Скала (fb2)

- Скала (пер. Алена Цапенко) (а.с. Остров Льюис -1) (и.с. corpus [вне подсерий]-171) 1.14 Мб, 314с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Питер Мэй

Настройки текста:



Питер Мэй Скала

Там я оставил все, чем был, —
Уже ясна утрата:
Пути, где счастлив, я бродил,
Куда мне нет возврата.
А. Э. Хаусман,
цикл «Парень из Шропшира»[1]

Tri rudan a thig gun iarraidh: an t-eagal, an t-eudach ‘s an gaol.

(Три вещи приходят без спроса: страх, любовь и ревность)

Гэльская пословица

Стивену, с которым я бродил по тем счастливым путям


Благодарности

Я хотел бы выразить сердечную благодарность тем, кто так великодушно предоставил в мое распоряжение свои время и знания, пока я работал над «Скалой». В особенности я хочу поблагодарить патологоанатома Стивена Чепмэна, доктора медицины, судебно-медицинского эксперта, Сан-Диего, Калифорния; Дерека (Плуто) Мюррея, гэльского актера и телеведущего; сержанта Джорджа Мюррея, Северное отделение полиции, Сторновэй, остров Льюис; Джона «Додса» Макфарлейна, Ангуса «Бобби» Моррисона и Ангуса «Энджи» Ганна, охотников на гугу, Несс, остров Льюис; Калума «Пагуоша» Мюррея и Мердо «Бега» Мюррея, капитана корабля «Вересковый остров» и его первого помощника, Сторновэй, остров Льюис; Дональда Макритчи, учителя математики и географии в школе «Лайонел», Несс, остров Льюис; Эвелин Кулл, гэльскую актрису и телеведущую; доктора Брайана Мичи, врача общей практики, судебно-медицинского эксперта и временно исполняющего обязанности патологоанатома, Сторновэй, остров Льюис; An Comunn Eachdraidh, Несское историческое общество, Несс, остров Льюис. Мне также хотелось бы поблагодарить Джона Битти за его книгу «Сула. Морские охотники Льюиса»: его описания и фотографии позволили мне многое узнать о ежегодном паломничестве мужчин Несса на остров Сула-Скерр для промысла двух тысяч гуг. Кроме того, я хотел бы выказать особую благодарность жителям острова Льюис за теплоту и щедрость, которые они проявляли по отношению ко мне в те пять лет, что я вел съемки на острове, и позже, когда я собирал материал для этой книги.

Пролог

Они еще дети. Им по шестнадцать лет. Осмелев от алкоголя, с воскресеньем, идущим по пятам, они уходят в темноту.

Ветер сегодня неожиданно легкий и в кои-то веки теплый — как дыхание на коже, нежный и волнующий. Легкая дымка в августовском небе скрывает звезды, но почти полная луна заливает бледным, бескровным светом плотный, мокрый после отлива песок. Море тихо дышит на берег, пена слегка светится — серебристые пузырьки на золоте. Влюбленные спешат вниз по бетонной дорожке от деревни, и кровь стучит у них в висках, как неумолчный шум волн.

Слева едва заметно волнуется вода крохотной гавани. Слышно, как скрипят канаты и привязанные к ним лодки. Лодки игриво толкаются боками, деревянные борта стучат друг о друга.

Уильям держит девушку за руку, чувствует ее возбуждение. Ее дыхание было сладким от алкоголя, а поцелуй — нетерпеливым. Уильям знает, что сегодня она наконец согласится. Но времени так мало! Воскресенье близко, слишком близко. Прежде чем фонари остались позади, он украдкой взглянул на часы: у них в запасе всего полчаса.

Дыхание Кейт стало частым. Она боится, но не секса, а отца, который сидит в этот миг у камина и смотрит, как дотлевает торф. Многолетний опыт позволил ему сложить брикеты так, чтобы к началу дня отдохновения огонь полностью догорел. Кейт чувствует, как нетерпение отца превращается в гнев: приближается полночь, а дочь до сих пор не пришла. Неужели на этом богобоязненном острове ничто не меняется?

Мысли толкутся у нее в голове, заглушают и желание, и действие алкоголя, из-за которого она стала более податливой. Всего каких-то несколько часов назад казалось, что субботний вечер в клубе будет длиться вечно. Но время идет так быстро, когда оно нужнее всего! И вот его почти не осталось.

Паника и страсть теснятся в груди Кейт, когда они с Уильямом проходят мимо старой рыбацкой лодки, косо стоящей на гальке выше воды. Сквозь открытую часть эллинга виден пляж, заключенный в рамы незастекленных окон. Море будто светится изнутри. Уильям отпускает руку Кейт, открывает деревянную дверь — совсем немного, только чтобы можно было протиснуться внутрь, — и вталкивает девушку в эллинг. Здесь темно, пахнет соляркой, водорослями и морской водой — таков на острове запах торопливого подросткового секса. Темный силуэт лодки на трейлере нависает над ними, два маленьких квадратных окна, словно два глаза, смотрят на берег.

Парень толкает девушку к стене и начинает целовать ее, пробиваясь языком между ее губ и сжимая мягкие груди. Кейт больно, она отталкивает Уильяма:

— Не так грубо!

Ее дыхание, словно гром, отзывается в темноте.

— У нас нет времени, — в его голосе напряжение, исполненное страсти и тревоги. Девушка начинает сомневаться. Разве ей хотелось, чтобы ее первый раз был таким — несколько жалких минут в темном, грязном эллинге?

— Нет, — Кейт толкает парня и делает шаг в сторону, к окну — вдохнуть ночного воздуха. Если они поспешат, можно вернуться домой до полуночи.

Темная фигура выплывает из тени — плавная, холодная, огромная. Девушка невольно вскрикивает.

— Бога ради, Кейт! — Уильям спешит к ней, к его страсти и тревоге добавилась досада. Внезапно он начинает скользить, как будто встал на лед. Юноша падает на локоть, руку пронзает острая боль.

— Черт!

На полу разлита солярка. Брюки сзади уже пропитались ею, и руки Уильяма тоже запачканы. Не думая, он достает из кармана зажигалку. Здесь просто слишком мало света! Только нажав на колесико, он понимает, что сейчас может превратиться в живой факел. Но уже слишком поздно. Свет в темноте кажется ярким, пугающим. Уильям сжимается, но пары солярки не воспламенились, и пламя не занялось. Юноша поднимает глаза и видит перед собой нечто настолько ужасное, что даже не сразу понимает, что это.

Со стропил на потертой оранжевой веревке из синтетического волокна свисает человек, его голова неестественно наклонена. Это крупный мужчина, совершенно голый, и синеватая плоть свисает с его груди и ягодиц, как слишком свободный костюм. Между ног его висят петли чего-то гладкого, блестящего, а живот разрезан и зияет, как чудовищная ухмылка. Огонек зажигалки отбрасывает тень убитого на поцарапанные и покрытые граффити стены, и она пляшет, как будто призраки приветствуют вновь прибывшего. За висящим трупом Уильям видит лицо Кейт — бледное, застывшее от ужаса, с широко раскрытыми глазами. Ему приходит в голову дурацкая мысль: разлитая солярка предназначена для сельского хозяйства, и Акцизное управление добавило к ней красный краситель в знак того, что она не облагается налогом. Но тут он понимает: это кровь. Густая, липкая, засыхающая у него на руках коричневой пленкой.

Глава первая

I

Ночь. Тепло и душно, как бывает только в конце лета. Фину трудно сосредоточиться. Темнота маленького кабинета — словно большие мягкие черные руки, вжимающие его в кресло. Круг света от настольной лампы режет глаза, притягивая и одновременно ослепляя, так что трудно сосредоточиться на записях. Компьютер еле слышно гудит в тишине, его экран мерцает на самой границе поля зрения. Фин давно должен был лечь спать, но ему нужно закончить сочинение. Открытый университет — его единственная отдушина, а он все тянул со сдачей. Как глупо с его стороны.

Фин слышит какое-то движение у двери, за спиной, и сердито оборачивается. Он думает, что это Мона, но ругать оказывается некого. Фин в удивлении смотрит на мужчину — такого высокого, что стоять прямо у него не получается, и он вынужден склонять голову набок, чтобы не задевать ею потолок. Потолки в квартире невысокие, но все равно рост у мужчины два сорок, не меньше. У него очень длинные ноги, темные брюки собираются в складки в самом низу, у черных ботинок. Клетчатая хлопчатобумажная рубашка заправлена в брюки, на поясе — ремень, а поверх всего — куртка-анорак. Она расстегнута, воротник поднят, но капюшон опущен. Руки мужчины висят как плети, видны запястья — рукава слишком короткие. На вид ему лет шестьдесят: печальное морщинистое лицо, темные невыразительные глаза. Грязные седые волосы свисают за ушами. Мужчина молчит. Просто стоит и смотрит на Фина, в морщинах на лице лежат глубокие тени от света настольной лампы. Господи, что он здесь делает?! Волоски на шее и руках Фина встали дыбом, страх обволок его, словно густой туман.

И тут словно издалека он услышал собственный голос, хнычущий в темноте: «Стра-анный челове-ек…» А человек все стоял и смотрел. «Там стра-анный челове-ек…»

— Что с тобой, Фин? — Мона трясла его за плечо. Он открыл глаза, сонный, все еще ничего не понимая, увидел ее перепуганное лицо и услышал собственный стон: «Стра-анный челове-ек…»

— Боже, что случилось?

Фин отвернулся от жены, лег на спину и попытался отдышаться: сердце до сих пор бешено колотилось.

— Просто сон. Дурной сон.

Но человек в кабинете все еще стоял перед его глазами, как в детском кошмаре. Фин взглянул на часы на тумбочке: четыре часа семь минут. Больше ему не уснуть, это ясно. Во рту сухо, даже сглотнуть трудно.

— Ты меня до смерти напугал.

— Прости, — Фин откинул одеяло, опустил ноги на пол. Закрыл глаза и потер их, но образ человека из сна остался, будто был выжжен на сетчатке.

— Ты куда?

— В туалет.

Он тихо прошел по ковру и открыл дверь в коридор, залитый лунным светом. Переплеты псевдогеоргианских окон рисовали на полу геометрический узор. На полпути к ванной видна была открытая дверь кабинета, внутри — темно, как в яме. Фин вздрогнул, вспомнив высокого мужчину, который был там в его сне. Он до сих пор стоял перед глазами, как живой.

У двери в ванную Фин остановился, как делал каждую ночь уже почти четыре недели. Взгляд его притягивала распахнутая дверь в конце коридора; комнату за ней заливал лунный свет. Занавески должны были быть задернуты, но не были: в комнате не осталось ничего, кроме ужасной пустоты. С тяжелым сердцем Фин отвел глаза и вытер со лба холодный пот.

Звук льющейся мочи наполнил ванную успокаивающим ощущением обыденности. Тишина всегда приносила с собой депрессию, но сегодня обычная пустота оказалась заполнена. Мужчина в куртке-анораке вытеснил все прочие мысли и образы. Фин задумался: а вдруг он его знает? Возможно, ему знакомы это длинное лицо, отросшие волосы? И вдруг он вспомнил, как Мона описала полиции водителя той машины. На нем была куртка, возможно, анорак; мужчина, на вид около шестидесяти лет, волосы седые, неопрятные…

II

В город Фин поехал на автобусе. Ряды многоквартирных домов из серого камня проплывали за окном, как кадры из скучного черно-белого фильма. Он мог поехать на машине, но водить в Эдинбурге — то еще удовольствие. К тому времени, когда Фин добрался до Принцес-стрит, облака разошлись, и волны солнечного света обрушивались на замок и зелень садов. Туристы, приехавшие на фестиваль, собрались вокруг уличных актеров, те глотали огонь и жонглировали булавами. На ступенях картинной галереи играл джаз-бэнд.

Фин вышел на станции «Уэйверли» и прошел по Бриджес в старый город, на юг, мимо университета, а затем свернул на восток, в тень Солсбери-Крэгс. Косые лучи солнца освещали зеленый склон, поднимающийся к скалам, которые возвышались над зданием отделения городской полиции.

В коридоре наверху ему кивали знакомые лица. Кто-то положил руку на плечо и выразил соболезнования; Фин молча кивнул.

Старший инспектор полиции Блэк едва поднял голову от бумаг и указал на стул по другую сторону стола. Лицо у него было худое и бледное, пальцы пожелтели от никотина. В его взгляде, когда он наконец посмотрел на Фина, было что-то ястребиное.

— Ну, как там Открытый университет?

Фин пожал плечами:

— Нормально.

— Я ни разу не спрашивал, почему тебя тогда выгнали. Университет Глазго, да?

Фин кивнул.

— Я был молод, сэр. И глуп.

— А почему ты пошел в полицию?

— Так в то время поступали все, кто приезжал с островов, у кого не было ни работы, ни профессии.

— Так у тебя были знакомые в полиции?

— Да, я знал кое-кого.

Блэк посмотрел на него задумчиво:

— Ты хороший полицейский, Фин. Но ты хочешь чего-то другого, да?

— Полиция для меня — это жизнь.

— Она была твоей жизнью. Еще месяц назад. А то, что случилось… Да, это трагедия. Но жизнь продолжается, надо жить дальше. Все понимали, что тебе нужно оплакать потерю. Бог свидетель, мы видим на службе много смертей и знаем, каково это.

Фин посмотрел на него с негодованием:

— Вы не знаете, каково это — потерять ребенка!

— Не знаю, — в голосе Блэка не было ни капли сочувствия. — Но я терял близких людей и знаю: это надо просто пережить. — Он сложил ладони перед собой, как будто молился. — А жить своей потерей — это неправильно, Фин. В этом есть что-то патологическое, — Блэк поджал губы. — Тебе пора решить, чем ты отныне будешь заниматься. Пока ты этого не решил, я хочу, чтобы ты вернулся к работе. Конечно, если здоровье позволяет.

И Мона, и коллеги, и друзья в один голос советовали Фину вернуться к работе. Пока он отказывался, потому что не представлял, как сможет вернуться к тому, чем жил до аварии.

— Когда?

— Прямо сейчас. Сегодня.

Фин был потрясен.

— Мне нужно время…

— У тебя было время, Фин. Возвращайся — или уходи.

Блэк не стал ждать ответа. Он потянулся через стол, вытащил одну из папок-скоросшивателей, лежавших на столе неопрятной стопкой, и подтолкнул к подчиненному:

— Помнишь убийство на Лейт-Уок в мае?

Фин кивнул, но не стал открывать папку. Он и так слишком хорошо помнил голое тело, подвешенное на дереве между церковью пятидесятников и банком. На стене висел плакат с надписью: «Иисус хранит нас». Фин тогда подумал, что отличная получилась бы реклама: «Иисус хранит деньги в Банке Шотландии».

— Случилось еще одно убийство, — сказал Блэк. — Тот же почерк.

— Где?

— На севере, в Северном управлении. Его нашла наша система ХОЛМС. Это от нее исходит предложение привлечь тебя к расследованию, — Блэк моргнул — у него были длинные ресницы — и скептически посмотрел на Фина. — Ты ведь говоришь по-местному?

— На гэльском? — удивился Фин. — Я на нем не говорил с тех пор, как покинул остров Льюис.

— Тогда тебе пора его освежить. Убитый — из твоей родной деревни.

— Из Кробоста?!

— Да. Был на пару лет старше тебя. А звали его… — Блэк взглянул на листок перед собой. — Макритчи. Ангус Макритчи. Ты его знаешь?

Фин кивнул.

III

Солнце заглядывало в окно гостиной, словно упрекая их в том, что они несчастны. В неподвижном воздухе висели пылинки. Было слышно, как на улице дети гоняют мяч. Всего несколько недель назад там мог быть и Робби. На каминной полке тикали часы, отмеряя минуты молчания. Глаза Моны были красными, но слезы уже высохли — их заменил гнев.

— Я не хочу, чтобы ты ехал, — это прозвучало уже не в первый раз.

— С утра ты хотела, чтоб я пошел на работу.

— Но я хотела, чтобы потом ты вернулся домой. Я не хочу сидеть здесь одна! — Она судорожно втянула воздух. — С воспоминаниями… И… И…

Мона могла так и замолчать, не закончив предложения. Фин решил помочь ей:

— И с чувством вины?

Он никогда не говорил, что винит ее в том, что случилось, но на самом деле винил. Хоть и понимал, что это бессмысленно.

Мона посмотрела на него с такой болью, что он немедленно пожалел о своих словах.

— В любом случае, это всего на несколько дней, — Фин провел руками по своим светлым кудрявым волосам. — Думаешь, я хочу ехать? Я не возвращался туда восемнадцать лет.

— А сейчас ты пользуешься ситуацией, чтобы сбежать! Сбежать от меня.

— Это просто смешно!

Но он знал, что она права. Это бегство от всех бед и проблем, туда, где жизнь когда-то казалась простой. Возвращение в детство, назад в утробу. Теперь так просто забыть о том, что он прятался от этого всю свою взрослую жизнь. О том, что подростком он ничего так сильно не хотел, как покинуть остров.

Фин вспомнил, как легко было жениться на Моне. Для этого нашлись тысячи причин, кроме одной, настоящей. Ему нужен был кто-то рядом, нужен был предлог, чтобы не возвращаться. Но за четырнадцать лет им удалось лишь создать пространство, которое они просто занимали вместе, но никогда не делили. Они были друзьями, тепло относились друг к другу, но вряд ли в их жизни была настоящая любовь. Как очень многие пары, они предпочли синицу в руке журавлю в небе. Робби был мостиком между ними, но теперь Робби нет…

— Ты представляешь, каково мне было все это время? — сказала Мона.

— Думаю, да.

Она покачала головой:

— Нет. Тебе не приходилось быть рядом с тем, кто упрекает тебя даже своим молчанием. Фин, ты считаешь, что во всем виновата я. Но знаешь что? Как бы ты ни винил меня, сама я все равно виню себя в десять раз больше. И еще… Это и моя потеря. Он был и моим сыном, — у Моны на глаза снова навернулись слезы. Фин не мог собраться с духом и хоть что-то сказать.

— Я не хочу, чтобы ты ехал!

Ну вот, опять…

— У меня нет выбора.

— Есть! Выбор всегда есть. Ты сам решил не ходить на работу — и не ходил. И на остров ты можешь не лететь. Просто откажись, и все.

— Я не могу.

— Фин, если ты завтра сядешь в самолет…

Он ждал ультиматума, а она собиралась с духом, чтобы предъявить его. Безуспешно.

— Что, Мона? Что будет, если я завтра сяду в самолет? — он вынуждал ее сказать это, чтобы виноватой оказалась она.

Женщина отвернулась, до крови прикусила губу.

— Не думай, что я буду здесь, когда ты вернешься. Вот и все.

Он долго смотрел на нее.

— Возможно, так будет лучше.


Двухмоторный самолет на тридцать семь мест вздрогнул под порывом ветра и накренился, чтобы сделать круг над Лох-а-Туат и приземлиться в аэропорту Сторновэя. Плотная низкая облачность осталась позади, и Фин увидел свинцово-серое море и белую пену прибоя на черной скале, выдававшейся из полуострова Ай, — этот клочок земли называли Пойнт. Внизу проплывали рытвины, похожие на окопы времен Второй мировой войны, впрочем, их выкопали ради тепла. Здесь столетиями добывали торф, и на ровной безликой поверхности болота остались отметины. Вода в бухте выглядела холодной даже на расстоянии, поверхность ее морщил вечно дующий ветер. Фин забыл об этом ветре, о том, какую силу он набирает, пролетая три тысячи миль над Атлантикой. Кроме укрытия гавани Сторновэя, на острове почти не было деревьев.

Полет длился час, и все это время Фин старался не думать: ни о том, что наконец возвращается на родной остров, ни о том, в какой ужасной тишине он уходил из дома. Мона провела ночь в комнате Робби. Собираясь, Фин слышал, как она плачет в другом конце коридора. Утром он ушел без единого слова. Он знал, что, закрывая за собой дверь, оставляет позади всю прошлую жизнь с Моной. И вот внизу проплывают знакомые постройки взлетного поля, а вдалеке виднеется новое здание паромного терминала… Он так давно здесь не был! Фина захватили воспоминания, к которым он оказался совершенно не готов.

Глава вторая

Те, кто родился в пятидесятых, помнят свое детство в коричневых тонах — мир цвета сепии. Я рос в шестидесятых-семидесятых, и мое детство было фиолетовым.

Мы жили в одном из так называемых «белых домов» в полумиле от деревни Кробост. Она была частью общины Несс на северной оконечности острова Льюис — самого северного острова в архипелаге Внешних Гебридских островов Шотландии. «Белые дома» строили в двадцатых годах из камня и известняка или бетонных блоков и крыли шифером, гофрированным железом или рубероидом. Эти строения должны были заменить «черные дома» с сухими каменными стенами и тростниковыми крышами, где ютились и люди, и животные. Там в центре каменного пола в главной комнате, так называемой комнате с очагом, день и ночь горел торф. Труб не было — дым должен был уходить через отверстие в крыше. Конечно, при такой плохой вентиляции дымом был заполнен весь дом. Понятно, что век наших предков был недолог.

Остатки «черного дома», где жили мои прабабушка и прадедушка, стояли в нашем саду. Крыша не сохранилась, да и стены почти осыпались, но играть там в прятки было здорово.

Отец всегда отличался практичностью. У него была грива спутанных волос и зоркие синие глаза. Его выдубленная ветром кожа летом чернела от солнца, потому что весь день он проводил на свежем воздухе. До того как я пошел в школу, он часто брал меня с собой прочесывать пляж. Тогда я этого не понимал, но позже узнал, что отец в тот момент был безработным. В рыболовецкой отрасли случилось сокращение, и лодку, капитаном которой он был, продали на металлолом. Так что времени у отца было полно, и с рассветом мы выходили на пляж в поисках того, что принесло ночью море. Прежде всего это была древесина. Отец рассказывал, что знал человека, который построил целый дом из дерева, вынесенного на берег. Да и сам отец сделал наши комнаты на чердаке в основном из таких досок. Море давало нам много, но много и забирало. Редко выдавался месяц, когда никто не тонул во время рыбной ловли, купания или просто упав со скалы.

С наших прогулок по пляжу мы с отцом приносили домой множество всякой всячины. Веревки, рыболовные сети, алюминиевые буи — их отец продавал лудильщикам. После шторма наш улов был еще лучше. Однажды мы нашли в песке большой бак на сорок пять галлонов. Шторм тогда уже прекратился, но ветер был очень сильный. Он сердито бросался на берег, и над головой летели тучи со скоростью миль шестьдесят в час, не меньше. Когда между тучами проглядывало солнце, земля становилась зеленой, коричневой и пурпурной.

На баке не было надписи, но он был тяжелый и явно полный, так что отец обрадовался находке. Сами мы его сдвинуть не смогли: бак наполовину ушел в песок и стоял под углом. Тогда отец нашел трактор с прицепом и позвал на помощь несколько человек. И вот к обеду бак уже был у нас в сарае. Папа открыл крышку и увидел, что он полон глянцевой ярко-фиолетовой краски. Так и вышло, что все те годы, пока я жил в нашем доме, все двери, шкафы, полки, подоконники и пол там были фиолетовые.

Моя мать была симпатичной женщиной со светлыми кудрявыми волосами, которые она завязывала в хвост. Кожа у нее была белая, веснушчатая, а глаза карие, и я никогда не видел, чтобы она пользовалась косметикой. Характер у матери был мягкий и веселый, но если вывести ее из себя, она могла рассердиться не на шутку. Она работала на ферме. Всего шесть акров площадью, ферма тянулась длинной узкой полосой от дома к берегу. Здешняя плодородная почва — махер — давала хороший корм овцам. Большую часть нашего дохода составляли правительственные субсидии для фермеров. Мама выращивала картошку, репу, зерновые культуры, а еще траву — для сена и силоса. Хорошо помню ее на тракторе, в синем комбинезоне и черных резиновых сапогах. Мама застенчиво улыбается, когда ее фотографируют для местной газеты — она выиграла приз на выставке в Нессе.

Когда я пошел в школу, отец получил работу на новой нефтебазе в Арниш-Пойнт в Сторновэе. Он и другие мужчины из деревни каждое утро уезжали в город в белом фургоне. Поэтому в первый день в школу меня должна была отвезти мама в нашем старом ржавом «форде-англия». Я очень волновался. Мой лучший друг Артэр Макиннес так же сильно хотел в школу, как и я. Мы родились с разницей в месяц, и коттедж его родителей был ближайшим к нашей ферме жилым домом. Так что до того, как пойти в школу, мы проводили много времени вместе. Родители наши, впрочем, не очень дружили: сказывалась классовая разница. Отец Артэра преподавал в школе Кробоста, где было не только семь классов начальной школы, но еще и два средней. Он преподавал математику и английский в средней школе.

Помню, был ветреный сентябрьский день, низкие тучи летели почти у самой земли. Ветер приносил с собой запах дождя. На мне была коричневая куртка-анорак с капюшоном и короткие брюки, которые, промокнув, натирали ноги. Черные резиновые сапоги хлопали меня по икрам, на плече висела новая жесткая холщовая сумка, где лежали тапочки и завтрак. Я очень хотел поскорее уехать.

Мама задним ходом выводила «англию» из деревянного сарая, который служил нам гаражом. Я повернулся и увидел, как подъезжают Артэр с отцом на ярко-оранжевом «хиллмане-авенджере». Он был куплен с рук, но выглядел как новый, и на его фоне старая «англия» смотрелась ужасно. Мистер Макиннес, не выключая мотор, вышел из машины и о чем-то переговорил с моей мамой. Он быстро вернулся, положил мне руку на плечо и сказал, что нас с Артэром отвезет в школу он. И только когда машина отъехала и я увидел, как мама машет мне рукой, я понял, что не попрощался.

Теперь я знаю, что ощущают родители, когда их ребенок первый раз идет в школу. Это чувство потери, необратимых изменений. Оглядываясь назад, я понимаю, что именно чувство потери было тогда написано на лице у мамы — и сожаление о том, что этот момент в жизни сына она пропускает.

Школа Кробоста находилась в лощине, в тени церкви на холме — самого высокого здания деревни. Вокруг нее простиралось открытое пространство. Фасад школы смотрел на север, в сторону деревушки Порт-оф-Несс, а вдалеке едва виднелась башня маяка в Батте. Иногда можно было даже разглядеть материк за проливом Норт-Минч — линию гор на дальнем горизонте. Говорили, что, если видно материк, погода испортится. Эта примета всегда сбывалась.

В начальной школе Кробоста было сто три ученика, в средней — восемьдесят восемь. Со мной начинали учиться еще одиннадцать детей, и в нашем классе было два ряда по шесть одиночных парт. Учила нас миссис Маккей, худая и седая дама. Я считал ее старухой, но на самом деле это была женщина средних лет — приятная, хоть строгая и подчас довольно злая на язык. Первым делом она спросила учеников, кто не знает английского. Конечно, я слышал, как люди говорят по-английски, но в семье у нас говорили только на гэльском; кроме того, папа не хотел, чтобы в доме был телевизор. Так что я не понял, что сказала учительница. Артэр с хитрой улыбкой поднял руку. Я услышал свое имя, и все в классе повернулись ко мне. Легко было догадаться, о чем он говорит. Я почувствовал, что краснею.

— Что ж, Фионлах, — сказала миссис Маккей по-гэльски, — вижу, твои родители не озаботились тем, чтобы научить тебя английскому до школы. — Я немедленно разозлился на маму с папой. Почему я не могу говорить по-английски? Они что, не знают, как это унизительно? — Тебе следует знать, что в классе мы будем говорить только по-английски. Это не значит, что гэльский — плохой язык, просто так принято. Скоро мы узнаем, насколько быстро ты учишься. — Я не мог поднять глаз от парты. — Начнем с того, что дадим тебе английское имя. Ты его знаешь?

Я поднял голову с некоторым вызовом:

— Финлей. — Я это знал, потому что так меня называли родители Артэра.

— Хорошо. Поскольку я собираюсь записать вас всех в журнал, скажи мне свою фамилию.

— Маклодж! — Примерно так моя фамилия звучала на гэльском.

— Маклауд, — поправила учительница. — Финлей Маклауд.

Потом она перешла на английский и записала остальные фамилии. Макиннес, Макдональд, Мюррей, Макритчи, Маклин, Пикфорд… Все посмотрели на мальчика по имени Пикфорд, а миссис Маккей сказала что-то такое, отчего весь класс захихикал. Пикфорд покраснел и пробормотал нечто невнятное в ответ.

— Он англичанин, — прошептали мне по-гэльски с соседней парты. Я с удивлением обернулся и увидел хорошенькую девочку со светлыми волосами, заплетенными в косички. На конце каждой красовался голубой бант. — Пикфорд — единственная фамилия, которая начинается не на «м», значит, он англичанин. Миссис Маккей догадалась, что он — сын смотрителя маяка: они всегда англичане.

— О чем это вы шепчетесь? — У учительницы был резкий голос, а то, что она говорила по-гэльски, испугало меня еще сильнее.

— Извините, миссис Маккей! — сказала девочка с косичками. — Это я перевожу для Финлея.

— Значит, переводишь? — насмешливо переспросила учительница. — Какое взрослое слово для маленькой девочки, — она заглянула в журнал. — Я собиралась посадить вас по алфавиту, но раз ты такой лингвист, Марджори, оставайся сидеть рядом с Финлеем и… переводи для него.

Марджори улыбнулась, весьма довольная собой — насмешку она пропустила мимо ушей. Я был доволен тем, что рядом будет сидеть хорошенькая девочка с косичками. Я оглядел класс и поймал на себе сердитый взгляд Артэра. В тот день я решил, что он хотел сидеть рядом со мной. Теперь я знаю: он начал ревновать.

На площадке во время перемены я призвал его к ответу:

— Зачем ты всем рассказал, что я не говорю по-английски?

Он остался невозмутим.

— Они бы все равно узнали.

Артэр вытащил из кармана серебристо-синий ингалятор, вставил раструб в рот, нажал на кнопку и вдохнул. Я не находил в этом ничего необычного. Сколько я его знал, он всегда ходил с ингалятором. Мои родители говорили, что у него астма, но это почти ни о чем мне не говорило. Я просто знал, что Артэру иногда трудно дышать, и если он вдохнет из ингалятора, ему станет легче.

Большой рыжеволосый мальчик выхватил у него ингалятор.

— А это что? — он поднял его и посмотрел на свет, как будто хотел разглядеть, что там внутри. Так я впервые столкнулся с Мердо Макритчи. Он оказался выше и крепче других мальчиков, а волосы у него были морковно-рыжего цвета. Позже я узнал, что его называют Мердо Руад: «руад» по-гэльски означает «красный». Буквально — «Рыжий Мердо». Так Макритчи-младшего прозвали, чтобы отличать от отца, тоже Мердо Макритчи. У того были черные волосы, так что звали его Мердо дуф — «черный». У всех на острове были прозвища, потому что имена и фамилии часто повторялись. У Рыжего Мердо был брат Ангус, на пару лет старше нас, главный задира в своем классе; его прозвали «Ангел». Мердо явно собирался пойти по его стопам.

— Отдай! — Артэр попытался выхватить ингалятор, но Рыжий держал его высоко. Каким бы крепким ни был мой друг, он не мог тягаться с Мердо. Рыжий бросил ингалятор другому мальчику, тот — третьему, а последний вернул трофей Мердо. Вокруг него уже вилась кучка новоявленных сторонников — такие слетаются к хулиганам, как мухи на дерьмо. Мозгов у них хватает только на то, чтобы самим не стать жертвами.

— Попробуй отними, хрипун! — Мердо явно издевался. Когда Артэр потянулся к ингалятору, Рыжий бросил его одному из подручных.

Я слышал, что мой друг уже дышит с хрипом: паника и унижение не давали ему как следует вдохнуть. Я поймал одного из дружков Мердо и отнял у него ингалятор.

— Держи! — Артэр сразу же сделал несколько вдохов. Вдруг кто-то схватил за воротник — и неодолимая сила протащила меня вверх по школьной стене. Галечная штукатурка оцарапала кожу на затылке.

— Какого черта ты лезешь, гэльский сосунок? — лицо Мердо оказалось в двух дюймах от меня, я чувствовал его гнилое дыхание.

— Оставь его в покое! — это был голос маленького мальчика, но звучал он очень властно. Ребята, собравшиеся посмотреть, как меня проучит Рыжий Мердо, мигом затихли. На широком уродливом лице хулигана возникла тень недоумения. Против него выступают второй раз за минуту! С этим надо покончить. Мердо выпустил мой воротник и обернулся. Мальчик, который его окликнул, был не больше меня, но что-то в его манере держаться заставило хулигана остановиться. Стало так тихо, что были слышны шум ветра и смех девочек, резвившихся на другом конце площадки. Все смотрели на Мердо. Он понял, что его репутация под угрозой.

— Будешь лезть в мои дела — позову старшего брата.

Мне захотелось рассмеяться.

Мальчик внимательно смотрел на Рыжего Мердо, и было видно, что тому это не нравится.

— Ну, если ты побежишь за старшим братом… — Слова «старший брат» он выплюнул с презрением. — Тогда мне придется все рассказать отцу.

Мердо заметно побледнел:

— Просто… держись от меня подальше.

Ответ звучал неубедительно, и все это понимали. Он ушел прочь, дружки поспешили за ним. Кое-кто уже думал, что, возможно, поставил не на ту лошадь.

— Спасибо, — сказал я мальчику, когда все разошлись. Он пожал плечами, как будто не сделал ничего особенного.

— Ненавижу чертовых ублюдков.

Я впервые слышал, как кто-то ругается. Мальчик сунул руки в карманы и ушел к пристройке.

— Кто это? — спросил я Артэра.

— А ты не знаешь? — мой друг страшно удивился. Я помотал головой. — Это Дональд Мюррей, — Артэр говорил тихо, с трепетом. — Сын пастора.

Прозвенел звонок, все пошли обратно в класс. И получилось так, что я проходил мимо кабинета директора как раз в тот момент, когда он открыл дверь и всматривался в толпу учеников в поисках подходящей кандидатуры.

— Ну-ка, мальчик!

Он указал на меня пальцем. Я остановился, и он вложил мне в руку конверт. Потом он что-то сказал мне, но я ничего не понял и стоял в тихой панике.

— Он не знает английского, и миссис Маккей велела мне переводить для него, — Марджори, словно ангел-хранитель, вмиг оказалась у меня за плечом. Когда я обернулся, она радостно улыбнулась.

— Правда? Так ты переводчик? — директор оглядел нас с интересом, приподняв бровь. Он был высокий, лысый и всегда носил очки-полумесяцы и серые твидовые костюмы на размер больше, чем нужно. — Тогда тебе лучше пойти с ним, юная леди.

— Да, мистер Маколей! — Марджори знала всех, и это было удивительно. — Идем, Финлей, — она взяла меня за руку и снова вывела на площадку.

— Куда мы идем?

— Директор дал тебе заказ в магазин в Кробосте для школьного буфета.

— Для буфета? — Я не понимал, о чем она говорит.

— Ты что, ничего не знаешь? Чипсы, лимонад и конфеты можно купить прямо в школе: у нас есть свой буфет, чтобы мы не бегали в магазин у дороги и не попали под машину.

— Ясно, — я кивал, а сам думал, откуда она все знает. Только потом я узнал, что ее сестра учится в шестом классе начальной школы. — Значит, под машину попадем только мы?

Марджори захихикала.

— Старик Маколей решил, что ты осторожный.

— Ну значит, он ошибся, — я вспомнил свое столкновение с Рыжим Мердо. Моя спутница опять захихикала.

Магазин в Кробосте находился в старом каменном амбаре в полумиле от школы, в конце дороги. Он стоял на углу у главной дороги, в его двух маленьких витринах никогда ничего не выставлялось, а узкая дверь между ними служила входом в магазин. Мы видели амбар вдалеке, а рядом с ним — каменный сарай с красно-коричневой шиферной крышей. Однополосная дорога, по которой мы шли, была длинная и прямая, без тротуаров; с обеих сторон ее стояли покосившиеся деревянные столбы — жалкая загородка от овец. Высокая трава вдоль канавы клонилась от ветра, а вереск почти высох. Казалось, дома нанизаны на нитку основной дороги, как квадратные бусины. Вокруг не было ни кустов, ни деревьев — только заборы и остовы ржавых машин и тракторов.

— Ты живешь в Кробосте, да? А где? — спросил я Марджори.

— Нет, я живу на ферме Мелнес, это в двух милях от Кробоста, — она понизила голос, так что из-за ветра ее было едва слышно. — Моя мама — англичанка, — Марджори как будто открыла мне свою тайну. — Поэтому я говорю по-английски без гэльского акцента.

Зачем она мне это рассказала? Я пожал плечами:

— А я и не заметил.

Она засмеялась:

— Ну конечно!

Было холодно, и начинался дождь. Надевая капюшон, я украдкой посмотрел на свою спутницу. Она раскраснелась, и косички развевались за ней по ветру; ветер в лицо ей явно нравился.

— Марджори… — Из-за ветра приходилось почти кричать. — Красивое имя.

— Я его ненавижу! — Она сердито взглянула на меня. — Это мое английское имя, но никто меня так не называет. На самом деле я Маршели, — она сделала ударение на первый слог, как и в «Марджори». Мягкое «ш» после «р» — наследство, доставшееся гэльскому языку от тех двухсот лет, когда на островах хозяйничали викинги.

— Маршели… — повторил я. Мне понравилось, как это звучит. — Так еще лучше.

Она застенчиво посмотрела на меня и снова отвела взгляд; ее синие глаза на мгновение встретились с моими.

— А как тебе твое английское имя?

— Финлей? — Она кивнула. — Совсем не нравится.

— Тогда я буду называть тебя Фин. Как тебе?

— Фин, — повторил я. Коротко и ясно. — Неплохо.

— Хорошо, — улыбнулась Маршели. — Значит, теперь ты Фин.

Так и получилось, что Маршели Моррисон дала мне имя, которым меня называли до конца жизни.


В то время первоклассники в первую неделю проводили в школе только часть дня. После обеда мы уходили. В первое утро нас с Артэром подвезли до школы, но домой мы должны были идти сами — в конце концов, это всего миля. Артэр ждал у ворот — меня задержала миссис Маккей, чтобы вручить записку для родителей. Когда я вышел, Маршели уже была далеко; она шла одна. Мы промокли, когда возвращались из магазина, и остаток утра сидели на радиаторе, чтобы обсохнуть. Сейчас дождь перестал.

— Скорее! Я тебя жду! — Артэру не терпелось попасть домой: он хотел половить крабов в приливных озерцах за своим домом.

— Я пойду домой через ферму Мелнес, — сообщил я. — Это короткий путь.

— Что?! — Он посмотрел на меня, как будто я тронулся умом. — Это же очень долго!

— Вовсе нет. Я срежу по дороге Кросс-Скигерста, — я понятия не имел, где это, но, по словам Маршели, это был самый короткий путь из Мелнес в Кробост.

Я не стал ждать, пока Артэр возразит, и побежал следом за Маршели. Догнал я ее, уже запыхавшись. Она хитро улыбнулась:

— А я думала, ты пойдешь домой с Артэром.

— Я решил пройтись с тобой до Мелнес, — сказал я небрежно. — Это короткий путь.

Маршели смотрела недоверчиво:

— Для короткого пути это слишком долго. Но, — тут она пожала плечами, — я не могу запретить тебе идти со мной, раз ты этого хочешь.

Я мысленно улыбнулся и с некоторым трудом подавил ликование. Когда я оглянулся, Артэр недовольно смотрел на нас.

Дорога на ферму отходила от основной незадолго до поворота на Кробост. Прерываясь редкими тропинками, она тянулась на юго-восток по торфяному болоту, которое простиралось до самого горизонта. Но здесь местность была выше, и, оглянувшись, можно было увидеть дорогу до самого Свэйнбоста и Кросса. Дальше — целый лес могильных камней на кладбище Кробоста, а за ними — только море у западного берега. Северная часть Льюиса ровная; ни холмы, ни горы не мешают облакам нестись через Атлантику к проливу Норт-Минч. Поэтому погода здесь переменчивая: свет и сумерки сменяют друг друга — дождь, потом солнце, черные тучи, синее небо. И радуги — в детстве я видел очень много радуг, особенно двойных. И в тот день мы видели радугу: она быстро поднялась над торфяным болотом, яркая на фоне черно-синих туч. Это было так красиво! Словами описать невозможно.

Дорога шла слегка под уклон, и впереди в низине показалась ферма. Заборы здесь были в относительном порядке, на пастбищах паслись овцы и прочий домашний скот. Высокий амбар с красной крышей и белое здание — дом фермера — окружали каменные подсобные постройки. Мы остановились у выкрашенных в белый ворот; за ними начиналась грунтовая дорога, ведущая к дому.

— Не хочешь зайти, выпить лимонада? — спросила Маршели.

Но я к тому времени уже сильно нервничал. Я не знал, где нахожусь и как мне добраться домой, зато прекрасно понимал, что опоздаю. Я заранее чувствовал гнев мамы.

— Лучше не надо, — я посмотрел на часы, стараясь не хмуриться. — Я немного опаздываю.

Маршели кивнула.

— Когда идешь короткой дорогой, всегда опаздываешь, — она радостно улыбнулась. — Приходи ко мне играть в субботу утром, если захочешь.

Я поковырял торф носком сапога, пожал плечами, изображая равнодушие.

— Я подумаю.

— Ну, как знаешь, — она повернулась и вприпрыжку побежала к белому фермерскому дому.

Я так и не понял, как в тот день ухитрился найти дорогу домой. За Мелнес дорога превращалась в каменистый проселок. Я шел по нему некоторое время, все глубже погружаясь в отчаянье; но вот у близкого горизонта промелькнула крыша какой-то машины. Взбежав по склону, я оказался, вероятно, на той самой дороге Кросс-Скигерста, о которой говорила Маршели. Казалось, оба конца дороги уходят в болото. Я был напуган, едва не плакал и не знал, в какую сторону идти. Рука провидения направила меня влево; пойди я направо, я не добрался бы домой.

И все же до развилки, где стоял покосившийся черно-белый столб — указатель с надписью «Кробост», пришлось идти больше двадцати минут. Я уже бежал; по щекам катились слезы, резиновые сапоги здорово натерли ноги. Я услышал шум моря и узнал его запах еще до того, как увидел. Когда я взошел на холм, передо мной возник знакомый силуэт Свободной церкви Кробоста, вокруг которой теснились разнокалиберные домики и фермы.

Когда я подошел к дому, мама как раз подъехала к нему на «форде-англия» с Артэром, сидевшим на заднем сиденье. Она выскочила из машины и обняла меня так крепко, как будто ветер мог унести меня прочь. Впрочем, ее облегчение быстро сменилось гневом.

— Бога ради, Фионлах, где ты был? Я дважды проехала до школы и обратно, пока тебя искала! Чуть с ума не сошла! — Мама стирала с моего лица слезы, а я отчаянно старался не плакать. Артэр вышел из машины и с интересом наблюдал за нами.

— Артэр зашел за тобой после школы. Он не знал, где ты.

Я отметил про себя, что моему другу нельзя доверять, когда дело касается девочек.

— Я провожал домой девочку с фермы Мелнес, — сказал я. — Никто не знал, что это так далеко.

Мама была в ужасе.

— Мелнес? Фионлах, о чем ты думал?! Никогда так больше не делай!

— Но Маршели хочет, чтоб я пришел к ней поиграть в субботу утром.

— Я запрещаю! — сказала мама металлическим голосом. — Это слишком далеко, и у нас с твоим отцом нет времени возить тебя туда и обратно. Ты понял?

Я кивнул, стараясь не заплакать. Внезапно мамин гнев сменился жалостью; она тепло обняла меня и поцеловала в щеку. Я вдруг вспомнил про записку, которую вручила мне миссис Маккей, полез в карман и вытащил ее.

— А это что?

— Записка от учителя.

Мама нахмурилась, развернула листок и прочла. Я видел, как она покраснела, быстро сложила листок и затолкала в карман комбинезона. Я так и не узнал, что было в записке, но дома мы с тех пор говорили только по-английски.


На следующее утро мы с Артэром шли в школу. Его отец уехал в Сторновэй на какое-то образовательное совещание, а у моей мамы что-то случилось с одной из овец. Большую часть пути мы прошли молча; нас то обдувал ветер, то грело солнце. Море выбрасывало на песок белую пену. Мы уже почти спустились к подножию холма, и я спросил:

— Почему ты не сказал моей маме, что я пошел в Мелнес?

Артэр негодующе фыркнул:

— Я старше тебя. Меня ругали бы за то, что я тебя не удержал.

— Старше? На четыре недели!..

Он важно покачал головой, совсем как старики, что собирались у магазина в Кробосте воскресным утром:

— Это много.

На меня это не произвело впечатления.

— Я сказал маме, что после школы пойду к тебе. Так что прикрой меня.

Мой друг удивился.

— А ты не пойдешь?

Я покачал головой.

— Куда же ты пойдешь?

— Я провожу Маршели домой, — и я посмотрел на него так, что всякая охота возражать у него отпала.

До основной дороги мы шли молча.

— Не понимаю, с чего ты решил провожать девочек, — Артэр был недоволен. — Это слюнтяйство.

Я промолчал. Мы перешли дорогу и вышли на однополоску, что вела к школе. Сюда со всех направлений сходились дети и группами по двое-трое шли к школьным строениям. Внезапно Артэр сказал:

— Ну хорошо.

— Что хорошо?

— Если твоя мама спросит, я скажу, что ты играл у нас.

Я взглянул на него, но он прятал глаза.

— Спасибо.

— При одном условии.

— Каком?

— Я буду провожать Маршели вместе с тобой.

Я нахмурился, уставился на Артэра, но тот по-прежнему не смотрел мне в глаза. Зачем ему провожать Маршели домой, раз это такое слюнтяйство?

Конечно, теперь я понимаю зачем. Но в то утро я не знал, что наш разговор — это начало битвы за внимание Маршели, которая продлится все школьные годы — и даже дольше.

Глава третья

I

Фин едва успел снять сумку с багажного транспортера, как огромная рука схватила ее за ручку и потянула к себе. Повернувшись, Фин увидел дружелюбную улыбку на круглом гладком лице. Над лицом обнаружились черные приглаженные волосы, росшие на лбу вдовьим мыском. Лицо и волосы принадлежали мужчине лет сорока с небольшим, крепкому, почти шесть футов ростом. Одет он был в темный костюм, белую рубашку с синим галстуком, а поверх носил тяжелый стеганый черный анорак.

— Сержант Джордж Ганн, — представился он, пожимая руку Фину. Говорил он с явным льюисским акцентом. — Добро пожаловать в Сторновэй, мистер Маклауд.

— Просто Фин, Джордж. Как вы узнали, кто я такой?

— Я узнаю полицейского за сто шагов, мистер Маклауд. — Они вышли на парковку, Ганн слегка согнулся под напором западного ветра. — У нас тут кое-что изменилось. Ветер, правда, дует по-прежнему. Уж что-что, а это никогда не меняется.

Но к счастью, на этот раз ветер оказался согрет августовским солнцем, что временами проглядывало сквозь облака, и не особо свирепствовал. Ганн направил свой «фольксваген» к кольцевой развязке у ворот взлетного поля, а затем двинулся вверх по холму, спустился к Оливерс-Брэй и свернул направо, к городу. Разговор у полицейских зашел об убийстве.

— Это первое в новом тысячелетии, — пожаловался Ганн. — У нас только одно и было за весь двадцатый век.

— Будем надеяться, что это последнее убийство в двадцать первом. Где обычно проводится вскрытие?

— В Абердине. У нас на острове три полицейских врача, у всех — своя практика в городе. Двоих мы привлекаем в качестве патологоанатомов. Они осматривают тела в случае внезапной смерти и могут даже провести вскрытие. Но все спорные случаи мы направляем в Абердин, в больницу в Форрестер-Хиллз.

— А разве Инвернесс не ближе?

— Ближе. Но тамошний патологоанатом не любит наших. Он не хочет делать вскрытий вообще, если не может вести их все, — Ганн хитро посмотрел на Фина. — Но от меня вы этого не слышали.

В конце длинной прямой дороги показался Сторновэй. Город был построен вокруг гавани и поросшего деревьями холма. Паромный терминал из стекла и стали у нового, возведенного в девяностых годах волнореза, напомнил Фину летающую тарелку. Старый пирс выглядел совсем заброшенным. Издали гавань казалась такой же, какой Фин видел ее в последний раз, много лет назад. Только «летающая тарелка» выбивалась из картины. И несомненно, она принесла с собой пришельцев.

Мимо проплыло знакомое желтое здание склада «Кеннет-Маккензи Лимитед», здесь на тысячах полок в ожидании экспорта хранились миллионы метров сотканного вручную харрисского твида. Ряд новых, незнакомых домов вел к большому ангару, где на деньги правительства делались телепрограммы на гэльском языке. Когда Фин еще жил на острове, гэльский был не в почете, но сейчас на нем держался многомиллионный бизнес. В некоторых школах даже преподавали на гэльском математику, историю и другие предметы. Говорить по-гэльски считалось модным.

— Заправку «Энгебретс» перестроили пару лет назад, — сообщил Ганн, когда полицейские проезжали автозаправку с мини-маркетом на круговой развязке, которую Фин не помнил. — Она открыта даже воскресенье. Да и выпить-закусить в воскресенье теперь можно почти везде.

Фин покачал головой в изумлении.

— И каждое воскресенье у нас два рейса из Эдинбурга. А вот паром пока ходит только в будние дни и по субботам.

Во времена юности Фина весь остров в воскресенье вымирал. Нельзя было поесть в ресторане, выпить, купить сигарет или бензина. Он помнил, как туристы бродили по улицам — голодные, без капли воды. Уехать они могли только на первом пароме в понедельник. Конечно, было хорошо известно, что после окончания церковных служб любители тайных воскресных развлечений заполняли пабы и гостиницы, проникая туда через черный ход. Хотя закон не запрещал пить по воскресеньям, подобный досуг казался немыслимым. По крайней мере нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь застал тебя за этим.

— А качели все еще приковывают? — Фин помнил, как грустно смотрелись детские качели, когда по воскресеньям их запирали на цепь с замком.

— Нет. Это прекратилось несколько лет назад. Субботствующие говорили, что это вызовет лавину перемен. Возможно, они были правы.

Фундаменталистские протестантские церкви веками заправляли жизнью на острове. Говорили, что владелец паба или ресторана, который бросал вызов церкви, вскоре лишался своего дела. Банковские займы и лицензии без лишнего шума отзывали. Власть церкви могла казаться чем-то средневековым только при взгляде с материка. На острове, где некоторые конфессии считали любое развлечение грехом, а попытки подорвать их авторитет — делом дьявола, эта власть была вполне реальной.

— Качели перестали приковывать, но по воскресеньям дети на них все равно не катаются, — продолжал Ганн. — И белье после стирки никто не вывешивает. Разве что в самом городе другие порядки.

Старая школа Фина пряталась за новым спортивным центром. Полицейские проехали здание местного совета Гебридских островов, затем — отель «Сифорт». Напротив выстроились обычные для острова дома из песчаника с остроконечными крышами: смесь старого и нового уродства. Сторновэй никогда не был особенно красивым городом, и время его не исправило. Ганн повернул направо, на Льюис-стрит, где традиционного вида дома стояли бок о бок с пабами и темными магазинчиками, затем — налево, на Черч-стрит, где и находился полицейский участок. Фин заметил, что все названия улиц написаны по-гэльски.

— Кто ведет расследование?

— Команда из Инвернесса. Прилетели на вертолете еще ночью в воскресенье. Старший инспектор, сержант и семь констеблей, а с ними — судебные медики. Они быстро взялись за дело, когда узнали, что случилось.

Полицейский участок располагался в комплексе зданий розового цвета на углу Черч-стрит и Кеннет-стрит, между Залом царства Свидетелей Иеговы и китайским ресторанчиком. Дальше по улице виднелась вывеска «Только для мужчин» — владелец парикмахерской явно пошел против идеи политкорректности. Ганн заехал в ворота и припарковался рядом с белым полицейским фургоном.

— Как давно вы работаете в Сторновэе, Джордж?

— Три года. Я здесь родился и вырос, а когда пошел в полицию, пришлось послужить по всем Гебридским островам. А потом и в Инвернессе.

Ганн вылез из машины, шурша стеганой курткой. Фин последовал за ним.

— И вам не по нраву, что посторонние люди забрали у вас дело?

Ганн грустно улыбнулся:

— Другого и быть не могло. У нас нет нужного опыта.

— А каков из себя старший следователь?

Полицейский усмехнулся:

— Он вам понравится. Настоящий сукин сын.


«Сукин сын» оказался невысоким и коренастым, с густыми волосами песочного цвета, зачесанными назад с низкого широкого лба. Лицо у старшего инспектора было старомодное, одеколон — тоже старомодный; стало понятно, что он из Глазго, еще до того, как он открыл рот.

— Старший инспектор Том Смит, — он встал из-за стола и протянул руку: — Примите мои соболезнования, Маклауд.

«Они что, все об этом знают?» — подумал Фин. Потом решил, что полицейских могли просто предупредить. Рукопожатие Смита оказалось крепким и быстрым. Рукава его выглаженной белой рубашки были аккуратно закатаны до локтей, бежевый пиджак висел на спинке кресла. Стол, за который вернулся инспектор, был завален бумагами, но даже беспорядок на нем казался каким-то организованным. Фин заметил, что руки Смита чисто вымыты, а ногти безупречно ухожены.

— Спасибо, — ответ получился механическим.

— Садитесь, — во время разговора старший инспектор чаще смотрел в свои бумаги, чем на Фина. — У меня здесь тринадцать сотрудников уголовного розыска, включая местных, и двадцать семь полицейских. На острове больше сорока человек, на которых я могу рассчитывать, — он поднял голову. — Я не понимаю, зачем мне вы.

— Я не напрашивался к вам работать, сэр.

— Да, вас выбрала система ХОЛМС. Это уж точно не моя идея! — Смит помолчал. — То убийство в Эдинбурге… У вас есть подозреваемые?

— Нет, сэр.

— Три месяца — и ничего?

— Последний месяц я был в отпуске.

— Да, верно, — старший инспектор, казалось, потерял интерес к разговору. — И как вы, по вашему мнению, можете помочь нам в этом расследовании.

— Я пока не в курсе, сэр. Ничего не могу сказать.

— Все есть в компьютере.

— У меня к вам предложение.

— Да? — Смит излучал скептицизм. — И какое же.

— Если вскрытие еще не проводили, стоит пригласить патологоанатома, который работал на том убийстве в Эдинбурге. Так мы получим сравнительный анализ из первых уст.

— Отличная идея, Маклауд! Поэтому она уже пришла в голову мне, — Смит откинулся в кресле. Его самодовольство буквально разливалось в воздухе, как и запах его лосьона после бритья. — Профессор Уилсон прибыл вчера последним рейсом, — он взглянул на часы. — Вскрытие начнется через полчаса.

— Значит, вы не отправите тело в Абердин?

— Здесь вполне подходящие условия. Мы решили, пусть гора идет к Магомету.

— И что вы поручите мне?

— Честно говоря, ничего, инспектор Маклауд. У меня отличная команда, люди справятся с делом без вашей помощи, — Смит недовольно вздохнул. — Но ХОЛМС считает, что вы сможете сказать, есть ли здесь связь с убийством на Лейт-Уок. И не дай нам бог нарушить его предписания! Так что побывайте на вскрытии, взгляните на улики, и если что-то придет вам в голову, сообщите нам.

— Я бы хотел осмотреть место преступления.

— Сколько угодно. Сержант Ганн проводит вас. Местные полицейские все равно мало чем могут нам помочь. Работают мальчиками на побегушках, — Смит излучал презрение ко всем, кто не входил в его «команду», включая Фина.

— И еще я хотел бы посмотреть, что уже нашли, возможно, поговорить со свидетелями, — Фин решил попытать удачу.

Смит поджал губы и недовольно взглянул на него.

— Я не могу вам помешать, Маклауд. Но имейте в виду, я планирую закончить это дело за несколько дней. И еще, чтобы у вас не было иллюзий: я не думаю, что оно как-то связано с эдинбургским.

— Почему?

— Интуиция. Люди здесь слишком простые, — Смит усмехнулся. — Ну, вам ли этого не знать, — старший инспектор постучал по столу карандашом: его явно раздражала необходимость объяснять что-то младшему по званию, да еще из другого подразделения. — Я думаю, это грубое убийство-подражание. В газетах подробно рассказывали об эдинбургском деле. Мне кажется, убийца из местных: хотел отомстить и решил таким образом замести следы, заставить нас искать кого-то другого. Так что я решил пойти коротким путем.

Фин едва сдержал улыбку. Он многое знал о коротких путях и довольно рано уяснил, куда они могут завести. А вот Смит об этом явно не знал.

— Если на вскрытии не обнаружится ничего необычного, я возьму пробы ДНК у всех взрослых мужчин Кробоста, а также всех прочих подозреваемых, которых мы найдем. Вряд ли наберется больше двухсот человек. Получится большая экономия: куда лучше, чем расследование, которое на месяц свяжет полиции руки! — Смит явно был из числа тех полицейских начальников, для которых важней всего итоговые показатели. И все же Фин был удивлен:

— У вас есть ДНК убийцы?

Старший инспектор улыбнулся:

— Да, мы так думаем. Несмотря на местные предрассудки, мы послали ребят обыскать здесь все в воскресенье. Одежду убитого нашли в пакете для мусора, в канаве, в полумиле отсюда. Эта одежда покрыта рвотными массами. Поскольку полицейский врач уверен, что убитого не тошнило, значит, плохо стало тому, кто убил. И если наш патологоанатом это подтвердит, у нас будет отличный образец ДНК убийцы.

II

На Черч-стрит и вдоль всей дороги до гавани на ветру качались висячие корзинки с цветами — попытка привнести немного цвета в серую жизнь. Вдоль улицы выстроились розовые, белые и зеленые магазины, а в ее конце Фин разглядел рыбацкие лодки у причала; они поднимались и опускались в такт прибою. Солнечный луч высветил белый эллинг на противоположном берегу и прошелся по деревьям вокруг замка Льюс.

— Ну, что скажете о старшем следователе? — спросил Ганн.

— В общем, соглашусь с вашим мнением.

Фин и Ганн ухмылялись, усаживаясь в машину.

— Он считает себя суперзвездой! Мой старый босс в Инвернессе говорил, что начальство ничем от обычных людей не отличается. Им тоже приходится вытаскивать ноги из брюк по одной.

Фин засмеялся. Было весело представлять, как старший следователь Смит силится разом вынуть из брючин обе толстенькие ножки.

— Простите, что не сказал вам о патологоанатоме, — продолжал Ганн. — Я даже не знал, что он на острове. Видите, как мало они нам рассказывают!

— Ничего. На самом деле я хорошо знаю Ангуса. Он неплохой человек и точно будет на нашей стороне. — Машина задним ходом выехала на улицу. — Как думаете, почему Смит сам не пошел на вскрытие?

— Может, он брезглив?

— Не знаю… Тот, кто использует столько лосьона после бритья, вряд ли страдает повышенной чувствительностью.

— Точно! Трупы обычно пахнут лучше, чем он.

Полицейские выехали с Кеннет-стрит на Бейхед, направляясь на север, к выезду из города. Фин смотрел в окно на детский парк, теннисные корты, лужайку для боулинга, стадион и площадку для гольфа на холме за ним. На другой стороне улицы магазинчики теснились под мансардными окнами верхних квартир. Казалось, он никуда не уезжал.

— В восьмидесятые по пятницам и субботам парни катались здесь на своих старых драндулетах.

— Они и сейчас катаются. Каждые выходные, как часы. Ездят караванами.

Фину стало жалко этих ребят. Всем им нечего или почти нечего делать; общество душит их в тисках безрадостной религии; их подстерегают безработица в период экономического спада, алкоголизм; да и уровень самоубийств здесь выше, чем в среднем по стране. Нынешние подростки, очевидно, хотят уехать отсюда так же сильно, как он сам восемнадцать лет назад.

Раньше на холме, за памятником героям войны, стоял старый сельский госпиталь. Теперь его заменила современная, хорошо оборудованная больница Западных островов, — оборудованная лучше, чем многие другие, которые обслуживают население городов на материке. При повороте на Маколей-роуд впереди обозначилось приземистое трехэтажное здание, построенное по периметру огромной парковки. У подножия холма Ганн повернул направо, к маленькой частной стоянке.

Профессор Ангус Уилсон уже ждал полицейских в морге. Очки он сдвинул вверх, на шапочку, а маску опустил ниже подбородка, так что его знаменитая жесткая борода цвета посеребренной медной проволоки красовалась у всех на виду. Патологоанатом был одет в зеленый хирургический костюм, халат с длинными рукавами и пластиковый фартук. На стол из нержавеющей стали он положил перед собой пластиковые нарукавники, хлопчатобумажные перчатки, перчатки из латекса и перчатку из стальной проволоки, которую надевал на нерабочую руку, чтобы защитить от пилы и скальпеля. Ему не терпелось начать работу.

— Да уж, вы чертовски вовремя! — Казалось, Уилсон раздражителен и эксцентричен: такой образ он долго культивировал, чтобы обеспечить себе возможность грубить; только этого все от него теперь и ждали. Однако при этом его зеленые глаза подмигивали, давая понять, что все это — игра.

— Ну, как поживаешь, чертяка? — Уилсон пожал руку Фину. — Снова тот же убийца?

— Мы надеялись, что это ты нам скажешь.

— Проклятое, богом забытое место! Я думал, что уж здесь-то смогу поесть свежей рыбы, и заказал вчера в отеле камбалу. И точно, она была свежая! Прямо из морозилки во фритюрницу. Так я могу ее и дома приготовить! — патологоанатом заметил Ганна и перегнулся через стол, чтобы достать папку у него из-под руки. — Это отчет и фотографии?

— Да, — полицейский протянул руку. — Сержант Джордж Ганн.

Однако профессор уже отвернулся, чтобы просмотреть отчет и разложить фотографии. Ганн застенчиво убрал руку.

— Шапочки, бахилы, очки, маски и халаты — в комнате врачей, это напротив.

— Мы должны все это надеть? — спросил Ганн. Фин подумал, что тот, возможно, давно не был на вскрытии.

— Нет! — Уилсон сердито развернулся к ним. — Соберите все это в кучу и подожгите! Естественно, это надо надеть. Конечно, если вы не хотите подхватить ВИЧ или еще какой-нибудь вирус, когда я вскрою череп вибрационной пилой, и костная пыль пойдет летать по комнате. Или можете постоять вон там, — он указал на большое окно, выходящее в коридор. — Но оттуда вы не услышите ни слова.

— Боже! — простонал Ганн, пока полицейские надевали защитное снаряжение. — А я плохо думал о старшем следователе!

Фин рассмеялся и сразу замер на месте. За сегодня он уже второй раз смеется, давно такого не случалось… На секунду он задумался.

— Все нормально. Ангус как брехливый пес: лает, да не кусает.

— Как бы бешенством не заразиться, если он меня укусит! — Ганн все еще переживал из-за резкой отповеди патологоанатома.

Когда они вернулись в морг, профессор уже разложил фотографии на всех поверхностях и взялся изучать одежду жертвы, расстелив на столе из нержавеющей стали толстый пергамент, чтобы отдельные волокна и высохшие частицы рвотных масс не потерялись. На убитом были флисовая куртка на молнии, белая рубашка и синие джинсы. Большие, бесформенные грязно-белые кроссовки стояли на краю стола. Патологоанатом уже надел защитные перчатки, взял в левую руку квадратную лупу и аккуратно перебирал щипцами засохшую на темно-синем флисе грязь.

— Ты не сказал мне, что убитый был моим тезкой.

— Никто не звал его «Ангус», — ответил Фин. — Все знали его как Ангела. Можно было послать ему письмо откуда угодно, написать на конверте: «Ангелу, Несс, остров Льюис», и письмо нашло бы его.

Сержант Ганн страшно удивился:

— Я не знал, что вы были знакомы, мистер Маклауд!

— Мы знаем друг друга со школы. Его младший брат учился в моем классе.

— Ангел… — профессор Уилсон не спускал глаз с щипцов. — А крылья у него есть?

— Это прозвище — насмешка.

— А! Возможно, это объясняет, почему его хотели убить.

— Возможно.

— Есть! Вот ты где, гад! — профессор распрямился и поднес щипцы к свету. В них было аккуратно зажато что-то, похожее на белую бусину.

— Что это? — спросил Ганн.

— Призрак! — Уилсон смотрел на них, ухмыляясь. — Призрак таблетки. Это одно из средств пролонгированного действия. Оболочка таких таблеток имеет много микропор, чтобы действующее вещество выделялось медленно. Эта таблетка пуста. Мы все время их видим: они остаются в желудке еще несколько часов после того, как сослужили свою службу.

— Это важно для нас? — спросил Фин.

— Может, да, а может, и нет. Но если убийцу действительно стошнило, таблетка расскажет о нем такое, чего мы иначе не узнали бы. Действующее вещество либо обнаружится при токсикологическом исследовании, либо нет. Но мы в любом случае выясним, что принимал убийца.

— А как?

Профессор поднес лупу к оболочке.

— Так этого не увидишь, но под микроскопом можно разглядеть цифры или буквы, выгравированные на поверхности, или даже фирменный знак производителя. Маркировку можно проверить в справочнике и найти нужное лекарство. Это займет время, но результат гарантирован, — Уилсон поместил «призрак таблетки» в пластиковый пакет для улик и тщательно закрыл его. — Вот какие мы теперь умные!

— А ДНК? — Фин рассматривал кусочки непереваренной пищи, приставшие к флисовой куртке, и не мог понять, что же это было. Похоже, что бы человек ни ел, возвращается это в виде овсянки с нарезанной морковью. — Образцы ДНК вы отсюда получите?

— Думаю, что да. В слюне точно будут клетки слизистой оболочки рта. ДНК берется из ядер клеток, выстилающих рот, пищевод или желудок. Они все время обновляются и всегда присутствуют в рвотных массах.

— А делать анализ будут долго? — спросил Ганн.

— Сегодня днем лаборатория получит образцы ДНК, потом экстракция, амплификация… Результат будет готов не позднее завтрашнего утра, — профессор поднес палец к губам. — Только никому не говорите! Иначе все станут требовать результаты побыстрее.

— Старший следователь говорил, что сравнивать с этой ДНК придется почти двести образцов.

— А! — Уилсон улыбнулся, и борода его встопорщилась. — Это потребует больше времени. И потом, мы пока не знаем: возможно, это рвотные массы убитого.

Два ассистента в белом, в больших желтых резиновых перчатках, вкатили тележку с телом из холодильной комнаты напротив и перенесли труп на стол для вскрытий. Ангел Макритчи был крупным мужчиной — крупнее, чем Фин его помнил, и фунтов на пятьдесят тяжелее; он мог бы украсить собой любую драку за мяч в регби. Густые черные волосы, которые он унаследовал от отца, стали редкими и почти полностью поседели. Бледная кожа покойника казалась восковой. Когда-то насмешливые губы и крепкие кулаки выглядели обескровленными, безжизненными. Они больше никому не могли причинить эмоциональной и физической боли, на которую были так щедры в школьные годы.

Фин глядел на покойного, стараясь оставаться бесстрастным, но даже в смерти Ангел заставлял его сжиматься и чувствовать тошноту от страха. Взгляд полицейского блуждал по чудовищном разрезу на животе Макритчи. Вздувшиеся, розово-коричневые петли тонкой кишки вывалились сквозь дыру в брюшной стенке. Их удерживала полоска жира, которая называлась «брыжейка» — это Фин помнил по вскрытию в Эдинбурге. В разрезе смутно виднелись контуры толстой кишки. Бедра убитого покрывала засохшая кровь и телесные жидкости. Маленький вялый пенис напоминал сушеную фигу. Фин обернулся и увидел: инспектор Ганн стоял у дальней стены, почти прижавшись к окну. Он был очень бледен.

Профессор Уилсон взял кровь из бедренных вен, а затем — пробу стекловидного тела глаз. Фину всегда было трудно смотреть, как игла входит в глазное яблоко. Глаза казались ему особенно уязвимыми.

Еле слышно бормоча в маленький диктофон, профессор осмотрел сначала ступни трупа, затем — ноги, отметив красно-фиолетовые синяки на коленях, и перешел к разрезу на животе.

— Хмм! Рана начинается в левой верхней части живота, заканчивается в нижней правой, а потом почти исчезает, превращаясь в царапину.

— Это важно? — спросил Фин.

Профессор выпрямился.

— Это означает, что лезвие, которым нанесли рану, прошло через живот справа налево, если смотреть глазами убийцы.

Инспектор внезапно понял.

— В Эдинбурге рана шла слева направо. Значит, первый убийца — правша, второй — левша?

— Этого мы определить не можем, Фин. Уж ты-то должен это знать! Можно по-разному ударить одной рукой. Ясно только, что раны разные, — Уилсон провел пальцем в латексной перчатке по верхнему краю раны, где кожа высохла и потемнела. — Тот убийца в Эдинбурге нанес более глубокую рану — брыжейка отделилась от забрюшинного пространства. Ты помнишь, тогда у жертвы между ног петлями висело фута три тонкой кишки. Петли были частично разрезаны и опорожнены. — Фин вспомнил, как пахло на месте преступления, как залитый кровью асфальт пятнали бледно-зеленые и желтые полосы. На вскрытии опорожненная тонкая кишка была темно-золотого цвета, а не розовая, как у Ангела. — Так, тут немного вылез сальник, тут поперечно-ободочная кишка… — Профессор тщательно измерил рану. — Двадцать пять с половиной сантиметров. По-моему, короче, чем в Эдинбурге, но это надо будет проверить. Да, и жертва гораздо толще — у убийцы была отличная мишень.

