«Если», 2004 № 06 (fb2)

- «Если», 2004 № 06 (пер. Анна А. Комаринец, ...) (и.с. Журнал «Если»-136) 3.81 Мб, 348с. (скачать fb2) - Геннадий Мартович Прашкевич - Роберт Рид - Филип Плоджер - Журнал «Если» - Максим Форост

Настройки текста:



«ЕСЛИ», 2004 № 06


Вольфганг Йешке
ПАРТНЕР НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Иллюстрация Евгения КАПУСТЯНСКОГО

Неужто похотливый поганец что-то заподозрил? Спросил сегодня утром эдак снисходительно, мол, не «заходил» ли кто. Да, конечно, эта паскуда, сестра Эльвира, ему рассказала, подхихикивая в руку. Не всякий же старик в моем возрасте пачкает простыни. «Ах, вот уж кому наше леченье впрок пошло, профессор. Он просто омолодился!» Так и вижу перед собой ядовитую ухмылочку и груди в тесном бюстгальтере, меж которых этому Штайфеле так хочется засунуть свой нос и еще Бог знает что.

«Наше лечение». Курам на смех! С тех пор как я погладил твои маленькие груди, дорогая Нининг, коснулся твой теплой бархатистой кожи, меня тошнит от этих объемистых желез. При, таком размере они совсем неаппетитны, скорее, непристойны.

Да, герр профессор Шойфеле, «кое-кто заходил». Но вам я об этом ни словечка не скажу. Это моя тайна. Единственная, которую я, наверное, смогу сохранить, когда все остальное от меня ускользнет, все будет отобрано.

Они оба правоверные мусульмане, что, слава Богу, совсем не мешает им любить страстно, как и полагается в юности. Моя же беда — в разнице временных поясов. Обычно они отдаются друг другу только тогда, когда дети уже заснули. Здесь в это время — послеобеденный тихий час, и я потребовал, чтобы до четырех ко мне никаких, решительно никаких посетителей не пускали, да и вообще в мою комнату не входили. Пусть катятся ко всем чертям. Не хочу, чтобы мне мешали.

А вот когда они любятся с наступлением темноты — пока дети еще играют на улице, а поскольку комнатенка тесная, они часто используют эту возможность, — у нас как раз подают обед, и я вынужден прятать мой головокружительный пыл за угрюмой раздражительностью или изображать отсутствие аппетита, что, учитывая здешнюю кормежку, труда не составляет. Я скрюченной спиной чувствую раздраженный взгляд санитарки, я лежу совершенно неподвижно, контролирую дыхание, пока нетронутые тарелки не заберут и дверь не закроется, а потом позволяю унести себя к кульминации, к их совместному оргазму.

Под нажимом персонала, которому хочется поскорее уйти домой, ужин приносят уже в половине пятого. Я заталкиваю его в себя не глядя: вязкий творог, кашеобразные мюсли, недоваренные овощи, неопознаваемые семена, ростки и побеги, — все набухания нарождающейся жизни. Безразлично перемалываю пористые кораллы целлюлозы, причудливые соцветия брюссельской и савойской капусты. Нёбная плата моей вставной челюсти не дает воспринимать какой-либо вкус, и я не переживаю по этому поводу. Я никогда не стремился выбиться вперед пищевой цепи, всегда избегал растительного, которое с нежнейшей юности уже имеет налет некрозных отклонений в окраске и цвете и, едва пустив корни, возвращается в вонючую, пятнистую сферу низших растений: грибки, плесень, царство плазмодиофоромицетина и пероноспора.

Другое дело — о-о-о! — высочайшее наслаждение: бифштекс по-татарски — говяжья вырезка, залитая сырым яйцом и с приправой из соли, перца, красной паприки и самой малости бальзамического уксуса. Заперев дверь на кухню, я убираю вставную челюсть в карман пижамы и языком по восхищенному нёбу растираю до последнего волоконца говядину.

Взгляд профессора надолго задержался на обширной распечатке компьютерной диагностики. Этот тип с первого взгляда мне не понравился. Какое из него светило?! Он просто тщеславный наглец. Мнит себя гением, но покровительственная картавость выдает с головой: умом он не блещет.

— Это не болезнь Альцгеймера, — сказал наконец он и даже не счел нужным при этом на меня посмотреть. — Это синдром Крейцфельд-Якоба, превращение мозга в губку, вызванное «коровьим бешенством»[1]. Вы любите сырую говядину? — деловито спросил он. — Бифштекс по-татарски или карпаччо? Телячий желудок? Или рубленые мозги?

— Не могу вспомнить, — правдиво признался я.

— Гм, — протянул он. — Выглядит довольно скверно. В тканях много зараженных участков, которые придется удалить. Преон-протеины. Нам понадобятся свежие клетки мозга, герр… э… Хесслер. У вас есть партнерская страховка?

Мне пришлось минутку подумать, но потом я вспомнил.

— Да, — сказал я.

Какую шумиху подняли лет десять — двенадцать назад, когда была основана «Ассоциация пожизненного партнерства»! Как ярились организации по оказанию помощи странам третьего мира на «крепостничество в самом худшем смысле этого слова»! Как исходили желчью все конфессии, ссылаясь на неотчуждаемость сотворенного и дарованного человеку Господом тела! А ведь это был только логичный шаг вперед: раз уж кто-то выставил на продажу свою шкуру (и зачастую не только ее), пусть прибыль с этого получает он сам, а не какая-нибудь благотворительная организация и не какие-нибудь продажные правительственные чиновники. Это истинная взаимная помощь развивающимся странам, выгодная обеим сторонам.

Конечно, такое партнерство — огромное обязательство. Серьезнее, чем брак. Это, скорее, своего рода кровное родство, только многократно усиленное: одна группа крови, один резус-фактор и еще десяток генетических совпадений. И подчинено оно одной непререкаемой заповеди: пока смерть не разлучит вас.

С тех пор негодование поутихло, поскольку спрос потрясающий. И удовлетворить его может только четвертый мир, страны, где половина населения моложе двадцати лет. АПП категорически отклоняет контракты с детьми, но любой достигший восемнадцати может подписать договор о партнерстве. Между тем большинство больничных касс предлагают помимо страхования на случай дополнительного ухода еще и партнерское.

Йоно уже сейчас состоятельный человек — разумеется, по его меркам. А ведь он всего-то отдал мне несколько клеток своего мозга, чтобы вырастить в трухлявой коре моего головного мозга свежую ткань. Образование обоих его детей обеспечено. Он собирается построить себе дом. Как фермер-арендатор он бы и за десятилетия таких денег не скопил. На случай, если действительно дойдет до худшего, и о жене позаботился. О маленькой Нининг.

Партнерская страховка стоит дорого, дороже всего с мусульманами — из-за печени. Однако я знаю, что эта цена спекулятивна. Многие магометане закоренелые пьяницы, особенно в Азии. Пивоварни процветают. А кроме того, гашиш разрушает печень не меньше, чем алкоголь.

Я отписал АПП дом. Я.все проверил: под договор не подкопаешься. Даже сумей Хармут объявить меня неправомочным, это все равно ничего не изменит. Объявить меня неправомочным! Собственного отца! Ха! Больше сорока лет я работал инженером. И зачастую паскудная была работенка, скажу я вам. На первый взнос за дом я скопил, потом выплачивал месяц за месяцем. И вдруг меня признают неправомочным! Черта с два!

Что-то у меня не в порядке с глазами. Иногда мне кажется, будто рисовые поля затягивает туман, но потом я говорю себе, послушай, это ведь ясный белый день, с неба светит солнце, от предметов падают тени, и жалюзи располосовало ими стену у окна. Когда я моргаю, на минуту становится лучше, но вскоре контуры расплываются снова, выгибаются к далекому центру, где сидит какая-то белая дыра, которая растворяет и засасывает в себя все формы. Я решительно трясу головой, чтобы от нее избавиться. Она распадается на бесформенные амебы, мельтешащие в поле моего зрения, а затем собирающиеся в самой дальней точке горизонта, чтобы заново сложиться в водоворот, терпеливо и неумолимо пожирающий реальность. В такие мгновения меня одолевает искушение сдаться и просто отойти в небытие.

— Теперь придется взяться за глаза, — говорит Штойфеле. Или Шойфеле? И почему я должен запоминать разные идиотские имена? Зачем? Я рад всякому, которое запоминать не нужно. По мне, так я с удовольствием брошу их на корм вирусу — как его там? — какого-то Иакова.

— Глазами, — повторяет он. — Сначала правым. А если все пройдет гладко, то и левым.

Забыл упомянуть: Этот Шайфеле, разумеется, тоже на мне наживется. Он, вероятно, загребет вдвое или втрое — э, да что я говорю! — в десять или в двадцать раз больше того, что получит Йоно.

С глазом они решительно промахнулись. Старым я вижу лучше, чем партнеровым. Болит голова. Такое ощущение, что новый глаз разрывают на части тысячи острых крючочков. Он без конца слезится, а порой и кровит.

— Такое случается, — говорит сестра Элсбета и покровительственно треплет меня по щеке. Ее свеженакрахмаленный бюст нависает надо мной, как два снежных сугроба.

Когда она наконец уходит, я на ощупь пробираюсь в ванную и снимаю темные очки. На меня смотрит один влажно блестящий глаз чудеснейшего теплого карего цвета. Другой — голубовато-белый, как жидковатый, чуть подсохший помет чайки.

Ночами мне все чаще случается — и это так странно — видеть сны моим новым глазом. Ветер гонит по рисовым полям волны невероятно зеленых побегов. Они колышутся мягкой зыбью. Смеркается. Я снимаю с крюка керосиновую лампу и до ярчайшего максимума выворачиваю фитиль. В будущем году мы и сюда проведем электричество. Я сижу на бамбуковой веранде, слушаю шепот дождя и смотрю, как набухают на кокосовых волокнах по свесу крыши капли, похожие на текучий свет. Меж вершин громыхает гром. В сверкании молний вода с неба обрушивается водопадом рисовых зерен.

Шнифеле называет это «фантомным зрением». Раздражение зрительного центра как следствие операции.

Впечатляет.

