вколачивал свой поигрывающий орган, а ладошка морской ведьмы свободными пальчиками вовсю скользила по месту сопряжения двух юных тел, сбивая в пенки сочащиеся из Русалочки соки любви. Когда Русалочка застонала чуть протяжней и чуть сильней, морская ведьма припала к её приоткрытому ротику губами и вложила в него свой сильный и ловкий язык. Русалочка широко распахнула глаза, закатила их до самого неба, и растворилась в безумной неге сказочного оргазма…

– А теперь иди к тётеньке, храбрый морской чесночок! – морская ведьма ловко выдернула свой пальчик и вытащила Чиполлино за попку из пребывающей в нежной дрёме Русалочки. Стоял у Чиполлино по-прежнему, как дредноут на якоре. – Мы с моей ненасыткой отсосём твой очаровательный сладкий перчик… уу-мх!

Она натянула свой рот алыми губками до самых яичек Чиполлино и, потянув, скользко выпустила его обратно. Перец Чиполлино закачался перед ней, исходясь в напряжении. Она забралась своей большой попой на целую гору подушек, и Чиполлино уже взгляд не мог отвести от её загорелых рельефных форм. Ему всё больше нравились её обалденно покачивающиеся огромные сиськи, её широко расставленные смугло-золотистые бёдра, её красивые чёрные волосы, ниспадающие до тёмной впадинки пупка на упругом животике, её кудряшки на влажно раскрытой пизде... Морская ведьма подтащила его к себе: «Суй скорей! Поиграемся…» И Чиполлино, чуть потыкав зажатый в кулачок, свой мокрый ствол в алые створки, попал, наконец ей в срединочку и просунулся внутрь. «Замри! Совсем не шевелись…», морская ведьма, блаженствуя, набрала полную грудь воздуха и тесно сжала мышцы влагалища. Обе руки её уцепились за маленькие булочки Чиполлино и растянули их в стороны. Розовая дырочка попы вновь почувствовала волнующе-щекотные прикосновения её озорных пальчиков. Чиполлино жарко дышал, уставившись носиком в пространство между двумя большими грудьми. Он старался не шевелиться вовсе, но морская ведьма начала ритмично пожимать его член своими надутыми створками, и попа Чиполлино непроизвольно задрожала: ему становилось невыразимо хорошо под низом его живота… Он попытался дёрнуть попкой, чтобы вогнать ещё дальше в глубь… «Не торопись и не двигайся совсем, маленький редьярдец! Ты и так долго здесь не задержишься…», морская ведьма коснулась губами его плечика, и Чиполлино теперь уже напрочь замер. Сдержать всё усиливающейся дрожи не могла по-прежнему только его попка: ему всё теплее и радостней становилось под животом от стремительных пожатий влагалища тётеньки, которые напоминали уже движения со вкусом посасывающего ротика… Русалочка, нежась рядом со стоящим на коленках Чиполлино, потянулась к его ножке и стала покрывать поцелуями его лапки, поднимаясь всё выше. Когда язычок её коснулся розовой расселины между булочками его попки и дотянулся до яичек, Чиполлино обхватил стройное тело морской ведьмы обеими ручками и прижался к её раскалённому животику всем собой. Его напрягшийся до невероятного ствол жарко пульсировал в её глубине, отдавая выдоенное ею молочко в пылкие недра влагалища…

До предела возбуждённая морская ведьма подняла Чиполлино и усадила, обняв, к себе на коленку, оставшись сидеть с разметавшимися волосами и подрагивающей в волнениях страсти пиздой. Безумней женщины на свете Чиполлино ещё не видел! Свободная рука её скользнула вниз и сжала изо всех сил торчащий клювик напряжённого клитора. Из уст морской ведьмы вырвался протяжный сладко-мучительный стон, от которого с чуткой Русалочки слетала вся обволакивающая и расслабляющая нега. «Тётушка-тётушка, позволь я!», Русалочка уже покусывала губками напряжённую алую ягоду и целовала тонкие тётины пальчики. «Нет, сокровище моё, единственное, что сейчас может спасти меня, так это хорошо взвинченный моряцкий хуй…», морская ведьма ласково погладила Русалочку по головке, закатила глаза куда-то вверх и воскликнула громко: «Сахим!!!»

В драбадан пьяный боцман возник на пороге кают-компании, как выросший из морского дна. Тельняшка, в клочья порванная на его волосатой груди, заставляла подумать о том, что это самый яростный спорщик на суше и на воде. «Не спится, старая прошмандовка? И эх-ха как разворотило тебя, двум сотням чертей подняться на шканцы!!!», приветствовал он морскую ведьму во всём воодушевлении стараясь быть ласковым, «А это что ещё за салажий эскорт на палубе? Хохотать и чистить спаржу на камбузе, ядрит кого в задницу!»

– Поугомонись, старый фал! – прикрикнула на него морская ведьма. Она поцеловала Чиполлино в макушку и, шлёпнув по попке, отпустила на ковёр. Взглянув на пьяного боцмана, она удовлетворённо прицокнула языком и взялась руками за коленки, прижимая их посильнее к себе и выворачивая навстречу морскому бродяге обильно влаготочащие губы своей напряжённой pussy: – Иди уже, жду с утра!

– Расстапырь-к посильней… – возился боцман с ширинкой клешей у неё между ног. – Подразогреюсь чутка…

Хороший конец лёг ей в губы, и боцман пьяно запыхтел, поколачиваясь задом, с которого всё сильнее спадали штаны, в разверстую глубь. Морская ведьма обнимала за плечи его. «Не могу уже больше, Са-а-ах!», сдавленный крик вырвался из неё, «Вдуй!». Боцман сильно встряхнул головой и протяжно вздохнул, распрямляя плечи. Будто тёмное сияние пошло от него. Сияние светлело стремительно, пока не вспыхнуло столь ярко, что Чиполлино с Русалочкой зажмурились. А когда глаза их открылись вновь, от пьяного боцмана не осталось и следа. Юный стянутый в мышцы моряк сжимал бёдра морской ведьмы, и изглоданная ветрами морскими тельняшка его надрывалась об упругую стать его сильной груди. Одежд больше на моряке не было, и край тельняшки не в силах был скрыть ни его туго сжатых каменных ягодиц, ни увеличившегося в добрых два раза рельефного члена.

– Будь осторожней, моя прекрасная королева! Паруса мои чувствуют ветер! – юный моряк стал медленно входить всем корпусом в док.

– Ай-й-ааах..ххх! – морская ведьма в экстазе с трудом переносила ноги через его могучее теле, стараясь не сняться с крепкого члена и подворачиваясь к юному моряку поудобнее задницей.

Скоро её прогибало на всю длину на его входящем стволе. Спинка её прогнулась, волосы упали на ковёр, а из горла нёсся сдавленный хрип. Руки морской ведьмы дрожали от мощных ударов в зад моряка, груди бешено скакали, задевая за мягкий ковёр напружиненными коричневыми сосками, а на глаза навернулись первые слёзы проливаемой из всех щелей страсти. Русалочка, улыбнувшись, поудобней устроилась на подушечке, широко раздвинула ножки и запустила ручку в губки своей заволновавшейся pussy. А Чиполлино подобрался к самому лицу заходящейся в восторге морской ведьмы и стал гладить её ладошкой по закрытым глазам и легонько целовать в содрогающуюся растрёпанную голову: «Не плачь, тётенька ведьма, не плачь! Сейчас будет тебе хорошо…». Но хорошо морской ведьме было уже до невероятного. Она изо всех сил билась своей выставленной на всеобщее обозрение задницей о гранитный пресс юного моряка и всхлипывала ротиком и пиздой. На триста тридцать третьем качке морского ствола она почувствовала, что сердце её вошло в ритм с этим волшебным орудием любви. А на тысяча триста тридцать третьем вокруг разошлись стены и заиграли небесные ночные звёзды… Pussy морской ведьмы издала жалобный всхлип и сильной струйкой нежности плеснулась в оргазме на яйца юного моряка. На что тот приостановил свой выросший до стремительного темп, удовлетворённо похлопал морскую ведьму по ягодицам и на одном рывке вогнал ей в пизду мокрый ствол вместе с туго поджавшимися яйцами. Конец заклокотал морской пеной на дне алой пещеры морской ведьмы и через мгновение оба рухнули без чувств на ковёр…

Три ночи и три дня гостили Чиполлино с Русалочкой у тётушки морской ведьмы. Чиполлино разгуливал по пиратскому бригу без штанишек и знакомился с диковинными обитателями корабля, появлявшимися неизвестно откуда и исчезавшими неизвестно куда. А Русалочка играла с морскими зверушками и помогала тётушке морской ведьме в её несколько необычной ворожбе. То нужно было принять роды у акулы, то срочно требовалось надоить дюжину угрь-стволов, то помочь юным ластёнам учиться налезать на лапы морского медвежатника. По ночам же ужасно штормило: надев подвижный страпон, морская ведьма ночь напролёт подталкивала спящую Русалочку под попку, вгоняя искусственный член ей в пещерку и вызывая тем очень приятные сны…

К вечеру третьего дня морская ведьма уединилась в глубинах трюма и вернулась с железным колечком в руках.

– Это чистая морская сталь, дитя моё! – морская ведьма подозвала Русалочка и вложила колечко ей в кулачок. – Три витка его обернут тебя в чудо земное. Стоит лишь надеть его на мизинец правой руки, и ножки твои смогут ходить по сухой поверхности точно так же, как скользили они по морскому дну.

Чиполлино радостно запрыгал на одной ножке и потянулся к Русалочке: «Дай посмотреть!». Русалочка, улыбаясь, расцеловала морскую ведьму в обе щеки и спросила:

– Тётушка, но что должна я оставить, согласно обычаю, на твоём корабле взамен подарка?

– Ах, да! – спохватилась морская ведьма. – Я совсем забыла, ф..фак..кинг-к..как..кинг! Я поменяла обычаи. На бриге и так полно всякого хлама и мне некуда стало девать что бы то ни было. Теперь, наоборот, я сама с каждым подарком выдаю небольшой подарок-сюрприз от себя. Но это ещё более строгий обычай и деться от него вообще никуда нельзя!

– Здорово! – нечаянно погорячился Чиполлино.

– Подарок-сюрприз? А что это такое? Что это значит, тётушка? – Русалочка немного смутилась, не понимая.

– Ой, это просто до крайности, моё морское солнышко! Ну всего-навсего у тебя на суше вместе с ножками будет появляться небольшой, но вполне оформившийся и аккуратный член взамен твоей милой pussy…

– Тётушка! Как? – воскликнула Русалочка в душевном смятении. – Но ведь это, наверное, ещё пострашнее моего хвостика! Как же принц сможет полюбить меня?

– Не так сильно волнуйся, моя ласковая морская кошечка! Не так уж это и страшно, тем более, если захочешь, то я сделаю его побольше… – морская ведьма утешала уже как могла. – И разве принц должен любить тебя за содержимое твоих трусиков? Во всех книжках написано – нет…

– Но, тётушка, это ужасно! Ужасно! – бедная Русалочка всё никак не находила себе места.

– Вовсе нет, мне кажется. Давай посмотрим! – морская ведьма надела Русалочке колечко на мизинец. – Вот видишь, какая всё-таки прелесть у меня получилась! Нет, что ты не говори, а тётка у тебя не морским помелом сделанная! Красот..та!!!

Морской ведьме новый вид Русалочки очень понравился: под животиком у прекрасной девушки покачивался средних размеров серебристо-голубой член с розовым венчиком на конце, из которого норовила высунуться розовая головка. Морская ведьма лишь чуть сжала в руке это новое нежданно-негаданное приобретение Русалочки, и член тут же весело воспрял, превратившись в чуть изогнутую, торчащую вверх палочку.

– Вот такая вот загогулина! – с чувством произнесла морская ведьма, явно любуясь творением своих бессовестных рук. – Ну а ты что замер с открытым ртом, горюшко луковое? Теперь ротик с Русалочкой, видишь, нужно держать на замке!

Она потянула чуть и щёлкнула Чиполлино по носу Русалочкиным членом.

– Тебе в качестве сюрприза-подарка возвращаю штаны! – морская ведьма поцеловала Чиполлино в нос и растворилась полностью в воздухе, что означало то, что добиться от неё ещё чего-нибудь в ближайшее время будет попросту невозможно.

В тревожно-смятенных чувствах покидали Русалочка с Чиполлино старый пиратский бриг морской ведьмы. Чиполлино, путаясь в надеваемых штанишках, выпал из малого подобия Врат Ала прямо на морской песок, а Русалочка пока носила стальное колечко исключительно на левом мизинце…

Сказочный принц

Ночь Русалочка провела крайне беспокойно. Пися её жалобно сжималась, тоскуя по ставшему почти привычным страпону. А сама Русалочка никак не могла придумать, как же быть с подарком тётушки морской ведьмы, как она сможет показаться принцу, жить без которого уже просто не могла и что же вообще теперь будет. Чиполлино мирно спал рядом, свернувшись калачиком, а под утро, пробуждённый беспокойством Русалочки вполне заменил для неё подвижный тётушкин страпон.