Затем Уилсон подверг внешнему осмотру ладони и руки трупа, отметив синяки на локтях. В руки, покрытые старыми шрамами, въелась нефть; патологоанатом соскреб немного черной субстанции из-под обкусанных ногтей.

— Любопытно! Непохоже, чтобы убитый пытался отразить нападение. Никаких следов борьбы: ни травм, ни кожи под ногтями…

Внимательное изучение грудной клетки также показало отсутствие травм. Однако на шее обнаружились синяки, такие же красно-фиолетовые, как на коленях и локтях. Ряд из четырех круглых синяков на левой стороне шеи, два из четырех — диаметром в полдюйма, и одна овальная отметина покрупнее справа.

— Такие следы могли оставить пальцы. Как видите, им соответствуют ссадины в форме полумесяцев — их оставили ногти убийцы. На вогнутой стороне собрались частички кожи, — профессор взглянул на Фина. — Любопытно, как мало нужно сил, чтобы задушить человека. Не надо прерывать дыхание, достаточно прекратить отток крови от головы. Чтобы перекрыть отводящие яремные вены, хватит всего четырех с половиной фунтов давления. А вот сонные артерии, которые несут кровь к голове, требуют уже около одиннадцати фунтов. Перекрыть позвоночные артерии — шестьдесят шесть фунтов, трахею — тридцать три. В этом случае на лице будут видны точечные кровоизлияния, — он поднял веки трупа. Чуть ниже на правом виске виднелся большой фиолетовый синяк. — Да, и вот здесь, на конъюнктиве. Это позволяет предположить, что смерть наступила в результате прекращения оттока крови.

Уилсон вернулся к шее.

— Здесь тоже нет указаний на то, что наш ангел боролся с убийцей. Если человек защищается, он может поцарапать собственную шею, пытаясь оторвать от нее руку убийцы, вот один из источников кожи под ногтями. А так характер травмы шеи, ее цвет говорят о том, что покойный почти наверняка был мертв, когда его повесили, — он перешел к скамье, на которой разложил фотографии. — А если посмотреть на лужу крови на полу и соотнести ее с тем, как кровь и жидкости стекали по телу, придется заключить, что Ангела выпотрошили, подвесив к балке, когда он был уже мертв. При нанесении раны кровь не находилась под давлением, иначе на полу были бы характерные брызги. Она просто вытекла из тела через разрез.

Ганн спросил:

— Значит, его задушили, потом мертвого подвесили к стропилам и выпотрошили?

— Пока я ничего не могу сказать! — терпением профессор не отличался. — Я просто думаю вслух. Господи, мы только начали это чертово вскрытие!

Ассистенты аккуратно перевернули тело, и жировые складки вокруг диафрагмы растеклись по холодной стали. Толстые дряблые ягодицы, все в ямочках, были сплошь покрыты кудрявыми черными волосами. Такие же росли вокруг шеи и плеч. Никаких повреждений, кроме как на шее, не было.

— Ну вот… — профессор в разочаровании покачал головой. — А я почти надеялся найти у него под лопатками крылья.

Он перешел к голове трупа и начал внимательно осматривать кожу, разделяя волосы, как будто искал вшей.

— Надеетесь вместо крыльев найти рога? — спросил Фин.

— А если найду, ты удивишься?

— Нет.

— Ага! — на этот раз Уилсон нашел нечто, что его не разочаровало. Он взял скальпель, очистил от волос участок кожи на затылке и показал красно-фиолетовое пятно размером с грецкий орех и овальную вмятину, которая пружинила под пальцами. Кожа на этом месте была повреждена, вокруг засохла кровь. — Ему размозжили череп!

— Кто-то ударил его сзади, — заметил Фин.

— Очень похоже. Синяки на коленях, локтях и лбу — от довольно жесткого падения. Судя по форме вмятины на черепе, били металлической трубой, бейсбольной битой — чем-то таким. Станет понятнее, когда вскроем череп.

Тело перевернули лицом вверх, голову уложили на металлический блок особой формы, и профессор Уилсон начал слой за слоем исследовать тело Ангела. Он сделал У-образный разрез — от плеч до грудины, затем вниз по центру груди и живота до лобка, чтобы можно было обнажить грудную клетку. Разрезал ребра специальными ножницами, потом вытащил грудину и обе половинки щита, который появился у человека в ходе эволюции для защиты уязвимых внутренних органов. Эти органы — сердце, легкие, печень, почки — по очереди удалялись из тела и взвешивались в другом конце комнаты. Все измерения записывались мелом на доске, а затем из органов брали образцы ткани на исследование.

Для человека своего возраста и веса Ангел был в среднем состоянии. Легкие потемнели от многих лет курения, просвет артерий сузился, но они пока еще пропускали кровь. Печень несла на себе следы злоупотребления алкоголем: ее бледный серо-коричневый цвет и узловатая структура говорили о начинающемся циррозе. Чтобы добраться до почек, профессору пришлось прорезать внушительный слой забрюшинного жира.

Скользкий, заполненный жидкостью желудок Уилсон опорожнил в миску из нержавеющей стали. Фин отшатнулся от запаха, а профессор, казалось, смаковал его. Он закрыл глаза и несколько раз втянул воздух, как собака.

— Карри! — сообщил он. — Возможно, бхуна из ягнятины, — глаза его засверкали, когда он заметил отвращение Фина.

— Он ел карри в «Балти Хаус» в Сторновэе около восьми вечера в субботу, — произнес Ганн вполголоса.

— Хм! Вчера мне тоже стоило заказать карри.

Фин с неудовольствием вдохнул.

— Еще и алкоголем пахнет.

— Свидетели говорят, он выпил прилично пива в клубе Кробоста, когда вернулся из города.

— Ну, — начал профессор, — я бы сказал, что содержимое его желудка в основном не тронуто. Частично переварено. Остатков лекарственных средств не обнаружено. Присутствует запах этанола. Какой бы идиотский коктейль из карри и спиртного он ни потребил, обратно он его не выдал. Так что теперь мы можем утверждать, что рвотные массы, найденные на одежде жертвы, принадлежат убийце.

Затем Уилсон начал отделять кишки от слоя жира, разворачивать и продольно разрезать с помощью ножниц. Запах экскрементов был невыносим: Фин с трудом сдержал тошноту. Ганн сдавленно охнул; Фин обернулся и увидел, что тот крепко зажал рукой рот и нос.

Наконец патологоанатом поместил препарированный кишечник в емкость и убрал.

— Ничего интересного, — сообщил он. Затем отогнул лоскут кожи, освободившийся при У-образном разрезе, на лицо, чтобы осмотреть повреждения, нанесенные костям и хрящам при удушении. Впрочем, сразу стало понятно, что шея сломана не была.

После этого Уилсон сделал надрез на задней части головы, от одного уха до другого, и снял с убитого скальп, обнажив череп. Он отодвинул Фина от стола, один из ассистентов подошел с вибрационной пилой, надрезал по кругу верхушку черепа, вытащил мозг и поместил в очередную емкость из нержавеющей стали. Профессор осмотрел череп и с удовлетворением кивнул.

— Как я и думал! Над левой теменной костью подапоневротическое кровоизлияние, два с половиной на три с половиной сантиметра, что по размеру примерно совпадает с повреждениями скальпа. Да, еще небольшое глубокое субдуральное кровоизлияние. Теменная кость сломана в том же месте, что подтверждает мою гипотезу. Нашего Ангела ударили сзади металлической трубой, бейсбольной битой или чем-то подобным. Если он и не потерял сознание, то сопротивляться точно был не способен.

Фин прошел к скамье, где Уилсон разложил фотографии, сделанные на месте преступления. Казалось, освещением эллинга занимался какой-то не в меру ретивый театральный режиссер. Все цвета выглядели дикими, зловещими; высохшая кровь напоминала ржавчину. Подвешенный Ангел казался неправдоподобно большим, весь в складках бело-синей плоти. Петли кишки, вылезшей из распоротого живота, были похожи на муляж. Все вместе здорово смахивало на малобюджетный фильм шестидесятых годов.

Фин начал понимать, как Ангел провел последние часы. Он съездил в Сторновэй поесть карри, потом вернулся в Несс и выпил несколько пинт в клубе Кробоста. Макритчи либо встретился с убийцей в эллинге Порт-оф-Несса, либо пошел с ним туда, непонятно, впрочем, зачем. Он хорошо знал убийцу или, во всяком случае, ни в чем его не подозревал, так как повернулся к нему спиной и дал возможность напасть на себя сзади. Он потерял сознание от удара по голове, затем его перевернули на спину и задушили. Убийца был в состоянии сильного нервного напряжения, адреналин бурлил у него в крови. Его даже стошнило на жертву, однако это не помешало ему раздеть убитого. Это заняло некоторое время и было нелегким делом, учитывая, что тот весил фунтов двести пятьдесят. Что еще более удивительно, убийца смог обвязать вокруг шеи Ангела веревку и подвесить на балку так, чтобы от его ног до земли оставалось как минимум шесть футов. Это кое-что говорило об убийце: это был сильный человек — и очень решительный, раз даже дурнота не остановила его. Чем дольше он возился с телом, тем больше становился риск, что его поймают. Злодей должен был знать, что в эллинг субботними вечерами бегают юные любовники, и его могут обнаружить в любой момент. И все же простого убийства ему оказалось недостаточно: он раздел Ангела, подвесил на веревке и вспорол ему живот. Все это было делом долгим и грязным; при мыслях об этом Фину стало неуютно. Он повернулся к Уилсону:

— Как это соотносится с убийством на Лейт-Уок? Что скажешь — убийца был один и тот же?

Профессор сдвинул очки на лоб, а маску опустил на шею, освободив бороду.

— Ну ты же понимаешь, Фин. Патологоанатомы не дают прямых ответов, и я не отступлю от традиции, — он вздохнул. — С одной стороны, почерк очень похож. На обоих мужчин напали сзади, ударили по голове, лишили сознания и задушили. Обоих нашли голыми, подвешенными за шею; обоим выпустили кишки. Однако есть разница в глубине и угле нанесения раны. Убийца Ангела настолько разволновался, что его стошнило прямо на жертву. Мы не знаем, случилось ли такое в Эдинбурге: одежду жертвы мы так и не нашли, а на теле рвотных масс не было. Однако на нем обнаружились волокна от ковра. Возможно, беднягу убили в другом месте, а потом притащили на Лейт-Уок и вывесили на всеобщее обозрение. В Эдинбурге было заметно меньше крови, а значит, между смертью и потрошением жертвы могло пройти какое-то время, — профессор начал «собирать» труп на столе перед собой. — Понимаешь, обстоятельства настолько различны, что детали убийства тоже должны различаться. Так что без явных доказательств невозможно понять, один и тот же человек совершил эти убийства или нет. Их ритуальный характер наводит на мысль, что убийца один. Но с другой стороны, детали убийства на Лейт-Уок широко освещались в самых разных СМИ. Так что если кто-то хотел скопировать убийство, он легко мог это сделать.

— Но зачем кому-то это делать? — спросил Ганн. Он выглядел уже не таким зеленым.

— Я патологоанатом, а не психиатр, — профессор одарил сержанта ледяным взглядом, прежде чем обернуться к Фину. — Я возьму соскобы с кожи, и мы посмотрим, что покажет токсикологический анализ. Только не ожидай от меня слишком многого.

III

Дорога на Барвас, петляя, покидала Сторновэй. Позади оставались замечательные виды на Колль, Лох-а-Туат и Пойнт; солнце сверкало на поверхности бухты, рваные облака пытались догнать свои тени на темно-синей поверхности воды. Впереди лежали двенадцать миль скучного болотного пейзажа. Дорога постепенно распрямлялась и вела на северо-запад, в крошечный поселок Барвас на западном побережье. Тоскливые окрестности способны были в один миг преобразиться под лучами солнца. Фин хорошо знал эту дорогу, видел ее во все времена года и не уставал удивляться тому, как по-разному выглядят бесконечные акры торфяных болот в зависимости от месяца, часа или даже минуты. Мертвое соломенное поле зимой; ковер маленьких белых цветов весной; яркие оттенки пурпура летом. Справа от дороги небо потемнело, где-то в центральных районах острова шел дождь. Слева небо почти очистилось, землю освещало летнее солнце, и вдалеке виднелись бледные контуры гор Харриса. Фин забыл, какое огромное здесь небо.

Он и Ганн ехали молча, у обоих перед глазами стояли картины вскрытия. Вряд ли существует лучшее напоминание о собственной смертности, чем возможность посмотреть на другого человека, распростертого на столе в морге.

Примерно на середине пути дорога уходила вниз, затем поднималась на холм, с которого был хорошо видно, как Атлантический океан обрушивает свой гнев на хрупкую береговую линию острова. В низине, ярдах в ста от северного края дороги, стоял маленький каменный дом с ярко-зеленой жестяной крышей. Такие пастушьи хижины были повсюду на острове. Местные фермеры использовали их как летние дома, когда отгоняли свои стада вглубь острова, где трава получше. Большинство таких домов давно пришло в упадок. Фин видел зеленую крышу на болоте Барваса каждый понедельник по пути в школьное общежитие в Сторновэе и каждую пятницу по дороге домой, в любую погоду. И часто, как сегодня, этот дом с юга освещало солнце, и он ярко выделялся на фоне чернеющего на севере неба. Любой мужчина, женщина и ребенок на острове узнали бы его. Для Фина летний домик имел особое значение, и сейчас этот пейзаж заставил его вспомнить о боли, которую он давно забыл или, по крайней мере, спрятал в темном углу памяти, куда не собирался заглядывать. Все эти воспоминания он загнал поглубже или выбросил, как старые детские вещи, еще двадцать лет назад, когда стал взрослым. Но полицейский понимал: пока он на острове, избежать подобных воспоминаний будет невозможно.

Поездка на западный берег завела его еще дальше в прошлое. Ганн вел машину, а Фин тихо сидел на пассажирском месте. Длинные отрезки пустой дороги соединяли открытые всем ветрам поселки, выстроенные вокруг церквей различных конфессий. Церковь Шотландии, Объединенная свободная церковь Шотландии, Свободная церковь Шотландии, Новая свободная церковь Шотландии… «Маленькие свободные церкви», как их называли во всем мире. Каждая отделялась от предыдущей и становилась источником ненависти и недоверия к своей предшественнице. Лучшее доказательство того, что люди не способны договориться! Фин смотрел, как деревни проносятся мимо, будто фото на страницах старого семейного альбома. Солнце болезненно резко высвечивало каждый дом, каждый столб и травинку. Нигде не было ни души, только иногда на дороге, у деревенского магазина или на заправке виднелись машины. Крохотные поселковые начальные школы тоже были закрыты: летние каникулы еще не закончились. Фин подумал о том, где сейчас дети. Справа в туманную бесконечность уходило торфяное болото, посреди которого только овцы сопротивлялись силе атлантических ветров. Слева сама Атлантика, как и всегда, катила волны к пляжам и бухтам, разбивая белую пену о темный гнейс — древнейший камень на Земле. На горизонте, словно мираж, виднелся силуэт танкера.

В Кроссе Фин увидел, что дерево, когда-то росшее у гостиницы «Кросс Инн», срубили. Пропала местная достопримечательность, единственное дерево западного побережья. Деревня без него казалась обнаженной. Свободная церковь Кросса, здание из темного гранита, по-прежнему возвышалась над домами упрямых жителей острова, которые назло стихиям ставили двойные оконные рамы. Иногда на их молитвы даже отвечали. Наступал такой день, как сегодня: ветер стихал, и небо пропускало к земле немного солнца, чтобы смягчить холод. Даже в тяжелой жизни на острове бывают приятные моменты.

Недалеко от церкви дорога шла по возвышенности, и полицейским открылся вид на северную оконечность острова. Коньки крыш блестели на солнце вдоль всего восточного горизонта между развалинами старых «черных домов». Фин увидел знакомую низину, в которой у дороги располагалась деревня Кробост, и очертания церкви, построенной, чтобы показать жителям Кросса, что в Кробосте живут столь же набожные люди.

Дорога вела через Свэйнбост и Лайонел к деревушке Порт-оф-Несс, мимо однополоски, которая уходила на Кробост и Мелнес. Там дорога заканчивалась, и утесы образовывали природную бухту на северо-западной оконечности пустынного золотого пляжа длиной полмили. Люди доработали это творение природы, построив волнорез. Когда-то по этой гавани взад-вперед сновали траулеры и рыбацкие лодки. Но природа отомстила людям: разрушила волнорез с одного конца — огромные опоры из камня и бетона не смогли устоять перед постоянным натиском моря. Теперь бухта практически опустела, в нее заходили только маленькие лодки, ялики и боты.

Ганн припарковал машину у «Оушен-Виллы», напротив дороги. Желто-черная полицейская лента билась на ветру. Дежурный полицейский прислонился к стене обзорной галереи и курил; при виде Ганна он поспешно выбросил сигарету. Какой-то шутник стер часть надписи «К берегу» на указателе, который смотрел в сторону гавани: получилось «К б…». Фин решил, что это намек на всех тех девушек-подростков, которые теряли девственность в эллинге, где субботним вечером умер Ангел.

Полицейские перешагнули через ленту и направились по извилистой дорожке к бухте. Шел прилив, зеленая вода заливала желтый песок. На причале рядом с ботом и парой яликов были свалены корзины для рыбы, зеленые сети, розовые и желтые буйки. Лодка побольше, вытащенная из воды, лежала на песке, накренившись под опасным углом.

Эллинг оказался таким, каким Фин его помнил: зеленая крыша из гофрированного железа, белые стены. Открытая правая сторона, два крошечных окошка в дальней стене выходят на пляж. Слева — две большие деревянные двери: одна закрыта, вторая полуоткрыта, внутри — лодка на прицепе. Внутри эллинга тоже была желто-черная лента. Полицейские вошли в полутьму левой части домика. На полу все еще оставались пятна крови Ангела, запах смерти перекрывал вонь солярки и морской воды. На деревянной поперечной балке под потолком виднелась глубокая выемка, оставленная веревкой, на которой убийца подвесил Макритчи. Стены заглушали шум моря и ветра, но не полностью. Выглянув в окно, Фин увидел, что начался отлив: морская вода откатывалась назад по гладкому песку.

За исключением пятен крови, бетонный пол был неестественно чист. Весь мусор аккуратно собрали люди в защитных костюмах для дальнейшего исследования. На стенах красовались граффити целого поколения: актуальные высказывания («Мердо — Гомик», «Анна любит Дональда») и вечная классика («В жопу Папу!»). От этих надписей на Фина напала тоска. Он вышел в открытую часть эллинга и глубоко вздохнул. Со стропил свисали грубо сделанные качели: две доски связали оранжевой веревкой, чтобы получилось сиденье. Такой же оранжевой веревкой, на которой в соседнем помещении повесили Ангела. Фин понял, что Ганн подошел и стоит у него за плечом, и спросил не поворачиваясь:

— Мы знаем, почему кто-то хотел его убить?

— Врагов у него было много, мистер Маклауд. Уж вы-то должны это знать. В Кробосте выросло целое поколение мужчин, которым Ангел Макритчи или его брат успели насолить.

— Ну да, — Фин сплюнул на пол, как будто во рту от воспоминаний появился горький привкус. — Я один из них, — он повернулся к Ганну и улыбнулся. — Возможно, вам стоит меня спросить, где я был в субботу вечером.

Ганн приподнял бровь:

— Возможно, стоит, мистер Маклауд.

— Вы не против пройтись по пляжу, Джордж? Я давно здесь не был.

Пляж отгораживали низкие, осыпающиеся утесы всего футов тридцать в высоту. Ближе к морю песок уступал место скалистым выступам, которые робко уходили в воду, как будто проверяли: не слишком ли холодная? Верхушки утесов, гнездящихся группами по всей бухте, были едва видны над волнами. Мальчиком Фин торчал на этом пляже часами: ловил крабов в лужах на скалах, лазал по утесам, собирал выброшенные морем предметы. Сейчас он и Ганн оставляли следы на девственно чистом песке.

— Вообще-то, — сказал Фин, — обида за то, что двадцать пять лет назад тебя дразнили в школе, — не мотив для убийства.

— Зуб на него имели не только бывшие однокашники, мистер Маклауд.

— А кто еще, Джордж?

— Например, у нас в Сторновэе на него зарегистрированы две необычные жалобы — нападение и домогательство. Теоретически мы их до сих пор расследуем.

Фин удивился только факту наличия жалоб.

— Может, конечно, он изменился… А вообще, с тех пор как я знал Ангела Макритчи, он всегда дрался. Но такие дела всегда как-то решались — кулаками на парковке или за пинтой пива в баре. Никто не шел в полицию.

— Жаловался на него не местный. Он даже не с острова! И Ангел избил его, в этом нет сомнений. Просто никто не признается, что видел это.

— А что случилось?

— Это какой-то борец за права животных из Эдинбурга, зовут его Крис Адамс. Директор по мероприятиям группы «Союзники животных».

Фин хмыкнул:

— И что он здесь делал? Защищал овец от вечерних приставаний по пятницам?

Ганн рассмеялся:

— Борцы за права животных здесь не помогут, мистер Маклауд. — Его улыбка погасла. — Он приехал — и все еще здесь, — потому что хочет остановить поход за гугой в этом году.

Фин присвистнул.

— О боже!

Об этом он не вспоминал уже много лет. «Гуга» в переводе с гэльского — молодая особь олуши. Этих птиц жители Кробоста добывали каждый год в августе во время двухнедельной поездки на скалистый островок в пятидесяти милях на северо-запад от Льюиса. Островок назывался Ан-Скерр, или попросту Скала — триста футов сотрясаемых прибоем скал, встающих из вод северного океана. В августе все скалы были усеяны гнездами олуш и их птенцами. Это одна из самых крупных колоний олуш в мире. Жители Несса совершали сюда ежегодные паломничества более четырехсот лет. Раньше они проделывали путь по бушующему морю в открытых лодках, в наши дни их возил траулер. Двенадцать мужчин из Кробоста, единственной деревни Несса, которая все еще поддерживала старинную традицию, четырнадцать дней жили буквально на скалах. Они карабкались по ним в любую непогоду и рисковали жизнью, ставя силки и убивая тысячи молодых птиц. Когда-то это делалось из необходимости: мужчинам нужно было кормить семьи. Теперь гуга стала деликатесом, который высоко ценится на острове. Существовал особый акт парламента — поправка к акту о защите птиц, принятая в палате общин в 1954 году. Этот акт ограничивал число убитых птиц двумя тысячами в год. Теперь мясо гуги можно попробовать только при большой удаче или при наличии больших связей.

Фин до сих пор помнил слегка маслянистый вкус этого мяса — так отчетливо, что у него мигом потекли слюни, как только он об этом подумал. Мясо гуги держали в соли, а потом варили; оно было похоже на утиное, но имело легкий рыбный привкус. Кто-то называл это модной привычкой, но Фин с этим вырос. Гуга была сезонным лакомством. За два месяца до того, как мужчины уходили на Скерр, он начинал предвкушать его; точно так же он предвкушал богатый вкус дикого лосося перед сезоном его добычи. Отец Фина всегда доставал одну-две птицы, и семья лакомилась ими в первую же неделю. Кто-то хранил мясо гуги в бочонках с соленой водой и ел целый год, но так оно, на взгляд Фина, получалось с душком, а соль обжигала рот. Он любил свежую гугу, только что со скалы. Ее ели с картофелем и запивали молоком.

— А вы пробовали гугу? — спросил Фин у Ганна.

— Ага. Моя мать знает людей из Несса, так что мы достаем по птице каждый год.

— А эти «Союзники животных» хотят запретить поездку?

— Ну да.

— Ангел часто бывал на Скале, да? — Фин вспомнил, что единственный раз, когда он сам оказался среди двенадцати мужчин из Кробоста, Ангел плыл на Скалу уже второй раз. Над инспектором словно сгустилась тень.

— Верно. Он там готовил.

— Вряд ли он погладил бы по головке тех активистов?

— Конечно. И он был не один такой. Поэтому мы не нашли свидетелей драки.

— Ангел сильно избил этого… Адамса?

— Синяки по всему лицу и телу, пара сломанных ребер. Ничего серьезного, но мальчишка это запомнит.

— А почему он еще здесь?

— Все-таки надеется не дать траулеру выйти в море. Вот идиот! Активисты из «Союзников животных» прибывают завтра на пароме.

— Когда наши отправляются на Скерр? — Фин произнес это название, и по телу его тут же пробежала легкая дрожь.

— Через пару дней. Зависит от погоды.

Полицейские дошли до дальнего конца пляжа, и Фин начал карабкаться на утесы.

— У меня обувь неподходящая, мистер Маклауд! — Ганн опасно поскользнулся на черных камнях.

— Я знаю, как забраться на самый верх, — сообщил Финн. — Идем! Это не трудно.

И Ганн полез за ним, почти на четвереньках. Они преодолели узкую осыпь, которая вела к естественным ступеням неровного камня. Эти ступени и привели их на вершину. Отсюда открывался вид на махер и домики Кробоста, разбросанные в низине у дороги. Центром поселка оставалось угрюмое здание Свободной церкви, где Фин ребенком провел столько холодных и скучных воскресений. Небо за ней заполнили черные дождевые тучи, в воздухе запахло дождем, совсем как тогда, в детстве. Подъем на утесы взбодрил его, и порывы ледяного ветра доставляли удовольствие. Все мысли о Скерре вылетели из головы. Ганн запыхался и озабоченно взирал на поцарапанные черные туфли.

— Давно я так не лазал, — сказал Фин.

— Я из города, мистер Маклауд, — еле выговорил сержант. — Я вообще никогда так не лазал.

Инспектор улыбнулся:

— Это полезно, Джордж. — Ему давно не было так хорошо. — Думаете, этот борец за права животных убил Ангела Макритчи за то, что тот его избил?

— Вряд ли. Не такой он человек. Он довольно… — Ганн поискал нужное слово. — Хрупкий. Понимаете? — Финн задумчиво кивнул. — Но я за время службы понял, что самые ужасные преступления совершают вполне обычные люди.

— К тому же он из Эдинбурга… — Фин задумался. — Кто-нибудь проверял, есть ли у него алиби на момент убийства в Лейт-Уок?

— Нет, сэр.

— Это может быть интересно. Проверка ДНК может исключить его из списка подозреваемых, но это займет пару дней. Вероятно, мне стоит с ним поговорить.

— Он живет в пансионе «Парк Гест Хаус» в городе, мистер Маклауд. Похоже, бюджет у «Союзников животных» не слишком большой. Старший инспектор Смит велел Адамсу не покидать остров.

Полицейские направились к дороге, перед ними разбегались овцы. Фин снова повысил голос, чтобы собеседник расслышал его в шуме ветра:

— А домогательство? Это что за история?

— Девушка шестнадцати лет обвинила его в изнасиловании.

— А он ее насиловал?

Финн пожал плечами.

— В таких делах очень трудно получить доказательства для того, чтобы открыть дело.

— Шестнадцатилетняя девушка не могла сделать с Макритчи того, что сотворил его убийца.

— Верно, мистер Маклауд. Зато ее отец вполне мог.

Фин остановился на полушаге.

— А кто ее отец?

Ганн кивнул на церковь вдалеке:

— Преподобный Дональд Мюррей.

Глава четвертая

До ночи Гая Фокса оставалось три дня. Мы собрали целую кучу старых покрышек и с нетерпением ожидали, когда разожгут самый большой в Нессе костер. Такие кострища устраивали во всех деревнях, и каждая стремилась перещеголять все остальные. В те дни мы воспринимали эти «состязания» очень серьезно. Мне было тринадцать, и я учился в шестом классе школы Кробоста. Экзамены в конце этого года должны были во многом определить мою дальнейшую судьбу, а это кажется огромной ответственностью, когда тебе тринадцать.

Если бы я сдал экзамены успешно, то смог бы пойти в школу «Николсон» в Сторновэе, а доучившись там, сдать выпускные и вступительные экзамены и поступить в университет — получить возможность сбежать отсюда.

А если бы я провалился на этих экзаменах, то попал бы в школу замка Льюс, которая в те времена все еще находилась в самом замке. Правда, тогда мое образование было бы профессиональным: школа славилась тем, что выпускала первоклассных моряков. Но я не хотел уходить в море, не хотел учиться ремеслу и прозябать на какой-нибудь судостроительной верфи. Так случилось с моим отцом, когда рыбная ловля больше не обеспечивала ему нормальный доход.

Проблема была в том, что учился я не так уж хорошо. Ведь жизнь тринадцатилетнего полна соблазнов, как праздничная ночь, в которую жгут костры. К тому времени я уже пять лет жил с теткой, заставлявшей меня полоть огород, нарезать торф, ухаживать за овцами, сгребать сено. Ее не интересовали мои школьные успехи. А в моем возрасте было не так-то просто заставить себя корпеть над скучным учебником истории или математическими уравнениями.

Как раз тогда отец Артэра пришел к тетке и предложил учить меня. Та назвала его сумасшедшим: она не может себе позволить платить за частные уроки. Он же сказал, что ей и не придется этого делать: ведь он уже учит Артэра, и я не стану для него обузой. Кроме этого, он добавил (я знаю это, потому что тетка позже пересказала мне все слово в слово с немалой долей скептицизма), что верит в мои способности, пока еще просто не реализованные. И что он уверен: если направить меня по верному пути, я смогу не только сдать экзамены и поступить в «Николсон», но и, возможно, даже в университет.

Вот так я и оказался в тот вечер в доме Артэра, за партой в маленькой задней комнате, которую его отец любил называть своим кабинетом. Одна из ее стен была полностью закрыта полками, прогибавшимися под весом книг. Сотен книг. Мне, помнится, было любопытно, как вообще может один человек прочитать столько книг за свою жизнь. Рабочий стол мистера Макиннеса был из красного дерева, со столешницей, покрытой зеленой тисненой кожей. Стол вместе с таким же стулом стоял у стены, напротив книжных полок. Еще в комнате было большое уютное кресло для чтения и кофейный столик со стоящей на нем лампой, а из окна открывался вид на море. Мы с Артэром обычно учились за складным карточным столиком, который мистер Макиннес ставил посреди комнаты. Мы сидели на жестких стульях, спиной к окну, чтобы не отвлекаться на то, что происходит снаружи. Иногда мы занимались вместе, обычно математикой, но чаще всего раздельно, ведь мальчишки обычно подначивают друг друга и не могут сосредоточиться.

Сейчас я уже не помню, чему именно учился долгими зимними вечерами и ранними весенними утрами, помню только, что мне это не нравилось. Забавно, что в памяти всплывают разные мелочи. Например, шоколадно-коричневый цвет войлока, который покрывал карточный столик, и тусклое, но четкое кофейное пятно на нем, похожее очертаниями на Кипр. Или старый коричневый водяной подтек в углу на потолке, напоминавший мне летящую олушу, и трещину в штукатурке, которая пересекла подтек, карниз, а затем скрывалась за рельефными кремовыми обоями. А еще помню трещину в оконном стекле, которую видел, украдкой бросая взгляды на тот, уличный, мир. И запах табачного дыма, который всегда витал вокруг отца Артэра хоть и не помню, чтобы он когда-нибудь курил.

Мистер Макиннес был высоким худым мужчиной на добрых десять лет старше моего отца. Я думаю, семидесятые стали для него тем временем, когда он осознал, что не молод. Впрочем, в восьмидесятых он продолжал носить уже немодную тогда прическу. Странно, как люди иногда попадают в своеобразную временную петлю: они всю жизнь цепляются за взрастившие их времена — те же прически, стиль в одежде и музыкальные предпочтения, хотя мир вокруг них изменился до неузнаваемости. Моя тетка жила шестидесятыми: тиковая мебель, лиловые ковры, оранжевая краска, The Beatles. Мистер Макиннес слушал The Eagles. Я хорошо помню Tequila Sunrise, New Kids In Town и Life In The Fast Lane.

Мой преподаватель не был тщедушным, как положено человеку науки; напротив, он был статным мужчиной, любил ходить под парусом и был одним из завсегдатаев ежегодных походов на Ан-Скерр за птенцами олуши. Он был недоволен мною в тот вечер, потому что я никак не мог сосредоточиться. Когда я пришел, Артэра просто распирало от желания что-то мне рассказать, но его отец быстро проводил меня в заднюю комнату и велел сыну успокоиться. Что бы там ни случилось, это может подождать до конца занятий. Я прямо-таки чувствовал нетерпение Артэра, поджидавшего меня за дверью. Мистер Макиннес, осознав в конце концов, что ведет заведомо проигрышный бой, отпустил меня пораньше.

Артэр едва дождался окончания моих занятий. Выбравшись из дома, мы поспешно двинулись по главной дороге, ведущей к скрытым в темноте воротам. Ночь была леденяще холодной, а чернильно-черное небо усыпано звездами, похожими на вкрапления драгоценных камней. Погода стояла безветренная, и густой белый иней уже начал пылью ложиться на вересковую пустошь. Он сверкал под светом осенней луны, бросавшей лучи на необычайно неподвижное, словно застывшее море. Говорили, что такая погода продлится на Гебридах еще несколько дней. Идеальная ночь для костров. Я слышал взволнованное дыхание Артэра. Он стал крупным и сильным малым, выше меня ростом, но его астма порой все еще напоминала о себе. Он глубоко затянулся из своего ингалятора:

— У ребят из Свэйнбоста есть тракторная шина, а она больше шести футов в диаметре!

— Вот черт! — выругался я. Такая покрышка будет гореть гораздо лучше того, что имелось у нас. Мы собрали больше дюжины шин и камер, но все они были автомобильные или велосипедные. А ведь мальчишки Свэйнбоста наверняка запаслись чем-то таким же. — Где они ее взяли?

— Какая разница? Главное, что она у них есть, и костер у них выйдет гораздо лучше нашего, — он замолчал, высматривая разочарование в моих глазах. — Может быть.

Я нахмурился:

— Что ты имеешь в виду под «может быть»?

Артэр заговорщицки смотрел на меня:

— Они не в курсе, что мы знаем об их находке. Они просто спрятали ее где-то до праздника.

По-моему, я переусердствовал с учебой в тот вечер, потому что никак не мог понять, к чему он клонит:

— И что?

— Они думают, что если мы узнаем, то постараемся навредить им.

Я уже начинал замерзать:

— Ну ладно, мы знаем. Но я все равно не понимаю, что мы вообще можем сделать с тракторной шиной.

— В том-то и дело! Мы и не будем ничего с ней делать, — глаза Артэра возбужденно блестели. — Мы ее украдем.

Я был захвачен врасплох:

— Чья это идея?

— Дональда Мюррея, — сказал Артэр. — У него есть план.

К обеду следующего дня толстый слой изморози все еще покрывал землю. Все ребята высыпали на игровую площадку, где стояло с полдюжины ледяных горок. Лучшая располагалась в самом дальнем от ворот конце площадки: там заасфальтированный участок спускался прямо к сточной канаве. Эта горка была добрых пятнадцать футов в длину: надо только хорошенько разогнаться, а дальше можно положиться на силу тяготения. Только нужно успеть вовремя отпрыгнуть в сторону, чтобы не оказаться в канаве.

Мне не терпелось занять место в очереди и тоже прокатиться, но Дональд Мюррей созвал всех мальчишек Кробоста на совещание. Мы столпились около технического блока и могли лишь с завистью поглядывать издалека на катающихся.

Дональд был высоким, нескладным, но симпатичным мальчиком с копной песочных волос, спадающих на лоб. Все девчонки кокетничали с ним, но его это абсолютно не волновало. Он был прирожденным лидером, и если ты был с ним, то мог не бояться братьев Макритчи. Ангел к тому времени окончил школу Кробоста и получал профессиональное образование в замке Льюс. А вот Рыжий Мердо был по-прежнему здесь и представлял собой реальную угрозу.

Изначально Дональд пользовался авторитетом просто потому, что все боялись его отца. То есть все, кроме самого Дональда. Пасторы тогда еще обладали значительным весом в обществе, поэтому жителям Койньях Мюррей казался грозным. Койньях — гэльский вариант имени Кеннет, и хотя по документам во главе прихода стоял Кеннет Мюррей, все знали его как Койньяха. Впрочем, обращались к нему только «мистер» или «преподобный Мюррей». Мы всегда воображали, что жена тоже зовет его «преподобный». Даже в постели.

Дональд, правда, называл отца не иначе, как «старый ублюдок». Он постоянно спорил с ним, отказывался ходить на воскресные службы и в конце концов добился того, что по воскресеньям его начали запирать дома.

Одним субботним вечером мы устроили вечеринку у кого-то, чьи родители уехали на свадьбу в Сторновэй, и решили остаться там на ночь, чтобы не рисковать и не вести машину в нетрезвом виде. Было не очень поздно, где-то половина одиннадцатого, когда дверь распахнулась, а на пороге, как ангел мщения, сошедший с небес покарать грешников, появился Койньях Мюррей. Конечно, половина из нас пила или курила. Включая девушек, которые тоже там присутствовали. Койньях рвал и метал: он обязательно поговорит с родителями каждого из нас. Неужели мы не знаем, что сегодня канун Божьего Дня и дети нашего возраста должны уже быть дома в кроватях? Мы были испуганы. Все, кроме Дональда. Он остался на том же месте: развалившись на диване с банкой пива в руке. И естественно, это именно за ним и пришел на самом деле преподобный. Он обвиняюще указал на сына пальцем и велел ему собираться. Но Дональд так и остался сидеть на месте, вызывающе глядя на отца. А потом шокировал нас окончательно, велев ему убираться прочь. После этого воцарилась такая тишина, что, казалось, можно было бы услышать, как в Сторновэе падает булавка.

Красный от гнева и унижения, Койньях Мюррей подошел к Дональду и выбил банку из его руки. Пиво разлилось повсюду, но никто не двинулся с места и не заговорил. Даже Койньях. Кроме духовной власти, которую давал ему сан, он обладал еще и недюжинной физической силой. Преподобный за шиворот стащил Дональда с дивана и увел в ночь. Это была потрясающая демонстрация силы, подавляющей любое неповиновение. Никто из нас не хотел бы оказаться на месте Дональда, когда они с отцом вернутся домой.

Верный своему слову, преподобный навестил родителей всех, кто был в доме в ту ночь. Все были наказаны. Все, кроме меня. Моя тетка была крайне эксцентричной особой, поэтому для нашей богобоязненной общины ее истовый атеизм казался вполне естественным. Не так цветисто, как Дональд, но и не стесняясь в выражениях, она высказала пастору, куда он может засунуть свое лицемерное возмущение. Тот пригрозил, что она окажется в аду.

— Значит, там и увидимся, — парировала тетка, прежде чем захлопнуть за ним дверь. Думаю, что свое презрение к церкви я перенял от нее.

Так что легендарный авторитет Дональда был по большому счету его собственной заслугой. Он появился не благодаря положению отца, а, скорее, вопреки ему. Дональд первым из нашего класса начал курить и пить. Он был первым среди моих ровесников, кого я видел пьяным. Впрочем, у него имелись и достоинства: у него были способности к спорту, он занимал второе место по успеваемости и классе и если не физически, то интеллектуально заметно превосходил Рыжего Мердо. Мердо знал это и поэтому обходил его стороной.

В тот день на площадке нас было шестеро: Дональд, я, Артэр, пара мальчишек с другого конца деревни — Йен и Шоуни — и Калум Макдональд. Мне всегда было жалко Калума, ведь он был мельче и тише всех нас. Он хорошо рисовал, любил кельтскую музыку и играл на кларсэк — маленькой кельтской арфе — в школьном оркестре. И еще его безжалостно травили Рыжий Мердо и его банда. Он никогда ничего не говорил и не жаловался, но я представлял, как он плачет в подушку по ночам. Оторвавшись от созерцания горки в дальнем углу площадки, я сосредоточился на плане ночного рейда в Свэйнбост.

— Значит, — говорил Дональд, — встречаемся в конце кладбищенской дороги со стороны Свэйнбоста сегодня в час ночи.

— А как выбраться из дому, чтобы нас не поймали? — Глаза Калума были широко раскрыты и полны тревоги.

— Это уже твои проблемы, — Дональд был не склонен к сочувствию. — Если кто-то не хочет идти, это его дело, — он остановился, чтобы дать желающим шанс уйти. Остались все. — Отлично. Примерно в ста ярдах вниз по кладбищенской дороге стоит старый дом с жестяной крышей. Его в основном используют для хранения сельскохозяйственной утвари, поэтому на двери висит замок. Вот там-то они и спрятали шину.

— Откуда ты все это узнал? — спросил Шоуни.

Дональд ухмыльнулся:

— Я знаю девчонку из Свэйнбоста. Она не очень ладит с братом.

Мы все закивали: никто не был удивлен, что он знаком с девочкой из Свэйнбоста. Каждый подумал, что это хороший шанс для Дональда «узнать» ее и в библейском смысле.

— Что, черт возьми, тут происходит? — Рыжий Мердо протиснулся в центр нашего кружка. За ним шли все те же двое мальчишек, что примкнули к нему в самый первый день занятий много лет назад. Один из них был страшно прыщавый: при взгляде на него глаза тонули в россыпи желтых гнойников, собравшихся вокруг рта и носа. Все быстро отступили подальше от мальчишки, и круг значительно расширился.

— Ничего, что касалось бы тебя, — ответил Дональд.

— А вот и нет, — Мердо был непривычно самоуверен в присутствии Дональда. — Вы собираетесь украсть шину, которую нашли мальчишки Свэйнбоста.

Мы были поражены его осведомленностью. А потом стало ясно, что кто-то из нас проговорился. Все взгляды обратились к Калуму. Он неловко поежился.

— Я ничего не говорил, честно.

— Какая разница, как я узнал? — прорычал Рыжий Мердо. — Я знаю, и все тут. И мы хотим с вами. Я и Ангел с мальчишками. В конце концов, мы все из Кробоста, не так ли?

— Нет, — упрямился Дональд. — У нас вполне достаточно людей и без вас.

Но Мердо был вполне спокоен:

— Это большая покрышка. И весит наверняка с тонну. Ее тяжело будет нести.

— А мы и не собираемся ее нести, — сказал Дональд.

Вот это моментально выбило Мердо из равновесия:

— А как вы тогда перетащите ее в Кробост?

— Мы будем катить ее, тупица.

— О! — об этом Рыжий Мердо просто не подумал. — Ну, все равно понадобится много рук, чтобы поддерживать ее и направлять.

— Я уже сказал тебе, — стоял на своем Дональд, — вы нам не нужны.

— Слушай, — Мердо ткнул его пальцем в грудь, — мне наплевать, что ты там сказал. Или мы идем с вами, или рассказываем всем, что вы собираетесь сделать.

Он разыграл свою козырную карту и торжествующе отступил:

— Что выберешь?

По тому, как опустились плечи Дональда, я понял, что на этот раз он побежден. Никто из нас не хотел, чтобы братья Макритчи и их приятели ошивались рядом. Но еще больше нам не хотелось, чтобы лучшим костром в ночь Гая Фокса стал костер мальчишек из Свэйнбоста.

— Ладно, — вздохнул Дональд, а Рыжий Мердо просиял от удовольствия.

Я бы не уснул той ночью, даже если бы захотел. Поэтому я взялся за задание, которое мистер Макиннес дал на следующую неделю. В моей комнате стоял маленький электрический обогреватель, но от холода он спасал, только если вы находились не дальше, чем в шести дюймах от него. А если сесть ближе, он начинал вас поджаривать. На ногах у меня были две пары носков и крепкие кожаные ботинки. Одет я был в джинсы, майку, рубашку, тяжелый шерстяной свитер и куртку, но все равно замерзал. Мой дом, построенный в двадцатых годах, был большим и унылым, и когда с моря налетал порыв ветра, окна и двери жалобно дребезжали, впуская его внутрь. Хотя ночь была безветренная, температура опустилась до минус двадцати, и огонь в очаге гостиной казался бесконечно далеким. По крайней мере, если бы тетка решила заглянуть ко мне перед сном, у меня было бы оправдание, почему я так одет. Но я знал, что она не заглянет: она никогда этого не делала.

Я слышал, как она поднялась к себе около половины одиннадцатого. Обычно она засиживалась допоздна, но сегодня было слишком холодно даже для нее. А кровать с грелкой представлялась единственным шансом согреться. Я еще посидел при свете ночника часа полтора, а потом сложил учебник и подошел к двери, прислушиваясь и пытаясь уловить за ней признаки жизни. Ничего не услышав проскользнул в темноту коридора. К моему ужасу я заметил полоску света под дверью теткиной спальни: она, наверное, читала. Я быстро вернулся в свою комнату. Лестница была слишком старой и скрипучей, чтобы преодолеть ее беззвучно. Поэтому единственным выходом было выбраться через окно на крышу, а оттуда слезть по водосточной трубе. Я проделывал такое и раньше, но сегодня из-за мороза черепица была скользкой, и затея могла обернуться большой бедой.

Я поднял щеколду ржавой металлической рамы и распахнул окно. Петли страшно скрипели, и я застыл, ожидая теткиного оклика. Но был слышен лишь ритмичный плеск морских волн, омывающих узкую полоску галечного пляжа в пятидесяти футах подо мной. Холодный воздух обжигал лицо и морозил пальцы, пока я держался за раму, прикидывая, как бы вылезти на крышу. Черепица на промежутке от окна спальни до водосточной трубы держалась совсем плохо. Я осторожно поставил ногу, чтобы проверить путь, а затем стал медленно двигаться к краю крыши. Там я смог взяться за карниз, аккуратно опускаясь, пока не нащупал ногой перемычку водосточного желоба. С огромным облегчением я соскользнул вниз по холодной металлической трубе. Все, выбрался!

В воздухе пахло зимой и торфяным дымом. На бетонированной площадке перед домом стояла старая теткина машина. Было светло, как днем — так ярко светила луна. На галечный берег падала тень от старого разрушенного дома. Я поднял голову, увидел, что свет в теткином окне еще горит, и поспешил к гаражу, примыкавшему к восточной стене дома. Взяв велосипед, я посмотрел на часы и налег на педали, двигаясь по узкой однополосной дороге в сторону Кробоста. По левую сторону сверкала изморозью вересковая пустошь, а по правую мерцал океан. До полуночи оставалось еще полчаса.

Теткин дом располагался примерно в миле от деревни. Он стоял на отшибе, на утесе рядом с крошечной гаванью Кробоста, будто вырубленной в глубокой расщелине между скал. Дорога до деревни заняла всего несколько минут, и вот я уже миновал свой старый дом — темный, пустой, совсем обветшавший. Я всегда старался не смотреть на него, потому что он был молчаливым напоминанием о моей прошлой жизни: какой она была и какой могла бы быть сейчас.

Дом Артэра находился ниже уровня дороги. Темная громада торфяной кладки рядом с ним отражалась в серебрящемся океане, и в лунном свете просматривались уложенные елочкой брикеты торфа. Я остановился у ворот и вгляделся в окружающие тени. Давным-давно Артэру дали кличку Хрипун, но я не мог заставить себя так его называть.

— Артэр! — мой шепот казался страшно громким. Моего друга нигде не было. Я прождал больше пяти минут, волнуясь все сильнее и сильнее и постоянно поглядывая на часы, как если бы это могло замедлить время. Мы опаздывали. Я уже собирался уходить, но тут услышал грохот со стороны дома, рядом с торфяной кладкой. Тяжело дыша, Артэр выскользнул из темноты; он пытался стряхнуть пластиковое ведро, ручка которого зацепилась за лодыжку. Он перебежал газон, почти кувырком перелетел через забор, зацепившись за проволоку, которую не сразу заметил. Артэр плюхнулся мне на ноги. В лунном свете была видна его широкая улыбка.

— Как ловко, — заметил я. — Что тебя так задержало?

— Мой старик пошел спать всего полчаса назад. А у него слух, как у чертовых кроликов. Мне пришлось дождаться, пока он захрапит. Иначе я не мог быть уверен, что он заснул.

Артэр поднялся на ноги и выругался:

— Черт! Я весь в овечьем дерьме!

У меня упало сердце: у нас был один велосипед на двоих — мой. Теперь весь багажник и моя одежда в тех местах, где Артэр держался за нее, будут в овечьем помете.

— Забирайся! — сказал я. Артэр перекинул ногу через сиденье, все еще по-идиотски усмехаясь. Я явственно почувствовал исходившую от него вонь.

— И постарайся не испачкать меня!

— Так друзья же как раз для того, чтобы с ними делиться.

Артэр ухватился за мою куртку. Я стиснул зубы и двинулся вниз по улице к главной дороге, а ноги Артэра болтались по разные стороны велосипеда для равновесия.

Мы спрятали велосипед в канаве в паре сотен ярдов от кладбищенской дороги на Свэйнбост и пробежали остаток пути. Все остальные уже с нетерпением поджидали нас. Они толпились в тени старого здания магазина, которое теперь занимала строительная компания Несса.

— Где вы были, ради всего святого? — прошептал Дональд.

Ангел Макритчи выплыл из темноты и прижал меня к стене:

— Ты, мелкий тупой ублюдок! Чем дольше мы ждем, тем больше шансов, что нас поймают.

— Гос-с-споди! Что за запах, черт возьми? — прошипел Рыжий Мердо из тени.

Я глянул на Артэра, но тут Дональд позвал:

— Пойдем. Пора заняться делом.

Большая рука Ангела отпустила меня, и я поспешил за остальными. Мы выскользнули из тени здания на залитую лунным светом, открытую всем взглядам дорогу. Неказистая оградка тянулась вдоль нее вплоть до самого кладбища с его сверкающими надгробиями. Иней скрипел под ногами, пока мы пробирались мимо садов и домов по левую сторону дороги. Наши шаги казались слишком громкими.

Дональд остановился у старого «черного дома» с ребристой металлической крышей. У него были прочные деревянные двери с большим навесным замком. Крыша была перестроена и треугольным козырьком поднималась над дверью, чтобы сельскохозяйственная техника могла беспрепятственно попасть внутрь и выехать обратно.

— Вот и он.

Рыжий Мердо шагнул вперед и достал из-под пальто обдирочную фрезу.

— А это еще, черт возьми, зачем? — прошептал Дональд.

— Ты же сказал, что тут замок.

— Мердо, мы шину собрались украсть, а не портить чужую собственность.

— И как мы тогда этот замок откроем?

— Ключом, понятное дело, — Дональд показал большой ключ на кожаном шнурке.

— Где он его достал? — спросил прыщавый мальчик, его гнойники, казалось, блестели в лунном свете.

— Он знаком с девчонкой, — ответил Калум, как будто это все объясняло.

Дональд открыл замок и, сняв его, толкнул одну половину двери. Она со скрипом отворилась вовнутрь. Он достал из кармана фонарик, а мы сгрудились за ним, пока луч света обшаривал внушительную груду разного хлама. Там был проржавевший остов старого трактора, древний плуг, сломанная водоотливная бадья, совки, тяпки, вилы, лопаты, трос, рыболовная сеть, свисающая с балки, оранжевые и желтые буи, качавшиеся прямо над нашими головами, и даже заднее сиденье из старой машины. А в дальнем конце дома стояла прислоненная к стене огромная тракторная шина, она была больше любого из нас. В ее протекторы можно было спокойно просунуть кулак. На стороне, обращенной к нам, зиял десятидюймовый разрез — результат небрежности водителя. Вероятно, страховка покрывала расходы на ее замещение, и эта шина уже не представляла ни для кого интереса. Однако она была прекрасным материалом для костра. Мы уставились на нее в благоговейном молчании.

— Красавица, — прошептал Артэр.

— Да она же будет несколько дней гореть, — сказал Ангел.

— Давайте вытаскивать ее отсюда, — в голосе Дональда звучал триумф.

Эта шина, она, как и предсказывал Рыжий Мердо, весила с тонну. Все вместе мы едва удерживали ее от падения, пока выкатывали из дверей на дорогу. Дональд отделился от группы, закрыл дверь и повесил обратно замок. Он вернулся, хитро улыбаясь:

— Они даже не поймут, что случилось. Все будет выглядеть так, будто она просто испарилась в воздухе.

— Ага! Она превратится в дым нашего костра, — ликовал Мердо.

Толкать шину вверх по склону главной дороги было тяжело, да и спуск потом был короткий. Мы с тоской думали, что ночь обещает быть долгой — ведь нам предстоял подъем на еще один холм при подходе к Кробосту.

Дойдя до конца дороги, мы прислонили шину к старому зданию магазина и решили немного передохнуть. Потные и задыхающиеся, мы уже мало думали о холоде. Сигареты передавались по кругу и все затягивались в молчаливом самолюбовании. Мы были очень довольны собой.

— Отсюда будет труднее, — сказал Дональд, пряча тлеющий уголек сигареты в ладони.

— Это еще почему? — Мердо сердито посмотрел на него. — Теперь-то дорога идет вниз аж до поворота на Кробост.

— Вот именно. Эта штука будет разгоняться, и нам будет непросто удержать ее. Нужно, чтобы те, кто повыше и посильнее, стали впереди и контролировали ее ход.

В конце концов братья Макритчи, прыщавый мальчик и его приятель были откомандированы поддерживать шину спереди. Я с Артэром и Йен с Шоуни встали по бокам, а Дональд и Калум держали ее сзади.

Только мы выкатили шину обратно на главную дорогу, когда на вершине холма вдруг показались огни машины. Мы запаниковали, ведь никто не слышал, как она подъезжала. Времени, чтобы откатить шину обратно в тень здания, уже не было, поэтому Дональд налег на нее плечом и столкнул в канаву. А она утащила за собой и Рыжего Мердо. Мы услышали треск тонкого льда, а когда нырнули в укрытие, раздалась приглушенная ругань младшего Макритчи:

— Ты, чертов ублюдок!

Машина пролетела мимо, мигнув огнями у дальнего поворота на Файвпенни и Батт-оф-Льюис. Промокший, с потеками грязи и бог знает чего еще на лице Рыжий Мердо, шатаясь, вылез из канавы, дрожа на ветру и продолжая сыпать проклятиями. Мы все сгибались от хохота, пока он выбирался на дорогу. А потом он подошел ко мне и ударил по лицу так сильно, что зазвенело в ушах. Он всегда меня терпеть не мог.

— Думаешь, это смешно, ты, жалкий кусок дерьма? — Он взглянул на остальных: они безуспешно пытались придать своим лицам подобающее выражение.

— Еще кому-то это кажется смешным? — Никому не хотелось признать, что кажется.

— Давайте заканчивать с этим, — вмешался Дональд Мюррей.

Нам потребовалось пять минут, чтобы вытащить шину из канавы и поставить ее на дорогу. Все это время лицо у меня болело, как обожженное; я знал, что к утру на щеке будет большой синяк. Мы заняли свои места по бокам шины и медленно, осторожно покатили ее с холма по направлению к Кробосту. Поначалу нам казалось, что это легче, чем катить ее в гору. А потом, когда уклон дороги увеличивался, шина становилась все тяжелее и так и норовила вырваться из рук.

— Притормозите ее, бога ради, — прошипел Дональд.

— А чем мы, по-твоему, занимаемся? — в голосе Ангела зазвучали панические нотки.

Шина разгонялась все быстрее, и наши руки уже горели от трения о резину. Мы рысцой бежали рядом с ней, пытаясь ее остановить. Банда Макритчи больше не могла ее сдерживать. Прыщавый парень упал — покрышка задела его по ноге. Калум споткнулся о прыщавого и тоже растянулся на дороге.

— Мы не можем, не можем ее больше держать! — Рыжий Мердо уже почти кричал.

— Потише, Христа ради! — зашипел Дональд: по обеим сторонам дороги уже шли дома. Хотя, по правде говоря, производимый шум был тогда наименьшей из наших проблем. Держать шину стало невозможно. Ангел и Мердо отпрыгнули с ее пути, сведя на нет последние отчаянные попытки Дональда остановить ее.

Шина словно обрела жизнь и сама выбирала направление. Мы гурьбой бежали вниз с холма, преследуя ее. Но она разгонялась все сильнее и катилась уже далеко впереди.

— О боже! — услышал я вопль Дональда. Он тоже понял: шина неслась прямо к магазину Кробоста, стоявшему на повороте дороги у подножия холма. Учитывая ее вес и скорость, бед покрышка натворит немало, и мы ничего не можем с этим поделать.

Звук бьющегося стекла оглушительно разрезал ночной воздух. Шина влетела в витрину слева от двери. Могу поклясться, что все здание содрогнулось. И все. Шина, застрявшая в проеме окна, так и осталась там, словно странная модернистская скульптура. Мы подбежали к магазину секунд через тридцать после столкновения и остановились, задыхаясь и глядя на дело своих рук со священным ужасом. В ближайших домах — в полутора сотнях ярдов от нас — уже зажигались огни.

Дональд качал головой, приговаривая:

— Я не верю, не верю.

— Надо сматываться отсюда, — прошептал Рыжий Мердо.

— Нет, — Ангел остановил брата, положив руку ему на плечо. — Если мы просто сбежим, они не остановятся, пока не найдут виновных.

— О чем ты? — Мердо смотрел на старшего брата, как на сумасшедшего.

— Нам нужен козел отпущения, который возьмет всю вину на себя. Все будут счастливы, что нашли виновного, и на этом успокоятся.

Дональд покачал головой:

— Это сумасшествие. Давайте просто сбежим.

Голоса жителей приближались. Они недоуменно вопрошали: что, во имя всего святого, произошло?

Ангел стоял на своем:

— Нет. Я знаю, что говорю. Поверьте мне. Нам нужен доброволец, — он посмотрел на всех по очереди и остановился на мне. — Сирота подойдет. Тебе нечего терять.

Я даже не успел ничего возразить, как огромный кулак врезался мне в лицо. Ноги подогнулись, я ударился о землю с такой силой, что весь воздух вышибло из груди. Потом Ангел пнул меня ногой в живот. Я свернулся в позе эмбриона, и меня стошнило на гравийную дорогу.

Я слышал, как Дональд кричал:

— Прекрати! Остановись, черт тебя дери!

А потом — тихий угрожающий голос Ангела:

— Не искушай меня, божий мальчик. А то можешь стать вторым. Это даже лучше, чем один.

Последовало мгновение тишины, которую нарушил вопль Калума:

— Надо сматываться!

Я слышал торопливо удаляющиеся шаги, а потом странное молчание опустилось на землю вместе с морозом. Я не мог двинуться, не мог даже перевернуться. Я едва сознавал, что все больше огней зажигается в близлежащих домах. Слышал только крик: «Магазин! Кто-то вломился в магазин!» Лучи фонарей пронизали ночной воздух. Потом чьи-то руки грубо подняли меня с земли. Я не мог стоять сам и почувствовал, что меня поддерживают под обе руки, а потом услышал голос Дональда:

— Ты его держишь, Артэр?

И знакомое пыхтение Артэра:

— Да.

Они бегом перетащили меня через дорогу и спрятались в канаве.

Я не помню, как долго мы пролежали в грязи и ледяной крошке, скрытые высокой травой. Казалось, прошла вечность. Мы видели, как собираются местные — в халатах и резиновых сапогах, — освещая фонарями витрину магазина и дорогу вокруг нее. И слышали испуг в их голосах: ведь в окне магазина застряла шестифутовая тракторная шина, хотя вокруг не было ни души. Наконец они решили, что в магазин никто не вламывался, но в полицию все же надо позвонить. Когда все разошлись по домам, Дональд и Артэр подняли меня на ноги, и мы поплелись домой через торфяное болото. Дональд остался со мной в тени холма у ворот, пока Артэр ходил за моим велосипедом. Я чувствовал себя более чем отвратительно, но знал, что ребята сильно рисковали, возвращаясь за мной.

— Почему вы вернулись?

— Ну, во-первых, это была моя дурацкая затея, — вздохнул Дональд. — И я не позволю тебе отдуваться за всех.

Он на мгновение замолк. Я не мог видеть его лица, зато слышал гнев и досаду в его голосе:

— Однажды я оборву крылья проклятому Ангелу Макритчи.

По чьей вине шина из Свэйнбоста оказалась в витрине магазина Кробоста, так никто и не узнал. Но полиция не собиралась отдавать конфискованную покрышку обратно, поэтому самым лучшим в том году стал костер Кробоста.

Глава пятая

I

Легкий ветерок обдувал лицо Фина, когда он поднимался по узкой дороге, ведущей к деревне. Он бросил взгляд на подножие холма и увидел, как Ганн возвращается в Порт-оф-Несс, чтобы забрать машину. Фин чувствовал первые капли дождя на лице, но черное небо впереди уже начало светлеть, и он решил, что ливня можно не опасаться.

Был еще только август, но некоторые уже развели огонь в очагах. Ветер принес с собой густой, «домашний» запах торфяного дыма, который ни с чем не спутаешь. Фин унесся мыслями обратно в детство. Просто удивительно, как сильно изменился он сам и сколь неизменным осталось место, где он вырос. Фин чувствовал себя призраком в собственном прошлом, бродящим по улицам детства. Он почти ожидал увидеть, как они с Артэром сворачивают с церковной дороги и направляются к магазину у подножия холма, чтобы потратить карманные деньги. Детские голоса заставили его повернуть голову. Он заметил двух маленьких мальчиков, играющих на самодельных качелях рядом с домом, около которого он остановился. Оттуда выбежала молодая женщина, чтобы успеть до начала дождя снять с бельевой веревки развевавшуюся на ветру одежду.

У поворота гордо возвышалась церковь, обращенная к лежащей у холма деревушке и полям, спускающимся к морю. Пока Фина не было на острове, около церкви появилась большая покрытая щебнем автостоянка. На въезде и выезде она была защищена от овец и их помета специальными решетками, а свеженанесенная разметка была призвана помочь верующим парковаться по-христиански аккуратно. Как раз сегодня люди собирались в церковь, некоторые приходили издалека. Черные полы плащей завивались вокруг их ног; одна рука придерживала шляпу, в другой была Библия.

От парковки к большому двухэтажному особняку — дому пастора — шли ступени. Дом построили еще в те времена, когда Церковь обязывала своих сынов иметь три общие комнаты и пять спален: три для семьи, одну для заезжих священников и одну для использования в качестве кабинета. Из дома открывался великолепный вид на северную оконечность острова вплоть до указующего перста маяка. Зато он был полностью открыт для гнева Господнего, в какой бы форме тот ни обрушивался с небес: даже священников не щадила погода острова Льюис.

Дорога еще полмили поднималась в гору за холмом и шла вдоль края утесов; дома Кробоста были словно нанизаны на нее. Хотя отсюда их не было видно, но Фин знал, что дом Артэра и земельный участок его родителей всего в нескольких сотнях ярдов. Впрочем, он не был уверен, что готов сейчас идти туда. Поэтому, открыв ворота, Фин пересек автостоянку и направился к ступеням, ведущим к дому пастора.

Он несколько раз постучал в дверь и позвонил в колокольчик, но никто не ответил. Он толкнул дверь, за ней оказалась мрачная прихожая.

— Эй! Есть кто дома?

Но его встретила только тишина. Фин снова закрыл дверь и осмотрел окрестности церкви.

Она была построена из огромных блоков, вырубленных из местных скал, и выглядела по-прежнему весьма внушительно. С обеих сторон располагалось по маленькой башенке, а над сводчатыми дверями возвышалась колокольня. Впрочем, колокола на ней не было. И Фин не помнил, чтобы он когда-то был: колокола выглядели легкомысленно и, возможно, слишком отдавали католицизмом. Все окна тоже были сводчатые: два над главной дверью, по одному с каждой стороны от нее и по четыре в боковых стенах. Высокие и безыскусные. Кальвинистский аскетизм не допускал никаких цветных витражей. Никаких изображений. Никаких крестов. Никакой радости.

Двойные двери были приоткрыты, и Фин вошел в холл, где священник обычно встречал паству и провожал людей, пожимая всем руки. Облицованное темным лакированным деревом, с вытертыми половицами, это место было мрачным и безрадостным. Тут пахло пылью, отсыревшей одеждой и временем. Казалось, за тридцать лет запах не изменился. Сразу вспоминались долгие воскресные дни, когда родители заставляли Фина слушать полуторачасовые гэльские псалмопения, которые прерывались пламенной проповедью и возобновлялись в шесть вечера. Днем ему еще приходилось два часа отсиживать в воскресной школе. А когда он не ходил ни в церковь, ни в воскресную школу, он должен был сидеть дома, пока отец читал Библию на гэльском.

Фин шел знакомым с детства путем. Зайдя в церковь, он двинулся мимо жестких деревянных скамей, ряды которых рассекал надвое проход, к огражденному возвышению, на котором угрюмые старейшины обычно пели псалмы. Над ним возвышалась кафедра — резной помост, к которому с другой стороны поднималась круговая лесенка. Стоя там, пастор как бы утверждал свою власть над простыми смертными, угрожая им вечным проклятием каждое воскресенье. Неделями он твердил им, что спасение в их собственных руках, если только они вверят себя Богу.

Фин, казалось, почти слышал гэльские псалмы, древние напевы, исполняемые без аккомпанемента, звучали нестройно для непривычного уха. Но было в них что-то завораживающее. Что-то от земли, природных сил, от борьбы за существование с неизвестными шансами на успех. Что-то от людей, среди которых он вырос. Достойных людей, в молитвах выражавших признательность за нелегкую, но наполненную смыслом жизнь. От одного этого воспоминания по коже пробежал холодок.

Фин услышал стук, который, казалось, наполнил церковь и отразился от галереи, что с трех сторон опоясывала здание. Металл по металлу. Он удивился, но потом заметил, что звук исходит из радиаторов, установленных вдоль каждой стены. Центральное отопление тут появилось недавно. Так же, как и двойные рамы в высоких окнах. Вероятно, сейчас на воскресных службах было теплее, чем много лет назад. Фин вернулся в холл рядом со входом и увидел, что дверь в дальнем его конце открыта. Стук раздавался откуда-то из-за нее.

За дверью оказалась бойлерная. Дверца большого работающего на мазуте котла была открыта, решетка снята, благодаря чему обнажились причудливые внутренние механизмы. Рядом стоял открытый ящик с инструментами, на бетонной подставке котла были разложены вытащенные из него детали. Под котлом лежал мужчина в синем комбинезоне и пытался ослабить крепления отводящей трубы, ожесточенно стуча по ней разводным ключом.

— Прошу прощения, — извинился Фин, — я ищу преподобного Дональда Мюррея.

Мужчина в комбинезоне вздрогнул и резко сел, ударившись головой о дверцу котла:

— Черт!

Фин увидел белый воротник священника там, где комбинезон распахивался на груди, открывая шею. А еще он узнал угловатое лицо и копну нечесаных песочных волос: они стали реже, и в них проглядывала седина. На лице, утратившем мальчишескую привлекательность, вокруг рта и глаз появились складки.

— Вы нашли его, — мужчина прищурился, пытаясь разглядеть Фина, но тот стоял против света. — Чем могу помочь?

— Для начала пожать мне руку, как это обычно принято у старых друзей, — ответил тот.

Преподобный Мюррей нахмурился и встал, пристально всматриваясь в лицо знавшего его незнакомца. А потом в его глазах мелькнул огонек узнавания:

— Боже милосердный. Фин Маклауд! — Он крепко пожал протянутую руку. Его лицо расплылось в улыбке, и Фин узнал в нем того мальчика, с которым дружил много лет назад.

— Дружище, как же здорово снова видеть тебя. Как здорово! — и он действительно думал именно так. Но вот пришли другие мысли и затуманили его улыбку. И когда она окончательно исчезла с его лица, он договорил:

— Давно не виделись.

Фин не мог поверить, когда Ганн сказал ему, что Дональд пошел по стопам отца, став пастором Свободной церкви Кробоста. Но вот доказательство стояло перед ним, хотя поверить от этого было не легче.

— Около семнадцати лет. Но даже если бы прошло семьдесят, я бы никогда не подумал, что ты наденешь пасторский воротник. Ну, разве что на костюмированную вечеринку с проститутками.

Дональд немного склонил голову:

— Бог указал мне на мои ошибки и наставил на верный путь.

Ошибки, упомянутые Дональдом, заставили его надолго сойти с прямой дорожки. Он и Фин уехали в Глазго одновременно. Только Фин поступил в университет, а Дональд окунулся в мир шоу-бизнеса. Он работал с некоторыми известными музыкальными группами восьмидесятых, но потом все пошло наперекосяк. Выпивка стала важнее работы, и агентство разорилось. Не обошлось и без наркотиков. Однажды они встретились на вечеринке, где Дональд предложил ему кокаин. И женщину. Конечно, он был пьян; его глаза, когда-то полные жизни, казалось, потухли. Фин слышал, что после ареста и уплаты штрафа за хранение наркотиков Дональд покинул Шотландию и отправился на юг, в Лондон.

— Что же, ты подхватил curám? — спросил Фин.

Дональд оттирал с рук мазут, старательно избегая взгляда Фина:

— Мне не нравится это выражение.

Это состояние было настолько распространено на острове, что для него даже нашли специальное слово. Curám в переводе с гэльского буквально означает «тревога». Но для верующих, «рожденных заново» оно означало что-то, что можно подцепить. Как вирус. В какой-то мере оно им и являлось — вирусом, поражающим разум.

— Мне всегда казалось, что все закономерно, — продолжал Фин. — Сначала — промывание мозгов в детстве, потом — яростное отторжение и беспутная жизнь. Выпивка, наркотики, женщины… — Он помолчал. — Звучит знакомо, не правда ли? А потом, как неизбежные последствия разговоров об адском пламени и проклятии, проснулись вина и страх. Тогда-то Бог и заговорил с тобой, и для всех желающих причаститься к этой беседе ты вдруг стал очень дорог и необходим. Ведь так и было, да, Дональд?

— Когда-то ты мне нравился, Фин.

— А ты мне нравился всегда, Дональд. С тех самых пор как остановил Рыжего Мердо, когда он меня бил.