А еще, ощущая ладонями тепло ее тела, я теперь временами вижу лицо Нининг. Прекрасное юное лицо — бархатистое и чуть смуглое, с миндалевидными темными глазами, в которых любовь мешается с болью.

Утром я просыпаюсь задолго до подъема, и щеки у меня мокрые. Из коридора доносится незамысловатая песенка. Неужели кто-то включил в такую рань радио? Или это стоны? Пациент зовет на помощь? И где же ночная сиделка?

Я встаю с кровати, расстилаю на полу простыню и опускаюсь на колени для молитвы.

Оторвав большой квадрат от широченного рулона бумажных полотенец над кушеткой для обследований, он отвернулся и вытерся.

— Что бы ни случилось, его нужно вытягивать: нельзя, чтобы он умер, пока не будут оплачены все счета. Его сын ничего не упустит, использует все до единой юридические проволочки. Как наш старик сегодня?

Поправив бюстгальтер, она застегнула халат.

— Найдя его сегодня утром на коленях у кровати, я уже опасалась самого худшего. Но он был просто не в себе, пялился на меня растерянно своими разноцветными глазами. — Одернув юбку, она пожала плечами. — При этом он все время бормотал что-то вроде «Аллах атбак».

Остановившись, профессор склонил голову, словно прислушивался. Потом быстрым движением застегнул молнию. Скомкав бумажное полотенце, он швырнул его в корзину.

Затем повернулся к медсестре и поглядел на нее с досадливым упреком.

— Позаботьтесь, чтобы его перевели в интенсивную терапию, сестра.

У раковины он щедро намылил руки. Медсестра насмешливо рассматривала его узкую спину.

— Я уже приняла все меры, профессор Шойфеле.

— В любом случае надо затребовать и левый глаз тоже. Возможно, успеем провести вторую трансплантацию, пока старый баран не спятил окончательно.

— При запросе второго глаза АПП требует два независимых заключения.

— Сам знаю, сестра. Профессор Босх из университетской клиники нам в дружеской помощи не откажет, и профессор Дётерле из института Альберта Швейтцлера тоже.

Он вытер руки.

— Аллах акбар, — пробормотал он, покачав головой. — Во всяком случае, вскрытие обещает быть весьма любопытным.

Сезон дождей миновал. В голубой вышине громоздятся белые облака. Дети запускают бумажного змея над рисовыми полями. Я показал им, как сбить прочный каркас, как крепче привязать хвост, чтобы змей лучше ловил ветер. Как мерно и решительно выбирать веревку, пока он не оседлает ветер и не потребует простора.

Насос у реки я разобрал и почистил, смазал и снова собрал. Конечно, это временное решение. Я импровизировал по ходу, насколько получалось без специального инструмента и запчастей. Работает он плохо, но воду все-таки гонит. Возиться с техникой кажется мне странно привычным. С тех пор как мне сделали операцию на голову, у меня появились умения, которым я никогда не учился, и по ночам я вижу сны, которые принадлежат не мне.

Я нарисовал запчасти для насоса, их надо будет изготовить. Один сосед завтра рано утром поедет в город на автобусе. Когда я протянул ему листок с чертежами, он поглядел на меня отчужденно и отшатнулся от моей пустой глазницы. Конечно, они завидуют мне, с тех пор как я построил дом и арендовал сухие пустоши на склоне. Когда починю насос, проблем с орошением не будет. Я посажу там рис.

Чудесно ранним утром идти за плугом по свежезатопленному полю, когда вода еще прохладная, а тени длинные.

От мысли, что я лишусь и второго глаза, мне становится грустно. Тогда я больше не смогу видеть тебя, любимая Нининг. И все же я верю, что «увижу» тебя и руками, так ты мне знакома. Легко, как перышко, ты садишься мне на колени, нежно гладишь пальцами шрам, который тянется от виска за ухо и дальше к затылку. Шрам давно уже зарос, его почти не видно.

На работу меня будет водить Преди, мой старший. Смышленый мальчик, и руки у него такие же ловкие, как у меня. Осенью он пойдет в школу.

А Вати, мой бутончик, такая нежная и гибкая, — вся в мать. Горько было бы не видеть, так она растет. Всякий раз при виде меня она ударяется в слезы. Когда папа поедет в город, он купит себе новый глаз, утешаю я ее. В три года такому еще верят.

Синяя дымка лениво плывет над крышами. Крестьяне вернулись с полей. Женщины ставят томиться рис. В сгущающихся сумерках играют, сливаясь с тенями, дети.

Калонги целеустремленно держат путь к плодовым плантациям на севере, неуклюже взмахивают крыльями, уходят широким клином по ставшему теперь медным небу.

Первые полевки сплетают узор торопливых следов. Я снимаю с крюка керосиновую лампу. Ночной мотылек ударяется о мою руку.

Пахнет горящими листьями пальмы. Скоро подадут чай — без сахара, горячий и пряный. Такой я люблю больше всего. От продажи урожая с новых полей мы сможем раз, может быть, два в неделю покупать мясо. Я стал на него падок. От одной только мысли слюнки текут. А раньше никогда его не любил. Животный белок очень полезен детям. Люди качают головами, но им меня не смутить.

Слепой Кусван ходит от дома к дому, сильно трясет колокольчик. Ему хочется пива. Вскоре и мне придется купить такой же. Только никто ничего не бросит мне в консервную банку. Ага, будут говорить люди, поделом тебе. Можешь теперь запихать свои деньги в пустые глазницы, хвастун! Они станут злорадно кричать мне вслед, бросать в меня камни и сталкивать в канавы. Теперь, жадный пес, ты получил по заслугам!

Луна встает высоко над восточными горами, что повернулись белым брюхом кверху, точно дохлая рыба.

Неужели на меня внезапно нашло уныние? Это зверь во мне скулит. Но, может, мне посчастливится.

Геккон кличет: гик-о-да-гик-о-нет-гик-о-да-гик-о-нет!.. Двенадцать раз. Тринадцатый поднимается и захлебывается скрипящим хрипом.

Еще есть надежда.


Перевела с немецкого Анна КОМАРИНЕЦ

Райнер Эрлер
ПРЕДЫСТОРИЯ СВЯТОГО ДЖОШУА

Иллюстрация Андрея РОССА

Раннее утро второго мая. Год — тысяча девятьсот сорок пятый. Я знаю точное время: мне оставили электронные часы, не разобравшись в них. Но дату я указываю ту, что узнал от солдат.

Впрочем, сейчас действительно второе мая. Стоит мне нажать на кнопку, и циферблат предъявит цифры: 02.05. А дальше — время в Нью-Йорке, Москве, Берлине и Токио. Дешевая модель сингапурской сборки. Несмотря на малую цену, вполне надежная. У часов единственный недостаток: не указывают год.

Этот год — тысяча девятьсот сорок пятый.

Я пишу при свете свечи. Пальцы у меня дрожат, по-видимому, все-таки от холода. Тот, кто сидит напротив меня, держит оружие поперек колен — небрежно, но с привычной уверенностью. Его лицо, полускрытое тенью стального солдатского шлема (такой я прежде видел только в американских фильмах), блестит от пота. Он выглядит неопрятным и очень усталым. Но дело свое он знает отлично: за все время — как минимум час — он ни разу не шевельнулся, не изменил позы. Даже не улыбнулся. У него приказ: застрелить меня при первом же намеке на попытку к побегу.

Он, наверное, из тех, кто до сих пор рассчитывает победить в этой войне.

Я твердо знаю, что армия, вооруженной частицей которой он сейчас является, капитулирует восьмого мая, через шесть дней[2]. Но, наверное, никто из немецких солдат и офицеров сейчас не сумеет мне поверить. Ни здесь, ни во всей стране.

Пожалуй, никто из них даже не сможет (и не имеет права) выслушать то, что я могу сказать им об истории их страны, написанной с 1945 года. О «железном занавесе» и союзе НАТО, о разделившей Германию стене и о том, как она обрушилась… и как обрушилась советская империя…

Они считают меня шпионом. К сожалению, этот вывод трудно опровергнуть: ноутбук и мобильный телефон в машине, какие-то чертежи и схемы (это план центральной части супермаркета, но…). Конечно, для них это неразрешимая загадка. Достаточная, чтобы командир этой части, совершенно неизвестный мне майор, без колебаний распорядился насчет смертного приговора.

Его приказ будет исполнен. Завтра, после рассвета.

* * *

Грубая, пожелтевшая бумага, клетчатые листы школьной тетради… Клеточки почти выцвели, но буквы по-прежнему виднелись четко. Почерк писавшего был тверд.

В моем представлении последние строки осужденного на казнь должны выглядеть не так. Побольше сентиментальности, да и нервозности. Во всяком случае, напряжение должно чувствоваться!

Если уж искать подходящее определение, то это, пожалуй, протокол. Да, именно протокольная запись неких странных событий, подробная и по-деловому точная. Сухой стиль, как в научном отчете: архитектурно-инженерные особенности конструкции такого-то здания.

Сильный у него был характер…

Мой друг Оппенгеймер, американец немецкого происхождения и дипломированный психиатр, не счел эти записки творчеством больного шизофренией. Хотя первая мысль у него была именно такова.

— Нет-нет, мозг у этого парня работал отлично, — заявил он, в очередной раз вспоминая обстоятельства, при которых мы впервые увидели это послание, и почерк, и сам текст. — Другое дело, что описываемые им события не лезут ни в какие ворота. Но это уже не моя область.

Вынужден согласиться.

* * *

…Четыре часа три минуты.

Снаружи сюда не проникает ни один луч. Должно быть, там уже начинает светать. Значит, моя смерть близка.

Окна плотно заклеены черной бумагой — светомаскировка! Огонек этой свечки снаружи, конечно, тоже не различить. Зато звуки проходят свободно. Гул, взрывы — дальние и не очень, грохот рушащихся зданий… Симфония войны.

Той войны, что закончилась свыше пяти десятилетий назад.

У меня больше нет иллюзий по поводу того, что это кошмарный сон. Это реальность. Это — сейчас, здесь и сегодня.