Изумрудные лучи утреннего солнца, ворвавшиеся в опочивальню морской принцессы, начисто рассеяли все Русалочкины ночные сомнения. Она по-прежнему не представляла себе, как предстанет она в новом своём обличье перед сказочным принцем, но терпеть она больше не могла.

– Чиполлино, летим скорее! – Русалочка сжала ладошку Чиполлино, увлекая уже его в янтарное окошко. – Маленький мой, я умру, если сегодня не увижу сказочного принца! Будь, что будет – какой-нибудь выход всегда, в конце концов, находится…

– Русалочка, ты колечко забыла! – улыбнулся Чиполлино, крепко держась за стремительно прорезающую толщу прозрачнейших вод любимую.

Русалочка в ужасе посмотрела на свои ручки и растерянно взглянула на малыша: ей до чёртиков не хотелось уже возвращаться назад. Улыбающийся Чиполлино протягивал ей крепко зажатое в кулачке железное колечко…

– Я придумала, Чиполлино! – сердце Русалочки билось стремительней ряби на поверхности Сейлорлэнда. – Я дам обет молчания. Как только я превращусь и окажусь среди людей, мой язычок не вымолвит ни одного слова до того, как сказочный принц не женится на мне! А если он вообще не полюбит меня, то молчать я буду всю жизнь и разговаривать мы будем только с тобой, мой невероятный малыш!

– Здорово! – согласился Чиполлино. – Пусть знают, как не влюбляться!

Они выбрались из моря среди скал у одной из безлюдных мраморных лестниц, спускавшихся от дворца принца к самой воде. Русалочка присела на мраморную ступеньку и сняла волшебное колечко с мизинца левой руки. «Прощай, мой чудесный серебряный хвостик и моя милая нежная pussy!», Русалочка легонько вздохнула и опустила колечко на мизинчик правой руки. Пара очаровательных белых ножек возникла одновременно с упруго закачавшимся белым стволом с розовеющей нежными губками макушкой. Чиполлино тут же поцеловал свою Русалочку в пупок и в головку, чтобы она так ужасно не расстраивалась.

– Что же делать мне, Чиполлино? Он так и будет теперь всё время стоять? Как же я буду ходить? – Русалочка совершенно растерянно моргала своими огромными голубыми глазками.

– Не, не будет! – улыбнулся ей Чиполлино с видом знатока, основательно разбирающегося в вопросе. – Он запросто укладывается, и если ты наденешь хоть что-нибудь, а не станешь разгуливать по привычке голой, то его вообще никому не будет видно!

– А как же я его буду укладывать? – в панике Русалочка казалась лишь только что народившейся на свет.

– Можно по-разному! – авторитетно заметил Чиполлино. – Я, когда был совсем маленький, делал ему вот так!

Он взял в кулачок и подёргал назад-вперёд легко заскользившую шкурку. Русалочка ахнула. По всему её телу пробежал пронзительно-щекочущий ток.

– Нравится? Вот попробуй сама! – Чиполлино заботливо уложил её ладошку на подёргивающийся ствол.

В невыразимом смущении Русалочка отвернулась и быстро задёргала ручкой по неожиданно податливой новой своей плоти. Ощущения нарастали со стремительностью шквального ветра. Русалочка закрыла глаза. Чиполлино же, наоборот, во все глаза с любопытством смотрел на новую игрушку и на новую с ней игру своей любимой Русалочки. Когда гладкие розовые яички задрожали и стали подкатываться к стволу, Чиполлино чуть сжал мягкий упругий мешочек, и на его улыбающуюся мордашку упали первые капли выпущенного Русалочкой любовного молока. Русалочка пронзительно вскрикнула и упала без чувств: впервые испытанный ею мужской оргазм оказался столь сокрушительным, что лишил бедную морскую принцессу сознания. Несколько мгновений Чиполлино, не зная что делать, смотрел на сворачивающийся в неприметный комок член Русалочки и думал, что скорей надо сделать – дыхание рот в рот или просто сбегать за морской водой, которая плескалась ниже на три ступеньки. Но тут он заслышал спешно спускающиеся по лестнице шаги. Видимо, жалобный крик Русалочки встревожил кого-то из людей, оказавшихся поблизости. Чиполлино тут же прикрыл прекрасными густыми волосами потерявшее чувства вместе с Русалочкой её достоинство и на всякий случай сам уселся ей под животик, спинкой плотно прикрывая то, что могло выдать её раньше времени. Из-за поворота мраморной лестницы показался сказочный принц.

Картина, ожидавшая сказочного принца, была несколько необычна для заслышанного им почти плачущего вскрика: на ступенях лестницы мирно спала, нежась на солнышке, прекрасная нагая девушка, под животиком которой возился с ракушками уютно устроившийся малыш. Кто мог здесь кричать – было совершенно непонятно… Принц приблизился и присел на корточки возле прекрасной девушки. Играющий малыш не обратил на него никакого внимания. Тогда принц коснулся нежной кожи руки спящей девушки. Русалочка открыла глаза и тихонько вскрикнула в радости и смущении: перед ней был её самый любимый и самый настоящий сказочный принц! По этому тихому возгласу принц и определил, что кричала всё-таки она, правда, совсем непонятно отчего. «Кто вы, прекрасная незнакомка?», принц погладил её по мягкой дымке волос, «И что так могло напугать вас в моём королевстве?» Русалочка смотрела на него широко распахнутыми безумно-голубыми глазами, выражавшими целую бездну чувств, и не произносила ни слова – в силу вступал данный ею обет.

– Что же вы молчите? Вы, наверное, прекрасная странствующая принцесса и не умеете пока понимать нашего языка! Это ничего, я сам много раз путешествовал по другим королевствам и странам. Человеческий язык почти ничего не означает в сравнении с языком человеческих чувств. Вот видите, вы немножко уже понимаете!

Чиполлино взглянул на Русалочку. Его девочка просто сияла от счастья, слушая своего сказочного принца, и смешно кивала наоборот: чуть покачивала головой не сверху вниз, а снизу вверх, будто подаваясь вся к свету. Но принц был всё-таки настоящим принцем – он никак не мог слишком долго оставаться спокойным рядом с возлежащей перед ним обнажённой полностью девушкой. Уже через мгновенье он целовал её нежное улыбающееся лицо, а через несколько мгновений его губы скользили по небольшим упругим холмикам её прекрасных грудок. Чиполлино почувствовал себя несколько не на месте в такой ситуации, но со стойкостью оловянного солдатика продолжал оставаться на своём посту: ему было что прикрывать своим тельцем – с момента первого взгляда Русалочки на её сказочного принца поведение её нового естества вновь обрело неугомонные формы. И Чиполлино готов был спасать от кого бы то ни было свою Русалочку хоть всю оставшуюся жизнь, но Русалочка сама… Совершенно забывшись в приступах охватывающего её волна за волной счастья, Русалочка по привычке широко развела в стороны ножки. Не в силах более прикрыть собой, Чиполлино вздохнул, поцеловал Русалочку в животик и перебрался за её далеко откинутое бедро, откуда и стал наблюдать за обещавшим быть весьма и весьма неординарным действом… «Спасибо, малыш!..», прошептал безумеющий о Русалочкино тело сказочный принц, спускаясь поцелуями по её дрожащему животику и путаясь в покрывающих его локонах волнистых волос. «Пока не за что!», вздохнул ещё раз в ответ про себя Чиполлино, на всякий случай утешительно гладящий Русалочку по попке. Русалочка в неге своих страстей очнулась слишком поздно…

– Ох! – сказочный принц слегка обомлел.

Русалочка обомлела по полной… Быстро, всё по той же привычке, она схлопнула ножки. Будто возможно было столь же легко упрятать её вздыбленный ствол, как некогда скромную маленькую pussy! Никем не замечаемый Чиполлино смотрел на сказочного принца с проницательностью и любопытством самой совести: ему одному, собственно, было абсолютно всё равно, что произойдёт дальше – в любом случае свою любимую Русалочку он любит, а она любит его, в остальном же сами разбирайтесь, как хотите…

Принц несколько ошеломлённо смотрел на Русалочку, переводя свой взгляд с прекрасного лица на прекрасный ствол… Лицо Русалочки чуть искажалось невероятным смятением и отчаянием. Ствол явно не испытывал ни того, ни другого.

– Вы просто само очарование, моя прелесть! Я никогда ещё не встречал столь сказочной принцессы! – промолвил сказочный принц, который, видимо, действительно был настоящим. – Позвольте хоть на недолгий срок задержать вас в моём королевстве и сделать своей фрейлиной-пажем… Обещаю оказать вам ответный визит в неизвестное мне ваше королевство и быть вашим покорным слугой сколько прикажете!..

Русалочка почувствовала, как упругая волна бьёт теплом из-под низа её животика в ответ на эти слова, и вся чуть прогнулась в спинке, подаваясь навстречу. Сказочный принц осторожно обнял её, прижался нежно щекой к дрожащему от волнения животику и коснулся губами розового венчика её симпатичного члена. Розовый венчик тут же распахнулся, вгоняя в рот сказочного принца надутую лоснящуюся головку. Русалочка ахнула и снова расслабилась в своих красивых белых ножках. Чиполлино успокоено перебрался к ножкам, раздвинул их пошире, и удобно устроился, трогая пяточки Русалочки языком, для наблюдения за процессом. Но процесс вновь продлился недолго. Взволнованные до предела чувства Русалочки устремились в одну точку, и точка эта была сейчас полностью во власти её сказочного принца. Не успев даже шевельнуться, Русалочка издала продолжительный ох и с избытком заполнила рот своего сказочного принца бурным потоком любви… Она вновь с трудом удержалась в сознании и несколько растянутых в вечность мгновений балансировала на грани лёгкого обморока. Её сказочный принц целовал её в губы, и на губах его была чистая морская соль Русалочкиного тела.

Принц поднял полностью безвольное тело Русалочки, легко обхватил одной рукой её почти невесомую изящность, взял другой рукой за ладошку Чиполлино и повёл их в свой королевский дворец. Чиполлино теперь шагал и с восхищением смотрел на покачивающийся в напряжении ствол самого принца, который чуть подталкивал своей статью маленькую белую попку Русалочки. Казалось, что Русалочка сидит не на руке принца, а именно на этой его мощной дубинке, как на ветви дерева… Всё же принц не выдержал и опустил ненадолго тело Русалочки в случившиеся по дороге кусты нежень-жимолости. Поставив её на коленки, он несколько раз коснулся языком её затрепетавшей сразу же спинки и спустился чуть ниже, к белым полушариям её попки. Раскрыв половинки, он поцеловал Русалочку в её крошечную дырочку, и Русалочка всей прогнувшейся спинкой подала попку вверх, навстречу его поцелую. Принц раздвинул дырочку языком, и Русалочка вновь почувствовала себя девочкой, вся подвигаясь навстречу входящей в неё любви. Разласкав ей нежную попку, принц чуть отодвинулся, наслаждаясь видом пульсирующего в неге отверстия, и придвинул к нему свой напружиненный член. Голова члена потянула на себя трепещущее колечко и через мгновение весь твёрдо-каменный ствол осторожно входил в разверзающуюся глубь. Русалочке показалось, что она опять теряет чувства: живот сказочного принца касался её мягкой попки, а внутри неё, казалось, был весь он… Недолго уверенно покачав бёдрами, принц вошёл в обворожительный вкус и стал надевать Русалочку на своего исстрадавшегося уже по ней приятеля. Раскачав Русалочку как следует, он снял её попку с захлёбывающегося в упоении члена и пустил протяжную тугую струю на прогнутую в затянувшемся экстазе спинку Русалочки. Млечная дорожка покрыла перламутровыми каплями всё от попки до плечиков и запуталась в роскошных Русалочкиных волосах…

Вознеся Русалочку на высокую мраморную лестницу, принц бережно поставил её ножками на зеркальный гранит у ворот королевского дворца. «Если моя принцесса не будет против, она проведёт в этих покоях столько времени, сколько пожелает!», принц наклонился и поцеловал Русалочку в ушко.

Русалочка совершенно не была против и они с Чиполлино оказались в королевском дворце, пока, правда, на положении лишь играющих гостей, но и этого растворяющейся в своём счастье Русалочке показалось более, чем достаточно. Мечта Русалочки сбылась. Сказочный принц любил её, и у неё неоднократно текло по спинке и ножкам любовное семя его страстных салютов. Об исполняемом ею обете она почти не помнила: слова сами по себе были почти не нужны ей, все её чувства были ярко выражаемы на её прекрасном лице, а чувства принца она читала даже не из пылких глаз его, а, казалось, прямо из сердца. Принц же постепенно привыкал и всё более спокойно относился к её молчанию. Беспокойным оставался лишь Чиполлино… Причём беспокойным сразу во всех направлениях.

«Ты онемеешь совершенно, как рыбка!», шептал Чиполлино по ночам Русалочке, «Ты что забыла, что принц должен на тебе жениться?» В ответ Русалочка только улыбалась и качала головой так, что нельзя было ничего понять – то ли не забыла, то ли не должен… Чиполлино в тревоге прижимался к нежному любимому телу Русалочки и всё чаще просил её хоть ненадолго уплыть в Сейлорлэнд, по которому он сильно соскучился.