Фину хотелось спросить, почему Дональд так растрачивает свою жизнь. Впрочем, он знал, что Мюррей-младший до этого разменивал ее на наркотики и выпивку. Может, для него это была своеобразная плата по счетам. В конце концов, мало у кого накопилось столько претензий к Богу, как у Фина. Он смягчился:

— Прости меня.

Дональд не был склонен к всепрощению:

— Ты тут по какому-то делу?

Фин печально улыбнулся:

— Убить столько времени на учебу, поступить в университет, чтобы потом бросить его и стать копом. — Он горько усмехнулся. — Отличный поворот сюжета, не так ли?

— Я слышал, — Дональд был настороже. — Но ты так и не сказал, зачем ты здесь.

— Я расследую убийство Ангела Макритчи, Дональд. Сюда направили именно меня, потому что он был убит точно так же, как человек, чье дело я расследую в Эдинбурге.

Улыбка пробежала по лицу Дональда — проблеск его былого «я».

— И ты хочешь знать, не моих ли это рук дело?

— А это был ты?

Дональд засмеялся:

— Нет.

— Просто когда-то давно ты сказал, что оборвешь Ангелу Макритчи его чертовы крылья.

Улыбка Дональда испарилась:

— Мы в доме Господнем, Фин.

— А почему это должно меня волновать?

Дональд посмотрел на него, потом наклонился и начал собирать инструменты обратно в ящик:

— Это из-за тетки-атеистки ты отвернулся от Бога?

Фин покачал головой:

— Нет. Она была бы рада видеть меня таким же счастливым атеистом, каким была сама. Но я попал к ней слишком поздно, когда был уже инфицирован: единожды уверовав, очень сложно переломить себя. Я просто перестал верить, что Бог добр, вот и все. И единственный, кто виноват в этом, — сам Бог.

Дональд повернулся и взглянул на Фина с недоумением. Тот вымученно улыбнулся:

— Та ночь на пустоши, когда Он забрал моих родителей. Конечно, в то время я был просто ребенком. Сейчас, по здравом размышлении, я понимаю, что все это чушь. Такие вещи просто случаются в жизни. И не единожды, — добавил он горько. — Но бывает, я не могу избавиться от чувства, что Бог все-таки существует. И тогда я могу только злиться.

Дональд вернулся к своим инструментам:

— На самом деле ты пришел не затем, чтобы спросить, не я ли убил Ангела Макритчи. Так?

— Ты не слишком-то его жаловал.

— Его многие не жаловали. Но это не значит, что они были готовы убить его, — он замолк, взвешивая в руке молоток. — Но если ты хочешь знать мое мнение… Не думаю, что для мира это была такая уж большая потеря.

— Не слишком по-христиански с твоей стороны, — сказал Фин, и Дональд бросил молоток в ящик. — Это из-за всего, что мы терпели от него в детстве? Или потому, что твоя дочь говорит, будто он ее изнасиловал?

Дональд встал.

— Он ее действительно изнасиловал. — Он был готов к обороне и словно приглашал Фина поспорить.

— Это бы меня не удивило. Именно поэтому я хочу знать, что произошло.

Дональд обошел его и направился в холл:

— Думаю, что ты сможешь найти это в полицейском рапорте.

Фин последовал за ним:

— Я предпочел бы услышать все из первых уст.

Дональд остановился, развернулся и сделал шаг к бывшему однокласснику. Он все еще был на добрых три дюйма выше Фина: больше шести футов ростом — и достаточно крепок, чтобы поднять восемнадцать стоунов[2] мертвого веса Макритчи на веревке, перекинутой через балку лодочного ангара в Порт-оф-Нессе.

— Я не хочу, чтобы ты или кто-то еще снова говорил с ней об этом. Этот человек изнасиловал ее, но в полиции ей просто не поверили. Так что на ее долю хватило унижений.

— Дональд, я не собираюсь унижать ее или обвинять во лжи. Я просто хочу ее выслушать.

— Нет.

— Слушай, я не хочу настаивать, но это расследование убийства. Так что, если мне понадобится поговорить с ней, я это сделаю.

Фин видел отцовский гнев, горевший в глазах Дональда, но тот волевым усилием подавил его:

— Ее сейчас здесь нет. Она в городе с матерью.

— Тогда я вернусь позже, возможно, завтра.

— Знаешь, может, было бы лучше, если бы ты вообще не возвращался.

Фин почувствовал холодок угрозы в словах Дональда. В нем с трудом можно было узнать того мальчика, что вступился за него, когда над ним издевались. Который рисковал своей шкурой, возвращаясь за ним в ночь, когда Ангел Макритчи избил и бросил его рядом с магазином Кробоста.

— Почему? Потому что я могу докопаться до истины? А чем она опасна, Дональд? Знаешь, если бы Макритчи изнасиловал мою дочь, я бы захотел взять дело в свои руки и разобраться с ним.

Дональд молча смотрел на него, а потом покачал головой:

— Не могу поверить, что ты считаешь меня способным на такое, Фин.

— Тем не менее я бы хотел знать, где ты был в субботу вечером.

— Твои коллеги уже опрашивали меня, так что ты все найдешь в их отчете.

— Я не могу определить, врет ли рапорт, а вот с людьми обычно получается.

— Я был там, где всегда нахожусь по вечерам в субботу: писал дома воскресную проповедь. Если ты спросишь мою жену, она это подтвердит, — Дональд подошел к двери и открыл ее, давая понять, что разговор окончен. — В любом случае, воздавать грешникам по заслугам — не моя задача. Бог сам выберет кару для Ангела Макритчи.

— Возможно, уже выбрал.

Фин вышел и оказался посреди бушевавшей стихии: дождь разошелся не на шутку, причем падал почти параллельно земле.

К тому времени как Фин дошел до машины Ганна, припаркованной на церковной стоянке, он был абсолютно мокрый. Волнистые волосы слиплись от дождя, вода текла по лицу и шее. Он упал на пассажирское сиденье и захлопнул дверь. Ганн включил печку и взглянул на него:

— Ну как?

— Расскажите, что случилось в ту ночь, когда Макритчи якобы изнасиловал девушку.

II

Полицейские ехали обратно в Сторновэй. Голубые, черные и лилово-серые лоскутья облаков были разбросаны по всему небу. Дорога уходила за горизонт; далеко впереди пробивающиеся из-за туч солнечные лучи подсвечивали косые полосы дождя.

— Это произошло около двух месяцев назад, — сказал Ганн. — Донна Мюррей с приятелями пила в клубе Кробоста.

— Мне казалось, вы говорили, что ей всего шестнадцать.

Ганн бросил на Фина взгляд, проверяя, не шутит ли он:

— Вы слишком долго здесь не были, мистер Маклауд.

— Это незаконно, Джордж.

— Был вечер пятницы — там было не протолкнуться от народа. Многие девушки были старше восемнадцати, да и в любом случае, никому не было до этого дела.

Солнечный свет неожиданно пробил угрюмые облака, и дворники размазали его по лобовому стеклу вместе с дождем. По левую сторону от дороги над пустошью появилась радуга.

— Сначала все шло как обычно: легкий флирт, не более. Как всегда, когда гормоны у подростков смешиваются с алкоголем. Макритчи сидел на своем обычном месте за барной стойкой и, подперев рукой подбородок, рассматривал девушек. Не верится, что после того, как он столько лет травился пивом, у него еще играли гормоны, — Ганн усмехнулся. — Вы видели, в каком состоянии была его печень.

Фин кивнул. Даже будучи подростком, Ангел много пил.

— Короче, Донна, судя по всему, в тот вечер привлекла его внимание. Непонятно, с чего он решил, что понравился ей, но он предложил купить ей выпивку. Она отказалась. Вообще, я думаю, этим бы все и закончилось, если бы кто-то не упомянул мельком, что она дочь Дональда Мюррея. Это его раззадорило.

Фин мог представить, как это могло позабавить Макритчи: наложить лапы на девушку, зная, что это обязательно дойдет до Дональда.

— Остаток вечера он изводил ее, покупая напитки, к которым она не притрагивалась, пытаясь приобнять и делая непристойные предложения. Всем ее друзьям ситуация казалась очень смешной. Никто не видел в Макритчи реальной угрозы: всего лишь жалкий старый пропойца. Но Донну это действительно бесило: он мешал ей веселиться. Вот она и решила пойти домой. Ее приятели потом сказали, что она выбежала из бара крайне недовольная. Но никто, кроме бармена, не заметил, что минутой позже Макритчи соскользнул со стула и направился следом за ней. Вот с этого момента версии произошедшего начинают расходиться.

Они проехали группу девочек-подростков, спрятавшихся под бетонным навесом автобусной остановки на Саут-Делл. Такие конструкции были особенностью Льюиса: с плоскими крышами и четырьмя открытыми отсеками, разделенными перегородками, они защищали от ветра независимо от того, с какой стороны он дул. Фину вспомнилось, что их называли «столиками для великанов». Подростки — на вид ровесники Донны — очевидно, ехали в Сторновэй развлекаться. Алкоголь и юношеские гормоны… Фин был уверен: никто из этих девочек понятия не имеет, как опасен может быть этот коктейль.

— Между тем, как Донна вышла из клуба, и тем, как она пришла домой, прошло около тридцати пяти минут, — сказал Ганн.

Фин выдохнул, сжав губы:

— Поход домой должен был занять не больше десяти минут.

— Семь, если быть точным. Полицейский потом специально засекал время.

— И что же произошло за эти полчаса?

— Согласно показаниям Донны, Макритчи грязно домогался ее. Это ее слова. Донна вернулась домой «растерзанной». Это слово употребил ее отец. Лицо красное, косметика смазалась… Она плакала и что-то лепетала, как дитя. Отец вызвал полицию, и ее забрали в Сторновэй для дачи показаний и медицинского осмотра. Вот тогда она впервые и заговорила про изнасилование. Так что домогательство превратилось в изнасилование по пути из Несса в Сторновэй. Мы, конечно, как обычно, попытались установить природу домогательств. Но когда мы начали выяснять детали, девочка впала в истерику. Впрочем, она подтвердила, что Макритчи силой уложил ее на землю и засунул свой пенис ей во влагалище. Нет, она не давала на это согласия. И да, она девственница или была ей, — Ганн бросил на Фина тяжелый взгляд. — Буду с вами честен, мистер Маклауд. Ни на ней, ни на ее одежде не нашли крови, а также признаков того, что она лежала на влажной земле. На руках не было видимых кровоподтеков, одежда не была сырой и грязной.

Фин был озадачен:

— А что показал медосмотр?

— В том-то и дело, мистер Маклауд: она не согласилась на медосмотр. Заявила, что это слишком унизительно. Мы предупредили ее, что вряд ли против Макритчи выдвинут обвинения, если у нас не будет физических доказательств или свидетельских показаний. Единственный свидетель, которого мы смогли найти, сказал, что Макритчи пошел в направлении, противоположном тому, в котором двинулась Донна. А поскольку она отказалась от осмотра…

— Что сказал ее отец?

— О, он поддержал ее во всем. Сказал, что она имеет право отказаться от врача, если не хочет проходить осмотр. Мы объяснили ему положение дел, но он все равно не собирался убеждать ее делать то, чего она не хочет.

— А как он себя при этом вел?

— Я бы сказал, что он был зол. Той злостью, что кипит глубоко внутри. Внешне он казался вполне спокойным. Даже слишком. Как вода за плотиной до того, как откроются шлюзы, — Ганн вздохнул. — В любом случае, следователи опросили всех, кто был в клубе тем вечером, но не нашли никого, кто мог бы подтвердить версию Донны. Дело остается открытым, но фактически его уже сдали в архив, — Ганн качнул головой. — Естественно, дерьмо смердит: информация просочилась, и пошли слухи. Так что многие уверены, что Макритчи изнасиловал девочку.

— А как вы сами считаете?

— Мне бы хотелось сказать, что он виновен, мистер Маклауд. Судя по тому, что я слышал о Макритчи, он был редкостным ублюдком. Но вы же видите: нет никаких доказательств.

— Я спрашивал не о доказательствах, Джордж. Мне интересно ваше мнение.

Ганн крепко держал руль обеими руками:

— Я скажу свое мнение, мистер Маклауд, если это останется между нами, — мгновение он колебался. — Я думаю, девчонка соврала.

III

Пансион «Парк Гест Хаус» стоял посреди домов из песчаника напротив отеля «Сифорт». Это было темное каменное здание в дождевых потеках, огороженное черным кованым забором. В нем находился один из лучших ресторанов города; над его залом устроили некое подобие оранжереи, чтобы максимально использовать летнее солнце. Во время летнего солнцестояния там можно было даже в полночь есть под розовеющими от солнца облаками.

Фин объяснил, что гостиная этажом ниже не слишком подходит для их беседы, и Крис Адамс неохотно провел Фина в свой маленький одиночный номер на втором этаже. Половицы скрипели под ногами, как снег. Адамс держался скованно и, казалось, испытывал некоторый дискомфорт, поднимаясь по лестнице. Фин не ожидал, что его собеседник окажется англичанином: того выдавал мягкий акцент жителя Домашних графств. Высокий и худой, с очень светлыми волосами, он был приблизительно тридцати лет от роду. Для того, кто проводит большую часть времени вне дома, ратуя за благополучие животных, у него был слишком нездоровый цвет лица. С этой благородной бледностью контрастировали желтеющие синяки под глазом и на скуле. На Адамсе были мешковатые вельветовые брюки джемпер с надписью про то, что съесть деньги невозможно. У него были необыкновенно длинные, почти женственные пальцы.

Адамс придержал дверь, пропуская Фина, а потом убрал со складного стула одежду и бумаги, чтобы гость мог сесть. Комната была похожа на эпицентр бумажного взрыва: к стенам пристали тысячи клочков бумаги и клейкой ленты. Карты, памятки, вырезки из газет, стикеры — чего там только не было. Фин не был уверен, что хозяин отеля обрадуется, увидев такое. Кровать была завалена книгами, папками и тетрадями. Ноутбук на комоде у окна соседствовал с очередными документами, пустыми пластиковыми стаканчиками и остатками китайской еды на вынос. Из окна открывался вид на Джеймс-стрит и устрашающую конструкцию из стекла и бетона — отель «Сифорт».

— Я и так уделил полиции гораздо больше времени, чем вы заслуживаете, — пожаловался Адамс. — Вы ничего не делаете для того, чтобы арестовать человека, избившего меня. А потом, когда оказывается, что он мертв, обвиняете меня в его убийстве!

У него зазвонил мобильный, и он, извинившись, снял трубку. Сказав собеседнику, что сейчас занят и перезвонит позже, он выжидающе посмотрел на Фина:

— Ну? Что вы хотите знать на сей раз?

— Я хочу знать, где вы были в пятницу, двадцать пятого мая этого года.

Это выбило Адамса из колеи:

— А зачем вам это?

— Мистер Адамс, пожалуйста, просто скажите, где вы были в тот день.

— Понятия не имею. Мне надо проверить по ежедневнику.

— Так сделайте это.

Адамс взглянул на Фина со смесью испуга и раздражения. Что-то недовольно бормоча, он присел на край кровати; пальцы его изящно заплясали по клавиатуре ноутбука. Экран ожил, на нем появилась страница ежедневника. Адамс перешел от понедельного отображения к помесячному и быстро перемотал страницы с августа до мая:

— Двадцать пятого мая я был в Эдинбурге. В тот день у нас была встреча с местными представителями Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными.

— Где вы были вечером того дня?

— Я не знаю. Вероятно, дома. Я заношу в ежедневник только то, что касается работы.

— Мне необходимо подтверждение ваших слов. Кто-нибудь может выступить в качестве свидетеля.

Глубокий вздох, а затем:

— Я думаю, Роджер может знать. Мы вместе снимаем квартиру.

— Тогда я рекомендую вам связаться с ним, а потом — со мной.

— Что, черт возьми, все это значит, мистер Маклауд?

Фин проигнорировал вопрос:

— Имя Джон Сиврайт вам что-нибудь говорит?

Адамс не задумался ни на секунду:

— Нет, не говорит. Вы собираетесь объяснить мне, в связи с чем меня допрашивают?

— Ранним утром двадцать шестого мая на улице, примыкающей к Лейт-Уок, был найден тридцатитрехлетний юрист, специалист по правам собственности. Его задушили, подвесили на дереве и выпотрошили. Как вы знаете, всего три дня назад здесь, на острове Льюис, Ангуса Джона Макритчи постигла почти в точности такая же участь.

Воздух толчком вырвался из горла Адамса:

— И вы хотите знать, не я ли разъезжаю по Шотландии, потроша людей? Я? Это смешно, мистер Маклауд. Просто смешно.

— Разве я смеюсь, мистер Адамс?

Тот посмотрел на Фина с напускным недоверием.

— Я спрошу Роджера, что мы делали в тот вечер. Он вспомнит: он более организованный, чем я. Могу я еще чем-то вам помочь?

— Да. Я хотел бы знать, за что Ангел Макритчи избил вас.

— Ангел? Так вы его называете? Да он отправится скорее в преисподнюю, чем в рай! — Адамс нахмурился. — Я уже сделал официальное заявление.

— Я его не слышал.

— Сейчас уже нет смысла расследовать нападение, ведь преступник теперь вне досягаемости даже для вас.

— Просто расскажите мне, что произошло, — Фин старался не выказывать нетерпения. Но что-то в его тоне все же задело Адамса, который опять вздохнул, на этот раз еще более театрально:

— Одна из ваших местных газет — «Гебридиан» — опубликовала статью о том, что я приехал на остров, чтобы организовать демонстрацию против ежегодной охоты на птенцов олуши на Ан-Скерр. Там убивают около двух тысяч птиц. Люди забираются на утесы и душат беззащитных бедняжек, пока родители птенцов, как безумные, кружат рядом, оплакивая своих малышей. Это жестоко. Бесчеловечно. Даже если это традиция, то ей не место в цивилизованной стране в двадцать первом веке.

— Если опустить лирику и перейти к фактам…

— Я полагаю, что вы, как и все в этом богом забытом месте, за сохранение традиции. Это как раз то, чего я не мог ожидать: ни один человек на острове не поддержал меня. А я рассчитывал привлечь местную оппозицию, чтобы пополнить наши ряды.

— Мясо птенцов считается деликатесом. Это может казаться вам варварством, но птиц забивают так, что они умирают почти мгновенно.

— Палками с петлей на конце и дубинками? — Адамс скривил губы в отвращении.

— Они очень эффективны.

— Откуда вам знать?

— Вообще-то я тоже этим занимался.

Адамс скривился, будто проглотил лимон:

— Значит, обсуждать это с вами было бессмысленно.

— Хорошо, а теперь не могли бы мы вернуться к нападению?

У Адамса снова зазвонил мобильный, и он ответил:

— Адамс… А, это ты, — он понизил голос. — Вы в Уллапуле? Отлично. Когда прибывает паром? Я встречу вас у терминала, — он смущенно глянул на Фина. — Слушай, я перезвоню тебе позже: у меня сейчас полиция. Да, снова, — он закатил глаза. — Хорошо. Чао.

Адамс бросил телефон на кровать и извинился, хотя вовсе не чувствовал себя виноватым.

— Ваши демонстранты приезжают?

— Да, если хотите знать. Это не секрет.

— Сколько?

— Нас будет двенадцать — по одному на каждого члена команды охотников.

— И что вы будете делать? Устроите лежачую забастовку перед траулером?

— Очень смешно, мистер Маклауд, — Адамс опять скривился. — Я знаю, что мы не сможем остановить их. По крайней мере, не в этом году. Но мы можем повлиять на общественное мнение. В нашем распоряжении пресса и телевидение, и мы вещаем на всю страну. Если мы сможем убедить шотландское правительство отозвать их охотничью лицензию, то тогда все это станет незаконным. Таким, как вы, просто запрещено будет ходить на утесы и убивать бедных птиц.

— И вы сказали все это в интервью «Гебридиан»?

— Да, сказал.

— Это сделало вас популярным.

— Моей ошибкой было позволить им напечатать мою фотографию. Потерял анонимность.

— И что же произошло?

— Я отправился в Несс разведать ситуацию. Обычно траулер отплывает из Сторновэя, но мужчины Кробоста едут туда из Порт-оф-Несса. Я хотел сделать несколько фотографий местности — так, на всякий случай. Допускаю, что было несколько неосмотрительно остановиться на ланч в «Кросс Инн»: кто-то узнал меня по фотографии в газете. И знаете, мистер Маклауд, я не привык, чтобы со мной так разговаривали.

Фин подавил непрошеную усмешку:

— Вы с кем-то там говорили?

— Я пару раз заблудился и был вынужден спрашивать дорогу. Последний человек, с которым я говорил до нападения, был из маленькой гончарной мастерской под Кробостом. Странный господин, такой заросший. Я не уверен, что он был трезв. Я спросил, как мне найти дорогу к гавани. Он объяснил, и я вернулся к машине. Она стояла всего лишь в двадцати ярдах ниже по дороге. Вот тогда-то это и произошло.

— Что именно?

Адамс поерзал на кровати и вздрогнул — Фин не смог понять, от воспоминаний или от боли.

— Меня обогнал белый фургон. «Форд-транзит» или что-то в этом роде. Забавно, но я в тот день уже видел его пару раз. Думаю, он следовал за мной, ожидая подходящего момента. Короче, фургон съехал на обочину прямо передо мной, водительская дверца открылась, и из автомобиля вышел крупный мужчина, в котором я потом опознал Ангуса Макритчи. Мне показалось, что в фургоне были и другие люди. Но сам я больше никого не видел.

— Он что-нибудь говорил?

— Ни слова. По крайней мере, не тогда. Он просто начал бить меня. Я был так удивлен, что у меня даже не было возможности убежать. Кажется, после второго удара колени у меня подломились, и я рухнул, как карточный домик. Тогда он начал бить меня по ребрам и в живот. Я свернулся, чтобы хоть как-то защититься, и он несколько раз ударил меня по рукам, — Адамс закатал рукава и показал синяки. — Милые люди ваши птицеубийцы.

Фин не понаслышке знал, каково это — получить на орехи от Ангела Макритчи. Он не пожелал бы такого опыта никому, даже такому наивному человеку, как Крис Адамс.

— Макритчи нельзя назвать типичным жителем Кробоста. Это может удивить вас, но и на птиц он охотиться не ходил — он обычно был за кока.

— О, меня это сильно утешает, — голос Адамса сочился сарказмом.

Фин проигнорировал это:

— Что случилось потом?

— Он наклонился и прошептал мне на ухо, что если я не соберу чемоданы и не уеду, то он засунет мне в глотку целую олушу. Потом он вернулся в машину и уехал.

— Вы запомнили номер?

— Что удивительно, запомнил. Не знаю, как я сохранил способность думать, но номер сохранился у меня памяти.

— А что свидетель?

— Рядом было несколько домов. Как можно было ничего не услышать, я не знаю, но люди именно это и утверждали. Я видел, как колыхались занавески на окнах. Да еще тот парень из гончарной мастерской… Он вышел, помог мне подняться, а потом провел меня к себе домой и дал напиться воды. Хоть он и утверждал, что ничего не видел, я ему не верю. По моему настоянию он вызвал полицию, но очень неохотно, должен сказать.

— Но если Макритчи угрожал засунуть вам в горло олушу, почему вы все еще были здесь вечером в субботу, мистер Адамс?

— Потому что я не смог купить билет на паром раньше, чем на понедельник. Потом кто-то, обладающий исключительно хорошим вкусом, убил Макритчи, и сейчас вы, ребята, не позволяете мне уехать.

— По поводу чего вы вряд ли сильно переживаете: теперь у вас появилась возможность беспрепятственно устроить свою демонстрацию.

— Думаю, мистер Маклауд, у меня достаточно поводов для недовольства. Взять хотя бы два сломанных ребра! И вообще, если бы полиция лучше работала, то, возможно, ваш мистер Макритчи был бы еще жив. Сидеть в тюремной камере все же лучше, чем быть разделанным в лодочном сарае.

В этом Фин не мог с ним не согласиться.

— Мистер Адамс, где вы были вечером в субботу?

— В этой комнате, ел рыбный ужин на вынос. И к сожалению, нет никого, кто мог бы это подтвердить. Ваши люди не один раз любезно напомнили мне об этом.

Фин задумчиво кивнул. Возможно, физически Адамс и был способен расправиться с Макритчи — при других обстоятельствах. Но с двумя сломанными ребрами? Едва ли.

— Вы любите рыбу, мистер Адамс?

Он удивился такому вопросу:

— Я не ем мясо.

Фин поднялся:

— Вы знаете, как долго умирает рыба, буквально задыхаясь от недостатка кислорода, когда ее вытаскивают сетью на борт траулера? — Он не ждал ответа. — На целую вечность дольше, чем птенец олуши в петле.

IV

Диспетчерская была оборудована в большом конференц-зале, расположенном в дальнем конце второго этажа полицейского участка Сторновэя. Два ее окна выходили на Кеннет-стрит и крыши домов, круто спускавшихся к гавани. Далеко за мачтами рыболовецких лодок со спущенными на ночь парусами виднелись башни замка Льюс, скрытые деревьями, растущими на другой стороне гавани. Вдоль стен стояли рабочие столы, к ним ползли убранные в кожухи провода, питающие телефоны, компьютерные терминалы и стрекочущие принтеры. На стене были развешаны цветные фотографии с места преступления, а специальная белая доска была убористо исписана синим маркером. На маленьком столе тихо гудел проектор.

Когда Фин пришел и сел за один из четырех терминалов ХОЛМС, в зале уже находилось около дюжины полицейских. Они отвечали на телефонные звонки или печатали что-то на компьютерах. Фин хотел просмотреть все материалы, касающиеся не только убийства Макритчи, но также предъявленных ему обвинений в изнасиловании и избиении. Кроме того, он откопал документы по делу об убийстве Джона Сиврайта, чтобы освежить в памяти десятки свидетельств, судебных протоколов и отчетов патологоанатомов. Но он был утомлен и потому не уверен в ясности своих размышлений. Количество полицейских в диспетчерской сократилось до трех. День был длинным, а ночь перед этим — бессонной. Фин впервые после приезда вспомнил Мону и ее угрозу: «Не думай, что я буду здесь, когда ты вернешься». И свой ответ: «Возможно, так будет лучше». Эти короткие фразы положили конец их отношениям. Ни он, ни она этого не планировали и будут жалеть о расставании, особенно о четырнадцати впустую потраченных годах брака. Но сейчас Фин испытывал огромное облегчение: груз безмолвной печали будто исчез с его плеч, хотя впереди маячила неопределенность будущего. Впрочем, об этом он решил пока не думать.

— Как продвигается дело? — Ганн, сидя в кресле, подкатился к Фину.

Тот откинулся на стуле и потер глаза:

— Качусь под горку, Джордж. Думаю, на сегодня хватит.

— Тогда я проведу вас до отеля. Ваша сумка все равно в багажнике моей машины.

Они прошли через арсенал и административную часть здания, с бледно-желтыми стенами и пастельно-лиловым ковром. На лестнице им встретился старший инспектор Смит.

— Как это любезно с вашей стороны — прийти к нам с отчетом после вскрытия.

— Никакого отчета нет, — Фин помолчал, а потом добавил: — Сэр. — Он давным-давно понял, что молчаливая надменность — единственный способ бороться с сарказмом старших по званию.

— Я говорил с патологоанатомом: судя по всему, сходство с эдинбургским делом есть, — Смит поднялся на несколько ступеней выше, чтобы казаться выше.

— Сходство неубедительное, — заметил Фин.

Мгновение Смит задумчиво смотрел на него:

— Надеюсь, вы изложите мне ваши соображения по этому поводу завтра, Маклауд. Я не намерен терпеть вас здесь дольше необходимого. Вам понятно?

— Да, сэр.

Фин развернулся, чтобы уйти, но Смит еще не закончил:

— ХОЛМС выявила еще одну возможную зацепку. Я хочу, чтобы вы с сержантом Ганном завтра это проверили. Ганн вам все расскажет.

Он развернулся и удалился, не оглядываясь, шагая через две ступеньки. Фин и Ганн спустились на первый этаж.

— Он отправляет нас двоих, значит, не придает этому делу особой важности, — заметил Фин.

Ганн криво улыбнулся:

— Это ваши слова, мистер Маклауд, не мои.

— Тут есть связь с эдинбургским делом?

— Если честно, я не думаю.

— Так в чем, собственно, суть?

Ганн придержал перед Фином дверь, и они направились к черному ходу мимо помещения для оформления задержанных. Солнце начало садиться, на парковке лежали длинные косые тени.

— Полгода назад Макритчи привлекали к ответственности за вторжение в чужие владения — поместье одного англичанина в юго-западной части острова. Хозяин берет большие деньги с гостей за участие в ловле лосося, так что старается защитить реку от браконьеров. Около года назад он нанял в Лондоне бывшего военного — форменного головореза. В рыболовстве не смыслит, но если попадешься ему, то мало не покажется.

Они забрали сумку Фина из машины.

— Значит, он поймал Макритчи?

Ганн захлопнул багажник, и полицейские направились вниз по дороге, ведущей к гавани.

— И не только поймал, мистер Маклауд. Когда Макритчи оказался у нас, он уже был изрядно потрепан. Но при этом не собирался подавать жалобу на побои: не хотел терять лицо. Макритчи, может, и был крепким парнем, но этот тип из Лондона — профессионал. С такими не имеет значения, насколько ты крупный. Шансов выстоять против них просто нет.

— Так где тут связь? — Фина грела мысль, что Макритчи задали жару, но он не мог понять, к чему клонит Ганн.

— Около трех недель назад на этого парня из Лондона напали неизвестные в масках и основательно его избили. Прямо в поместье!

Полицейские прошли мимо благотворительного магазина «Фэб Фэйр Трэйдер» на углу Кеннет-стрит и Черч-стрит. Вывеска на его окне гласила: «Мир честной торговли: торговать, а не мошенничать».

— Так значит, мудрый компьютер предположил, что Макритчи решил поквитаться с бывшим военным. Только что с того? Потом этот головорез вычислил его и убил?

— Думаю, так и есть.

— В общем, Смит нашел хороший повод убрать нас на некоторое время с глаз долой.

— Это будет неплохая поездка на юго-запад. Вы же знаете Уиг, мистер Маклауд?

— Конечно, знаю, Джордж. Летом мы часто устраивали там пикники. А на местном пляже мы с отцом запускали воздушных змеев. — Фину вспомнились мили ровного песка с вкраплениями валунов, простиравшиеся до далеких волноломов. И ветер, который поднимал их самодельного воздушного змея в голубую высь, трепал волосы и путался в складках одежды. И улыбка отца, его яркие голубые глаза, такие светлые на загорелом лице. А еще ему вспомнилось, как он огорчался, если прилив был высоким: вся песчаная полоса скрывалась под двумя футами бирюзовой морской воды, и приходилось просто сидеть посреди дюн и есть сэндвичи.

Высокий прилив прорвался во внутреннюю гавань. Рыболовецкие лодки, привязанные у причала на Кромвель-стрит, казалось, нависали над Фином и Ганном, пока они шли к пристани Норт-Бич мимо леса мачт, радаров и спутниковых тарелок. Сторновэй протянулся вдоль косы, отделявшей внутреннюю гавань от глубоководных пирсов внешней гавани, где швартовались паромы и нефтяные танкеры. Гостиница «Краун», где Фин забронировал номер, располагалась в самом удачном месте косы, между Пойнт-стрит и Норт-Бич. Из нее открывался прекрасный вид на внутреннюю гавань и замок Льюс. Здесь мало что изменилось: несколько заведений сменили владельцев, да несколько магазинов перекрасили. Шляпная мастерская все еще работала, и в ее витрине красовались причудливые творения, которые украшали головы во время воскресных служб: шляпы были обязательным атрибутом для льюисских прихожанок. Часовая башня здания городского совета возвышалась над покатыми шиферными крышами и слуховыми окнами. Мужчины обошли нагромождение корзин для лобстеров и хитросплетения зеленых рыболовных сетей. Капитаны и команды разгружали фургоны и внедорожники, перенося припасы на траулеры и маленькие рыболовецкие лодки. День еще не кончился, но все уже готовились к завтрашнему выходу в море. Чайки кружили в небе, как клочки белой бумаги; они ловили последние лучи солнца и жалобно взывали к богам.

Мужчины остановились на Пойнт-стрит напротив входа в отель. Фин хорошо помнил эту пешеходную улицу с нарядными цветочными клумбами и коваными скамейками. Пойнт-стрит, известную среди местных как Теснина, по пятницам и субботам заполняла молодежь. За неимением других развлечений все подростки собирались здесь. Парни и девушки сбивались в группы, пили баночное пиво, курили травку и ели рыбу и бургеры из ближайших кафе. Фин сам провел тут много вечеров, стоя со школьными друзьями в дверях какого-нибудь магазина и прячась от дождя, пока кто-то из старших товарищей ходил за покупками. Тогда это казалось захватывающим приключением: девушки, выпивка, а если повезет — затяжка от какого-нибудь косяка. Когда магазины закрывались, был даже шанс увидеть драку, а то и две. А если повезет, можно было услышать про какую-нибудь вечеринку и пойти на нее. Каждое новое поколение следовало по стопам предыдущего, словно тень родителя. Но сейчас Теснина была почти пуста.

Ганн вручил Фину его сумку:

— Увидимся утром, мистер Маклауд.

— Пойдем выпьем, Джордж. Я угощаю.

Ганн взглянул на часы:

— Разве что по одной.

Фин зарегистрировался и отнес сумку в номер. Когда он спустился, на барной стойке уже стояли две кружки, заказанные Ганном. Гостиничный бар в этот час пустовал; из бара попроще, этажом ниже, доносились звуки музыки и оживленный гомон рыбаков и строителей с только что открытой после ремонта судостроительной верфи в Арнише. Все праздновали окончание рабочего дня. Над барной стойкой висела табличка, повествующая о скандале с несовершеннолетним принцем Уэльским. Во время школьной экскурсии по Западным островам он заказал здесь шерри-бренди. Четырнадцатилетнего Чарльза быстро увезли обратно в школу «Гордонстаун» на материке. Да, в жизни многое изменилось.

— Вы успели просмотреть все материалы? — спросил Ганн.

— Большую часть.

Пиво было холодным и бодрящим, и Фин сделал большой глоток из своей кружки.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Вообще-то да. Свидетель, который видел, как Макритчи с Донной Мюррей в ночь ее изнасилования ушли в разные стороны…

Ганн нахмурился:

— Экан Стюарт. А что такое?

— Вы же не работали над делом по нападению на Адамса?

— Нет, им занимался сержант Фрэзер.

— Наверно, не стоит ожидать, что ХОЛМС увидит все возможные взаимосвязи. Вы знаете Экана Стюарта?

— Странноватый тип, старый наркоман. Держит гончарную мастерскую неподалеку от въезда в Кробост. Летом продает свои горшки туристам, сколько я себя помню.

— С тех пор как я был ребенком, — добавил Фин. — Рядом с гончарней был избит Крис Адамс. Стюарт говорил с ним за несколько минут до нападения и поднял с дороги после того, как Макритчи уехал. Он утверждает, что ничего не видел. Оба раза он обеспечил Макритчи железное алиби. Может, эти двое как-то связаны?

— Вполне возможно, что Макритчи снабжал Стюарта наркотиками, — высказал предположение Ганн. — Мы подозревали его в этом, хотя он ни разу не попался.

— Думаю, завтра мне стоит поговорить с нашим мистером Стюартом, — Фин сделал еще один глоток из кружки. — Джордж, днем ты упомянул, что на Макритчи имели зуб не только те, над кем он издевался в школе.

— Так считает его брат. Но это только слухи.

— Рыжий Мердо? — Ганн утвердительно кивнул. — И что же это за слухи?

— Не знаю, насколько им можно верить, мистер Маклауд. Мердо считает, что у его брата были разногласия с одноклассником — Калумом Макдональдом. Много лет назад с ним произошел несчастный случай, так что он теперь инвалид и работает за ткацким станком в сарае позади своего дома. Правда, я не знаю, что именно между ними произошло.

Фин аккуратно поставил кружку обратно на барную стойку: ему стало не по себе от воспоминания:

— Зато я знаю.

Ганн напрасно ждал объяснения. Потом Фин, будто выйдя из транса, проговорил:

— Даже если бы он не был искалечен… — он вспомнил выражение лица мальчика, когда тот падал. — Сомневаюсь, что Калум Макдональд мог нанести кому-нибудь такие повреждения.

— Мердо думает, что, вероятно, он привлек кого-то еще.

Фин взглянул на сержанта, гадая, возможно ли, чтобы такая мысль вообще пришла Калуму в голову. В конце концов он проговорил:

— Не думаю.

Ганн снова подождал объяснения, но быстро понял, что не получит его. Он посмотрел на часы:

— Мне пора.

Он допил пиво и надел пиджак.

— Кстати, как вам Адамс?

Фин замер на мгновение, восстанавливая в памяти образ высокого хлипкого защитника животных:

— Человек с двумя сломанными ребрами не смог бы совладать с Макритчи. Но тут есть один момент, который я поначалу упустил из виду.

— Какой?

— Адамс — гей.

Ганн пожал плечами:

— Ну, этим вы меня не удивили, мистер Маклауд. — И тут ему в голову пришла мысль, заставившая его нахмуриться. — Вы же не хотите сказать, что Макритчи был геем?

— Нет. Но жертва убийства в Эдинбурге, Сиврайт, был.

Глава шестая

Фин шел через бар в каком-то трансе. Вокруг гремела музыка, споря с шумом голосов и пьяным смехом. Краем глаза полицейский видел мерцающие огни игрового автомата; тот издавал какие-то электронные звуки. Фин заказал пива и оперся на стойку в ожидании кружки. Ему казалось, что его окружает невидимая и непроницаемая оболочка, что он просто не существует. Он собирался выпить, съесть рыбу с картошкой и лечь спать, но не выдержал одиночества бара при гостинице. Фин спустился в бар, открытый для всех, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Теперь он заново понимал, как легко быть одиноким в толпе. Кто бы ни были все эти люди вокруг, он их не знал и был для них чужим.

Девушка за стойкой поставила кружку в лужицу пива. Фин бросил деньги в ту же лужицу и заметил, как девушка на него посмотрела. Она смахнула деньги в руку, принесла тряпку и вытерла стойку бара. Фин победно улыбнулся, а девушка в ответ скорчила кислую рожу. Полицейскому стало еще тоскливее. Он поднес пиво к губам, но остановился, так и не отпив. У стола перед окном собралась группа рабочих, кое-кто — все еще в комбинезонах. На столе стояло много пивных кружек. Рабочие болтали по-гэльски и хрипло смеялись. Внимание Фина привлек голос одного из них; это было похоже на знакомую песню: слышишь обрывки, но не можешь узнать мелодию. Потом он увидел лицо и дернулся, как будто его ударили под дых.

Артэр изменился. Он выглядел лет на десять старше Фина и набрал столько веса, что даже его широкому в кости телу приходилось нелегко. Тонкие детские черты потерялись на круглом красном лице, а волосы, когда-то густые и черные, поседели и поредели. Лопнувшие сосуды на щеках говорили о чрезмерной любви к выпивке, и только глаза оставались чистыми, пронзительными, все того же теплого коричневого цвета. Артэр как раз допивал виски и вдруг увидел Фина. Он аккуратно опустил стакан и уставился на бывшего друга с недоверием.

— Эй, Хрипун! — окликнул его один из рабочих. — Что такое? Ты что, призрака увидел?

— Ну да, — Артэр встал. Они с Фином долго смотрели друг на друга поверх голов посетителей бара. Гуляки за столом Артэра тоже начали поворачиваться к нему.

— Срань господня! — пробормотал Хрипун. — Чертов Фин Маклауд! — Он выбрался из-за стола, растолкал всех посетителей и, к большому смущению Фина, крепко обнял его. Полицейский пролил пиво на пол. Но вот Артэр отошел на шаг и взглянул ему в лицо:

— Ну и где ты был все эти годы?

— То тут, то там… — Фин продолжал смущаться.

— Скорее там, — заметил Артэр немного странным тоном. — Точно не здесь. — Он перевел взгляд на кружку Фина с остатками пива. — Давай я тебя угощу.

— Нет-нет! Спасибо, не надо.

Артэр позвал девушку за стойкой:

— Мне еще порцию, Мирад.

Он снова повернулся к Фину:

— Ну, а чем ты занимался?

Фин даже представить себе не мог, что встреча выйдет такой неловкой. Он пожал плечами. Что сказать? Как уместить восемнадцать лет в одну фразу?

— То тем, то этим.

Артэр улыбнулся, но несколько принужденно, и странный тон никуда не делся:

— Ну, видимо, ты был очень занят, — он взял свой виски со стойки. — Говорят, ты теперь в полиции? — Фин кивнул. — Копом ты мог и на острове стать. Тогда мы бы могли веселиться все эти годы! А как же университет?

— Я вылетел со второго курса.

— Черт! Мой старик столько времени потратил, к экзаменам тебя готовил, а ты все просрал?

Фин кивнул:

— Это точно.

— Ну, ты хотя бы смог это признать, — Артэр закашлялся и понял, что задыхается. Он вытащил из кармана ингалятор и два раза вдохнул. Его дыхательные пути расширились, и он глубоко втянул воздух — так, что в горле заклокотало.

— Так-то лучше. Ничего не меняется, да?

Фин усмехнулся:

— Ну да.

Артэр взял Фина за локоть и отвел к столику в дальнем углу бара. Он слегка спотыкался, и Фин понял, что та порция виски, которую он видел, была не первой.

— Нам с тобой надо поговорить.

— Правда?

— Конечно, правда! Мы, черт возьми, восемнадцать лет не виделись!

Бывшие друзья сели за столик, и Артэр всмотрелся в лицо Фина:

— Слушай, это нечестно! Ты как будто ни на день не постарел. А посмотри на меня!.. Я стал большим и толстым, как свинья. Тебе, наверное, хорошо работается в полиции!

— Не очень. Я пытаюсь что-то изменить в жизни. Вот, пошел в Открытый университет.

Артэр покачал головой:

— Вот незадача! Ну, со мной-то все понятно. Но ты был на голову выше! Ты был создан для большего!

— А ты чем занимался? — Фин чувствовал, что обязан спросить, хотя на самом деле не так уж хотел это знать. Он вообще ничего не хотел знать об этом человеке. Лучше помнить Артэра таким, каким тот был в юности. Сейчас Фин как будто говорил с незнакомцем.

Артэр резко выдохнул, выражая презрение к себе.

— Я закончил обучение в «Льюис Оффшор», как раз когда они закрылись. Но мне повезло снова к ним попасть, когда они открылись в девяносто первом. А в мае девяносто девятого года они снова закрылись — их ликвидировали, и все оказались на улице. Теперь они снова открылись, делают ветровые турбины. Представляешь, по всему острову поставят ветряные мельницы! Так нам будет хватать энергии. Но это убьет туристический бизнес! Кто захочет приезжать сюда, чтобы смотреть на лес ветряных мельниц?.. — С кислой улыбкой Артэр поднял стакан и выплеснул жидкое золото себе в горло. — Маршели говорит, мне повезло, что меня опять взяли работать. — Это имя заставило Фина вздрогнуть. Артэр продолжал улыбаться без всякой радости. — Знаешь что, дружище? Мне повезло. Правда. Ты себе не представляешь, как мне повезло! Хочешь еще выпить?

Фин покачал головой. Артэр отодвинул стул и отправился к барной стойке за добавкой. Полицейский остался сидеть, глядя в стол. Было невероятно печально видеть друга детства в таком состоянии. Жизнь пронеслась мимо, как автобус дождливым вечером в Нессе. Если водитель не увидел тебя и не затормозил, оставалось лишь в тоске идти домой одному, под ветром и дождем. Фин подумал, что в чем-то похож на Артэра: так же думает о том, что могло бы быть, но чего теперь никогда не случится. Поздно, автобус уехал. Видеть сейчас бывшего друга — все равно что смотреться в зеркало. Фину не очень нравилось такое зрелище.

Артэр плюхнулся на свое место. Полицейский увидел, что тот взял двойную порцию виски.

— Знаешь, я думал, пока стоял у стойки… Я назвал ее по имени, и ты сразу изменился в лице. Ты поэтому не был здесь столько лет, да? Из-за Маршели?

Фин покачал головой:

— Нет.

Но он не был уверен, что сказал правду.

Артэр перегнулся через стол, заглянул ему в глаза:

— Ни звонков, ни писем… Ничего. Сначала мне было просто обидно, потом я разозлился. Но долго злиться я не мог и стал чувствовать себя виноватым. Может, ты решил, что я отнял ее у тебя? — Он беспомощно пожал плечами, не зная, что еще сказать. — Понимаешь?

— Это не так, Артэр. Между мной и Маршели все было кончено.

Артэр все никак не отводил глаза, и Фину стало неуютно.

— Знаешь, я в это никогда не верил. Конечно, я в конце концов получил Маршели, но вы с ней… Вы должны были быть вместе. Просто должны.

Он наконец отвел глаза и выпил еще виски.

— Ты женат?

— Да, — Фин замялся всего на мгновение.

— А дети?

Месяц назад ответ был однозначный — да. Но сейчас он больше не мог называть себя отцом. Впрочем, эту историю Фин не хотел сейчас рассказывать. Он покачал головой.

— У нас сын. В этом году окончил школу. Весь в отца! Учился не очень. Я пытаюсь устроить его работать на турбинный завод, — Артэр слегка наклонил голову, улыбка его стала доброй. — Хороший парень. На этой неделе плывет с нами на Скалу, будет убивать гуг. Это его первый раз, — он ухмыльнулся. — А знаешь, мы с тобой впервые отправились туда в таком же возрасте! — Артэр осушил стакан и опустил его на стол. Фин видел, как помутнели его глаза. И тут бывший друг серьезно взглянул на него:

— Ты поэтому не возвращался? Да?

Фин давно боялся этого вопроса. Но с того момента, как он решил лететь на Льюис, он понимал: встреча с прошлым неизбежна.

— Поэтому?.. — переспросил он.

— Из-за того, что случилось в тот год на Скале.

Фин поспешно отвел глаза.

— Я не знаю, — ответил он. — Правда, не знаю.

— Если так, то оно того не стоило.

— Если бы я был осторожнее… — Фин понял, что начинает заламывать руки, и положил их ладонями на столешницу.

— Что было, то было. Это был несчастный случай. Никто не виноват. И никто тебя ни в чем не винит, Фин.

Тот быстро поймал взгляд Артэра. Может быть, не винит никто, кроме него? Но в его поведении не было враждебности. Казалось, он сказал именно то, что думал.

— Ну что, ты готов заправиться?

В кружке Фина оставалось на два пальца пива, но он затряс головой:

— Нет, мне хватит.

— Фин, — Артэр опять наклонился к нему, — выпивки много не бывает. — Его лицо расплылось в нездоровой усмешке. — Я возьму еще — на посошок. — И он снова ушел к барной стойке.

Фин сидел с кружкой в руках, а в голове его теснились воспоминания. Ан-Скерр, Маршели… Громкие голоса заставили его поднять глаза. Приятели Артэра махали у двери: они собирались уходить. Артэр помахал им в ответ и поковылял обратно к столу, с очередной двойной порцией виски. Стул жалобно заскрипел под его весом. На губах подвыпившего гуляки появилась неуверенная улыбка; казалось, тень ее порхает по лицу, как бабочка.

— Я тут подумал… Помнишь нашего учителя истории во втором классе?

— Шед? Уильям Шед?

— Точно! Помнишь, у него была щель между передними зубами, и на каждом «эс» он присвистывал?

Фин вспомнил это очень ясно, хотя не думал о Уильяме Шеде больше двадцати лет. Вспомнил и засмеялся.

— Он заставлял нас по очереди читать параграфы из учебника…

— И все свистели на «эс», как он.

— А он говорил: «Перестаньте свистеть!» — подхватил Фин, произнося все «эс» со свистом. Оба захохотали, как школьники.

— А помнишь, — спросил Артэр, — как он решил нас рассадить и за ухо потащил меня к другой парте?

— Ну да! Ты пытался взять свою сумку, а он решил, что ты хочешь сбежать. В итоге вы боролись перед всем классом!

Артэр едва мог говорить от хохота.

— А ты, идиот, сидел и смеялся!

— Еще бы! Он свистел: «Ну все, сынок!»

Артэр снова захохотал, по его красным щекам текли слезы. В конце концов он понял, что не может вдохнуть, и вытащил ингалятор. Смех чудесным образом снял напряжение Фина, помог ему смириться с тем, что бывший друг стал незнакомцем. Они снова, как школьники, смеялись над детскими воспоминаниями. Не важно, насколько по-разному сложилась их жизнь за прошедшие годы. Общие воспоминания — это то, чего у них никто никогда не отнимет. Это связь на всю жизнь.

Мало-помалу друзья приходили в себя, смех стихал. Они посмотрели друг на друга серьезно, по-взрослому… И тут с дрожащих губ Артэра снова сорвался смех, и все началось сначала. Посетители бара начали оборачиваться. Им тоже хотелось посмеяться над хорошей шуткой, только они ничего бы не поняли.

Но вот наконец Артэр успокоился и смог посмотреть на часы.

— О черт! Мне пора.

— Ты в Несс? — Тот кивнул. — Как поедешь?

— Машина стоит у пристани.

— И ты сядешь за руль?

— Ну, сама она ездить не умеет.

— Тебе нельзя сейчас за руль. Ты убьешься… Или убьешь кого-нибудь.

— Ах да! — Артэр погрозил Фину пальцем. — Ты же полицейский! И что теперь? Арестуешь меня?

— Давай ключи. Я тебя отвезу.

Артэр перестал улыбаться.

— Ты серьезно?

— Серьезно.

Тот пожал плечами, выудил из кармана ключи от машины и бросил их на стол.

— Повезло мне! Полиция доставит прямо к дому!


Небо стало темно-синим, солнце исчезло за тучами цвета олова, что собрались на западном горизонте. С середины августа ночи быстро удлиняются, и все же на улице было светлее, чем бывает в Лондоне даже в разгар лета. Начался отлив, и лодки опустились ниже пристани. Через пару часов, чтобы попасть на них, понадобятся лестницы.

Автомобилем Артэра оказался плохо покрашенный «воксхолл-астра». В его салоне пахло, как от старых кроссовок, забытых под дождем. На зеркале заднего вида висел старый освежитель воздуха в форме сосны, но он давно выдохся и не справлялся с задачей. Обивка сидений была вытерта и порвана, спидометр готовился пойти на второй круг отсчета пробега. Фин не мог не отметить иронию в том, как они с бывшим другом поменялись местами. Отец Артэра был учителем, имел неплохой доход, принадлежал к среднему классу и водил сверкающий «хиллман-авенджер». Родители Фина перебивались скудными доходами с фермы и пособием по безработице, их семейной машиной был старый «форд-англия». Теперь Артэр сам работал на заводе в Сторновэе и водил машину, которая не пройдет следующий техосмотр. А Фин стал офицером полиции и водил «мицубиси-сегун». Он взял на заметку: ни в коем случае нельзя говорить Артэру, что за машина у него самого.

Фин сел за руль, пристегнулся и повернул ключ зажигания в замке. Мотор кашлянул, прошипел пару раз и заглох.

— Черт! Ему бы не помешал мой ингалятор. Тут есть маленький трюк: дави на газ и сцепление изо всех сил. Как только мотор заведется, отпускай педали, и все будет отлично. А что ты сейчас водишь, Фин?

Тот сосредоточился на «маленьком трюке», а когда машина завелась, сказал небрежно:

— «Форд-эскорт». В городе редко нужна машина. — Ложь оставила во рту неприятный привкус.

Фин выехал на Кромвель-стрит и повернул на север, к Бейхед. Движения на улицах практически не было. В сумерках фары были почти бесполезны, и он едва не пропустил «лежачего полицейского» на дороге у детского парка. Машина миновала неровность слишком быстро и жалобно задребезжала.

— Эй, осторожно! Мне на этой старушке еще ездить, — Артэр глубоко вздохнул, салон наполнился запахом виски. — Ты так и не сказал, зачем приехал.

— Ты не спрашивал.

Он наградил Фина взглядом, которого тот старательно избегал.

— Теперь спрашиваю.

— Меня подключили к расследованию смерти Ангела Макритчи.

Артэр повернулся на сиденье и уставился на него с интересом:

— Шутишь?! Я думал, ты служишь в Глазго.

— В Эдинбурге.

— Тогда почему тебя вызвали сюда? Потому что ты знал убитого?

Фин кивнул.

— В Эдинбурге я расследовал дело, которое… Похоже на это убийство. У преступника тот же modus operandi, то есть…

— Почерк. Я знаю. Я читаю детективы, знаешь ли! — Артэр хмыкнул. — Смешно! Ты приехал расследовать убийство парня, который в детстве колотил нас всех. — Тут ему в голову пришла новая мысль: — А ты его видел? Ты был на этой… как ее… аутопсии?

— На вскрытии? Да.

— И как…

— Ты не хочешь этого знать.

— А может, хочу! Я никогда не любил Ангела Макритчи, — он помолчал немного перед тем, как выдать окончательное мнение: — Ублюдок! Тот, кто это сделал, заслужил медаль.

Фин вел машину по дороге через болото на Барвас. На западе небо окрасилось в тускло-розовый и темный пурпурно-серый, а на востоке почернело. Над морем, словно клубящийся дым, собирались тучи. К тому времени, как машина миновала хижину с зеленой крышей, ее уже почти не было видно. Фин наконец заметил, что Артэр похрапывает на сиденье. В Барвасе горели фонари. Полицейский свернул на север, в сторону Несса. Пьяный Артэр что-то бормотал во сне, и у Фина оставалось двадцать минут, чтобы подумать. Двадцать минут, чтобы представить, как он окажется лицом к лицу с Маршели впервые после похорон своей тетки. Впервые за восемнадцать лет. Фин не знал, чего ожидать. Раз даже Артэр так изменился… Сможет ли он узнать ту девочку с голубыми бантами в косичках?

Деревенские улицы были пустынны, только в окнах домов горел желтый свет. Откуда-то с лаем выскочила собака, пришлось ее объехать. Запах торфяного дыма проникал в салон машины через систему вентиляции. Фин вспомнил долгие поездки на автобусе, когда они с Артэром возвращались в свои школьные общежития в Сторновэй. В свете фонарей было видно, что рот спящего приоткрылся, из угла губ стекала струйка слюны. Пьяное бегство от мира… Фин освободился физически, уехав с острова. Его друг нашел другой путь к свободе.

Подъехав к Кроссу, Фин понял, что не знает, где Артэр живет. Он протянул руку и потряс того за плечо. Пьяный закряхтел, открыл один глаз и вытер рот тыльной стороной ладони. Он смотрел сквозь ветровое стекло невидящим взглядом и, казалось, не понимал, где находится. Но вот он сел прямо.

— Быстро доехали!

— Я не знаю, где ты живешь.

Артэр обернулся с выражением полного недоверия на лице:

— Ты чего?.. Не мог ты этого забыть! Я там всю жизнь живу!

— А!.. — Фину не пришло в голову, что Артэр с Маршели живут в доме Макиннесов.

— Знаю, знаю. Грустно, да? До сих пор живу в доме, в котором родился, — в его голос вернулась горечь. — Я, знаешь ли, не мог сбежать.

— Твоя мать?

— Ну да.

— Она еще жива?

— Нет, я вызвал таксидермиста, набил из нее чучело и посадил в кресло перед камином — для украшения. Конечно, она жива! Иначе зачем бы я тут торчал все эти годы?! — он резко выдохнул, и салон наполнил запах перегара. — Боже мой! Я восемнадцать лет кормлю старуху с ложечки три раза в день, ношу ее в туалет, меняю ей подгузники… Простите, урологические прокладки! И знаешь, что меня больше всего бесит? Может, она и беспомощна, но говорит не хуже нас с тобой, и голова у нее варит дай бог каждому. Она просто рада, что превратила мою жизнь в кошмар!

Фин молчал, не зная, что сказать. Интересно, кто кормит и переодевает мать Артэра, пока тот работает? И тут бывший друг будто прочел его мысли:

— Вот с Маршели она хорошо ладит.

Фин представил, каково жилось его школьным друзьям все эти годы. Прикованные к дому, обязанные ухаживать за старой женщиной… Мать Артэра стала практически беспомощна после инсульта, который перенесла, когда Артэр был еще подростком. И тот снова заговорил в унисон с мыслями Фина:

— И после всех этих лет у нее не хватает совести умереть и дать нам наконец пожить нормально!

Фин повернул на однополосную дорогу, ведущую к огням Кробоста, что растянулись на полмили. Проезжая мимо церкви, он заметил свет в окнах дома священника. За холмом дорога резко поднималась к построенному на склоне бунгало Макиннесов. Свет, падавший из окон дома, освещал торфяные брикеты, аккуратно уложенные «елочкой». Казалось, их выкладывал сам отец Артэра. В паре сотен ярдов впереди Фин увидел на фоне ночного неба темные очертания родительского дома. В нем не было ни света, ни жизни.

Полицейский сбросил скорость, свернул подъездную дорогу и остановил машину перед гаражом. Лунный свет заставлял океан сверкать как расплавленное серебро. В кухне горел свет, и через окно Фин увидел женскую фигуру возле раковины. Внезапно он осознал, что это Маршели. Ее длинные светлые волосы выглядели темнее, чем он их помнил; она убрала их от лица и собрала в тугой хвост на затылке. На лице Маршели не было косметики. Она казалась бледной и усталой, синие глаза потеряли свой блеск, под ними залегли тени. Женщина услышала звук подъезжающей машины и подняла голову. Но Фин как раз погасил фары, и она увидела только свое отражение в стекле. Маршели быстро отвернулась, словно была разочарована тем, что увидела. И в этот момент Фин снова увидел ту девочку, которая так ему понравилась с их самой первой встречи.

Глава седьмая

Прошел год, прежде чем я осмелился тайком от родителей пойти в субботу в гости к Маршели.

Лгать мне приходилось нечасто, но если приходилось, я старался, чтобы ложь звучала убедительно. Я слышал, как другие ребята вешали лапшу на уши родителям и учителям; даже мне было понятно, что это вранье. И естественно, взрослые тоже все понимали — это было видно по их лицам. Поэтому важно было придумать нечто правдоподобное. А уж потом, если все получалось, можно было периодически пользоваться тем же трюком, когда того требовали обстоятельства. Поэтому мои родители ничуть не усомнились в моих словах, когда я сказал, что собираюсь идти играть к Артэру тем субботним утром. В конце концов, какой смысл шестилетнему ребенку врать?

Конечно, про Артэра я сказал по-английски, потому что на гэльском мы дома больше не говорили. Отец, без особой, правда, охоты, купил телевизор, и я часами просиживал перед ним как приклеенный. В том возрасте я впитывал информацию как губка, и выучить язык оказалось гораздо проще, чем я думал. Просто теперь для всего было два названия, тогда как раньше существовало только одно.

Отец был немного разочарован, что я отправляюсь к Артэру. Все лето он провел, ремонтируя старую деревянную лодку, которую вынесло на берег. Краска выцвела от соленой воды, и название было не разобрать. Тем не менее отец поместил в «Сторновэй газетт» объявление с ее описанием и предложением вернуть ее законному владельцу — тому надо было лишь обратиться за ней. Отец был исключительно честен. Но, думаю, он был рад, что никто за лодкой так и не пришел, и теперь он мог реконструировать ее с чистой совестью.

Тем летом я проводил много времени с отцом, помогая ему шлифовать деревянный корпус, счищая остатки краски, держа для устойчивости рабочий стол, когда он выпиливал новые поперечные доски для днища из выброшенной на берег древесины. На аукционе в Сторновэе отец по бросовой цене купил уключины, а весла сделал сам. Он хотел поставить на лодку мачту, а парус сделать из брезента, что мы нашли во время одной из наших вылазок на пляж. В гараже обнаружился старый подвесной двигатель, который отец хотел попробовать починить. Тогда мы могли бы плавать как угодно: ходить под парусом, использовать весла или мотор. Но до этого надо было еще дожить: сейчас отец хотел просто спустить лодку на воду и сделать пробный круг по заливу — от Порт-оф-Несса до гавани Кробоста.

Внутри и снаружи лодка была покрашена для защиты от соли: конечно, в фиолетовый, как и все, что окружало нас. На бортах отец белой краской вывел ее имя — «Эйлэй»: так на гэльском звучало имя моей матери — Хелен.

Тот день был идеальным для спуска лодки на воду. До равноденствия, когда начинались штормы, еще оставалось время, и погода в ту сентябрьскую субботу стояла хорошая. Солнце было ярким и все еще припекало, и только легкая рябь от бриза нарушала неподвижность моря. Отец решил, что это самый подходящий день для реализации задуманного. Муки выбора разрывали меня на части, но все же я сказал ему, что пообещал Артэру прийти и не хочу расстраивать его отказом. Отец объяснил, что до следующей субботы ждать нельзя: погода может испортиться. Тогда «Эйлэй» придется стоять под брезентом в саду до следующей весны. Так что если я не хочу идти с ним сегодня, он все равно не будет откладывать спуск на воду. Думаю, он надеялся, что после этих слов я изменю свое решение, и мы отправимся в первое для «Эйлэй» путешествие вместе. Он не мог поверить, что я упущу такой шанс только потому, что иду играть с Артэром: ведь с ним я мог увидеться в любое время. Но, несмотря на запрет матери, я пообещал Маршели, что приду к ней на ферму в эту субботу. И, хотя это разбивало сердце и мне, и отцу, я не собирался нарушать обещание.

Я был в смятении: ложь тяжким грузом лежала на моей совести; но я попрощался и направился вниз по дороге к дому Артэра. Ему я сказал, что буду занят в эту субботу, так что он может меня не ждать. Отойдя от дома достаточно далеко, я свернул к торфяной тропе. Я бежал по ней до тех пор, пока не убедился, что меня точно не видно с дороги на Кробост. Мне потребовалось десять минут, чтобы, срезав путь через вересковую пустошь, выйти на дорогу Кросс-Скигерста и повернуть на запад, к Мелнес. Этот маршрут я знал очень хорошо, потому что весь минувший год вместе с Артэром провожал Маршели до дома после школы. Но я впервые осмелился пойти к ней в субботу. Об этой встрече мы договорились тайком, пока остальные играли на школьной площадке. Артэр ничего не знал — это было моим условием. Хотя бы раз я хотел поиграть с Маршели наедине. Но пока я спускался по склону к дороге на Мелнес, я ощущал вину за свой обман — тянущее чувство в животе, как бывает, когда переешь.

Я остановился у белых ворот и положил руку на задвижку. Время на то, чтобы передумать, еще оставалось, и я колебался. Если бы я развернулся и бежал всю дорогу обратно, то, возможно, еще успел бы вернуться до того, как отец погрузит лодку прицеп. Так никто бы ничего не узнал. Но тут ветер донес до меня звонкий веселый голосок:

— Фи-и-ин! Эй, Фин!

И я заметил Маршели, бегущую по тропинке. Она, наверное, высматривала меня, так что теперь пути назад не было. Задыхаясь, она подбежала к воротам. Щеки ее раскраснелись, а голубые глаза сияли, как васильки. Ее волосы были заплетены в две косички, как в тот первый школьный день, и перевязаны голубыми лентами под цвет глаз.

— Пойдем! — она схватила меня за руку, и я попал в зазеркальный мир Маршели раньше, чем успел понять, что происходит.

Мать Маршели была приятной женщиной, от которой пахло розами и чей мягкий английский акцент звучал для меня, как музыка. У нее были волнистые каштановые волосы и шоколадного цвета глаза. Поверх кремового шерстяного свитера и голубых джинсов она надела цветастый фартук. Кроме того, на ней были зеленые резиновые сапоги, и она не обращала внимания на то, что с каждым ее шагом налипшая на них грязь разносится по плиточному полу большой кухни. Выгнав двух не в меру общительных колли во двор, она усадила нас за стол и налила каждому по большому стакану домашнего лимонада. Мать Маршели часто видела моих родителей в церкви, и у нее была масса вопросов. Чем занимается мой отец? А мать? Кем я хочу стать, когда вырасту? На этот счет я не имел ни малейшего представления. Но так как признавать этого мне не хотелось, я сказал, что хочу быть полицейским. Она удивленно подняла брови и сказала, что это похвальный выбор. Все время я чувствовал взгляд Маршели, но не хотел поворачиваться к ней, зная, что покраснею.

— Ну что, останешься на обед? — спросила мать Маршели.

— Нет, — быстро ответил я и только потом спохватился, что это, наверное, прозвучало грубовато. — Я сказал маме, что вернусь к двенадцати. Она обещала что-нибудь приготовить. А потом мы с папой пойдем кататься на лодке. — Я рано понял, что одна ложь часто влечет за собой другую, а та — следующую. Я уже начал паниковать, боясь, что у меня сейчас спросят еще что-нибудь, о чем придется врать. — А можно еще лимонада, пожалуйста? — я попытался сменить тему разговора.

— Нет. Попозже, — сказала Маршели, а потом, обращаясь к матери. — Мы пойдем играть на сеновал.

— Хорошо, только смотрите, чтобы клещи не покусали.

Когда мы вышли во двор, я спросил:

— Клещи?

— Сенные клещи, они живут в сене. Их не видно, но они кусают за ноги. Смотри! — и она подняла штанину, чтобы показать крошечные красные укусы, расчесанные и кровоточащие.

Я перепугался:

— Тогда зачем мы идем на сеновал?

— Играть. Мы в джинсах, так что все будет нормально. К тому же они вряд ли станут тебя кусать. Папа говорит, они любят только английскую кровь.

Маршели взяла меня за руку и повела через двор. С полдюжины кур торопливо разбегались с нашего пути. По левую сторону от нас стоял каменный коровник. Три большие розовые свиньи, посапывая, копошились в кормушке с сеном и нарубленной репой. Казалось, единственное, что они делали — это ели и испражнялись. Я скривился от сладковатого и острого запаха свиного навоза:

— Тут воняет.

— Ну, это же ферма, — Маршели едва ли считала тему достойной обсуждения. — На фермах всегда воняет.

Внутри сеновал оказался огромным. Он был забит тюками с сеном почти до самой рифленой жестяной крыши. Маршели начала карабкаться по нижним тюкам наверх. А когда поняла, что я не лезу за ней, сердито обернулась и помахала, призывая взбираться следом:

— Давай!

Я неохотно стал карабкаться туда, где между крышей и тюками оставалось свободное пространство размером с маленькую комнату, закрытое со всех сторон.

— Это мой домик. Папа сделал его для меня. Правда, мне придется с ним расстаться, как только мы начнем брать отсюда сено, чтобы кормить животных. Нравится?

Я подумал, что это замечательно. У меня не было угла, который я мог бы назвать своим, за исключением крошечной спальни на чердаке — ее обустроил для меня отец. Но чем бы я там ни занимался, это было слышно всему дому. Поэтому я проводил большую часть времени на улице.

— Тут здорово!

— Ты когда-нибудь смотрел про ковбоев по телевизору?

— Конечно, — ответил я небрежно. Я видел что-то под названием «Элиас Смит и Джонс», но уследить за сюжетом мне было не так уж легко.

— Вот и хорошо. Тогда будем играть в ковбоев и индейцев.

Сначала я подумал, что Маршели имеет в виду какую-то настольную игру. Но она объяснила, что я буду ковбоем, попавшим в плен к индейцам, а она — индейской принцессой, которая в меня влюбилась и поможет мне сбежать. Это не было похоже на те игры, в которые мы обычно играли с Артэром, так что я не испытывал особого энтузиазма. Впрочем, Маршели уже все обдумала и, взяв дело в свои руки, не оставила мне времени для возражений.

— Садись здесь, — она отвела меня в угол и усадила спиной к тюкам. На минуту отвернувшись, она достала что-то из тайника в сене и вернулась обратно, держа в руках моток веревки и большой красный платок. — Сейчас я тебя свяжу.

Мне эта идея не понравилась, и я стал подниматься:

— Мне кажется, это не лучшая мысль.

Но Маршели с неожиданной твердостью толкнула меня назад:

— Так надо! Ты должен быть связан, чтобы я могла прийти и освободить тебя. Но ты же не сможешь сам себя связать, правда?

— Думаю, да, — очень неохотно, но я все же признал это.

Маршели связала мне руки за спиной, а потом обернула меня веревкой и ею же связала лодыжки, так что мои колени оказались поджаты к подбородку. Я чувствовал себя спеленатым и беспомощным. Девочка отступила, чтобы взглянуть на свою работу, и удовлетворенно вздохнула. Я начал серьезно сомневаться в том, насколько разумно было вообще приходить сюда. Но худшее было впереди: Маршели наклонилась и начала завязывать мне глаза красным платком.

— Эй, что ты делаешь? — я тряхнул головой, пытаясь ее остановить.

— Не дергайся, глупый. Ты не должен ничего видеть: индейцы всегда завязывают пленникам глаза. И вообще, если ты увидишь, что это я пришла, то можешь выдать нас.

К этому моменту у меня появились серьезные опасения насчет умственного здоровья Маршели, и я начал паниковать:

— Выдать? Кому? — я оглядел пространство между тюками. — Тут же никого нет.

— Конечно, есть. Только они сейчас спят. Именно поэтому я могу прокрасться сюда в темноте и освободить тебя. А сейчас сиди смирно, пока я не завяжу тебе глаза.

Позволив связать себя, я едва ли я мог ей сопротивляться, так что я громко вздохнул и с ложным смирением покорился. Маршели снова наклонилась, закрыла мне глаза платком и завязала его концы у меня на затылке. Мир почернел, и только по краям повязки просачивался свет, окрашивая все красным.

— Отлично, теперь только ничего не говори, — прошептала Маршели, и я услышал удаляющиеся шаги в шелесте сена. А потом наступила тишина. Она длилась так долго, что я испугался, уж не решила ли девочка оставить меня тут, связанного и слепого. По крайней мере, она не засунула кляп мне в рот.