На крыше пробуждаются голуби. Они издают страстные, утроб-но-воркующие звуки, шумно возятся, громыхая лапками по кровельному железу.

Когда по-настоящему рассветет, я узнаю об этом. Потому что тогда меня выведут во двор, заставят стать к стене — и дадут залп.

Как в кино..

Если, конечно, то непонятное, что перенесло меня сюда, снова не проявит свою силу…

* * *

Они сберегли эти записки, как сберегают клад. «Они» — это наши знакомые. Если, конечно, так можно назвать этих людей.

…Все началось холодным утром субботы второго мая. Небо было ясное, однако потеплением, вопреки прогнозам, даже не пахло. Так что в этот день — один из последних дней отпуска, который мы проводили с семьей моего американского друга — никому из нас не хотелось покидать теплые недра автомобильного салона. Но мне пришлось это сделать, после того как я резко затормозил, лишь чудом не сбив рассеянного старца, сунувшегося прямо под колеса нашей машины.

В руках у него было два объемистых мешка для мусора, набитых каким-то хворостом. Пересекая дорогу, он явно больше заботился об их сохранности, нежели о своей безопасности.

Хворост, видимо, надлежало бросить в костер, разведенный за противоположной обочиной. Во всяком случае, оттуда поднимались густые клубы дыма.

Мешки старик, конечно, выронил. Несколько секунд он стоял, прижав обе руки к сердцу — но, едва опомнившись от потрясения, сварливо обрушился на нас. Когда из ворот дома показалась седовласая женщина (видимо, его жена), мы замерли в ожидании нового потока брани. Но она только пристально посмотрела на нас и не произнесла ни слова.

Женщина скрылась в доме почти сразу после того, как я вышел из машины. Так что наше общение с ней ограничилось лишь этим взглядом — быстрым и каким-то очень… глубоким, что ли.

Имени ее я так и не узнал.

* * *

…Имени ее я так и не узнал. И вообще, учитывая страшные обстоятельства той нашей встречи, было бы полным абсурдом задавать ей какие-либо вопросы. Это только сейчас я вдруг ощутил, что мы, возможно, неслучайно оказались вместе.

Возможно, на то была веская причина. Не у меня и не у нее — а у той силы, которая сорвала меня с места, выхватила из моего реального настоящего (будущего?) и перенесла… да, тоже в настоящее. Нынешнее настоящее. Тоже более чем реальное.

Мы марионетки — и я, и эта девочка. Куклам не объясняют суть спектакля.

Мы — часть плана.

Записано ли в этом плане, что мы должны были заняться любовью? И во имя какой такой высшей цели?

Только сейчас, когда все миновало, в памяти у меня всплывает ощущение мягкой гладкости ее кожи. Только сейчас я вспоминаю ее запах.

Запах дешевого мыла и пота.

Увижу ли я ее еще один раз, последний? Увижу ли я немой требовательный вопрос в ее темных глазах? Увижу ли, как она поправляет прическу, стараясь, чтобы свисающие волосы закрывали багровый кровоподтек на ее лице — след удара кулаком?

Она не придет. Возможно, просто стыдится меня и того, что произошло между нами, когда мы поняли: эта ночь станет для нас последней, живыми мы отсюда не выйдем. А может быть, и по иной причине.

Дело сделано. План, чей бы он ни был, осуществился.

По-прежнему не сказав ни слова, она быстро набросила одежду и отбежала от меня прочь, в дальний угол. И больше не приближалась ко мне.

А потом в помещении снова появились люди в военной форме.

Слышен стук их сапог. У одного в руке фонарик. Луч упирается в меня.

— Встать! Следовать за нами. С тобой будет говорить майор…

* * *

Выйдя из машины, я занялся двумя делами сразу: помогал старику собирать хворост и одновременно извинялся перед ним. Наконец мы дотащили его груз до костра и вывалили собранные ветки на дымящуюся, смердящую гарью груду других ветвей. И только тут старик усмехнулся.

— Ну ладно, ничего не случилось, — он окончательно сменил гнев на милость. — Мне самому следовало быть осторожнее — привык, что здесь редко кто-нибудь проезжает. Вы, наверное, заблудились?

— Здесь изображен замок, — я показал отметку на карте. — Мы хотели…

Мой собеседник снова улыбнулся, даже не бросив взгляд на карту:

— Ну, теперь от него немного осталось… Вы из Общества охраны памятников старины, верно?

— Нет. Я писатель. Но памятники старины меня действительно интересуют. Я мог бы взглянуть на то, что осталось?

Он покачал головой:

— Не стоит. Туда даже ходить опасно: что-то постоянно рушится, падают камни… Верхние ярусы особенно пострадали, так что кладка совсем расшаталась.

Подумав, он все же сделал приглашающий жест. Я, в свою очередь, повторил его дожидавшимся у машины Оппенгеймерам — и мы прошли в ворота.

Замок был сложен из глыб красноватого камня. Он действительно сильно пострадал: и на наружной, и на внутренней сторонах стен виднелись глубокие рубцы, следы разрушения. Старые деревья, успевшие вырасти в замковом дворе, были в свое время изломаны, смяты какой-то жестокой силой; вокруг их покореженных стволов уже поднялась высокая поросль, тоже не такая уж молодая.

Остатки замковой галереи были черны — явно следы давнего пожара.

— Это герб владельцев? — мой друг Оппенгеймер указал куда-то вверх, в сторону башни.

— Да-да, это герб графа, — кивнул старик. — Но, по правде говоря, нынешний граф не собирается сохранять эти руины. Все это уже было назначено под снос, а на участке планировалось построить здание новой клиники — но Общество охраны памятников наложило на планы запрет…

С этими словами старик повернулся и зашагал прочь, оставив нас наедине с замком.

* * *

…Анджела не дала мне сказать и слова. Я позвонил ей в полвосьмого, а потом еще раз, когда уже ехал домой, но так и не смог пробиться сквозь стену ее крика.

Да, готов признать: у нее были основания сорваться. Наверное, это нелегко — целыми днями сидеть в загородном домике, одной, с двумя детьми… Но и вертеться в мясорубке под названием «карьера» — тоже занятие, чреватое срывом!

Сегодня был отличный день. Даже не потому, что праздничный, а просто сам по себе отличный! Все, кто мог, высыпали на улицу — и только мы с партнером, замкнувшись в духоте офиса, готовили к сдаче модель, переделывали планы и вообще изо всех сил старались превратить наш проект в нечто как можно более привлекательное для приемной комиссии. Это притом, что оба трезво отдавали себе отчет: нам очень повезет, если мы просто войдем в первую двадцатку.

Как говорится, «важна не победа, а участие». Слабое утешение, когда видишь, что труд тридцати девяти дней (и сорока ночей) вот-вот пойдет псу под хвост.

Я обещал жене, что сегодня — последний день. Только перехвачу что-нибудь наскоро (ни у меня, ни у моего партнера с утра не было для этого свободной минуты) и сразу домой. Три дня абсолютного безделья!

Мы так и не сумели перекусить, поскольку уже поздним вечером обнаружили, что завершить работу сегодня все равно не успеваем, а ресторанчик на первом этаже университета был давно закрыт. Так что сдержать обещание, данное Анджеле, у меня в любом случае не получалось…

Работали мы всю ночь. И только утром я вывел машину на автобан…

Надеюсь, эти мои записки доставят моей жене, Анджеле Хаген, или кому-то из тех, кто ее знает (мы живем, в Хайнрейне уже семь лет). Возможно, кто-нибудь когда-нибудь сумеет понять, что именно со мной произошло. Сам я уже не смогу в этом разобраться.

* * *

По-видимому, раньше замок был окружен небольшим парком, но теперь он совсем одичал. Заросшие тропинки, покосившиеся ограды. Обломки скульптур и фонтанов. Заброшенный павильон.

Ствол дерева со следами осыпавшейся побелки.

Еще одна тропка, странно уходящая словно бы в никуда, поглощенная корнями разросшихся деревьев.

Но самой странной, безусловно, выглядела возвышавшаяся над всем этим краснокаменная развалина.

Когда мы вернулись к выходу из замка, старик уже ждал нас.

— Моя жена спрашивает, как называется ваша машина, — спросил он немного смущенно. — «Лендровер», правильно?

Видимо, мне не удалось скрыть удивление:

— Ну да, «лендровер»…

Он засмеялся, правильно истолковав мое замешательство: спрашивать было незачем, совершенно отчетливая надпись красовалась на корпусе автомобиля.

— Просто моя жена говорит, что она уже один раз видела такую машину.

— Вполне возможно, — я пожал плечами. — Не у меня одного такой автомобиль. Известная английская марка.

— Английская марка… — он вздохнул. — Да, она помнит и это. Вот только название забыла. Но ведь нельзя удержать в памяти все, правда? Особенно — через пятьдесят с лишним лет…

Я взглянул на окно дома за спиной моего собеседника — и увидел, как худая рука старухи слегка отодвинула занавеску. А потом в просвете появилось ее лицо.

Сейчас оно совсем не выглядело старческим. Черные, подвижные, я бы даже сказал, любопытные глаза. Хорошо очерченный рот. Видно было, как шевельнулись ее губы — словно старая женщина что-то пыталась сказать, беззвучно, но нарочито отчетливо.

Второй рукой она поправила волосы. Точнее — сдвинула прядь на лоб, будто пытаясь замаскировать что-то на своем лице.

Мы с Оппенгеймером переглянулись. Он, кажется, предположил, что сейчас потребуются его профессиональные навыки:

— Вы не могли бы сказать, где ваша супруга видела такой «лендровер»? Где и когда?

— Здесь, — ответил старик. — В точности там же, где сейчас стоит ваша машина. Перед замком.

На вопрос «когда» он не ответил.

— Меня тогда не было с ней, — наш собеседник кивнул на окно (по-девичьи тонкая рука, придерживающая занавеску, мгновенно исчезла). — Но она рассказала мне эту историю, когда я вернулся. Она, собственно, только об этом и говорит с тех пор, так что эти события я представляю себе очень хорошо…

Мы снова переглянулись.