Днями Чиполлино носился по королевскому дворцу, как умалишённый и знакомился со всеми подряд случавшимися на его пути персонажами, выпытывая у них все интимные подробности жизни дворца и их самих, а напоследок стараясь вступить с каждым в тривиальнейшую половую связь. В общем вёл себя столь же неприлично, как и в подводном королевском дворце, чем вызывал иногда просто восторженно-радостный смех, иногда полный отказ, но иногда и столь необходимое ему взаимопонимание и согласие.

По вечерам Чиполлино любил принимать участие в самых разнообразных играх, затеваемых принцем со своими придворными. Русалочка тоже постоянно была при принце, но играла пока несколько смущённо и чуть отрешённо. До бесшабашности Чиполлино ей было далеко, несмотря на любовь её окружающих, которую она, как и в родном дворце вызывала у всех своими голубыми глазами и прекрасным, хоть и несколько необычным теперь телом.

Молчаливую любовную идиллию, царившую в душе Русалочки, неожиданно разрушил сам принц. Одним из относительно тихих вечеров, когда в любовной игре принимали участие только сам принц, Русалочка, непременный Чиполлино и ещё несколько пажей и фрейлин, сказочный принц, испустив нечаянно бурный поток семени Русалочке в ротик, не давая ей опомниться, поцеловал во влажные губки и преклонил одно колено. «Милая прекрасная принцесса, имени которой я даже не знаю до сих пор! Позволь предложить тебе всё, что только есть у меня и стать моей женой!», произнёс он негромко и вновь припал к её ротику, а потом, нацеловавшись всласть, продолжил: «Я знаю, что ты не можешь сказать мне ничего, но я буду ждать утра! Утром в знак согласия одень, пожалуйста, своё маленькое колечко на левую руку! Если колечко будет на левой руке, я буду знать, что ты согласна и прикажу готовить свадебный пир. А если колечко будет на правой руке, я буду любить тебя по-прежнему без всяких пиров. Хорошо?» Сказочный принц заглянул в небесно-синие глаза прекрасной принцессы и понял, что постиг их глубину ещё вовсе не до конца: там где всегда его встречало лишь исполненное света согласие, сейчас вдруг засверкала крошечная слезинка. Принц смутился и немного встревожился: «Я чем-то обидел или напугал тебя, моя нежно-любимая?» Но в глазах принцессы уже читалось «Нет-нет! Всё хорошо!», а ручка её крепко сжимала ладошку порывавшегося что-то сказать принцу Чиполлино. Решение принца обрело силу.

«Ну и что ты наделала, моя хорошая?», шептал Чиполлино в темноте ночи, внимательно рассматривая, как дорожка лунного света из большого окна дворца серебрит прекрасные сосочки грудок Русалочки, «Ну почему ты не дала мне объяснить ему, что тебе нельзя снимать своего колечка?». Русалочка улыбалась только и нежно гладила Чиполлино по его буйной зелёной головушке. Ранним предрассветным утром Русалочка потянула Чиполлино за ладошку из постели и он с готовностью подпрыгнул: «Куда?». Они вышли из королевского дворца и Русалочка, держа Чиполлино за ладошку, повела его к Сейлорлэнду…

Морская свадьба

Сказочный принц проснулся на рассвете, когда первые лучи солнца лишь входили в его опочивальню. Вспомнив о своём решении, он улыбнулся, но тут же немного вновь встревожился, вспомнив будто пригрезившуюся ему слезинку в глазах прекрасной принцессы, которая всё ещё была его незнакомкой, несмотря на очевидную бурю обоюдной любви. И он подумал, что лучше всего не беспокоить сегодня её взволнованное сердечко как можно дольше, тем вернее, что двери в её опочивальню этим утром оставались закрытыми.

Принц спустился к завтраку и провёл его против своего обыкновения в полном одиночестве. Затем он прошёл в свою опочивальню мимо по-прежнему закрытых дверей опочивальни принцессы и наблюдал утреннюю игру юных пажа и фрейлины, резвящихся подобно малым котятам, сам не принимая обычного участия: принцу всё больше начинало казаться, что вчера вечером он что-то сделал не так… Очнулся принц от протяжного любовного стона фрейлины под юным пажом и от криков на улице.

– Ваше высочество! – доложил вошедший камердинер. – Народ требует вашего высокого присутствия! Море принесло к нашим берегам прекрасную русалку и дабы счастье снизошло на всё наше королевство, вы должны сами лицезреть и приветствовать это редкое чудо.

По правде сказать, у принца сегодня не было никакого желания заниматься даже самыми важными государственными делами. Он печально улыбнулся: «Да-да, хорошо-хорошо… Я буду… Я очень скоро…»

Камердинер поклонился и вышел. Принц поцеловал двух замерших при виде печали на прекрасном челе его весёлых котят и покинул покои. Он ещё раз подошёл к напрочь закрытым дверям опочивальни принцессы, погладил зачем-то их дубовые створки, затем резко обернулся и решительно зашагал к выходу из дворца.

На выходе его ожидала целая толпа рыбаков и служанок, делегированных за ним с побережья. Размахивая руками и неописуемо радуясь, сопровождали они своего принца по дороге к морю и наперебой рассказывали о снизошедшем на берега королевства чуде.

…Чудо сидело на морском валуне, сжимало левую ладошку в кулачок и печально взирало на неё. Рядом, у прекрасного серебряного хвостика крутился, играя в прятки с морской пеной мальчик-луковка, который периодически подплывал к восседающей на валуне, казалось, самой Красоте и утешительно целовал её то в попку, то в плечико, то в пупок…

В сопровождении собравшегося народа принц подошёл к морю, приветственно погладил величественный Сейлорлэнд по волне, взглянул на сидящую на камне русалку и начал торжественное обращение.

– Правители и народ королевства нижайше приветствуют тебя, прекрасное чудо природы! Да ниспошлёт небо…

Русалочка немного удивлённо обернулась. Слова замерли у её сказочного принца на устах. Перед ним сидела его нежно любимая прекрасная незнакомка и глаза её были полны печали вполне сравнимой с печалью, навестившей по утру глаза принца.

– Вы, принцесса? – он шагнул в расступающиеся перед ним волны.

Она чуть виновато улыбнулась, будто пожала слегка своими полупрозрачными плечиками и протянула раскрытую ему навстречу ладошку. Мизинчик левой руки обрамляла волшебная сталь.

– Вы согласны?!! – он кинулся к её связанным в хвостик коленкам и волны сомкнулись над ним.

Выбарахтывался он из воды совершенно мокрый, смешной и счастливый.

– Это прекрасное создание природы милостиво соизволило выйти за меня замуж! – объявил он застывшему в изумлении народу. – Свадебный пир сегодня же вечером для всех во дворце. Свадьба состоится на моём корабле!

Народ из деликатности стал расходиться, не торопясь ронять радостные слова и неся их своим ещё вообще ничего не знающим знакомым.

– Так вы русалка? Что же вы молчали и не говорили? Ах, да! Вы же не можете говорить на нашем языке! И не надо. Мы вполне ведь обходились и обойдёмся и так! – сказочный принц был рад, как ребёнок безвозвратно потерянной и вдруг нечаянно нашедшейся любимой игрушке.

Вечером этого же дня корабль с парусами подобными крыльям выходил из Сиреневой лагуны в открытое море.

Прямо на палубе принайтован был большой прозрачный бассейн, который служил свадебной каютой для Русалочки. Чиполлино это радовало доне́льзя: он барахтался в бассейне в свете праздничных фонарей, нырял в него с бортика, пытался добиться того же от Русалочки и иными способами вёл себя крайне неприлично.

Но Русалочке было не до ныряний: она целовалась почти непрестанно со сказочным принцем, и серебряный хвостик её дрожал в нарастающем возбуждении от этих поцелуев.

До самого утра решено было не брать на борт гостей и лишь вахтенный экипаж вёл сейчас корабль, размеренно покачивающийся на малой волне. Старый кок Негоро раскуривал трубку на палубе, любуясь на обнажённое продолжение Русалочкиного хвостика, усмехаясь и крякая в морской ус при каждом крепком захвате принцем нежного девичьего тела: Негоро никак не мог вспомнить, под каким из компа́сов потерял он свой топор в этот раз. Шкипер с боцманом, утвердившись на шканцах, настраивали внутренний барометр из свадебных запасов шампанского. Штурман из рубки, не повышая голоса, пророчил тысячу чертей под хвост каждому из матросов, если кливер не будет потравлен сей миг. Обстановка праздничного ночного уюта царила на освещённом дрейфующем корабле.

Ближе к полуночи сказочный принц нырнул в прозрачные воды покачивающегося в такт корабля бассейна и не выныривал несколько долгих минут: он пытался проникнуть поглубже своим языком между очаровательных плотно сжатых бёдер Русалочки. Губки пропускали его почти в волшебную глубь, и Русалочке становилось всё теснее между ножек связанных её серебряным хвостиком. Она уже несколько раз порывалась снять стальное колечко с мизинца левой руки, чтобы надеть его на правую, надеясь на мудрую власть окружавшего корабль Сейлорлэнда. Но принц умолял её потерпеть до утра – эту ночь он хотел играть с ней лишь как с прекрасной русалкой. Русалочка со стоном обхватила плечи сказочного принца, стараясь помочь ему подняться из воды, чтобы он не захлебнулся. Далось ей это с большим трудом. Принц показался на поверхности с растрепавшимися, ниспадающими на плечи мокрыми волосами и с обезумевшим совершенно взглядом. Вслед за ним на поверхности показалась столь же безумно выглядевшая головка его достававшего до живота члена.

– Юнга, огня! – скомандовал сказочный принц.

Через мгновенье черноокая Пенни подавала ему с серебряного подноса бокал пылающего голубым пламенем королевского виски.

– Благодарю за службу! – принц поцеловал подавшую ему пламя смуглую ладошку и коснулся губами медленно оплавляющихся краёв бокала.

Медленно и величаво запрокидывал он голову в абсолютной тишине, потому что притих не только старый Негоро, забывший крякнуть с открытым в изумлении ртом, притих не только Чиполлино, замерший на краю бассейна, позабыв о прыжке, притих не только весь корабль, казалось умерило шум своих волн само бескрайнее море Сейлорлэнд… Сказочный принц спокойно испивал верное пламя, а его вздутый до пупка ствол входил, столь же спокойно и замедленно в разверзающиеся нежные губки полуприкрывшей прекрасные глаза свои от счастья Русалочки. Принц допил пламя и несколько удивлённо взглянул на ладонь свою: бокала в ней больше не было… А живот сказочного принца каменными рельефами ощущал уже всю чарующую негу животика Русалочки.

– Юнга, вы отличный моряк и свободны на всю ночь от вахты! – произнёс принц, полуобернув голову, но не в силах уже оторвать взгляда от замирающих в страсти глаз Русалочки.

Руки принца крепко сжали тонкую талию Русалочки, и на всём корабле чуть усилилась морская качка. Корабль сказочного принца летел по волнам лишь на собственных крыльях любви: вся команда до последнего подвахтенного матроса собралась на палубе и во все глаза смотрела на невиданное волшебное действо. Развевающийся прекрасными полупрозрачными плавниками серебряный хвостик Русалочки бился и обвивал талию сказочного принца. Волосы обоих метались подхватываемые порывами налетающего свежего морского ветра. А тела надрывались в страстных пируэтах подобно вворачивающемуся в морские глубины урагану. Взрыв этой водно-земной любви потряс окружающее пространство двумя исторгнутыми криками такого счастья, что звёзды засветились немного ярче в вышине, в которой же среди звёзд кружились в тот миг души двух прекрасных созданий, заключающих брак свой на небесах…

Уже поутих распалившийся об горячие тела жаркий зюйд-винд, уже вернулся на мостик штурман и заняли места на вахте матросы, уже боцман со шкипером обучали смущающегося юнгу «разливать поровну и до краёв» во здравие молодых, уже старый кок Негоро выбил потухшую напрочь трубку и зарядил новую порцию крепкого морского табака, уже Чиполлино лежал зелёной головушкой у Русалочки на груди, слушая, как бьётся её любимой сердечко… Принц и Русалочка открыли глаза. Чиполлино обрадовался, будто его подхватило ветром. «Русалочка, уже можно ведь, да?! Я скажу ему, как тебя зовут? Принц, её зовут Русалочкой! Уф, еле вытерпел, замучаешься с вами!!! И она теперь, между прочим, может вполне говорить, а не как ты думал, что она языка вашего не знает, она, вообще, знает всё на свете… наверное…», выпалил Чиполлино на одном дыхании и добавил: «Ну, Русалочка! Говори! Я уже из-за тебя сам чуть язык не проглотил…». Но теперь казалось, что оба, и Русалочка, и сказочный принц, абсолютно утратили дар речи. Они лишь ослаблено улыбались, безумные от любви, и принц целовал и целовал лицо Русалочки пополам с подворачивающимися ему под губы щеками неугомонного Чиполлино.