— Что происходит?

Раздавшийся голос звучал гораздо ближе, чем я предполагал:

— Ш-ш-ш! Они тебя услышат, — это был даже не шепот, а дыхание.

— Кто?

— Индейцы.

Я вздохнул и стал ждать. Ноги начали затекать, а я не мог их распрямить. Тогда я поерзал, чтобы как-то сменить позу, и зашелестел сеном.

— Ш-ш-ш! — снова раздался голос Маршели.

Теперь я слышал ее шаги — она ходила вокруг меня по тайной соломенной комнате. А потом снова стало тихо. Вдруг я почувствовал ее жаркое дыхание на своем лице и едва не подпрыгнул от испуга. Я и не думал, что она так близко. От нее все еще пахло лимонадом. Мягкие влажные губы легли на мои, так что я даже почувствовал лимонадным вкус. Но я был так испуган, что резко отдернул голову назад и ударился о тюк сена за спиной. Услышав хихиканье Маршели, я закричал:

— Прекрати! Развяжи меня сейчас же!

Но она все продолжала хихикать.

— Маршели! Я серьезно. Развяжи меня. Развяжи! — я был готов заплакать.

Откуда-то снизу раздался голос:

— Эй! У вас там все нормально? — это была мать Маршели.

Голос Маршели громом отдавался в моих ушах, когда она откликнулась:

— Все хорошо, мам. Мы просто играем.

И она начала быстро меня развязывать. Как только она освободила мои руки, я сорвал с себя повязку и с трудом встал на ноги, стараясь хоть как-то восстановить собственное достоинство.

— Спуститесь-ка на минутку, — позвала мать Маршели.

— Хорошо, — отозвалась девочка. Она опустилась на сено, чтобы развязать веревку на моих ногах. — Уже идем.

Я вытер рот тыльной стороной ладони и сердито взглянул на Маршели. Она же только мило улыбнулась в ответ:

— Было весело, правда? Жалко только, что индейцы проснулись.

И она нырнула вниз, ловко спускаясь, туда, где ждала ее мать. Я стряхнул сухие травинки с волос и последовал за ней.

По выражению лица матери Маршели я моментально понял — что-то не так. Она казалась немного взволнованной:

— По-моему, я вас случайно выдала. — В ее темно-карих глазах читалось сожаление.

Маршели нахмурилась:

— Ты о чем?

Но ее мать смотрела на меня:

— Я позвонила твоим родителям — хотела спросить, сможешь ли ты остаться у нас на обед, и сказать, что потом отвезу тебя домой. — Сердце у меня упало, и я тут же — почувствовал внимательный взгляд Маршели. Ее мать продолжала: — Ты не сказал, что твои родители запретили тебе приходить к нам на ферму в одиночку, Фин. Так что твой отец сейчас едет сюда, чтобы забрать тебя.

«Вот черт! — подумал я. — Не везет так не везет».

Вот что случается, если тебя поймают на правдоподобной лжи: потом никто не поверит тебе, даже если ты скажешь правду. Когда мы вернулись домой, мама усадила меня и рассказала историю о мальчике, который кричал: «Волк!» Я услышал ее впервые. У мамы был талант к приукрашиванию — она могла бы стать писательницей. Тогда я не знал, что такое лес, потому что там, где мы жили, не было деревьев. Но в мамином рассказе лес представал темным и пугающим, с волками за каждым деревом. Что такое волк, я тогда тоже не знал, но помнил собаку, которую держал сосед Артэра. Это была немецкая овчарка по кличке Шорас, больше меня по размеру. Мама предложила мне представить, что будет, если Шорас вдруг рассвирепеет и набросится на меня. Вот так же поступит и волк. У меня было живое воображение, и я без труда представил мальчика, которого предупреждали быть осторожным в лесу. А он ради развлечения кричал: «Волк! Волк!», пугая взрослых. Я представил, как он зовет на помощь во второй раз, помня, чем обернулась первая попытка. Мне не верилось, что он поступит так еще раз. Но когда он все-таки сделал это, обманутые люди не пришли к нему. Они решили, что он снова пошутил. И в третий раз на мальчика действительно напали волки и съели его.

Отец же был скорее расстроен, чем зол. Расстроен, что я предпочел сбежать на встречу с какой-то девчонкой, а не опробовать с ним лодку, над которой мы трудились все лето. Но выпорол он меня не за это, а за ложь. Боль от ударов кожаным ремнем и история, рассказанная мамой, заставили меня поклясться самому себе впредь никогда не лгать. Разве что умалчивать о чем-то.

Отец пошел спускать «Эйлэй» на воду один, а меня отправили в мою комнату плакать и думать над своим поведением. А еще я на месяц лишился права гулять по субботам. Мне разрешали играть дома или во дворе, но не выходить за его пределы. Артэр мог приходить ко мне, а вот я к нему — нет. И целые четыре недели мне не давали карманных денег. Поначалу Артэр считал, что это весело, и смеялся над моим несчастьем — особенно потому, что тут была замешана Маршели. Но скоро ему это надоело, ведь если ему хотелось поиграть со мной, то приходилось сидеть у нас дома или во дворе. В конце концов он переключил свое недовольство на меня и велел быть осмотрительнее в следующий раз. На что я ответил, что следующего раза не будет.

Я прекратил провожать Маршели домой. Теперь мы с Артэром доводили ее до поворота на Мелнес, а сами шли дальше по дороге, ведущей в Кробост. Да и вообще, после той игры с веревкой и платком я стал настороженно относиться к Маршели и избегать ее во время ланча и игр на школьной площадке. А еще я постоянно боялся, что кто-то прознает про поцелуй в домике из соломы. Представляю, как веселились бы другие мальчишки, узнай они об этом.

После Рождества я впервые заболел гриппом. Мне казалось, я умираю. Думаю, и мама этого боялась. Потому что единственным моим воспоминанием о той неделе была она. Каждый раз, как я открывал глаза, мама сидела подле меня и прохладным влажным полотенцем промокала мой лоб, шепча слова любви и ободрения. У меня болели все мышцы, а высокая, до сорока одного градуса, температура сменялась приступами неконтролируемого озноба. На той неделе мне исполнилось семь, о чем я тогда едва ли вспомнил. Вначале меня тошнило и рвало, так что я не мог есть. Только через неделю мать уговорила меня выпить немного молока с марантовой мукой и сахаром.

Раньше я никогда не болел, и грипп извел меня: я похудел и заметно ослабел. Прошло две недели, прежде чем я смог вернуться в школу. В тот день шел дождь, и мать, беспокоясь, что я замерзну, хотела отвезти меня на машине. Но я настоял, чтобы идти самому. Я встретился с Артэром у начала дороги к его дому. Ему не разрешали ходить ко мне, пока я болел, так что теперь он настороженно рассматривал меня:

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Конечно, уверен.

— Ты не заразный? Точно?

— Конечно нет. А что?

— Выглядишь ты ужасно.

— Спасибо, утешил. Теперь мне гораздо лучше.

Было начало февраля. Дождь шел не сильный, всего лишь легкая морось, но под порывами холодного северного ветра одежда наша быстро отсырела. Мой воротник промок, и ткань натирала шею, а щеки и колени горели. Мне это нравилось: впервые за две недели я почувствовал себя живым.

— Что случилось, пока меня не было?

Артэр неопределенно махнул рукой:

— Ничего особенного. Ты не пропустил ничего такого, не волнуйся. Разве что таблицу…

— А что это? — название показалось мне очень странным. Я даже вообразить не мог, что это.

— Ну, таблицу умножения.

Я понятия не имел, что это такое, но не хотел показаться глупым, поэтому кивнул:

— Ага.

Мы уже подходили к школе, когда Артэр мимоходом сообщил:

— Я пошел в кружок народных танцев.

— Чего?..

— Народных танцев. Ну, там это… — Артэр поднял руки над головой и начал смешно перебирать ногами. — Всякие па де ба.

Мне начало казаться, что за время моего отсутствия он свихнулся:

— Пэдди Ба?

— Это такой шаг в танце, дурак.

Я удивленно таращился на него:

— Танцы? Ты? Артэр, танцы — это для девчонок. — Я не мог понять, что на него нашло.

Он пожал плечами, показывая, что не воспринимает это всерьез:

— Миссис Маккей сама выбрала меня. Я ничего не мог поделать.

Впервые я подумал, как мне повезло, что я болел. Иначе она могла бы выбрать меня. Мне было искренне жаль Артэра. По крайней мере, до тех пор, пока я не узнал правду.

В три часа дня мы возвращались домой вместе с Маршели. Я не был вполне уверен, что она рада снова меня видеть. Она прохладно поздоровалась со мной, когда я, зайдя в класс, сел рядом, а потом весь день не обращала на меня внимания. Во всяком случае, так это выглядело для меня. Каждый раз, как я пытался поймать ее взгляд, она старательно смотрела в сторону. На переменах на площадке она держалась рядом с другими девочками, прыгая через скакалку, распевая песни и играя в классики. Теперь же, пока мы шли к главной дороге, окруженные компаниями других младшеклассников, Маршели обратилась к Артэру:

— Ты спросил у миссис Маккей, когда мы едем в Сторновэй?

Он кивнул:

— Да, только нужно, чтобы родители подписали разрешение.

— Мне тоже.

— А вы едете в Сторновэй? — Я почувствовал себя лишним. Удивительно, сколько всего можно пропустить за какие-то две недели.

— Танцевальный конкурс, — ответила Маршели. — В мэрии. Все школы острова будут участвовать.

— Танцевальный? — мгновение я был в замешательстве. Но потом все стало ясно, будто летним утром над северным побережьем рассеялся туман. Маршели занималась в кружке народных танцев. Вот почему Артэр вступил туда, даже несмотря на то что другие мальчишки могли засмеять его. Когда я обратился к нему, от моего взгляда скисло бы молоко:

— Не было выбора, да?

Тот пожал плечами. Я поймал взгляд Маршели и понял, что ей понравилась моя реакция. Я ревновал, и она это знала. И подсыпала соли на рану:

— Артэр, можешь сесть со мной рядом в автобусе, если хочешь.

Он был немного смущен и потому старался выглядеть невозмутимо:

— Не знаю, посмотрим.

Мы дошли до поворота на Мелнес, и я задумался, провожал ли он Маршели до дома все то время, пока я болел. Но мы остановились, и стало понятно — девочка не ждет, что мы пойдем с ней и дальше.

— Значит, увидимся в субботу, — сказала она Артэру.

— Ну да.

Он засунул руки поглубже в карманы, пока мы шли к дороге на Кробост. Оглянувшись, я увидел, как Маршели легкой походкой идет по дороге на Мелнес. Артэр шел гораздо быстрее обычного, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним.

— В субботу? Это ваш конкурс, да?

Артэр покачал головой:

— Нет, конкурс в рабочий день.

— А что тогда будет в субботу?

Артэр упорно смотрел на что-то далеко впереди:

— Я иду играть на ферму.

Я не мог в это поверить. Тогда я не понимал, что чувства, терзавшие меня, — это классические симптомы ревности. Гнев, боль, замешательство, уныние.

— Тебе не разрешат родители! — Я хватался за соломинку.

— Разрешат. Мои мама с папой познакомились с родителями Маршели в церкви. Мама даже подвозила меня в Мелнес в прошлую субботу.

Кажется, у меня открылся рот. Если бы тогда был июнь, туда точно залетели бы мухи.

— Ты был там раньше? — я все еще не верил.

— Пару раз, — он глянул на меня, самодовольно усмехаясь. — Мы играли в ковбоев и индейцев на сеновале.

Мне представилось, как Маршели связывает Артэра тем же самым куском веревки, а на голове у него — тот же красный платок. У меня так пересохло во рту, что я едва мог говорить:

— Она тебя целовала?

Артэр обернулся ко мне. На его лице читались искреннее отвращение и непонимание:

— Целовала меня? — Я услышал ужас в его голосе. — С какой стати ей это делать?

За неимением большего, это стало крупицей утешения в море моего страдания.

В субботу дул северо-восточный ветер. Злой февральский ветер, который нес мокрый снег с дождем. Я стоял у наших ворот в желтом дождевике, непромокаемой шапке и черных сапогах, высматривая «авенджер». Мать уже несколько раз звала меня играть в дом, говоря, что я замерзну насмерть. Но я твердо решил ждать. Думаю, в глубине души я надеялся, что Маршели и Артэр просто жестоко пошутили. И я был бы счастлив простоять так все утро, если бы только машина так и не проехала. Но она показалась чуть позже девяти тридцати. За рулем была мать Артэра, а сам он прижимался к окну. Стекло запотело от его дыхания, но мне все равно была отчетливо видна его ухмылка. Он легко, на аристократический манер, взмахнул рукой. Я смотрел на него, пока мокрый снег жалил мне лицо и слепил глаза, скрывая слезы. Но я все равно чувствовал горячие дорожки, бегущие по щекам.

В понедельник я удивил миссис Маккей, сказав, что теперь могу достаточно свободно говорить по-английски и больше не нуждаюсь в переводчике. И предложил рассадить нас в алфавитном порядке, как она и собиралась. Методичной учительнице понравилось эта идея, и она с готовностью согласилась. Меня пересадили с первого ряда на второй, так что теперь от Маршели меня отделяло несколько парт. Это явно привело ее в смятение. Она повернулась и слегка наклонила голову, бросив на меня взгляд раненого животного. Я упорно ее игнорировал. Если она хотела заставить меня ревновать, то у нее это получилось. Но теперь ее поведение привело к обратному результату: я больше не собирался иметь с ней ничего общего. Поймав довольную ухмылку Артэра, сидевшего через две парты, я подумал, что с ним тоже больше общаться не буду.

Я избегал их обоих во время перерыва, а когда прозвенел звонок с уроков, то первым вышел за дверь. Маршели и Артэр еще не успели покинуть игровую площадку, а я уже шел по дороге. Оглянувшись, я увидел, что Маршели спешит догнать меня, а Артэр, слегка задыхаясь, тащится за ней. Но я развернулся и направился к дороге на Кробост так быстро, как только мог, разве что не бегом.

Месть из ревности — обоюдоострое оружие: воздаяние по заслугам не помогает тому, кто ревнует, залечить сердечную рану. В итоге все несчастны. Однажды выказав определенное отношение, потом трудно что-то изменить в своем поведении, не теряя лица. Никогда раньше я не был так несчастен, как в последующие два дня. Но никогда и не был столь полон решимости гнуть свою линию до конца.

В четверг днем танцевальная группа отправилась на школьном микроавтобусе в Сторновэй. Я видел, как они уезжали, сидя в столовой. Протер небольшой кусочек на запотевшем окне, чтобы наблюдать, как стоящие у ворот танцоры ждут выезжающий из гаража микроавтобус. Четыре девочки и двое мальчиков — Калум и Артэр. Последний оживленно говорил что-то Маршели, пытаясь удержать ее внимание. Она же была очевидно рассеянна и смотрела в сторону школы, надеясь увидеть, что я слежу за ней. Я испытывал просто-таки мазохистское удовольствие. Артэр нащупал в кармане ингалятор и сделал два глубоких вдоха — он явно волновался.

Но все равно я был безутешен в течение всего дня, который казался бесконечным. В классе осталось пять учеников, и нам дали задание переписать с доски слова. Заглавные буквы, потом прописные. Я смотрел в окно на низкие облака, идущие с Атлантики. Клочья облаков, разрываемые редкими солнечными проблесками, теснились вдоль береговой линии, разражаясь короткими ливнями. Миссис Маккей справедливо отчитала меня за невнимательность. Я сам виноват, сказала она, что не могу сосредоточиться. Потому что я мечтатель. У меня есть способности, но нет ни малейшего желания учиться. Честно говоря, тогда мне вообще ничего не хотелось делать, не только учиться. Я чувствовал себя грустным, томящимся от любви щенком, запертым в чулане. Странно, оглядываясь назад, вспоминать, как рано я начал испытывать такие чувства.

К тому времени, как прозвенел звонок, я почти задыхался. Я жаждал побыстрее ощутить порыв ледяного ветра и глотнуть свежего соленого воздуха. Я медленно потащился по дороге на Кробост и, зайдя там в магазин, купил на последние деньги леденец. Мне необходимо было съесть что-то сладкое, чтобы успокоиться. Напротив магазина были ворота, открывающие путь к торфяному карьеру, разработанному поколениями жителей Кробоста. Я перелез через ворота и, засунув руки поглубже в карманы, двинулся по топкой тропе к месту добычи торфа. Оттуда виднелась школа и повороты на Мелнес и Кробост. Главная же дорога была видна вплоть до Свэйнбоста и даже дальше, так что я увидел бы автобус, возвращающийся из Сторновэя. Я был тут с родителями в прошлом мае: помогал нарезать торфяные брикеты. Это тяжелая работа — рубить мягкий дерн специальной лопатой, а потом вытаскивать торфяные блоки и складывать их по пять в ряд вдоль дороги, чтобы они просохли на теплом весеннем ветру. Потом надо было еще возвращаться и переворачивать их. А когда они достаточно высыхали, приезжать на тракторе с прицепом и увозить их к себе на участок. Там брикеты складывали «елочкой», чтобы обеспечить сток воды на случай дождя. А когда они хорошенько высыхали, то становились водонепроницаемыми и помогали поддерживать огонь в очаге всю долгую зиму. Но нарезка торфа, безусловно, была самым трудным этапом его заготовки. Особенно если погода стояла безветренная. Потому что тогда не было спасения от гнуса — крошечных кусачих мошек, проклятия Шотландии. Одна мошка настолько мала, что ее почти не видно. Но они сбиваются в огромные черные тучи, путаясь в волосах, забираясь под одежду и кусаясь. Если случайно оказаться запертым в комнате с этими мошками, то к концу дня можно сойти с ума. Иногда такое же ощущение возникало и при нарезке торфа.

Но сейчас, на исходе гебридской зимы, гнуса не было. Только ветер шелестел мертвой травой да небо плевалось дождем. Я увидел быстро приближающиеся огни раньше, чем осознал, что это фары микроавтобуса, который едет со стороны Кросса. Около поворота к школе он, замигав аварийными огнями, остановился и выпустил детей из Кробоста: Маршели, Артэра и Калума. После того как автобус уехал, они еще постояли немного, разговаривая. А потом Артэр и Калум поспешили к дороге на Кробост, а Маршели двинулась по направлению к Мелнесу. Я подождал еще минуту, посасывая леденец и наблюдая за идущей по дороге девочкой. Отсюда она казалась крошечной и какой-то одинокой. Трудно объяснить, почему я так подумал: ее походка, каждый шаг были какими-то тяжелыми, безрадостными. Меня вдруг охватила необъяснимая жалость, захотелось спуститься с холма, крепко ее обнять и извиниться. Извиниться за то, что ревновал и сделал ей больно. И все-таки что-то меня сдерживало. Возможно, та скованность в проявлении чувств, что преследовала меня всю жизнь.

Маршели почти скрылась из виду, потерявшись в зимней мгле, когда что-то заставило меня забыть природную сдержанность и броситься вниз с холма ей вдогонку. Я, неуклюже спотыкаясь и размахивая для равновесия руками, бежал в своих сапогах по хлюпающей пустоши. Перелезая через забор, я порвал штаны о колючую проволоку и распугал овец. Но вот наконец я выбрался на дорогу и поскакал за девочкой. Когда я все-таки догнал ее, я тяжело дышал, но она так и не обернулась. Мне оставалось только гадать, видела ли она, что я наблюдал за ней с холма. Некоторое время мы с Маршели шли молча. Когда я отдышался, то сказал:

— Ну, как все прошло?

— Танцы?

— Да.

— Это было ужасно. Артэр впал в панику, когда увидел полный зал людей. Он не выпускал из рук ингалятор и даже выйти на сцену не смог. Так что нам пришлось танцевать без него. Но все было безнадежно! Мы же тренировались вшестером, и впятером танцевать просто не получалось. Никогда больше не буду плясать!

Я чувствовал удовлетворение, граничащее с эйфорией, но постарался, чтобы мой голос звучал мрачно:

— Это досадно.

Она бросила на меня быстрый взгляд, подозревая, что это сарказм. Но вид у меня был расстроенный, то есть вполне уместный для ситуации.

— Да ладно! Мне все равно не нравилось. Танцы — для глупых девчонок и слабых мальчишек. Я и в кружок пошла только потому, что мама сказала.

Мы снова замолкли. Я уже видел огни фермы Мелнес в лощине впереди. Идти домой мне пришлось бы в кромешной тьме, но мать всегда заставляла меня носить в портфеле фонарик. Зимой даже днем бывает темно, поэтому неизвестно, когда он может пригодиться. Мы немного постояли у белых ворот.

В конце концов Маршели спросила:

— Почему ты перестал провожать меня после школы?

— Я думал, тебе больше нравится ходить с Артэром, — ответил я.

Она смотрела на меня. Ее голубые глаза пронзали тьму, и я почувствовал какую-то слабость в ногах.

— Артэр меня раздражает. Он меня кругом преследует. Даже в танцевальный кружок пошел, потому что я там занимаюсь!

Я не знал, что на это сказать. Но тут она добавила:

— Он просто глупый мальчишка. На самом деле мне нравишься ты, Фин.

И перед тем как развернуться и убежать по дороге к дому, она быстро поцеловала меня в щеку.

Я долго стоял в темноте, все еще ощущая нежность и теплоту ее губ в том месте, где они коснулись моей щеки. Но когда я дотронулся до лица пальцами, магия рассеялась. Я развернулся и побежал к дороге Кросс-Скигерста. С каждым вдохом счастье и гордость наполняли меня. Дома меня ждали крупные неприятности, но в тот момент мне было все равно.

Глава восьмая

Маршели отвернулась от раковины, когда Артэр вошел на кухню. В ее глазах был гнев, на губах — готовые сорваться слова упрека. Но тут она увидела, что ее муж пришел не один. Фин еще не успел шагнуть под свет лампы, так что женщина видела только тень за спиной Артэра.

— Прости, что так поздно. Я встретил в городе друга, он подвез меня домой. Я подумал, ты захочешь его видеть.

Фин вошел на ярко освещенную кухню, и на лице Маршели отразился шок. Сразу вслед за шоком пришло смущение: она быстро вытерла о фартук руки, красные после мытья посуды, потом машинально убрала волосы с лица. Маршели была еще молодой женщиной; казалось, она просто перестала ухаживать за собой. Как будто до сегодняшнего дня ей было все равно, как она выглядит в глазах других.

— Привет, Маршели, — Фину казалось, что его едва слышно.

— Привет, Фин.

Было грустно слышать, как женщина произносит имя, которое сама дала ему столько лет назад. Фин словно понял, что навсегда потерял что-то важное. Тем временем смущение Маршели быстро превращалось в замешательство. Она оперлась спиной о раковину и сложила руки на груди, приняв защитную позу.

— Что привело тебя на остров? — вопрос казался будничным, и никакой скрытой горечи в нем не было.

За Фина ответил Артэр:

— Он расследует убийство Ангела Макритчи.

Маршели кивнула, но дальнейшего интереса к теме не проявила.

— Ты здесь надолго?

— Вряд ли. День-два, не больше.

— Что, ты так быстро поймаешь преступника? — хмыкнул Артэр.

Фин покачал головой:

— Как только станет понятно, что связи с эдинбургским делом нет, меня могут отправить домой.

— А ты думаешь, связи нет?

— Пока не похоже.

Маршели слушала мужчин без особого любопытства; она внимательно рассматривала Фина.

— Ты не изменился.

— Ты тоже.

Она рассмеялась, в ее взгляде читалось неподдельное веселье.

— Ты все так же плохо врешь.

Они помолчали. Фин стоял в дверях и, похоже, задерживаться не собирался.

— Ты ужинал?

— Я поем рыбы в Сторновэе.

— Ну да, конечно! — проворчал Артэр. — Когда ты вернешься, все будет закрыто.

— Я испекла киш, — сказала Маршели. — Его разогревать пятнадцать минут. Я ведь никогда не знаю заранее, когда придет Артэр.

— Точно, — тот закрыл за Фином дверь. — Старый добрый раздолбай Артэр. Поздно он придет или рано? Пьяный будет или трезвый? С такими вопросами жизнь интересней. Да, Маршели?

— Иначе жить было бы скучно, — ровным голосом ответила она. Фин не нашел в ее словах никакой иронии. — Я приготовлю картошку.

— Пойдем выпьем! — Артэр провел бывшего друга в маленькую гостиную. Громоздкая мебель и тридцатидвухдюймовый телевизор делали ее еще меньше. Телевизор работал с выключенным звуком; из-за помех и слишком яркой цветопередачи смотреть его было почти невозможно, к тому же показывали какую-то ужасную телеигру. Занавески в гостиной были задернуты, в камине горел торф, что делало комнату уютнее.

— Садись, — Артэр открыл отделение серванта, заполненное бутылками. — Что будешь пить?

— Спасибо, ничего, — Фин сел и попытался разглядеть, что происходило на кухне.

— Ну выпей что-нибудь! Для аппетита!

Фин вздохнул. Понятно, что от выпивки не отвертеться.

— Ладно, только немного.

Артэр налил две большие порции виски, передал одну бывшему другу.

— Сланге! — он произнес тост по-гэльски.

— Сланге ва! — Фин сделал глоток, Артэр разом выпил полстакана. Дверь позади Фина открылась, и хозяин дома поднял голову. Фин обернулся — в дверях стоял подросток лет шестнадцати-семнадцати. Худощавый, не очень высокий, примерно пять футов десять дюймов. Соломенные волосы, коротко подстриженные по бокам, на макушке были уложены гелем в подобие игл, как у дикобраза. В правом ухе висела серьга. Одет подросток был в джемпер с капюшоном, мешковатые синие джинсы и белые кроссовки. А глаза голубые, как у матери… Довольно милый юноша.

— Поздоровайся с дядей Фином, — велел Артэр. Фин встал и пожал мальчику руку. Рукопожатие вышло крепким; глаза, так опасно похожие на материнские, смотрели прямо.

— Привет.

— Мы назвали его Фионлах.

Фин обернулся и увидел, что Маршели стоит в дверях кухни. Она была бледной, а теперь разрумянилась. Полицейский был поражен, услышав собственное имя. Он снова посмотрел на подростка. Неужели того назвали в его честь? Хотя с чего бы? Это имя часто встречается на острове.

— Рад познакомиться, Фионлах.

— Ты будешь есть с нами? — спросил Артэр.

— Он уже поел, — прозвучал голос Маршели.

— Тогда он может выпить с нами.

— Я все еще пытаюсь разобраться с компьютером, — сказал Фионлах. — По-моему, там проблемы с материнской платой.

— Обрати внимание — с материнской! — заметил Артэр. — Отцовской платы не бывает. От матерей всегда одни неприятности. — Он повернулся к сыну. — И что это значит?

— Возможно, она сломалась.

— И ты не сможешь ее починить?

Фионлах потряс головой:

— Нет, ее придется менять. А это может стоить столько же, сколько новый компьютер.

— Денег на новый компьютер у нас нет, — отрезал Артэр. — Когда начнешь работать, купишь его себе сам.

— А что у тебя за компьютер? — спросил Фин.

— Старый iMac G3. Такой, в цветном корпусе.

— Почему ты решил, что проблема в материнке?

Фионлах вздохнул:

— Экран потемнел, на нем почти ничего не видно. И картинка вся сжатая и перекошенная.

— Какая у тебя операционная система?

— Я только что перешел с «девятки» на «ягуар».

Артэр фыркнул:

— Слушай, парень! Когда ты так говоришь, ни хрена не понятно!

— Не надо так говорить, Артэр, — Фин украдкой взглянул на Маршели и понял, что она чувствует себя неловко.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил хозяин дома. — Для меня это все — китайская грамота.

— В Открытом университете я изучаю компьютеры.

— Вот это да! Ты и по-английски-то говорить не умел, а теперь в компьютерах шаришь!

Фин спросил подростка:

— Проблема возникла, когда ты установил новую систему?

— Ну да, как только я проапгрейдился. «Ягуар» стоил сто тридцать фунтов! Еще и оперативку пришлось покупать.

— Ну да, я помню! Платил-то за все это я, — проворчал Артэр. Он допил виски и снова наполнил стакан.

— А где компьютер? В твоей комнате?

— Ну да.

— Можно посмотреть?

— Конечно.

Фин поставил стакан на столик в гостиной и вышел в холл вслед за Фионлахом. Оттуда лестница вела на чердак.

— Дом за эти годы изменился, — сказал Артэр, выходя вслед за ними. — Сыну я сделал комнату наверху. Мы с Маршели живем в комнате родителей, мать — в бывшей моей. А из отцовского кабинета мы сделали спальню для гостей.

— Правда, гости к нам не ходят, — пробормотал Фионлах, поднимаясь по лестнице.

— Что-что? — закричал вслед отец.

— Я сказал Фину, чтобы шел осторожно: ковер на лестнице не закреплен, — подросток заговорщицки взглянул на Фина. Полицейский подмигнул, Фионлах в ответ коротко улыбнулся.

Комната мальчика располагалась в северной части дома и тянулась во всю ширину чердака. С обеих сторон в наклонный потолок были врезаны мансардные окна, из восточного открывался вид на Минч. Компьютер стоял на столе у северной стены, в круге света от настольной лампы. Другая же часть комнаты казалась довольно темной. Краем глаза Фин заметил плакаты с футболистами и рок-звездами на стенах. Из невидимых динамиков раздавался голос Эминема.

— А ну выключи! — Артэр поднялся за ними и теперь стоял, прислонившись к дверному косяку, все еще со стаканом в руке. — Ненавижу рэп! И слово-то какое — как будто рыгнул кто! — он усмехнулся собственной шутке. — Согласен?

— Мне нравится Эминем, — заметил Фин. — У него хорошие тексты. Он как Боб Дилан для своего поколения.

— Вот здорово! — взорвался Артэр. — Вы двое поладите, я уж вижу!

— Я в основном храню музыку на компьютере. Но теперь он сломался… — Фионлах беспомощно пожал плечами.

— У тебя есть доступ в сеть?

— Да. Пару месяцев назад нам подключили высокоскоростной интернет.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста.

Фин сел перед компьютером и подвигал мышкой, чтобы тот вышел из спящего режима. Экран оказался темно-синим и перекошенным, как и говорил Фионлах. Рабочий стол с окном Проводника едва можно было рассмотреть.

— Когда ты поставил новую систему, экран выглядел нормально?

— Да, в первый вечер все работало отлично. А на следующий день стало вот так.

Фин кивнул.

— Ты просто не обновил драйвера.

Фионлах нахмурился:

— Драйвера? А что это?

— Это… ну, такая штука в мозгу компьютера, которая позволяет «железу» и программам общаться между собой. Фирма Apple подложила пользователям свинью, не сообщив, что при апгрейде системы на G3 надо и драйвера обновлять, — Фин заметил на лице подростка смятение и улыбнулся. — Ничего, с тобой за компанию попала половина владельцев маков в мире. Люди выбрасывали компьютеры, а им просто надо было обновить драйвера. Многие на это очень злятся.

— И мы это можем? — спросил Фионлах с надеждой. — Можем скачать новые драйвера?

— Ну да, — Фин открыл «сплющенный» браузер и набрал адрес. Скачать и установить драйвера, а потом перезагрузить компьютер было делом нескольких минут. И вот на экране рабочий стол — яркий, с нормальным изображением.

— Вуаля! — Фин был очень доволен собой.

— Вот здорово! — Фионлах не мог сдержать радость, глаза его сверкали. — Просто здорово!

Полицейский освободил место у компьютера.

— Наслаждайся! Это все твое. Отличная система! Будут какие-то проблемы — обращайся.

— Спасибо, Фин!

Подросток плюхнулся на стул, и курсор заплясал по экрану: он открывал новые окна, изучал меню, исследовал новую операционную систему, которой едва не лишился.

Фин обернулся. Артэр так и стоял у двери, задумчиво глядя на происходящее. Он ни слова не сказал с тех пор, как бывший друг срезал его с Эминемом.

— Да, неслабо, — тихо проговорил он. — Я бы никогда так не смог.

— Просто удивительно, чему учат в Открытом университете, — Фин застенчиво пожал плечами. — По-моему, я оставил стакан внизу.

Но Артэр не тронулся с места. Он стоял и рассматривал остатки янтарной жидкости на дне стакана.

— Ты всегда был умнее меня, да, Фин? И отец это знал. Поэтому он тратил на тебя больше времени, чем на меня.

— Мы оба проводили много времени в той комнате внизу. Я многим обязан твоему отцу. Он тратил на занятия с нами все свободное время. Это было так великодушно!

Артэр склонил голову набок и наградил бывшего друга долгим, внимательным взглядом; это привело Фина в замешательство. Что же высматривает Артэр?

— Тебе это, по крайней мере, пригодилось, — сказал он наконец. — Ты выбрался с острова, поступил в университет. А я смог только попасть на работу в «Льюис Оффшор».

Тишину нарушали лишь щелчки клавиатуры Фионлаха. Он едва ли осознавал, что в комнате есть кто-то еще — ушел с головой в компьютер и интернет. Маршели крикнула снизу, что киш готов… И неловкая пауза закончилась. Артэр как будто встряхнулся.

— Давай-ка наполним твой стакан! Да и поесть тебе не помешает.

Когда они спустились, из дальнего конца холла раздался голос — слабый, дрожащий, старческий:

— Артэр… Артэр, это ты?

Тот закрыл глаза, глубоко вздохнул, на скулах у него заходили желваки.

— Уже иду, мама! — хозяин дома открыл глаза и прошептал: — Черт! Она всегда знает, что я дома!

Он проскочил мимо Фина и направился к комнате в конце коридора. Оставшись один, Фин зашел в гостиную за своим стаканом, затем направился на кухню. Маршели сидела у откидного столика. Она придвинула к нему три стула и расставила тарелки с картошкой и кишем.

— Он пошел к ней?

Фин кивнул. Он заметил, что женщина слегка подкрасила губы и глаза, а еще распустила волосы и причесалась. Маршели сразу стала выглядеть по-другому. Для комплимента этого было недостаточно, но не заметить изменений было нельзя. Хозяйка указала на стул напротив себя, и Фин сел.

— Ну, как поживаешь?

— Как видишь, — она устало улыбнулась и начала есть. — Артэра можно не ждать. Вероятно, он надолго.

Фин тоже принялся за еду. Маршели все смотрела на него.

— А ты как поживаешь?

Он пожал плечами:

— Могло быть и хуже.

Она грустно покачала головой.

— А ведь мы хотели изменить мир!

— Мир — как погода, Маршели: его нельзя изменить. И перекроить нельзя. Скорее он тебя перекроит.

— А ты все такой же философ, — внезапно женщина потянулась через стол и погладила его по щеке кончиками пальцев. — Ты все еще очень красивый.

Неожиданно для себя Фин покраснел и засмеялся, чтобы скрыть смущение.

— Это я должен делать тебе комплименты.

— Ты никогда не умел врать. И вообще, это ты всегда был красавчиком. Когда я увидела тебя в школе, в первый день, я подумала, что никогда таких красавчиков не видела. Почему, думаешь, я села рядом с тобой? Ты не представляешь, как мне все девочки завидовали!

Конечно, Фин не представлял. Он ни на кого, кроме Маршели, не обращал внимания.

— Если б я тогда знала, какой ты негодяй, нам обоим было бы гораздо проще.

Женщина положила в рот еще кусок киша и улыбнулась. Тот же изгиб уголков рта, который Фин так хорошо помнил, те же ямочки на щеках и хитринка в глазах…

— Я был прав, — сказал он. — Ты совсем не изменилась.

— Изменилась! И гораздо сильнее, чем кажется. Давай не будем об этом, — Маршели задумалась. — Я часто вспоминала о тебе. Думала, как ты живешь… Вспоминаешь ли меня…

— Я тоже вспоминал тебя, — Фин улыбнулся, склонив голову набок. — Я до сих пор храню твою записку. — Женщина нахмурилась: казалось, она не понимает, о чем речь. — Я получил ее перед праздником в честь окончания начальной школы. Ты подписалась «Девочка с фермы».

— О боже! — рука Маршели метнулась ко рту. Видимо, воспоминание все же вернулось из дальнего уголка памяти. — Ты все еще хранишь ее?..

— Она немного испачкалась и потерлась на сгибах, но я ее берег, как мог.

— Что ты берег? — Артэр вошел на кухню, тяжело опустился на стул и стал есть. Чувство общности между Маршели и Фином сразу исчезло. — Ну?

Фин собрался с духом, чтобы солгать.

— Фотографию седьмого класса начальной школы, — он поднял глаза и увидел, что Маршели не смотрит на него.

— Я помню ее, — сказал Артэр. — Она единственная, на которой меня нет. Я тогда болел.

— Да, точно. У тебя за день до этого был сильный приступ астмы.

Артэр снова набил рот.

— Я тогда чуть не умер. Это могло плохо кончиться, — он посмотрел на соседей по столу, усмехнулся. — А может, так было бы лучше для всех нас? — и сделал глоток виски. Фин заметил, что он опять наполнил стакан. — Ну? Никто не скажет: «Артэр, если бы ты тогда умер, это было бы ужасно. Наша жизнь стала бы совсем другой»?

— Это чистая правда, — заметила Маршели, и муж коротко взглянул на нее.

Дальше ели в молчании. Наконец Артэр оттолкнул пустую тарелку.

— Тебе надо еще выпить! — сказал он, заметив опустевший стакан Фина.

— На самом деле мне пора, — Фин поднялся, вытирая губы бумажной салфеткой.

— Куда это ты?

— Обратно в Сторновэй.

— Как ты поедешь?

— Вызову такси.

— Не будь идиотом! Потратишь кучу денег. Оставайся у нас, а утром я отвезу тебя в город.

Маршели встала и убрала со стола пустые тарелки.

— Я постелю в гостевой комнате.

Когда Маршели вернулась, Артэр уже отвел Фина в гостиную и заново наполнил стаканы. По телевизору теперь показывали футбол, звук все еще был выключен. Артэр уже порядочно набрался; язык у него заплетался, глаза были полузакрыты. Он пересказывал случай из детства, какое-то происшествие с велосипедом, о котором Фин не помнил. Полицейский сказал, что хочет разбавить свой виски, а когда пошел на кухню за водой, вылил полстакана в раковину. Теперь он сидел сгорбившись и жалел, что так легко согласился остаться у Артэра. Когда вошла Маршели, он радостно поднял голову, надеясь на спасение от неловкой ситуации. Но молодая женщина выглядела усталой. Она взглянула на Артэра со странным, каким-то покорным выражением лица — возможно, это было смирение — и зашла на кухню выключить свет.

— Я иду спать. Посуду вымою утром.

Фин очень огорчился. Он встал, когда она выходила из комнаты:

— Доброй ночи.

Она на секунду остановилась в дверях и посмотрела гостю в глаза.

— Доброй ночи, Фин.

Когда дверь за ней закрылась, Артэр сказал:

— Хорошо, что она свалила! — он постарался сфокусировать взгляд на Фине. — Знаешь, если бы не ты, я бы ни за что на ней не женился.

Его ядовитый тон резанул по ушам.

— Что за глупость? Ты гонялся за Маршели с первого дня в школе.

— Я бы ее даже не заметил, если бы она так в тебя не вцепилась. Она мне была не нужна. Я просто хотел, чтоб она от тебя отстала! Ты был моим другом, Фин Маклауд. Мы с тобой дружили с тех пор, как научились ходить. А она в первый же день решила отнять тебя у меня! Поссорить нас! — он засмеялся неприятным, горьким смехом. — Эта сучка до сих пор это делает! Думаешь, я не заметил помаду? И тушь? Думаешь, она это ради тебя? Ну не-ет! Так она показывает мне, кто есть кто. Она знает, что я все увижу и пойму, зачем она это сделала. Ради меня-то она давно уже не красится!

Фин был потрясен. Он не знал, что ответить — просто сидел со стаканом виски в руках, ощущая, как он нагревается. Торф понемногу прогорал в камине. Казалось, воздух в гостиной стал холоднее; это помогло гостю принять решение. Он залпом допил виски и встал:

— Я думаю, мне лучше пойти спать.

Но Артэр даже не взглянул на него. Он смотрел как будто в глубину своего затуманенного алкоголем сознания.

— А знаешь, что самое идиотское?

Фин не знал и не хотел знать:

— Увидимся утром.

Артэр склонил голову набок, прищурился…

— Он даже не мой.

У Фина свело живот. Он замер на месте:

— Ты о чем?

— Фионлах, — пробормотал Артэр. — Он не мой сын.


Обои в гостевой комнате недавно покрасили в белый с оттенком розового или, может, персикового. Занавески были новые, ковер тоже. Потолок покрасили белой матовой краской. Но упрямое пятно все равно проступило на нем. Оно по-прежнему напоминало летящую олушу. Трещина в штукатурке тоже никуда не делась, она пересекала и пятно, и карниз. Треснувшую раму заменили новой, двойной, а к стене, где стоял стол мистера Макиннеса, придвинули двуспальную кровать. Полки в книжном шкафу все еще стонали под тяжестью тех самых книг, которые Фин помнил по долгим урокам математики, английского и географии. У книг были загадочные, экзотические названия: «Слепец в Газе», «Дело блондинки с подбитым глазом», «Парни есть парни», «Смеддум». А имена авторов — и того загадочнее: Олдос Хаксли, Эрл Стэнли Гарднер, Льюис Грассик Гиббон… Кресло мистера Макиннеса стояло в углу, обивка подлокотников была вытерта до блеска локтями бывшего хозяина. Бывает так, что люди оставляют материальные следы, которые долго не исчезают после их смерти.

Фина переполняла грусть; впрочем, он быстро понял, что грусть — не совсем подходящее слово. На него как будто давила какая-то тяжесть, пригибая его к земле и мешая дышать. Комната казалась темной и неприятной, а сердце частило, как будто от страха. Страх света… Он выключил лампу. Нет, страх темноты! Фин снова включил лампу и понял, что его трясет. Он пытался вспомнить что-то, о чем ему напомнили слова Артэра, или его косой взгляд, или горечь в его голосе. Полицейский заметил складной карточный стол, за которым он провел столько времени, готовясь к экзаменам. Вот и пятно от кофе, похожее на Кипр… Фин почувствовал, что обливается потом, и снова выключил свет. Остались только стук сердца и шум крови в ушах. Перед закрытыми глазами вставала красная пелена.

Разве Фионлах может быть его сыном? Почему Маршели не сказала ему, что беременна? Если она это знала, как могла выйти за Артэра? Господи! Как хочется закричать и проснуться дома, рядом с Робби и Моной! В той жизни, которую он считал своей всего месяц назад.

Фин услышал сердитые голоса за стеной и замер, пытаясь расслышать, о чем идет речь. Но слова тонули в толще кирпича, до гостя долетали только интонации. Ярость, боль, обвинение, отрицание… Хлопнула дверь, а затем — тишина.

Фин задумался: слышал ли это Фионлах. Или он уже привык к такому? Возможно, его родители ругаются каждый вечер. А может, сегодня особенный день? Ведь сегодня на свободу вырвался секрет и теперь летал среди живых, словно привидение. Или Фин просто последним обо всем узнал? Последним почувствовал, как холодные пальцы тайны переворачивают с ног на голову знакомый ему мир?

Глава девятая

Наступил июль. К тому времени я окончил школу и сдал все экзамены. Осталось дождаться результатов, чтобы узнать, примут ли меня в Университет Глазго. Это было последнее лето, что я провел на острове.

Трудно описать, что я чувствовал. Я просто ликовал, как будто прожил последние несколько лет в темноте, с тяжеленным грузом на плечах, а сейчас сбросил его и, щурясь, вышел на солнце. Этим ощущениям способствовала и погода — она была просто прекрасная. Говорят, летние месяцы семьдесят пятого и семьдесят шестого выдались замечательные. Но для меня лучшим в жизни стало последнее лето перед отъездом в университет.

К тому времени я давно уже расстался с Маршели. Я был тогда очень юн. И это единственное, что утешает меня, когда я вспоминаю собственную жестокость. Хотя юность всегда была удобным оправданием для идиотского поведения.

До окончания начальной школы мы учились в одном классе, хотя, как ни странно, Маршели стала для меня невидимкой. Первые два года средней школы мы виделись довольно часто. Но после поступления в школу «Николсон» в Сторновэе я почти перестал встречать ее. Разве что видел мельком в школьном коридоре или в кругу одноклассников на Теснине. Я знаю, что следующие два года они с Артэром встречались, хоть он и учился в другой школе. Я иногда видел их вместе на танцах в городской ратуше или на вечеринках. Они расстались в пятом классе, когда Артэр пересдавал экзамены. Потом, насколько мне было известно, Маршели какое-то время встречалась с Дональдом Мюрреем.

Во время обучения в средней школе я встречался со многими девочками, но ни одно мое увлечение не было длительным. Почти все отсеивались после встречи с моей теткой. Думаю, девочкам она казалась довольно странной. Я же привык к ее поведению, как привыкаешь к беспорядку у себя в комнате — со временем просто перестаешь его замечать. Так что к окончанию школы я был свободен и независим и не имел ни малейшего желания ввязываться в новые отношения. Глазго открывал передо мной безграничные возможности, и я не хотел обременять себя чем-либо, связанным с островом.

Как-то в первую неделю июля мы с Артэром пошли вместе на пляж в Порт-оф-Несс. Настроение у нас, правда, было абсолютно разное. Готовясь к экзаменам, я проводил много часов взаперти в кабинете отца Артэра. Мистер Макиннес взялся за мое обучение всерьез, упорно и неустанно ведя меня к успеху. После того как его сын провалил выпускные экзамены средней школы, он махнул на него рукой, хотя Артэр и решил остаться в выпускном классе еще на год и все пересдать. Так что мистер Макиннес перенес на меня все надежды и ожидания, которые некогда возлагал на Артэра. Из-за этого между мной и Артэром возникло напряжение, которое я объяснял ревностью. Иногда мы встречались после моих занятий и гуляли по деревне в неловком молчании. Я помню, как мы больше часа стояли на краю спуска и молча бросали камни в воду гавани Кробоста. Мы никогда не говорили о моей учебе. Она, будто молчаливая тень, стояла между нами.

Но все это было позади. Погода, казалось, отражала мое внутреннее состояние: спокойные воды залива, сверкающие под ярким солнцем. Только легкий ветерок нарушал неподвижность теплого воздуха. Мы сняли туфли и носки, закатали джинсы и побежали босиком вдоль пологого края пляжа. Мелкие волны разбивались о берег, и на чистом песке идеально отпечатывались наши следы. У нас с собой был пластиковый мешок — из тех, в которые упаковывают торф для продажи. Мы собирались ловить крабов в заводях среди камней на дальнем конце пляжа. Мне казалось, что впереди у меня все лето — бесконечная череда таких вот дней, наполненных самыми простыми удовольствиями.

Артэр, наоборот, был угрюм и мрачен. В сентябре он приступал к работе в мастерской «Льюис Оффшор» — учеником сварщика. Его лето пролетало, утекало, как песок сквозь пальцы. Последнее лето отрочества, в конце которого — каторга бесперспективной тяжелой работы и груз ответственности взрослого.

Среди заводей в скалах, укрытых от реалий жизни, нас ждал другой мир. Единственными звуками там были крики чаек да кроткий шелест накатывающих на берег волн. Вода в скальных расщелинах была кристально чистой и теплой от солнца. Ее расцвечивали яркие ракообразные, которые упорно карабкались по черным камням. Кроме копошащихся крабов, в заводях шевелились только водоросли, повторяя движения волн. Мы собрали около двух дюжин крабов, бросая их в мешок, а потом устроили перекур. Я пошел в отца — хотя волосы у меня светлые, загар получался отменный. Я снял футболку, скатал ее, чтобы подложить под голову, и распластался на камнях. Закрыв глаза, я грелся на солнце и слушал шум моря и крики охотящихся птиц. Артэр сидел, подтянув колени к груди и обхватив руками щиколотки. Он уныло дымил сигаретой. Как ни странно, курение никогда не вызывало у него приступов астмы.

— Каждый раз, глядя на часы, — сказал он, — я вижу, как проходит еще минута. А затем час, день… Скоро наберется неделя, а за ней и месяц. И еще один. Потом наступит первый рабочий день, — он мотнул головой. — И не успею я заметить, придет последний день. И меня похоронят на кладбище Кробоста. И ради чего все это?

— Слушай, приятель, у нас лет шестьдесят-семьдесят в запасе! А ты говоришь о них, как о мгновении. У тебя вся жизнь впереди.

— Это для тебя она впереди. Ты уезжаешь. Ты уже спланировал свое бегство. Глазго — университет — мир. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Эй, оглянись вокруг, — я приподнялся на локте. — Вряд ли где-то будет намного лучше.

— Ага, — голос Артэра сочился сарказмом, — именно поэтому ты так торопишься отсюда сбежать.

Мне нечего было ответить. Он взглянул на меня:

— Язык проглотил? — Он стряхнул с сигареты пепел, послав вихрь красных искорок танцевать на ветру. — Я имею в виду, чего мне ждать? Ученичества на такелажной верфи? Возможности провести кучу лет в маске, сваривая металл? Я уже чувствую этот запах!.. А будут еще годы поездок по этой чертовой дороге из Несса в Сторновэй, и потом, в конце — могильная яма!

— Так жил мой отец, — сказал я. — Он не был от этого в восторге, но я никогда не слышал, чтобы он жаловался. Он всегда говорил, что мы хорошо живем. Он просто старался заполнить чем-то интересным те часы, которые не проводил на верфи.

— Это ему очень помогло, — слова выскользнули прежде, чем Артэр осознал, что сказал. Он быстро повернулся ко мне, и в глазах его было сожаление. — Прости, Фин. Я не это имел в виду.

Я кивнул. Чувство было такое, будто на меня упала тень от единственного на небе облака.

— Я знаю. Но возможно, ты прав, — я не мог сдержать горечи. — Может, если бы он меньше времени посвящал своему Богу, то у него осталось бы больше времени на жизнь, — я глубоко вздохнул и сделал отчаянную попытку выбраться из тени. — С университетом еще все равно ничего не ясно. Все зависит от результатов экзаменов.

— Ай, да брось, — пренебрежительно сказал Артэр. — Ты пройдешь. Отец говорит, что будет разочарован, если ты не сдал все на отлично.

И тут мы услышали девичьи голоса. Сначала болтовня и смех звучали в отдалении, но потом стали приближаться — девушки шли вдоль пляжа в нашу сторону. Мы не видели их с того места, где расположились, а они в свою очередь не замечали нас. Артэр прижал палец губам и сделал знак, чтобы я шел за ним. Мы босиком вскарабкались на камни, а когда увидели девушек — не дальше чем в тридцати ярдах от нас, — то пригнулись, чтобы нас не было видно. Это были четыре местные девушки, наши одногодки. Мы забрались повыше, чтобы лучше их видеть. Они тем временем доставали из корзинок полотенца и раскладывали их на мягком песке под скалами. Одна вытащила из сумки камышовый коврик и вывалила на него бутылки с имбирной газировкой и пакеты чипсов. Закончив с приготовлениями, девушки начали снимать майки и джинсы, обнажая белые тела в купальниках.

Я, наверное, понимал, что в этой четверке есть Маршели. Но, только увидев, как она, в купальнике, завязывает волосы в узел на затылке, я осознал, что это уже не та маленькая девочка, которой я увлекся в младшей школе. Она выросла в весьма привлекательную молодую женщину. Солнечные лучи мягко освещали изгибы ее ягодиц, длинные изящные ноги и пышную грудь, едва умещавшуюся в маленьком голубом лифчике. От этого зрелища мои чресла налились тяжестью. Мы с Артэром притаились за камнями.

— Господи, — прошептал я.

Артэр повеселел. Его депрессия испарилась в мгновение ока, сменившись озорным блеском в глазах и хитрой улыбкой.

— У меня есть чертовски классная идея, — он потянул меня за руку. — Идем.

Мы подобрали наши футболки и мешок с крабами, и я последовал за Артэром обратно к утесам. Там была тропа, по которой мы иногда спускались к скалам, чтобы не делать крюк через Порт-оф-Несс и пляж. Крутая тропинка — зарубка, оставленная на лице утеса одним из древних ледников, — была усыпана галькой. Где-то две трети пути до вершины узкий скальный выступ по диагонали пересекал плоскость скалы, а дальше поворачивал и наконец приводил к вершине чередой естественных ступеней. Тогда мы находились в тридцати футах над пляжем. Под ногами был рыхлый, мягкий дерн, который предательски осыпался, стоило подойти слишком близко к обрыву. Нам удалось добраться до вершины незамеченными, и мы осторожно крались вдоль края скалы к тому месту, под которым, как нам казалось, загорали девушки. Склон здесь круто уходил вниз: двадцать футов более пологой части в десяти футах над землей сменялись отвесной скалой. На тонком слое почвы, местами державшейся на утесе, росли пучки травы. Мы не видели девушек, лежащих рядом на полотенцах, но слышали их разговоры. Нужно было удостовериться, что мы находимся прямо над ними, прежде чем сбросить вниз с трудом добытое содержимое нашего мешка.

Мы сели и начали медленно двигаться вниз по крутому травянистому склону. Я был впереди и держал мешок, Артэр следовал за мной. Он служил своего рода якорем, упираясь каблуками в крошащуюся землю и держа меня за левое предплечье обеими руками. Так я мог высунуться, чтобы хоть мельком увидеть девушек. Нам пришлось проползти почти весь путь вниз, вплоть до десятифутового обрыва, прежде чем я рассмотрел четыре пары пяток. Девушки лежали в ряд, немного левее, так что я жестом показал Артэру: надо чуть сдвинуться в сторону. Но когда мы это сделали, с уступов на пляж посыпались куски грунта и мелкие камни. Разговоры внизу прекратились.

Я услышал, как одна из девушек спросила:

— Что это было?

— Сто миллионов лет эрозии, — ответила Маршели. — Ты же не думаешь, что она вдруг прекратится только потому, что мы тут загораем?

Теперь пятки были прямо подо мной: четыре пары в ряд, как на столах в морге. Я вытянулся так далеко, как только мог, и увидел, что девушки лежат на животе, сняв верхнюю часть купальника, чтобы на спине не осталось белых незагоревших полос. Прекрасно. Я был футах в двенадцати-пятнадцати над ними. Я ухмыльнулся и кивнул Артэру. Взяв пакет в свободную руку, я ослабил узел на нем, прежде чем вытряхнуть содержимое над обрывом. Две дюжины крабов полетели вниз и скрылись из глаз. Эффект был мгновенный. Пронзительный панический визг разрезал воздух и достиг нас, прозвучав восторженными аплодисментами и подтвердив успех нашей затеи. Едва сдерживая хохот, мы спустились чуть ниже, так что я смог рассмотреть творившийся на пляже хаос.

В этот момент большой кусок сухой земли оторвался от крошащейся породы, и я, несмотря на отчаянные попытки Артэра удержать меня, соскользнул со склона. Как и крабы чуть ранее, я пролетел последние десять футов. Приземлился, к счастью, на ноги, хотя сила тяготения тут же заставила меня тяжело присесть.

Испуганные крабы разбегались во всех направлениях. Я же оказался прямо перед четырьмя девушками, с испугом оглядывающими меня сверху вниз. Четыре пары обнаженных грудей покачивались в солнечном свете. Мы с девушками безмолвно таращились друг на друга несколько секунд, замерев в обоюдном неверии. Потом одна из девушек закричала, и трое скрестили руки на груди в нелепом жесте оскорбленной невинности. Они начали с напускной скромностью хихикать. По правде говоря, не думаю, что они были так уж испуганы моим внезапным появлением.

Маршели, в отличие от подруг, не попыталась прикрыться. Несколько мгновений она стояла, уперев руки в бедра, демонстративно открывая грудь для обзора. Я не мог отвести взгляд от крепких, дерзких полушарий с большими, твердыми ярко-розовыми сосками. Маршели сделала два шага вперед и так хлестнула меня по щеке, что у меня искры посыпались из глаз.

— Извращенец! — презрительно бросила она. Наклонилась, подняла верх от купальника и ушла, широко шагая по песку.

После этого случая я не видел Маршели почти месяц. Уже наступил август, и пришли результаты экзаменов. Как и предсказывал мистер Макиннес, я на отлично сдал английский, искусство, историю, французский и испанский. После выпускных экзаменов я забросил математику и естественные науки. Все это было странно, потому что, несмотря на способности к изучению языков, я никогда не планировал связывать с ними свою профессию. Но мое зачисление в Университет Глазго подтвердилось. Я собирался получать степень магистра искусств. Я не слишком хорошо представлял, что это значит. Но меня всегда интересовало все, связанное с искусством; к тому же гуманитарные предметы давались мне легче, чем точные дисциплины.

Я давно пришел в себя после пощечины Маршели. Правда, несколько дней на моем лице, как знак доблести, оставались красные отпечатки. Артэр заставил меня подробно описать ему все, что я видел после того, как приземлился на пляже. Что до него, то он вскарабкался обратно на утес и даже краем глаза ничего не разглядел. Моя история, как пожар, распространилась по соседним деревням, так что я наслаждался недолговечной славой великого героя целого поколения мальчишек-подростков из Несса. Но лето кончалось, и вместе с ним меркли эти воспоминания. Первый рабочий день Артэра приближался с удручающей быстротой.

Он находился в прескверном настроении в тот день, когда я зашел сказать ему о вечеринке на Эйлан-Бег. Это крошечный островок всего в нескольких сотнях ярдов от северного берега Грейт-Бернера — острова, похожего на пламя, выходящее из пасти дракона, и расположенного там, где море глубоко вгрызается в юго-западное побережье Льюиса. Не знаю, кто был организатором вечеринки, но друг Дональда Мюррея пригласил его, а он, в свою очередь, позвал нас. Планировалось устроить костры и барбекю, а при хорошей погоде — спать на пляже под звездами. На случай дождя там есть старая хижина, в которой можно укрыться. Единственное, что нам надо было сделать, — это принести с собой выпивку.

Артэр угрюмо покачал головой и сказал, что не может пойти. Его отец уехал на материк на несколько дней, а мать неважно себя чувствовала. Поэтому Артэру надо было остаться с ней. У нее были боли в груди и резко подскочило давление. Доктор считал, что это, скорее всего, стенокардия. Я не имел ни малейшего понятия о том, что это такое, но звучало это не слишком приятно. Мне было жаль, что Артэр не пойдет. Жаль его самого. Ему необходимо было развеяться.

Но мое беспокойство об Артэре быстро сошло на нет. К пятнице оно почти исчезло. И когда днем к теткиному дому подъехал Дональд Мюррей, чтобы забрать меня, последние мысли об Артэре вылетели из моей головы вместе с ревом машины и облаком ее выхлопов. Дональд где-то раздобыл красный «пежо» с откидным верхом. Он был старый и потрепанный, зато цвет — восхитительно яркий; крыша опущена, и Дональд, развалившийся за рулем, выглядел как кинозвезда — с выгоревшими волосами, загорелым лицом и солнечными очками на носу.

— Привет, брат, — протянул он. — Тебя подбросить?

Конечно, я согласился. Меня не волновало, откуда у него машина и как он ее заполучил. Мне просто хотелось сидеть рядом с Дональдом на переднем сиденье и кататься по острову, ловя завистливые взгляды других ребят. Машина с откидным верхом на Льюисе была делом неслыханным: в конце концов, когда на ней можно ездить без крыши? Только считаные дни в году, да и то, если повезет. Но в том году нам исключительно везло. Весь июль стояла иссушающая жара, которая и тогда еще держалась.

Мы загрузили в багажник четыре ящика пива, перенеся их из пристройки. Они хранились у меня, потому что отец Дональда ни за что не разрешил бы держать дома эту контрабанду. Тетка вышла проводить нас. Теперь мне кажется, что ей уже тогда нездоровилось. Впрочем, она никогда и не жаловалась, но в тот раз она была более бледной и худой, чем обычно. Ее крашенные хной волосы были тонкими и редкими, а у корней пробивалась седина. Косметика лежала так густо, что забивала складки чересчур нарумяненных щек. Тушь склеивала ресницы, а рот напоминал бледно-розовый разрез. На ней был один из ее прозрачных балахонов — несколько слоев разноцветного шифона, скрепленных наподобие пелерины, обрезанные джинсы и открытые розовые сандалии. Ногти на ногах тоже были выкрашены в розовый. Толстые жесткие ногти на обезображенных артритом ступнях. Тетка была старшей сестрой моей матери — между ними было десять лет разницы. И трудно было представить двух более разных людей. В шестидесятых, во времена хиппи, ей было за тридцать, но именно этот период стал для нее определяющим. Она жила в Лондоне, Сан-Франциско, Нью-Йорке и была единственным известным мне человеком, побывавшим на Вудстоке. Странно, как мало я, в сущности, о ней знал. Теперь мне хотелось бы вернуться в прошлое и расспросить о ее жизни, заполнив все пробелы. Я знал, что тетка никогда не была замужем, но у нее был роман с кем-то знаменитым. Богатым. И женатым. Вернувшись в Кробост, она купила старый «белый дом» с видом на гавань и поселилась там одна. Насколько я знаю, она никому не рассказала, что произошло. Возможно, она открылась моей матери, но я тогда был слишком мал, чтобы та могла мне это пересказать. Думаю, в ее жизни была лишь одна большая любовь — в той жизни, дверь в которую она закрыла, переехав в старый дом. Я не представляю, откуда она брала деньги на проживание. Мы не купались в роскоши, но я никогда не нуждался в еде, или одежде, или в чем-то, чего мне очень хотелось. После смерти на ее банковском счете осталось десять фунтов. Тетка была загадкой — одной из величайших неразгаданных тайн моей жизни. Я жил с ней девять лет, но все равно не могу сказать, что знал ее. Я уверен только в одном: она меня не любила. Как и я ее. Пожалуй, тетка меня терпела. Но она никогда не сказала мне грубого слова и всегда принимала мою сторону, когда весь мир ополчался против меня. Между нами существовала — как бы точнее выразиться? — какая-то невысказанная, почти вынужденная привязанность. Не думаю, что когда-либо целовал ее, а она, насколько я помню, обняла меня только однажды — в ночь смерти моих родителей.

Тетке понравился автомобиль. Думаю, вид машины напомнил ей о давно утраченном духе свободы. Тетка спросила Дональда, не прокатит ли он ее, и тот согласился. Я сидел на заднем сиденье, пока мы неслись вверх по дороге между скал в направлении Скигерста. Моя тетка упорно пыталась курить сигарету, из которой рвались искры. Ее волосы развевались за спиной, открывая хрупкое костистое лицо, напоминавшее скорее посмертную маску — так плотно пергаментная кожа обтягивала все его выступы и углы. Вряд ли я когда-нибудь видел ее более счастливой. Она будто светилась, когда мы вернулись к дому. Когда машина перевалила холм на дороге до Кробоста, я оглянулся и увидел, что тетка все еще стоит на том же месте, провожая нас взглядом.

У подножия холма мы подобрали Йена и Шоуни с пивом и двинулись на юг, к Грейт-Бернера. Эта поездка вдоль западного побережья была восхитительна. В лица нам бил теплый ветер, кожу обжигало солнце. Я никогда раньше не видел океан столь спокойным — его сияющие воды терялись в дымке на горизонте. Единственное различимое движение — плавно вздымающиеся и опадающие волны, будто медленное размеренное дыхание. Мы проезжали мимо деревень, и детвора махала нам вслед. Сиадар, Барвас, Шобост, Карловэй… Некоторые представители старшего поколения стояли и удивленно наблюдали, уверенные, что мы туристы с материка, сумасшедшие, которых принес в своем чреве паром «Суилвен». Стоячие камни в Калланесе молчаливыми фигурами выделялись на фоне западного неба — еще одна из вечных тайн, которые мы вряд ли когда-нибудь разгадаем.

К тому времени, как мы достигли пристани в северо-восточном конце Грейт-Бернера, солнце уже садилось, превращая океан в слепящее жидкое золото. Мы видели Эйлан-Бег, низко лежащий в океанских водах, всего в паре сотен ярдов от берега. Островок был не больше полумили в длину и примерно три-четыре сотни ярдов в ширину. На самом берегу стояла хижина. А вокруг нее и вдоль пляжа уже горели костры — в неподвижном воздухе над островом висел дым. Мы видели движущиеся фигуры и слышали доносящиеся через пролив звуки музыки, ясные, как звон колокола.

Дональд припарковался на берегу рядом с дюжинами других машин, и мы выгрузили пиво. Шоуни позвонил в колокол на пристани, и через несколько минут кто-то уже налегал на весла лодки, чтобы забрать нас.

Эйлан-Бег был плоским островом, лишенным каких-либо характерных черт. Летом он служил пастбищем для овец. Зато вдоль его южного края тянулся отличный песчаный пляж, а с северо-западной стороны был еще и галечный. В ту ночь на острове собралось около сотни людей. Я мало кого знал — думаю, большинство из них прибыли с материка. Знакомые между собой собирались в оживленные группки: у каждой — свой костер и своя музыка, льющаяся из магнитофонов. Запахи жареного мяса и рыбы наполняли воздух. Девушки заворачивали еду в фольгу, чтобы закопать в угли. Я не знал, чья это вечеринка, но организована она была отменно. Как только мы вышли из лодки, Дональд хлопнул меня по спине и сказал, что найдет меня позже: его ждала встреча с четвертью унции травки. Я, Йен и Шоуни отнесли пиво в хижину, к остальной выпивке, и взяли себе по банке. Найдя нескольких ребят из нашей школы, мы провели пару часов, распивая пиво, болтая и поедая только что снятые с огня рыбу и курицу.

Ночь наступила как-то неожиданно, застав нас врасплох. Хотя на западе небо еще было светлым, в костры подбросили побольше плавника, чтобы они светили ярче. Не знаю почему, но с наступлением темноты мной завладела меланхолия. Возможно, я был слишком счастлив и понимал, что это не может длиться вечно. А может, дело было в том, что это было мое последнее лето на Льюисе. Хотя я не знал тогда, что вернусь всего один раз — на похороны. Я открыл новую банку с пивом и пошел бродить среди костров на берегу. На веселые лица собравшихся вокруг людей ложились отблески пламени; все пили, курили и смеялись. Сладкий аромат марихуаны смешивался с запахами горящей древесины и барбекю. Стоя у кромки воды, я смотрел в небо, свободное от городских огней, и тонул в его безграничности, наполненной звездами.

— Эй, Фин! — Я обернулся и увидел у ближайшего костра Дональда вместе с еще несколькими ребятами. Он обнимал девушку, да и все остальные в основном разбились по парам. — Какого черта ты делаешь один, в темноте? Присоединяйся к нам!

Честно говоря, мне не очень этого хотелось. Я наслаждался одиночеством и меланхолией. Но и грубым быть не хотелось. Когда я вошел в круг света от костра, Дональд обнимался со своей девушкой и отпустил ее, заметив рядом меня. Именно тогда я увидел, что это была Маршели. И почувствовал легкий укол ревности, как будто сквозь тело прошел электрический разряд. Я уверен, что лицо мое вспыхнуло, но неровный свет костра скрыл мое смущение.

Маршели надменно улыбнулась, глядя на меня с холодным расчетом:

— Да никак наша любопытная Варвара пожаловала.

— Любопытная Варвара? — Дональд улыбнулся в замешательстве. Он, наверное, был единственным в Нессе, кто не слышал историю о происшествии на пляже. Может, он в то время был на материке, где раздобыл свой красный «пежо» с откидным верхом. Так что Маршели все ему рассказала, правда, преподнесла немного иначе, чем это сделал бы я. Он смеялся так, что я решил: он вот-вот задохнется.

— Чувак, это отпад. Сядь ты, бога ради. Выкури с нами косяк и расслабься.

Я присел, но отклонил протянутую самокрутку:

— Нет. Я, пожалуй, ограничусь пивом.

Дональд понимающе глянул на меня и склонил голову:

— Да ты у нас девственник в смысле наркоты?

— Во всех смыслах, — добавила Маршели.

Я снова покраснел и вновь поблагодарил темноту и мерцание огня:

— Конечно нет!

Но я лгал. И подозрения Маршели тоже были верны.

— Тогда хватит выеживаться, — сказал Дональд. — Будешь курить с нами?

Я пожал плечами. Я пил пиво и наблюдал, как Дональд аккуратно скручивает то, что сегодня называют косяком. Он сложил вместе четыре листочка папиросной бумаги, высыпал травку в центр и распределил по всей длине, потом раскрошил застывшую смолу. На край бумажки он положил тонкую полоску картона и начал заворачивать бумагу вокруг нее, превращая все это в длинную самокрутку. Лизнув липкий край бумаги, он заклеил сигарету, а ее конец закрутил. Именно этот конец он и поджег, глубоко затянулся и, задержав облако дыма в легких, передал косяк Маршели. Пока та затягивалась, он медленно выдохнул, выпуская дым в ночной воздух. Я увидел почти мгновенный эффект — на него снизошло умиротворение. Маршели передала сигарету мне — конец был чуть влажным от ее слюны. Я изредка покуривал, поэтому не думал, что опозорюсь, поперхнувшись затяжкой. Но я не ожидал, что дым будет таким горячим, и меня одолел приступ кашля. Отдышавшись, я заметил, что Дональд и Маршели смотрят на меня с понимающими улыбками.

— В горле запершило, — объяснил я.

— Затянись тогда еще раз, — предложил Дональд, так что мне не оставалось ничего другого, как подчиниться. В этот раз мне удалось секунд на десять удержать дым в легких — прежде чем медленно выдохнуть, я успел передать косяк обратно Дональду.