— Она на три года моложе меня, — продолжал старик, — ей тогда было… да, шестнадцать. Вы сейчас, наверное, подумаете, что она сошла с ума… что ж, я не буду осуждать вас за такие мысли. Так думают все, кто слышал эту историю. И, кажется, они отчасти правы. Она и вправду не вполне нормальна — но…

— Ну-ну, — прервал его Оппенгеймер с самой обаятельной из своих профессиональных улыбок. — Мы все, как известно, не совсем нормальны. И вообще — что такое норма?

Но старик не захотел развивать эту тему.

— Я, во всяком случае, верю в то, что она действительно встретила того, кто… ну, стал отцом ее ребенка. Вы ведь понимаете меня, правда?

На сей раз мой приятель только кивнул.

— Вот так… А она видела его машину и даже забралась в нее, на место рядом с водительским. В точно такой же «лендровер», как ваш, только не черный, а белый. И еще сиденья у того были обтянуты красной кожей. Потом, конечно, солдаты ее отогнали от машины, пригрозив расправой — ведь никто не должен был видеть… Тогда она прокралась к нему, тайком от всех…

Он снова бросил взгляд в сторону окна. Занавеска по-прежнему оставалась задернутой.

Ситуация становилась все более и более странной — но мы ведь приехали сюда совсем не для того, чтобы ее прояснять. Именно поэтому я промолчал насчет того, что наш «лендровер» был модели 1976 года.

Старик подошел к автомобилю, провел рукой по черному лаку.

— Красивая машина, — сказал он задумчиво, — жаль, что ее тогда уничтожили. А ведь моя жена помогала им вкатить автомобиль в сарай. Вместе с мертвецом в салоне. Ну, с расстрелянным. Не по своей воле, конечно: ее заставили. О, они умели заставлять…

— Извините, в какой сарай? — Я огляделся по сторонам. Ничего похожего на сарай в пределах этого земельного участка не было.

— Они сожгли сарай. Они хотели, чтобы все исчезло бесследно: и человек, и то, на чем он приехал. Чтобы не осталось вообще никаких доказательств…

Старик указал рукой на пустошь в стороне от дома: туда, где сейчас особенно густо теснились кусты.

— Там, под корнями, остатки фундамента, — пояснил он. — Может быть, еще и следы ржавчины можно найти. Но вообще-то все, что там оставалось металлического, давно вывезли. Не тогда, но после. Полвека — долгий срок.

* * *

Когда я выехал на автобан, ливень хлынул вовсю. Но вскоре он прекратился, только лучи солнца поблескивали в лужах, как осколки хрусталя.

Прошло уже несколько минут, как я позвонил жене по мобильному телефону и сообщил ей, что наконец действительно еду домой. Она не только не обрадовалась, но отреагировала в высшей степени агрессивно. Примерно такой реакции я, правда, и ожидал.

Когда ведешь автомобиль по трассе, которую видишь каждый день, можно позволить себе роскошь следить за дорогой лишь краешком сознания. И решать в это время насущные задачи, строить планы на будущее. Или просто мечтать.

«Ехать вперед, — эта мысль пришла мне в голову, когда с утреннего неба вновь хлынул дождь, вскоре сменившийся мокрым снегом, так что автомобильные «дворники» едва справлялись со своей работой. — Только вперед. Вот так, как меня сейчас ведет дорога, — на юг. Ехать, не останавливаясь, все дальше и дальше, весь день. А потом — всю ночь. Пока не настанет утро. Пока вокруг не расцветет лето. Наверное, это можно — уехать от стресса? От забот. Переехать в другую страну, на другой континент, в иное тело… в иное время…»

Сорок шесть лет — отличный возраст, расцвет карьеры. И последний срок, когда еще можно что-то изменить в своей жизни.

Радио сообщало новости. Весь ужас и горе, что принес людям этот едва начавшийся день.

Еще одна причина сорваться с места, каким бы оно ни было, потому что ты живешь в мире войн, и боли, и болезней, в мире отравленных рек, в мире радиации и химии, пустеющих морей, отравленного воздуха, растущих цен и угрозы потерять работу…

М-да.

Что ж, ладно. Поехали! Прямо сейчас! В лучший мир, в лучшее будущее!

Мечты мечтами, но через шестнадцать километров я свернул с автобана не в страну собственных грез, а на привычное ответвление, ведущее к проселочной дороге, возле которой находился мой дом. Снег валил все гуще, я почти ничего не видел и поневоле сбросил скорость. Так что когда на обочине впереди показался «фольксваген», врезавшийся в дерево, это меня не слишком удивило.

Дверь разбитой машины была сорвана, и сразу удалось увидеть: салон пуст, водителя внутри нет.

Я свернул и поехал через лес по грунтовке. Что-то не припоминаю, чтобы мне раньше приходилось ездить этой дорогой, но карта лежала на заднем сиденье, а останавливаться специально для того, чтобы заглянуть в нее, сейчас абсолютно не хотелось. В конце концов, общее направление мне было известно.

Я выехал на главную улицу деревни. Насколько мне помнится, тут была пешеходная зона, закрытая для проезда всех видов транспорта; но сообщение об аварии, безусловно, особый случай.

Именно тогда я и увидел людей в серой униформе.

* * *

— Мы что, случайно заехали на территорию психдиспансера? — вполголоса произнес Оппенгеймер, повернувшись ко мне. И тут же неловко умолк, скосив глаза сперва в сторону нашего собеседника (явно услышавшего эту фразу), потом — в направлении дома.

— Вы можете говорить громче, — старик был абсолютно спокоен. — Она глухонемая. Если вы стоите так, что ей не видно ваших губ, она не узнает ни слова.

Женщина снова возникла в оконном проеме. Волосы ее по-прежнему закрывали часть лица. Кажется, когда я говорил с ее мужем, ей были видны движения моих губ. Значит…

— Ну, можно считать это место приютом сумасшедших, — он перевел взгляд с меня на все еще смущенного Оппенгеймера. — А вообще-то вы не первый, кто так подумал. Это, наверное, ее и спасло. В те последние дни решения принимались быстро… Но они сочли, что она просто ничего не поняла — девчонка шестнадцати лет от роду, глухонемая… Она действительно поняла далеко не все. А я — тем более. Даже сейчас, через столько десятилетий…

Он неуверенно улыбнулся, похоже, ожидая от нас вопросов. Мы молчали.

Когда старик пригласил нас в дом, мне бросилась в глаза обстановка гостиной. Это был словно склад недорогого и не отличающегося особым вкусом семейного антиквариата — память о прошлых годах. На стене висел венок, в него, как в рамку, была вставлена фотография — человек, за спиной которого восходит солнце. Мастерски сделанная фотография: далеко не всякий сумеет так отобразить многоцветную гамму солнечных лучей, наложившуюся на фон утреннего неба, при этом удержав в фокусе лицо человека на первом плане.

— Я его, кажется, знаю, — вдруг шепнул мне Оппенгеймер, кивнув в направлении венка.

— Ты уверен?

— Да. «Апостол мира». Глава одной очень странной секты у нас в Америке. Лет тридцать — тридцать пять назад был неимоверно популярен, его паства ежегодно пополнялась десятками тысяч прихожан.

— Это, если не ошибаюсь, время войны во Вьетнаме?

— Да, — Оппенгеймер нетерпеливо кивнул. — «Пророк из Миссури» — надо же, где его знают… Это, между прочим, фотография из «Newsweek», чуть ли не последняя!

— Его что…

— Ну да. Как нередко бывает с такими не то шарлатанами, не то фанатиками. Его застрелили в Вашингтоне, прямо во время публичной проповеди. Честное слово, вовремя — иначе, чего доброго, дело дошло бы до гражданской войны. Правда, говорят, что его гибель послужила чуть ли не главной причиной, по которой мы в конечном счете вывели войска из Вьетнама. Ну, сам понимаешь: эта версия, мягко говоря, спорная.

— Значит, у него есть поклонники даже в Европе?

— Выходит, так. А вообще-то его уже и в США подзабыли. Ну, кроме Миссури — там его до сих пор считают чуть ли не святым.

Оппенгеймер замолчал, потому что хозяин дома, сперва было предоставивший нас самим себе, вновь обозначился рядом. Подойдя к стене, он снял оттуда ту самую фотографию, о которой мы только что говорили, и протянул нам.

В этом движении не было ничего от жеста поклонника, прикасающегося к портрету своего кумира. И я, и Оппенгеймер без слов поняли: тут что-то другое.

— Это Джошуа, — просто сказал старик. — Наш сын.

Мы не находили нужных слов. Хозяин выжидающе смотрел на нас.

— Йешуа? — вот так, с учетом двойного акцента, прозвучало это имя в американо-германских устах моего друга. Впрочем, он тут же сделал поправку: — Джошуа из Миссури? Это ваш сын?!

— Ее сын. — Уголки губ старика чуть дрогнули. — Я к его появлению на свет не имею никакого отношения.

Он передал фотографию мне.

— Вы хотите сказать, что ваша супруга — его мать? — Мой друг никак не мог скрыть охватившей его растерянности. При этом в его голосе — что теперь уже выглядело совсем неуместно — вдруг прозвучали враждебные нотки.

Лиза, жена Оппенгеймера, приняла фотографию у меня. Внимательно всмотрелась в нее. И явно пришла к иным выводам, чем ее муж.

— Что, собственно, ты имеешь против него? В конце концов, человек призывал к миру и прекращению насилия — или тебе это кажется слишком банальным?

— О, женщины! — Оппенгеймер шутливо вскинул ладони, словно защищаясь. — Нет, мне это не кажется банальным. Особенно когда такие проповеди превращают солдат в дезертиров, а страну ставят на грань гражданской войны.

Лиза покачала головой:

— Знаешь, дорогой, по-настоящему убедительные призывы к прекращению ненужной стране войны, к простой и скромной жизни, к гармонии с природой — это такие вещи, которые ухитрились не устареть за последние две тысячи лет.

— Конечно, конечно, — ее супруг все еще старался обратить разговор в шутку. — Ты, я вижу, в юности входила в число его поклонников, дорогая?