Наконец, принц немного очнулся. Он обернулся вокруг и зажмурился от волшебного сияния праздничных огней корабля. На мгновенье он коснулся губами свободного от Чиполлино ушка Русалочки и что-то прошептал. Русалочка улыбнулась и выразила согласие одними глазами: сил на большее у неё пока не было. Чиполлино теребил сказочного принца за плечо: «Скажи ей, чтобы она разговаривала! Она же так насовсем онемеет из-за тебя!» Принц поцеловал Чиполлино в макушку и засмеялся:

– Свистать всех наверх!

Боцман на шканцах мгновенно протрезвел душой, но не телом. Он стремительно встал, чуть не выпав за борт, и просвистал всех наверх не хуже морского соловья. Через несколько мгновений команда полностью собралась перед принцем и Русалочкой на палубе.

– Мы тут подарок придумали! – принц изо всех сил старался собраться и быть торжественным. – Мы с Русалочкой в ознаменование праздника нашей любви… В общем, Русалочка разрешила каждому из моряков нашего корабля поцеловать её один раз… куда хотите…

От дружного «ура!» матросов и смеха командиров проснулась и занялась чем попало пара двух довольно глубоководных рыб. Принц обернулся к Русалочке, взял в руки её ладошки и перенёс стальное колечко с левой руки на правую. Серебряный хвостик обратился в белые стройные ножки, но pussy Русалочки по-прежнему тревожилась губками под её животиком: вокруг властвовал великий и могущественный Сейлорлэнд. Нагая и прекрасная Русалочка вышла из вод большого бассейна к команде и присела на краешек кресла, которое служило принцу королевским троном в дальних плаваниях, а сейчас было крайне спешно и крайне заботливо подставлено вовсе оказалось не настолько уж опьянённым шкипером.

– Чур, я первый! – отважный моряк Чиполлино не признавал на свете двух вещей: сыроедения и очередей.

Под тёплые улыбки матросов он обвил уже свою Русалочку обеими лапками и целовал её открытым ртом в заботливо подставленный ему её открытый ротик. Ему очень понравилось.

Матросы целовали Русалочку в изгибы локтей и в её нежные подколенные впадинки: они явно робели перед невероятной морской красавицей. Русалочка целовала в ответ каждого из них в колючую щеку или в потрескавшиеся от морской соли губы.

Штурман поцеловал Русалочку в её прекрасные волосы и в почтении склонил голову. Она ответила поцелуем в его мужественное, рассечённое акульим шрамом плечо.

Боцман и шкипер подошли вдвоём и преклонили колени. Глаза их были чисты, чуть ли не как у младенцев.

– М..можно ййа с вами? – лыка теперь не вязал один юнга, напрочь усвоивший от своих наставников основной закон пития: до последнего держать марку выпитого тобой и отражать всем своим существом нарушение сейсмического ритма пьянствующего сердца.

– Юнга! – строго сказал боцман и припал в поцелуе к левой грудке Русалочки.

– Не подведи! – строго сказал шкипер и припал к правой грудке.

– Уг..гу… – пробормотал юнга Пенни, ласковым котёнком тычась в животик Русалочки и нежно раздвигая ей ножки.

Долог и нежен был поцелуй боцмана и шкипера. Русалочке было чуть щекотно, приятно и весело наблюдать эти две лохматые головы на своих серебряных сосочках. Но невероятно долог и нежен оказался поцелуй юнги Пенни… Как только ножки Русалочки раздвинулись достаточно, чтобы лицо Пенни смогло проскользнуть между них, хмельной юнга встряхнул смоляной головой и превратился в черноокую ищущую красавицу. Поедая заходящимися в страсти глазами Русалочку и ловя её взгляд, прекрасная Пенни сомкнула свои алые губы на розовой раковинке. Боцман и шкипер утратили силы уже и лишь внимательно смотрели на полускрытое лицо своего смуглого юнги, когда Русалочка тихонько ахнула, чуть подавшись навстречу любящему её лицу Пенни, и по её телу прокатилась волна легчайшего, будто воздушного оргазма. Юнга редко кого подводил… Русалочка расцеловала шкипера с боцманом и долго обнималась с ласкающейся к ней Пенни.

«Жаль поцелуй лишь один… Ну один, так один…», бормотал в морской ус старый кок Негоро, выколачивая очередную трубку за борт корабля. Он коснулся губами шейки Русалочки и долго покачивался, не отводя губ, между изящных маленьких ключиц. Скользнул на плечико и чуть дальше – за спинку, и Русалочка была вынуждена полуобернуться. Но старый кок Негоро и не думал останавливаться. Лишь чуть касаясь крайне редко кончиком языка нежной кожи девушки, губами он устремлялся всё дальше, оборачивая Русалочку, как ему вздумается. Вот уже обернулась она полностью спинкой к нему… Вот уже вынуждена чуть привстать, потому что губы соскользнули с талии вниз… Вот уже Русалочка на коленках и вся оттопыривается попкой повыше, навстречу жёстким губам и нежному сильному языку… Негоро целовался с прекрасной попкой Русалочки, а язык его проворно гулял в ней, заставляя немножко подрагивать. Губ он так и не отрывал, а язык его уже невероятным образом скользил по очереди по двум раскрывающимся ему навстречу дырочкам. Русалочка нежилась на его языке. Но темп ласки возрос и прекрасный оргазм, заставивший Русалочку рассмеяться подобно счастливому ребёнку, пролился кратким дождём на иссохшиеся губы моряка. Так целовал и любил старый кок Негоро… Русалочка поцеловала его в лысую его башку, в колючие щёки, в солёные из-за неё губы, ойкнула и прижалась к нему, как к чему-то большому, тёплому и родному.

Светало. Крылатый корабль входил в ждущий его с вечера порт.

Эпилог. "Крылатый корабль".

У самых берегов Сиреневой лагуны вода вспенилась за кормой летящего по волнам корабля и пять прекрасных русалок, дочерей морского короля, показались из играющих тёмным предутренним изумрудом вод. Корабль столь стремительно сбавил ход, что казалось сам Сейлорлэнд удерживает его своей мощью.

Обрадовано Русалочка спустилась к своим любимым старшим сёстрам, по которым успела соскучиться до морских чёртиков. Вслед за ней тут же бултыхнулся в воду Чиполлино – он не меньше Русалочки соскучился по её красивым сёстрам и по морскому королевству. Русалочка резвилась и обнималась со своими сестрёнками, а Чиполлино барахтался среди полуобнажённых женских тел и старался под шумок восстановить в памяти их совершенное устройство, заглядывая под края мечущихся на них полупрозрачных одеяний.

– Русалочка, мы целую неделю гостили у нашей прелестной тётушки морской ведьмы! – пять сестёр кружились вокруг обмирающей в восторге встречи с ними Русалочки. – Она передала тебе свадебный подарок. Вот, возьми!

Алайя, старшая из сестёр протягивала точно такое же стальное колечко, какое искрилось на мизинчике Русалочки, но обвито оно было уже в семь волшебных витков.

– Это кольцо позволит тебе ходить по земле на твоих прекрасных ножках в любом виде, в каком только тебе захочется. А если его наденет кто-нибудь из людей, он сможет спуститься на дно Сейлорлэнда и быть гостем любого из морских королевств. А подарок тебе нашей тётушки морской ведьмы с её невыносимыми сюрпризами ты отдай нам. Мы будем по очереди развлекаться с этой весёлой игрушкой!

И на берег Сиреневой лагуны Русалочка впервые вышла, переступая ножками, нежно пожимающими её очаровательную pussy.

После недели празднеств на суше, в королевском дворце сказочного принца, праздник продолжился под водой, потому что принц теперь мог спускаться с Русалочкой в глубины Сейлорлэнда и был всегда желанным гостем во владениях морского короля.

Много и по разному любили друг друга Русалочка и сказочный принц. Но и на суше сказочный принц чаще всего сжимал потеснее стройные Русалочкины ножки и входил в неё будто в связанную рыбьим хвостиком полудевушку-полурыбку. Русалочка вытягивала белые ножки в туго натянутую струнку и поднималась в небо вместе со своим сказочным принцем.

А Чиполлино, основательно изучив устройство всех тёток и многих шевелящихся существ Сейлорлэнда, вспомнил о Родине. Где-то далеко лежала его родная Чиплания, и он припомнил своё слово устроить в родной стране сексуальную революцию. И теперь уже Русалочка изо всех своих прекрасных сил стремилась помочь Чиполлино. Не прошло и полгода, как корабль сказочного принца с парусами подобными крыльям уходил за бескрайний горизонт в никому пока не ведомое плавание к неведомым никому, кроме Чиполлино, землям.

Unloading

На седьмые сутки полёта Начхоз с Адером «изобрели» эротическую гимнастику, которой и принялись истязать Проект ежесуточно. Начхоз пошёл на это, видимо, из-мук совести: курить пока не перестаёт, полновесно аргументируя это необходимостью «кратких перерывов в работе – т.е. перекуров». Любитель поприседать с окурком в зубах! От Адера же с его режимами и тягой к здоровому образу жизни можно всегда ожидать чего-нибудь подобного.

Отношения к новшеству в Проекте как обычно спектрально разнообразны. От резкого негатива (Ани с Иггером вообще не поняли о чём речь и для чего всё затеяно. Ани во всём процессе утешает лишь эстетика названия, да и то по большей части лишь первая его составляющая. Иггер же, который с понятием «зарядка» всегда ассоциировал лишь нотный аккумулятор, поддерживает начинание только из солидарности с принявшей решение командой) до воодушевлённого одобрения (Эйльли сказала, что если бы эротическую гимнастику не придумали в четвёрке Малыша, то она бы для своей вечно валяющейся на диване четвёрки ввела принудительные эротические отработки!). На что Букк, именно который и занимал диван на тот момент, сказал «Оп-па на!», и пообещал поддержать художественно в разработке сюжетов игровых тренировок. Орф и ХуРу приняли как должное. Орф оформляет журнал тренировок, а ХуРу пытается таскать тренировочные сюжеты в свои художественные практики по эротизации реальности. Но кому действительно гимнастика пришлась в радость и по душе, так это Динуле. Ребёнок прыгает и веселиться, как давно ему не удавалось. Стеллс и Транс не начинали занятий – они просто никогда их и не прекращали: в этих сферах высоких движений они живут. Тяжелей всех же, конечно, опять-таки Директору. Одобрил решительно и сразу. Куда деваться от этого балагана и активизировавшихся болей в спине – не знает. Но молчит, как всю жизнь, лишь изредка напоминает, что «мы ещё не пробовали в этот раз стойку на голове, забыл, как она там у вас называется…».

Интересно, это так же увлекательно, как курить?...


The special internal thanks:

Ганс-Христиан Андерсен, сказка «Русалочка» (1-й источник-версия 0.1)

Джанни Родари, сказка «Приключения Чиполлино» (2-й источник-версия 0.1)

Paul Eagle (литературно-эротические произведения, 2000-2002)

Константин Михайлович Станюкович (Информационное пособие «Краткий морской словарь»)

Covenant (композиции «Call The Ships To Port», Northern Light, 2002 и «Bullet», Bullet, 2003)

Elend (композиция «The Newborn Sailor», Winds Devouring Men, 2003)

Massive Attack (композиция «Angel»)

Sandra (композиция «You And I»)

Dvar (композиция «Kiam Kiam», Roah, 2003)

Sopor Aeternus & The... (композиция «Saturn-Impressionen», Voyager – The Jugglers of Jusa, 1997)

The Dreamside (композиция «Godsend», Pale Blue Lights, 1994)

Wolfsheim (композиции «Kissing The Wall» и «The Sparrows And The Nightinga», 1992)

Silke Bichoff (композиция «Felix In The Sky»)

John Koviak (композиция «Heaven», Heaven, 2002)

Caprice (композиция «Of Amroth and Nimrodel», Elvenmusic, 2001)

& all others…

Планета Эстей. Звездайя

Loading

Количество тепла зашкаливало за все необходимые для старта параметры. Грело оранжево-розовое зимнее солнце и ночи напролёт освещала подёрнутые снегом просторы серебристо-сиреневым светом луна. Ведомый НачХозом Проект возвращался с наигравшейся вволю Земли.

– Звёзды над Городом становятся ярче… – Стеллс зябко куталась в объятия ХуРу. – Мне хорошо…

– Просто скоро рассвет, – с педантичностью часового механизма согласился, а скорей констатировал, Адер.

– Там много чего… – Эйльли покачивала на коленке Динулю, играя с ней в “коняшку”. – Сразу и не разобрать – разноцветные стёклышки…

Букк взглянул на её голую подпрыгивающую коленку и улыбнулся, что с ним не часто: «Не так уж много. Мальчиш-Кибальчиш, город и, кажется, аметист. Пройдём!».

– Пройдём, в любом случае! – уверенно поддержал Транс и мигнул играющим в “куру-буру” на приседания Иггеру и Директору. – Там половина связей – родственные!

Ани спал. Орф играл в поддавки сам с собой.

Откладывать сталкинг больше было невмочь…


Пролог. «Генезис».

Ослепительный неон заливал родильную комнату, дежурные софиты не справлялись с надвигающейся радостью, а женщина, широко распахнувшая ноги в обтекающем белом плюше гинекологического кресла, продолжала стонать.