Следующие пятнадцать минут я провел, смеясь над всем и вся. Просто удивительно, каким все казалось забавным: реплики, взгляды, взрывы смеха у соседнего костра. Все это меня веселило. Маршели и Дональд наблюдали за мной с невозмутимостью опытных курильщиков, пока я, наконец, не начал успокаиваться. К тому времени, как был раскурен второй косяк, я чувствовал себя настоящим мудрецом. Я смотрел на огонь и знал все ответы на вечные вопросы, которые так любит задавать молодежь. Ответы были столь же эфемерны и неуловимы, как пламя, и никак не вспоминались на следующее утро.

Я едва уловил чей-то голос, доносящийся с пляжа, и увидел Дональда, который поднялся и ушел, увязая в песке. Когда я огляделся, то понял, что почти все ребята, сидевшие у нашего костра, куда-то разбрелись. Остались только я и Маршели. Мы сидели довольно далеко друг от друга — не дотянуться, — но она смотрела на меня с каким-то странным выражением.

— Иди сюда, — она похлопала по песку рядом с собой.

Как послушная маленькая собачка, я передвинулся туда, куда указала Маршели. Я чувствовал, как соприкасаются наши бедра, и ощущал жар ее тела у себя под боком.

— Ты просто подонок, ты знаешь это? — Ее голос звучал ласково и без затаенной злобы. Естественно, я это знал, поэтому не осмелился ей противоречить. — Ты украл мое сердце, когда я была еще слишком мала, чтобы этому противиться, а потом унизил и бросил меня.

Я попытался улыбнуться, но получилась, кажется, только кривая гримаса. Маршели пристально взглянула на меня и покачала головой:

— Не знаю, почему я до сих пор что-то чувствую к тебе.

— Чувствуешь что?

Маршели наклонилась и той же рукой, которой не так давно дала мне пощечину, повернула мое лицо к себе и поцеловала. От глубокого нежного поцелуя меня охватила дрожь, а кровь прилила к чреслам.

Когда она наконец оторвалась от меня, то произнесла:

— Чувствую вот это.

Еще минуту она сидела рядом, глядя на меня, а потом встала и протянула мне руку:

— Идем.

Взявшись за руки, мы шли среди костров. Мимо проплывали неясные очертания лиц, сливающиеся одна с другой песни, тихое бормотание голосов в ночи, внезапные взрывы смеха. Все мои чувства обострились: я слышал звуки моря, ощущал плотность тьмы и близость звезд — они напоминали кончики раскаленных игл, до которых можно дотянуться, дотронуться и уколоть пальцы. Я остро чувствовал теплое касание руки Маршели и нежность ее кожи, когда мы вновь и вновь останавливались, чтобы поцеловаться. Ее грудь мягко прижималась к моей, мой набухший член упирался ей в живот. Я ощутил, как рука Маршели скользнула вниз и обхватила его.

Когда мы зашли в хижину, ее главная комната была пуста. Земляной пол был завален пустыми пивными банками, заставлен коробками со спиртным и пакетами с остатками барбекю. Маршели, судя по всему, знала, куда идти, и повела меня к двери в дальней части комнаты. Когда мы подошли туда, дверь открылась и оттуда, хихикая и не замечая нашего присутствия, вышла парочка немногим старше нас. Задняя комната была меньше и освещалась свечами, расставленными вдоль стены. Воздух был тяжелый: в нем смешались запахи травки, тающего воска и человеческих тел. Пол был накрыт куском брезента, поверх которого лежали походные коврики, подушки и спальные мешки, расстегнутые и раскинутые на манер одеял.

Маршели села на один из ковриков. Она все еще держала мою руку и тянула за нее, приглашая сесть рядом. Едва я опустился на пол, как она толкнула меня, перекатилась наверх и начала целовать с такой одержимостью, какой я никогда ранее не встречал. Потом она оседлала меня, распрямилась, чтобы снять майку, и освободила изящные груди с розовыми сосками, которые я уже видел на пляже. Я обхватил их ладонями и почувствовал, как соски напрягаются от прикосновения. Маршели расстегнула на мне джинсы и освободила меня из их плена. Легкий укол страха пробился сквозь мое вызванное травкой отупение.

— Маршели, ты была права, прошептал я.

Она глянула на меня:

— Права? В чем?

— Я никогда этого не делал.

Она рассмеялась:

— Не волнуйся. Я делала.

Внезапно я почувствовал негодование и сел:

— С кем?

— Это не твое дело.

— Это был Артэр? — мне очень хотелось, чтобы это оказался не он.

Она вздохнула:

— Нет, не Артэр. Дональд, если тебе так это важно.

Я был удивлен, но в то же время почувствовал облегчение. И смущение. Думаю, пиво, марихуана и все остальное, приключившееся со мной той ночью, заставили меня потерять голову. Моя ревность испарилась, и я доверился опыту Маршели. Я не очень много помню о своем первом разе. Только то, что все закончилось, кажется, очень быстро. Впрочем, тем летом у нас была масса возможностей попрактиковаться и отточить технику.

Потом, когда мы сражались с одеждой, пытаясь натянуть ее на себя, дверь внезапно распахнулась. На пороге стоял ухмыляющийся Дональд в обнимку с двумя девушками:

— Ради всего святого, вы что, еще не закончили? Там уже целая очередь!

Глава десятая

В тишине комнаты раздавался только стук клавиатуры. Экран освещал бледное нахмуренное лицо Фина. Эти экзамены так важны! От них зависит все, вся его будущая жизнь. Сосредоточиться! Не отвлекаться! Заметив краем глаза какое-то движение, он обернулся и почувствовал, как по рукам и плечам поползли мурашки. Это опять он! Невероятно высокий мужчина в анораке с капюшоном стоит в дверях. Грязные волосы свисают на уши, голова склонилась, руки болтаются вдоль тела. На этот раз его губы двигались, как будто он пытался что-то сказать. Фин прислушался, но незнакомец не проронил ни слова. Лишь его мерзкое дыхание, отдающее застоявшимся табачным дымом, казалось, заполнило комнату.

Фин резко проснулся и почувствовал на лице запах перегара. Сквозь тонкие занавески проникал дневной свет, с боков они ярко светились. Усталое, обрюзгшее лицо Артэра склонилось над гостем, рука трясла его за плечо.

— Фин! Проснись, Фин! Бога ради!

Фин сел на кровати, тяжело дыша, дрожа от страха. Где это он? Но вот его взгляд упал на сложенный карточный стол у стены, на пятно от кофе в форме Кипра. Он поднял глаза к потолку и увидел летящую олушу.

— Боже! — он все еще задыхался.

Артэр отошел, внимательно глядя на него.

— С тобой все в порядке?

— Да, конечно. Просто кошмар приснился, — Фин глубоко втянул теплый кисловатый воздух. — Который час?

— Шесть.

Он почти не спал, часто поворачивался, чтобы взглянуть на электронные часы на тумбочке у кровати. Два, два сорок пять, три пятнадцать, без десяти четыре… Последний раз было почти пять. Он успел подремать всего час.

— Нам пора ехать, — сказал Артэр.

Фин потряс головой:

— Так рано?

— Нам с Фионлахом надо успеть в Порт-оф-Несс до того, как я отправлюсь на работу. Мы помогаем ребятам погрузить припасы для Скерра на катер.

Фин откинул плед и спустил ноги с кровати, протирая усталые глаза.

— Я оденусь и буду готов через минуту.

Но Артэр не собирался уходить. Фин поднял глаза и увидел, что бывший друг внимательно смотрит на него со странным выражением на лице.

— Слушай, Фин… То, что я вчера сказал… Я был пьян. Забудь это, ладно?

— Это правда?

— Говорю же, я был пьян.

— Истина в вине.

Артэр разозлился:

— Я просто был зол, понятно? Это никого не волновало семнадцать лет, зачем поднимать эту тему теперь?

В горле у него заклокотало, он резко повернулся и вышел. В коридоре он дважды вдохнул из ингалятора, прежде чем его шаги прогрохотали в сторону гостиной.

Фин оделся и поплескал на лицо холодной водой. Из зеркала в ванной на него смотрели красные от усталости глаза, и вообще выглядел он отвратительно. Он выдавил зубную пасту на палец и потер им зубы и десны, а потом прополоскал рот, чтобы избавиться от неприятного привкуса после вчерашнего. Фин умывался и думал о том, сможет ли он посмотреть в лицо Фионлаху в холодном свете раннего утра, зная то, что знает теперь. Впрочем, себе в глаза смотреть тоже было неловко. Фин отвернулся от зеркала.

«Астра» уже стояла на дороге; мотор ее звучал так же ужасно, как чувствовал себя Фин. Хмурый Артэр сидел за рулем, Фионлах в джемпере с капюшоном устроился на заднем сиденье, сцепив руки перед собой. Лицо его было припухшим от недосыпа, но он все же нашел время уложить на голове «шипы» из волос. Фин сел рядом с водителем, обернулся к подростку, но смог сказать только: «Привет». Застегивая ремень безопасности, он смотрел вперед. Артэр включил первую передачу, отпустил ручной тормоз, и машина покатила вниз по дороге.

Небо заволокло свинцовыми тучами, но было непохоже, что пойдет дождь. Где-то над океаном лучи солнца пробились сквозь прореху в тучах, и на воде плясал ровный круг света, как от прожектора. Сильный ветер трепал высокую летнюю траву. Когда машина проезжала мимо церкви, открылся вид далеко вперед, до самого Порт-оф-Несса. «Астра» бодро катила по однополосной дороге, направляясь к главной. Фин понял, что больше не может выносить тишину в машине. Не поворачиваясь, он спросил Фионлаха:

— Как дела с твоим компьютером?

— Все хорошо, — Фин ждал продолжения, но его не последовало.

— Он не очень хочет плыть на Скерр, — заметил Артэр.

— Почему? — полицейский изогнулся, чтобы взглянуть на подростка.

— Мне там не понравится. Не люблю убивать животных.

— Слабоват парень, — ехидно сказал его отец. — Ну ничего, тебе полезно туда съездить. Станешь настоящим мужчиной.

— Нам это тоже было полезно?

Артэр с негодованием взглянул на Фина и снова сосредоточился на дороге.

— Это обряд посвящения, там мальчишки становятся мужчинами. Никто не говорил, что это легко.

В Порт-оф-Нессе не дежурил полицейский. Возможно, пост уже сняли; а может быть, власти решили, что так рано все равно никто не встает. Ленту, обозначавшую место преступления, убрали с пути и намотали вокруг оранжевого конуса дорожного ограждения. Узкая дорога, петляя, спускалась к гавани. Фин увидел причаливший катер, а возле эллинга — штук семь-восемь припаркованных автомобилей. Черно-желтая полицейская лента до сих пор шелестела на ветру. Артэр поставил машину, все вышли и, проходя мимо эллинга, заглянули внутрь. Здесь был убит человек, которого они знали. И каждый подумал, что, возможно, Ангел Макритчи все еще обитает там, в темноте. Его дух обретет покой, только когда его убийца будет найден.

Присутствие Ангела, точнее, его отсутствие ощущали и те десять мужчин, которые собрались у катера. Восемнадцать лет он был одним из них и должен был быть сегодня здесь, помогать загружать в катер припасы, сложенные на пристани: мешки торфа, питьевую воду в металлических бочонках, матрасы, брезент, ящики с едой, автомобильный аккумулятор для питания радиопередатчика и больше сорока мешков с солью для заготовки дичи.

Фин с удивлением понял, что знает многих из тех, кто собрался на пристани. Одним было за пятьдесят, они были ветеранами походов на Скерр уже тогда, когда Фин и Артэр попали туда в первый раз. Были пара одногодков, знакомых Фину по школе, и молодые мужчины лет двадцати, которых он не знал. Но между всеми была молчаливая связь. Они являлись членами очень небольшого элитарного клуба с более чем пятисотлетней историей. Достаточно было побывать на Скале один раз, доказав тем самым свою силу, храбрость и способность противостоять природе. Их предки совершали это путешествие по бушующему морю в открытых лодках, потому что им нужно было кормить голодные семьи. Сейчас охотники плыли на траулере и привозили деликатес, который у благополучных жителей острова пользовался большим спросом. Но пребывание на Скерре от этого не стало менее опасным или трудным, чем для многих поколений их предков.

Фин поздоровался со всеми, пожал им руки. Последний подошедший взял руку гостя в свои. Это был плотный мужчина среднего роста, с кустистыми черными бровями под копной черных волос, лишь слегка тронутых сединой. Его нельзя было назвать большим человеком, но взгляд поневоле на нем задерживался. Гигсу Маколею недавно исполнилось пятьдесят. Он был на Скерре чаще, чем кто-либо еще, когда Фин и Артэр совершили свою поездку, Гигс побывал там уже четырнадцать или пятнадцать раз. Тогда он считался главным в команде, так было и сейчас. Его рукопожатие было крепким и теплым, а кельтские темно-синие глаза пристально смотрели на Фина.

— Рад тебя видеть. Фин. Говорят, ты далеко пошел.

Тот пожал плечами:

— Наверное, да.

— Когда мы делаем все, что можем, даже Господь не требует от нас большего, — Гигс взглянул на Артэра, потом снова на Фина. — Давно ты здесь не был.

— Да, верно.

— Сколько лет?.. Семнадцать? Восемнадцать?

— Да, около того.

— Сын Артэра плывет с нами в первый раз.

— Я знаю.

Гигс взглянул на подростка, улыбнулся:

— На скале тебе гель для волос не понадобится, да, сынок? — Все засмеялись. Фионлах покраснел, отвернулся и уставился на океан. Гигс хлопнул в ладоши:

— Ладно, давайте грузить катер.

Он посмотрел на Фина:

— Ты нам поможешь?

— Конечно, — тот снял свою парку, пиджак, бросил их в кучу пустых корзин и закатал рукава.

Мужчины работали методично, как любая слаженная команда. Они по цепочке передавали друг другу мешки и ящики; последние в цепочке грузили припасы на катер. Фин заметил, что наблюдает за Фионлахом, ищет в нем какой-то знак того, что он действительно его плоть и кровь. Волосы были светлые и у самого Фина, и у юноши, и у Маршели. Глаза Фионлаха — голубые, как у матери; у самого Фина они зеленые. Если они в чем-то и схожи, то это поведение, характерная молчаливость и сдержанность.

Фионлах перехватил взгляд полицейского, тот сразу же отвернулся. Гигс передал ему мешок соли. Он оказался тяжелым, и Фин закряхтел.

— В мое время это было легче. Тогда здесь все грузили прямо на траулер.

— Да, было легче, — Гигс серьезно покачал головой. — Но теперь траулеры не могут входить в гавань. Так что припасы мы отвозим в Сторновэй.

— А вы уезжаете отсюда?

— Большинство — да. В маленькой лодке, — Гигс кивком указал на открытую лодку, привязанную у пристани. Ее подвесной мотор был вынут из воды. — Мы выходим в море, встречаем траулер в гавани и поднимаем лодку на борт. Потом мы на ней переправляем все припасы с траулера на Скалу.

— А вы скоро поймаете убийцу Ангела? — спросил один из молодых мужчин, не в силах больше сдерживать любопытство.

— Я не веду расследование, — ответил Фин. — Я даже не знаю, как оно продвинулось.

— Говорят, анализ ДНК поможет его найти, — добавил другой.

Полицейский удивился:

— Вы уже знаете об этом?

— Ну да, — ответил Гигс. — Вчера всем мужчинам в Кробосте позвонили из диспетчерской. Сегодня каждый должен явиться либо в полицейский участок Сторновэя, либо к доктору в Кробосте и сдать анализ.

— Это дело добровольное, — заметил Фин.

— Ну да, — это Артэр. — Но ты что, думаешь, кто-нибудь откажется? Это же будет подозрительно, правда?

— Я не буду сдавать анализ, — сообщил Фионлах.

Все бросили работу и уставились на него.

— Почему? — требовательно спросил его отец.

— Это начало необратимых изменений. Полицейское государство, — юноша даже раскраснелся от воодушевления. — Нас всех в конце концов занесут в единую базу данных со штрих-кодом ДНК. Мы ничего не сможем делать, никуда не сможем ездить так, чтобы власти не узнали о нас все — что, куда, зачем… Людям не будут давать ипотеку и страховать их жизнь, стоит только страховой компании решить, что это большой риск! Все будет решаться на основании базы ДНК. Твой дедушка умер от рака, или у тебя по материнской линии наследственная болезнь сердца? Тебе смогут отказать в работе. Что будет, если работодатель узнает, что твоя прабабка лежала в психбольнице, и ваши с ней штрих-коды похожи?

Артэр смотрел, как все слушают Фионлаха разинув рты. Погрузка катера остановилась. И вот он взорвался:

— Вы только послушайте! Он говорит, как левый радикал. Марксист хренов! Не знаю, где он этого набрался, — он быстро взглянул на Фина, потом опять на Фионлаха. — Ты сдашь анализ, и дело с концом.

Юноша потряс головой.

— Нет, — сказал он со спокойной решимостью.

— Слушай… — Артэр заговорил примирительно. — Мы все сдадим этот анализ. Правда? — он оглянулся в поисках поддержки. Мужчины закивали, согласно забормотали. — Будет весьма подозрительно, если ты его не сдашь. Хочешь, чтобы в полиции подумали, что это твоих рук дело? Ты этого хочешь, да?

На лице Фионлаха возникло выражение упрямого смирения.

— Тот, кто это сделал, заслужил медаль. — Фин вспомнил, что Артэр говорил то же самое. Юноша оглядел всех собравшихся на пристани. — Этот мужик был грубиян и скотина. Ни один из вас не скажет, что он не получил по заслугам.

Никто не произнес ни слова. Молчание затягивалось, тишину нарушал только шум ветра в траве на холме. Наконец, чтобы разрядить обстановку, кто-то спросил:

— А сдавать анализ на ДНК — это больно?

Фин улыбнулся, покачал головой:

— Нет. Врач возьмет такую штуку, типа большой ватной палочки, и проведет у вас за щекой.

— Хорошо хоть не в заднице! — сказал худой мужчина с рыжими волосами, в матерчатой кепке. Все засмеялись, довольные, что можно сбросить напряжение. — Никому не позволю тыкать мне туда ватной палочкой!

Смех послужил сигналом к началу работы. Мешки с солью снова начали передавать по цепочке.

— А как быстро будет готов анализ ДНК? — спросил Артэр.

— Не знаю. Дня через два-три. Это зависит от того, сколько людей сдаст анализы. А когда вы отбываете на Скерр?

— Завтра, — ответил Гигс. — А может, даже сегодня. Тут все решает погода.

Полицейский выдохнул сквозь стиснутые зубы, принимая еще один мешок; он чувствовал, как на лбу выступает пот. В Сторновэе придется принять душ и переодеться.

— Не понимаю, почему вы брали его с собой.

— Ангела? — переспросил Гигс.

Фин кивнул.

— Его же никто не любил. С тех пор как я приехал, ни один человек мне доброго слова о нем не сказал.

— Он был нашим коком, — ответил за всех рыжеволосый шутник. Остальные согласно забормотали. — Он хорошо готовил.

— Кого вы позвали ему на замену?

— Астерикса, — Гигс кивком указал на человечка с густыми усами. — Но мы его не звали. Мы никогда никого не зовем, Фин. Мы просто сообщаем, что освободилось место. Если кто-то хочет поехать, он сам приходит к нам, — он помолчал, стоя с тяжелым мешком в руках и словно не замечая его веса. — Тогда нас будет не в чем обвинить, если что-то вдруг пойдет не так.

Когда мужчины погрузили все на катер, они устроили перекур. Ткачи и фермеры, электрики, столяры и строители постояли немного вместе, прежде чем разъехаться по своим фермам и рабочим местам. Фин прошелся вдоль пристани, мимо ржавеющих лебедок и спутанных сетей. Вокруг дороги и у стены лежал свежий бетон — с разрушительным воздействием моря здесь явно боролись. Во внутренней гавани из воды поднимался большой, поросший мхом камень. В детстве Фин однажды дошел до него в отлив и вскарабкался на вершину. Он чувствовал себя королем гавани и гордо осматривал свои владения… Пока не начался прилив. Пришлось ждать, пока он кончится, чтобы слезть с камня. Дома он, конечно, получил на орехи. Как и большинство его сверстников с острова Льюис, Фин не учился плавать.

— Мы никогда не говорили о том, что случилось в тот год, — голос Гигса, внезапно раздавшийся за плечом, напугал его. Полицейский оглянулся и увидел, что остальные все еще стоят у катера на дальнем конце пристани, курят и беседуют. — Когда мы вернулись, ты не мог говорить… да и не помнил почти ничего. А потом уехал в университет и вернулся только теперь.

— Я не думал, что нам было о чем говорить.

Гигс оперся спиной о спасательный жилет, висевший на стене, и поглядел в сторону волнолома. До того как его разрушило море, там швартовался траулер, когда привозил со Скерра добычу.

— Раньше здесь собирались сотни людей, чтобы получить хотя бы одну гугу. Очередь тянулась до самой деревни.

Ветер относил дым его сигареты в сторону.

— Я помню, — сказал Фин. — Я был тогда мальчиком.

Гигс наклонил голову, внимательно взглянул на Фина:

— А что ты еще помнишь? О той нашей поездке.

— Я помню, как чуть не умер. Забыть такое невозможно.

Полицейскому стало неуютно под пристальным взглядом старшего охотника. Он чувствовал себя так, будто прячется в темной комнате и его вот-вот высветит луч фонаря.

— Умер другой человек.

— Это я тоже не забуду, — Фину становилось все труднее сдерживать себя. — Дня не проходит, чтобы я об этом не думал.

Гигс еще мгновение смотрел на него, потом перевел взгляд на разбитый волнолом:

— Я был на Скале больше тридцати раз, Фин. И я помню каждую поездку. Они все разные, как гимны в Псалтыре.

— Ну да, наверное.

— Казалось бы, после тридцати лет один год становится похож на другой. Но я помню их все так, как будто каждый из них — последний, — Гигс многозначительно помолчал. — И тот раз, когда ты плавал с нами, я помню, словно все было вчера, — казалось, он тщательно выбирает слова. — Но среди тех, кого тогда с нами не было, мы это не обсуждали.

Фин беспокойно переступил с ноги на ногу:

— Тут нет секрета, Гигс.

Маколей снова посмотрел на полицейского — очень внимательно. И сказал:

— Ты должен знать, Фин. У нас есть негласный закон. Все, что случилось на Скале, там и останется. Так было всегда, и так будет всегда.

Глава одиннадцатая

Весть о том, что мы с Артэром должны в этом году плыть на Скерр, испортила мое последнее лето на острове. Она пришла неожиданно и погрузила меня в глубокую депрессию.

Оставалось всего шесть недель до того, как я должен был отправиться в Глазго, в университет. Я хотел провести это время так же, как и предыдущие две недели. С нашей встречи на Эйлан-Бег мы с Маршели почти каждый день были вместе. Я потерял счет тому, сколько раз мы занимались любовью — иногда страстно и свирепо, как будто боялись, что другой возможности не представится. Так было, когда мы уединились в амбаре, на тюках с сеном, где Маршели впервые поцеловала меня столько лет назад. Иногда мы долго лениво ласкали друг друга, словно верили, что эти прекрасные дни лета, солнца и секса никогда не кончатся.

В то время нам казалось, что так и будет. Маршели тоже приняли в Университет Глазго, и мы могли провести вместе еще четыре года. На прошлой неделе мы с ней ездили в Глазго искать жилье. Я сказа тете, что еду с Дональдом — впрочем, ей, по-моему, было все равно. Родители Маршели думали, что она едет со школьными подругами. Мы на две ночи сняли номер в маленькой гостинице, предоставлявшей ночлег и завтрак, и все утро провалялись в постели в обнимку, пока хозяйка нас не выгнала. Мы воображали, что, когда начнем учиться, каждый день будет таким же: мы станем спать в одной постели и каждую ночь заниматься любовью. Такое счастье казалось почти невозможным. Теперь-то я знаю, что оно и было невозможно.

Мы часами бродили по Вест-Энду — проверяли объявления о сдаче квартир в газетах и обходили адреса по списку, который нам выдали в университете. Кроме того, пару подсказок дали студенты в барах на Байерс-роуд предыдущим вечером. Нам повезло: мы нашли комнату в эдвардианском доме красного песчаника по Хайберг-роуд. Большая семикомнатная квартира, второй этаж, витражи, обшивка деревянными панелями… Я никогда такого не видел. Для нас это была настоящая экзотика! Пабы здесь открывались поздно, вокруг было много китайских, итальянских, индийских ресторанов; кулинарии работали до полуночи, а мини-маркеты были открыты круглые сутки. Верилось во все это с трудом. Я представлял, как это будет прекрасно — купить в воскресенье воскресную газету и прочесть ее за пивом в пабе. На Льюисе в те времена воскресные газеты мы видели только по понедельникам.

Мы вернулись на остров, и идиллия продолжилась, только теперь к ней прибавился оттенок нетерпения. Мы были бы счастливы, если бы это лето длилось вечно, но все же не могли дождаться дня, когда придет пора ехать в Глазго. Нас ждало великое приключение, новая жизнь, и мы торопили время.

Вечером перед тем, как я узнал про Скерр, мы с Маршели были на пляже в Порт-оф-Нессе. Мы пробирались в темноте между камнями на южной оконечности пляжа, держа путь к черной гнейсовой плите. Время сделало ее гладкой, а от остального мира ее закрывали другие камни, которые кто-то, казалось, разрезал на ломтики, поставил торчком, а потом толкнул, и они рассыпались на несимметричные группы. Над нами в ночное небо, полное бесконечных возможностей, поднимались скалы. Был отлив, и мы слышали, как тихо дышит море. Теплый ветер шуршал высохшим вереском, который кустами рос на скальных уступах.

Мы расстелили спальный мешок, который принесли с собой, разделись и легли на него, чтобы заняться любовью при свете звезд. Мы двигались медленно, в такт ритму океана, в гармонии с ночью. Тогда мы в последний раз по-настоящему были вместе, и сила нашей любви заставляла нас задыхаться. Мы голыми спустились по камням на твердый мокрый песок, обнажившийся в отлив, и побежали туда, где вода плескала лунный свет на берег. Держась за руки, мы прыгали в волнах и вскрикивали, когда холодная вода обжигала кожу. Потом мы вернулись к спальному мешку, вытерли друг друга и оделись, стуча зубами от холода. Я притянул к себе Маршели, — с ее золотистых спутанных волос еще капала вода, — и наши губы слились в долгом поцелуе. Я заглянул в ее глаза и нахмурился, когда впервые понял: чего-то не хватает.

— А где твои очки?

Она улыбнулась.

— Теперь у меня контактные линзы.


Мне трудно вспомнить, отчего я так бурно отреагировал на известие о том, что мы едем на Скерр за гугой. Впрочем, я могу придумать для этого множество причин. Я не был особенно развит физически и знал, что жизнь на Скале будет трудной, полной опасностей и неудобств. Мне не нравилась перспектива стать виновником смерти двух тысяч птиц. Как и все жители острова, я любил есть гугу, но не очень хотел знать, как она попадает ко мне на тарелку. Мне пришлось бы расстаться с Маршели на целые две недели — или даже больше. Иногда плохая погода вынуждала охотников находиться на скалах дольше, чем они планировали. Но было и еще кое-что. Мне казалось, я снова падаю в ту черную дыру, откуда только что выкарабкался.

Я пошел к Артэру узнать, как себя чувствует его мама — в последние несколько недель мы почти не виделись. Мой друг сидел на старой тракторной покрышке у торфяного брикета и смотрел через Минч на материк. Я увидел то, чего раньше не замечал: горы Сатерленда четко выделялись на фоне пастельно-голубого неба. Значит, скоро погода изменится. Лицо у Артэра было такое, что я испугался, не случилось ли чего с его матерью. Я сел рядом с ним и спросил:

— Как мама?

Он повернулся и посмотрел на меня пустым взглядом, как будто меня там вовсе не было.

— Артэр!

— Что? — он как будто только что проснулся.

— Как мама?

Артэр пожал плечами:

— Нормально. Лучше, чем раньше.

— Хорошо, — я подождал, но больше он ничего не говорил. — Тогда что случилось?

Он достал из кармана ингалятор, вцепившись в него в своей обычной манере, нажал на серебристую кнопку и вдохнул. Но прежде чем Артэр заговорил, я услышал, как за моей спиной закрылась дверь, и с крыльца раздался голос его отца:

— Фин, Артэр уже рассказал тебе?

Я повернулся к мистеру Макиннесу:

— О чем?

— Среди тех, кто плывет на Ан-Скерр, есть два свободных места. Я уговорил Гигса Маколея, что поплывете с нами вы двое.

Если бы он со всей силы врезал мне по лицу, я вряд ли поразился бы сильнее. Я просто не знал, что сказать. Улыбка мистера Макиннеса померкла.

— Похоже, ты не очень доволен, — он взглянул на сына и вздохнул: — Как и Артэр, — и наш учитель раздраженно затряс головой. — Я вас не понимаю, мальчики. Вы сознаете, какая это честь — отправиться со всеми на Скалу? Там все работают сообща и становятся настоящими друзьями. Вы поплывете туда мальчиками, а вернетесь мужчинами.

— Я не хочу туда, — сказал я.

— Это смешно, Фин! — заявил отец Артэра. — Старейшины деревни согласны, команда приняла вас. Конечно, ты поплывешь! Ты выставишь меня дураком, если сейчас откажешься! Мне стоило труда всех уговорить. Так что вы плывете, и дело с концом, — он сердито отвернулся и ушел в дом.

Артэр только взглянул на меня, и я понял: мы чувствуем одно и то же. Никто из нас не хотел оставаться на месте, ведь мистер Макиннес мог снова выйти. Мы направились прочь из деревни, к дому моей тетки и крохотной гавани за ним. Это было наше любимое место. Там почти всегда тихо; гавань закрывают скалы, на берег вытащены плоскодонки, маленькая пристань выходит к чистой зеленой воде. Мы сели на причал рядом с лебедкой и смотрели, как на движение воды реагируют крабы в своих клетках. Краболовы держат их под водой, пока цены не начинают расти. Не знаю, сколько мы сидели так в тишине, слушая, как плещется о скалы море, а чайки жалобно кричат над ним. Так же мы, бывало, сидели после уроков. Наконец я сказал:

— Я не поеду.

Артэр повернулся ко мне с болью в глазах:

— Ты не можешь бросить меня одного!

Я покачал головой:

— Прости, Артэр. Ты делай что хочешь, а я не поеду. И никто меня не заставит.


Я ожидал, что Маршели будет на моей стороне. Но она меня огорчила:

— Но почему ты не хочешь ехать?

— Не хочу, и все.

— Это не тянет на причину.

Меня всегда бесило то, как Маршели применяет логику к тем ситуациям, где дело касается чувств. Моего нежелания должно быть достаточно!

— Мне не нужна причина.

Мы сидели в амбаре, среди тюков сена. У нас были одеяла и пиво, и мы собирались снова заняться любовью, несмотря на сенных клещей, которыми нас когда-то пугала мама Маршели.

— В Нессе много парней твоего возраста, которые готовы убить за возможность поплыть на Скалу. Тех, кто там побывал, все уважают.

— Ну да. Все уважают тех, кто режет беззащитных птиц!

— Ты боишься?

Конечно, я стал отрицать:

— Вот еще! Ничего я не боюсь! — Но возможно, это была не вся правда.

— А люди подумают именно так.

— Мне все равно, кто что подумает. Я не поеду, вот и все!

В глазах Маршели я видел странную смесь досады и сочувствия. Сила моего нежелания вызывала сочувствие, а отказ объяснить его причину — досаду. Она покачала головой:

— Отец Артэра…

— Он мне не отец, — отрезал я. — Он не может меня заставить. Я пойду к Гигсу и сам с ним поговорю, — я встал, и она схватила меня за руку.

— Не надо, Фин! Давай ты сядешь, и мы поговорим.

— Здесь не о чем говорить!

Ехать предстояло через несколько дней. Я надеялся, что Маршели поддержит меня в решении, которое, я знал, будет иметь последствия. Ведь ясно же, что скажут люди. Другие парни будут шептать за моей спиной, что я — трус и нарушил древнюю традицию. Если тебя согласились взять на Скалу, ты должен иметь серьезную причину для отказа. Но мне было все равно. Я собирался покинуть остров с его деревенской жизнью, мелочностью, застарелой враждой. Мне не нужна была причина — а Маршели думала, что нужна. Я направился к проходу между тюками сена, но внезапно остановился, пораженный неприятной мыслью:

— Ты тоже думаешь, что я боюсь?

Она подумала, прежде чем ответить:

— Не знаю. Я знаю только, что ты ведешь себя странно.

Эти ее слова будто толкнули меня в пропасть.

— Тогда иди к черту!

Я спрыгнул с тюков сена и поспешил прочь из амбара, в наступающие сумерки.


Ферма Гигса находилась ниже Кробоста, на узкой полоске земли, спускавшейся к утесам. Маколей держал овец, кур, пару коров, выращивал корнеплоды и ячмень. Кроме того, он рыбачил — скорее для себя, чем на продажу. Ему бы нипочем не свести концы с концами, если бы его жена не работала официанткой в гостинице в Сторновэе.

К тому времени, как я добрался туда с фермы Мелнес, было уже темно. Я сидел на холме над домом Маколея и глядел на свет в кухонном окне. Он падал на двор длинным прямоугольником. Вот его крадучись пересекла кошка, преследуя кого-то в темноте. Мне было физически плохо; у меня в груди как будто сидел кто-то с кувалдой и пытался продолбить себе путь наружу.

В небе на западе еще оставались просветы — бледные полосы между серо-фиолетовыми тучами. Никакого оттенка красного — плохой знак. Я смотрел, как меркнет свет, и мне стало холодно впервые за несколько недель. Ветер переменился: вместо теплого юго-западного к нам пришел холодный воздух прямо из Арктики. Скорость ветра тоже увеличилась: я слышал, как он свистит в сухой траве. Несомненно, погода менялась. Когда я снова взглянул на дом, в кухонном окне показался силуэт. Я понял, что Гигс стоит у раковины и моет посуду. Машины на подъездной дороге не было — значит его жена еще не вернулась из города. Я зажмурился, стиснул кулаки и принял решение.

Спуск с холма занял всего несколько минут, но, когда я достиг дороги, на ней внезапно показались фары. Я пригнулся у забора и смотрел, как машина повернула к дому и остановилась. Из нее вышла жена Гигса. Она была молода, не старше двадцати пяти. Хорошенькая, все еще в форменной белой блузке и черной юбке, но явно усталая после работы: она еле слышно шаркала ногами, пока шла к двери кухни. Через окно я увидел, как Гигс обнимает ее, прижимает к себе и целует. Вот незадача! Я не мог обсуждать с Гигсом такое важное дело при его жене. Я встал с травы, перепрыгнул забор, засунул руки в карманы и направился к батану на дороге в Хабост.

После суровых мер, которые полиция приняла для их закрытия, батанов осталось очень мало. Я никогда не понимал, чем они так плохи. Да, они не разрешены законом, но никто не держал их с целью заработать денег. Это были просто места, где мужчины собирались, чтобы выпить. И, несмотря на всю их незаконность, меня туда не пускали, поскольку я был несовершеннолетним: здесь действовали старые порядки. Это, впрочем, не означало, что я не мог получить спиртное. Парни моего возраста собирались в каменном сарае за батаном. Они сидели на старых, поломанных сельскохозяйственных агрегатах и пили пиво прямо из банок. В обмен на деньги и сигареты ребята постарше время от времени выносили спиртное, так что у нас получался свой подростковый батан. Кто-то купил сразу шесть банок пива; в воздухе стоял запах травки и навоза из соседнего коровника. На стропилах висела лампа — так низко, что ее можно было задеть головой.

Здесь были и Шоуни, и Йен, и еще несколько моих знакомых. К этому времени депрессия принялась за меня всерьез, я решил напиться и немедленно приступил к делу. Конечно, все уже знали, что мы с Артэром плывем на Скалу. Новости в Нессе распространяются, как огонь на торфяниках, а раздувает их ветер слухов и предположений.

— Ах ты везучий ублюдок! — сказал Шоуни. — Отец как раз пытался отправить меня на Скалу.

— Давай поменяемся.

Шоуни состроил гримасу:

— Ну да, конечно!

Он решил, что я шучу. Еще бы! Я мог бы сделать ожерелье из зубов — все парни с радостью отдали бы их, чтобы занять мое место в команде. Ирония заключалась в том, что я готов был уступить это место любому. Конечно, я не мог сказать это вслух: мне бы не поверили или решили, что я сошел с ума. А так парни подумали, что я изображаю из себя крутого и потому стараюсь не показывать радость. Очень трудно бывает вынести чужую зависть. Так что я просто пил. И пил.

Я не услышал, как вошел Ангел. Он был старше нас и пил в тот вечер в батане, но вынес нам пива в обмен на косяк.

— Да это ж наш сиротка! — сказал он, увидев меня. Его круглое лицо, желтое в свете лампы, казалось, плывет по сараю, как светящийся шар. — Да, лучше пей, пока можно, сынок! На Скерре такого не будет. Гигс, чертяка старый, спуску не дает. Хоть грамм алкоголя найдет — сбросит тебя со скалы!

Кто-то протянул Ангелу готовый косяк, тот зажег его, втянул дым и задержал его в легких. Выдохнув, он спросил:

— Ты знаешь, что в этом году коком буду я?

Я не знал. Правда, на Скерре Ангел уже был, а его отец, Черный Мердо, много лет плавал туда в качестве кока. Но в феврале он погиб при несчастном случае на траулере. Если бы я дал себе труд подумать, я бы понял, что Ангел должен был пойти по стопам отца. Мужчины Несса делали это из поколения в поколение.

— Не бойся, — обещал Ангел, — ты получишь свою долю уховерток в хлебе. Обещаю!

Когда он ушел, парни начали передавать по кругу еще один косяк. Мне к этому времени было уже нехорошо, а после пары затяжек сарай начал вращаться вокруг меня.

— Мне пора, — выдавил я, вывалился в холодный ночной воздух, и меня немедленно стошнило во дворе. Я прислонился к стене, прижимая лицо к холодному камню, и подумал: боже, как же я доберусь домой?

Мир вокруг виделся размытым. Не знаю, как я добрался до дороги на Кробост. Свет фар большой машины пригвоздил меня к обочине, и я застыл на месте, как кролик. Когда машина проехала, порыв воздуха опрокинул меня в канаву. Дождя не было несколько недель, но торф способен удерживать воду; коричневая жижа застыла на дне канавы толстым слоем. Я мгновенно измазал и одежду, и лицо; ругаясь и сплевывая, я выкарабкался на колючий дерн. Казалось, я пролежал там несколько часов, хотя на самом деле могло пройти всего несколько минут. Но этого хватило, чтобы насквозь промерзнуть на холодном северном ветру. Когда я, стуча зубами, поднялся на четвереньки, на дороге появилась еще одна машина. Я отвернулся и закрыл глаза, чтобы хоть как-то укрыться от яркого света. Машина остановилась, я услышал, как открывается дверь, а потом голос:

— Во имя Господа, сынок! Что ты тут делаешь?

Большие руки подняли меня, поставили на ноги, и я обнаружил, что смотрю в нахмуренное лицо Гигса Маколея. Он провел рукой по моему лицу, стер гряз рукавом комбинезона.

— Фин Маклауд! — Гигс наконец узнал меня. Он почувствовал исходящий от меня запах спиртного. — Боже мой! Ты не можешь появиться дома в таком виде.


Я согрелся, только когда посидел некоторое время перед камином, завернувшись в одеяло, с кружкой горячего чая в руках. Отпивая из нее, я по-прежнему ежился. Грязь высохла и трескалась у меня на коже и на одежде. Бог знает, на кого я был похож! Гигс приказал мне оставить кроссовки у двери, но от нее до камина все равно вела цепочка грязных следов. Хозяин сидел в кресле по другую сторону камина и внимательно смотрел на меня. Он курил старую, почерневшую трубку, и голубой дым от нее медленно вплывал в круг света от масляной лампы на столе. У дыма был сладкий ореховый запах, он смешивался с запахом тлеющего торфа. Жена Гигса вытерла мне лицо и руки влажным полотенцем, заварила чай и, повинуясь какому-то знаку мужа, ушла спать.

Маколей наконец заговорил:

— Надеюсь, Фин, ты протрезвеешь до того, как мы поедем на Скалу.

— Я не поеду, — ответил я тихо-тихо, почти шепотом. Наверное, я был еще пьян, но падение в канаву немного отрезвило меня, да и чай помог.

Гигс отнесся к моим словам спокойно. Он пыхнул трубкой и задумчиво взглянул на меня.

— Почему?

Я не помню, что рассказал ему той ночью, выразил то чувство глубокого, темного страха, который вызывала во мне лишь мысль о поездке на Скерр. Возможно, Гигс, как и все остальные, реши, что я просто боюсь. Но, в отличие от остальных он не выказывал презрения к моему страху. Он понял меня, и я почувствовал: на меня больше не давит та ужасная тяжесть, которая навалилась, как только отец Артэра сообщил мне новости. Маколей наклонился ко мне; в его руке дымилась трубка, взгляд синих кельтских глаз пронизывал меня насквозь.

— На Скале мы — не просто дюжина человек, Фин. Мы — команда из двенадцати людей. Каждый из нас полагается на других, но и сам их поддерживает. Да, это трудно. Это очень трудно! И опасно, не буду тебя обманывать. Господь проверит, на что способен каждый из нас. Но ты станешь богаче и будешь лучше понимать себя. Ты узнаешь себя так, как никогда не знал раньше и, возможно, больше не узнаешь никогда. И ты почувствуешь связь с нашими предками — мы все ее чувствуем. Со всеми, кто бывал там до нас многие века. Мы будем спать там, где спали они, разжигать костры на местах их кострищ, — он помолчал, посасывая трубку. Дым вихрился вокруг его губ и носа, поднимался над головой голубыми кольцами. — Твои самые черные страхи, самые большие слабости… Ты должен посмотреть им в лицо, иначе всю жизнь будешь сожалеть об этом.

Так, со страхом в сердце, я и отправился в том году на Ан-Скерр. Сейчас я всей душой жалею о том, что я это сделал.

Время до отъезда я провел в одиночестве. Ветер дул с северо-востока, и на остров обрушился шторм, который всегда приходил в конце лета. Два дня шквальный ветер горизонтально нес дождь с Минча, и земля жадно впитывала воду. Я так и не помирился с Маршели после разговора в амбаре и не ходил больше в Мелнес. Сидел в своей комнате, читал и слушал, как дождь стучит в окна, а ветер ворочает черепицу на крыше. Во вторник вечером Артэр зашел сказать, что мы отплываем на Скалу на следующий день. Я не мог в это поверить.

— Но ветер северо-восточный! Говорят, на Скерре нельзя высадиться при восточном ветре!

— К нам идет северо-западный фронт, — сообщил Артэр. — Гигс считает, что за сутки мы успеем добраться. Так что отплываем завтра вечером. А днем будем грузить траулер в Порт-оф-Нессе.

Артэр явно был не более счастлив, чем я. Он долго молча сидел на краю моей кровати, потом сказал:

— Значит, ты едешь?

Я даже не смог сказать «да», только кивнул.

— Спасибо, — сказал Артэр, как будто я сделал это ради него.

На следующий день мы несколько часов грузили «Пурпурный остров», пришвартованный у волнолома. Надо было собрать припасы, необходимые, чтобы двенадцать человек могли две недели жить на скале в океане. На Скерре нет источника воды, так что ее приходилось брать с собой в бочонках из-под пива. Ящики провизии, две тонны соли в мешках, инструменты, непромокаемая одежда, матрасы, пятнадцатифутовая антенна для приема радиосигнала… И конечно, торф для очага, чтобы готовить пищу и греться. Работа по погрузке и укладке припасов помогла мне отвлечься от мыслей об отъезде. Шторм приутих, но море все еще волновалось, траулер поднимался и опускался относительно стены гавани, что делало погрузку трудным и даже опасным делом. Мы промокли: море успело много раз обдать нас брызгами. За день до этого волны бились о волнолом и поднимались на пятьдесят футов. Тогда гавань была почти полностью скрыта от глаз водяной пылью.

Мы ушли с отливом, в полночь. Дизельные моторы зашумели, и мы вышли в открытую гавань из относительной безопасности бухты. Здесь волнение было сильнее. Нос траулера разрезал волны, и вода стекала по палубе пенными реками. Очень быстро огни Несса скрылись в темноте, и мы вышли в открытое море. Последним исчез проблеск маяка на вершине холма на мысе Батт. Мы остались один на один с огромным океаном. Возьми мы неверный курс — и вместо Скерра нас ждала бы Канада. Я смотрел в темноту с почти животным ужасом. Каким бы ни был мой главный страх, тогда я стоял с ним лицом к лицу. Гигс подергал меня за рукав дождевика и велел идти вниз. Для нас с Артэром оставили двухъярусную койку, так что нам надо поспать. Первый и последний дни на Скале — всегда самые тяжелые.

Не знаю, как мне удалось уснуть, втиснувшись на узкую койку по левому борту. Я промок, замерз и очень разволновался. Восемь часов мы плыли по бушующему морю и преодолели пятьдесят миль одной из самых неприятных акваторий мира, и все это время я спал. Наверное, меня разбудило то, что звук моторов стал другим. Артэр уже карабкался по лестнице из трюма. Я протер глаза, натянул сапоги, дождевик и тоже полез на палубу. Было уже утро, небо над нами застилали быстро плывущие тучи. То и дело шел мелкий дождь.

— Боже, что это за вонь?

Резкий едкий запах — смесь аммиака и экскрементов — наполнял воздух.

— Это гуано, сиротка, — сообщил Ангел, ухмыляясь. Кажется, ему здесь нравилось. — Десять тысяч лет здесь копился птичий помет. Привыкай! Тебе придется жить тут две недели.

Запах птичьего помета подсказывал нам, что мы близко от острова, хотя его самого еще не было видно. «Пурпурный остров» сбросил скорость до нескольких узлов. Море стало спокойнее; мы скорее качались на волнах, чем боролись с ними.

— Вот он! — закричал кто-то. Я уставился вперед, чтобы сквозь водяную пыль увидеть наконец легендарную Скалу. Да, это была она! Три сотни футов голого черного камня, покрытого белыми пятнами, вздымались из моря. В этот момент водяная пыль осела, лучи солнца проникли сквозь прорехи в облаках, и Скала предстала перед нами в игре яркого света и четкой тени. Я увидел, что с ее вершины срывается поток чего-то похожего на снежинки, и не сразу понял, что это птицы. Знаменитые белые птицы с сине-черными кончиками крыльев, желтыми головами и размахом крыльев до двух метров. Олуши. Тысячи птиц заполнили небо, кружа под лучами солнца, двигаясь в восходящих потоках воздуха. Здесь находилась одна из самых крупных колоний олуш в мире. Эти необычные птицы возвращались в такое неуютное место каждый год, чтобы отложить яйца и вывести птенцов. И это несмотря на ежегодное прибытие сюда мужчин из Кробоста, на две тысячи птенцов, которых мы вытаскиваем из гнезд!

Воображаемая ось Скерра шла примерно с юго-востока на северо-запад. Каменный хребет тянулся с наивысшей, южной оконечности до северных утесов высотой в двести футов. Он напоминал плечо, которое кто-то выставил вперед для защиты от ураганного ветра, волн и дождей, приходящих с юго-запада. Три скальных выступа с западной стороны уходили в воду, которая разбивалась о них белой пеной и бурлила вокруг, скрываясь в подводных ущельях.

Ближайший каменный выступ назывался мыс Маяка — в точке соединения его с островом стоял автоматический маяк. Самый высокий пик острова нависал над приближающимся траулером, а дальше второй, самый длинный выступ образовывал залив, вдававшийся глубоко в основную часть утесов. Залив открывался на восток, зато давал убежище с северной и западной сторон. Только там мы могли разгрузить припасы. Время и неустанная работа моря выточили здесь настолько глубокие пещеры, что они выходили на голые камни с противоположной стороны острова. Гигс сказал, что в пещерах можно проплыть на плоскодонке или резиновой лодке и увидеть природные соборы с куполами высотой сорок-пятьдесят футов, уходящими в темноту. Но таким способом на другую сторону острова можно попасть, только когда море абсолютно спокойно, то есть почти никогда.

В длину Скерр был едва ли около полумили, а его «хребет» — чуть больше ста ярдов в ширину. Здесь не было ни почвы, ни травы, ни пляжей, ни ровной земли — только покрытые пометом скалы, торчащие прямо из моря. Трудно представить себе более неуютное место.

Капитан аккуратно провел «Пурпурный остров» в маленький залив с громким названием залив Черной Воды и бросил якорь в бухте. Грохоча ржавой цепью, он упал в воду. Только когда заглушили моторы, я понял, какой шум издают птицы. Пронзительный визг, оглушительные крики и щелчки наполняли воздух вместе с запахом помета. На каждом скальном уступе, в каждой трещине и щели птицы сидели в гнездах или собирались в группы. Олуши, кайры, моевки, глупыши… В воде бухты плескались молодые бакланы, их длинные шеи то и дело окунались в воду — птицы ловили рыбу. Удивительно, как в таком голом и диком месте нашло приют столько живых существ! Гигс хлопнул меня по спине:

— Пойдем, сынок! Нас ждут дела.

На воду спустили плоскодонку, и мы занялись перевозкой припасов на остров. Я оказался в первой партии. Гигс завел подвесной мотор и доставил лодку к месту высадки. В последний момент он выключил двигатель и встал бортом к волне, чтобы она подняла нас. Я должен был выпрыгнуть с веревкой на уступ не шире двух футов и привязать нас к большому кольцу из металла, торчащему из камня. Я чуть не упал, поскользнувшись на лишайнике, но все-таки смог закрепить веревку. Можно было начинать разгрузку. Мы аккуратно ставили ящики, бочонки и мешки на уступы и любые относительно ровные поверхности. В итоге складывалось впечатление, что все наши припасы кто-то сбросил на скалы с большой высоты. С каждым заплывом лодки прибывал еще кто-то из команды. Сразу за местом высадки находилась одна из «соборных» пещер. Она оказалась темной и жутковатой. В самой ее глубине плеск воды о камень превращался в эхо и становился похож на хриплое дыхание какого-то живого существа. Легко было представить, как подобные места рождают легенды о морских чудовищах и драконах.

За четыре часа работы мы перенесли на скалы все припасы. Снова начался мелкий дождь; капли воды делали любую покрытую водорослями поверхность опасно скользкой. Наконец мы вытащили на берег резиновую лодку. Четверо мужчин закрепили ее на уступе футах в пятидесяти над бухтой. Лодка оставалась у нас на случай чрезвычайных происшествий. Впрочем, я не мог себе представить, какое происшествие может заставить меня пуститься на ней в плавание. К своему изумлению, я заметил, что Ангел сел на землю в расселине и развел костер из торфа, закрывая его от ветра и дождя собственным телом. На огне уже закипал чайник. В бухте загудела сирена «Пурпурного острова»; я повернулся и увидел, как траулер снимается с якоря и выходит в открытое море. С кормы нам помахал первый помощник. Корабль был нашей единственной возможностью вернуться, единственной связью с домом. Но он уходил, и мы оставались одни на голых скалах, в пятидесяти милях от ближайшей земли. Мне стало невероятно одиноко. Но, к добру или к худу, я оказался здесь. Оставалось только смириться.

Удивительно, но Ангел уже раздавал всем чашки с горячим чаем. Мы достали бутерброды и уселись на камнях. У наших ног плескалось море, в ноздри бил запах тлеющего торфа, а мы ели и пили, чтобы согреться и набраться сил. Теперь предстояло поднять все эти ящики, бочки и мешки на двести пятьдесят футов, к вершине острова.

Я совершенно не ожидал такой изобретательности от охотников на гугу. В одну из прошлых поездок они взяли с собой доски и соорудили настил два фута в ширину и почти двести футов в длину. Он собирался из десятифутовых секций, между приездами людей он хранился на Скале, завернутый в брезент. Сейчас секцию за секцией извлекали из хранилища и соединяли с помощью крепких стяжек. Настил чем-то напоминал деревянные желобы, которые можно увидеть на черно-белых фотографиях Клондайка времен золотой лихорадки. Сверху спустили тележку на колесиках, привязанную к веревке, и начался подъем мешков, бочонков и свернутых матрасов. Небольшие коробки мужчины передавали по цепочке на самый верх. Мы с Артэром работали молча, а выше нас стоял мистер Макиннес, который все время что-то объяснял. Он рассказал, что настил останется здесь на две недели, и в конце мы используем его для спуска гуг — уже ощипанных, опаленных, выпотрошенных и обработанных солью. Пока я не мог себе представить, как мы за четырнадцать дней убьем и обработаем две тысячи птиц.

К середине дня все припасы оказались наверху. Мы с Артэром, ужасно уставшие, взобрались к остальным. Тогда-то мы и увидели «черный дом», стоявший среди валунов. Его построили лет двести назад, и с тех пор охотники каждый год селились в нем. Впрочем, дом — это громко сказано. Перед нами стояли четыре стены, солнце и морская соль выбелили распорки отсутствующей крыши. Трудно было поверить, что здесь мы и будем жить все две недели.

Мистер Макиннес увидел наши лица и усмехнулся:

— Не бойтесь, ребята! Через час вы его не узнаете. Тут станет гораздо уютнее.

На самом деле понадобилось даже меньше часа. Чтобы добраться до дома, пришлось пробираться через нагромождения камней на вершине острова. Мы поскальзывались на лишайнике, помете и грязи. Не влезть при этом в гнезда глупышей, понатыканные буквально в каждой щели, было очень трудно. Вершина острова-скалы кишела птицами и их гнездами, сооруженными из каких-то цветных веревочек. Это оказались обрывки рыболовных сетей, которые птицы вылавливали в море. Зеленый, оранжевый, синий цвета казались абсолютно неуместными в таком первобытном краю. Пока мы пробирались к дому, птенцы глупышей срыгивали на нас — непроизвольная реакция на наше внезапное появление. Зеленая желчь выплескивалась на ботинки и непромокаемые костюмы. Скоро мы пахли почти так же ужасно, как помет, который покрывал все доступные поверхности.

В доме мужчины нашли большие листы гофрированной стали, завернутые в брезент. Мы развернули их, прибили к наклонным стропилам, затем накрыли брезентом и рыболовными сетями, прижав сверху камнями. Теперь наш дом был со всех сторон защищен от ветра и дождя. Правда, внутри было темно и холодно, а от запаха помета было не продохнуть. Пол устилали остатки гнезд. Первым делом пришлось вытащить из дома все гнезда, перенести их на скалы, а пол подмести. В открытых бочках мы развели полдюжины торфяных костров. Припасы отнесли в дальнюю комнату, где люди традиционно держали животных.

Помещение быстро заполнил плотный, удушливый дым. Он перебил запах помета и выгнал уховерток, которые стаями полетели изо всех щелей. Глаза у нас заслезились. Артэр бросился наружу: он стал задыхаться из-за дыма. Я вышел вслед за ним. Он отчаянно втягивал лечебный состав из ингалятора; по мере того, как дыхательные пути расширялись и в легкие проникал кислород, его паника спадала.

— Идите, познакомьтесь со Скалой, ребята, — велел Гигс. — Пока вам тут больше нечего делать. Мы вас кликнем, когда еда подоспеет.

И мы медленно и аккуратно двинулись по скалистому острову на север. Свистел ветер, потоки дождя стекали с наших курток. Третий каменный выступ был огромный, обточенный ветрами и непогодой; от острова его отделял глубокий ров. Еще раньше мы заметили там какие-то груды камней. Теперь стало видно, что камни кто-то аккуратно положил друг на друга, так что получились колонны фута в три и даже выше, похожие на могильные камни. Рядом с ними обнаружились остатки жилища, напоминающего улей; крыша его давно просела. Мы сели на плоские камни и еле-еле зажгли сигареты. Говорить было не о чем, так что мы сидели молча и рассматривали Скерр. Отсюда его было видно целиком, от самой нижней точки до маяка — низкого, приземистого бетонного строения. Его стеклянная крыша странной формы защищала и усиливала свет, внизу в корпусе виднелся технический люк. Птицы тысячами собирались вокруг маяка. Рядом с ним находилось единственное ровное место на острове — бетонный квадрат, служивший посадочной площадкой для вертолетов, которые два раза в год привозили сюда техников для обслуживания маяка. Кругом раскинулся океан — серо-зеленый, холодный даже на вид, он разбивался о скалы и опадал белой пеной. Горизонт скрывался за потоками дождя. Рядом со мной сидел мой лучший друг. На острове, кроме нас, находилось еще десять человек. Но никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.

Вдруг мы увидели, что кто-то пробирается к нам по скалам. Человек приблизился, и мы поняли, что это отец Артэра. Он взмахнул рукой, крикнул что-то и начал карабкаться к нам. На мой капюшон по-прежнему с шумом падал дождь, вокруг завывал ветер, но я все же услышал, как Артэр говорит:

— К черту его! Пусть оставит нас в покое!

Я повернулся — вдруг Артэр обращался ко мне? Но он смотрел прямо вперед, на мистера Макиннеса. Я был потрясен. Раньше он никогда не говорил такого об отце.

— Тебе нельзя курить, Артэр, — сказал мистер Макиннес, как только подошел к нам. — У тебя же астма!

Тот ничего не ответил и продолжил курить. Его отец сел рядом с нами.

— Знаете, что это за строение? — Мы затрясли головами. — Остатки монашеской кельи двенадцатого века. Говорят, в ней жила сестра Святого Ронана, Брунгильда. Такое же строение есть на скале под названием Сула-Скерр, милях в десяти к западу отсюда, рядом с Северной Роной. По легенде, в одной из этих келий нашли останки Брунгильды, но я не знаю где — здесь или на Сула-Скерр. Ее кости были выбелены ветром и солью, а в грудной клетке свил гнездо баклан, — мистер Макиннес покачал головой. — Трудно поверить, что здесь кто-то может выжить в одиночку.

— А кто сложил там камни? — спросил я. С того места, где мы сидели, были видны десятки каменных пирамид. Они превращали скальный выступ в подобие кладбища.

— Охотники, — ответил отец Артэра. — У каждого из нас своя пирамида. Каждый год мы кладем в нее новый камень. А когда кто-то перестает сюда приезжать, пирамида служит напоминанием всем будущим охотникам: мы были тут.

Со стороны «черного дома» раздался оклик. Я увидел, что кто-то машет нам.

— Наверное, еда готова, — заметил мистер Макиннес.

Когда мы подошли к дому, из специального отверстия в его крыше валил дым. Внутри стало удивительно тепло и уже не так дымно. Ангел развел огонь в открытом бочонке в центре комнаты. На огне лежала решетка для приготовления тостов, на ней стояла большая сковородка с кипящим маслом. Вонь помета и птичьей желчи исчезла, теперь в доме пахло коптящейся рыбой. С потолка свисала цепь, на ней висел котел, а в нем варилась картошка. Кроме того, Ангел приготовил тосты и два больших котелка чая.

Вдоль стен дома шли каменные уступы в три фута шириной. Их накрыли брезентом и разложили сверху матрасы, которые мы сегодня втаскивали на скалы. Здесь мы должны были спать. В желтом свете расставленных по комнате свечей я видел, что по матрасам ползают жуки и уховертки. От мысли, что мне предстоит провести здесь ночь, я пришел в ужас. А ведь таких ночей будет четырнадцать! Возможно, даже больше.

Перед тем как поесть, мы вымыли руки в воде, которая осталась с прошлого года — коричневой и мутной. Потом мы сели на пол вокруг огня, Гигс открыл Библию и начал читать из нее по-гэльски. Я едва слышал его монотонный голос. Меня вдруг охватило дурное предчувствие, безнадежный ужас. Возможно, на каком-то подсознательном уровне я уже тогда понимал, что случится. Меня затрясло, и когда Гигс закончил читать, мне пришлось есть дрожащими руками.

Не помню, чтобы мы много разговаривали в тот первый вечер. Мужчины собирались с силами, чтобы пережить следующие две недели. Вокруг нашего каменного убежища свистел и стонал ветер, по крыше барабанил дождь. Я не помню даже, как мы пошли спать. Зато помню, как лежал на каменном уступе на влажном матрасе, полностью одетый, завернувшись в одеяла, и жалел, что в моем возрасте уже неприлично рыдать в голос. Постепенно меня унес неглубокий, беспокойный сон.


На следующий день мне стало легче. Удивительно, как несколько часов сна способны поднять настроение. Сквозь брезент, закрывающий дверь, просвечивало солнце. В воздухе висел голубой торфяной дым. Я вылез из постели, протер глаза и протиснулся в круг мужчин, собравшихся вокруг огня. Тепло от тлеющего торфа успокаивало. Кто-то положил мне в миску овсянки; я окунал туда куски подгоревшего тоста и зачерпывал кашу. Потом я налил себе горячего чаю и решил, что никогда не пробовал ничего вкуснее. Наверное, первый вечер на острове — самый тяжелый, как первая ночь в тюрьме. Потом понимаешь, что хуже быть не может, и постепенно приспосабливаешься.

Все замолчали, когда Гигс открыл Библию в потрепанной обложке. Он читал по-гэльски, его голос становился то громче, то тише, а мы слушали его в первом свете наступающего дня. Но вот наконец он сказал:

— Ну ладно, — и закрыл книгу. Я решил, что это сигнал к началу массового убийства птенцов. — Фин, Донни, Плуто, пойдете со мной, — добавил Гигс. Я почувствовал громадное облегчение от того, что в первый день буду работать с ним. Артэр оказался в другой группе. Я попытался поймать его взгляд и ободряюще улыбнуться, но он не смотрел в мою сторону.

Я думал, что мы сразу отправимся на скалы и начнем охоту. Однако большую часть утра мы провели, сооружая сеть из распорок и тросов в верхней части острова, от птичьих колоний до каменных пирамид и обратно, к верхнему концу настила. Эта веревочная сеть поддерживалась грубыми деревянными треногами, а натяжение тросов регулировалось лебедкой. С помощью блоков охотники могли с минимальными усилиями доставлять мешки с птичьими тушами из одной части острова в другую. Чтобы система работала за счет земного притяжения, нужно было выбрать правильный угол и с нужной силой натягивать тросы. Гигс долго и тщательно все налаживал. Каждая птица весила около девяти фунтов, в мешок помещалось десять птиц. Было бы безумием таскать на себе такие грузы по предательски скользким камням. И все же именно это охотники и делали, пока Гигс не придумал систему блоков и тросов.

К полудню мы были у мыса Маяка. Вдруг я увидел, что к нам по скалам пробирается Ангел с видом заправского фокусника. В одной руке он нес большой чайник черного чая, в другой — коробку с бутербродами и кексами. С коробки свисали наши кружки — они были привязаны веревочками за ручки. Каждый день в двенадцать и в пять кок пробирался к нам по острову с чаем и бутербродами, чтобы поддержать наши силы. Я не любил Ангела Макритчи, но грех было бы жаловаться на его стряпню. Он был щепетилен во всем, чем занимался, и, как говорили охотники-ветераны, его отец был таким же. Ангелу было на кого равняться, так что он очень старался. Поэтому, хотя его никто не любил, он добился уважения охотников.

Мы сидели вокруг маяка, перекусывали и пили горячий чай. Мужчины свернули и закурили самокрутки, и наступила умиротворенная тишина. Ветер все еще дул с северо-запада, но сквозь низкие рваные тучи то и дело проглядывало солнце, согревая нас. Через несколько минут мы начнем убивать птенцов. Полагаю, именно над этим каждый и думал в тишине. Забой трудно начать, потом все идет легче.

Мы начали с колоний на восточных уступах мыса Маяка. Две группы по четыре человека двинулись навстречу друг другу. Третья группа из трех человек шла по верху скал. Как только мы выдвинулись, тысячи взрослых птиц поднялись в воздух и кружили над нами, пока мы убивали их птенцов. Это было похоже на метель: в глазах бело от перьев олуш, в ушах несмолкающие крики, шум ветра и биение крыльев. Поднимаясь к гнездам, нужно было соблюдать осторожность: испуганные птенцы могли рефлекторно дернуть головой и выбить охотнику глаз.

Гигс вел нашу группу вдоль уступов и трещин в скалах, осматривая каждое гнездо. Он нес ловчий шест длиной больше шести футов, с пружинным металлическим захватом на конце. С его помощью Гигс вытаскивал из гнезда птенца и передавал его второму человеку в группе — Донни. Тот плавал на Скерр уже больше десяти раз. Это был спокойный человек лет пятидесяти с лишним. Он всегда носил матерчатую шапку, надвинув ее на лоб; на обветренном морщинистом лице серебрились бакенбарды. Донни нес толстую дубинку, и когда Гигс протягивал ему птицу на конце шеста, тот убивал ее одним мастерским ударом. Следующим в цепочке шел я. Гигс решил в буквальном смысле устроить мне кровавую баню. Моей задачей было отрезать птицам головы с помощью мачете и передавать тушки Плуто, который складывал их кучами, чтобы собрать на обратном пути. Вначале процесс казался мне тошнотворным, и я работал медленно. Я все время думал о том, что кровь бежит у меня по рукам и заливает комбинезон. Я чувствовал теплые брызги на лице. Но потом Гигс так разогнался, что мне пришлось забыть обо всем, освободить голову от мыслей и встроиться в рабочий ритм. Тысячи олуш и глупышей кружили в небе и кричали, а в двух сотнях футов под нами пенилось на скалах море. Постепенно мои синий комбинезон стал красным от крови.

Мы двигались по утесам с удивительной скоростью, оставляя за собой горы мертвых птенцов. Наконец мы встретились со второй группой, и Гигс сказал, что на сегодня забой окончен. Оказалось, это заняло всего десять минут. Теперь мы возвращались по своим следам, собирали тушки птиц, складывали их в кучи, а потом передавали по цепочке на самый верх. Там росла гора птиц, убитых тремя группами. Гигс вытащил карандаш, маленький блокнот, сосчитал все тушки и записал число. Я взглянул на скалы, с которых мы пришли: на черных камнях алела кровь. Только сейчас я понял, что даже не успел испугаться. А ведь стоило проявить неосторожность, поскользнуться, и меня ждала бы почти мгновенная смерть.

Гигс повернулся ко мне и сказал:

— Вот что мы делаем, Фин. — Он как будто сообщил мне тайну, которая передавалась из поколения в поколение.

— Зачем? — спросил я. — Зачем вам все это?

— Это традиция, — ответил за него Донни. — Никто не хочет нарушать ее.

Но Гигс покачал головой:

— Нет, дело не в этом. Не в традиции. То есть частично в этом, но… Я тебе скажу, почему это делаю я. Этим не занимается больше никто в мире. Только мы.

Видимо, это делало «нас» какими-то особенными. Уникальными. Я посмотрел на гору птичьих тушек на скале и подумал, нет ли иного способа стать особенным.

Мы собрали тушки в джутовые мешки, и я наблюдал, как мешки один за другим летят над скалами и останавливаются в нижней точке. Затем их на веревках поднимали к каменным пирамидам, где тушки будут ощипывать. Там содержимое мешков вывалили на брезент и оставили сохнуть.

Этой ночью я спал как убитый. А утром выяснилось, что погода снова изменилась: юго-западный ветер принес сильный дождь. Через несколько часов Гигс решил, что мы больше не можем ждать, пока развиднеется. Мы покорно надели непромокаемые костюмы и снова вышли на скалы с шестами, дубинками и мачете. Наши ноги скользили на заледеневшем помете, когда мы пробирались к птичьим колониям на нижних уступах мыса Маяка.

Гора птичьих тушек постепенно росла; ее накрыли от дождя. Ощипывать птиц мы начали, только когда прошли дожди, в воскресенье. Но поскольку охотники в этот святой день не работали, мы сняли брезент, чтобы солнце и ветер посушили тушки, пока мы отдыхаем.

Странно: за две недели на Скале я ни разу не оказался в одной группе с Артэром. Пожалуй, я его почти не видел. Нас как будто нарочно держали врозь, хотя мне трудно представить зачем. Даже по воскресеньям я не видел ни его, ни его отца. Пожалуй, мистера Макиннеса на Скерре я вообще не помню. Но это, наверное, неудивительно. Нас ни разу не ставили в одну группу, а процесс обработки тушек предполагает, что разные группы ощипывают птиц, обжигают, потрошат и солят в разных частях острова и в разное время.

И все же странно, что мы с Артэром не встретились даже в первое воскресенье — хотя бы для того, чтобы сидеть рядом и молча страдать. Я спустился туда, где мы выгружали припасы. Там было не так ветрено, и морская вода в лужах между скал нагрелась на августовском солнце. Несколько бывалых охотником сели на камни, закатали брюки до колен и опустили босые ноги в теплую воду. Носки и ботинки они разложили на скальных уступах. Охотники болтали и курили, но сразу замолкли, стоило мне приблизиться. Тогда я вскарабкался на самый верх каменного выступа, нашел там относительно плоский камень, который смотрел на юг, и лег на него. Я закрыл глаза и так лежал на солнцепеке, представляя себе летнюю идиллию, из которой меня так внезапно выдернули.

Ощипывать тушки мы начали в понедельник. Под воскресным солнцем они отлично высохли. Мы сели среди пирамид, на открытой всем ветрам площадке, и Гигс показал мне, как ощипывать птиц. Оказалось, что это грязная работа. Тушку надо было зажать между колен и вначале ощипать шею, оставив только узкий воротник из перьев. Затем можно было перейти к грудке и выщипать все вплоть до хвоста, а также перья под верхними крыльями и на самих крыльях. После этого тушку переворачивали и ощипывали спину и лапы — так, чтобы остался только белый пух. Гигс мог ощипать гугу меньше чем за три минуты. У меня это заняло вдвое больше времени.