— В то время я заканчивала колледж в Сан-Диего, — Лиза была абсолютно серьезна. — Но окажись я поближе к Вашингтону — непременно посещала бы его, как ты называешь, проповеди. И вообще, если хочешь знать, имей Никсон на ту пору хоть немного меньше влияния и денег на предвыборную кампанию, эти «проповеди»…

— Ну, знаешь, это уже чересчур, — теперь и Оппенгеймер оставил шутливый тон. — Он пошел «вразнос» — не против демократов или республиканцев, а против всех. И, если хочешь знать, не против войны — но против миллионов рабочих мест. Во всяком случае, так это тогда звучало…

И тут они оба осеклись, осознав, что затеяли свой диспут не ко времени и не к месту.

Старик потянулся за фотографией. Лиза поспешно вернула ее хозяину.

— Я не совсем понял, о чем вы сейчас говорили, но вы явно с кем-то путаете нашего Джошуа. — Он бережно пристроил венок на прежнее место. — Я бы не назвал нашего мальчика главой секты. Кроме того, тот человек был убит тридцать с чем-то лет назад, я правильно понял? А Джошуа сейчас жив, здоров и даже неплохо обеспечен. Какое-то время назад, когда мы нуждались, он присылал нам деньги. Но это было давно. Сейчас нам мало что нужно…

Старуха, бесшумно сидевшая в углу комнаты (мы даже забыли о ней), могла видеть движения его губ. Она вдруг резко выпрямилась, и руки ее быстро заходили в воздухе — слова на языке жестов.

Старик кивнул, видимо, принимая доводы супруги.

— Вы уж извините, но у нее свое мнение на этот счет. В каком-то смысле нашего сына действительно можно назвать главой… общины, причем очень обширной. Он занимается… ну, скажем, целительством — не знаю, как это точнее назвать. Его сторонники утверждают, что он буквально творит чудеса. Не знаю… Но он, конечно, и в самом деле совершенно необычный человек.

Его жена, стоя напротив, неотрывно читала по губам. Сделав несколько жестов, она снова вступила в разговор.

— Она говорит, что он Мессия. И люди нового тысячелетия убедятся в этом, — перевел старик. — Насколько я знаю, многие разделяют это мнение. Из тех, кто считает Джошуа святым…

Старик поправил вырезку из «Newsweek», так что фотопортрет теперь снова висел абсолютно ровно.

— Может быть, — согласился он, — все может быть… Во всяком случае я не спорю.

Он бросил еще один взгляд на фотографию в круглой рамке венка.

— У меня нет собственного мнения по этому поводу. Возможно, будь он моим сыном… Но он не мой сын. А в детстве, когда он рос в нашем доме… ну что я могу сказать? Тогда он был таким же, как и все остальные мальчишки.

Старик (только сейчас я подумал, что до сих пор не знаю ни его имени, ни фамилии) опустился было на диван — но ему тут же пришлось повернуться к глухонемой, возобновившей жестикуляцию.

— Хорошо, хорошо! — ответил он ей с заметным раздражением.

— Я им это уже рассказал!

Но женщина продолжала свою бурную «речь», и он со вздохом повиновался:

— Сами мы выросли здесь: этот замок тогда еще стоял. Когда я вернулся с войны, наших родителей уже не было в живых. Ее отец работал у старого графа секретарем; он погиб в Северной Африке. Мать служила здесь кухаркой и умерла незадолго до конца войны от рака легких. Да, во время войны тоже умирали от рака… Мой отец был тут садовником — он пропал без вести в России; мама, возможно, даже уцелела — она вроде бы должна была оказаться в американской зоне. Но с тех пор она не давала о себе знать.

Он закашлялся, прикрывая рот ладонью.

— В общем, мы остались одни. А ведь в документах должен быть указан отец ребенка — ну так почему бы не я? Мы ведь не чужие друг другу люди… Она вот-вот должна была родить: я вернулся через девять месяцев… вот и у нее — почти девять месяцев…

Кашель трепал его. Одной рукой он вцепился в подлокотник дивана, второй все еще пытался прикрывать рот. И, словно пытаясь успеть, говорил, не обращая внимания на спазмы:

— Ну, беременна. За время войны бывали вещи и похуже… Беременна от того неизвестного — понимаете? Того, которого майор располагавшейся здесь части…

Кашель прекратился.

— …приказал расстрелять, — закончил он совершенно обыденным голосом.

Мы молчали.

— …А она все видела. Видела расстрел, видела, как труп положили в «лендровер», закатили в сарай, облили бензином… Чтобы — никаких следов. Пепел и спекшиеся листы металла…

Он снова зашелся в кашле, все-таки пытаясь пробиться сквозь него словами рассказа. Но старуха сделала какой-то знак — и он прекратил эти попытки.

(Впоследствии Оппенгеймер, встряхнувшись, мобилизовал свой профессиональный подход — и авторитетно заявил, что при таких обстоятельствах бурный кашель, мешающий говорить, означает психологическое несогласие с оглашаемой версией, внутреннее сомнение в ней.)

— …Он был для нее как посланец небесный. — Приступ миновал, и теперь старик снова говорил самым обычным голосом, даже с некоторой иронией. — Весь в белом: в белом костюме, на белой машине невиданной красоты. Бог из белой машины. И говорил о вещах поистине небесной сладости: о том, что вот-вот закончится эта страшная война и дальше все будет не то чтобы совсем хорошо, но гораздо лучше, чем сейчас… Довольно опасные слова именно в те дни, вы не находите? Конечно, если думать не о том, чтобы вскружить голову шестнадцатилетней девчонке…

Он снова закашлялся. Достал из кармана носовой платок, вытер губы.

— …Потом, когда все кончилось, они собрались на совещание в одной из комнат замка — почти все офицеры, которые были здесь, и армейские, и эсэсовцы. А солдатам не было приказано обращать на нее какое-то особое внимание. Ну, в те дни солдаты вообще уже не знали, на что им обращать внимание. И вот… Бензин у них еще оставался, не так его много и требуется, чтобы сжечь автомобиль. А мы, конечно, с детства знали тут все лазейки и потайные ходы. Она затащила в помещение над складом боеприпасов — тут был большой склад боеприпасов — две канистры, разожгла костер так, чтобы огонь вскоре добрался до них… Был взрыв. Был очень сильный взрыв. Она не думает, чтобы кто-нибудь из них уцелел.

Мы все невольно посмотрели в окно. Багряные руины замка высились искалеченной громадой.

* * *

…Я обгонял группу за группой — они растянулись вдоль дороги, измученные, удивленно оглядывающиеся на свет моих фар.

Бундесверовские учения? Никогда их не проводили в нашей округе, тут и военного полигона-то нет.

— Выключи свет! — крикнул мне кто-то из них.

Этот крик словно эхом передавался вдоль цепи групп, мимо которой я проезжал. Но видимость по-прежнему оставалась отвратительной — и я не хотел свалиться в кювет или, чего доброго, налететь на кого-то из этих измученных людей.

Однако на нынешних юношей бундесверовского розлива эти люди совсем не походили: многие из них были небриты, иные — в повязках, местами окровавленных, а кое-кто и прихрамывал, опираясь на импровизированные костыли. Но строй все держали четко.

Кино здесь, что ли, снимают?

Точно: массовка для исторического фильма! Достаточно взглянуть на каски времен второй, мировой.

И все-таки — куда и откуда они идут?

Проще всего было, притормозив, задать вопрос кому-нибудь из них — но я почему-то не рискнул так поступить. Вообще, у меня сейчас была единственная цель: как можно скорее выбраться из этого странного и страшноватого места.

* * *

«Анджеле Хаген» — значилось на углу конверта. Дальше следовал адрес и индекс.

Рядом с конвертом старик водрузил небольшую стопку тетрадных листов. Они были сложены аккуратно, но в произвольном порядке, так что мы, начав читать, далеко не сразу смогли определить последовательность событий.

— Почему вы не отправили это по адресу? — спросил я. — «Анджела Хаген» — это ведь его жена?

Старик только устало отмахнулся:

— Да нет никакой Анджелы Хаген, во всяком случае — по этому адресу. Как и самого адреса. Я туда ездил, даже дважды. Первый раз — еще в сорок шестом, на велосипеде: это близко, деревня Хайнрейн. Ни тогда, ни в следующий раз никаких Хагенов не нашел. Хайнрейн — не Берлин и не Франкфурт, там все друг друга знают… Да, кстати, нет в ней и улицы Штигрицвег, на которой эта Анджела якобы должна проживать! Так что — извините…

Он снова закашлялся. Этот разговор был ему явно неприятен.

— Ну, раз так — моя жена решила оставить эти записки себе. Просто как доказательство, что отец ее ребенка действительно существовал…

Мы все трое (включая Лизу) только переглянулись.

— Она нашла конверт в той комнате, всего через несколько минут после того, как его вывели наружу и поставили спиной к стене замка, — продолжал старик. — Жена рассказывала, что он сохранял присутствие духа — но, кажется, все-таки в последние мгновения снова как бы перестал верить в происходящее, не мог принять его всерьез. Да — вот так все это было.

Глухонемая старуха по-прежнему следила за его губами. Она кивнула, соглашаясь.

* * *

…закончилось. Передо мной было открытое тюле. Свет фар очерчивал вдалеке силуэты одиночных деревьев.

Дорога и здесь не была заасфальтирована, к тому же она отчего-то шла непривычно частыми изгибами. Я попробовал поймать какую-нибудь радиопрограмму — но на всех волнах почему-то шел сплошной шум. Мобильный телефон тоже словно умер.

Хорошо хоть магнитофон работал. Я вставил древнюю запись «Пинк Флойд» и дал максимальный звук.

Теперь можно все забыть.

Эта встреча, конечно, не могла быть реальной. Вот что значит — переутомление! Да уж, если в течение трех лет не позволяешь себе ничего хоть отдаленно напоминающего отпуск, жди в гости галлюцинации.

…Когда люди в сером снова показались впереди на дороге, я все еще был склонен считать их такими «гостями». Но один из них властно протянул руку, приказывая остановиться, и когда я волей-неволей повиновался (он стоял прямо на пути — не давить же мне его, такого похожего на реальность!) — второй поднял автомат.