Молодой акушер-практикант уже пятнадцать минут безрезультатно возился с электронными эроген-стимуляторами. По бело-серебристой коже предплечий женщины, заломившей за голову руки, струился греюще-ласковый свет лампы Скрижевского (лампы нежности). Во впадинах ключиц и подмышек он концентрировался в направленные пучки, вызывая ощущение истягивающей эйфории во всём теле, а до бёдер простирался лишь слабыми волнами охватывающей щекотной прохлады. Грудь и лицо женщины постоянно подвергались ультразвуковому тепломассажу, вызывая лёгкий румянец смущения на щёчках и ушках изредка улыбающегося утомлённо лица и заставляя изо всех сил тянуться вверх розово-алые маленькие сосочки груди. Ноги женщины чуть заметно дрожали в непрерывном усилии над низкоамплитудным тренажёром, совершая небольшие сжимания и разжимания в коленках. Округлый мячик животика в центральном энергопотоке согревающего неона напрягался и осторожно тужился. Новый человек был разбужен, накормлен, подготовлен и приглашён. Но выходить вовсе не торопился…

Акушер успокаивающе целовал лежащую женщину в пупок и сам заметно нервничал. Наконец, он не выдержал и снял с пульсирующей кнопочки клитора влажную присоску-датчик ультразвукового стимулятора. Электронного дразнителя заменил язык самого акушера, и женщина задышала более учащённо. Видя, что эффект оказывается, акушер убрал и эроген-расширители, заменив их собственными пальцами. Интенсивно разглаживая тёплые нежные губки и окручиваясь кончиком языка вокруг клитора, молодой акушер принялся за проведение усиленной эроген-терапии. Женщина протяжно застонала на его языке и пальцах, животик дрогнул и замер, будто заинтересовавшись её реакциями, а акушер нажал правой ступнёй педаль аварийного вызова…

«Сами не справимся… Экстра-чайлд… бригаду сан-секс или мужа…», бормотал он в сторону материализовавшейся с чуть испуганным лицом медсестры Ильлечки, спешно восстанавливая дежурный электронный баланс на половых органах женщины замирающей в покачивающей её неге.

– Сан-секс в ауте все! С Новым Годом, если не помнит кто! – из-за плеча Ильлечки возникла рослая фигура другого акушера снимавшего белые стериновые перчатки. – Соберём, конечно, по островам, но ребятам бы отдохнуть хоть один день из трёхсот шестидесяти пяти… Ильлечка, дуй за мужем!

– Есть! – Ильлечка уже растворялась в воздухе, и рука медбрата нацелившаяся было хлопнуть её по попке, беспрепятственно скользнула в воздухе.

Через несколько минут спешно телепортировавшийся муж женщины шёл быстрым размеренным шагом по коридору родильного отделения, в сопровождении еле поспевающей за ним Ильлечки. Это был насквозь прожжённый космический волк. Второй пилот дежурного бота «Канаверал» нёс на себе, казалось, все следы случавшихся с его судном космоперверсий. Плотно стягивающий торс костюм офицера флота был унизан золотыми спайками швов стабилизации, а нижняя его часть вообще была превращена из форменных брюк в самые короткие шорты. Причём превращена была, видимо, посредством самого варварского отрывания: клочья серебряных нитей струились по крепким, загорелым, черноволосым ногам пилота. Один из лацканов кителя был надорван тремя сиреневыми полосками за отличие.

«Лапонька, что? Ты звала?», были первые слова мужчины обращённые к лежавшей в родильном покое женщине. Та широко распахнула глаза при виде его, затем столь же широко распахнула рот и попыталась раскрыть ещё шире и так растянутые до предела ноги. Слова она вымолвить так и не смогла. Соски её запунцовели так, что алым цветом озарилась вся околососковая область на покатых холмиках грудей. Молодой акушер уже перед лицом мужчины торопливо смахивал электронику с внешних и внутренних преддверий влагалища. Женщина застонала почти до плача, когда губы пилота легли на её воспламеняющуюся ему навстречу алую распростёртую розу. Через несколько мгновений из глаз женщины брызнули целыми потоками бурные слёзы, а сама она громко, искромётно и весело рассмеялась. Неудержимый смех неистового оргазма охватил всё её тело и затряс его в диких безумных конвульсиях. Волны страсти катились по всему телу смеющейся до постанывания женщины, а муж её осторожно и сильно раздвигал большие половые губы влагалища в стороны, всё сильней и сильней, натягивая их на ощетинившуюся тёмным пушком макушку выходящего в свет ребёнка…

Это чудо тыкалось под грудь мамы-женщины с озабоченным видом и понимать ничего не хотело. Женщина уже лежала навзничь на боку в кресле белого плюша, обращённого из кресла в кушетку, и мягко касалась губами тёмного пушка волосиков над лобиком нового существа. Датчики окутывали крохотное тельце со всех сторон, и родильный компьютер тихонько жужжал, ворочая дисками и выдавая уже результаты первичного анализ-обследования. «Основные физико-параметрические комплексы – в норме… Более подробно по адресу слежения – …», в воздухе над дисплеем поплыли мерцающие строки отчёта, «Пол – М… Раса – homo sapiens…Имя, согласно внутреннему запросу на самоопределение – Мальчиш-Кибальчиш…». Мужчина-пилот несколько недоумённо смотрел на кувыркающееся под белой грудкой его улыбающейся жены маленькое приключение.

– Доктор, это баг вашего компьютера или ошибка моего визатора? – мужчина обернулся к улыбающемуся акушеру. – Какой же это «Пол-эМ», когда у этого пола основное устройство, как у моей нежно любимой!

– Нет, – молодой акушер улыбнулся ещё шире, – наши компьютеры замкнуты в сеть тройного контроля, и вероятность багов на них практически нулевая. Да и визаторы космофлота редко шалят. А ваш экстра-чайлд ещё в животике у мамы обещал выкинуть что-нибудь подобное! Случай, конечно, неординарный. Но вовсе не уникальный. Ребёнок считает, что у него пол именно «М», то есть мужской, а не какой-то иной, и переубедить его в этом будет, поверьте мне и нашим психоаналитикам, совсем непросто! Каким бы не было его, как вы сказали, основное устройство…

Пилот смотрел на свою дочу, с порога рождения обрадовавшую его известием о том, что она считает себя мальчиком, и думал, как же теперь и в каких формах им, маме с папой, любить своё неожиданно-отчаянное сокровище…

Детский сад

Детский сад Мальчиша располагался на тридцать седьмом этаже учебно-образовательного центра и по вечерам сквозь его большие, почти до самого пола, окна были хорошо видны огни ночного пейзажа раскинувшегося до самого горизонта города.

– Звездайя – наша страна. Она представляет собой один очень большой город – мегаполис. До самых далёких горных цепей простираются большие и красивые дома нашего города, расположенного прямо под звёздным небом! – больше всего на свете Мальчиш любила тогда воспитательницу Лику, нянечку Анечку и ночную сторожа бабу Машу; воспитательница Лика, выстроив мордочки оставшихся на ночь воспитанников в большое окно, описывала им красоту родной страны-города. – Смотрите, какими красивыми бывают дома поздними зимними вечерами. На окошках лежат полоски кажущегося тёплым на вид снега, и из каждого окошка на него льётся свой особенный свет…

Мальчиш любила слушать Лику в любое время дня и ночи. И когда она на утренней гимнастике объясняла, как нужно правильно оттопыривать попу и крутить обруч; И когда на занятиях она показывала, как нарисовать собаку под деревом, а не на дереве; И когда они всей группой телепортировались в парк для сбора листьев или рассматривания белок, и Лика водила их по дорожкам, рассказывая уже совершенно чудесные истории.

И ещё Мальчиш любила оставаться в садике на ночь…

Нянечка Анечка разложила малышню по развернувшимся розовыми складками бутонам ночных кроваток и перевела вечернее освещение в режим спокойного дежурного света. Этой ночью рядом с тихо жужжащей кроватью Мальчиша оказались такие же кроватки Грея и Натки. «Грей, ты что – спишь уже?», Мальчиш просунула руку в розовый пух по соседству и наткнулась на острое пацанячье плечо, «Давай письки показывать!». «Ага!», с готовностью согласился Грей, которому такое счастье перепадало не каждый день, «Только ты первая!». «Ладно… трусишка!», Мальчиш считала не достойным поведение Грея и в другой раз бы просто отвернулась к нему попой и заснула, но сегодня что-то сильно тревожило и хотелось совершенно непонятно чего, «Смотри!».

Мальчиш разворошила розовый пух одеяла и стянула свои детские трусики. Смотреть было ещё почти не на что, и Грей долго и напряжённо вглядывался в пухлые очертания маленькой стрелочки, указывавшей куда-то на голые коленки Мальчиша.

«Давай уже ты! Твоя очередь!», Мальчиш щёлкнула резинкой трусиков по животу. Грей засопел, выбираясь из-под одеяла и справляясь с трусами и, наконец, высвободил свою письку пред ясные от волнения очи Мальчиша. Маленький вставший писюн надуто закачался под животом Грея, и Мальчиш во все глаза пыталась его рассматривать. Грей, правда, скоро вернул резинку трусов на место. «Хочешь ещё у меня посмотреть?», Мальчиш выбралась из одеяла совсем и села на кроватке. «Угу…», Грей напряжённо сопел. Мальчиш стянула трусики и положила их под подушку, а сама сильно раздвинула коленки. Грей приполз и, не вылазя из одеяла, стал внимательно рассматривать розовую письку Мальчиша. То ли ему плохо было видно, то ли неудобно сидеть, но он всё время пододвигался и пододвигался ближе к Мальчишу. Так долго Мальчиш ещё никому свою письку не показывала, но она терпеливо сидела, не обращая внимания на ломоту в затекающих бёдрах.

«Мальчиш, а можно потрогать?», Грей смешно спросил почти в письку губами, как будто шептался не с Мальчишом, а с её розовой щелкой. «Ага…», Мальчиш и сама была не прочь потрогать себя за письку, она осторожно ткнула указательным пальцем в верх своей щелочки. Грей так же осторожно потрогал Мальчиша за губку, и они несколько минут по очереди трогали немножко мокрую и тёплую письку. Лицо Грея было уже так близко от неё, что Мальчиш не удержалась и шепнула, улыбаясь: «Лизни!». Грей испуганно поднял глаза: «Ты что! Я боюсь!». «Ну, ладно, иди тогда спать, трусишка!»,

Мальчиш схлопнула ножки и стала укладывать Грея спать: теперь она чувствовала себя скорей его заботливой мамой, чем расшалившейся не в меру приятельницей по игре. Подсунув отвернувшемуся Грею под спину одеялко, Мальчиш сама отвернулась в другую сторону и потащила одеялко с Натки: «Натка, ты спишь?».

«Не-а», Натка повернулась к Мальчишу, улыбаясь смуглой чернобровой мордашкой – они дружили с ней уже целый год. «Давай письки показывать?», в глазах Мальчиша искрился играющий огонёк. «Чего их показывать?», не поняла Натка, «У нас же с тобой одинаковые!». «Ну и что!», Мальчиш села на кровати и заглянула к себе между ног, «Мне плохо видно у меня! И тебе тоже! Вот попробуй…». Натка тоже села в постели и посмотрела себе в трусики. «А попу мне у себя вообще не видно…», Мальчиш старательно наклонялась вперёд, демонстрируя всё неудобство рассматривания у себя самого интересного. «Ну, ладно…», Натка потянула трусики с ног, «Давай…».

«Я к тебе, Натка…», Мальчиш забралась на кроватку подружки и оказалась на ней «валетом-наоборот» – вверх ногами. «Чур, я сверху лежу!». «Нет я!». С полминуты они весело побарахтались, пока Мальчиш не схитрила: «Нянечка-Анечка!». Обе мгновенно притихли, но никого, конечно, не было, зато Мальчиш, раздвинув Натке коленки, вовсю уже любовалась на небольшую смуглую щелочку с крошечными ало-розовыми губками посредине. Натке пришлось любоваться на снежно-белую щелку Мальчиша снизу, но зато ей лучше было видно розовое колечко попы, за которое она Мальчиша и потрогала пальчиком. «Не щекотись, а то я расхихикаюсь!», зашептала Мальчиш, утыкаясь губами в Наткину коленку. Мальчиш со всех сторон рассматривала алеющую щелку Натки и изо всех сил убеждала себя выполнить данное себе честное слово.

На днях маленькая Гайечка рассказала ей, что один раз лизала писю у мамы и ей очень понравилось; и Мальчиш пообещала себе, что при первом же удобном случае потрогает какую-нибудь девочку за щелку язычком.

Но уже спящий теперь Грейка был прав – всё-таки было немного страшно. Натка тихонько хихикала позади Мальчиша, рассматривая её нежные складочки и теребя двумя пальчиками за мягкие губки. Мальчиш немного зажмурилась и приложила кончик сильно выставленного вперёд языка к алой щелке...

Хихиканье позади смолкло, по кончику языка пробежал будто лёгкий кисловатый разряд электротока, и Мальчиш отлепила язычок, спешно пряча его за губами. «Ой, Мальчиш, почеши мне ещё один разик так пальчиком!», прошептала Натка, полувысунув голову из-за ножек стоящей на четвереньках Мальчиша. «Дура, Натка!», Мальчиш обернулась с почти правдишней укоризной в голосе, «Я же не пальчиком!». «А чем?». «Языком…». Позади повисло глухое молчание.