Работа была тяжелой и неприятной, но в ней также присутствовал элемент соревнования. Каждый час мы прерывались, считали тушки и сообщали, кто сколько ощипал. Гигс всегда оказывался первым, мы с Артэром — последними. Затем мы возвращались к работе. К обеду руки у меня свело, я едва мог удержать перо между большим и указательным пальцами, так у меня болели мышцы и суставы. Перья лезли всюду: в глаза, в нос, в уши, в рот и в волосы. Они прилипали к одежде. У Артэра случился приступ астмы, после двух часов работы он едва мог дышать. Гигс освободил его от ощипывания и послал разжигать огонь.

Обжигали птиц в низких каменных очагах в метр шириной, почти строго над тем местом, где мы высаживались на Скерр. Много лет (а может, и веков) назад охотники обнаружили, что сила и направление тяги здесь идеальны, и огонь горит лучше всего. Поэтому очаги всегда ставили в одном и том же месте. Мы клали по десять ощипанных тушек в мешок и спускали почти на двести метров вниз по тросу. Артэр тем временем принес из дома тлеющий торф. Когда мы переправили вниз все тушки и спустились сами, огонь горел уже во всех очагах. Обжигать птиц поручили Плуто и Артэру. Старший охотник взял тушку за крылья и растянул их в стороны, а потом опустил к огню, чтобы сжечь оставшийся пух. Пламя поднялось вокруг мертвой птицы, превратив ее на мгновение в огненного ангела. Когда Плуто вытащил тушку из пламени, вместо пуха на ней был тонкий черный пепел, а перепончатые лапы обуглились. Важно было не обжечь кожу, чтобы не испортить вкус гуги, и при этом убрать все перья. Артэр и Плуто обожгли все тушки, которые мы в тот день ощипали. В их руках плясали огненные ангелы.

Из огня тушки отправлялись к Старому Шорасу, жилистому мужчине, похожему на скелет. Защитные очки лишь усиливали сходство его головы с голым черепом. Шорас соскребал с тушек пепел, а потом отдавал их Донни и Малкольму. Те проводили что-то вроде контроля качества: сжигали горелками все, что не убрал огонь.

Затем Джон Ангус отрубал тушкам крылья топориком и передавал их на разделку Гигсу и Шемасу. Они сидели лицом друг к другу на толстом дубовом полене, поставленном на два камня. Разделочное бревно выполняло свою кровавую работу несколько десятков лет; оно, как и охотники, было закалено непогодой. Тушки гуг клали на него и разрезали острыми, как бритва, ножами. Хвост удаляли, а над ребрами делали три аккуратных разреза. Одним отточенным движением охотники просовывали пальцы между мясом и костями и вытаскивали ребра и потроха. Мне поручили относить потроха к тому месту, где Плуто и Артэр выпускали огненных ангелов, и раскладывать по краям очагов. Жир сразу начинал капать в огонь, шипя и плюясь, и пламя разгоралось сильнее.

За разделкой тушек следовала финальная часть процесса. Гигс и Шемас делали на мясе четыре разреза. Получались карманы, в которые горстями засыпали соль. Затем на плоском участке скалы рядом с верхним краем настила охотники стелили брезент и укладывали тушки большим крутом, развернув лапами к центру. Внешний край кожи заворачивали, чтобы не вытек сок, выделявшийся при засолке. Затем раскладывали второй круг — внутри первого, так, чтобы он частично перекрывал его; третий круг перекрывал второй, и так далее, пока не выкладывался первый слой тушек. Получалось громадное колесо, состоящее из мертвых птиц. На первый слой клался второй, на второй — третий; и так, пока «колесо» не набирало футов пять в высоту. К концу второй недели мы выложили два таких «колеса», в каждом — по тысяче тушек. Кругом на скалах валялись крылья — их потом все равно уносили осенние ветра.

Вот что происходило на Скале две отупляющие недели. Мы прошлись по всем скалам, по всем колониям. Забой птиц, ощипывание, обжигание и разделка сменяли друг друга, пока охотники не выложили два «колеса» до конца. Эта работа притупляла все чувства и постепенно становилась механической. Мы вставали утром, работали весь день, а вечером ложились спать — и все. Кому-то из охотников это даже нравилось. Они наслаждались молчаливым чувством товарищества, подкрепляли его редкими шутками и дружным смехом. Во мне же что-то как будто выключилось, и я ушел в себя. Я так и не стал ничьим товарищем. Вряд ли за две недели я хоть раз смеялся. Я просто стиснул зубы и отсчитывал оставшиеся дни.

Ко второму воскресенью все было почти готово. Погода нам благоприятствовала, и мы многое успели. Дождя не было. Впрочем, и солнце показывалось реже, чем на прошлой неделе. Я поднялся к маяку, встал на бетонной вертолетной площадке и оглядел остров. Подо мной раскинулся весь Скерр с его колючим изогнутым хребтом и изломанными ребрами выступов. У северо-западной оконечности острова из зеленой морской воды поднимались черные скалы, и море сердито пенилось у их подножия. Вокруг скал тучами вились морские птицы, кружась в воздушных потоках. Я повернулся и направился к краю утеса. Он резко обрывался и отвесно падал футов на триста; склон прорезали трещины, расселины, а в нескольких местах — уступы, покрытые ровным белым слоем помета. На утесе расположились тысячи гнезд. Здесь была самая большая колония на острове — и самая труднодоступная. Завтра мы спустимся на нижние уступы и проведем последний забой. У меня в животе зашевелился комок страха, и я отвернулся. Остался еще один день. Во вторник мы начнем сворачивать лагерь, чтобы закончить все к среде, когда за нами должен прийти «Пурпурный остров». Мне не терпелось уехать отсюда.

В тот вечер нас ждал настоящий пир — первая гуга этого года. Наши припасы подходили к концу: хлеб зачерствел, местами заплесневел и кишел уховертками. Все мясо мы съели и жили в основном на овсянке и яйцах. Единственное, что оставалось неизменным — это Писание и псалмы, которые Гигс читал перед каждой трапезой. Так что гуга была манной небесной, наградой за все наши труды.

Ангел провел полдня за приготовлением трех тушек, которые он взял из первого «колеса». Когда мы вечером расселись вокруг огня с тарелками, предвкушение буквально разлилось в воздухе. Жестянка, где лежали наши столовые приборы, осталась на месте: гугу всегда ели только руками. Ангел положил каждому на тарелку порцию птицы, потом все взяли себе картошки. И пир начался. Мы ели молча, при свете торфяного дымного огня. Мясо гуги было твердым, но нежным, похожим на утиное, а на вкус нечто среднее между копченой рыбой и бифштексом. Съев четверть тушки, каждый почувствовал себя сонным и довольным. Мы словно в трансе слушали, как Гигс читает Библию. А потом постель и долгожданный сон. Вряд ли кто-то в черном доме думал в эту ночь о том, какие опасности грозят ему завтра на скалах. А если бы думал, то точно бы не заснул.


Ветер снова переменился. Теперь он дул с северо-запада и принес с собой мелкий дождь и холод. Вчера я стоял у маяка, и в лицо мне дул теплый ветерок; сегодня я мог наклониться над обрывом, не боясь упасть, — ветер бы удержал меня. Это делало нашу работу на утесе еще более опасной. Вначале я не мог понять, как мы спустимся на те уступы, которые я видел вчера: до первого из них было девяносто футов отвесной скальной стены. Но Гигс показал нам вертикальную трещину в скале чуть левее обрыва. Ее внутренняя поверхность была неровной, так что по ней можно было спуститься, как по трубе, упираясь спиной и ногами в противоположные стены. В ширину трещина была не больше трех футов и книзу сужалась, так что приходилось буквально протискиваться на первый уступ. Как только мы оказались там, тысячи олуш поднялись в воздух, тревожно крича, и стали бить нас крыльями по лицу. Гнезда занимали почти всю поверхность скального уступа. Птичий помет заполнял все щели в камне, делая его ровным и скользким, как мрамор. К счастью, мы оказались с подветренной стороны, и дождь в основном попадал на верхнюю часть склона. Море билось о скалы в двухстах футах ниже нас. Гигс жестом показал, что надо действовать быстро, и мы двинулись по узкому уступу, забивая птенцов так быстро, как только могли. Позади нас росла куча тушек, по белому помету лилась алая кровь. Вторая группа работала на другом уступе справа от нас. Где была третья группа, я не знал.

Все случилось совершенно неожиданно. Забой птиц притупляет чувства, но даже сейчас я не понимаю, как мог поступить так глупо. Мы вернулись к вертикальной трещине и сложили тушки птиц внизу. Плуто взобрался наверх и опустил веревку; мы стали привязывать к ней по четыре тушки, а он втаскивал их на утес. Гигс исследовал возможный маршрут спуска на следующий уступ, и тут я резко повернулся, испугав птенца в гнезде. Он закричал, забил крыльями и бросился мне в лицо. Я почувствовал, как его клюв распорол мне щеку, поднял руки, чтобы отогнать наглеца, и сделал шаг назад, в бездну. Сейчас мне кажется, что в тот момент я мог восстановить равновесие. Я много раз вспоминал тот день и в конце концов решил, что Скала сама отпустила меня, отдав на милость судьбы. Под ногами я почувствовал пустоту и отчаянно замахал руками, пытаясь за что-то ухватиться. Конечно, вокруг был только воздух. Я вспомнил, как Гигс говорил мне, что на Скале не было еще ни одного несчастного случая. Теперь я испорчу безупречную репутацию этого места. Птицы смеялись надо мной: их радовало то, что я упал. Поделом мне! Ведь я убивал их птенцов. В отличие от птиц, я не умел летать. Я падал молча; я слишком удивился, чтобы почувствовать страх или как-то выразить его. Все было как во сне. Я не мог поверить, что это происходит со мной.

Первый удар пришелся по левым руке и плечу и оказался таким тяжелым, как будто на меня обрушился молот. Боль была острой, и я наконец закричал. Но именно этот удар спас мне жизнь. Было еще несколько скользящих ударов, а потом все во мне замерло. Мне показалось, что у меня раскололся череп, но я мгновенно лишился сознания и не почувствовал боли.


Первое, что я помню — крики. Но я не понимал, кто и что кричит, потому что возвращение в сознание принесло нестерпимую боль. Говорят, что нельзя ощущать боль в двух местах одновременно. Но мое плечо, казалось, кто-то раздирает на части, рвет кожу, мышцы, сухожилия — до самой кости. И в то же время мою голову кто-то словно зажал в тиски и теперь затягивал их. Наверняка у меня болело еще что-то, но это я понял гораздо позже. Тогда же все мои чувства сосредоточились на двух центрах боли. Я не мог пошевелиться и даже смутно подумал, что сломал позвоночник. Я заставил себя открыть глаза и понял, что смотрю прямо на море. Оно было футах в ста пятидесяти подо мной, и волны преданно лизали подножия скал. Море ждало меня, звало в свои объятия, а коварный скальный уступ не давал ему затянуть меня в темные глубины.

С огромным усилием я откатился от обрыва и лег на спину. Я согнул ногу в колене и даже испытал некоторое облегчение, когда понял, что позвоночник цел. Уступ, на котором я лежал, был всего два фута в ширину. Он каким-то чудом задержал мое падение, как будто прижал меня к груди утеса. На руках я увидел кровь и испугался, но сразу вспомнил, что это кровь гуг, которых я забивал перед тем, как упасть. Растрепанный конец зеленого каната качался прямо у меня над головой. Футах в пятидесяти над ним я видел головы охотников — они наклонялись в бездну, пытаясь высмотреть меня. Даже находясь в полусознательном состоянии, я понимал, что спуститься они не могут. Склон был отвесный, гладкий и скользкий от помета. Чтобы добраться до меня, кому-то пришлось бы спуститься по веревке.

Они все еще кричали — вначале я думал, что мне. Я увидел, как Артэр наклоняется с обрыва, вид у него был бледный и потрясенный. Он тоже что-то кричал, но я не мог разобрать ни слова. А потом мне на лицо упала тень. Я повернул голову: на уступ рядом со мной влез мистер Макиннес. Он выглядел ужасно. Небритый, с желтым лицом и глубоко запавшими глазами, он был весь в поту и дрожал. Он ухватился за камни, встал на колени и прижался к скале, чтобы не упасть.

— Все будет хорошо, Фин, — сказал он тонким хриплым голосом, — мы тебя вытащим.

С этими словами он взялся за зеленый канат, обернул его несколько раз вокруг руки и перебрался по уступу к тому месту, где была моя голова. Отец Артэра прислонился к утесу и присел, глубоко дыша. Должно быть, он каким-то образом добрался до моего уступа снизу; я до сих пор не знаю, как он это сделал. Я почти чувствовал запах его страха. Странно: в тот момент, несмотря на боль, мне стало жаль его. Я поднял руку, он схватил ее и сжал.

— Ты сможешь сесть?

Я попытался ответить, но смог что-то произнести далеко не сразу.

— Вряд ли.

— Тебе нужно сесть, чтобы я смог обвязать тебя веревкой. Сам я не справлюсь, мне нужна твоя по мощь.

Я кивнул:

— Я постараюсь.

Одной рукой он все еще держался за веревку, а второй обхватил меня за поясницу и попытался приподнять. Руку и плечо пронзила нестерпимая боль, я закричал. Несколько минут я мог только прерывисто дышать и хвататься за мистера Макиннеса. Он бормотал какие-то слова ободрения, но их тут же уносил ветер. И все же они утешили меня и придали мне смелости. Здоровой рукой я сжал его руку и перевел свое непослушное тело в полусидячее положение, упираясь в камни той ногой, которую смог согнуть. Я снова закричал; но на этот раз я опирался о ноги отца Артэра, и он смог пропустить веревку у меня под руками, обернуть вокруг корпуса и завязать большим страховочным узлом у меня на груди.

Когда он закончил, мы присели, тяжело дыша и стараясь не глядеть вниз. Еще сильнее мы старались не думать о том, что будет, когда он отпустит меня, и я повисну над уступом. С этого момента моя жизнь будет зависеть от крепости его узла и силы охотников, которые решили меня вытащить. Наверное, в тот момент я приготовился к падению. Всего несколько секунд в воздухе — и скалы внизу подарят мне быструю смерть, избавят от боли.

— У тебя кровь, — сказал мистер Макиннес. Я тут же почувствовал, как теплая струйка течет по шее из раны на голове, где-то над ухом. Мой учитель достал платок и вытер кровь с моего лица.

— Прости меня, Фин, — сказал он. Я удивился. За что он извиняется? Он же не виноват, что я упал.

Отец Артэра поднял голову и закричал охотникам, что он готов, и три раза сильно дернул за канат. Они дернули в ответ и подобрали всю провисшую часть.

— Удачи, — сказал мистер Макиннес. Канат вздернул меня в воздух, и я снова закричал от боли. Мой спаситель отпустил меня, и я стал подниматься короткими, болезненными рывками, крутясь на ветру. Два раза я ударился о скалу, но восходящий поток воздуха отталкивал меня от нее. И все это время вокруг моей головы кружили олуши, яростно крича, желая мне упасть. «Умри, умри!» — казалось, вопили они. Когда меня подняли на уступ, с которого я упал, я был едва в сознании. Вокруг меня сгрудились обеспокоенные охотники.

— Я думал, ты погиб, сынок! — сказал Гигс.

И тут кто-то закричал — резко и громко. Я повернул голову: мистер Макиннес падал, раскинув руки, как будто решил, что умеет летать. Казалось, он падал целую вечность, но вот скалы внизу прервали его полет. Мгновение он лежал лицом вниз, все так же раскинув руки и согнув ногу в колене, чем-то напоминая изображение Христа на кресте. Потом его унесла огромная волна, и он исчез в бездонных зеленых глубинах. Белая пена у подножия скал стала розовой.

Воцарилась странная тишина, даже птицы почему-то вдруг замолкли. Только ветер все так же продолжал свистеть. И вот наконец над этим свистом поднялся полный боли крик Артэра.

Глава двенадцатая

I

Впереди поднимались горы Харрис. Они словно прокалывали низкие черные тучи, и в прорехах неожиданно появлялись голубые и белые лоскуты. Солнечный свет проливался из-за туч на блестящую воду озера, которое врезалось глубоко в холмы. На повороте, у холма, машина миновала старый заброшенный пастуший дом — сооружение древнее, как сам остров.

— А некоторые два часа в день стоят в пробках на М25, — сказал Джордж Ганн. — Глупо, правда?

Фин кивнул и подумал, что он как раз из этих дураков. Сколько часов жизни он потратил впустую, стоя в пробках в Эдинбурге?

Дорогу на Уиг окружал суровый и прекрасный пейзаж. Равных ему на земле нашлось бы немного. Впереди вставали горы — синие, пурпурные, темно-зеленые, окруженные облаками и туманом; их мрачная красота снова погружала Фина в глубокое уныние, с которым он сражался с самого утра. Вернувшись в Сторновэй, он долго стоял под горячим душем, пытаясь смыть воспоминания о вчерашнем вечере. Но они никуда не делись: из головы не шел Фионлах, который, как когда-то и сам Фин, не хотел плыть на Скерр. А как ужасно переменился его друг детства! Неисправимый озорник, Артэр когда-то был полон жизни. Теперь же он растолстел, ругался, пил; он не любил жену, его сын оказался чужим, да еще и мать-калека не давала покоя. А Маршели, бедная Маршели. Годы не пощадили ее, тяжелая и безрадостная жизнь состарила. Но все же тогда, на кухне, в глазах у нее плясали искры, она улыбалась, а потом нежно погладила его по лицу. И Фин смог увидеть в ней прежнюю Маршели, живую, умную и насмешливую.

Ганн наконец обратил внимание на то, что Фин все время молчит:

— Что за мысли вас одолели, мистер Маклауд?

Полицейский с трудом вынырнул из своих размышлений:

— Они не стоят твоего интереса, Джордж.

Машина свернула в длинную лощину, которую река прорезала в камне за миллионы лет. Сама река превратилась в мелкий ручей между валунами. Выехав из тени, полицейские наконец увидели пляж Уига — бесконечные акры белого песка. Даже океана не было видно.

Ганн повернул прочь от берега и направился к холмам по однополосной дороге с решетчатым ограждением. Вдоль дороги текла широкая, мелкая и быстрая река с неровным каменным дном.

— В Эдинбурге можно поесть дикого лосося, мистер Маклауд?

— Нет. У нас в продажу лосось поступает только с рыбных ферм.

— Ужасно, правда? Все эти химикаты, антибиотики… Да еще на фермах рыб заставляют плавать кругами! Мясо у них такое мягкое, что пальцем проткнуть можно, — он посмотрел на журчавшую рядом реку. — Наверное, поэтому люди готовы так много заплатить, чтобы ловить дикого лосося.

— А кое-кто весьма сильно рискует, занимаясь браконьерством, — Фин старался не смотреть на Ганна. — А ты часто ешь дикого лосося, Джордж?

— Ну, нам иногда перепадает. Жена знает кого-то, кто может достать такую рыбу.

— Твоя жена?

— Ну да, — Ганн искоса взглянул на пассажира. — Я ее ни о чем не спрашиваю. Меньше знаешь — лучше спишь.

— Незнание не освобождает от ответственности.

— Ответственность, конечно!.. Господь не для того населил наши реки лучшим лососем в мире, чтобы какой-то англичанин приезжал и брал с других англичан кучу денег за его отлов.

— А если бы ты лично знал какого-нибудь браконьера?

— Я бы его арестовал, — ответил Ганн без промедления, — это моя работа. — Он смотрел вперед, на дорогу. — Может, поужинаете сегодня с нами, мистер Маклауд? Я думаю, жена смогла бы достать настоящего лосося.

— Интересное предложение. Наверное, я его даже приму. Но давай посмотрим, как сложится день. Меня могут сегодня же отправить домой.

Дорога пошла вверх, и полицейские увидели внизу, на берегу крохотного озера, Суэйнавал-Лодж. Видимо, когда-то это был фермерский дом, но его надстроили и расширили. Вокруг, укрытые от ветра окрестными холмами, росли ухоженные сосны. Сторожка была недавно покрашена, ее ярко-белые стены выделялись на фоне мрачного пейзажа. Щебневая дорога вела на стоянку сбоку от здания и к дебаркадеру, у которого на мелких волнах подпрыгивали лодки. Машина на стоянке была всего одна — потрепанный «лендровер». Ганн остановил машину возле него, и полицейские вышли. Из сторожки к ним навстречу поспешил рослый человек в синем комбинезоне, твидовой куртке и кепке.

— Чем могу вам помочь?

Фин решил, что мужчине лет сорок, точнее сказать было трудно. Лицо у него было обветренное, с лопнувшими сосудами; волосы, вылезавшие из-под кепки, рыжие с проседью.

— Полиция, — сообщил Ганн. — Из Сторновэя.

Мужчина вздохнул с облегчением:

— Как я рад это слышать! А я уж думал, кто-то из министерства приехал на день раньше.

— Из какого министерства?

— Сельского хозяйства. Они приезжают считать овец, чтобы определить размер субсидии. Вчера они были у Койньяха Йена, и я не успел перевезти его овец к себе, — мужчина мотнул головой в сторону небольшого фермерского дома на другом берегу. На холме был размечен участок земли, а среди вереска белели овцы.

— Но там уже есть овцы, — нахмурился Фин.

— Ну да. Это мои.

— А зачем вам везти сюда овец Койньяха Йена?

— Чтобы чиновник министерства решил, что у меня вдвое больше овец, чем на самом деле, и увеличил субсидию.

— То есть одних и тех же овец считают дважды?

— Ну да, — мужчину явно удивляла несообразительность Фина.

— Вы точно хотите, чтобы мы об этом знали?

— Да это не секрет, — снисходительно ответил хозяин сторожки, — даже чиновник министерства знает. Если овцы будут здесь, когда он приедет, он их посчитает. Только так мы можем свести концы с концами. Поэтому мне пришлось взяться за эту работу.

— А кем вы работаете? — спросил Ганн.

— Смотрителем. Приглядываю за усадьбой, пока сэр Джон в отъезде.

— Сэр Джон? А фамилия?

— Вулридж, — смотритель хмыкнул. — Он говорит, чтобы я звал его «Джонни», но мне это не нравится. Он все-таки сэр. — Мужчина протянул большую руку: — Кстати, я Кенни. Тоже Койньях, так что все зовут меня Кенни. Большой Кенни.

Фин вытащил помятую ладонь из железной хватки Кенни и принялся ее разминать.

— Что ж, Большой Кенни… А Джонни здесь?

— Нет. Сэр Джон не бывает здесь летом. Он привозит сюда людей в сентябре. Осень — лучшее время для охоты.

Ганн достал из кармана лист бумаги, развернул его.

— А как насчет Джеймса Минто?

Кенни помрачнел, вены вокруг его носа побагровели.

— Ах, этот… Да, он здесь. Он всегда здесь.

— И похоже, вы этим недовольны, — заметил Фин.

— Я сам против него ничего не имею, сэр. Но его тут никто не любит. Конечно, кто-то должен бороться с браконьерами, и это у него получается хорошо. Но ведь можно одно и то же делать по-разному, если вы меня понимаете.

— И вам не нравится то, как это делает он, — сказал Ганн.

— Да, сэр. Не нравится.

— А где нам его найти? — спросил Фин.

— Он в старом доме на южном конце пляжа, среди дюн, — Кенни вдруг замолчал, как будто вспомнил, с кем говорит. — А что он сделал? Убил кого-то?

— Вы бы удивились, если бы он это сделал?

— Нет, сэр. Я бы не удивился.


Дом Минто располагался в дюнах, у конца прибрежной дороги. Раньше его, видимо, сдавали отдыхающим. Из дома открывался вид на весь огромный пляж, от далекого океана на западе до Уиг-Лодж на востоке. Красивый охотничий домик стоял в надменном одиночестве на утесе над песками. Позади поднимались горы, многослойные, бледно-пурпурные и синие. Напротив, на дальней стороне пляжа, виднелись белые строения Балле-на-Силле, родины шотландского пророка Кеннета Маккензи.

— Конечно, — говорил когда-то отец Фину, — мы помним его гэльское имя, Койньях Одар, а мир знает его как Брэхенского Провидца. — Фин ясно помнил, как сидит на краю махера, а отец собирает воздушного змея и рассказывает. Он узнал тогда, как призрак, возвращавшийся к своей могиле в Балле-на-Силле, велел старой матери Койньяха искать в близлежащем озере маленький круглый синий камень.

— Он сказал, что мать должна отдать камень сыну, и он сможет видеть будущее, если поднесет камень к глазу.

— И она дала ему камень? — спросил Фин, который слушал отца с широко открытыми глазами.

— Да, сынок, дала.

— И он правда видел будущее?

— Он предсказал много вещей, Фионлах, и они исполнились.

Отец зачитал ему целый список рифмованных пророчеств, которые для маленького Фина ничего не значили. Но сейчас он, уже взрослый, глядел на могильные камни на махере и вспоминал пророчество, исполнения которого его отец уже не увидел. Брэхенский Провидец написал: «Когда люди в безлошадных экипажах поедут под морем во Францию, Шотландия вновь воспрянет, свободная от угнетения». Когда они с отцом пускали воздушных змеев на пляже, Маргарет Тэтчер только начинала задумываться о тоннеле под Ла-Маншем. Тогда даже самые ярые националисты не могли предположить, что еще до конца века в Эдинбурге будет заседать шотландский Парламент. А Койньяха Одара сожгли за колдовство за три века до этого.

— Это волшебное место, — заметил Джордж Ганн. Ему пришлось повысить голос: ветер громко свистел в высокой траве.

— Да, верно.

И Фин вспомнил, как в XIX веке фермер обнаружил в песках Уига Шахматы острова Льюис. Их изготовили из моржового клыка норвежские резчики в XII столетии. Стоя здесь, легко было понять этого фермера, который принял фигурки за эльфов и гномов — волшебных существ из кельтского фольклора. Рассказывают, что фермер, увидев их, тут же пустился наутек.

Когда полицейские закрывали двери машины, из дома вышел человек. На нем были молескиновые брюки, заправленные в высокие черные ботинки, толстый шерстяной джемпер и куртка с кожаными заплатками на плечах и локтях. На руке у мужчины висел дробовик, на плече — брезентовая сумка. Черные волосы коротко подстрижены, лицо худое, глаза редкого бледно-зеленого оттенка. Несмотря на темный летний загар, на лице были видны желтые следы синяков, а на рассеченной губе — заживающие шрамы. Фин решил, что мужчина примерно одного с ним возраста. Тот остановился, затем закрыл дверь и направился к полицейским, едва заметно прихрамывая.

— Чем могу помочь, джентльмены?

Говорил он негромко, мягкие интонации кокни были едва слышны в шуме ветра. Однако в его глазах необычного цвета читалась настороженность, а в позе — напряжение. Было в нем что-то от кошки, готовой в любой момент броситься на добычу.

— Джеймс Минто? — спросил Фин.

— А кто спрашивает?

— Сержант Финлей Маклауд, — полицейский кивнул в сторону помощника, — и констебль Джордж Ганн.

— Документы? — Минто все еще смотрел на них с подозрением. Оба показали ему удостоверения, он изучил их и кивнул: — Ладно, вы меня нашли. Что вам нужно?

Фин наклоном головы указал на дробовик:

— У вас есть на него лицензия?

— А вы как думаете? — настороженность Минто переросла во враждебность.

— Я думаю, что задал вопрос, на который вы не ответили.

— Да, у меня есть лицензия.

— Кого собрались стрелять?

— Кроликов, если вам так уж надо знать, сержант, — Минто вел себя, как отличный солдат, который решил продемонстрировать презрение к старшему по званию.

— А не браконьеров?

— Я не стреляю в браконьеров. Я ловлю их и передаю вам.

— Где вы были вечером в субботу с восьми до полуночи?

Впервые самоуверенный Минто заколебался:

— А что?

— Вопросы задаю я.

— А я не буду отвечать, пока не узнаю зачем.

— Тогда я надену на вас наручники, посажу в эту машину и отвезу в Сторновэй. Там вам предъявят обвинение в том, что вы препятствуете полицейскому расследованию.

— Только попробуйте. Тогда я сломаю вам обе руки.

Фин читал распечатку Ганна: Минто служил в спецназе — в Персидском заливе, потом в Афганистане. Что-то в его тоне говорило: он действительно сделает то, о чем говорил. Фин постарался сохранить спокойствие:

— Угрожать полицейскому — тоже правонарушение, мистер Минто.

— Так наденьте на меня наручники и посадите в машину.

Ганн заговорил, и Фин удивился, услышав тихую угрозу в его голосе:

— Лучше отвечайте на вопросы мистера Маклауда, мистер Минто. Иначе это у вас будут сломанные руки. А сломаю их я, пока буду надевать вам наручники.

Минто взглянул на него с интересом. До сих пор он не обращал на Ганна внимания, решив, что младший офицер его не стоит. Теперь он явно изменил мнение.

— В субботу вечером я был дома, смотрел телевизор. Правда, показывает он неважно, — он наконец перевел взгляд на Фина.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Ну да, у меня масса приятелей в Уиге. Они часто заходят выпить пива, поболтать…

— Значит, вы были один?

— Для полицейского вы не глупы.

— А что вы смотрели? — спросил Ганн. Судя по его уверенному виду, он сам смотрел телевизор в субботу вечером. Минто снова взглянул на него с опаской.

— Откуда мне знать? По телику каждый вечер одно и то же. Черт! — Он перевел взгляд с одного полицейского на другого: — Чем скорее вы скажете мне, что вы хотите узнать, тем скорее я вам отвечу. И мы сможем покончить с этой игрой!

— Может, нам лучше зайти в дом? — спросил Фин. — И вы могли бы угостить нас чаем.

Очевидно, это был хороший путь к примирению. Минто немного подумал.

— Да, правда. Давайте зайдем.

Для человека, который живет один, у Минто был удивительный порядок. Крошечная гостиная блестела от чистоты, но обстановка в ней была спартанская: ни картин, ни безделушек, только на столике у окна — шахматная доска, а на ней — фигуры, застывшие в разгар конфликта. Фин заглянул на кухню, пока они ждали Минто с чаем. Там не было ни одной грязной тарелки, ножи и столовые приборы аккуратно висели на рейках, а полотенца, бережно свернутые, сушились над обогревателем. Минто внес поднос: чайник, три чашки с блюдцами, молочник и сахарница с кусковым сахаром. Фин ожидал, что чай будет в кружках. Было что-то слегка маниакальное в аккуратности и самодисциплине их хозяина; возможно, эти черты характера появились у него за годы службы в армии. Полицейский задумался, каким должен быть человек, который готов приехать и жить здесь один. Понятно, что с такой работой не наживешь много друзей. Однако Минто, казалось, из кожи вон лезет, чтобы приобрести врагов. Большой Кенни сказал, что его никто не любит, и теперь Фин понимал почему.

Минто налил всем чай, и Фин сказал.

— Трудно играть в шахматы с самим собой.

Хозяин взглянул на столик у окна:

— Я играю по телефону с бывшим командиром.

— Я вижу, у вас Шахматы острова Льюис.

Минто усмехнулся:

— Да. К сожалению, всего лишь копии. В Британский музей я пока не проник, — он помолчал. — Они красивые, правда?

Фин не ожидал услышать такого от бывшего спецназовца. По его мнению, если Минто и знал, что в жизни существует красота, он вряд ли был способен оценить ее. Однако за годы службы в полиции Фин уяснил: люди всегда найдут, чем тебя удивить, даже если ты уверен, что изучил их вдоль и поперек.

— А вы видели оригиналы? Несколько фигурок хранятся в Национальном музее Шотландии, в Эдинбурге.

— Я не был в Эдинбурге, — сказал Минто. — Я вообще нигде больше в Шотландии не был, только здесь. Прибыл пятнадцать месяцев назад и с тех пор не покидал остров.

Фин кивнул. Если это правда, то спецназовец никак не связан с убийством на Лейт-Уок.

— Вначале я решил, что вы нашли тех ублюдков, которые разбили мне лицо.

— Боюсь, что нет, — ответил Ганн.

— Ну да, — протянул Минто, — о чем я только думал? Вам, как и всем остальным, свое лицо явно дороже. Так?

Он сел, бросил в чай два куска сахара, налил молока и размешал.

— Многие браконьеры поступают к нам избитыми, — заметил Ганн.

— Многие браконьеры не любят, когда их ловят.

Фин спросил:

— Вы работаете один?

— Нет. Сэр Джон держит еще нескольких человек. Это местные, они, может, и сами браконьерствуют, когда не на работе.

— У сэра Джона неплохой достаток, раз он держит троих, только чтобы ловить браконьеров.

Минто засмеялся.

— Это просто капля в море. Рыболовы сюда приезжают большими компаниями, живут в сторожке и платят десять тысяч в неделю за одну рыбалку. Это приличные деньги за сезон, понимаете? Никто не захочет платить столько денег, если в реке не будет рыбы. Сто лет назад в поместье Гримерста ловили больше двух тысячей лососей в год. Тогда, говорят, владелец поместья за один день ловил пятьдесят семь рыбин на одно копье. Сейчас хорошо, если в сезон попадается несколько сотен. Дикий лосось — вымирающий вид, сержант. Моя работа — следить, чтобы он не вымер.

— И для этого нужно избивать тех, кто ловит лосось незаконно?

— Это вы сказали, не я.

Фин отхлебнул чая и очень удивился, почувствовав аромат сорта «Эрл Грей». Он взглянул на Ганна: тот поставил чашку на стол, даже не отпив из нее. Фин снова повернулся к Минто:

— Помните человека по фамилии Макритчи? Вы поймали его здесь, в поместье, с полгода назад. Передали полиции в довольно плачевном виде.

Минто пожал плечами:

— За последние полгода я поймал немало браконьеров, и у каждого фамилия Мак-что-то-там. Напомните мне.

— Его убили в Порт-оф-Нессе в субботу вечером.

Внезапно задиристость покинула Минто. Он нахмурился:

— Про него писали вчера в газетах. — Фин кивнул. — Вы что, решили, что я как-то с этим связан?

— Вас избили несколько недель назад. Нападавший или нападавшие остались неизвестны.

— Ну да, потому что вы их так и не поймали.

— Значит, это были не просто браконьеры?

— Нет. Они устроили засаду — явно ждали меня.

— А почему вы не смогли их опознать? — спросил Ганн.

— Да потому что они были в масках! Не хотели, чтобы я видел их лица.

— Значит, скорее всего, вы их знали, — заметил Фин.

— Вот это да! Неужели? Никогда бы не подумал! — и Минто отпил чая, чтобы смыть неприятный привкус сарказма.

— Похоже, на острове много людей, которым вы не нравитесь.

И тут Минто понял, к чему ведет Фин. Он вытаращил глаза:

— Вы думаете, что меня избил Макритчи? А я узнал об этом и убил его?

— Это правда?

Минто невесело рассмеялся.

— Вот что я вам скажу. Если бы я знал, кто это сделал, — он показал на свое лицо, — я разобрался бы с ним быстро и тихо. И не оставил бы следов.


Снаружи ветер все еще шумел в траве. Тени облаков бежали по твердому песку; начался прилив, и вода буквально мчалась по пляжу. Полицейские остановились у машины, и Фин сказал:

— Я бы хотел съездить в Несс, Джордж, кое с кем поговорить.

— Мне надо вернуться в Сторновэй, сэр. Старший следователь Смит держит нас на коротком поводке.

— Придется попросить у него машину.

— Я бы не стал, мистер Маклауд. Он, скорее всего, откажет. — Ганн колебался: — Может, вы отвезете меня в участок и возьмете мою машину? Лучше просить прощения, чем разрешения.

Фин улыбнулся:

— Спасибо, Джордж, — и открыл дверь машины.

— Ну, что скажете? — Ганн кивнул на дом. — По поводу Минто.

— Я думаю, если бы не поездка по таким красивым местам, мы бы потратили время впустую. — Сержант снова кивнул, но как-то неуверенно. — Ты не согласен?

— Да нет, вы, наверное, правы, мистер Маклауд. Но этот тип мне не понравился. От него просто мурашки по коже! С его-то подготовкой он наверняка знает, как обращаться ножом! И ударит, не задумываясь.

Фин запустил руку в свои мелкие кудри.

— У спецназовцев подготовка что надо.

— Ну да.

— Думаешь, ты смог бы сломать ему руки?

Ганн взглянул на него и покраснел.

— Он переломал бы мне все кости еще до того, как я бы к нему подошел, мистер Маклауд. — Тут он слегка улыбнулся и наклонил голову: — Но он не должен был об этом узнать.

II

Гончарня стояла у подножия холма, сколько Фин себя помнил. Когда Экан Стюарт поселился в этом доме, ему было около тридцати, он носил длинные волосы и смотрел вокруг безумным взглядом. Фин и прочие мальчишки из Кробоста считали Экана очень старым и думали, что он колдун. Они боялись, что он их во что-нибудь превратит, и в кои-то веки слушались родителей — не подходили к гончарне. Экан не был своим на острове, хотя его дед, говорят, был из Карловэя. Для жителей Льюиса это все равно что Дикий Запад. Экан родился где-то на севере Англии. Нарекли его Гектором, но он, когда вернулся на землю предков, стал называть себя на гэльский манер.

Ставя машину на травянистую обочину напротив гончарни, Фин увидел, что Экан сидит у дверей. Ему было уже за шестьдесят, волосы по-прежнему длинные, но седые; взгляд уже не такой дикий: годы курения травки затуманили и глаза, и ум. На облезшей белой стене дома до сих пор была видна красная надпись «Гончарня», которую хозяин сделал тридцать лет назад. Неряшливый сад забит мусором, собранным на пляже. Между столбами натянута зеленая рыболовная сеть, по обе стороны шатких ворот — столбы из древесины, выброшенной на берег. К ним привязана перекладина, увешанная оранжевыми, розовыми, желтыми и белыми буйками и поплавками. Все это богатство стучит под порывами ветра. Чахлая живая изгородь упрямо цепляется за тонкую торфяную почву; Экан посадил эти кусты, когда Фин был еще ребенком.

В те времена дети по дороге в школу любили смотреть на таинственные земляные работы, которые Экан Стюарт начал вскоре после приезда. Почти два года он трудился на болоте, окружавшем его дом. Он раскапывал землю, а потом тачками перевозил ее через болото и сваливал огромными кучами. Всего таких кротовых кочек было шесть, они располагались в тридцати-сорока футах друг от друга. Дети часто сидели на холме и с безопасного расстояния смотрели, как странный чужак разравнивает землю и засевает ее травой. Они далеко не сразу поняли, что у Экана получилось миниатюрное поле для гольфа на три лунки. На нем были и метки для мяча, и флажки над лунками. Дети с изумлением смотрели, как Экан Стюарт однажды вышел из дома в клетчатом пуловере, кепке и с мешком клюшек. Он торжественно сделал первый удар и обновил свое поле, сыграв первую партию в гольф. Это заняло всего пятнадцать минут. С тех пор он играл каждое утро, при любой погоде. Через некоторое время эффект новизны прошел, и дети нашли себе другие занятия. Экан Стюарт, чудаковатый гончар, стал частью привычного бытия и превратился для всех в невидимку.

Сейчас Фин увидел, что поле для гольфа, над которым Экан когда-то так трудился, заброшено и заросло высокой травой. Гончар поднял глаза, когда его ворота, открываясь, прошуршали по заросшей тропинке; его зрачки сузились. Экан нанизывал на шнурок керамические подвески, чтобы разместить их среди еще двух дюжин таких же на передней стене дома. Перестук терракотовых трубочек, покрытых яркой глазурью, наполнял воздух. Гончар оглядел Фина, затем сказал:

— Судя по твоим туфлям, парень, ты полисмен. Я прав?

— Вы не ошиблись, Экан.

Тот склонил голову набок:

— Я тебя знаю? — Даже после стольких лет на острове он не утратил ланкаширский акцент.

— Когда-то знали. А вспомните ли — другой вопрос.

Экан вгляделся в лицо Фина; тому показалось, что он слышит, как вращаются и скрипят шестеренки его памяти. Но вот гончар покачал головой:

— Придется тебе напомнить.

— Моя тетка покупала ваши, скажем так, необычные поделки.

Глаза старика засветились.

— Исебал Марр! Она жила в старом доме у бухты. Заставляла меня делать большие горшки для сушеных цветов, яркие такие. И она единственная из местных купила моих трахающихся свинок. Эксцентричная леди, упокой Господи ее душу. — Фин решил, что попал в удивительную ситуацию: его тетку назвал эксцентричной безумный гончар! — А ты, значит, Фин Маклауд. Боже мой! Последний раз я тебя видел, когда помогал вынести тебя с «Пурпурного острова». Это было в тот год, когда старик Макиннес умер на Скале.

Фин почувствовал, что лицо его краснеет, как от пощечины. Он не знал, что Экан тогда помогал вытащить его на берег. По правде говоря, Фин совсем не помнил возвращения со Скерра и поездки на скорой в больницу, в Сторновэй. Первое, что вспоминалось после падения, — белые накрахмаленные простыни и встревоженное лицо молодой медсестры.

Экан встал и потряс ему руку:

— Рад тебя видеть, парень. Как дела?

— Все нормально, Экан.

— Что привело тебя в Кробост?

— Убийство Ангела Макритчи.

Все дружелюбие гончара как рукой сняло, он вдруг сделался подозрителен:

— Я уже сказал копам все, что знаю о Макритчи.

Он резко развернулся и, шаркая, направился в дом — нескладная фигура в рабочих брюках и грязной рубахе. Фин двинулся за ним. Внутри дом представлял собой одну большую комнату, которая служила мастерской, магазином, гостиной, столовой и кухней. Здесь Экан жил, работал и продавал свои изделия. Столы и полки были заставлены горшками, кружками, тарелками и фигурками. На свободных поверхностях громоздились кучи грязной посуды и белья. На стропилах качались сотни музыкальных подвесок. Печь для обжига располагалась сзади дома, в пристройке с односкатной крышей, а туалет — снаружи, в старом сарае. На диване, который Экан явно использовал как кровать, спала собака. Из небольшой чугунной жаровни шел торфяной дым, и в доме было темновато.

— Я здесь неофициально, — сказал Фин. — Только мы двое будем знать, о чем пойдет разговор. Мне просто нужно знать правду.

Экан взял с полки над раковиной почти пустую бутылку виски, выплеснул заварку из грязной чашки и налил себе выпить.

— Правда — субъективная вещь, — сказал он, — будешь пить?

Фин отказался, и гончар прикончил виски одним глотком.

— Что ты хочешь знать?

— Макритчи снабжал вас травкой, верно?

Экан вытаращил глаза.

— Как ты узнал?

— Полиция Сторновэя уже некоторое время подозревала Макритчи в том, что он продает травку. И все знают, что вы, Экан, любите выкурить косячок-другой.

Гончар вытаращил глаза еще сильнее.

— Все знают? Даже полиция?!

— Даже полиция.

— Почему меня не арестовали?

— Вы — слишком мелкая сошка.

— Боже, — Экан присел на табуретку. У него словно почву выдернули из-под ног. Все знают и всегда знали, что он курит травку! Какой теперь смысл нарушать закон? Тут он с беспокойством взглянул на Фина:

— Думаешь, у меня был мотив его убить?

Полицейский едва не засмеялся:

— Нет, Экан. Это значит, вы могли солгать ради него.

Старик нахмурился:

— О чем это ты?

— Насилие над Донной Мюррей. Защитник прав животных, которого избили у тебя под носом.

— Нет, погоди! — Экан повысил голос. — Ну ладно, я готов это признать. Ангел выбил дерьмо из того парня. Я видел, как он это делал прямо у меня под дверью, все как ты сказал. Но это многие видели. Мне было жалко паренька, но он заслужил головомойку. Никто в Кробосте не донес бы на Ангела за это. — Гончар вылил остатки виски в чашку трясущейся рукой. — Но эта Донна Мюррей… Она врала полиции.

— Откуда вы знаете?

— Я пошел в тот вечер в клуб — выпить кружку пива перед закрытием. Я видел, как она вышла на стоянку и ушла, — он опрокинул в себя виски.

— Она вас видела?

— Вряд ли. Она тогда задумалась. Я был на другой стороне дороги, а фонарь там уже давно не работает.

— И что?

— А потом я увидел, как вышел Ангел. Точнее, выполз. Он был в стельку пьян! Даже если б он хотел что-то сделать с девушкой, он бы просто не смог. Холодный воздух ударил его в грудь, как кувалда, и он заблевал весь тротуар. Я обошел Ангела стороной — не хотел, чтобы он меня видел. Ангел бывает очень агрессивным, когда выпьет. Так что я постоял под неработающим фонарем. Макритчи прислонился к стене, отдышался и поковылял вдоль по улице к своему дому. Донна Мюррей ушла в противоположном направлении. А я пошел пить пиво.

— Вы еще кого-нибудь там видели?

— Нет, никого.

Фин задумался.

— Почему же она обвинила его в изнасиловании?

— Откуда мне знать? Какая разница? Ангел умер, так что теперь это не важно.

Однако Фин думал по-другому.

— Спасибо, Экан. Спасибо за откровенность, — он направился к двери.

— Так что же случилось в том году на Скале? — гончар понизил голос, но он не смог бы сильнее поразить Фина, даже если бы кричал. Полицейский остановился в дверях.

— О чем это вы?

— Все говорили, что был несчастный случай. Но никто больше не вспоминал об этом — ни разу за прошедшие годы. Даже Ангел, а он не смог бы хранить секрет и пять минут.

— Просто никакого секрета не было. Я упал на скалы. Мистер Макиннес спас мне жизнь, но при этом потерял свою.

Но Экан потряс головой:

— Ну нет. Я встречал корабль, помнишь? Там явно было что-то еще. Никогда не видел, чтобы столько людей так слаженно молчали, — старик прищурился и подался к Фину, пошатываясь. — Мне ты можешь рассказать правду. Только мы двое будем знать, о чем пойдет разговор.

— Вы не знаете, где живет Калум Макдональд?

Экан нахмурился — смена темы ему не понравилась.

— Калум Макдональд?

— Он примерно моего возраста. Мы учились вместе. Говорят, он работает ткачом.

— Калека?

— Ну да.

— Все зовут его Белка.

— Да? Почему?

— Понятия не имею. Он живет в доме на вершине холма, там штукатурка с каменной крошкой. Последний дом в деревне, по правую руку, — Экан помолчал. — А какое он имеет отношение к той поездке на Скерр?

— Никакого. Я просто хотел зайти к старому другу.

Фин повернулся, поднырнул под терракотовые подвески и вышел на улицу. Северный ветер усиливался.

III

Оштукатуренный дом Калума Макдональда стоял почти на самой вершине холма, рядом с двумя другими жилищами. Когда Фин был в Кробосте последний раз, старый одноэтажный «белый дом» с жестяной крышей буквально разваливался. С тех пор кто-то потратил на него много денег. Новая крыша, двойные рамы, пристройка-кухня, огороженный сад, стену которого покрывала та же штукатурка с каменной крошкой… Сад выглядел ухоженным, с лужайками и клумбами. Фин знал, что Калуму платили пенсию; впрочем, никакие деньги могут компенсировать жизнь в инвалидном кресле. Полицейский решил, что все эти деньги или их часть пошли на ремонт дома.

Мать Калума стала вдовой еще до того, как он родился: с ее мужем случился несчастный случай в море. Мать с сыном жили в муниципальном доме возле школы. Фин знал: Калум никогда не рассказывал ей о школьных задирах и о том, что случилось в тот вечер, когда он сломал спину. Все участники той истории жили в страхе, что правда когда-нибудь выйдет наружу. Но Калум молчал, как всегда, молчал о своих страхах, мечтах и желаниях. Буря так и не разразилась.

Фин остановил машину у ворот и направился по дорожке к кухонной двери. Вместо ступенек к ней вел пандус. Полицейский постучал и стал ждать. За домом Калума стояли два других и гараж из шлакоблоков с ржаво-красной дверью. Большой неухоженный двор был завален останками тракторов и сломанных прицепов. Какой контраст с аккуратным садом по ту сторону стены! Фин повернулся, чтобы уйти, но тут дверь открылась, и на пандус ступила пожилая женщина. На ней были цветастый фартук, шерстяной джемпер и твидовая юбка. Когда он в последний раз видел мать Калума, ее волосы казались чернее ночи; теперь они были белее снега и лежали мягкими локонами вокруг бледного лица, покрытого сеткой морщин. Глаза у женщины были водянисто-голубые, она смотрела на Фина, не узнавая. Он никак не мог привыкнуть к тому, что у некоторых людей его возраста до сих пор живы родители.

— Миссис Макдональд?

Она нахмурилась, пытаясь припомнить гостя:

— Да.

— Я Фин Маклауд. Раньше я жил у гавани вместе с теткой. Я учился вместе с Калумом.

Женщина перестала хмуриться, но так и не улыбнулась. Ее губы сжались в тонкую линию.

— Ага, — только и сказала она.

Фин неловко пошаркал.

— Я хотел спросить, можно ли мне с ним встретиться.

— А ты не спешил, верно? — голос у женщины был резкий, слегка скрипучий, как у заядлого курильщика. Вдобавок гэльский язык придавал ему непреклонности. — Прошло почти двадцать лет, как Калум сломал спину. А вы даже не наведались к нему! Все, кроме Ангела. Вот бедняжка!

Фин разрывался между виной и любопытством:

— Ангел приходил к Калуму?

— Да, каждую неделю, как часы, — женщина помолчала, с присвистом втянула воздух: — Но больше он не придет, верно?

Полицейский помолчал, не зная, что на это ответить. Потом решил, что уместного ответа не придумать.

— А Калум дома? — спросил он, пытаясь заглянуть в дом.

— Нет. Он работает.

— А где я могу его найти?

— В сарае с другой стороны дома. Ангел построил его для ткацкого станка, — женщина вытащила из кармана фартука пачку сигарет, закурила. — Услышишь станок, когда обойдешь дом. Только не входи без стука, — она выдохнула облако дыма Фину в лицо и закрыла дверь.

Полицейский обошел вокруг дома. Каменную дорожку тщательно выровняли и зацементировали, чтобы по ней было удобно ездить в инвалидной коляске. Возможно, здесь тоже Ангел постарался? Фин пригнулся, проходя под развешанным для просушки бельем, и увидел сарай. Это было простое строение из шлакоблоков с крутой крышей. С каждой стороны было окно; дверь выходила на болото, перед ней стояла торфяная кладка. В лужах стоячей воды на болоте отражался солнечный свет.


Подходя к двери, Фин услышал ритмичное постукивание ткацкого станка и жужжание его колес. Он вспомнил, как челноки с невероятной скоростью бегают взад-вперед по нитям пряденой шерсти. Когда Фин был ребенком, в Нессе нельзя было пройти по улице, не услышав работающий станок. Они стояли везде: в сараях, в гаражах… Полицейский никогда не понимал, почему твид, вытканный на острове Льюис, называют «харрисский твид». Так или иначе, ткачи никогда не зарабатывали много. Харрисский твид всегда ткался вручную, и когда-то тысячи жителей острова трудились дома, и станками. Склады в Сторновэе платили им гроши, а потом продавали твид в Европу и Америку, получая солидную прибыль. Но в последнее время его вытеснили с рынка более модные ткани, и на острове осталась лишь горстка ткачей. Они по-прежнему получали гроши.

Фин поднял руку, чтобы постучать, и вдруг замер, закрыв глаза. На него накатило острое чувство вины, которое жило на задворках его памяти все эти годы. На мгновение он усомнился: вспомнит ли его Калум? Потом Фин решил, что глупо даже думать об этом. Конечно, он его узнает. Как бы он смог забыть?

Глава тринадцатая

Это может показаться тавтологией, но в те времена школа замка Льюс находилась в замке Льюс. Многие ученики и преподаватели жили при школе, в тесноте ее коридоров и лестничных площадок. Я говорю об этом вот почему: в тот год, когда мы с Калумом забрались на крышу, школу перевели из замка. Он был в плохом состоянии и требовал ремонта, но образовательное учреждение не имело на него денег. Поэтому школа переехала, хотя и продолжала называться школой замка Льюс. При этом переехала она в хостел «Гибсон» на Рипли-Плейс. Я жил там в первый год учебы в «Николсон», это был третий класс средней школы.

Артэр получал в Кробосте плохие оценки, так что его отправили в школу замка Льюс на профессиональное обучение. Там он оказался в компании таких старых друзей, как Рыжий Мердо и его старший брат, Ангел. Калуму повезло отправиться в «Николсон». Он ничего об этом не говорил, но наверняка радовался, что бесконечные издевательства и побои закончились.

В школе у меня не было времени на Калума. Думаю, он просто таскался за нами в надежде подцепить одну из наших брошенных подружек. Сам он совершенно не умел общаться с девушками. Калум был невероятно стеснителен и краснел до корней своих рыжих волос, стоило какой-нибудь девушке заговорить с ним. Он мог встречаться с ними только в компании, где не надо представляться самому, а значит, и глупостей не наделаешь.

Мы все пошли на танцы в честь Дня святого Валентина в ратушу Сторновэя. Обычно на выходные мы возвращались в Несс, но из-за танцев все остались в хостелах. В ратуше какая-то местная группа играла популярные песни. Удивительно, как много в подростковом возрасте значит для людей музыка. Обычно с каким-то местом или периодом жизни ассоциируются запахи. Они застают нас врасплох и заставляют вернуться в прошлое, вспомнить то, что мы давно позабыли. Но именно музыка заставляет нас вспоминать подростковый возраст. У меня песни всегда ассоциировались с девушками. Помню, в тот раз я повел на танцы девушку по имени Шина. И когда я слышу песню Waiting for a Girl Like You группы Foreigner — по радио в машине или в программе старых хитов по телевизору, — я всегда вспоминаю Шину. Она была милой, но уж очень липла ко мне. Помню, как я прыгал по всему залу под песни ХТС Senses Working Overtime и Meat Loaf Dead Ringer for Love. Ho Waiting for a Girl Like You — это песня Шины. В тот вечер я не стал ее ждать; я ушел пораньше, чтобы успеть в хостел, пока там не заперли двери. По крайней мере, так я сказал ей.

Артэр в то время встречался с Маршели, и они пришли на танцы вместе. Тогда была популярна песня Arthur's Theme (Best That You Can Do). Очень странно, но ее текст отлично подходил Артэру: герой развлекался, и ему было плевать, что о нем думают другие. Я называл ее «Песня Артэра». Когда ее играли в тот вечер, Артэр и Маршели танцевали, обнявшись. Со мной танцевала Шина, но я смотрел на этих двоих поверх ее головы. До этого я не слушал первый куплет; оказывается, речь в нем шла вовсе не про Артэра. Там говорилось, что можно найти девушку, которая поселится в твоем сердце, потом потерять ее и долго думать, что же это было. Эти слова что-то разбудили во мне, какие-то смутные ревность и сожаление. Я танцевал с Шиной и жалел, что это не Маршели. Конечно, это чувство прошло. Я решил, что это все гормоны — они тогда сводили меня с ума.

У Калума вечер не задался. Он танцевал с серьезной, хрупкой темноволосой девушкой по имени Анна — но только когда этого хотела она сама. Он приглашал ее на все танцы. Иногда она соглашалась, но чаще отказывала ему. Калум был без памяти влюблен в нее, она знала это и играла с ним.

Примерно в середине вечера наша компания стояла на улице, дрожа от холода. Мы пили баночное пиво, которое кто-то принес, и курили. Звуки музыки, гул голосов и Калум настигли нас даже на мокром февральском ветру. Рыжий Мердо и Ангел ухватились за возможность подразнить беззащитного парня.

— Похоже, ты на нее всерьез запал, — сказал Мердо, искоса глядя на Калума.

— Еще бы, — продолжил Ангел. — Она и не такими парнями крутила.

— Да что вы о ней знаете?.. — Калум был угрюм.

— Что я о ней знаю? — тут Ангел грубо рассмеялся. — Да все. Я очень близко ее знаю.

— Врешь! — закричал Калум. В других обстоятельствах Ангел рассердился бы и задал ему трепку. Но в тот день он был в хорошем настроении и, казалось, решил больше не издеваться над беднягой и взять его под крылышко. Теперь-то я знаю, что у него уже созрел план.

— Анна работает в замке Льюс, — сказал он. — Горничной.

Рыжий Мердо хлопнул Калума по спине:

— У нас говорят: ты не жил, пока не был с Анной. Все остальные с ней были, — и он захохотал над собственными словами.

Калум кинулся на него, размахивая руками, как кошка — когтистыми лапами. Мердо настолько не ожидал этого, что выронил банку, и пиво вылилось на тротуар. Мы с Артэром едва оттащили Калума; помню, я подумал, что Мердо его теперь убьет. Но Ангел вышел вперед и уперся ручищей в грудь брата:

— Брось, Рыжий. Ты что, не видишь? Парень втюрился.

Мердо едва не дымился от злости: он потерял лицо, причем при всех.

— Убью дурака!

— Не убьешь. Парень просто сам не свой. Я еще помню, как ты впервые распустил нюни из-за какой-то девицы. Какой же у тебя был жалкий вид! — С каждым новым словом Ангела унижение Мердо возрастало. — Тебе надо научиться… Как это… Сопереживать, вот, — Ангел ухмыльнулся. — Мы можем оказать пареньку услугу.

Рыжий Мердо посмотрел на брата так, будто проверял, а не слетел ли тот с катушек.

— Ты о чем?

— Купальный вечер.

На лице Мердо появилось выражение полного непонимания.

— Купальный вечер?.. Бога ради, Ангел! Мы же не будем делиться с малявками!

Калум высвободился из моих рук и расправил куртку.

— О чем это вы?

В гавани завыла сирена. Мы все повернулись посмотреть, как паром «Суилвен», сияя огнями, выходит в Минч, чтобы через три с половиной часа прибыть в Уллапул.

Ангел начал рассказывать:

— Работники школы живут на верхних этажах замка. У них общая ванная, окно которой выходит на крышу. Так что ставни они не закрывают. Малышка Анна принимает ванну каждое воскресенье в десять вечера. Все парни в школе уже ходили на нее посмотреть. У нее отличная фигурка, верно Мердо?

Тот сердито взглянул на брата.

— Можем организовать для тебя частный просмотр.

— Это отвратительно! — заявил Калум.

Ангел только плечами пожал:

— Ну, как знаешь. Наше дело — предложить. Откажешься — сам дурак.

Я видел, что Калума разрывает на части. Но вот он сказал:

— Ни за что! — и направился обратно в зал.

Я с облегчением вздохнул.

— Не надо было так его заводить, — сказал я.

Ангел изобразил оскорбленную невинность:

— Никто его не заводил, сиротка. С крыши ванная видна, как на ладони. Ты сам-то не хочешь посмотреть?

— А не пошел бы ты!..

И я отправился в зал — искать Шину. Что и говорить, в те времена я был мастером остроумных ответов.

К моей радости, когда я вошел в зал, Калум танцевал с Анной. Правда, за следующий час она отказала ему семь или восемь раз. Он сидел у стены и с несчастным видом смотрел, как Анна танцует с другими парнями. Она даже не отказала Ангелу Макритчи! Во время танца они весело болтали и смеялись. Я видел, как Анна прижалась к Ангелу и оглянулась проверить, видел ли это Калум. Конечно, он видел. Беднягу можно было только пожалеть.

А потом я забыл о нем и начал думать, как бы избавиться от Шины. Каждый раз, когда я садился, она начинала приставать ко мне. Даже засунула мне в ухо язык, что показалось мне отвратительным. Как ни странно, меня спас Калум. Когда заиграли песню Golden Brown группы The Stranglers, он подошел ко мне, руки в карманах, и сообщил:

— Я пошел.

Я демонстративно посмотрел на часы.

— О боже, уже так поздно?! Пока мы дойдем до «Гибсона», там запрут двери! — Калум открыл рот, он явно собирался что-то сказать, но я прервал его: — Нам пора бежать! — Я вскочил и повернулся к Шине: — Прости! Увидимся через неделю.

У девушки от удивления отвисла челюсть. Я схватил Калума за рукав и быстро вывел из танцевального зала.

— Что происходит? — спросил он.

— Пытаюсь выбраться из тупика.

— Везет тебе! Я туда даже попасть не могу.

В ту ночь дул сильный ледяной ветер; казалось, он может переломить человека пополам. В воздухе пахло морем. Дождь перестал, но улицы в свете фонарей сверкали, как свежая краска. Теснина была забита людьми, и нам с Калумом пришлось пробиваться к внутренней гавани, потом по Кромвель-стрит и Черч-стрит. Мы поднялись по холму на Матесон-роуд, повернули на Робертсон, и только тогда Калум сказал:

— Я согласился.

— На что?

— Я пойду в замок завтра вечером.

— Что? — я ушам своим не верил. — Ты шутишь!

— Я поговорил с Ангелом, перед тем как мы ушли. Он все устроит.

— Но зачем?..

— Ангел был прав. Она просто играет парнями. Если я увижу ее голой, я как бы отомщу ей.

— Нет, я хотел спросить: зачем Ангелу тебе помогать? Он только и делал, что колотил тебя. С чего это вы подружились?

Калум пожал плечами:

— Он не так плох, как ты думаешь.

— Ну да, конечно, — я не мог скрыть издевку.

— Я тут подумал… — он помолчал. Оттуда, где мы стояли, можно было разглядеть зубчатые башни замка. Ярко освещенные, они виднелись над крышами по ту сторону бухты.

— И о чем же ты подумал?

— Я подумал: может, ты пойдешь со мной?

— Да ты что, с ума сошел?! Ни за что!

За такую позднюю вылазку в воскресенье нас могло ждать суровое наказание. Кроме того, вся эта история была очень подозрительной. Калума явно подставляли. Я не знал, для чего это понадобилось Ангелу, но вряд ли он внезапно решил заняться благотворительностью.

— Пожалуйста, Фин! Один я боюсь. Ты не обязан залезть на крышу, просто сходи со мной в замок!

— Нет!

Но я уже знал, что пойду, хоть и без особой охоты. Ангел явно что-то затевает, так что лучше присмотреть за Калумом. Возможно, я смогу удержать его от совсем уж серьезных глупостей.


Вечер выдался очень холодный. Резкий ветер с Минча нес мокрый снег и град. Я вовсе не хотел покидать сухой, теплый и безопасный хостел ради какого-то безумного приключения, но я уже дал обещание Калуму. Мы вышли около девяти тридцати вечера, завернувшись в дождевики и надвинув бейсболки на глаза, чтобы никто нас не узнал. Мы оставили открытым окно в коридоре второго этажа, чтобы можно было вернуться в хостел. К окну надо лезть по водосточному желобу, что в такую ночь не очень приятно.

Сторновэй казался вымершим. Фонари слабо освещали темные, пустые улицы. Богобоязненные горожане сидели дома, задернув занавески, пили горячее какао и собирались ложиться спать. Слышно было, как во внутренней бухте скрипят и постукивают траулеры. Черная ледяная вода плескалась у бетонных опор причала, окатывала белой пеной противоположный берег бухты. Мы быстро прошли по пустой Бейхед, свернули у местного общественного центра и нырнули под деревья. Затем — вверх по холму, пригибаясь под шквалистым ветром, и вперед — выше гольф-клуба. Когда мы достигли дороги, небо расчистилось, и все вокруг залил серебристый лунный свет. Стало светло, как днем; казалось, на ухоженное поле вот-вот выйдут игроки и займут места у лунок.

Замок Льюс строили в 1870-х годах как резиденцию сэра Джеймса Матесона. Он купил остров Льюис в 1844 году на деньги, полученные от импорта опиума в Китай. Сэр Джеймс и его деловой партнер Уильям Джардин превратили шесть миллионов китайцев в беспомощных рабов наркотика. Странно, что несчастье миллионов позволило коренным образом изменить жизнь на крохотном острове Гебридского архипелага на другом конце мира. Странным кажется и то, что людей и их землю можно так легко покупать и продавать.

Матесон устроил на острове новую гавань и провел в Сторновэй газ и водопровод. Он выстроил кирпичный завод в Гаррабосте, верфь для постройки и ремонта кораблей и химический завод, на котором из торфа получали гудрон. Он превратил сорок пять миль грунтовых дорог в двести миль дорог, пригодных для экипажей. И конечно, он сровнял с землей старый Сифорт-Лодж на холме над городом, чтобы построить там замок, аляповато стилизованный под старину. Это причудливое здание розового гранита, с башнями, башенками, зубчатыми стенами и бойницами. Наверное, никто не ожидает увидеть такое на островах Гебридского архипелага. Конечно, в те времена я не знал истории замка. Для нас он всегда стоял там, где стоял. Мы просто привыкли к нему, как привыкли к скалам на мысе Батт и великолепным пляжам Скараста и Ласкентайр.

В тот вечер темная громада замка нависала над деревьями на вершине холма. Свет горел только в нескольких окнах. Мы с Калумом миновали главный вход — огромный сводчатый портик с двойными дверями. Наш путь лежал к задней части здания. Там стояла одноэтажная пристройка-бойлерная, возле которой Ангел обещал встретить Калума. И точно: как только мы вошли в узкий длинный проход между бойлерной и прачечной, в тенях кто-то зашевелился и помахал нам рукой:

— Скорее!

Я поразился, увидев, что это Артэр. Он тоже не думал увидеть меня.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел он мне на ухо.

— Решил присмотреть за Калумом.

Мой друг покачал головой:

— Вот идиот!

Мои дурные предчувствия усилились.

Артэр открыл красную дверь, ведущую в короткий темный коридор. Там пахло старой капустой, и я вскоре понял почему: мой друг прижал к губам палец и в полутьме провел нас через кухни. Оттуда мы вышли в так называемый Длинный зал. Он тянулся почти во всю длину передней части замка, вдоль стен тускло светились лампы дежурного освещения. Когда-то здесь была библиотека, потом — бальная зала. Я понял, что если нас сегодня поймают, это, скорее всего, случится здесь. В пустом помещении длиной почти двести футов негде спрятаться, а каждая из дверей в его стенах может открыться в любую секунду. Так что все вздохнули с облегчением, когда мы добрались до лестницы в конце зала. На второй этаж мы неслись, перескакивая через две ступеньки. На третий этаж вела узкая винтовая лестница, за ней снова начались темные залы. Наконец мы попали в коридор в северном крыле, который кончался высоким окном. Там, в темноте, нас с нетерпением ждали парни — больше шести человек. На нас посветили фонариками, и я смог кое-кого разглядеть. Среди ожидавших были Рыжий Мердо и Ангел, были и незнакомые лица.

— Ты что тут делаешь, сиротка? — сдавленно прорычал Ангел. Забавно: он точно повторил вопрос Артэра.

— Слежу, чтобы Калум не влип в неприятности.

— С чего бы?

— Это ты мне расскажи.

— Слушай, ты, умник! — Ангел схватил меня за лацканы. — Эта девка полезет в ванну через пять минут. У вас мало времени.

Я вырвался из его рук.

— Я не пойду с ним на крышу.

— Пойдешь-пойдешь, — выдохнул мне в лицо Мердо. — Иначе сторож узнает, что в замок забрался посторонний. Ты меня понял?

— Ну, позови сторожа. Тогда, что бы вы там ни задумали, у вас ничего не выйдет.

Мердо злобно посмотрел на меня, но не нашелся с ответом. Ангел открыл окно и встал на пожарную лестницу.

— Давай, Калум! Иди сюда.

— Не надо, Калум, — сказал я. — Они тебя подставят.

— Иди к черту, сиротка! — в глазах Ангела я прочел свой приговор. Затем он улыбнулся и взглянул на Калума, который явно колебался. — Идем! Мы тебя не подставляем. Наоборот, хотим тебе помочь! Скорее, иначе все пропустишь.

Калум повернулся ко мне спиной и вылез на пожарную лестницу. Когда я полез за ним, лестница заскрипела. У меня еще оставался шанс его уговорить.

С площадки третьего этажа пожарная лестница спускалась на промежуточную площадку, затем шла на второй этаж. Оттуда лестницы вели на крышу портика и в других направлениях — вниз, а также вокруг стен, к передней части замка. За нашим окном к стене крепилась выдвижная лестница. Ангел выдвинул ее вверх, почти на всю длину, закрепил и снова прислонил к стене — так, чтобы удобнее было взбираться.

— Вот так.

Калум взглянул наверх, и я увидел в его глазах панику. Лестница тянулась до уступа, находившегося в трех футах под зубцами крыши.

— Я не смогу!

— Все ты сможешь! — голос Ангела звучал успокаивающе. Калум бросил на меня взгляд испуганного кролика:

— Пойдем со мной, Фин! Я боюсь высоты.

— Надо было раньше об этом думать, — прошипел Мердо через окно.

— Ты не обязан это делать, Калум, — сказал я. — Давай пойдем домой.

Ангел припечатал меня к стене с неожиданной жестокостью:

— Поднимайся с ним, сиротка! И смотри, чтоб он ни во что не влип, — Макритчи брызгал мне в лицо слюной. — Ты же за этим пришел, верно?

— Я не полезу на крышу!

Ангел наклонился ко мне и зашептал:

— Или ты поднимешься, сиротка, или спустишься. Вниз головой.

— Пожалуйста, Фин! Я боюсь. Ну пойдем со мной!

Я понял, что у меня нет выбора. Стряхнул с себя руки Ангела.

— Хорошо.

Я смотрел на крышу и раскаивался, что вообще решил сюда прийти. Впрочем, особенно сложной наша задача не казалась. Нужно было только взобраться по лестнице, а потом пролезть на крышу между зубцами. Сама крыша опасности не представляла: она была плоская, а зубцы создавали вокруг нее защитный барьер.

— У нас мало времени, — заметил Ангел. — Чем дольше мы тут торчим, тем больше шансов, что нас поймают.

— Вперед, Калум. Давай покончим с этим.

— Ты идешь со мной?

— Ну да, конечно.

Я взглянул на Артэра, который остался по ту сторону окна. Тот пожал плечами, как будто говорил: то, что я решил пойти с Калумом, — не его вина.

— Подниметесь — увидите наклонную крышу чердака, — поучал нас Ангел. — Там потолочное окно в ванную. Зажжется свет — увидите, где оно.