Короткая серия жестких, рвущих металл и стекло ударов — и мои фары погасли.

Умом я еще не успел осознать, что это была автоматная очередь, но дыхание у меня перехватило сразу. Не знаю, чего я больше испугался — того, что вдруг заехал в военные годы или что так же незаметно для себя заехал в собственное безумие.

Они обступили машину. Сквозь залепленные снегом боковые окна я различал только смутные силуэты, но не сомневался: на. меня направлено сразу несколько стволов.

А звуки «Пинк Флойд» продолжали лететь над темным полем.

* * *

Оппенгеймер неуверенно рассмеялся. Он читал быстрее нас, поэтому до завершающей страницы добрался первым.

— В общем, ситуация понятна. Солдаты впервые видели такую машину — и уж конечно, такую музыку они тоже слышали впервые. Поэтому они привели их владельца сюда, а потом…

— Ничего не понимаю! — Лиза оторвала взгляд от страницы.

— Не волнуйся, дорогая. Тут и нечего понимать. Это плод фантазии. Но если поставить мысленный эксперимент… Да, пожалуй, в такой ситуации современный человек был обречен. После того как офицеры, выслушав, ничего не поняли из его объяснений, у них просто не оставалось иного выбора…

— Странно… — Лиза словно не слушала его. — Единственной, кто смог его понять, была женщина. Среди нескольких десятков или сотен человек — только одна…

— Да нет, Лиза, — в данном случае ей возразил не ее муж, а я.

— Все они поняли. Они именно потому так и поступили, что поняли! И мужчины, и женщина…

Мы, словно по команде, посмотрели на глухонемую хозяйку дома. Уже какое-то время она сидела, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Но в это мгновенье она вдруг резко выпрямилась. Я не успел даже пошевелиться, как старая женщина оказалась рядом со мной — и вдруг встала на колени. А потом молитвенно припала к моей руке.

…она была молода, совсем молода — просто девушка-подросток.

Миг спустя наваждение исчезло — но все прочее осталось прежним: старуха, замершая у моих ног в нелепой молитвенной позе, я сам, от изумления и неловкости застывший в позе еще более странной…

Никто из присутствующих не понял, как им в этой ситуации надлежит реагировать.

* * *

Уже само мое существование ставило их в тупик. А то, что я рассказал им о ближайшем будущем — их будущем…

Лучше бы я этого не делал. Нельзя было говорить этим людям, что их ждет очень неплохое будущее — которое, однако, станет результатом поражения.

Но они видели, как девушка, словно в молитве, припала к моей руке. И держалась за нее, пока офицеры не растащили нас.

…Понятия не имею, сколько времени нахожусь в этой темной каморке. Снаружи — уже привычный шум войны.

Я сделал все, чтобы заснуть — заснуть и проснуться в своем времени. И в какой-то полудреме, между сном и явью, вдруг ощутил робкое касание ее рук.

Она где-то сумела раздобыть чаю (немного: он плескался почти на дне кружки) и пару кусков зачерствевшего хлеба. Попыталась освободить мои запястья от наручников, но, конечно, у нее ничего не вышло.

На ней был мужской комбинезон из жесткой ткани, слишком большой, скрывавший очертания тела.

Быстро наклонившись вперед, она коснулась губами моего лица. Опустилась рядом со мной на лежанку.

Наше дыхание смешалось.

…Ее поцелуи — сперва по-детски робкие, неопытные… Потом — жар, который одновременно охватил нас обоих… Шорох сбрасываемой ею одежды… Быстрая, жадная ласка ее пальцев…

Это не было ни сном, ни галлюцинацией. И прошлое с будущим вдруг потеряло значение: остались только эти драгоценные секунды.

Мы так и не сказали друг другу ни единого слова.

Вдали грохотала война.

* * *

В лес мы въехали молча.

Деревья тесно жались друг к другу, протягивали разлапистые ветви почти до середины дороги. По ней явно ездили нечасто — ну так ведь то, что осталось от замка, и вправду мало кого могло заинтересовать.

Оппенгеймер, сидя рядом со мной, то и дело посматривал на карту. Старики устроились рядом с Лизой, на заднем сиденье.

Фрау Анджела Хаген. Хайнрейн, Штигрицвег, 7. Индекс — 83620.

Конверт подрагивал в руке старика.

На выезде из леса нас ожидал сюрприз: врезавшийся в дерево «фольксваген». Впрочем, его уже отбуксировали в сторону и теперь грузили на аварийный прицеп. Вся эта компания (включая и пожарных, зачем-то приехавших вместе с аварийщиками) плотно закупоривала узкую грунтовку.

Из-за этой задержки к Хайнрейну мы подъехали уже почти в сумерках.

Первое, что бросилось нам в глаза, — ряд домов совсем новой постройки. Окраина деревушки недавно расширилась, образовав новорожденную улицу, как бы находящуюся еще за пределами населенного пункта. И мы почти не удивились, прочитав на указателе название этой улицы.

Штигрицвег.

На домике номер семь была укреплена табличка с фамилией владельцев. Мы не удивились и на этот раз.

Семья Хаген.

Нам открыли только после нескольких звонков. Взрослых дома не оказалось: лишь две большеглазые девчонки, одна лет восьми, другая года на два постарше. Шепотом посовещавшись друг с другом, они все-таки решили нас впустить.

В маленькой гостиной горел камин. Вряд ли его могли оставить на таких малышек. Значит, взрослые, кем бы они ни были, отлучились буквально на минуту-другую.

По полу были разбросаны игрушки, но в целом обстановка комнаты свидетельствовала об аккуратности и достатке владельцев. Мебель скандинавского стиля, полочки и горки для сувениров…

Фотография.

Семья Хаген в саду — кажется, возле этого самого домика. Отец, мать, две дочки. На заднем плане — пожилые люди; видимо, бабушка с дедушкой этих девочек.

Мы обернулись, услышав за спиной странный звук. Это вскрикнула старая женщина — на выдохе, всем горлом, как вскрикивают глухонемые. Глаза ее были устремлены на фотографию.

Потом она перекрестилась — неловким угловатым движением.

Снаружи послышался звук подъехавшей машины. Я выглянул в окно. Машина оказалась полицейской, но в данном случае она, насколько можно понять, просто подвезла к дому хозяйку. Женщина средних лет, попрощавшись с полицейскими, раскрыла сумочку в поисках ключей.

* * *

Когда я пишу эти строчки — я думаю о вас. О тебе, Анджела, и о наших детях.

Ночь подошла к концу. Замок снова ожил, он полон паники и страха. И яростной злобы.

Чьи-то быстрые шаги. Отрывочные голоса.

Никакого сомнения: наступило время, о котором вчера было сказано «после рассвета». Меня…

…Только что меня вывели наружу. Те офицеры, которых я вижу перед собой, одеты в парадную форму, на груди у них блестят ордена. Обращаясь друг к другу, они вскидывают руку в нацистском приветствии.

Это не сон.

Один из них, надев очки, прочитал приговор. Слова: «Виновный в… во имя фюрера… к смерти». Все они, оглядываясь друг на друга, ставят подписи под этим текстом. Снова вскидывают руку в приветствии.

Зачем-то эту бумагу дали на подпись и мне. Даже позволили воспользоваться собственной ручкой.

Теперь я нахожусь в той же комнате, где провел ночь. Мне объяснили, что здесь мне быть недолго: всего несколько минут. Потом…

Конвоир окрикнул меня через дверь. Сейчас он войдет.

Надеюсь, это письмо дойдет. Сегодня или через пятьдесят лет — все равно. В данном случае это действительно одно и то же.

Целую вас, всех троих.

Габриэль Хаген.

* * *

— Госпожа Хаген, мы принесли вам письмо.

Старик не решился отдать его сам, но позволил Оппенгеймеру взять конверт у него из рук и передать вошедшей в дом женщине.

Анджела Хаген была бледна, но спокойна. Письмо она приняла без вопросов и удивления.

— Вы знаете почерк вашего… — начал было Оппенгеймер.

— Да, я узнаю почерк своего мужа, — прервала его она. — Я только что была в полиции. Сообщила об его исчезновении.

— Не знаю, как вам объяснить, откуда у нас… — неловко начал я.

Она, нахмурясь, перелистнула несколько страниц. И вдруг, всмотревшись в одну из них, засмеялась каким-то серебристым, звенящим смехом.

— Боже мой! Значит, он «сорвался с насиженного места» — так он это называет… Да, я знаю, он уже несколько месяцев только об этом и думал. Бросить все — работу, меня, детей… Уехать в Канаду, в Новую Зеландию, Бог знает, куда еще! Ну, вижу, он своего добился. Значит, нет никакого смысла его искать, сегодня же извещу полицию. Возможно, и сам вернется, а если нет — ну что ж… Мужчины в его возрасте… Что от них ждать?

Не договорив, Анджела снова рассмеялась звенящим от подступающих слез голосом — и, прежде чем кто-либо из нас успел вмешаться, быстрым движением разорвала пополам тетрадные листки.

Следующим движением она швырнула их вместе с конвертом в камин.


Перевели с немецкого Григорий и Михаил ПАНЧЕНКО

Герд Фрей
СЕРДЦЕ ЗАРИ

Иллюстрация Сергея ШЕХОВА
1.

Эта война была наполнена ненавистью. И страхом. Не столько перед боем — сколько перед возможной засадой.

Они бороздили космос вот уже не первый месяц. И за все это время так ни разу и не встретились с противником. Радоваться ли этому? Винить ли в этом кого-то?

…Все, кроме часовых, спали, когда корабль вошел в чужую систему. Пространство боя нуждалось в подпитке кровью — но ему требовалась кровь отдохнувших, полных сил.

Однако и сквозь сон он почувствовал страх. Опять-таки не перед боем: сам бой давно уже не мог его испугать. А вот Усилитель, встроенный в тело и душу, — мог. Даже сейчас, казалось, его мысли принадлежат не ему самому, его действия, его поступки — все приходит извне, помимо его воли.

Мысли смешались. Он попытался восстановить их порядок — и не смог.

Это не всегда удавалось ему даже в период бодрствования. Но тогда он вдобавок ко всему понимал, насколько он одинок, насколько замкнут в себе самом.