«Ой, дура, Мальчиш!», очнулась, наконец, Натка и зашептала возбуждённым шёпотом, «Я же завтра расскажу всем, что ты в письку меня лизнула!». Мальчиш ненадолго задумалась и обернулась к Натке под животом. «Нет, Натка, это будет совсем не по-дружески!», точно сказала Мальчиш, «Давай лучше ты не скажешь никому, и у меня будет самый лучший на свете друг!». «Ну… хорошо…», неуверенно произнесла Натка, «А ты мне тогда ещё раз потрогаешь так?». «Ага…», Мальчиш повернулась к Наткиной письке и высунула язык. В полной тишине, нарушаемой лишь мирным жужжанием детских кроваток, Мальчиш несколько раз коснулась сложенным в лопатку кончиком язычка почему-то дрожащей письки Натки. Натка тихо довольно сопела, позабыв даже рассматривать Мальчиша.

«Мальчиш!», донёсся её совсем тихий шёпот. «А?», Мальчиш уже смело провела ребром язычка по горяченьким крошечным губкам внутри письки. «Я тоже… хочу… чтобы у меня был самый лучший на свете друг!». «Хорошо», поняла и согласилась Мальчиш, «тогда ты тоже меня лизни в письку, а я никому-никому не скажу!». Натка долго возилась позади Мальчиша, трогая её за губки пальчиками и не решаясь приблизить лицо. Наконец, Мальчиш почувствовала что-то маленькое, немного щекотное и очень горячее у себя на письке. Она замерла со своим язычком на письке Натки и невольно прижалась лицом к ней. Губы Мальчиша коснулись губок Наткиной щелки, превращая первое полизывание в первый любовный поцелуй…

Натки хватило с первой попытки всего на несколько раз-лизаний, но и этого для обоих было более чем достаточно. Довольные и возбуждённые до дрожи в животиках они пообнимались ещё немножко, и Мальчиш отправилась в свою кроватку. «Мальчиш, а завтра тоже вместе постелимся, да?», Натка обернулась к уже засыпающей в розовых пушинках Мальчишу. «Ага…», Мальчиш блаженно зажмурилась и, не открывая глаз, улыбнулась в ответ.

А ночью захотелось пописять. Убаюкивающий дежурный свет уже почти вовсе отсутствовал, и Мальчиш, нашаривая тапочки в темноте у кровать-раскладушки, напрочь позабыла о так и валявшихся под подушкою трусиках. Нянечка Анечка спала на самой крайней кровати, чуть приоткрыв свои пухлые губки, а веснушки на её лице светились, казалось, даже в ночной полутьме.

– Я писять хочу! – Мальчиш мягко потолкала нянечку Анечку в сисю.

– Маленькое… голое… привидение… – нянечка смотрела не желающими просыпаться глазами на Мальчиша и улыбалась спросонья. – Ну, пойдём… Тапочки обула?

В туалетной комнате свет ярко горел всю ночь. Нянечка Анечка задрала ночнушку и удобно устроилась на выдвинувшемся сиденье даэль-фарфорового стульчака. Мальчиш забыла за чем пришла и стояла перед нянечкой, во все глаза с интересом наблюдая за её широко раздвинутыми ногами. Тугая жёлто-золотистая струйка сильно ударила в стенки прибора из влажных розовых недр.

– Ох ты, какая она у тебя!.. Большая… и рыжая… вся смешная, как ты! – Мальчиш восхищённо созерцала писяющее разверстое естество нянечки.

– Мальчиш! – спохватилась полусонная нянечка Анечка, обнаружив прямо перед собой этот живой интерес. – Ты писять собиралась или рассматривать?

– Писять! – уверенно вспомнила Мальчиш. – Но я перехотела, нянечка Анечка! У тебя… такая писька красивая!..

Незамысловатая лесть тронула нежное сердце юной нянечки, и она ещё чуть шире раздвинула ножки, взглянув под себя: «Да?». Теперь они вместе смотрели, как последние капельки срываются проворными струйками с ало-розовых губ.

– Всё, бесстыжая девочка, кыш! – нянечка Анечка схлопнула вместе ножки и потянулась за влажной салфеткой, вжимая на стене кнопочки настройки биде.

– Ну, нянечка-Анечка, ну пожалуйста… – Мальчиш учащённо задышала, почувствовав, что всё самое хорошее в её жизни как-то слишком быстро закончилось. – Я не девочка! Я мальчик! Просто у меня писька девчачья… А Лика мне по секрету от всех сказала, что когда я вырасту, у меня будет писька какая я захочу! Ну, пожалуйста!!! А косички это я для бабы Маши вырастила, я ей так нравлюсь совсем! Ну, нянечка-Анечка… Ну, пожалуйста-препожалуйста!!!

– Да что, моя маленькая? Что – “пожалуйста”? – нянечка Анечка смеялась, сполоснувшись в биде и промакивая влагалище салфеткой.

– Пожалуйста, дай мне потрогать за писю!.. – определилась в желаниях Мальчиш.

«Ой, а писять ты когда уже будешь?», нянечка Анечка немного раздвинула ножки, и ладошка Мальчиша тут же скользнула ей под животик. «Потом…», Мальчишу на самом деле совершенно расхотелось писять, когда в пальчиках её оказались большие мягкие лепестки нянечкиного влагалища. Трогать их оказалось настолько приятно, что у Мальчиша даже кожа на плечиках покрылась «гуськой» от волнения.

– Анечка, а у тебя на пизде тоже есть конопушки, как везде? – нечаянно обронила Мальчиш лишь недавно выведанное ею в электронном справочнике забытых лексикологий название письки. – Дай посмотреть!

Нянечка Анечка откинулась в креслице стульчака и пошире раздвинула ножки.

– Ух ты! Точно… – Мальчиш с восторгом перебирала лёгкий пушок вьющихся рыжих волосиков. – А это что ещё за писюн у тебя торчит?

Мальчиш даже засмеялась, увидев, как весело блестит вылезшая вдруг алая головка клитора.

– Мальчиш, не хихикай! – нянечка Анечка обиженно сложила надутые губки. – Это клубничка такая. Она у всех девочек есть и называется “клитор”!

– Ты из него писяла, да? – Мальчиш положила на вздувшийся клитор руку и почувствовала, что ладошка будто в самом деле сжимает большую горячую клубничку.

«Нет, ты глупенькая!..», нянечка совсем уже до предела раздвинула коленки и говорила словно из тумана, «Писяла я писькой… Ой…». Мальчиш удивлённо с интересом смотрела нянечке Анечке на лицо, не отпуская заполнивший всю ладошку влажный бугорок: «Ты что, нянечка-Анечка? Тебе хорошо, да?». «Д..да…», нянечка Анечка закинула одну руку за голову, а другой прикрыла глаза. Мальчиш сжимала и чуть разжимала ладошку с готовой, казалось, вот-вот брызнуть в руке жаркой клубничкой. И она всё-таки брызнула… Правда, не сама клубничка, а чуть пониже. Нянечка Анечка приоткрыла свой пухленький алый ротик, несколько раз тревожно вздохнула, выгнулась в спинке и чуть приподняла попку. А из-под ладошки Мальчиша звонко прыснули две прозрачно-белые струйки в биде. «Спасибо, моя хорошая!», нянечка Анечка ласково улыбалась и гладила ничего не понявшую Мальчиша по голове.

– За что? Ты что снова уписялась, да? – в голосе Мальчиша звучало полное недоумение: ведь это она, вообще-то, собиралась писять, а не нянечка!

– Глупышка… я кончила… Ну это, когда очень-очень хорошо… Вырастешь – узнаешь… – нянечка Анечка медленно возвращалась в себя.

– И всё-таки он у тебя очень большой, этот клитор-клубничка! – Мальчиш держала себя за половые губки, пытаясь найти подобие Анечкиной «клубнички» у себя. – У меня, вон, нет ничегошеньки! И у Натки тоже, только это страшный секрет, не проболтайся никому, что я у неё видела! Почему у тебя такая большая клубничка?

– Ой, не знаю!.. Выросла потому что, наверное! – нянечка Анечка слегка видимо смутилась уже от расспросов Мальчиша. – У Лики ещё немножко больше! Попросишь, пусть она тебе покажет и расскажет почему, что и как!

Нянечка Анечка тихонько хихикнула, усаживая, наконец, Мальчиша на стульчак вместо себя пописять. Мальчиш замерла, прижавшись к мягкой груди под нянечкиной рубашкой, и слушала, как журчит струйка под животиком и как бьётся сердце в Анечкиной грудке…

Утром, проснувшись, Мальчиш долго разглядывала извлечённые из-под подушки трусики, соображая – одеть их или обойтись шортиками.

– Мальчиш, лапочка, завтракать! – услышала она нотки смеха голоса нянечки Анечки и только тут обратила внимание на то, что кровать её давно осталась в неприкаянном одиночестве, а на неё вовсю уставились улыбающиеся мордочки всей группы уже приступающей к утреннему питанию.

«Ой, ё! Блин, опять проспала!», Мальчиш быстро запрыгнула в трусики, натянула одежду, сладко потянулась в большое окно навстречу лучам солнца просыпающегося города, и под жужжание складывающейся в бутон тумбочки кровати направилась к столикам, стараясь непринуждённостью походки заставить забыть нянечку Анечку об умывальниках, пастах, щётках и прочей утренней ерунде.

А на дневных занятиях Лика показывала, как нарисовать зайца. Единственный нормальный заяц получился у самой Лики. Он висел, улыбаясь с электронного граффити доски, и всем даже казалось, что он умеет шевелить ушками. Зайцы на столах малышей ушками не шевелили, у них даже не у всех были ушки. Под озабоченное пыхтение всей группы пока получалась более-менее лишь заячья улыбка, к которой пририсовывалось что только можно и не можно. «Лика, извините, пожалуйста…», поднял свободную руку маленький скромный Тёмка, усердно выводя пушистый заячий хвост размером со всего зайца, «Я совсем не умею зайчика! Можно я письку вашу нарисую?». «Можно», Лика посмотрела на Тёмкино произведение искусства и улыбнулась.

– Лика-Лика, а я…! – Мальчиш спешно пыталась что-то произнести и тянула ладошку вверх.

– Что? – мягкой походкой Лика приближалась к предпоследнему столику Мальчиша, стоявшему почти возле огромных окон.

Зайчик у Мальчиша получался отчасти складный, почти пропорциональный, вдобавок она пририсовала ему в лапу морковку, и Лика с лёгким недоумением смотрела в граффити-центр Мальчиша:

– Что, хорошая моя?

– Лика… – Мальчиш перешла на шёпот, и Лика наклонилась к ней, чтобы слышать, – покажи мне, пожалуйста… свой… клитор…

Воспитательница чуть присела, скользнув трусиками по стройным смуглым ножкам, положила трусики в карман халатика и села на край столика Мальчиша и оказавшегося опять по соседству Грейки. Раздвинув ножки, она двумя тонкими пальчиками с длинными сиреневыми ноготками оттянула кожицу на маленькой торчащей над писькой палочкой. Аккуратная блестящая фиолетовыми отбликами головка уставилась на Мальчиша, замершую от радости, и Грейка тоже отвлёкся от своего ёжикоподобного зайчика.

Нежно-кремовые губки на писе Лики были сложены в опрятные гладкие складочки, чуть обрамлённые чёрным пушком волосиков. Скрытая в них щелочка немножко блестела и была похожа на первую трещинку в начинающем распускаться бутончике розы. А там, где у нянечки Анечки была алая «клубничка», у Лики высовывалась палочка очень похожая на торчащую письку Грейки, только более тёмная кожицей по краям.

Мальчиш взяла всей ладошкой за эту палочку и попыталась сжать, заглядывая в глаза воспитательнице, как она вчера ночью делала Анечке. «Нет, не так, моё солнышко! Вот так!», Лика отвела кулачок Мальчиша и двумя пальчиками скользнула по стволику клитора, «Быстро-быстро… если сумеешь…». Мальчиш постаралась суметь. Сложив пальчики, как показала Лика, она быстро задёргала ими по всё более скользкому стволику. Лика упёрлась ладонями в коленки и прикусила губку, прикрыв глаза. Нравилось ей это не меньше, чем вчера Анечке, и Мальчиш утопала всем кулачком в податливой щелке, дёргая пальчиками по отвердевшей палочке клитора. Иногда пальчики срывались и соскальзывали по головке. Лика чуть вздрагивала в коленках, но так и не открывала глаз. Мальчиш увидела, как слегка задрожал низ животика воспитательницы. «Ой-ф-х, моя прелесть… спасибо!..», Лика, всё так же опираясь ладошками в голые коленки, сильно прогнулась в спинке и тихо вздохнула. Мальчиш, открыв рот, во все глаза смотрела на напрягающуюся подрагивающую писю воспитательницы. Она перестала дёргать кулачком и сильно сжала твёрдый стволик клитора в пальчиках. Из приоткрывшихся губок влагалища вырвалась прозрачно сверкнувшая сильная струйка и ударилась прямо в отворот платьица Мальчиша…

– Маленькие мои, играем в школу! Грейка, будешь учителем! – Лика улыбалась группе, натягивая трусики. – Проверишь нарисованных зайчиков и поставишь отметки на школьной доске. Мальчиш, мы с тобой в душ!