Все это время я пытался понять, что же они задумали. Что ждет нас наверху? Но отступать было поздно. По крайней мере, дождь перестал, и луна освещала нам путь. Калум двинулся вверх по лестнице, и она затряслась под ним; пожарная лестница тоже загромыхала.

— Потише, бога ради! — воззвал ему вслед Ангел громким шепотом. Он придержал лестницу, чтобы та меньше гремела, и повернулся ко мне:

— Ну, полезай, сиротка! — Он усмехнулся, и я понял, что все это закончится плохо.

Как я и думал, попасть на крышу с лестницы оказалось нетрудно даже Калуму. Я влез за ним, и мы сели на корточки на покрытой гудроном крыше. Между ее зубцов открывался вид на гавань. Траулеры у причала выглядели ненастоящими, похожими на игрушечные лодочки. Внизу раскинулся город, пересекающиеся ожерелья света обозначали улицы. В проливе Минч мы увидели огни танкера, который направлялся на север по сильным волнам. В лунном свете была отлично видна скошенная крыша чердака. В ней было несколько окон, но все — темные.

— И что теперь? — прошептал Калум.

— Посидим, посмотрим, где свет зажжется.

Мы сели спиной к зубцам крыши, подтянули колени к подбородку и стали ждать. Я посмотрел на часы: было пять минут одиннадцатого. Пожарная лестница затряслась, оттуда донеслось хихиканье. Мне захотелось немедленно все бросить и спуститься. И только мысль о том, что там нас встретит Ангел, заставила меня повременить.

Вдруг ближнее из потолочных окон осветилось, на крышу лег желтый прямоугольник. Глаза Калума засверкали от нетерпения:

— Наверное, это она! — Он внезапно осмелел. — Идем!

И мой приятель заспешил к окну. Я решил, что тоже посмотрю, раз уж я здесь. Мы с Калумом присели ниже уровня окна, набираясь храбрости поднять головы и заглянуть туда. Слышно было, как течет вода и кто-то ходит под окном.

— Ты первый, — сказал я. — Давай быстрее! А то окно запотеет, и мы ничего не увидим.

Калум нахмурился:

— Об этом я не подумал!

Он начал выпрямляться. Вот он уже стоит на носках, дотянувшись до окна, и заглядывает в него. Внезапно Калум зашипел и снова сел рядом со мной. Таким сердитым я его еще никогда не видел.

— Ублюдки гребаные! — И никогда не слышал, чтобы он так ругался.

— Что там?

— Сам посмотри, — он возмущенно втянул воздух. — Ублюдки!

Я тоже начал тянуться вверх, пока мое лицо не оказалось напротив окна. И в это же время его открыли с другой стороны. Я оказался лицом к лицу с крепкой, полной белолицей женщиной, в розовой шапочке для душа и абсолютно голой. Она смотрела на меня так же удивленно, как и я на нее. Не знаю, чей крик я услышал — свой или ее, но мы оба закричали, это точно. Женщина сделала несколько нетвердых шагов назад и упала в ванну. Горы подрагивающей белой плоти вытеснили на пол несколько галлонов горячей воды. Зрелище толстой голой женщины, барахтающейся в ванне, на некоторое время парализовало меня. Ей было не меньше шестидесяти. Наверняка она отлично видела мое лицо в потолочном окне, потому что смотрела на меня не отрываясь. Ноги ее болтались в воздухе, и я вовсе не хотел смотреть на то, что находилось между ними. Но мой взгляд буквально притягивало туда. Женщина втянула воздух, и ее огромные розовые груди заколыхались… И тут она истошно закричала. Казалось, у меня лопнули барабанные перепонки. Я наконец оторвался от окна и едва не упал на Калума. Его глаза были огромными, как фары.

— Что случилось?

Я потряс головой:

— Не важно. Надо убираться отсюда!

Женщина в ванной кричала:

— Помогите! Насилуют!

Я подумал, что она выдает желаемое за действительное. Вокруг начали зажигаться окна. Я побежал к тому месту, где мы забирались на крышу с лестницы; Калум топал у меня за спиной. Я протиснулся между зубцами, повернулся, опустил ногу, ставя ее на первую перекладину… И понял, что лестницы нет.

— Черт!

— Что такое? — Калум был в ужасе.

— Эти сволочи убрали лестницу!

Так вот что задумали парни постарше — оставить нас на крыше! Они знали, что Анна сегодня не будет принимать ванну. Горничная вообще могла быть с ними заодно. Но никто и подумать не мог, что толстая дама нас увидит. А теперь лестницу убрали, мы застряли на крыше, и весь замок был растревожен. Нас скоро найдут, и тогда на нас обрушится ад. Я вернулся на крышу; гнев во мне боролся с ужасом от грядущего унижения.

— Мы не можем тут сидеть! — Калум впал в панику. — Нас найдут!

— У нас нет выбора. Вниз не спуститься, разве что ты крылья отрастил.

— Нельзя, чтобы нас поймали! Нельзя! — Паника переросла в истерику. — Что скажет мама?

— Это не самая большая наша проблема, Калум.

— О боже, боже, боже! — повторял он. — Надо что-то делать.

Калум полез между зубцами крыши. Я схватил его.

— Что ты делаешь?

— Если встанем на выступ, сможем спрыгнуть на пожарную лестницу. Это всего десять футов.

И это говорил парень, который всего десять минут назад хныкал, что боится высоты!

— Калум, ты с ума сошел?! Это опасно!

— Мы сможем! Правда!

— Господи, Калум, нет!..

Но я не мог его остановить. Он схватился за зубцы и встал на выступ. В северной башне замка зажигались огни. Женщина все еще кричала, но ее голос удалялся. Я представил, как она голышом бежит по коридору, и содрогнулся.

Калум взглянул вниз, а когда посмотрел на меня, лицо его было белее простыни. Глаза его стали странными, и я понял: сейчас случится что-то плохое.

— Фин, я ошибся. Я не смогу, — его напряженный голос дрожал.

— Давай руку.

— Я не могу двинуться. Не могу, Фин!

— Можешь! Давай руку, я вытяну тебя на крышу.

Но он затряс головой.

— Я не могу. Не могу! Не могу!..

И я, не веря сам себе, увидел, как он разжимает руки и соскальзывает вниз. Я окаменел. Несколько мгновений тишины — и загремела пожарная лестница. Калум не издал ни звука. Только через минуту я набрался храбрости посмотреть вниз.

Он промахнулся мимо площадки пожарной лестницы третьего этажа. Пролетев еще этаж, он ударился спиной о перила и соскользнул на металлическую решетку. Его тело изгибалось под неестественным углом, и он не двигался. Мне казалось, что настал худший день в моей жизни. Я закрыл глаза и начал горячо молиться. Как мне хотелось, чтобы это был сон!

— Маклауд!

Меня позвали снизу. Я услышал грохот пожарной лестницы и открыл глаза. Ангел стоял на площадке и возился с выдвижной лестницей. Вскоре ее верх царапнул стену под зубцами крыши.

— Маклауд, мать твою! Спускайся!

Я ощущал себя камнем, частью гранитных стен. Казалось, я могу простоять тут вечно. Невозможно было оторвать взгляд от изломанного тела Калума в тридцати футах подо мной.

— Маклауд!.. — прорычал Ангел.

Кровь в моем замороженном теле пришла в движение, и меня затрясло. Зато теперь я мог двигаться. На ватных ногах я, как автомат, пролез между зубцами, встал на лестницу и начал спускаться с опасной скоростью. Холодный металл перил жег руки. Я едва успел спуститься, как Ангел схватил меня за куртку. Его лицо было совсем рядом с моим, я чувствовал запах табака в его дыхании; второй раз за вечер он обрызгал меня слюной.

— Ты никому ничего не скажешь. Ни слова! Тебя здесь не было, понял? — Я ничего не ответил, и он придвинулся еще ближе. — Понял? — Я кивнул. — Ладно. Иди! Вниз по пожарной лестнице. И не оглядывайся!

Он отпустил меня и залез обратно в окно, оставив выдвижную лестницу на месте. В темноте снаружи виднелись бледные, испуганные лица. Я не двигался. Ангел злобно глянул на меня, и впервые в жизни я увидел на его лице страх. Настоящий страх.

— Иди! — и он закрыл окно.

Я повернулся и сбежал по гремящей пожарной лестнице на площадку второго этажа. Там я остановился. Чтобы попасть на следующий пролет, мне придется переступить через Калума. Я видел его лицо, бледное, спокойное, как будто он спал. Потом я заметил, что из-под его головы на металл площадки вытекает кровь, темная и густая, как патока. Откуда-то снизу раздавались голоса, у парадной двери зажегся свет. Я опустился на колени и коснулся лица Калума. Оно было еще теплым, и грудь его подымалась и опускалась — он дышал. Но я ничем мог ему помочь. Его найдут через несколько минут, и меня тоже, если я не скроюсь.

Я аккуратно переступил через Калума, сбежал по последнему пролету, прыгая через ступени, и кинулся под защиту деревьев. Кто-то закричал, по гравию зашумели шаги, но я не оглянулся. Я бежал без передышки до моста у культурного центра. Вдалеке послышалась сирена, синие огни скорой помощи промелькнули между деревьями, двигаясь к замку. Я перегнулся через перила, ухватившись за них руками, потому что ноги подгибались, и меня стошнило в реку Бейхед. Дул холодный февральский ветер, и по моему лицу текли слезы. Я перешел главную дорогу и бегом пустился в долгий путь по улице Маккензи до Матесон-роуд. Почти во всех окнах погасли огни, и мне казалось, что я остался один во всем Сторновэе. Когда я добрался до Рипли-Плейс, «скорая» с сиреной уже ехала из замка в больницу. Если бы я верил в чудеса, я попросил бы Бога о чуде. Возможно, стоило это сделать.

Тогда я видел Калума в последний раз и с тех пор жил с этой картиной перед глазами. Россыпь веснушек на белом как мел лице. Мелкие завитки рыжих волос. Ручеек крови на металле. Изломанный силуэт в лунном свете.

Калума отправили в специализированную клинику в Глазго. До нас дошли слухи, что он сломал позвоночник и не сможет ходить. Несколько месяцев он провел на материке, в отделении интенсивной терапии, и в школу так и не вернулся.

Удивительно, как быстро время лечит раны. Как только стало понятно, что истинные события той ночи так и останутся тайной, старые болезненные воспоминания начали вытесняться новыми. История с Калумом постепенно забылась. Как старая рана, которая болит, только когда о ней думаешь.

Глава четырнадцатая

I

Он постучал в дверь, но клацанье ткацкого станка не прекратилось. Фин глубоко вдохнул и стал дожидаться, когда придет пора менять челнок. Тогда он снова постучал, и после небольшой паузы ему разрешили войти.

В сарае валялся самый разнообразный хлам: старый велосипед, газонокосилка, садовые инструменты, рыболовная сеть, электрический кабель… Ткацкий станок стоял в углу. На стенах за ним крепились полки, на них лежали разные принадлежности и мотки разноцветной пряжи, причем так, чтобы ткачу было легко до них дотянуться. Между дверью и станком среди хлама была расчищена дорожка для инвалидной коляски. За ткацким станком сидел Калум, под его руками блестели металлические ручки механизма.

Фин был потрясен: Калум очень сильно располнел. Когда-то стройный, он теперь оплыл и ссутулился. Его подбородок покоился на жировом валике, а рыжие волосы почти все вылезли. То, что осталось, было коротко подстрижено. Бледная до синевы кожа человека, который не бывает на солнце. Даже веснушки, когда-то огненные, теперь потускнели. Калум прищурился, глядя на Фина против света. Его зеленые глаза подозрительно щурились.

— Кто там?

Полицейский отошел от двери, чтобы солнце не светило ему в спину.

— Привет, Калум.

Узнавание появилось в его глазах не сразу. Вместе с ним возникло удивление, и тут же после этого глаза снова стали бесцветными.

— Привет, Фин. Я ждал тебя двадцать лет. Ты не спешил.

Фин знал, что оправдания у него нет.

— Прости.

— За что? Это не твоя вина. Я сам был виноват. Как видишь, у меня нет крыльев.

Полицейский кивнул.

— Как твои дела? — спросил он и сразу понял, что ничего глупее и придумать было нельзя. Слова вырвались у него от безысходности — он просто не знал, что еще сказать.

— А как они могут быть?

— Понятия не имею.

— Конечно. Ведь это все случилось не с тобой. Откуда тебе знать, каково это — не контролировать кишечник и мочевой пузырь? Мне меняют подгузники, как младенцу. Ты себе не представляешь, какие болячки появляются на заднице, когда весь день сидишь на собственном дерьме! А секс?.. — Калум коротко, невесело рассмеялся: — Конечно, я до сих пор девственник! Даже дрочить не могу. И член не смогу найти, даже если захочу! А самое смешное, что все это случилось из-за секса. — Он помолчал, погрузившись в воспоминания. — Она умерла, ты знаешь?

Фин нахмурился:

— Кто?

— Горничная Анна. Разбилась на мотоцикле много лет назад. А я живехонек, правда, разжирел и прикован к креслу. Что-то здесь не так, правда? — Калум отвел взгляд, заправил в челнок новую нить и вернул его в барабан. — Зачем ты приехал, Фин?

— Я полицейский, Калум.

— Я слышал.

— Я расследую смерть Ангела Макритчи.

— Значит, ты зашел не просто повидаться со мной?

— Я приехал на остров расследовать убийство. А к тебе пришел потому, что должен был прийти уже давно.

— Решил успокоить больную совесть?

— Возможно.

Калум откинулся в кресле и посмотрел Фину прямо в глаза:

— А знаешь, что самое смешное? Единственный настоящий друг, который у меня был за все эти годы, это Ангел Макритчи. Вот какие коленца выкидывает жизнь!

— Твоя мать сказала, что он построил сарай для ткацкого станка.

— И не только сарай! Он переделал весь дом так, чтобы везде можно было проехать на кресле. Разбил у дома садик и выложил дорожку, чтобы я мог посидеть там, если захочу, — он пожал плечами. — Я, правда, никогда не хотел. — Калум взялся за ручки по обе стороны от себя. — Он переделал станок так, чтобы я мог работать руками, без ножных педалей. Вот это была идея!

Он начал двигать рычаги взад-вперед, и зубчатые колеса закрутились, а челноки стали летать по переплетению нитей. Калум повысил голос, чтобы шум станка его не заглушал:

— Он был умен. Гораздо умнее, чем мы о нем думали, — он отпустил рычаги, и станок остановился. — Я не так много зарабатываю ткачеством. Конечно, мать получает пенсию, и у нас еще осталось немного от компенсации. Но сводить концы с концами нелегко, Фин. А Ангел следил, чтобы мы ни в чем не нуждались. Он никогда не приходил с пустыми руками: лосось, крольчатина, оленина… И конечно, каждый год он привозил нам полдюжины гуг. И сам их готовил, — Калум взял еще один челнок из деревянного короба, что висел на ручке кресла, и принялся задумчиво играть с ним. — Когда он только начал приходить, я думаю, причиной было его чувство вины. Он ждал, что я буду во всем винить его.

— А ты не стал?

Калум покачал головой:

— А с чего бы? Он же не заставлял меня подниматься на крышу. Он хотел посмеяться надо мной, но я-то сам свалял дурака. Да, Ангел убрал лестницу, но с крыши он меня не сталкивал. Я сглупил и запаниковал. Я сам во всем виноват, — костяшки его пальцев побелели, так сильно он сжал челнок, прежде чем вернуть его на место. — Когда Макритчи понял, что я на него не в обиде, он мог бы решить, что его совесть чиста, и перестать приходить. Но он не перестал. Если бы ты мне сказал тогда, что я стану дружить с Ангелом, я бы решил, что ты рехнулся, — Калум покачал головой, как будто сам себе не верил. — Но мы и правда подружились. Он приходил каждую неделю поработать в саду, мы с ним сидели и часами говорили обо всем на свете.

Он замолчал, и Фин долго не решался нарушить тишину. Вдруг Калум поднял глаза на школьного друга, и Фин увидел, что они мокрые от слез. Он был потрясен.

— Он был неплохой человек. Правда, Фин, — Калум попытался вытереть глаза, — ему нравилось, что его считают крутым, но он просто поступал с людьми так, как жизнь поступала с ним. Считал, что это справедливо. Я знал его с другой стороны. Таким его никто никогда не видел, даже его брат. Ангел и сам никому не показывал, что мог быть другим. Если бы жизнь сложилась иначе, он мог бы стать другим человеком. — Слезы дрожали на веках Калума, прежде чем скатиться по его щекам. Тихие, медленные слезы. — Я не знаю, что буду делать без него, — он проморгался, достал платок и вытер лицо. Попытался улыбнуться, но вышла болезненная гримаса: — Ну ладно… — В голос Калума вернулась горечь. — Спасибо, что зашел. Будешь пробегать мимо — заходи еще.

— Калум…

— Иди, Фин. Уходи. Пожалуйста.

Он неохотно пошел к двери, прикрыл ее за собой. Внутри заработал ткацкий станок. Клакети-клак, клакети-клак… Солнце ярко освещало болото за торфяным штабелем, но настроение Фина не становилось лучше. Он задумался, о чем же Ангел и Калум говорили все эти годы. Пока было понятно одно: кто бы ни убил Ангела Макритчи, это был не Калум. Несчастный калека-ткач, наверное, единственный искренне оплакивал Ангела.

II

Пока Фин ехал назад, в тучах, которые неслись со стороны Атлантики, появлялось все больше голубых прорех. Уходящая вдаль земля казалась лоскутным покрывалом из света и тени, на котором кто-то рассыпал игрушечные фермы, домики, заборы и овец. Океан оставался по правую руку, серо-стальной, как отражение неба.

Проезжая мимо бывшей фермы родителей, Фин испытал приступ острой грусти. Крыша провалилась, на ней еще держалось несколько поросших мхом черепичных плиток. Стены, когда-то белые, покрыты плесенью и водорослями. Окна выбиты, парадная дверь распахнута, а за ней — темный, пустой скелет дома. Даже половицы сорваны. Только на дверной ручке осталось немного облупившейся фиолетовой краски. Фин с трудом оторвался от этого грустного зрелища, уставился на дорогу перед собой и надавил на газ.

В саду за домом Артэра стоял старый «мини» с поднятым капотом. Фин остановил машину у подъездной дороги. Возившийся с «мини» человек в комбинезоне поднял голову, услышав, как шины скользят по гравию. На секунду полицейскому показалось, что это Маршели, но, увидев Фионлаха, он не огорчился. Он выключил зажигание и вышел из машины. Прошлым вечером было темно, и Фин не увидел, что в саду стоит штук пять поломанных машин. Утром гость и хозяева очень спешили, так что он просто ничего не заметил. Теперь стали видны и ржавые драндулеты, и снятые с них запчасти, которые усеивали траву, как кости давно умерших животных. Фионлах держал в руках гаечный ключ, на земле у его ног стоял ящик с инструментами. Руки парня были черные, на лице красовались грязные пятна.

— Привет, — поздоровался он.

Фин кивнул на «мини»:

— Ну как, починил?

Фионлах рассмеялся:

— Нет. Наверное, этот «мини» слишком давно умер. Вот, пытаюсь реанимировать.

— Значит, поедет он еще не скоро?

— Если поедет, это будет чудо.

— Сейчас «мини» снова в моде, — Фин внимательно присмотрелся к машине: — Это же «мини купер»?

— Самый настоящий. Купил за пятерку на автомобильной свалке в Сторновэе. Дороже было доставить его сюда. Мама обещала оплатить мне курсы вождения, если я починю машину.

Во время разговора Фин смог лучше рассмотреть подростка. Он был стройный, как мать, с такими же глубокими глазами… И такой же хитринкой в них.

— А ты поймал убийцу?

— Боюсь, что нет. Твоя мама дома?

— Она в магазине.

Фин кивнул. Повисло неловкое молчание.

— Ты уже был у врача, сдал образец ДНК?

На лице Фионлаха появилось кислое выражение.

— Ага. Увильнуть не вышло.

— А как компьютер?

Глаза парня загорелись от радости.

— Отлично! Спасибо, Фин. Я сам бы ни за что не сообразил про драйвера! Десятая версия операционки — это круто! Я полдня копировал все свои диски в библиотеку iTunes.

— Тебе бы пригодился iPod, чтобы их слушать.

Фионлах грустно улыбнулся:

— Ты знаешь, сколько он стоит?

— Конечно, — Фин рассмеялся, — но рано или поздно он подешевеет.

Парень кивнул, и снова воцарилась тишина.

— Как думаешь, твоя мама скоро придет?

— Не знаю. Может, через полчаса.

— Я ее подожду, — Фин помолчал. — Хочешь спуститься на пляж? Мне нужно постоять на ветру, чтобы он выдул из моей головы всякую ерунду.

— Конечно! Сегодня я ремонт явно не закончу. Дай мне две минуты, я переоденусь и умоюсь. И бабушке скажу, куда иду.

Фионлах собрал инструменты и понес их в дом. Фин смотрел ему вслед и размышлял: а стоит ли так себя мучить? Даже если он биологический отец парня, все равно его воспитал Артэр. Тот сказал сегодня утром: «Это никого не волновало семнадцать лет, так зачем поднимать эту тему сейчас?» И он был прав. Если так было всегда, разве что-то должно измениться теперь, когда он об этом знает. Фин поддел кусок торфа носком ботинка. Для него самого изменилось все.

Фионлах вышел из дома — в джинсах, кроссовках и чистой белой майке.

— Только давайте не очень долго! Бабушка не любит оставаться одна.

Фин кивнул, и они направились по холмам к оврагу, которым он и Артэр всегда спускались к морю. Фионлах шел легко, не вытаскивая рук из карманов, и так же легко спрыгнул на четыре фута вниз — на ровную, слегка наклонную гнейсовую плиту, где Фин и Маршели когда-то занимались любовью. Сам Фин понял, что ему спуск дается труднее, чем восемнадцать лет назад. Он приотстал, а его спутник уже легко скакал вниз по скользким черным камням. На песке он остановился и подождал полицейского.

— Мама сказала, что вы с ней когда-то встречались.

— Это было очень давно.

Они пошли вдоль кромки прибоя в сторону Порт-оф-Несса.

— А почему вы расстались?

Фин понял, что прямота подростка доставляет ему неудобство.

— С людьми такое бывает, — он засмеялся внезапному воспоминанию. — На самом деле мы расставались дважды. Первый раз нам было по восемь лет.

— Восемь? — Фионлах взглянул на него недоверчиво. — Вы встречались, когда вам было восемь?

— Вряд ли можно сказать, что мы встречались. Мы очень дружили — с того дня, как пошли в школу. Я провожал ее домой, на ферму. Ее семья и сейчас там живет?

— Ну да. Но мы с ними редко видимся.

Фин удивился. Он ждал, что подросток продолжит тему, но тот не стал, а вместо этого спросил:

— Так почему же вы расстались в восемь лет?

— Это была моя вина. Однажды твоя мама пришла в школу в очках. Они были в синей оправе, с большими дужками, а линзы были такие толстые, что глаза в них казались размером с мячик для гольфа.

Фионлах рассмеялся, представив себе эту картину:

— Она, наверное, стала чудо как хороша!

— Вот именно. Конечно, все ребята в классе начали ее дразнить. «Очкарик», «четыре глаза» и все в таком роде. Дети бывают такими безжалостными, — Фин перестал улыбаться, — и я был не лучше прочих. Я стал стыдиться ее общества — избегал ее на площадке, перестал провожать домой. Она так огорчалась, бедняжка! Твоя мама была очень милой девочкой. И очень уверенной в себе. Многие мальчики в классе мне завидовали, но все это прекратилось, когда она стала носить очки. — Бедная Маршели пережила настоящий ад. И Фин был так жесток с ней! — Дети даже не догадываются, сколько боли могут причинить.

— И все? Вы просто перестали дружить?

— Ну, в общем, да. Твоя мама какое-то время ходила за мной, но если я видел ее на площадке, я сразу заговаривал с кем-нибудь или шел играть в футбол. Из ворот школы я выходил раньше нее, чтобы не пришлось вместе идти по дороге. Иногда на уроке я поворачивался и видел, как она сидит и смотрит на меня большими жалобными глазами, положив очки на парту. Но я делал вид, что я этого не замечаю… О боже! — он вдруг вспомнил то, о чем не думал почти тридцать лет. — Был еще тот случай в церкви…

Вернувшиеся воспоминания оказались очень живыми.

— Да? — Фионлах был заинтригован. — Что за случай в церкви?

— Боже мой… — Фин покачал головой и виновато улыбнулся. — Правда, Бог вряд ли имел к этому отношение.

Начался прилив, и им пришлось отойти в глубь пляжа, чтобы не замочить ноги.

— Тогда мои родители еще были живы, и каждое воскресенье я ходил в церковь. Дважды. Я всегда брал с собой пачку конфет — «Поло Фрутс» или еще каких-нибудь. Это была игра, спасение от скуки — смогу ли я вытащить конфету из пачки и положить в рот так, чтобы никто не заметил? А съесть ее смогу? Наверное, если я съедал целую пачку так, чтобы никто меня на этом не поймал, это была моя маленькая тайная победа над религиозным гнетом. Хотя, конечно, в те времена я так об этом не думал.

Фионлах ухмыльнулся:

— Вряд ли это было хорошо для зубов.

— Конечно, не было, — Фин провел языком по пломбам. — Я уверен, священник знал, что я хулиганю, просто не мог меня поймать. Иногда он пригвождал меня к месту суровым взглядом, и я едва не давился слюной, которая собиралась во рту, а сглотнуть ее решался, только когда он отводил глаза. И вот в одно такое воскресенье я пытался сунуть в рот конфету за молитвой. Ее обычно читают старейшины, хором. И я уронил всю пачку на пол. А он был деревянный! Пачка с громким стуком выкатилась в проход. Конечно, это услышали все, в том числе те, кто сидел наверху в галерее, а в те времена народу там было полно. И все открыли глаза. Вся церковь, включая старейшин и священника, видела, что на полу лежит пачка «Поло Фрутс». Молитву прервали на полуслове, в воздухе как будто повис огромный вопросительный знак. Такой длинной паузы я в жизни не помню! Я понял, что не смогу вернуть себе конфеты, не признавшись в том, что это я их уронил. И тут со скамьи на другой стороне прохода вскочила маленькая девочка и схватила пачку.

— Это была моя мама?

— Да. Малышка Маршели подняла конфеты под взглядами всего прихода, чтобы уберечь меня от наказания. Она понимала, что нагоняя ей не избежать. Минут через десять я поймал ее взгляд. Ее огромные глаза смотрели на меня через эти ужасные линзы — искали благодарности, признательности за то, что она для меня сделала. Но я был страшно рад, что спасся от головомойки, и быстро отвел взгляд. Не хотел, чтобы нас хоть что-то связывало.

— Каков наглец! — Фионлах смотрел на Фина, не зная, смеяться или негодовать. Тот ответил серьезно:

— Ну да, я был наглецом. Сейчас мне стыдно, но отрицать это бесполезно. Я не могу вернуться в прошлое и что-то изменить. Все было так, как было.

Внезапно, к своему великому стыду, Фин почувствовал, что мир перед глазами расплывается. Он быстро отвернулся и уставился на бухту, яростно смаргивая непрошеные слезы. Вскоре он смог продолжить:

— Следующие четыре года я в основном не замечал твою маму, — он как будто вернулся в детство, которое почти забыл: — Я даже и не помнил, что между нами что-то было. А потом, в конце последнего класса начальной школы, устроили бал. Я пригласил на него девочку по имени Айрин Дэвис, она жила в доме у маяка. В том возрасте я не слишком интересовался девочками, но пригласить кого-то было надо, и я пригласил Айрин. Мне даже в голову не приходило позвать твою маму, пока я не получил от нее письмо. Оно пришло по почте за несколько дней до бала, — Фин хорошо помнил большие и какие-то грустные буквы, темно-синие чернила на голубой бумаге. — Она не могла понять, почему я пригласил Айрин вместо нее. Говорила, что еще не поздно передумать и пойти на бал с ней, и предлагала, чтобы Айрин пригласил твой отец. Она подписала письмо: «Девочка с фермы». Но естественно, было уже поздно. Я не мог отказать Айрин, даже если бы хотел. В конце концов на бал с твоей мамой пошел твой отец.

Они дошли до конца пляжа и стояли почти в тени того самого эллинга, где был убит Ангел Макритчи.

— Так что в одиннадцать лет люди ничего не знают о жизни. Всего через пять лет мы с твоей мамой безумно любили друг друга и собирались быть вместе всю жизнь.

— И что у вас случилось в тот раз?

Фин улыбнулся и покачал головой:

— Хватит. Оставь нам несколько секретов.

— Да ладно! Ты не можешь ничего мне не сказать!

— Могу, — он повернулся и направился по песку в обратную сторону, к скалам. Фионлах поспешил за ним, догнал, пошел рядом. Они возвращались по собственным следам.

— А какие у тебя планы, Фионлах? Ты окончил школу?

Тот хмуро кивнул, поддел носком кроссовки ракушку.

— Отец пытается устроить меня работать на верфь.

— Ты говоришь так, будто тебе это не нравится.

— Мне и правда не нравится.

— А чем ты хочешь заниматься?

— Хочу убраться с этого чертова острова.

— Ну так уезжай!

— А куда мне поехать? И чем заняться? Я никого не знаю на материке.

— Ты знаешь меня.

— Ну да! Мы знакомы пять минут.

— Послушай, Фионлах. Сейчас ты вряд ли согласишься, но наш остров — на самом деле волшебное место. — Парень посмотрел на него недоверчиво, и Фин продолжал: — Просто это сложно понять, пока ты не уехал. — Он и сам-то начал понимать это только сейчас. — Но если ты останешься тут на всю жизнь, твой взгляд на мир может стать узким. Такое здесь со многими случается.

— И с моим отцом тоже?

Фин взглянул на подростка, но тот упорно смотрел перед собой.

— У некоторых людей не получается уехать. Или они не используют свой шанс.

— Ты вот уехал.

— Я с трудом дождался дня отъезда, — признался Фин и хмыкнул. — Не стану отрицать, отсюда здорово уезжать. И возвращаться тоже здорово.

Фионлах посмотрел ему в лицо:

— Значит, ты решил вернуться?

Фин улыбнулся и покачал головой:

— Возможно, нет. Но это не значит, что я не хотел бы.

— Если я поеду на материк, что я буду делать?

— Можешь поступить в колледж. А если будешь получать хорошие оценки, то в университет.

— А может, в полицию?

Фин задумался:

— Это хорошая работа, Фионлах. Но она не для всякого. Приходится видеть такое, на что даже смотреть не хочется — худшие стороны человеческой натуры. И то, к чему они приводят. Этого никак не изменить, и все равно приходится иметь с этим дело.

— Это рекомендация?

Фин рассмеялся:

— Может, и нет. Но кто-то же должен это делать! И потом, в полиции есть хорошие люди.

— И поэтому ты решил уйти?

— Почему ты так думаешь?

— Ты сказал, что изучаешь компьютеры в Открытом университете.

— А ты все подмечаешь, да? — Фин задумчиво улыбнулся. — Скажем так, я решил рассмотреть разные варианты.

Они почти вернулись к скалам. Фионлах спросил:

— Ты женат? — Фин кивнул. — А дети?

Он долго не отвечал, даже слишком долго. Но отрицание не слетало с языка так же гладко, как в разговоре с Артэром. Наконец он все же сказал:

— Нет.

Фионлах вскарабкался на скалы и протянул спутнику руку. Фин принял помощь и встал рядом с подростком.

— Почему ты не сказал мне правду? — спросил тот.

Фина снова поставила в тупик его прямота — черта, которую он унаследовал от матери.

— Думаешь, я тебе соврал?

— А что, нет?

— Бывают вещи, о которых не хочется говорить.

— Почему?

— Потому что тогда ты начинаешь о них думать, а это больно, — Фин понял, что говорит с надрывом, и наконец сдался: — У меня был сын, ему было восемь лет. Он умер.

— Что произошло?

Желание молчать о своей жизни разбилось вдребезги под натиском вопросов Фионлаха. Фин присел на корточки у крохотного озерца в скалах, опустил руку в теплую соленую воду и пошевелил пальцами. На утесах заплясали отблески солнца.

— Его сбила машина. Моя жена и Робби переходили дорогу на пустой улице. Водитель выскочил из-за угла и сбил их. Жену подбросило в воздух, она упала на капот машины. Наверное, это ее и спасло. А Робби оказался под колесами. Водитель остановился всего на секунду. Очевидно, он был пьян, потому что мгновенно уехал с места происшествия. Свидетелей не было, номер никто не запомнил. Его так и не нашли.

— О господи, — тихо сказал Фионлах. — Когда это случилось?

— Месяц назад.

Подросток присел рядом:

— Фин, прости, пожалуйста. Прости, что заставил тебя снова это пережить.

Фин отмахнулся:

— Да брось, сынок. Ты же не знал.

Говоря «сынок», он ощутил замирание сердца. Взглянул на Фионлаха, но тот глубоко задумался. Фин снова посмотрел на отражение неба в воде и заметил в глубине какое-то движение.

— Там краб. Мы с твоим отцом выловили тут кучу крабов.

— Он часто приводил меня сюда в детстве, — Фионлах закатал рукава, чтобы сунуть руки в воду и поймать краба. У Фина перехватило дыхание: он увидел, что на руках у него ужасные желто-фиолетовые синяки. Полицейский схватил подростка за запястье:

— Господи, откуда у тебя это?

Фионлах сморщился, вырвал у него руку и опустил рукава.

— Больно! — Он встал.

— Прости. Выглядит просто ужасно. Что случилось?

— Ничего такого, — подросток пожал плечами. — Повредил руки, когда ставил в «мини» новый мотор. Не стоило делать это в одиночку.

— Конечно, — Фин тоже встал. — Для этого нужны оборудование и помощник.

— Теперь-то я это знаю! — Фионлах легко проскакал по скалам и двинулся вверх по оврагу. Фин шел за ним, думая о том, что каким-то образом испортил их отношения. Но когда они оказались наверху, подросток уже вел себя так, будто ничего не произошло.

— Это миссис Макелви! — он указал на дорогу, по которой полз серебристый «рено». — Она подвезла маму до магазина. Похоже, они и вернулись вместе. Давай наперегонки!

Фин засмеялся:

— Что? Да я вдвое старше тебя!

— Я дам тебе фору в минуту.

Секунду Фин думал, затем усмехнулся:

— Давай!

И он пробежал по скалам, затем повернул вверх по холму, в сторону дома. Ему быстро стало тяжело, ноги словно налились свинцом, легкие хрипели в попытке втянуть побольше воздуха. Он уже видел штабель торфа и слышал, как бормочет двигатель «рено» на холостом ходу. Он почти успел! По дорожке шла Маршели с пакетами в обеих руках, машина уже двинулась прочь. Женщина увидела Фина и остановилась в изумлении. Он ухмыльнулся. Он обгонит мальчишку, он первым прибежит к дому! И тут Фионлах пролетел мимо него, смеясь. Он даже не запыхался, а вот Фину пришлось постоять, уперев руки в бедра, чтобы отдышаться.

— Что тебя задержало, старичок? — спросил подросток.

Фин недовольно уставился на него… И увидел, как Маршели улыбается.

— Да. Что тебя задержало?

— Восемнадцать лет, — он тяжело дышал.

В доме зазвонил телефон. Маршели бросила тревожный взгляд на кухонную дверь.

— Я возьму, — вызвался Фионлах. Он в два шага преодолел лестницу и исчез в доме. Через секунду телефон прекратил звонить.

Фин обернулся и увидел, что Маршели смотрит на него:

— Что ты тут делаешь?

Он пожал плечами, все еще пытаясь отдышаться.

— Просто зашел. Я был у Калума.

Маршели кивнула, как будто это все объясняло.

— Ну, заходи.

Он прошел за ней по тропинке, затем — по лестнице и на кухню. Хозяйка поставила сумки на кухонный стол. Из гостиной раздавался голос Фионлаха — он все еще говорил по телефону. Маршели налила воды в чайник.

— Чай будешь?

— С удовольствием.

Фин неловко стоял, глядя, как она ставит чайник кипятиться и достает из стенного шкафчика две кружки. Его дыхание постепенно восстанавливалось.

— У меня только чайные пакетики.

— Ничего страшного.

Маршели положила в каждую чашку пакетик и снова повернулась к гостю, опираясь спиной о рабочий стол. Было слышно, как Фионлах положил телефонную трубку и поднялся к себе в комнату. Синие глаза женщины все смотрели на Фина, как будто что-то искали в его душе. Чайник зашумел, нагревая воду. Кухонная дверь была неплотно прикрыта, и Фин слышал свист ветра.

— Почему ты не сказала мне, что беременна? — спросил он.

Она закрыла глаза, и Фин перестал чувствовать себя, как под прицелом.

— Артэр говорил, что сказал тебе. Он не имел права.

— Я имел право знать.

— У тебя ни на что не было прав. После того, что… — Маршели помолчала, восстанавливая спокойствие, заворачиваясь в него, как в плащ. — Тебя здесь не было, а Артэр был, — она снова посмотрела на Фина, и он почувствовал себя под этим взглядом голым и беззащитным. — Я любила тебя, Фин Маклауд. Любила с первого школьного дня, когда ты сел рядом со мной. Любила тебя все те годы, что ты был наглым засранцем. Я любила тебя все время, пока тебя не было здесь, и буду любить, когда ты снова уедешь.

Он покачал головой, не зная, что сказать, и наконец спросил:

— Тогда что же случилось?

— Ты не любил меня достаточно сильно. Я вообще не уверена, что ты меня любил.

— А Артэр любил?

Ее глаза наполнились слезами.

— Не надо, Фин. Даже не начинай.

Он в три шага пересек кухню и положил ей руки на плечи. Она отвернулась.

— Маршели…

— Пожалуйста, нет. Я не хочу этого слышать, — она как будто знала, что он собрался ей сказать. — Сейчас, Фин, после всех этих потерянных лет… — Она взглянула ему в глаза. Их лица разделяло несколько дюймов. — Я просто не выдержу.

Они поцеловались раньше, чем кто-то из них успел понять, что происходит. Это было рефлекторное действие, а не сознательное решение. Их губы встретились, снова разделились; они вздохнули и перешли к глубокому поцелую. Чайник начал трястись и булькать — вода в нем закипела.

Шаги Фионлаха на лестнице заставили взрослых отшатнуться друг от друга; оба вздрогнули, как от удара током. Маршели, покраснев, схватила чайник и налила в их кружки кипяток. Фин засунул руки в карманы и уставился в окно невидящим взглядом. Фионлах вошел в кухню из гостиной, неся большой вещмешок. Он надел толстый шерстяной свитер, а поверх него — непромокаемую куртку. Фин и Маршели могли не бояться, что подросток заметит что-то странное в их поведении: он был в мрачном настроении, взбудоражен и погружен в свои мысли.

— Мы отплываем сегодня.

— На Скалу? — спросил Фин. Фионлах кивнул.

— Почему так рано? — смущение Маршели мгновенно сменилось искренней материнской заботой.

— Гигс говорит, что идет плохая погода. Если не выйдем сегодня, застрянем тут на неделю. Астерикс подберет меня в конце дороги. Мы едем в Сторновэй грузить корабль и отплывем оттуда.

Он открыл дверь. Маршели быстро подошла к нему, взяла за рукав:

— Фионлах, ты можешь не ехать. Ты же знаешь.

Значение его ответного взгляда могла истолковать только она.

— Я должен.

Подросток освободил руку и вышел, даже не попрощавшись. Фин видел из окна, как он вскидывает на плечо вещмешок и быстро идет прочь по дорожке. Полицейский повернулся к Маршели. Она застыла у двери и подняла глаза, только когда почувствовала его взгляд.

— Что было на Скале в тот год, когда там были вы с Артэром?

Фин нахмурился. Сегодня его спрашивали об этом уже второй раз.

— Ты знаешь, что там было, Маршели.

Она едва заметно качнула головой:

— Я знаю только то, что вы все рассказали. Но там наверняка случилось что-то еще. Вы оба изменились — ты и Артэр. С тех пор все пошло не так.

Фин резко вздохнул:

— Маршели, больше ничего не было! Господи, разве тебе мало? Отец Артэра погиб. Я тоже чуть не умер.

Она посмотрела на него, склонив голову. В ее глазах было осуждение — как если бы она знала, что он говорит не всю правду.

— Умер не только отец Артэра. Умерла наша любовь. И твоя с Артэром дружба. Все, чем мы были, умерло тем летом.

— Ты думаешь, я тебе лгу?

Она прикрыла глаза:

— Я не знаю! Правда, не знаю.

— А что говорит Артэр?

Она открыла глаза и ответила уже тише:

— Артэр ничего не говорит. Он ничего не говорит уже много лет.

Внезапно из глубины дома раздался голос — слабый, но все еще властный:

— Маршели! Маршели! — Это была мать Артэра. Маршели подняла глаза к потолку и издала длинный, тоскливый вздох.

— Я сейчас! — крикнула она.

— Я лучше пойду, — Фин двинулся к двери.

— А как же твой чай?

Он повернулся, их глаза снова встретились, и ему захотелось погладить ее по щеке.

— В другой раз.

Он спустился по ступенькам и направился туда, где оставил машину Ганна.

III

«Мы так глупо потратили свою жизнь! Упустили все шансы просто по глупости!..» Эти мысли давили на Фина, погружая его в уныние. Тяжелые тучи над Минчем и дыхание Арктики в крепчающем ветре только ухудшали его настроение. Он свернул и поехал вверх по холму, прочь из Кробоста, к повороту в сторону гавани. Полицейский остановил машину у дома, где почти десять лет прожил со своей теткой. Он вышел из машины и глубоко вздохнул, встав лицом к ветру, слушая, как прибой накатывает на гальку внизу.

Дом тетки был закрыт и заброшен. Она завещала его благотворительной организации, которая заботилась о кошках, а та не смогла его продать и вскоре забыла о нем. Фину казалось, он должен испытывать хоть какие-то чувства к месту, где прожил так долго. Но он оставался холоден. Ни единого воспоминания. Тетка не обращалась с ним плохо, и все же ее дом будил в нем уныние и отчаяние, причину которых он сам не мог объяснить. Дом этот выходил на бухту, куда лодки рыбаков когда-то привозили улов. Потом рыбу засаливали в солильнях, стоявших на холме над побережьем. Сейчас только остатки каменного фундамента говорили о том, что они когда-то существовали. На мысу стояли три высокие каменные пирамиды. В детстве они завораживали Фина; он часто приходил к ним, клал на место камни, которые уносили особенно жестокие шторма. Тетка говорила, что пирамиды выложили три солдата, вернувшиеся со Второй мировой войны. Никто не знал, почему они это сделали, а сами солдаты давно умерли. Фин задумался, восстанавливает ли кто-нибудь эти пирамиды сейчас.

Он спустился к маленькой бухте, где они с Артэром так часто сидели и бросали камни в глубокую, спокойную воду. От лебедки, стоявшей над бухтой, тянулся по спуску толстый стальной кабель с большим крюком на конце. Сама лебедка стояла в квадратном здании с двумя просветами спереди и дверью в боковой стене. Фин открыл дверь и увидел выкрашенный зеленой краской дизель. За свою жизнь он вытащил из воды и опустил туда не одну тысячу лодок. В замке зажигания торчал ключ, и Фин, подчиняясь внезапному импульсу, повернул его. Мотор закашлял, но не завелся. Фин поправил дроссель и попробовал снова. На этот раз мотор начал трещать и все-таки заработал; в темном замкнутом помещении звук его работы был подобен грому. Кто-то содержал двигатель в рабочем состоянии. Когда Фин его выключил, тишина показалась оглушительной.

Снаружи с полдюжины небольших лодок, вытянутых из воды, стояли одна за другой, прислоненные к нижней части скалы. Фин узнал поблекший голубой корпус «Мэйфлауэра». Удивительно: прошло столько лет, а он все еще на ходу! За домиком с лебедкой килем вверх лежал остов давным-давно заброшенной лодки. На нем виднелись остатки фиолетовой краски. Фин наклонился, стер ил с досок на ее носу и прочел имя своей матери «Эйлэй». Его отец тщательно выписал это имя белой краской за день до того, как спустить лодку на воду. Все горести Фина поднялись в его душе, как вода во время прилива; он упал на колени рядом с лодкой и заплакал.

Кладбище Кробоста находилось на западном берегу, за школой. Деревня хоронила здесь своих мертвецов несколько сотен лет. Тысячи надгробий торчали на вершине холма, как иголки на спине ежа. Многие поколения жителей Несса ложились в землю с видом на море, которое и давало им жизнь, и отнимало ее. Фин пробирался между камней с именами, а внизу, на берегу, волны разбивались в белую пену. Вокруг лежали Маклауды и Маккензи, Макдональды и Мюрреи; Дональды и Мораги, Кеннеты и Маргареты. Кладбище было открыто атлантическим ветрам, и мало-помалу море размывало махер. В конце концов жителям деревни пришлось строить ограждения, чтобы кости их предков не уносило вместе с землей.

Фин наконец нашел могилы родителей. Джон Ангус Маклауд, тридцати восьми лет, любящий муж Эйлэй, тридцати пяти лет. Два плоских камня бок о бок лежали в траве. Фин не был здесь с тех пор, как его мать и отца положили в землю, а он стоял и смотрел, как первые горсти земли падают на крышки гробов. И вот сейчас он снова стоял, повернувшись лицом к ветру, и думал о том, какая это была потеря. Их смерти коснулись очень многих людей и навсегда изменили их жизнь.

Глава пятнадцатая

Обычно я спал как убитый, но в ту ночь никак не мог уснуть. Вряд ли можно сказать, что у меня было какое-то предчувствие, скорее, дело было в кровати. Мне пришлось лечь на свою старую кровать, где я спал первые три года жизни, пока отец не сделал комнаты на чердаке. Стояла она в стенной нише кухни — помещения, где мы проводили большую часть жизни. Кровать эта представляла собой деревянный настил с ящиком внизу, где хранилось белье; от кухни ее отгораживала занавеска.

Мне всегда было там тепло и уютно. Засыпая, я слышал голоса родителей за занавеской, а просыпался под бурление каши на плите, от запаха горящего торфа и тостов. Мне пришлось долго привыкать к прохладному одиночеству новой комнаты на чердаке. Но, привыкнув, я понял, что спать на старой кровати мне трудно. И все же той ночью я лег на кухне. Со мной оставалась тетка, а она не хотела весь вечер бегать вверх-вниз по лестнице.

Наверное, я засыпал и снова просыпался, потому что мое первое отчетливое воспоминание — голоса в холле и ледяной сквозняк, который попал в дом через открытую дверь и пробрался ко мне за занавеску. Я выбрался из постели — босиком, в одной пижаме. Кухню освещали тлеющие угли в очаге и странные вспышки синего света. Я не сразу понял, что они проникают в дом снаружи. Занавески были раздвинуты, так что я прошлепал босыми ногами к окну и выглянул. Видно было плохо из-за потеков дождя на стекле, но я разглядел на подъездной дороге полицейскую машину. Мигающий синий свет у нее на крыше гипнотизировал. Я увидел на дорожке людей, и тут раздался отчаянный женский вопль. Я не мог понять, что происходит. Вдруг на кухне зажегся свет, чуть не ослепив меня. Вошла тетка, бледная, как призрак, а следом за ней в дверь ворвался холодный воздух и облепил меня, как мокрое одеяло. Затем я увидел офицера полиции, а за ним — женщину в форме. Тетка опустилась на колени, прижала меня к себе; я утонул в ее мягкой груди, а она всхлипывала и все повторяла: «Бедный малыш! Бедный, бедный малыш!»

Та ночь до сих пор вспоминается мне в виде отдельных картинок. Я понял, что мои родители погибли, только на следующий день. Если, конечно, допустить, что ребенок в восемь лет может осознать, что такое смерть. Я знал, что родители поехали на танцы в Сторновэй, и понял, что они уже не вернутся. Детям обычно трудно с этим свыкнуться. Я очень злился на родителей. Почему они не вернутся? Они что, не знали, что я буду скучать? Или им все равно? Но я провел в церкви достаточно времени, чтобы получить представление о рае и аде. Люди попадают туда после смерти и остаются там навсегда. Тетка сказала, что мои родители в раю. Я примерно представлял, что это где-то над небом. Я только не мог понять, почему они там оказались.

Учитывая теткино отношение к религии, странно, что она говорила со мной о рае. Возможно, она решила таким образом помягче сообщить мне горькие вести. Но нет никакого способа мягко рассказать человеку о смерти родителей.

Я пребывал в состоянии шока. Весь день в доме было много людей: тетка, дальние родственники, соседи, друзья родителей… Надо мной все время мельтешили незнакомые лица. В тот день я единственный раз в жизни услышал о том, что же случилось с родителями. Тетка не говорила со мной об этом ни разу за все те годы, что я жил у нее. Кто-то в переполненной комнате сказал, что на дорогу из канавы выскочила овца, и отец попытался резко объехать ее. «Это случилось у хижины на болоте в Барвасе — ну, той, с зеленой крышей», — сказал гость. Все говорили тихо, и я едва сумел разобрать: «Машина перевернулась раз шесть, а потом загорелась». Кто-то сдавленно вздохнул и произнес: «О боже, какая ужасная смерть!»

Я проводил много времени у себя комнате и едва замечал, что к нам снова кто-то приезжал, ставил машину у дома, а потом уезжал. Меня все хвалили, говорили, какой я храбрый. Тетка рассказывала гостям, что я не пролил ни слезинки. Сейчас я знаю: если человек над чем-то плачет, значит, он с этим смирился. А я еще не был готов к этому.

Я сидел на краю кровати, не чувствуя холода из-за охватившего меня оцепенения. Мою комнату заполняли знакомые вещи: панда, с которой я ложился спать. Снежный шар с Санта-Клаусом и оленьей упряжкой, который я получил в подарок на прошлое Рождество. Большая коробка с игрушками, в которые я играл совсем маленьким: детали конструктора «Лего» и яркие пластмассовые формочки. Футболка сборной Шотландии с надписью «Кенни Далглиш» и цифрой «семь» на спине. Футбольный мяч, который отец как-то в субботу купил мне в спортивном магазине Сторновэя. Коробка с настольными играми. Две полки детских книг. У моих родителей было не так много денег, но они следили, чтобы я ни в чем не нуждался. Так было до сих пор. А теперь они не могли дать мне то, что было мне нужнее всего.

Пока я сидел, мне пришло в голову, что я тоже когда-нибудь умру. Раньше я никогда об этом не думал, и теперь эта мысль сражалась с горем за место в моей коллекции ужасов. Но скоро я изгнал ее, решив, что мне всего восемь, а значит, умру я очень нескоро. Так что буду думать об этом, когда настанет время.

И я все еще не мог плакать.


В день похорон погода как будто отражала гнев и отчаяние, с которыми я еще не мог совладать. Декабрьский ветер нес с моря дождь, смешанный с мокрым снегом, задувал нам под зонтики и в лица. Было очень холодно.

Я помню только серое и черное. В церкви состоялась долгая служба; в моей памяти до сих пор звучат гэльские псалмы, которые поются без сопровождения. Они стали подлинным выражением моего горя. Потом гробы вынесли на дорогу у нашего дома и водрузили на поставленные там стулья. Больше ста человек пришло попрощаться с моими родителями под проливным дождем. Черные пальто, шляпы, галстуки, зонтики, которые ветер так и норовил вывернуть. Печальные, бледные лица.

Я был слишком мал, чтобы помогать нести гроб, так что занял место сразу за ним, в начале похоронной процессии. Рядом со мной шел Артэр. Я слышал, как хрипло он дышит, и понимал, что друг переживает за меня. Когда его маленькая холодная ладонь сжала мою, я был очень тронут. Всю дорогу до кладбища я крепко держал его за руку.

На острове Льюис мертвых к месту последнего упокоения провожают только мужчины. Женщины выстроились вдоль дороги и смотрели, как мы тронулись в путь. Я увидел маму Маршели, она выглядела очень несчастной. Я вдруг вспомнил, как она пахла розами, когда я ходил к ним на ферму. Маршели стояла рядом с мамой, вцепившись в ее пальто. В волосах у нее были черные ленты, и очков она в тот день не надела. Маршели смотрела на меня сквозь дождь своими синими глазами, и в них была такая боль, что мне пришлось отвести взгляд.

И только тогда, под дождем, появились слезы. Я первый раз оплакивал родителей; думаю, тогда я окончательно понял, что их больше нет.


Я не задавался вопросом о том, что будет после похорон. И это, пожалуй, было к лучшему: вряд ли я смог бы представить, насколько сильно изменится моя жизнь.

Едва последний гость покинул наш дом, тетка отвела меня наверх — уложить вещи. Всю мою одежду она бесцеремонно запихала в чемодан, а часть игрушек и книг позволила убрать в маленькую сумку. Тетка сказала, что потом мы вернемся за остальными вещами. Я все еще не понимал, что больше не буду жить в этом доме. Кстати, за вещами мы так и не вернулись. Я понятия не имею, что с ними стало.

Потом тетка отвела меня к своей машине. Она стояла на дороге; двигатель работал, дворники чистили ветровое стекло от дождя. Внутри было тепло, но сыро, и все окна запотели. Мне даже в голову не пришло обернуться, когда мы уезжали.

Я уже бывал в доме тетки и считал его холодным и унылым, несмотря на яркие горшки с пластиковыми цветами и разноцветные драпировки. У нее было сыро и промозгло, влажный холод пробирал до самых костей. В тот день огонь в камине не горел, так что дом встретил нас особенно неприветливо. Голая лампочка на стене заливала все жестким светом.

Мы взобрались по лестнице с чемоданом и сумкой, и тетка открыла дверь в комнату на чердаке.

— Ты будешь жить здесь, — сказала она.

Я оглядел наклонный потолок, обои в пятнах влаги, запотевшие окна в ржавых рамах. У стены стояла узкая кровать под розовым покрывалом. Платяной шкаф с открытыми дверцами, пустыми полками и вешалками ждал, пока его заполнят мои вещи. Тетка положила чемодан на кровать и открыла его.

— Можешь развесить и разложить все, как тебе нравится. Боюсь, на ужин у нас только копченая рыба.

Она уже выходила за дверь, но я спросил:

— А когда я вернусь домой?

Тетка остановилась, посмотрела на меня. В ее глазах я видел жалость, но теперь там появилось и нетерпение.

— Теперь это твой дом, Фин. Я позову тебя, когда чай будет готов.

Она закрыла за собой дверь. Я остался один в холодной, унылой комнате, которая теперь считалась моей. Меня переполняло чувство одиночества. В сумке с игрушками я нашел панду и сел на край кровати, прижимая ее к себе. Даже через брюки я чувствовал, что матрас пропитался влагой. В первый раз за этот длинный день я осознал, что моя жизнь неотвратимо изменилась.

Глава шестнадцатая

I

Машина прогрохотала по ограждению от животных и въехала на парковку. Фин остановился внизу у лестницы. Дневной свет сменился тьмой: тяжелые тучи, которые собирались над океаном, пришли с северо-запада и накрыли север острова своей тенью. В гостиной дома пастора горел свет. Взбираясь по ступенькам, Фин почувствовал первые капли дождя.

Он позвонил и встал на пороге, а ветер дергал его за пиджак и брюки. Дверь открыла моложавая женщина лет тридцати с небольшим. Она была на голову ниже гостя, с коротко подстриженными темными волосами; на ногах — кроссовки, одета в штаны цвета хаки и белую футболку. Фин представлял себе жену Дональда Мюррея по-другому. Почему-то она казалась ему смутно знакомой.

Жена пастора склонила голову в ответ на его взгляд:

— Ты меня не помнишь, верно? — В ее голосе не было теплоты.

— А должен?

— Мы вместе учились в средней школе. Но я была на пару классов младше, так что ты, может, меня и не замечал. Мы-то все были в тебя влюблены.

Фин почувствовал, что краснеет. Ей тридцать три или тридцать четыре, значит, она родила Донну лет в семнадцать.

— Я слышу, как у тебя в голове крутятся шестеренки, — саркастически проговорила женщина. — Ты забыл, да? Мы с Дональдом встречались, когда учились в «Николсон». Потом мы встретились в Глазго, когда я окончила школу. Я поехала с ним в Лондон. В то время он еще не нашел Бога, так что брак мы оформили задним числом. После того, как я забеременела.

И тут Фина осенило:

— Катриона!

Она насмешливо приподняла брови:

— Ну наконец-то.

— Макфарлейн.

— У тебя хорошая память. Ты хотел видеть Дональда?

— На самом деле Донну.

— Значит, Дональда, — женщина как будто опустила невидимую броню. — Сейчас я его позову.

Пока Фин ждал, пошел дождь; когда Дональд Мюррей подошел к дверям, полицейский уже промок. Пастор безразлично взглянул на него.

— Я думал, Фин, нам больше не о чем говорить.

— Это так. Я хочу поговорить с твоей дочерью.

— А она этого не хочет.

Фин, сощурившись, взглянул в небо: дождь заливал глаза.

— Можно войти? Я уже весь промок.

— Нет. Поговорить с Донной ты сможешь только официально. Арестуй ее — или что вы там делаете, чтобы вызвать на допрос? А до этого оставь нас в покое.

Фин постоял на лестнице, пытаясь справиться с гневом, потом поднял воротник и побежал к машине. Он завел мотор, включил обогреватель, стащил мокрый пиджак и бросил на заднее сиденье. Катриона Макфарлейн села в машину, когда он включил первую передачу и выжимал сцепление. Ее мокрые волосы прилипли к голове, футболка стала почти прозрачной. Фин не мог не заметить под ней кружевной черный бюстгальтер; он подумал, что за все эти годы Бог почти не изменил пристрастий Дональда.

Катриона сидела молча, уставившись перед собой и сжав руки на коленях. Молчание нарушил Фин.

— Ты тоже нашла его?

— Кого? — женщина нахмурилась.

— Бога. Или это касается только Дональда?

— Ты никогда не видел, как он сердится. А мы видели. Дональд громогласен, полон праведного гнева, и Бог на его стороне.

— Ты его боишься?

— Я боюсь того, что он сделает, когда узнает правду.

— И в чем эта правда?

Катриона помолчала, она протерла запотевшее стекло и смотрела на свой дом.

— Донна солгала. Макритчи не насиловал ее.

Фин хмыкнул:

— Это я и сам понял. Не удивлюсь, если Дональд тоже понял.

— Возможно, — женщина снова взглянула на дом. — Но он не знает причины.

Фин ждал, но Катриона все молчала.

— Так ты скажешь мне или нет?

Она начала заламывать руки.

— Я бы и сама не знала… Но я нашла в ее комнате открытую упаковку и спросила ее, что все это значит, — она неловко взглянула на Фина. — Это был тест на беременность.

— Какой срок?

— Тогда было несколько недель. Сейчас уже три месяца, и это становится заметно. Она безумно боялась того, что сделает Дональд, если узнает.

Фин не мог поверить своим ушам:

— И поэтому она выдумала историю про Макритчи? — Катриона кивнула. — Господи, она что, не знала, что отцовство легко установить по ДНК?

— Я понимаю, это было глупо. Она была в панике и слишком много выпила в тот вечер. Это была плохая идея.

— Ты права, — Фин внимательно посмотрел на жену пастора и спросил: — А почему ты мне все это рассказываешь?

— Чтобы ты оставил нас в покое. Вся эта история с насилием — дело прошлое. Бедняга погиб. Я хочу, чтобы ты больше нас не беспокоил. Мы сами во всем разберемся, — она посмотрела ему в глаза. — Не трогай нас больше, Фин.

— Я не могу этого обещать.

Катриона бросила на него взгляд, полный ненависти и страха, и открыла дверь машины. Она уже выходила под дождь, когда Фин спросил:

— А кто отец?

Женщина остановилась. По ее лицу стекали капли дождя, вода капала с носа и подбородка.

— Сын твоего приятеля, — она почти выплюнула имя: — Фионлах Макиннес.

II

Фин почти не помнил, как вернулся в город. Им завладели неуверенность и замешательство. Над островом висели тучи, горы Харриса казались серым пятном вдалеке, лобовое стекло машины заливал дождь. Из-за ветра дождь над болотами летел горизонтально, так что пришлось полностью сосредоточиться на дороге. Но вот наконец он миновал крохотное озеро Лох-Дуб, машина преодолела подъем, и в низине впереди возникли огни Сторновэя. Город спрятался, как будто пригнулся между холмами; был ранний сумрачный вечер.

Час пик закончился, и Бейхед-стрит под дождем была пуста. Но, сворачивая на парковку у гавани, полицейский с удивлением увидел толпу людей. Ее освещали высоко расположенные прожекторы, вокруг сновали телевизионщики. В толпе были в основном зеваки, бросившие вызов ливню в надежде, что их покажут по телевизору. В центре обнаружилась дюжина людей в красных и желтых плащах, они размахивали рукописными лозунгами: «Спасите гугу!», «Убийцы», «Они душат и рубят головы!» и тому подобное. Чернила размазались под дождем. Все это выглядело дешево, неприглядно и вовсе не оригинально. Фин задумался о том, кто финансирует это движение. Выйдя из машины, он услышал, как демонстранты скандируют: «У-бий-цы! У-бий-цы!» По краям толпы обнаружилось несколько знакомых лиц — газетные репортеры. Хмурые полицейские стояли на разумном расстоянии, с их форменных фуражек ручьями стекал дождь.

У пристани среди пустых корзин для рыбы и сетей стоял фургон, который Фин помогал грузить утром в Порт-оф-Нессе. Сейчас его кузов был пуст. Несколько человек в дождевиках и непромокаемых шапках изучали что-то в трюме «Пурпурного острова» — того самого траулера, который доставил Фина на Скерр много лет назад. Толстый слой свежей краски покрывал ржавые поручни и потертый настил. Палуба была синего цвета, рулевая рубка — лакированного красного дерева. Траулер напоминал старую шлюху, которая отчаянно старается скрыть свой возраст.

Фин опустил голову и начал пробиваться сквозь толпу на пристани. Краем глаза он заметил, как Крис Адамс руководит демонстрантами, однако сейчас полицейскому было не до него. Фин увидел под одной из шапок лицо Фионлаха и схватил подростка за руку. Тот повернулся.

— Фионлах, нам надо поговорить.

— Эй, дружище! — добродушно окликнул его Артэр и хлопнул по спине. — Ты как раз вовремя! Сейчас мы выпьем и выйдем в море. Ты с нами? — Школьный друг улыбался Фину из-под мокрой шапки. — У тебя что, нет плаща? Ты же промок до костей! Вот, держи! — Он выхватил из грузовика желтую непромокаемую куртку и набросил полицейскому на голову. — Пошли напьемся! Мне надо промочить горло: плаванье будет не из легких.


В баре «Макнейл» было полно народу. В воздухе стояли пар, дым и гомон голосов, разгоряченных спиртным. Все столы были заняты, у стойки образовалась очередь. Окна бара запотели. Посетители в основном уже основательно набрались. Двенадцать охотников на гугу и Фин пробивались к стойке; многие посетители узнавали их и тут же произносили тосты за гугу. Команда «Пурпурного острова» осталась на борту и готовилась к отплытию. Путешествие в шторм было нелегким делом, так что им нужно было остаться трезвыми.

В одну руку Фину сунули кружку крепкого пива, в другую — стакан виски. Артэр ухмыльнулся:

— Пополам того и другого! Это поставит тебя на ноги!

Пиво с виски — самый быстрый способ надраться. Фин зажмурился, опрокинул в себя порцию виски и запил большим глотком пива. Он уже готов был признать, что напиться — неплохая мысль, но тут краем глаза увидел, как Фионлах пробирается в туалет. Полицейский поставил оба стакана на стойку бара и двинулся за ним через толпу.

Когда он вошел в туалет, подросток мыл руки, а двое мужчин у писсуаров застегивали ширинки. Фин подождал, пока они уйдут. Фионлах опасливо наблюдал за ним в зеркале. Он явно понимал, что что-то не так. Как только за мужчинами закрылась дверь, Фин спросил:

— Ты расскажешь мне про синяки?

Подросток заметно побледнел:

— Я уже все рассказал.

— Почему ты не сказал мне правду?

Эхо собственных слов заставило подростка встать к нему лицом.

— Потому что это не твое дело!

Фионлах попытался пройти мимо Фина, но тот поймал его, развернул, схватил за свитер под не промокаемой курткой и задрал его, обнажив грудь, всю в фиолетово-желтых синяках.

— Боже! — Фин прижал подростка лицом к стене, снова задрал свитер и осмотрел спину. И там синяки уродовали бледную кожу. — Ты побывал в хорошей драке!

Фионлах высвободился, резко отвернулся:

— Я сказал, это не твое дело.

Фин тяжело дышал, пытаясь справиться с чувствами, которые грозили его задушить.

— Решать это буду я.

— Нет, не ты! Мы не интересовали тебя восемнадцать лет. А теперь ты приехал и не даешь покоя маме! И отцу! И мне! Уезжай! Возвращайся туда, откуда приехал!

За их спинами открылась дверь. Фионлах взглянул на вошедшего, слегка покраснел и вышел из туалета. Фин обернулся и увидел Артэра.

— Что происходит? — спросил он задумчиво.

Полицейский вздохнул, покачал головой:

— Ничего.

Он двинулся за Фионлахом, но Артэр впечатал ему в грудь большую пятерню:

— Что ты сказал парню?

Голос его звучал угрожающе, из глаз исчезла теплота. Сложно было поверить, что много лет назад именно Артэр держал его за руку на похоронах родителей. Фин поймал взгляд бывшего друга, удержал его.

— Не бойся, Артэр. Я не выдал твой секрет.

Он перевел взгляд на руку у себя на груди. Артэр медленно убрал ее. На его лицо вернулась улыбка, правда, невеселая.

— Ну хорошо. Будет глупо, если между нами встанет твой сын.

Фин миновал его и вышел в бар. Он осмотрелся, надеясь отыскать Фионлаха. Охотники на гугу все еще были в баре; он поймал на себе взгляд темных, задумчивых глаз Гигса. Однако подростка нигде не было. Внезапно толчок в спину вышиб из него воздух.

— Да это же чертов сиротка!

Фин обернулся. Какой-то безумный миг он думал, что увидит Ангела Макритчи… Или его призрак. Однако на него смотрело красное, злобное лицо его брата. Рыжий Мердо выглядел таким же большим, каким показался Фину в первый школьный день. Он, как и его брат, заметно пополнел, рыжие волосы стали темнее и плотно прилегали к огромной плоской голове. На нем была рабочая куртка, грязная белая футболка и мешковатые джинсы с очень низкой посадкой. Казалось, его большие мозолистые руки могут без труда раздавить мяч для крикета.

— Какого черта ты у нас забыл?

— Я пытаюсь найти убийцу твоего брата.

— Как будто тебе есть до него дело!

Фин почувствовал, как у него волосы встают дыбом.

— Знаешь что, Мердо? Мне, может, и нет дела. Но моя работа — сажать преступников за решетку. Даже если они убивают таких ублюдков, как твои брат. Ты понял?

— Ничего я не понял! — Мердо был страшно зол, его толстые щеки тряслись. — Ах ты елейный ублюдок!..

И он бросился на Фина. Тот сделал шаг в сторону, и Мердо врезался в стол, заставленный стаканами. Стол перевернулся, сердитые посетители с руганью вскочили; теперь их штаны были залиты пивом. Мердо рухнул на колени, как будто молился, все лицо и руки тоже в пиве. Он заревел, словно рассерженный медведь, встал, раскачиваясь, и начал оглядываться в поисках Фина.

Тот стоял в стороне, слегка задыхаясь. Вокруг него собралось несколько человек — мужчины подбадривали его криками и требовали крови. Он почувствовал на руке чьи-то железные пальцы и обернулся — на него серьезно смотрел Гигс:

— Идем, Фин. Я тебя выведу.

Но Мердо уже бросился вперед, размахивая кулаками размером с окорок. Гигс оттащил Фина, и кулак врезался в лицо крупного лысого мужчины с отвисшими усами. Его нос словно лопнул, кровь хлынула во все стороны, как будто кто-то расплескал сок. Колени невольной жертвы подогнулись, и бедняга мешком рухнул на пол. И тут над всем голосами поднялся крик — резкий, властный. Женский.

— Вон! Все вон! Убирайтесь, пока я не вызвала полицию!

— Полиция уже тут, — заметил какой-то шутник. Те, кто знал Фина, рассмеялись.

Баром заправляла приятная женщина средних лет, с мелкими чертами лица и светлыми кудрями. Далеко не новичок в своем деле, она знала, как обращаться с подвыпившими мужчинами. Она постучала по барной стойке толстой деревянной палкой и снова закричала:

— Вон сейчас же!

И с ней никто не спорил.

Несколько дюжин мужчин высыпали на Теснину. Улица была по-прежнему пустынна, на асфальте блестели лужи, фонари едва разгоняли сумрак. Гигс удерживал Фина за руку, остальные охотники сгрудились вокруг него, чтобы отвести в сторону гавани. Рев Мердо перекрывал шум ветра. Он кричал:

— Эй ты, ублюдок! Убегаешь со своими дружками! Ты всегда так делал!

Фин остановился, высвободил руку.

— Брось, — посоветовал Гигс.

Но тот уже поворачивался к разгневанному брату убитого. За ним в молчаливом ожидании собиралась большая толпа.

— Ну, давай, ты, жалкое дерьмо! Чего ты ждешь?!

Фин смотрел на обидчика, которого ненавидел тридцать лет, и понимал, что все идет не так. Он глубоко вздохнул, чтобы сбросить напряжение:

— Давай закончим дело миром, Мердо. Драки ничего не решают и никогда не решали.

Он осторожно двинулся в сторону противника, вытянув руку вперед. Мердо взглянул на него недоверчиво:

— Ты что, серьезно?