И поэтому сладостью для него был сон…

Сейчас он спал. И своих снов он не вспомнит никогда.

2.

Страх. Именно это чувство вдруг испытал Ццу. Точнее — его сущность. Впрочем, он уже создал довольно неплохое тело, вполне пригодное для передвижения — и потому смог перенести свою сущность в него, покинув Камень Жизни.

Он шел теперь по туннелю, мощенному белыми гранитными плитами. И рядом с ним шли тысячи других тел.

Все они направлялись к Центру.

…Но страх остался и после того, как Ццу отдался Единению, когда все сущности и их тела потянулись друг к другу. Когда они создали единое ТЕЛО.

Страх — остался.

3.

Облачный слой, окутавший поверхность планеты, был очень плотен и не имел разрывов. Даже электронные глаза корабля оказались в этом случае бессильны.

Это была уже вторая экспедиция в систему, носившую красивое название «Сердце зари». И ее задачей было как раз найти первую. Если повезет — сам крейсер; в противном же случае — хоть кого-то из уцелевших. Или, по крайней мере, их следы.

…Еще в детстве он был потрясен размерами кораблей. Его не могли вытащить с космодрома, он проводил там все свободное время. И с детства же сохранил уверенность, что такой корабль должен быть неуязвим.

Детство давно миновало. Но готовым к бою кораблям с тщательно подобранной командой, в общем, и вправду, не полагается исчезать совсем уж бесследно. Что бы ни предпринимал Враг.

Особенно когда экипаж подключен к программе Усилитель, способной придать слепым порывам ярости и ненависти несокрушимую, безошибочную мощь, превращающую людей в боевые машины. В биороботов, составляющих единое с боевой техникой корабля. И не более индивидуализированных, чем эта техника.

Вот! Она движется, эта тень! Черная тень на фоне кормового люка. Враг!

Тарус не различал пока ее контуров, но уже чувствовал исходящую оттуда волну агрессии.

Он задействовал свою оружейную систему. Через датчики боевого скафандра ощутил ее частью себя, продолжением даже не скафандра — собственного тела. И сознания.

УГРОЗА! НЕНАВИСТЬ!

Ничего, кроме этого, больше не осталось в его теле и сознании. Жаркий, горячий ток крови.

Но пустить в ход оружие он не успел: вражеский разряд, энергетический импульс, насквозь прошил его скафандр. Разом вскипевший телесный сок; отделившиеся куски плоти, мечущиеся в пробитом пространстве скафандра; боль, которая сильнее крика, судорогой перехватывает горло.

…Сердце билось как сумасшедшее, тело покрывал липкий пот, и он слепо шарил по нему руками в поисках смертельной раны — но даже не осознавая, что именно он ищет. Воспоминания о кошмаре ушли вместе со сном.

Он был жив. И невредим.

Они выстроились перед Карпуром. Каждый раз во время предбоевого построения Тарусу, как и всем, казалось, что капитан жаждет лично возглавить рейд. Но это было невозможно.

Слишком высоко его ценили. Слишком много было потрачено на его обучение и сопряженную с ним, Карпуром, оружейную систему.

Поэтому в бой он не пойдет.

Впрочем, голос Карпура сейчас был с ними. Капитан будто стоял в общем строю, вместе с рядовыми десантниками. Как и всегда. Невидимая сила, залог полного контроля.

— Парни, — дружески произнес он (смешно: они все давно уже были людьми без пола — оборотная сторона Усилителя, чистая биохимия). — Так вот, парни, перед нами стоит сложная задача. Но мы ее несомненно решим.

Тарус обратился в слух. Иначе и нельзя было внимать этому голосу, принадлежащему человеку и машине одновременно.

— Данные, которые нам удалось получить вопреки этому слою облаков, кое на что указывают. К сожалению, нет возможности определить, относится это «кое-что» к нашему потерянному крейсеру — или к кораблю Врага. На высадку отправятся две шлюпки, каждая с десантом из четырех человек. Как вы понимаете, гарантий полной безопасности никто нам не даст. Прежде всего потому, что поверхность практически неразличима для наших радаров. Причина чего, кстати, совершенно неясна.

Пауза. Взгляд.

— Кто станет добровольцем. Если их окажется меньше восьми, то остальных выберу я.

На этот раз Таруса не было в числе тех, кому предстояло отправиться в рейд на планету. А они уже существовали отдельно от него — и ото всех остальных; уже дрожали сладкой дрожью предвкушения боя.

Тарус отлично понимал их состояние. Он и сам перед рейдом всегда чувствовал то же самое.

Почти то же самое. Теперь к его чувствам примешивалось нечто непривычное, даже пугающее.

В данный момент он, помимо прочего, испытывал радость. Оттого, что не угодил в отобранную для десанта восьмерку.

Осторожно, но быстро он усилил импульс ненависти — и с облегчением осознал, что его мысли вошли в надлежащее русло, а чувства обрели предбоевую ясность.

4.

Все повторяется.

Ча-ма-Ча не был уверен в справедливости этой мысли. С другой стороны, он не знал, сможет ли теперь что-нибудь изменить.

Существо, частью которого теперь, после Единения, являлся и Ццу,

как бы протянуло часть себя сквозь ледяной мрак космоса. И на выходе соприкоснулось с теми, кто вот уже многие годы торил путь через межзвездную тьму.

Потом Ча-ма-Ча внимательнее присмотрелся к чужакам, спускающимся на планету. Это были не существа, а. две безжизненные оболочки. Энергия — внутри.

Оболочки не стали для него преградой. Он коснулся мозга созданий.

Да, это повторение…

5.

Ожидание и неясность. Беспокойство.

Связь со шлюпками прервалась задолго до того, как они должны были достигнуть поверхности. А неустойчивой она стала почти сразу за облачным слоем.

Экипаж занял места согласно боевому распорядку. Пост Таруса был у энергоразрядника, рядом с Гораном. Собрав все силы, он смог взять наконец верх над странным подобием болезненной слабости, охватившей его еще несколько часов назад. Горан быстро скользнул по нему взглядом — и отвел глаза. Но, как бы там ни было, сам Тарус понимал, насколько он не в форме. Ментальный контакт с оружием установить никак не удавалось. После нескольких бесплодных попыток пришлось переключиться на мануальное управление.

Может быть, Карпур этого все-таки не заметил. Слабость — первый шаг к невыполнению приказа…

Словно какая-то тень разделила его на две части. Тень, медленно наползающая откуда-то из глубин естества. Странная, мягкая волна вдруг прокатилась по нему — и смыла всю боль.

Он зажмурился, следя за своими ощущениями. И тут на него вдруг потоком хлынули давние, позабытые образы: цвет неба родной планеты… площадь, полная огней… песчаные дюны с их малорослой травой и страшноватого вида насекомыми… порыв теплого ветра в лицо, лучи двойного солнца…

Потом он вспомнил лицо отца, вернее — жуткие очертания шрама (кости тоже были сильно затронуты — хирурги военного госпиталя потрудились на совесть, и жизнь-то они отцу спасли…).

Озноб прошел по его коже. Он встряхнулся, словно сбрасывая страх.

Горан вскрикнул. Тарус перевел взгляд на обзорный экран — и увидел две короткие вспышки, ярко сверкнувшие сквозь облачный полог.

Программа была включена на полную мощность. В кровь хлынула вся необходимая химия. Оружейные сенсоры действовали безупречно.

Гигантский крейсер висел над планетой, словно готовый к атаке хищник.

Сейчас Тарус был боевым роботом — не худшим, чем любой другой член экипажа. Он мог слепо повиноваться любому приказу, а мог, наоборот, идти в бой с хитрой инициативой опытного солдата. Он мог всё, чего потребуют от него условия боя.

Все они могли всё.

Но не было ясно, что им делать. Где Враг? Что со шлюпками? Впрочем, это-то как раз понятно: никто там не мог уцелеть.

Капитан среагировал мгновенно. Он уже отдавал приказы «новому поколению». Это были даже не совсем солдаты — скорее, оборудование корабля, здесь и рождавшееся: продукция корабельного «чана», биологического отсека. Трудно было понять, где пролегает грань между их людской частью и вживленными намертво оружейными блоками.

Волна вдруг схлынула — и вернулась боль. Теперь Тарус с трудом удерживал контакт со своим оружием.

«Ты деконцентрирован!» — рявкнул по ментальной связи Карпур (конечно, он все заметил). — Твой контакт с системой ниже нормы!»

«Мне… нехорошо сейчас», — ответил Тарус, понимая, насколько нелепо подобное признание.

«Твое тело в абсолютном порядке!» — Карпур оборвал связь, не дожидаясь ответа.

Теперь у него не будет ни единой лазейки для проявления слабости. Уж если капитан остановил на ком внимание…

Туман. Куда ни посмотри — туман. Никакого толка от радаров.

Исполинским наконечником копья крейсер скользнул в атмосферу планеты. Сейчас он шел низко, над самой поверхностью.

Тарус и еще двое дежурили у малых орудий десантного модуля. Они, разумеется, были облачены в боевые скафандры — и места в рубке почти не оставалось.

Сразу после приказа модуль рванулся вперед, пронзив изнутри защитное поле корабля. Дикий вой встречного потока воздуха. Туман исчез. Тарус мельком глянул на показания приборов: снаружи царил лютый, почти космический холод.

Флаер снизился. Внизу под ними виднелось… Даже не разобрать что. Больше всего это напоминало гигантский клубок переплетающихся серебристых кишок.

Никакого движения не наблюдалось — но Тарус на всякий случай дал пробный выстрел. Однако они пронеслись над этим клубком так быстро, что даже не успели убедиться в точности показаний.

И все-таки: какая сила на этой планетке заставила сгинуть колоссальный по мощи и вооружению корабль? А вдобавок еще и две их шлюпки…

Как ни странно, следы отыскались вскоре, и это действительно были следы — останки! — пропавшего крейсера. Тарус вел один из двух атмосферных модулей, высланных к месту катастрофы.

…Лежавший под ними корабль напоминал груду искореженного металла. Всю местность вокруг него буквально пропитывала радиация. Почва чернела от пожара.