Лика утащила Мальчиша за ладошку в туалетную комнату, и заважничавший Грейка пошёл вдоль столиков с проверкой смеющихся зайцев.

А вечером Лика устроила экскурсию в загорающийся ночными огнями городской скверик. И, рассадив остатки группы по банкеткам на полянке под белыми фонарями, играла с ними в испорченный телефон. А потом интересно рассказывала про школу, в которую превратиться их детский садик, когда им станет семь лет, и про маленький уютный домик, который появиться тогда у каждого и будет называться по-взрослому смешно «жилотсек». Мальчиш слушала свою любимую Лику, склонив голову ей на коленки, видела уже красивую школу, поливала цветы и кормила ящериц в своём жилотсеке, и потихоньку забывалась в убаюкивающем её сне…

Ганни и Гелла

Первым делом в созданных для неё интерьер-рельефах полученного в подарок жилого отсека Мальчиш завела живой уголок.

Пушистые кролики и дрессированные собачки, цветные рыбки и без умолку трещащие попугаи, морские хрюшки и сухопутные рептилии забегали, заплывали и залетали к ней в специально отведённые телепорт-блоки, наполняя дом-квартиру несмолкающим лаем, стрекотом, а также, как казалось, порывами залетавшего с ними тропического ветра и свистом цирковых галёрок.

С каждым годом обучения в школе Мальчиш узнавала о существовании всё новых животных, и в квартире появлялись всё более диковинные представители планетной и инопланетной флоры и фауны. Живой уголок преображался с каждым новым жителем-гостем и неизменным оставался утихавший лишь поздними ночами тропический гам.

И, бесспорно, самым экзотическим приобретением Мальчиша стали эти два млекопитающих, подобранных ею ютящимися на какой-то из придорожных скамеек в объятиях издевающейся над ними любви.

…У неё были светлые волосы, ниспадающие до плеч, большая попа и обезумевшие глаза. У него был тёмный ёжик на голове, очки на носу и напряжённый хуй. На голых предплечьях обоих красовалось разбитое на двоих серебряное тату-знак душевного дисбаланса третьей степени.

Мальчиш присела на бульварную лавочку, завязывая шнурки на своих новых искрящихся ботиках, и, когда подняла глаза, засунула пальчик в рот и чуть прикусила его: этот хуй то входил, исчезая, то появлялся опять из-под большой белой попы, сидящей на коленках. Они пока целовались, не замечая ничего вокруг, а Мальчиш уже немножко нервно покусывала губками себя за палец, наблюдая за неспешным размеренным процессом на расстоянии вытянутой руки, и думала, что именно это она и искала последние годы и дни…

– Извините, а как вас зовут? – изо всех сил вежливая, Мальчиш спрыгнула с лавочки, подошла и осторожно потянула за ныряющий во влагалище хуй; процесс замер, вжав её кулачок во что-то мягкое и горячее.

– А-ах? – донеслось сверху нежное захлёбывающееся контральто, и мягко-горячее стало, вдобавок, ещё и мокрым.

– Привет, малыш! – на Мальчиша смотрели блестящие стёкла очков, нестерпимо слепя солнечными зайчиками.

Мальчиш не собиралась здороваться, она стояла и ждала ответ на поставленный ею вопрос. Очки исчезли, потом возникли опять, сменив солнечных зайчиков на искры просыпающегося интереса.

– Ганни… Её зовут Ганни! – очки рассмеялись над серьёзно настроенным Мальчишом. – А меня – Гелла!

– Её я буду любить больше тебя! – отомстила Мальчиш за никчёмный тут смех, и в очках показались захлопавшие немного растерянно, но кажется всё-таки хитро, ресницы.

«Надо их заманить как-нибудь к себе и не выпускать без присмотра…», думала Мальчиш, глядя уже на две обращённые к ней тепло смеющиеся мордочки, «Может их покормить чем-нибудь?». Но заманить, прикормить и приручить их оказалось делом крайне несложным: они доверчиво шли на малейшее поветрие любви к ним, и Мальчиш потом даже не знала порой, как от них и отделаться!

Вечером, разбросав софит-камеры по всем углам своей спальной комнаты, Мальчиш объявила им, что будет снимать про них “кино”. Они валялись на мягком бархате покрывал на полу и не прореагировали на её заявление никак.

– Ну, давайте уже! Дубль первый. Секс в большом городе! – Мальчиш устроилась перед ними с горкой бутербродов и пирожных на подносе, со стаканом чая в руках и со всем вниманием на мерцающих различными ракурсами дисплеях перед собой.

– Скорей в пампасах… – сверкнул очками Гелла, оглядываясь на покачивающиеся в углах ветви пальм и прижимая за плечи Ганни голою грудью к себе.

– Не умничай, режиссёру видней! – Мальчиш откусила бутерброд и чуть увеличила на одном из экранов размер выглядывающего из-за Геллы торчащего розового соска Ганни.

Минут пятнадцать они целовались, и Мальчиш изъёрзалась, наводя дистанционные фокусы на их извивающиеся и цепляющиеся друг за дружку языки. Розово-алые пещеристые тела с расстояния в несколько сантиметров выглядели чудовищно и возбуждали безумно.

– Всё! – объявила Мальчиш. – Смена действия, перемена поз. Заваливай её, Гелла, уже вверх-тормашками!

– Упс… – Гелла оторвался от губ блуждающей глазами по потолку Ганни. – Только во вкус стали входить! Мальчиш, может ещё один дубль?

– У меня плёнка не резиновая! – Мальчиш хлебнула глоток чаю, крупным планом рассматривая разошедшиеся в стороны и горяще-алые, как у влагалища, губы рта Ганни. – Люби её уже сильно и внутрь – я снимаю!

Член надутой головкой полез в широко раздвинутые губки мокрой розовой вульвы, а свободная от чая и управления ладошка Мальчиша полезла под животик в короткие шортики.

– Мальчиш, зачем тебе это “кино”? – Гелла медленно вводил напряжённый ствол во влагалище, блуждая языком между распавшимися в стороны сиськами Ганни.

– Молчи, немедленно! Ты мне всю картину испортишь! – рассердилась Мальчиш, подцепляя на указательный пальчик головку своего клитора. – В школу отнесу! На уроки природоведения… Не болтать и не отвлекаться! Можно только ахать и тихо пыхтеть!

«Уу-ффф-х!», Гелла сильно вздохнул. Мальчиш резко навела дистанцион-фокус в недрах влагалища. «Не соврал!», подумала удовлетворённо Мальчиш, наблюдая, как дрожит крупной дрожью втиснутая в алые стенки фиолетовая головка члена, «Ну, давай уже, суй на всю!». Но Гелла и Ганни, видимо, пригодны были лишь для замедленной съёмки: каждое движение их растягивалось просто в какую-то бесконечность, а у Мальчиша в трусишках уже было мокро от писькиных слёз. «Б..б…бля… актёры из вас!», сквозь сжатые в волнении зубки молвила Мальчиш, цепляясь кончиком пальца за клитор и кончая чуть ли не против своего желания… На всех экранах Гелла размеренно колотился в розово-алую щель, а Мальчиш озабоченно снимала с себя и восторженно подносила к носику свои намоченные одежды.

Внезапно и сильно ей захотелось лизать.

– Вторая серия! – громко объявила она. – Пылко влюблённые расстаются, и сменяется режиссёр!

– Чего? – Гелла поднял голову с ничего не понимающими очкам: он, видимо, не до конца был согласен с таким резким поворотом сценария – Ганни едва только начала стонать у него на хую.

– Того… – пояснила Мальчиш, забираясь уже к ним между перепутавшимися ногами. – Всё равно я её люблю больше тебя! Иди, фильм снимай! Ганни, скажи ему!

Ганни чуть приоткрыла ротик (внизу из неё с влажным чмоканьем выскочил хуй), но сказать ничего не смогла, хоть можеть быть и не собиралась. Гелла сел к мониторам и запрятал за щёки надкушенный Мальчишом бутерброд.

– Только, чур, не подсматривать! – донеслось до него с розовеющего ложа любви.

– Как это? – чуть не поперхнулся от извечного своего непонимания Гелла. – А как же я буду снимать твою “кино”, Мальчиш?

«На ощупь…» – Мальчишу было уже всё равно, если честно: почти прямо перед её языком низлежала раскрытая до чёрного влажного зёва посередине, вкусная даже на взгляд, пещерка-розочка Ганни – «Там кнопочки есть…». Но Гелла был не согласен на ощупь кнопочек. Он добавил музыкальное сопровождение к вечерней лесной какофонии в квартире Мальчиша, и на крайних дисплеях активировал режим голограмм гостей и гостий из сети. Ганни потянулась спинкой вверх, забираясь на груду подушек и с любопытством глядя на приближающуюся к её письке мордочку Мальчиша. Мальчиш, вцепившись ей в бёдра, осторожно трогала пока язычком их нежную тёплую внутреннюю поверхность, а потом широко раскрыла и приложила ротик к влаге на разверстых горячих губах. На несколько мгновений её словно не стало а, оторвавшись, наконец, она громко произнесла:

– Фу, противная!

Гелла по-прежнему спокойно жевал бутерброд, фигурки гостей оживлённо знакомились между собой на голографических экранах, а Ганни чуть не умерла…

– Тебе не нравится мой вкус? – её пальчики стремительно бросились вниз, к влагалищу, потом вверх, и застряли в губках её рта.

– Нет, запах! – Мальчиш была довольна и радовалась донельзя. – Шутка!

Ганни растерянно держала пальчик во рту с выражением тихого ужаса на лице.

– Это ты противная, Ганни, а не писька твоя! Потому что мне придётся любить тебя чуть ли не всю жизнь… – искренне вздохнула Мальчиш и пришлёпнула Ганни по попке: – Перестань быстро облизывать пальцы!

Пережитое треволнение сказалось на письке Ганни самым чудесным образом: она уже просто струилась, а не текла. Мальчиш потянула губками за подрагивающий клитор, и Ганни чуть слышно вздохнула. Гелла поочерёдно переводил взгляд с сильно оттопыренной попы Мальчиша на голубую голограмм-пару правого дисплея и на розовую голограмм-троицу левого. Мальчиш столь упоённо влизывалась в мягкую влажную глубину, что у самой исходила слюнками её небольшая приоткрывшаяся щелка. Ганни стонала и мучилась у неё в руках, оргазм подбирался щекотно-горячей волной, и пышные волосы метались по подушке. «Оооййй!.. Хорошая… моя… девочка!.. Ой-йё-ох!!!», Ганни ухватила обеими руками голову Мальчиша и сильно прижала к своей захлёбывающейся в чувствах дырочке. Мальчиш почувствовала палец у себя на попке и сильно дёрнула бёдрами, отчего палец Гелла провалился в её мокрую розовую письку. Мальчиш заурчала у Ганни в пизде и сама задёргалась на пальце в ознобе следующего своего стремительного оргазма... Вечер знакомства проходил как нельзя лучше.

Были и многие другие представители отряда прекрасноглазых. По достижении определённого полуюного состояния Мальчиш влюблялась с устойчивой периодичностью, и среди гомона диких джунглей в её жилотсеке часто раздавалось довольное урчание, глупый щебет и вздохи постанывания очередных и внеочередных представителей и представительниц разумных двуногих.

Ну, и конечно, принц с голубыми глазами…

Ещё с утра Мальчиш напоминала обычный океанский тайфун в своей жизнерадостности. Она позволила Геллу и Ганни накормить себя завтраком и улетучилась то ли в направлении школы, то ли в сторону залитого солнцем двора-площадки на крыше соседнего небоскрёба. Вечер вернул её в дом растрёпанной вдрызг, растерянной напрочь и расстроенной в слёзы.

– Он пропал неизвестно куда! Как вы теперь мне найдёте его?! – Мальчиш точно знала, кто виноват во всех её жизненных бедах.

– Кто, моя радость? – Ганни виновато гладила Мальчиша по сбитой коленке. – Где ты было, наше сокровище?

– Номер видела? – Гелла осторожно гладил по соседней коленке, пытаясь вычислить глубину поражения несчастной души Мальчиша.

– Кто-кто! Мальчик… У него глаза голубые!.. И даже ресницы… серебряные… Мы катались на американских горках и я боялась, как кто?.. А он может тоже боялся, но когда он держал потом меня за руку, то я не боялась совсем!.. А потом… – у Мальчиша воздуха не хватало на порывы заходящегося в отчаянии объяснения, – А потом всё закончилось… и он пропал…

– Его увела мама? – Ганни лизнула слезинку на щеке Мальчиша.

– Ага… А я даже не заметила куда!..

– Номер, Мальчиш. Номер должен был быть, по идее, как раз на руке, которой он тебя держал! – Гелла ущипнул Мальчиша за булочку. – Очнись, перестань плакать!

– Номер? – Мальчиш смятенно приходила в себя, усиленно вспоминая золотистые молнийки на рукаве мальчика. – Бе… бе…

– Не мычи! Номер, я тебя спрашиваю! Ну, напрягись немножко, радость наша пожизненная!