— Нет, — ответил Фин. — Конечно нет. Я просто хотел подойти поближе, — и он ударил Мердо ботинком между ног. Удивление на его лице почти мгновенно сменилось гримасой ужасной боли. Он согнулся пополам, и Фин впечатал колено ему в лицо. Изо рта и носа Мердо брызнула кровь. Он на нетвердых ногах сделал несколько шагов назад сквозь толпу, которая расступилась перед ним, как Красное море перед Моисеем. Фин двинулся за ним, вгоняя кулаки, как поршни, в его жирное тело, исторгая стоны из окровавленных губ противника. Каждый удар был расплатой. За первый день на школьной площадке, когда Мердо припечатал его к стене, и спасло его только вмешательство Дональда Мюррея. За ту ночь, когда они украли тракторную шину. За бедного Калума, обреченного на жизнь в инвалидном кресле. За жестокость, которой этот хулиган отличался все эти годы. Фин уже не помнил, сколько ударов нанес. Он растерял здравый смысл и целиком отдался ярости. Он бил без устали, Мердо стоял на коленях, глаза его закатились, кровь пузырилась на губах, текла из носа. Рев толпы оглушал.

Вдруг чьи-то сильные руки схватили Фина, прижали его руки к бокам и потащили в сторону.

— Черт побери, вы его убьете! — Он обернулся и увидел растерянное лицо Джорджа Ганна. — Я уведу вас, пока не приехала полиция.

— Ты же сам из полиции.

— Полиция в форме, — объяснил Ганн сквозь стиснутые зубы. — Если они застанут вас здесь, с вашей карьерой покончено.

Фин расслабился и дал увести себя прочь. Он заметил в толпе зрителей Фионлаха, тот выглядел ошарашенным. Артэр смеялся — он был страшно рад, что Рыжий Мердо получил наконец по заслугам.

Полицейские спешили по Теснине к гостинице «Краун», когда Фин услышал вой полицейской сирены. Это был сигнал толпе: разойтись! Два приятеля Мердо подняли его на ноги и поспешно потащили прочь. Все было кончено.


Они сидели в баре гостиницы. Фина трясло. Он положил руки перед собой на стойку, чтобы унять дрожь. Руки почти не пострадали: Фин специально бил в живот, по ребрам — в верхнюю часть тела, где есть жировая прослойка. Так удары были безопасны для бьющего, потому что не приходились на кости. Зато они причиняли противнику сильную боль, лишали его сил. Действительно опасными были первые два удара — ботинком и коленом. Вступить в драку Фина заставили ярость и унижение, которые он копил тридцать лет. Теперь он не мог понять, почему ему не стало легче. Он чувствовал себя больным, разбитым и усталым.

В баре гостиницы было пустынно, только в дальнем углу сидела увлеченная разговором молодая пара. Ганн уселся на высокий стул рядом с Фином и протянул девушке за стойкой пять фунтов — расплатиться за напитки. Затем он обратился к коллеге:

— Какого черта вы там делали, мистер Маклауд? — Он говорил тихо и очень старался держать себя в руках.

— Не знаю, Джордж. Строил из себя идиота? — Фин посмотрел вниз и увидел кровь Рыжего Мердо на пиджаке и брюках. — Вон, даже в крови перемазался.

— Старший инспектор взбешен, потому что вы не заехали в управление после поездки в Уиг. У вас могут быть проблемы, сэр. Большие проблемы.

Фин кивнул:

— Я знаю. — Он отпил большой глоток пива из кружки. В ушах слегка зашумело, и он зажмурился. — Кажется, я знаю, кто мог убить Макритчи.

Ганн надолго замолчал.

— И кто это?

— Я не говорю, что убил именно он. Просто у него был серьезный мотив, а кроме того, он весь в синяках. — Ганн ждал, пока Фин продолжит. Тот снова отпил из кружки. — Донна Мюррей выдумала историю про то, что Макритчи ее изнасиловал.

— Мы это уже поняли, верно?

— Но мы не знали, что она беременна. Она придумала это, Джордж, чтобы ей было кого обвинить. Чтобы не пришлось говорить отцу правду.

— Но если ее отец поверил в изнасилование, у него был мотив для мести.

— Не у отца. У ее парня, от которого она беременна. Если он поверил, что Донну изнасиловали, у него был очень серьезный мотив.

— А кто ее парень?

Фин колебался. Он сейчас назовет имя, и все — джинна будет невозможно удержать в бутылке.

— Фионлах Макиннес. Сын моего друга Артэра, — он повернулся к Ганну. — Он весь в синяках, Джордж. Как будто серьезно подрался.

Ганн долго молчал.

— О чем вы умолчали, мистер Маклауд?

— Почему ты так решил, Джордж?

— Вам нелегко было сказать мне даже это. Значит, тут что-то личное. А если личное, значит, вы о чем-то умолчали.

Фин угрюмо улыбнулся:

— Ты станешь хорошим полицейским. Никогда не думал о такой карьере?

— Ну нет! Говорят, у них ненормированный рабочий день. Моя жена ни за что не согласится.

Фин перестал улыбаться.

— Он мой сын, Джордж. — Тот нахмурился. — Фионлах. Я узнал об этом только вчера, — Фин уронил голову в ладони. — Значит, ребенок, которого носит Донна Мюррей, — мой внук, — он выдохнул воздух сквозь плотно сжатые губы. — Что за неразбериха!

Ганн задумчиво потягивал пиво.

— С вашей личной жизнью я ничего поделать не в силах, мистер Маклауд. А вот насчет парня могу вас успокоить.

Полицейский резко повернулся к коллеге:

— О чем это ты?

— Меня все время смущал пастор. Его жена сказала, что в субботу вечером он был дома, вместе с ней. Но бывает, что жены лгут ради мужей.

Фин покачал головой:

— Это не Дональд.

— Выслушайте меня, сэр, — Ганн глубоко вздохнул. — Я сегодня кое-что проверил. У нас на острове много различных конфессий… Ну, это вы знаете. Дональд Мюррей относится к Свободной церкви Шотландии. Каждый год она проводит Генеральную ассамблею в Свободной церкви Святого Колумбы в Эдинбурге. В этом году Ассамблея была в мае, в ту же неделю, что и ваше убийство на Лейт-Уок. Значит, Дональд Мюррей был на месте обоих преступлений. Мистер Маклауд, ни вы, ни я не верим в совпадения. Мы же полицейские. Верно?

— О боже! — Фин этого совсем не ожидал.

— Час назад старший инспектор отправил двух полицейских в Несс — привезти пастора для допроса.

Фин слез с барного стула:

— Я пойду в участок, поговорю с ним.

Ганн схватил его за руку:

— При всем моем уважении, сэр! Вы сегодня пили. Если мистер Смит это учует, у вас будет еще больше неприятностей, чем сейчас.

Вдалеке раздались крики демонстрантов: «У-бий-цы! У-бий-цы!»

— Наверное, «Пурпурный остров» выходит из порта, — заметил Фин и подошел к окну. Но из бара пристань на Кромвель-стрит была не видна.

— Они отплывают на Скерр? — Фин кивнул. — И Фионлах с ними? Значит, в ближайшие две недели он никуда не денется. А с Дональдом Мюрреем вы и утром можете поговорить. Он тоже никуда не исчезнет.


Они вышли на Теснину. Фин сказал:

— Спасибо, Джордж. Буду тебе должен.

Ганн пожал плечами:

— Сэр, я искал вас, чтобы сказать: моя жена смогла раздобыть дикого лосося, как я и думал. Как раз хватит на троих. Можно даже приготовить его на гриле.

Но Фину было не до этого:

— Может, в другой раз? Поблагодари ее от меня, Джордж.

Ганн взглянул на часы:

— Ну да, уже довольно поздно. И сказать по правде, сэр, я люблю покупать лосось у браконьеров.

Фин подмигнул в ответ:

— Я тоже! — Потом отдал Ганну ключи от машины. — Она на стоянке на Кромвель-стрит.

Полицейские прошли вместе до Норт-Бич. Там они пожали друг другу руки, и Фин посмотрел, как Ганн уходит в сторону парковки. «Пурпурный остров» уже повернул на юг и скрылся из виду где-то между гостиницей «Эспланад» и Кадди-Пойнт. Фин прошел назад по Касл-стрит, через Теснину, а затем — по Саут-Бич. Уличные фонари едва светили под дождем. Автобусная остановка была пуста, здание нового паромного терминала заливал яркий свет. Пристань танкеров в дальнем конце гавани скрывалась в темноте.

Фин засунул руки глубоко в карманы, сгорбился, прячась от дождя и ветра, и вышел на пустую пристань. На восточной стороне ее был пришвартован танкер, но команды не было на месте. Фин увидел огни «Пурпурного острова»: он пробивал себе путь через высокую зыбь в бухту, по направлению к Гоут-Айленду. На борту траулера двигались люди, но на таком расстоянии они казались желтыми и оранжевыми пятнами; понять, кто есть кто, было невозможно.

Фин больше не знал, что думать, что чувствовать и во что верить. Он знал только, что его сын унес с собой на борт траулера секрет. И траулер отвезет юношу по опасному морю на одинокую скалу в северной части Атлантического океана, где восемнадцать лет назад сам Фин чуть не умер.

Ему не нравилось думать о том, что Фионлах окажется на Скале, в центре бойни, среди огненных ангелов и кругов из мертвых птиц.

Глава семнадцатая

I

Сильный западный ветер нес низкие тучи над самыми вершинами холмов. Корзины с растущими в них цветами вдоль фасада полицейского управления Сторновэя опасно раскачивались на ветру. Мусор летел по улице, закручиваясь вихрями; прохожие горбились от непривычного августовского холода.

Фин устало шел по Черч-стрит от гавани. Под куртку он надел шерстяной свитер, а залитую кровью рубашку оставил отмокать в номере гостиницы. Ночью он все время задремывал и вновь просыпался. Настоящий сон, который погружает все мысли во тьму, на дно глубокого темного колодца, не приходил к нему. Несколько раз полицейский порывался позвонить Моне. Но что он мог ей сказать? Что больше не нужно печалиться из-за потери Робби? Что он нашел сына, о котором даже не знал?

Фин миновал стоянку и вошел в здание управления через заднюю дверь. Дежурный сержант заполнял бланки, опираясь на перегородку для задержанных. Аромат кофе и тостов смягчал неистребимый запах туалетов и дезинфекции, который всегда царит в КПЗ. Фин взглянул на камеру видеонаблюдения над перегородкой и показал сержанту удостоверение.

— Преподобный Мюррей еще здесь?

Сержант кивнул в сторону коридора. Решетка была открыта, большинство дверей камер распахнуты.

— Первая камера справа. Там не заперто, — он заметил удивление на лице Фина и объяснил: — Он помогает нам в расследовании, сэр. Его не задерживали. Хотите кофе?

Фин покачал головой и двинулся по коридору. Все было чистым и свежепокрашенным: кремовые стены, бежевые двери. Полицейский толкнул дверь первой камеры справа. Дональд сидел на низкой деревянной скамейке, в стене высоко над ним располагалось крошечное оконце. Пастор ел тосты, рядом с ним на скамейке стояла дымящаяся кружка с кофе. Одежда преподобного была несвежей, помятой, как и его лицо. Вокруг глаз залегли черные тени, нечесаные волосы падали на лоб. Казалось, священник спал столько же, сколько Фин. Он взглянул на гостя и едва заметно поприветствовал его.

— Видишь? — он кивнул в сторону угла камеры слева от Фина. Тот наклонился и разглядел на темно-красном бетонном полу белую стрелку, а рядом с ней — большую букву «В». — Она указывает на восток, в сторону Мекки. Чтобы заключенные-мусульмане знали, куда поворачиваться во время молитвы. Сержант сказал, что не припомнит здесь ни одного заключенного-мусульманина. Но таковы правила! Я попросил у него Библию, чтобы найти хоть какое-то успокоение в этом аду. Сержант извинился и сказал, что Библию кто-то забрал. Но если я хочу, он даст мне Коран и коврик для молитвы! — Дональд поднял голову, лицо его кривилось в презрительной гримасе. — Это был христианский остров, Фин.

— И ценности тут были христианские — правда и честность.

Дональд посмотрел ему прямо в глаза:

— Я не убивал Ангела Макритчи.

— Я знаю.

— Тогда почему я здесь?

— Это не я тебя вызвал.

— Мне сказали, что я был в Эдинбурге во время какого-то убийства. Но в это же время там были еще полмиллиона человек.

— Ты помнишь, что делал тем вечером?

— Я и еще несколько делегатов Ассамблеи жили в одном отеле. Сейчас полиция беседует с моими… коллегами. Мы ужинали вместе, а потом я пошел спать. Спал я один, так что свидетелей у меня нет.

— Рад это слышать. Говорят, число проституток в Эдинбурге каждый раз увеличивается во время Генеральной ассамблеи. — Дональд состроил кислую физиономию. — Впрочем, это не важно. Результаты проб ДНК очистят тебя от подозрений. Штрих-код Бога не ошибается.

— Почему ты так уверен, что это не я?

— Я думал об этом всю ночь.

— Рад слышать, что не один я не выспался. И к какому выводу ты пришел?

Фин прислонился к косяку. Он чувствовал себя слабым и усталым.

— Я всегда думал, что ты — один из хороших парней, Дональд. Всегда защищаешь то, во что веришь, не даешь себя в обиду. И еще я никогда не видел, чтобы ты на кого-нибудь поднял руку. Твоя сила была нравственной, не физической. Ты умеешь управлять людьми, не прибегая к жестокости. Не думаю, что ты способен кого-то убить.

— Спасибо за то, что веришь в меня.

Фин проигнорировал его замечание.

— Зато ты способен на невероятную, упрямую, корыстную гордыню.

— Я знал, что тут какой-то подвох.

— Ты спорил с хулиганами, рисковал собой ради других, восставал против отца, бунтовал… И все потому же, почему ты в конце концов пришел к Богу.

— И почему же это?

— Тебя преследует желание быть в центре внимания. Тебя всегда волновал твой образ, правда, Дональд? Твой образ в собственных глазах — и в глазах окружающих. Красная машина с откидным верхом, красивые девушки, наркотики, алкоголь, высшее общество… Теперь ты стал священником. На острове Льюис трудно получить более важную роль в жизни. В конце концов все сводится к одному. Знаешь к чему?

— Скажи мне, Фин!

Он видел, что его слова возымели эффект. На щеках Дональда появились красные пятна.

— Гордость. Ты очень гордый человек. Это для тебя важнее всего. Только я всегда думал, что гордыня — это грех.

— Не цитируй мне Библию!

Но Фина было нелегко заткнуть.

— И часто гордыня приходит перед падением, — он оттолкнулся от косяка, засунул руки в карманы и вышел на середину камеры. — Ты прекрасно знаешь, что Макритчи не насиловал Донну. И я думаю, ты знаешь, почему она солгала.

В первый раз за разговор Дональд отвел взгляд. Он уставился в пол, как будто разглядел там нечто, видимое только ему. Фин заметил, как сжались его пальцы, державшие кружку с кофе.

— Ты знаешь, что она беременна, верно? Но тебе проще не замечать правды. Сделать вид, что во всем виноват Макритчи. А иначе что станет с твоим образом? С твоим представлением о себе? Дочь пастора забеременела не потому, что ее изнасиловали, а потому, что добровольно занималась сексом со своим парнем… Какое пятно на твоей репутации! Какой удар по самомнению!

Дональд все еще смотрел в пол. Желваки у него на щеках шевелились от едва сдерживаемого гнева.

— Подумай, Дональд. Твоя жена и дочь боятся тебя! Боятся!.. И вот что я тебе скажу. Ангел Макритчи довольно скверный человек, но насильником он не был. Такой плохой памяти о себе он не заслужил.


Фин спешил вниз по лестнице от камер задержанных, погруженный все в те же мысли, которые не дали ему заснуть. Но в них не фигурировал старший инспектор Том Смит, поэтому на оклик он обратил внимание не сразу.

— Маклауд!

Голос был сердитый, выговор уроженца Глазго слышался даже яснее обычного. Фин никак не отреагировал, и оклик раздался громче:

— Маклауд!..

Он обернулся и увидел, что Смит стоит в дверях кабинета.

— Зайдите.

От прилизанного, холеного образа старшего инспектора не осталось и следа. Смит был небрит, рубашка помята и небрежно закатана до локтей. Некогда приглаженные, волосы падали грязными прядями по обе стороны его широкого плоского лба. Запах лосьона «Брют» сменился слабым, но неприятным запахом немытого тела; впрочем, вряд ли что-то могло быть хуже одеколонной вони. Старший инспектор тоже явно не спал в эту ночь. Он закрыл за Фином дверь и велел ему сесть у стола, но сам остался стоять. Стол был завален бумагами, пепельница переполнена.

— Вы говорили с Мюрреем, — это не было вопросом.

— Вы задержали невиновного.

— Он был в Эдинбурге в ночь убийства на Лейт-Уок.

— Как и все прочие настоятели Свободной церкви на острове.

— Но у них не было мотива для убийства Макритчи.

— У Мюррея тоже. Он знает, что Ангел не насиловал его дочь. Она забеременела от своего парня, все остальное — выдумка.

Казалось, у Смита просто нет слов. Впрочем, такое редкое состояние длилось недолго.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю этих людей, старший инспектор. Я — один из них, как вы уже говорили. В день моего прибытия вы сами сказали, что здешние жители очень простые.

Смит немедленно ощетинился:

— Не смейте грубить мне, Маклауд.

— А что, я должен подставлять другую щеку, когда вы решите меня оскорбить? Только так и не иначе?

Старший инспектор проглотил ответ.

— Если вы такой умный, Маклауд, вы наверняка знаете, кто убил Макритчи, — он помолчал. — Или не знаете?

— Нет, сэр. Но я думаю, вы были правы с самого начала. Здесь нет связи с убийством в Эдинбурге. Кто-то пытается запутать нас.

— Я польщен тем, что вы поддержали меня. И когда вы пришли к такому выводу?

— На вскрытии, сэр.

— Почему?

Фин покачал головой:

— Все просто казалось неверным. Слишком много деталей не совпадало. Мелких деталей, но этого было достаточно, чтобы решить, что мы имеем дело с двумя разными убийцами.

Смит сложил руки на груди, подошел к окну, затем повернулся к Фину.

— И когда вы собирались поставить меня в известность?

— Это был не вывод, сэр. Просто чувство. Если бы я вам об этом сказал, вы бы отправили меня в Эдинбург первым же самолетом. А мне казалось, что я могу помочь расследованию, так как хорошо знаю местных людей и их жизнь.

— И вы считаете, что вправе сами принимать такое решение? — Смит недоверчиво покачал головой. Он оперся кулаками на свой стол (костяшки пальцев побелели) и шумно втянул воздух.

— Я не чувствую запаха спиртного. Вы почистили зубы, прежде чем прийти сюда?

Фин нахмурился:

— Не понимаю, о чем вы, сэр.

— Я говорю об офицере полиции под моим началом, который оказался замешан в пьяную драку на Теснине вчера вечером. Об офицере, который останется под моим началом до тех пор, пока не улетит отсюда первым же рейсом. Вы не нужны мне на острове, Маклауд. Не будет мест в самолете — купите билет на паром, — Смит выпрямился во весь свой невеликий рост. — Я уже поговорил с вашим отделом в Эдинбурге. Так что можете ожидать теплой встречи на рабочем месте.


Его возвращение на остров, призраки прошлого, тяжелые разговоры — все закончилось. Фин даже почувствовал облегчение. Фионлах был прав: они не волновали его восемнадцать лет, так что сейчас он не имел права влезать в их жизнь. Произошло убийство, и убийца оставался на свободе; но теперь это уже не его дело. Фин возвращался домой… Если, конечно, у него еще есть дом. И если Мона еще ждет его. Он сможет просто забыть о прошлом. Никогда о нем не вспоминать. Смотреть вперед, а не назад… Почему же ему так не хочется об этом думать?

Фин прошел мимо рельефной карты островов Льюис и Харрис в коридоре и вышел в приемную через пожарный выход. Дежурный офицер за стеклянной перегородкой поднял голову, на мониторах перед ним отражались данные видеонаблюдения. У стены напротив окна стояли пластиковые стулья, на них в ожидании сидели двое. Фин уже выходил на крыльцо, когда одна из сидевших окликнула его по имени и встала.

Катриона Макфарлейн, в замужестве Мюррей, стояла, сложив руки перед собой. Она выглядела бледной и расстроенной. А за ней, безвольная, как тряпичная кукла, сидела юная девушка. Ей можно было дать лет двенадцать, не больше; волосы обрамляли бескровное лицо без каких-либо следов косметики. Фин с удивлением подумал, что это, должно быть, Донна. Она казалась слишком молодой: трудно было поверить, что ребенку в ее животе уже три месяца. Возможно, накрасившись, она выглядела старше. Донну можно было назвать милой девушкой. Кожа цвета слоновой кости, песочные волосы — все как у отца. На ней были джинсы и розовая блузка, а поверх — куртка-анорак, в которой она, казалось, тонула.

— Сукин сын! — сказала женщина.

— Я тут ни при чем, Катриона.

— Когда его отпустят?

— Насколько я знаю, он может уйти в любой момент. Меня отправляют в Эдинбург. Так что твое желание исполнилось: я больше вас не побеспокою.

Теперь их проблемы принадлежали только им.

Фин толкнул вращающуюся дверь и спустился на улицу, навстречу пронизывающему ветру. Он уже пересек Кеннет-стрит и проходил рыбный ресторанчик напротив «Назира», когда на тротуаре за его спиной раздались шаги. Полицейский обернутся: Донна бежала за ним по Черч-стрит. Ее мать стояла на ступенях полицейского управления и звала дочь, но та не реагировала. Девушка догнала Фина и остановилась, тяжело дыша:

— Мне надо поговорить с вами, мистер Маклауд.


Официантка со жвачкой во рту принесла два кофе и поставила на стол у окна. По Кромвель-стрит двигался непрерывный поток транспорта. На улице было сумрачно, высокие волны с белыми гребнями неслись по свинцовому морю. Девушка вертела в пальцах ложку:

— Не знаю, зачем я заказала кофе. Я же его не люблю!

— Я закажу еще что-нибудь, — Фин поднял руку, подзывая официантку.

— Да нет, не надо.

Донна еще немного повертела в руках ложку, потом повернула чашку в лужице кофе, который выплеснулся на блюдце. Фин добавил себе в кофе сахар и принялся его размешивать. Если Донна хочет ему что-то сказать, он не станет ее торопить. Полицейский пригубил кофе — тот был едва теплый.

Наконец девушка подняла глаза:

— Я знаю, мама рассказала вам правду о том, что было с мистером Макритчи. — Для девушки, которая несправедливо обвинила мужчину в насилии, в ее глазах было маловато раскаяния. — И я уверена, папа тоже знает, что все это ложь.

— Да, знает.

Донна удивилась:

— Значит, вы знаете, что отец его не убивал!

— Я и мысли не допускал, Донна, что твой отец мог кого-то убить.

— Тогда почему его задержали?

— Его не задержали. Он помогает нам в расследовании. Это процедурный вопрос.

— Я не хотела причинять столько неудобств… — девушка закусила губу. Фин видел, что она старается не заплакать.

— Что ты сказала Фионлаху?

Внезапно Донне расхотелось лить слезы. Она с тревогой взглянула на Фина:

— О чем это вы?

— Он знает, что ты беременна?

Она опустила голову, покачала ею и снова начала вертеть в пальцах ложку:

— Я… Не смогла ему сказать. Пока что.

— Значит, он вполне мог поверить в твою историю про Макритчи. Если ты его не разубедила. — Донна молчала. — Ты говорила с ним? — Она опять покачала головой. — Значит, он уверен, что Ангел тебя изнасиловал.

Девушка подняла на него взгляд, полный праведного гнева:

— Вы не можете думать, что Фионлах его убил! Я в жизни не встречала более доброго человека!

— Но ты должна признать, у него был серьезный мотив. А кроме того, у него много синяков, появление которых он не хочет объяснять.

Теперь Донна казалась скорее потрясенной:

— Как вы могли подумать такое о вашем сыне?!

Спокойствие оставило Фина. Он едва поверил в то, что только что слышал собственными ушами. Когда он заговорил, его голос был хриплым:

— Откуда ты это узнала?

Девушка поняла, что роли их переменились.

— Фионлах сам сказал мне.

Это просто не могло быть правдой.

— Он знает?!

— И знал всю свою жизнь. Или, по крайней мере, сколько себя помнит. Мистер Макиннес много лет назад сказал Фионлаху, что тот — не его сын. Он даже не помнит, когда это было. Он просто всегда это знал, — Донна снова подняла глаза. — Он плакал, когда рассказывал мне это. И я поняла, что я действительно много для него значу. Он больше никому это не рассказывал! А со мной решил поделиться, — ее лицо отразило радость от воспоминания, потом снова посерьезнело. — Мы оба думаем, что мистер Макиннес именно поэтому бил его все эти годы.

Фин словно окаменел. Ему стало нехорошо, во рту пересохло.

— Что ты сказала?..

— Его отец — крупный мужчина. А Фионлах… Ну, он даже сейчас не потянет на Мистера Вселенная, верно? Так что это продолжается.

— Я не понимаю, — наверное, он что-то просто не расслышал.

— Чего вы не понимаете, мистер Маклауд? Отец Фионлаха бьет его. Это продолжается много лет. Это не особенно заметно, но у бедного Фионлаха были трещины в ребрах, а один раз — перелом руки. И синяки на груди, спине и ногах. Мистер Макиннес как будто вымещает грехи отца на сыне.

Фин закрыл глаза. Ему просто приснился кошмар. Сейчас он проснется…

Но Донна еще не закончила:

— Фионлах всегда это скрывал. Никому ничего не говорил. До той ночи, когда мы с ним… Ну, сделали это. Тогда я сама все увидела. И он мне все рассказал. Его отец… На самом деле он ему не отец, верно? Он — чудовище, мистер Маклауд. Настоящее чудовище.

Глава восемнадцатая

Тот несчастный случай на Скале испортил остаток лета. Иногда я думаю, что он испортил мне всю жизнь. Я провел в больнице почти неделю. У меня было сильное сотрясение мозга, и еще несколько месяцев меня мучили головные боли. Врачи опасались даже перелома черепа, но рентген ничего не показал. Я сломал левую руку в двух местах, и мне больше месяца пришлось носить гипс. Все тело превратилось в один большой синяк, и я едва мог шевелиться, когда пришел в сознание.

Маршели приходила ко мне каждый день, но я не очень хотел ее видеть. Не знаю почему, но ее присутствие вызывало у меня беспокойство. Я думаю, моя холодность ее обидела, и она перестала проявлять заботу обо мне. Несколько раз заходила тетка, но она не очень мне сочувствовала. Наверное, она тогда уже знала, что умирает. Я встретился со смертью, но должен был полностью выздороветь. Зачем было тратить на меня эмоции?

Гигс тоже приходил — всего один раз. Я смутно помню, как он сидел у моей кровати, и его глубокие синие глаза были полны участия. Он спросил меня, много ли я помню о случившемся. Но у меня еще все путалось в голове, я мог вспомнить только отдельные картины. Вот отец Артэра карабкается на уступ рядом со мной. Он боится. Вот его тело лежит на камнях под скалой, и море тянет к нему свои белые пенные пальцы. Прошедшие две недели представали передо мной как в тумане. Врачи говорили, это из-за сотрясения. Со временем туман рассеется, и я смогу вспомнить, как все было.

Из времени, проведенного в больнице, лучше всего я помню одно: Артэр ни разу не пришел ко мне. В первые несколько дней я этого не замечал. Но вот я начал выздоравливать, врачи заговорили о том, что отпустят меня домой. И тогда я понял: мой друг не приходил. Я спросил о нем Маршели; она сказала, что мать Артэра в ужасном состоянии. Похороны ее мужа прошли без тела: на кладбище Кробоста принесли пустой гроб, в нем лежали только личные вещи мистера Макиннеса. Говорят, если нет тела, трудно смириться со смертью человека. Поскольку отца моего друга забрало море, я не знал, можно ли с этим вообще смириться. Я начал думать, что Артэр винит во всем меня. Маршели считала, что это не вопрос вины. Просто очень тяжело, когда умирает кто-то из родителей. Кому, как не мне, это знать! Конечно, она была права.

Тяжелее всего было между выходом из больницы и отъездом в университет. Наступила череда длинных пустых дней. Начался сентябрь, и о лете почти ничего не напоминало. Я был подавлен из-за всего, что случилось на Скерре, и, конечно, из-за смерти отца Артэра. И я уже не испытывал такого энтузиазма в связи с тем, что буду учиться в Глазго. Оставалось надеяться, что поездка на материк что-то изменит в моем мироощущении, что я смогу начать жизнь с чистого листа.

Я стал избегать Маршели. Мне казалось, она — часть того, что мне нужно оставить позади, и я жалел, что мы решили снимать комнату на двоих. Об Артэре я старался даже не думать. Если он не смог прийти ко мне в больницу, то и я не буду стремиться с ним встретиться.

В те дни, когда не шел дождь, я совершал долгие прогулки вдоль скал на восточном побережье. Я шел на юг, мимо развалин старой деревни и церкви в Биласклейтере. На длинном серебристом пляже в Толастаде я мог часами сидеть среди дюн и смотреть на море. Там не было почти ни души, кроме редких туристов, приезжавших на выходные с материка; компанию мне составляли тысячи птиц, которые кружили над скалами и ловили рыбу в Минче.

Однажды, когда я вернулся с такой прогулки, тетка сказала мне, что с матерью Артэра случился удар. Тетка считала, что ей не выкарабкаться. И тогда я понял: я не могу больше избегать Артэра. Рука у меня была все еще в гипсе, и я не мог ехать на велосипеде, так что пошел пешком. Путь, в конце которого ждет что-то неприятное, всегда кончается быстро. Спуск с холма к дому Артэра занял совсем немного времени. Теперь то, что я до сих пор не сходил к нему, виделось еще более странным.

Машина мистера Макиннеса стояла на подъездной дороге — там, где он оставил ее, уплывая на Скерр. Стояла как напоминание о том, что он не вернулся. Я постучал в заднюю дверь и стоял на ступенях с колотящимся сердцем. Дверь не открывали, казалось, целую вечность. Наконец Артэр вышел на лестницу. Он был ужасно бледен, похудел, под глазами растеклись черные тени. Мой друг равнодушно смотрел на меня.

— Я слышал про твою маму.

— Заходи, — он придержал дверь, и я вошел на кухню. В доме все еще пахло трубочным табаком — еще одно напоминание о погибшем. В раковине громоздились грязные тарелки. В воздухе повис застоявшийся запах еды.

— Твоя мама… Как она?

— Возможно, ей было бы лучше умереть. У нее парализована половина тела, утрачены многие моторные функции. Говорит она плохо, но врачи считают, что речь может улучшиться… Если она выживет. Они сказали, мне придется кормить ее с ложки, когда она вернется домой.

— О боже, Артэр, мне так жаль…

— Врачи говорят, это из-за шока после смерти отца.

Я почувствовал себя еще хуже, если такое вообще было возможно. Но мой друг пожал плечами и кивнул на мой гипс:

— А ты как?

— Голова еще побаливает. Гипс снимут на следующей неделе.

— Как раз вовремя, чтобы уехать в Глазго, — едко заметил Артэр.

— Ты не навестил меня в больнице, — формально я не задал вопроса, но мы оба понимали: я хотел знать почему.

— Я был занят, — раздраженно заявил он. — Мне пришлось заниматься похоронами, решать кучу организационных вопросов… Ты представляешь себе, сколько бюрократии связано со смертью? — Ответа он не ждал. — Конечно нет. Ты был ребенком, когда умерли твои родители. Всеми делами занимался кто-то другой.

Он умудрился меня разозлить.

— Ты винишь меня в смерти отца, да? — выпалил я.

Артэр посмотрел на меня так странно, что я мгновенно смешался.

— Гигс сказал, ты очень мало помнишь о том, что случилось на Скале.

— А что там помнить? — растерянно спросил я. — Я упал. Ну да, я не помню, как упал. Наверняка как-нибудь по-глупому. А твой отец взобрался на уступ и спас мне жизнь. Если это значит, что я виноват в его смерти — я прошу прощения. Я еще никогда ни о чем так не жалел. Твой отец был хорошим человеком. Я помню, там, на уступе, он сказал, что все будет хорошо. Все и правда кончилось хорошо… Но не для него. Я всегда буду благодарен ему, Артэр. Всегда. За то, что он спас мне жизнь… И за то, что дал мне шанс. За все то время и силы, которые он потратил, пока готовил меня к экзаменам. Без него я бы никогда не справился.

Я больше не мог удерживать в себе отчаяние и чувство вины. Артэр смотрел на меня все с тем же странным выражением. Я решил, что он пытается понять, насколько я на самом деле виноват. В конце концов он, видимо, пришел к какому-то выводу. В его душе как будто вскрыли нарыв, и вся злость и гнев вытекли из нее, как гной. Мой друг покачал головой:

— Я ни в чем не виню тебя, Фин. Правда. Просто… — Его глаза наполнились слезами. — Просто очень трудно пережить смерть отца, — он сделал глубокий, дрожащий вдох. — А теперь еще и это…

Артэр в отчаянии всплеснул руками, а потом уронил их. Мне стало так его жаль, что я сделал то, чего никогда раньше не делал. Суровые мужчины острова Льюис так не поступают. Я обнял друга. Вначале он удивился, замер на месте, потом обнял меня в ответ. Он всхлипывал, трясся, и его щетина колола мне шею.


Мы с Маршели порознь уехали в Глазго в конце сентября и встретились в баре «Керлерс» на Байерс-роуд. И я, и она уже побывали в квартире на Хайберн-роуд, оставили там сумки. Но при этом у нас оставались нерешенные вопросы. Лично мне пришлось признать, что я больше не испытываю никаких чувств к Маршели. Почему так получилось, я не мог объяснить себе тогда — не могу и сейчас. Я едва остался жив после поездки на Скерр… И что-то во мне умерло там, на Скале. И Маршели была как-то связана с той, погибшей частью меня. Мне нужно было научиться жить дальше, но я не знал, какое место в моей новой жизни должна занять Маршели. И должна ли она в ней вообще присутствовать. А вот для моей подруги все было просто. Хочу я, чтоб мы были вместе, или нет? Должен признаться: я трусоват и не умею заканчивать отношения. Даже когда есть возможность сделать все быстро и чисто, я ничего не предпринимаю, боясь причинить боль. Конечно, в итоге все кончается плохо. Я просто не смог сказать Маршели, что между нами все кончено. У меня не хватило храбрости.

Вместо этого мы выпили и отправились ужинать в китайский ресторан на Эштон-лейн. С едой мы заказали вина, потом выпили еще бренди и были уже пьяны, когда вернулись домой. Нам досталась большая комната рядом с прихожей — наверное, раньше это была гостиная. В ней были высокие потолки с лепными карнизами и отделанный деревом камин, в котором горел газовый огонь. Эркерные окна с витражными стеклами выходили на улицу, дом от нее отделяли деревья. Чтобы попасть в общую ванную, надо было подняться по лестнице в несколько ступеней. В задней части квартиры располагалась большая общая кухня с огромным обеденным столом и телевизором. Окна в ней выходили на задний двор. Когда мы вошли в квартиру, на кухне играла музыка, другие студенты что-то обсуждали. Мы не пошли к ним — нам не хотелось никого видеть. Мы ушли к себе в комнату и заперли дверь. На полу лежали пятнистые тени, свет уличных фонарей проникал сюда сквозь листву деревьев. Мы даже не задернули занавески перед тем, как разложить диван и сбросить одежду. Нас наверняка можно было увидеть из квартир на той стороне улицы, но нам было все равно. Коктейль из алкоголя и гормонов сделал свое: у нас был короткий бурный секс.

Последний раз перед этим мы занимались любовью довольно давно, на пляже в Порт-оф-Нессе. Первая ночь в Глазго удовлетворила физические потребности, но… Когда все закончилось, я долго лежал на спине и смотрел, как пляшет свет фонаря по потолку, когда ветер шевелит листья. Все было не так, как раньше. Я чувствовал только пустоту внутри. Стало понятно, что между нами все кончено, а признание этого — вопрос времени.


Когда людям не хочется брать на себя ответственность, они создают такие ситуации, чтобы в разрыве отношений можно было обвинить судьбу или даже партнера. Так же получилось у меня с Маршели в тот первый семестр в Университете Глазго. Когда я вспоминаю это время, мне сложно понять, что за человек тогда занимал мое тело. Он был резким, грубым, капризным и очень неприятным в общении. Он слишком много пил и курил травку. Занимался любовью с Маршели, когда хотел этого, а в остальное время вел себя с ней просто безобразно.

Я узнал о себе много нового. Например, меня вовсе не интересовало искусство, а также получение степени бакалавра. Мне вообще не хотелось учиться. А ведь бедный мистер Макиннес потратил на меня столько времени! Все его усилия пошли прахом. Я узнал, что жители южной части Шотландии узнают провинциалов с севера, таких как я, по акценту, и сделал все, чтобы от него избавиться. Оказалось, что гэльский язык звучит странно для тех, кто его не знает. Я перестал говорить на нем с Маршели, даже когда мы были одни. Я выяснил, что нравлюсь девушкам и многие из них хотят со мной переспать. В то время СПИД еще не был такой большой опасностью, и в сексе никто не видел ничего особенного. Я приходил на вечеринки с Маршели, а уходил с другими девушками. Когда я возвращался в квартиру, она сидела одна, в темноте. Она не признавалась, что плачет из-за этого, но на ее подушке я видел пятна туши.

Все закончилось после первого семестра. В комнате напротив жили две девушки, и одной из них я нравился. Она не стеснялась это демонстрировать, даже когда рядом со мной была Маршели, и та ее за это ненавидела. Девушку звали Анита. Она была хорошенькая, но никогда мне не нравилась, несмотря на все свои заигрывания. Она слишком липла ко мне, как когда-то Шина. Такое отношение всегда было мне неприятно.

Однажды я рано вернулся из университета. В тот день я прогулял лекции и пошел в паб. Я уже потратил почти весь грант, выданный на год, но мне было все равно. Стоял мороз, над Глазго нависли тяжелые снежные тучи. В преддверии Рождества город, конечно, украсили. Мои родители погибли как раз за две недели до Рождества, и с тех пор я не мог считать это время праздничным. Да и тетка моя не пыталась сделать его особенным. Другие дети всегда с нетерпением ждали рождественских каникул, а я их попросту боялся. И вся праздничная мишура большого города — гирлянды лампочек на деревьях, украшения в витринах, рождественские песни, звучавшие в магазинах и пабах, — только усиливала впечатление, что я оказался не на своем месте. В квартиру я вошел уже слегка пьяным, погруженный в жалость к себе. Анита сидела на кухне одна, сворачивала косяк. Она была очень рада меня видеть:

— Привет, Фин. Я как раз нашла хорошей травки. Покуришь?

— Конечно, — я включил телевизор. Показывали какой-то ужасный мультфильм, дублированный на гэльском и похороненный в дневном эфире «Би-би-си-2». Странно было снова услышать родной язык. Даже дурацкие голоса в мультике заставили меня скучать по дому.

— О боже! — воскликнула Анита. — Неужели ты это понимаешь. Звучит как норвежский, только ускоренный.

— Иди-ка ты! — сказал я ей на гэльском. Она улыбнулась:

— И что это было?

— Я сказал, что хочу тебя трахнуть.

Она подняла одну бровь:

— А что скажет Маршели?

— Маршели тут нет.

Анита закурила косяк, сделала долгую затяжку и передала его мне. Затягиваясь, я смотрел, как дым выходит у нее изо рта. Наконец, выдохнув, я спросил:

— Тебя кто-нибудь любил по-гэльски?

Она засмеялась:

— По-гэльски? Как это?

— Если бы любил, ты бы не спрашивала.

Анита встала, забрала у меня косяк и затянулась, а потом прижала губы к моим, делясь со мной дымом. Ее груди прижались ко мне, свободную руку она положила мне между ног.

— Тогда покажи мне!

Если бы мы пошли к ней, а не ко мне, все могло бы быть по-другому. Но я выпил, покурил, меня открыто соблазняла девушка, и мне было все равно. Кровать была не убрана с утра. Я зажег газ в камине, мы разделись и забрались в ту же самую постель, где мы спали с Маршели. Было холодно; мы прижались друг к другу, чтобы согреться. Я начал тихо говорить на гэльском.

— Ты как будто колдуешь, — сказала Анита. Наверное, так оно и было. Я колдовал на языке моего отца и деда — уговаривал, льстил, обещал то, чего не мог исполнить. Входил в нее, чтобы отдать свое семя. Конечно, она принимала таблетки, так что семя не могло дать плодов. Но на какое-то время мне стало легче. Мне, не ей. Я снова стал тем Фином Маклаудом, которым был когда-то. Мальчиком, который говорил только на гэльском. Возможно, все эти ощущения на самом деле вызвала травка.

Не знаю, когда я понял, что Маршели стоит в дверях. Я что-то почувствовал и поднял голову. Лицо ее было белым, как мел.

— Что такое? — спросила Анита. И тоже заметила Маршели.

— Возьми свою одежду и убирайся, — сказала та тихо. Анита взглянула на меня, я кивнул. Она выбралась из постели, собрала одежду с пола и, громко топая, отправилась к себе. Маршели закрыла за ней дверь. Она выглядела, как собака, которую побил хозяин. Я предал ее доверие, сделал ей больно… И знал, что сказать мне нечего.

— Я тебе не говорила… — начала Маршели. — Я решила пойти в университет только потому, что знала: туда пойдешь ты.

Я понял, что это произошло еще до нашей встречи на Грейт-Бернера. И вспомнил ее письмо, подписанное «Девочка с фермы», в котором она просила меня не брать Айрин Дэвис на бал в конце начальной школы. Маршели любила меня всегда, все эти годы. Мне пришлось отвести взгляд — я больше не мог смотреть на нее. Я наконец понял, что я сделал: я отнял у нее надежду. Надежду на то, что я вернусь, что снова стану собой. Но я тоже не знал, куда делся прежний я и смогу ли я его когда-нибудь вернуть. Мне захотелось извиниться, обнять ее и сказать, что все будет хорошо… Как мистер Макиннес сказал мне на Скале, на том уступе.

Маршели не произнесла больше ни слова. Она сняла со шкафа чемодан и принялась складывать туда одежду.

— Ты куда?

— Домой. Завтра сяду на поезд до Инвернесса, потом на автобус до Уллапула.

— А где ты будешь ночевать?

— Не знаю. Только не в этом доме.

— Маршели…

Оно оборвала меня:

— Нет, Фин! — Потом сказала тише, чуть дрогнувшим голосом:

— Не надо.

Я сидел на краю кровати, голый, дрожа от холода, и смотрел, как она пакует вещи. Закончив, она надела куртку и вытащила чемодан в холл. Маршели вышла без единого слова. Почти сразу я услышал, как открылась и закрылась входная дверь.

Я подошел к окну и смотрел, как она идет к перекрестку с Байерс-роуд. Та самая девочка, которая сидела рядом со мной в школе и предложила переводить мне. Которая украла у меня поцелуй в амбаре фермы Мелнес и взяла на себя мою вину, когда я уронил конфеты в церкви. После всех этих лет я наконец смертельно обидел ее и выгнал из своей жизни. Пошел снег, и крупные белые хлопья скрыли ее из виду раньше, чем она дошла до перекрестка.


После этого я возвращался на остров только один раз. В следующем апреле внезапно умерла моя тетка. Я говорю «внезапно», потому что для меня это было совершенно неожиданно. На самом деле она угасала медленно, несколько месяцев. Я не знал, что она больна, хотя позже выяснилось, что рак в терминальной стадии нашли у нее предыдущим летом. Тетка отказалась от химиотерапии: сказала врачам, что прожила счастливую и долгую жизнь, пила лучшие вина, курила лучшие сигареты, спала с лучшими мужчинами (и несколькими женщинами) и тратила их деньги, ни в чем себе не отказывая. Зачем отравлять последние полгода? Оказалось, что ей оставалось жить еще девять месяцев, большую часть которых она провела в своем холодном доме, наедине с болью.

Я доехал на автобусе до Несса и прошел через Кробост к старому «белому дому» у гавани. Был ветреный весенний день, но водянистый солнечный свет, иногда проникавший сквозь тучи, обещал тепло, и ветер не казался таким жестоким. В доме было все еще холодно после зимы, пахло влагой и дезинфекцией. Яркие вазы с сухими цветами, фиолетовые стены, розовые и оранжевые драпировки — все казалось глупым и безвкусным. Как будто настоящую жизнь дому давала только тетка. Ее присутствие здесь всегда ощущалось, и без нее дом стал невероятно пустым.

В камине, где она в последний раз разожгла огонь, до сих пор лежали пепел и выгоревшие угли, серые и холодные. Я долго сидел в теткином кресле, глядя на них и вспоминая годы, которые провел здесь. Удивительно, как мало у меня осталось воспоминаний. Какое у меня было безрадостное детство!

В спальне я нашел все свои старые игрушки — тетка сложила их в коробки и убрала в шкаф. Они были как воспоминания о прошлом, которое я так хотел побыстрее оставить позади. Я вспомнил Послание Павла к Коринфянам: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое». Все те воскресенья, которые я проводил в Свободной церкви Кробоста, не прошли даром. Я отнес коробки с игрушками вниз и сложил у мусорного контейнера.

Что делать с теткиными вещами, я не имел ни малейшего понятия. Я отправился в ее спальню и открыл гардероб. Одежда висела молчаливыми рядами; смерть хозяйки, казалось, приглушила яркие цвета. Тетка хранила брюки, юбки и блузки даже после того, как не могла больше их носить. Как будто где-то в глубине души она лелеяла надежду на то, что сможет вновь стать такой, как в шестидесятые: молодой, стройной, привлекательной… И вся жизнь снова будет у нее впереди.

Я не хотел ночевать в этом доме, но мне было больше некуда пойти. Когда пришла ночь, я разжег огонь в камине, завернулся в одеяло и улегся на диван. Всю ночь мне снилось, как моя тетка и мистер Макиннес танцуют в пустом бальном зале.

Проснулся я от громкого стука в дверь. Было уже светло. Я посмотрел на часы — оказалось, я проспал почти десять часов. Дверь я открывал, все еще завернутый в одеяло, щурясь от солнца. Оказалось, пришла Мораг. Она приходилась мне троюродной сестрой, но была гораздо старше меня. По-моему, я не видел ее с похорон родителей.

— Фин! Я так и подумала, что это ты. Я знала, что кто-то внутри — пахнет торфяным дымом. У меня есть ключ, но я не хотела сама открывать, если дома кто-то есть. Ты знаешь, что похороны сегодня?

Я кивнул, пригласил ее в дом и тут вспомнил, что тетка никогда слова доброго не сказала про Мораг. Но, как выяснилось, именно Мораг организовала все, связанное с похоронами. К тому же она решила проблему теткиных вещей. Кое-что могло пригодиться ее семье, а остальное она отвезет в благотворительный магазин в Сторновэе.

— Знаешь, кто-то выбросил твои старые игрушки! — сказала Мораг с негодованием. — Я их нашла у мусорки. Убрала в багажник, чтобы они не пропали.

Я подумал, что теперь они будут принадлежать какому-нибудь другому ребенку. И пусть у него останутся от них более счастливые воспоминания, чем у меня.


В церковь пришло совсем немного людей. Дальние родственники, несколько крепких старичков, что ходили на все похороны, да кучка любопытных соседей, которые хотели узнать побольше об эксцентричной старой даме, что жила в одиночестве в «белом доме» у бухты. После службы, когда в ушах у меня еще звенели гэльские псалмы, я встал и повернулся к дверям. И увидел, как Артэр и Маршели тихо встают с самой дальней скамьи. Они должны были знать, что я сижу впереди. И все же быстро вышли, как будто старались избегать меня. Пятнадцать минут спустя мы собрались на скалах у дома, чтобы проводить останки моей тетки в последний путь. И там я снова увидел эту пару. Артэр кивнул мне, пожал руку. Когда гроб поднимали со стульев, выставленных на площадке у дома, мы встали плечом к плечу. Я уверен, гроб был тяжелее самого тела. Маршели в черном стояла среди женщин, которые смотрели, как мужчины отправились в долгий путь к кладбищу. На этот раз я поймал ее взгляд, но ненадолго. Маршели опустила глаза, как будто горевала. Она мало знала мою тетку, а любила ее еще меньше. Так что печалилась она наверняка не о ней.

Артэр заговорил со мной, когда гроб уже опустили в землю, и могильщики закапывали его. Мы отправились назад, к кладбищенским воротам, пригибаясь под атлантическим ветром, и тут он спросил:

— Как университет?

— Не совсем то, на что я надеялся.

Артэр кивнул, как будто понял.

— Тебе нравится в Глазго?

— Нормально. Лучше, чем здесь.

Мы выпустили с кладбища людей. Я подождал, пока Артэр закроет ворота. Он повернулся ко мне, но еще долго молчал.

— Тебе стоит знать, Фин… — он глубоко вздохнул, и я услышал, как клокочет слизь у него в горле. — Мы с Маршели поженились.

У меня не было на это права, но я почувствовал острый укол гнева и ревности.

— Да? Поздравляю.

Конечно, он понял, что я вовсе не рад за них. Но что я мог еще сказать? Артэр кивнул:

— Спасибо.

И мы отправились догонять остальных.

Глава девятнадцатая

I

Маршели складывала торф из штабеля в ведро. На ней были джинсы, резиновые сапоги и толстый свитер; волосы распущены, ветер разметал их вокруг лица. Шума подъезжающей машины она не услышала: ветер дул с севера. Фин сидел за рулем маленького «дэу» цвета рвотных масс, который за небольшую плату взял в аренду на день. Вдоль всей береговой линии разбивались маленькие белые волны, а на северо-западе собирался настоящий шторм, похожий на армию вторжения.

— Маршели.

Голос раздался у самого ее плеча. Она встала, повернулась. На лице женщины при виде Фина отразилось удивление, потом тревога.

— Фин, что случилось?

— Ты должна была знать, что он бьет мальчика.

Она закрыла глаза и уронила ведро, брикеты торфа рассыпались по двору.

— Я пыталась остановить его. Правда!

— Ты плохо пыталась, — ответил Фин резко.

Маршели открыла глаза, и он увидел в них готовые пролиться слезы.

— Ты не представляешь, на что он способен. Когда Фионлах был маленьким и я впервые увидела синяки, я просто не поверила. Решила, что это случайность. Но случайности не могут повторяться бесконечно.

— Почему ты не ушла от него с сыном?

— Я пыталась. Поверь мне, я хотела! Но он сказал мне: если я уйду, он найдет нас. Найдет, куда бы мы ни уехали. И убьет Фионлаха.

Ее глаза умоляли сжалиться, но Фин был непреклонен:

— Ты могла сделать хоть что-то!

— Я сделала. Осталась с ним и делала все, чтобы прекратить побои. Он никогда не бил сына при мне, так что я старалась быть рядом, чтобы защитить его. Но быть рядом постоянно невозможно. Бедный Фионлах! — Слезы наконец покатились по щекам. — Он такой чудесный! Вел себя, как будто так и надо. Никогда не плакал и не жаловался. Принимал это как должное.

Фин понял, что его трясет от ярости и боли.

— Боже, Маршели, почему?..

— Я не знаю! — она почти кричала. — Он как будто хотел отомстить мне. На этой проклятой Скале случилось что-то такое, о чем вы мне не говорите: ни ты, ни он. И это его полностью изменило.

— Да знаешь ты, что там случилось, Маршели! — Фин поднял руки, потом снова опустил в раздражении. Женщина покачала головой:

— Нет. Не знаю, — и окинула его долгим, внимательным взглядом, как будто удивляясь его упорству. — Это изменило нас всех, и ты прекрасно это знаешь. Но с Артэром вышло хуже всего. Вначале я этого не понимала. Думаю, он просто скрывал все от меня. А потом, когда родился Фионлах, это начало выходить из него, как яд.

В кармане у Фина зазвонил мобильный телефон. Песня Scotland the Brave — веселая, бодрая и совершенно неуместная в данной ситуации. Фин и Маршели стояли, глядя друг на друга, а телефон заливался.

— Ну? Может, наконец ответишь?

Никто на острове не знал его номер, значит, это кто-то с материка.

— Нет.

Фин вздохнул с облегчением: звонящего наконец переключат на голосовую почту.

— И что теперь?

Маршели вытерла слезы с лица тыльной стороной ладони. На щеке остались следы торфа.

— Не знаю.

Ее взгляд был усталым, как будто жизнь с Артэром выпила из нее все соки. Было очевидно: она винит себя в том, что ее сына избивали, а она никак не могла этому помешать. У Фина опять зазвонил мобильный.

— О боже!

Полицейский выхватил телефон из кармана, нажал «Ответить» и прижал его к уху. Это была служба голосовой почты — сообщалось, что у него одно новое сообщение. Фин нетерпеливо ждал и наконец услышал знакомый голос. Правда, он показался таким далеким от всего, что происходило вокруг, что Фин не сразу его узнал.

— Слишком занят, чтобы снять чертову трубку? Надеюсь, ты ловишь убийцу, — это был патологоанатом, профессор Ангус Уилсон. — А если нет, я тут для тебя кое-что нашел. Надеюсь, это поможет. Это будет в моем отчете, но я решил сказать тебе заранее. Помнишь оболочку таблетки, которую мы нашли в рвотных массах убийцы? В ней содержится стероид кортизон, точнее, преднизон, его форма для перорального применения. Обычно им лечат кожную аллергию. Еще он очень эффективен для снятия воспаления дыхательных путей, и его часто прописывают астматикам. Так что предлагаю тебе обращать внимание на людей с серьезными высыпаниями и тех, у кого астма. Счастливой охоты, амиго!

Затем прозвучало автоматическое сообщение службы голосовой почты: «Новых сообщений нет».

Фин не понимал, почему под ним не разверзлась земля. Его мир только что разлетелся на куски, так почему земля его все еще держит? Он сбросил соединение и убрал телефон в карман.

— Фин? — голос Маршели звучал испуганно. — Фин, что такое? Ты как будто призрака увидел.

Полицейский посмотрел на нее невидящим взглядом. Он мысленно перенесся в эллинг в Порт-оф-Нессе. Субботний вечер. В здании двое мужчин. Один из них — Ангел Макритчи, второй только что вошел в полосу лунного света. Это Артэр. Фин не знал, почему они здесь. Но когда Макритчи отвернулся, в свете, падавшем из маленького окна, что-то блеснуло: то ли труба из металла, то ли большая палка. Она обрушилась на голову Ангела. Крупный мужчина упал на колени, затем повалился лицом вниз. Артэр часто дышал, он был взволнован. Он встал на колени, чтобы перевернуть свою жертву на спину. Ее мертвый вес оказался больше, чем он ожидал. Вдруг со стороны деревни послышались какие-то звуки. Что это — голоса? А может, просто ветер? Артэр запаниковал, и, как всегда в таких случаях, ему стало нечем дышать. Желудок отреагировал рефлекторно — изверг содержимое через рот, прямо на Макритчи. Артэр полез в карман, достал таблетки, проглотил одну и вдохнул из ингалятора. Надо дождаться, пока подействует лекарство. Он стоял на коленях, в темном эллинге, словно скрежет, раздавалось его тяжелое дыхание. Мало-помалу оно становилось легче, и Артэр начал прислушиваться. Но звуки, которые спровоцировали его приступ, не повторились. Он вернулся к своему делу: обхватил пальцами горло крупного мужчины на земле, сжал. Теперь он все делал быстро.

Фин крепко зажмурился, чтобы прогнать непрошеные видения. Потом открыл их и снова увидел перепуганную Маршели.

— Фин, бога ради, объясни мне, что случилось!

Когда он наконец смог заговорить, его голос звучал тихо и хрипло.

— Расскажи мне про астму Артэра.

Она нахмурилась:

— Что значит — рассказать про его астму?

— Ну, как он себя чувствовал, — понемногу голос Фина окреп. — Ему в последнее время было хуже?

Маршели недовольно покачала головой. Почему он задает такие глупые вопросы?

— Да, это был просто какой-то кошмар. Приступы становились все тяжелее, пока ему не назначили новое лекарство.

— Преднизон?

Она удивленно наклонила голову, ее синие глаза потемнели — возможно, от дурного предчувствия.

— Откуда ты знаешь?

Он взял ее за руку и повел к дому.

— Покажи его таблетки.

— Фин, что все это значит?

— Просто покажи их, Маршели.

Они зашли в ванную, и женщина открыла зеркальный шкафчик над раковиной. Пузырек с лекарством стоял на верхней полке. Фин снял его, открыл — он был почти полон.

— Почему он не взял его с собой?

— Я не знаю, — растерялась Маршели. — Может, у него есть еще один?

Об этом Фин не хотел даже думать.

— Ты не знаешь, где он хранит личные бумаги? То, что не показывает тебе?

— Не знаю… — женщина задумалась, сосредоточиться было трудно. — Он всегда запирает один ящик в старом письменном столе своего отца.

— Покажи.

Стол стоял под окном в бывшем кабинете мистера Макиннеса, погребенный под кипой бумаг и журналов. В лотках скопились оплаченные и неоплаченные счета. Фин спал в этой комнате прошлой ночью, но на стол даже не обратил внимания. Кресла, которое раньше стояло у стола, нигде не было видно. Между тумбами примостился обычный старый стул. Фин выдвинул его и сел. В левом ящике стола обнаружилась папка, полная домашних бумаг. Полицейский быстро просмотрел их — ничего интересного. Правый ящик стола оказался заперт.

— У тебя есть ключ?

— Нет.

— Тогда мне нужна крепкая отвертка или долото.

Маршели молча повернулась, вышла и почти сразу вернулась с большой отверткой. Фин вставил ее в щель между верхом ящика и самой тумбой, направил под углом вверх и нажал. Дерево треснуло, замок поддался, и ящик открылся. Внутри к рейке были подвешены специальные папки — желтые, синие, розовые. Фин просмотрел их одну за другой. Счета, инвестиционные документы, письма. Газетные статьи, скачанные из интернета. Фин замер; стало так тихо, что было слышно его дыхание — быстрое, неглубокое. Он выложил все статьи на стол. «Геральд», «Скотсман», «Дейли рекорд», «Эдинбург ивнинг ньюс», «Глазго ивнинг таймс». Все газеты — за конец мая и начало июня. «Выпотрошенный труп найден на Лейт-Уок», «Эдинбургский Потрошитель», «Задушен и изуродован», «Смерть в тени креста». «Полиция сделала заявление в связи с убийством на Лейт-Уок»… Больше двух дюжин статей, и все — за те три с небольшим недели, когда газеты больше всего писали об убийстве. Потом первые страницы оккупировали новости о скором повышении налогов. Фин ударил кулаком по столу, кипа журналов соскользнула на пол.

— Фин, бога ради, объясни мне, что происходит! — в голосе Маршели прорезались истерические нотки.

Фин уронил голову на руки и крепко зажмурился:

— Артэр убил Ангела Макритчи.

В комнате воцарилась плотная тишина. Голос Маршели, такой тихий, едва смог прорезать ее:

— Зачем?..

— Только так он мог выманить меня на остров, — Фин поворошил распечатки статей, несколько листов закружились в воздухе. — В газетах писали об убийстве в Эдинбурге, во всех кровавых деталях. Писали и о том, что расследованием руковожу я. Если здесь, на Льюисе, обнаружат еще одно тело, а почерк убийцы будет таким же странным, сколько шансов, что я приму участие в расследовании? Да еще если убили моего одноклассника. Риск был, но он оправдал себя. Я приехал.

— Но зачем?.. Фин, я не могу поверить в то, что ты сейчас сказал! Зачем ему, чтобы ты приехал?

— Чтобы рассказать мне про Фионлаха. Чтобы я узнал, что он — мой сын, — Фин вспомнил, что сказала Донна Мюррей: «Он как будто вымещал грехи отца на сыне».

Маршели тяжело опустилась на край кровати, закрыла лицо руками:

— Я не понимаю.

— Ты говорила, он бьет Фионлаха, чтобы отомстить тебе. На самом деле он хотел отомстить мне. Все эти годы он мысленно пинал и колотил меня, а не ребенка. Ему было важно, чтобы я узнал про сына до того, как… — и он замолчал. Высказать эту мысль у него не хватило духу.

— До того, как что?

Фин медленно повернулся к Маршели:

— Он спокойно сдал пробу ДНК для полиции. Знал, что к моменту разоблачения уже будет на острове. И мы его не остановим.

Маршели резко встала — она поняла, что пытается сказать Фин.

— Останови его! Останови!

Он покачал головой:

— Вот почему Артэр не взял с собой лекарство. Зачем оно ему, если он решил не возвращаться?

Фин взглянул на часы и встал, запихивая бумаги обратно в папку. Снаружи задувал сильный ветер. Видно было, как волны разбиваются о берег, оставляя на нем белую пену. Он повернулся к двери, и Маршели схватила его за руку:

— Куда ты?

— Я постараюсь не дать ему убить нашего сына.

Она закусила губу, чтобы перестать всхлипывать. По ее щекам текли слезы.

— Зачем, Фин?.. Зачем он это сделал?

— Он хочет сделать мне больно, Маршели. Хочет причинить мне столько боли, сколько я не смогу выдержать. Он знает, что я уже потерял одного сына. — По лицу женщины он понял: она ничего не знала. — Убить второго — и все, я готов.

Он высвободился, но она пошла за ним к двери и снова взяла его за руку.

— Фин, посмотри на меня, — ее голос звучал властно. Он повернулся к женщине. — Ты должен… кое-что услышать перед тем, как уйдешь.

II

Дождь стучал в окна диспетчерской, скрывая вид на гавань и замок Льюс по другую ее сторону. За столами сидели две дюжины офицеров, и почти все смотрели на Фина. Только Джордж Ганн и еще пара человек говорили по телефону. Старший следователь Смит стоял в центре комнаты, красный и раздраженный. Он принял душ и переоделся; его волосы снова были аккуратно зализаны назад, и от него исходил запах «Брюта». Но сколько бы он ни важничал, Фин обошел его в расследовании. И понятно, что ему это не нравилось.

Смит заявил:

— Хорошо, я готов признать, что этот Артэр Макиннес может быть убийцей.

— Его ДНК это подтвердит, — заметил Фин.

Смит с раздражением взглянул на газетные статьи, разложенные на ближайшем столе.

— И вы полагаете, что он скопировал убийство на Лейт-Уок, чтобы заманить вас на остров.

— Да.

— И сказать, что его сын — на самом деле ваш.

— Да.

— А потом убить его.

Фин кивнул. Смит помолчал для пущего эффекта, затем спросил:

— Но почему?

— Я рассказал вам, что произошло на Скерре.

— Его отец погиб, спасая вас, восемнадцать лет назад. Вы действительно думаете, что это серьезный мотив для того, чтобы совершить два убийства спустя столько лет?

Фин начал злиться:

— Мне трудно объяснить это словами. Но я знаю, что он избивал парня всю его жизнь, а теперь сказал мне, что его отец — я. И он убьет его. Он уже совершил одно убийство. Имея такие доказательства, в этом вряд ли можно усомниться.

Смит вздохнул и покачал головой:

— Я не могу рисковать своими офицерами и посылать их в шторм на скалу в Атлантическом океане, в пятидесяти милях отсюда.

Ганн повесил трубку и повернулся к остальным.

— Последняя метеосводка от береговой охраны, сэр. В районе Скерра ветер штормовой и еще крепчает, — он взглянул на Фина, словно извиняясь: — Они сказали, что в таких условиях не смогут посадить на Скалу вертолет.

— Вот видите! — в голосе Смита звучало облегчение. — Придется подождать, пока не прекратится шторм.

— Начальник порта подтвердил: «Пурпурный остров» вернулся со Скерра. Пришвартовался час назад, — добавил Ганн.

— Я не могу просить людей выйти в море в таких условиях!

В диспетчерскую вошел сержант в форме:

— Сэр, мы не можем установить с охотниками связь по радио.

— Значит, что-то не так, — сказал Финн. — Гигс всегда оставляет рабочий канал. Всегда.

Смит взглянул на сержанта, тот кивнул. Старший следователь вздохнул, пожал плечами.

— До завтра мы все равно ничего не можем сделать.

— Завтра парень может быть уже мертв! — Фин повысил голос и сразу ощутил, как тихо стало в комнате. Смит поднял палец и коснулся им носа — странный, угрожающий жест.

— Вы можете пересечь опасную черту, Маклауд. Я отстранил вас от дела, забыли?

— Что толку меня отстранять? Я все равно в центре этого чертова дела.

Фин повернулся и вышел через вращающиеся двери.


Он промок до нитки к тому времени, как прошел Черч-стрит и повернул налево, на Кромвель-стрит. С болот несло холодный дождь; куртка с капюшоном защищала только верхнюю часть тела, и мокрые брюки липли к ногам. Лицо полицейского было жестким, решительным. В поисках укрытия от дождя он заглянул в выкрашенный зеленой краской сувенирный магазин и увидел в витрине копии Шахмат острова Льюис. Фигурки высотой в фут смотрели на него со странным выражением, как будто сочувствовали. Фин достал мобильный телефон и набрал номер диспетчерской, находившейся в двухстах метрах от него. Трубку снял один из сержантов.

— Мне надо поговорить с Джорджем Ганном.

— Вы представитесь?

— Нет.

Небольшая пауза, затем:

— Секунду, сэр.

И в трубке раздался знакомый голос:

— Сержант Ганн слушает.

— Джордж, это я. Вы можете говорить?

Снова пауза:

— В общем-то нет.

— Тогда просто слушайте. Джордж, мне нужна ваша помощь. Очень нужна.

III

Траулер поднимался и опускался на волнах внутренней бухты. Веревки скрипели, по палубе перекатывалось красное пластиковое ведро, качались и гремели тяжелые цепи, и такелаж стонал на ветру. В окна рубки колотился дождь. Падрайг Макбин сидел в старом потертом капитанском кресле, заклеенном вдоль и поперек клейкой лентой, из-под которой во многих местах вылезала набивка. Падрайг положил ногу на штурвал и сосредоточенно курил самокрутку. Для капитана он был молод — всего тридцать лет. «Пурпурный остров» принадлежал его отцу, и именно отец доставил Фина в числе прочих охотников на Скалу восемнадцать лет назад. Падрайгу тогда было лет двенадцать. Старый Макбин тридцать лет возил на Скерр охотников на гугу. После его смерти эту традицию продолжили сыновья. Младший брат Падрайга, Дункан, стал первым помощником. Команда состояла из них двоих и еще одного парня, Арчи. Два года назад он был безработным, и его направили на траулер на полугодовой испытательный срок. С тех пор он так на нем и ходил.

— Ну и историю вы мне рассказали, мистер Маклауд! — сказал Падрайг, растягивая слова, как все уроженцы Несса. — Должен сказать, мне никогда не нравился этот Артэр Макиннес. А его сын — тихий парень, — он затянулся остатками самокрутки. — Но по дороге на Скерр я не заметил ничего такого.

— Ты отвезешь меня? — терпеливо спросил Фин. Он понимал, что просит очень многого.

Падрайг наклонил голову, выглянул наружу через окно рубки.

— Там ужасный шторм, сэр.

— Вы выходили в море и в худшую погоду.

— Верно. Но это все равно опасно.

— Жизнь парня тоже в опасности.

— И мой корабль тоже. Мне придется рисковать не только своей жизнью.

Фин ничего не ответил. Он попросил о помощи и больше не мог сделать ничего. Решать придется не ему. У Падрайга осталось всего полдюйма самокрутки, к тому же она потухла. Он поднял взгляд на Фина:

— Я не могу попросить парней выйти в море, — и полицейский почувствовал, как надежда вытекает из каждой клеточки его тела. — Но я все им расскажу. Пусть решают сами. Если они согласятся, мы вас отвезем.

В сердце Фина снова расцвела надежда. Он прошел за молодым капитаном на камбуз. Вдоль одной из стен был прибит ряд крючков, на них висела непромокаемая одежда; под ней выстроились желтые резиновые сапоги. В раковине в мутной воде плавала грязная посуда. В ярком электрическом свете была хорошо видна масляная пленка на поверхности воды. На газовой горелке стоял чайник, над ним на колышках висели фаянсовые кружки с отбитыми краями.

Наклонный проход клепаного металла со ступеньками внутри привел их в тесное жилое помещение в кормовой части траулера. Большую часть пространства занимали шесть двухэтажных коек и треугольный стол со скамьями вдоль каждой стороны. Дункан и Арчи с кружками чая и сигаретами пытались смотреть маленький телевизор, установленный на кронштейне в углу. Прием был неважный. Энн Робинсон грубила какому-то несчастному участнику шоу, убеждая его, что он и есть «слабое звено». Женщина средних лет сердито шла в сторону камеры — ее выгнали из студии. Падрайг выключил телевизор, одним взглядом пресек протесты команды. Было в нем что-то такое, что заставляло к нему прислушиваться. Для молодого человека это довольно необычно.

Не повышая голоса, он объяснил команде, о чем попросил Фин. И почему. Молодые люди сидели в лужах желтого электрического света, в ржавом трюме старого траулера. На них были поношенные свитера и рваные джинсы, а сломанные ногти почернели от нефти. Невзрачные лица, результат многих поколений бедных предков-островитян. Этим парням едва хватало на жизнь. Да и что это за жизнь? Они ели, спали, ходили в туалет на борту этого старого, много раз перекрашенного траулера двадцать четыре часа в сутки, по пять, а иногда и шесть дней в неделю. А чтобы иметь возможность жить хотя бы так, они каждый день рисковали жизнью. Но слушали они капитана внимательно, иногда взглядывая на Фи