– Бе, бе, один, семь и три! – выпалила Мальчиш. – Это я не мычу, это номер, балда!

Гелла довольно улыбнулся:

– Ну тогда найдём. Чего слёзы-то было лить!

– Ну и пошли тогда!

– Куда?!

– Искать!

Возражать было бесполезно. Стояла жаркая новогодняя ночь. Все втроём они, наспех переодев и умыв Мальчиша, отправились на поиски по сверкающему огнями ночному городу.

Жилотсек мальчика с голубыми глазами и серебряными ресницами располагался в одном из глухих пространств-районов раннего индастриала. Контуры коридор-проходов и внешнее оформление жилотсеков здесь напоминали древне-суфийские поселения промышленных стоиков. По стенам прыгали какие-то ломкие знаки и абрисы, под ногами порой гремела огрызками самая настоящая арматура, и, вообще, впечатление складывалось такое, что в любой момент прямо в проходе из-за поворота может показаться допотопный позванивающий трамвай.

– Пришли! – Гелла ещё раз сверил полученные от электронного адресатора данные с вытравленными коррозией по нержавеющей стали опознавательными граффити. – Мечта всей твоей жизни и последних пятнадцати минут, Мальчиш, находится за этой дверью! Звони…

Мальчиш усердно затыкалась всеми пятью пальцами в плату оповещения. Но ожидаемый эффект достигнут не был: по-видимому, никого не было дома. На Мальчиша неожиданно жалко стало смотреть.

– Этого не может быть! Он просто, наверно, уснул! – выдвинуло растерянное до дрожи в коленках сокровище бредовую версию.

– Может, просто в гости к кому-нибудь пошёл? – попыталась утешить Мальчиша Ганни, касаясь ладонями её порозовевших щёчек. – Завтра придём, хорошая моя…

– Как же завтра, если я люблю его уже сегодня! – даже не поняла и обиделась Мальчиш. – Гелла, сделай дверь прозрачною!

– Ну, вообще-то, это не совсем правильно… – Гелла копался в таблицах эффективного хаккинга на вспыхнувшем перед ним экране голограмм-дисплея.

Через минуту дверь поплыла очертаниями, и сквозь рельефы её смутно проступило интерьер-убранство прихожей жилотсека.

– Ой, тапочки, тапочки!.. – Мальчиш чуть не захлопала в ладоши от радости.

– Мальчиш, давай завтра придём, в самом деле! – Гелла щёлкнул панелью на стене, и сверху поплыла полоса реструктуризации, возвращая дверь в обычное текстурированное состояние. – Ну зачем тебе тапочки? Мы ещё лучше тебе найдём!

– Балда глупый какой! Это же Его тапочки! Значит он дома! Просто крепко уснул! – блеснула Мальчиш скоропалительной логикой, подпрыгнув лапкой к панели и остановив реструктуризацию на середине. – Гелла, ты откроешь мне дверь?

– Нет! – спокойно и твёрдо сказал Гелла. – Во-первых, аварийный доступ-вход в жилотсек осуществляется только службами экстренной помощи…

– Ты что! – Мальчиш задрожала глазами. – Я же и есть его самая экс… экстренная помощь! Я же люблю его уже целый день! Гелла, Геллочка! Ну, пожалуйста-препожалуйста…

– Нет! – спокойно и твёрдо сказал Гелла, и полез в таблицы аварийного доступ-вхождения.

– Мальчиш, ну это, в самом деле, какой-то кошмар… – попробовала ещё приостановить и урезонить Мальчиша присевшая на полу коридора Ганни. – Ну, подумай. Вот ты бы спала, а к тебе кто-нибудь через аварийный доступ заходил! И, вообще, может твой мальчик там не один. Видишь, вон, сапожки стоят?

– А с кем? – при последних словах Мальчиш от удивления даже обернулась на не интересовавшую её до этого Ганни.

– Ну, с девочкой, например… не знаю… Может к нему уже пришёл кто-то…

– Ой, я хочу его сразу с девочкой!.. – Мальчиш радостно вздрогнула всей шкуркой.

– Не «хочу», а «люблю»… А то ты выглядишь, как какая-то жадная жадина… – внёс коррекцию Гелла, набирая на панели подобранный код силового доступа. – Чёрт, одно старьё в базах! Мальчиш эта фигня приоткроется всего на полторы секунды. Если успеешь нырнуть – твоё счастье. Если нет – я больше в ламер-гангстеров не играю, завтра придём! Давай, на четвереньки и на старт, как игрушечная лошадка – внизу самый большой люфт времени, проскочишь. Приготовилась?

– Ага… – Мальчиш стояла на лапках и даже попу приподняла от усердия.

– Три… два… один… Давай, наше солнышко!

Гелла клацнул «Enter»’ом на панели управления дверью, и дверь превратилась в исчезающую вверху голубую пелену энергии. Почти сразу же голубая волна ринулась вниз, и шмыгнувшая в проём коридора Мальчиш успела. Бы… Если бы не металлоидный её переливающийся пояс, сильно оттопырившийся над задницей на штанишках. Задранная полоска, сверкнув, ударилась о возникшую энергетическую преграду, волна энергии задрожала в режиме технической неопределённости, охватив Мальчиша за поясницу, а Мальчиш напрочь застряла в дверном проёме буквально на пороге своего счастья. Гелла уже было потянулся рукой к плате управления для активации ещё одного открытия, но рука его повисла в воздухе под остановившее её Геллыно же – «Стоп!».

– Прелесть какая, Ганни, смотри! – Гелла погладил Мальчиша по сжатой тканью штанишек попке, и Ганни заинтересованно пододвинулась ближе, касаясь дёргающейся в нетерпении босоножки.

– Ну, что вы там? Гелла, давай быстрей! – Мальчиш ещё ничего не поняла и по-прежнему стремилась исключительно вперёд.

– Не-а… – Гелла нашаривал под животиком Мальчиша полязгивающую застёжку засадившего её в энергетическую ловушку металлоидного пояса. – Во-первых… там, может быть, вообще никого нет… Во-вторых, может все спят… А, в-третьих… (Или даже всё-таки опять, во-первых!..) Мы тебя любим…

Застёжка, наконец, поддалась, и штанишки скользнули по высоко задранным бёдрам Мальчиша. «Какая попка!», вздохнула Ганни. Гелла возился с теперь уже брыкающимися сандаликами.

– Вы что, обалдели совсем? Да? Я потом, когда вылезу, съем вас всех вместе с трусиками! – пыталась Мальчиш внести смятение в ряды нежданно объявившегося позади неприятеля; в конце концов, она выдвинула самый убедительный аргумент: – Мне же неудобно здесь!

– Точно… – Гелла озадаченно почесал в затылке и потрогал за правую дужку очки. – Вон пуфик маленький стоит. Попробуй придвинуть!

Мальчиш потянулась и подсунула под себя мягкий пуф из прихожей. Гелла уже вовсю демонстрировал строение прекрасных черт Мальчиша подбирающейся всё ближе лицом Ганни. «Погоди, я сниму…», Ганни внезапно резко ретировалась, и через мгновение к мягкому освещению прохода добавился яркий свет нескольких софит-камер.

– Эй, вы что там ещё придумали? – послышался жалобный встревоженный голос Мальчиша из-за той стороны энергетической завесы.

– Снимаем “кино”, – пояснил Гелла, разворачивая попку перед одним из объективов и растягивая в стороны мокрые губки. – Не верно вламываться в дом любимого без подарка. Принесёшь ему это наше “кино”. Про любовь! Серия не помню какая, но ты в главной роли!

– Балбесы балбесские! – донеслось из голубого прозрачного потусторонья. – Отпустите меня срочно! А?

– Не-а!.. – эхом откликнулся Гелла: он самым вульгарным образом возился теперь с поясом своих собственных брюк. – Тебе что там – скучно? Книжки пока почитай!

– Б..блин! Гелла, балда! Почитала бы я тебе книжки! – Мальчиш почувствовала, как большая головка нахально разводит в стороны её малые губки.

– Зря!.. – Гелла осторожно водил крепким надутым шариком головки назад и вперёд в начинающих сочиться половых губках Мальчиша. Ганни выбирала всё новые и новые ракурсы, преодолевая желание поцеловать Мальчиша в растопыренные от волнения пальчики на ножках, а Гелла продолжал наставительно: – Очень интересные попадаются… книжки… Там в одной Мальчишу-Кибальчишу муку великую выдумывали… А он смеялся, но так им и не сказал, что самая великая мука – это, вот, мука любви… Мальчиш, ты будешь смеяться?

Гелла не выдержал напряжения и качнул чуть сильней.

– Буржуины проклятые! – донеслось из жилого отсека.

– Ничего-ничего!.. – Гелла нежно похлопал по попе Мальчиша, покачивая её своим набухшим достоинством и доводя его уже до глубин.

«Хер..ра себе – “ничего”!», подумала Мальчиш, чувствуя распирающее всю её нутрь наполнение: размер Геллы порой доходил просто до неприличия… Пизда её уже хлюпала слюнками, а тут ещё Ганни, оставив свои снимающие рампы в автопокое, забралась со своими поцелуями под остававшуюся снаружи часть животика. Мальчиш застонала на пуфике и заелозила коленками по полу внешнего коридор-прохода. Медленно, но верно становилось до невозможного хорошо… Тепло побежало от кончиков пальцев по ножкам, по животу, по рукам; а тут ещё Ганни дёрнула язычком, зацепившись за пуговку клитора… Мальчиш почувствовала лёгкий стремительный улёт в голове и, поджав пяточки к попе Геллы, кончила.

– Любимая, ты будешь? – услышала Мальчиш за спинкой, и по попке её мурашками пробежала змеиная шкурка предчувствия – сейчас её снова отъебут… – Если что – я сниму!..

– Ой, нет! Пускай девочка отдохнёт! Потом… Дома… – Ганни ласково разглаживала складочки на ступнях Мальчиша, касаясь щекой возбуждённо подрагивающей попки.

– Ага… Мальчиш, одеваемся! – Гелла натягивал на ноги Мальчиша штанишки, пока Ганни промакивала салфеткой её влагалище. – На этот раз ещё более резко, пожалуйста, а то то так до утра будем входить!

Через несколько секунд Мальчиш, осторожно ступая, проходила в комнаты жилотсека. Любимый и ненаглядный мальчик её действительно спал в объятиях мамы, мирно прикрыв своими серебряными ресницами свои голубые глаза…

Мальчиш немного подумала над тем, вежливо ли играть в любовь сразу с мальчиком и с его мамой, если она их только второй раз в жизни видела. Мыслепроцесс ни к чему не привёл, и Мальчиш наобум потянула маму мальчика за тёплую руку: «Здравствуйте… Простите… Я вас люблю!»…

День знаний

Как-то с улицы Мальчиш влетела мокрая, растрёпанная и возбуждённая.

– У Та́иси сестра старшая в гости приехала! И мы с ними целый день в “дочки-матери” на шалопеты резались! – сообщила Мальчиш с порога валяющимся уже в постели Геллу и Ганне. – Я была папой, и они меня до жути достали!..

– Как это – «на шалопеты»? А, варвары? – не понял Гелла, прижимая к себе за задницу голую Ганни.

– Больно, наверное… – поддержала его мурлыкающая Ганни.

– Ничего не больно, балбесы! – Мальчиш, сделав вид, что забыла о существовании душа, залезала между ними, неся с собой в постель ветреные запахи городской пыли и далёких разбойничьих костров, которые они постоянно разводили с малышнёй во дворе. – Просто каждый, кто забыл, что он там мама, сестра или двоюродный дядь, получает щелбан. Правда, редко, жаль: у них всех сразу была память хорошая. Ой, умора, Таиська бегала весь день и тыкалась в каждый сучок – «Что это? Что это?»!

– Она заболела, что ли, от радости? – Гелла любил своим непониманием ещё немного подзавести Мальчиша, когда у той случались приступы нервного возбуждения.

– Сам ты заболел! – Мальчиш укусила его за плечо и ущипнула за рельефный живот. – Она просто была самой маленькой дочкой! И не знала ничего! Ей всё надо было объяснять! Блин!.. Даже, как устроен твой хуй!

Мальчиш ухватилась за иронично подталкивавший её снизу член Гелла и крепко стиснула его в кулачке. Бусинка серёжки в левом ушке её засветилась, и была тут же укрыта мягкими горячими губами Ганни.

– Идиоты какие-то! Ни о чём с ними серьёзно не поговоришь! – Мальчиш сердито поцеловала Геллу в грудь и брыкнулась попкой о мягкий животик Ганни. – Всё, замучили! Завтра я буду, как Таиська, бегать и про всё спрашивать, а вы, как я сегодня, будете важно раздувать ноздри и что-нибудь придумывать и всё мне объяснять!

– Ого! – Гелла залез к Мальчишу между ног и пощупал мощно вздымающийся страпон, а Ганни продолжала вылизывать ей ушко.

В общем, к угрозе вечером никто не отнёсся серьёзно.

А на следующий день, уже утром с Мальчишем случился приступ, который впоследствии