Тарус послал первую из информационных капсул. Она кометой прорезала воздух — и монитор сразу откликнулся, высветив на экране колонки цифр. Но Тарус, слепо уставясь в экран, их уже не видел. Его самого вдруг словно выключили — точнее, переключили на другую программу, нажатием кнопки сменив реальность на… сон или?..

Чувства, проходившие сквозь него, мгновенно набрали такую интенсивность, что Тарус вскрикнул от боли. Тут же Усиление, власти которого все-таки никто не отменял, вступило за него в борьбу, как бы выхватывая из вражеского плена. На мгновение мир вокруг качнулся — а потом обнаружилось, что Тарус, взмокший, как мышь, сидит в кресле управления, уставясь в экран.

…Некогда грозную броню крейсера изъязвляли пробоины. Сорванный с петель люк открывал червоточины внутренних проходов.

Бой, погубивший крейсер, явно был и жесток, и долог. Судя по типу пробоин, Враг использовал оружие последних поколений.

«Они не слабее нас», — этот вывод Тарус сделал еще до того, как его капсула опустилась на корабль, тут же передав новую порцию данных.

Не отрывая взгляд от искореженных останков, он направил свою машину вниз. Второй модуль, тоже начавший снижение, оказался по ту сторону мертвого корабля — и исчез из виду.

Крейсер, накренившись, высился скособоченной колонной, в любой момент готовой рухнуть. Земля вокруг была изъязвлена никак не меньше, чем броня. Радиация… Да, радиация тут зверская.

Тарус приземлился там, где, по его расчетам, должен был находиться один из нижних люков, но изуродованная обшивка скрывала очертания. Тогда он двинулся вдоль мертвой громады пешком — и вскоре увидел невысоко над землей ступени аварийного трапа, покрытые чем-то черным.

Это были остатки сгоревшей до угля органики. Тарус поднимался по трапу, а чернота хрустела под его ногами, рассыпаясь в прах.

Люк. Кремальера ручного управления створкой — тоже черной от копоти. Но механизм не поврежден, круг кремальеры без труда проворачивается, и…

Люк открылся — и Тарус словно услышал не скрип, а людской крик.

Он стоял в тамбуре. Прожектор скафандра осветил корабельные недра — и тут выяснилось, что створка внутреннего люка открыта, а во внутренних коридорах следов разрушения незаметно. Во всяком случае, на видимом отрезке пути.

Свет фонаря метался, отражаясь от блестящих стен. Металлический пол гулко звенел при каждом шаге. За первым же поворотом Тарус убедился, что внутри крейсера тоже хватает зримых следов боя. Облицовка стен сгорела, везде виднелись следы сквозных проплавов: энергетические разрядники постарались вовсю.

Метров через пятьдесят он наткнулся на человеческие останки. В боевом скафандре зияли три огромные дыры, сквозь которые виднелись обугленные кости с черными лохмотьями спекшейся плоти.

Так что же, бой кипел именно в этих коридорах? Враг сумел проникнуть на борт корабля? Вообще-то это считалось невозможным; а если уж такое произошло, то должна была сработать система самоликвидации. Ее не может отключить даже капитан. Кажется, она вообще неотключаема…

Тарус перешагнул через тело.

Коридор окончился. Теперь Тарус стоял перед распахнутым настежь люком, ведущим в «чан». Сквозь прозрачные стенки стеклянных емкостей, заполненных питательной средой, виднелись мертвые тельца эмбрионов — тоже полупрозрачные, с просвечивающими внутренностями.

В биологическом отсеке Тарус предпочел не задерживаться. Недалеко отсюда (все корабли строились по единому принципу) должен находиться жилой сектор. Возможно, там…

Но там тоже были только трупы, окровавленные стены и дыры от разрядов ручного оружия.

Ничего не удалось определить и в главной рубке. Там вообще царил хаос: приборы и оборудование, кажется, уничтожались осознанно. Та же картина наблюдалась и в компьютерном отделении. Тарус на всякий случай прихватил несколько чипов.

Время возвращаться. Он поднял контейнер с микрочипами и повернулся к выходу — и тут оказалось, что корабль не мертв.

Странная тварь (он успел рассмотреть только метнувшееся навстречу красноватое пятно) выскочила как бы из ниоткуда и вцепилась в него мертвой хваткой. Даже сквозь скафандр он ощутил боль в левой руке, по которой прошлись твердые, как железо, когти твари. Затем когти скрежетнули о прозрачное забрало шлема.

Тарус ничего не мог сделать: движения существа были слишком быстры даже для его подконтрольной Усилению реакции.

Однако это все-таки был не Враг, а зверь. Безмозглый хищник, странное порождение планеты.

Встроенное в скафандр оружие действовало из любого положения. И когда существо с тошнотворным звуком распахнуло пасть, Тарус послал в него разряд.

Хлопок легкого взрыва. Лохмотья летят во все стороны. Обезглавленная тварь валится на пол.

Тарус вновь подхватил контейнер и бросился к выходу. Через несколько мгновений он уже был в безопасности своего модуля. А еще мгновение спустя дал команду на взлет.

— Итак, никаких признаков наших исчезнувших шлюпок? — голос Карпура не сулил ничего хорошего. — Даже обломков не нашли? Печально… Печальная беспомощность!

Карпур мерным шагом прохаживался перед замершим по стойке «смирно» взводом.

— …И один след. Разумеется, если можно назвать его следом. Во всяком случае, это обнаружено на месте предполагаемой катастрофы. Нечто вроде белой колонны. Восьмидесятиметровой высоты. Вроде бы из биологических материалов. И как будто за время наблюдения она еще несколько подросла.

Капитан остановился.

— Через три часа надлежит еще раз проверить, что с ней происходит, — сказал он абсолютно спокойно.

…Принесенные Тарусом чипы не прояснили картину. На части из них информация была уничтожена, другие не удалось расшифровать.

В столовой сейчас было довольно много народу, но Тарус выбрал пустовавший столик. Ему не хотелось ни с кем общаться. Он думал о мертвецах, которых видел сегодня на погибшем крейсере. И никак не мог понять, что же случилось с экипажем.

А еще он думал, как хорошо было бы оказаться подальше от этой планеты. Пока с ними не случилось то же самое.

«Здесь нет ничего, что нам может понадобиться. — Он положил себе на тарелку порцию питательной смеси. — Даже места для базы. Кому нужна база в таком месте?»

Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Тарусу отлично было известно, чем именно он рискует. Еще один намек на отклонение от программы — и в следующий раз Карпур не раздумывая пошлет его в бой первым. Вроде бы на общих основаниях — но так, чтобы не оставалось шансов вернуться.

Ладно. Но что же все-таки делать теперь, когда они здесь?

На следующем выходе — как-то попробовать обмануть скафандр. Человек, подключенный к его системам, не может противостоять Усилению. А если взглянуть на этот мир без участия скафандровой техники, то…

Он никогда прежде не думал о том, чтобы в ходе рейда снять скафандр — даже если условия на планете это позволяли. И никто о таком не помышлял. А ведь, кажется, это может получиться, конструкция позволяет.

Тарус отодвинул поднос.

Наверняка в нем самом, прямо в его теле, инсталлирована, кроме прочих, еще и следящая программа. Но, возможно, ментальный самоконтроль способен ее блокировать.

Под ними простиралась серая пустыня. Тарус не смотрел в иллюминатор: мозг его разрывался от уже знакомой боли. Но сейчас он твердо знал — боль приходит извне.

…О войне он думал с детства, с тех самых пор, когда впервые познал восхищение космолайнерами. Тогда она, стараниями лекторов, представлялась ему не сплошным потоком ярости и ненависти, боли и крови, а увлекательным приключением — вроде путешествия на новые миры. Его родители были даже рады, когда он решил учиться именно этому: перспективы у их семьи, прямо скажем, были бледные. На что могут рассчитывать надсмотрщики за сельскохозяйственными роботами! Их родная планета Газдар была бедным миром, миром тяжелого труда и скудной жизни.

Курс изменился: оказывается, Тарус все-таки отслеживал это, даже сквозь звенящую боль. Он сосредоточился, чтобы не выдать себя!

Черное облачное небо над ними, серое однообразие равнины внизу… И белый штрих над поверхностью. Сперва едва заметный, через несколько секунд он приблизился, стал отчетливо различим.

Белая колонна.

Вначале она казалась именно колонной из белого камня. Но вблизи это впечатление исчезало. Если присмотреться, то покрытая многочисленными извилистыми бороздками колонна напоминала кору головного мозга.

И все-таки: неужели эта штуковина может оказаться живым объектом?

6.

Ча-ма-Ча давно уже ждал, что случится именно это. Он не форсировал встречу с чужаками — но она все равно состоится. Чужие сами пожаловали к нему.

Он коснулся их мозга. Ощутил очень сходные, одинаковой интенсивности, но все-таки разные импульсы.

Нет. Не совсем так. Единый фон — и единственный нестандартный импульс.

Ча-ма-Ча втянул языки своей сущности назад, в тело. А потом, распределив ее, сущность, иным образом, воздвиг вокруг себя и пришельцев некое подобие стены. Это было единственное, что он мог противопоставить существам такого типа.

Две боевые машины (он теперь знал, что эти контуры называются именно так) совершили посадку.

7.

Две боевые машины совершили посадку рядом с колонной. Вместе с остальными Тарус спрыгнул на грунт из десантного люка. Вместе с остальными стоял и смотрел.

Да, метров восемьдесят в высоту. А диаметр у основания — метров тридцать.

— Замерить температуру? — один из солдат вскинул к плечу детекторный ампуломет.

— Да, пожалуй… Только подойдем поближе.

Тарус дал знак — и ампула, почти беззвучно прорезав воздух, вошла в недра колонны.

— …Так, температура намного выше, чем в окружающей среде. Электрические импульсы — ого, целая буря! Ребята, действуйте осторожнее.

Тарус повернулся к ближайшему солдату — но прежде чем успел заговорить, услышал его тяжелое, горячечное дыхание.

— В чем дело?

— Мне… Мне…

Солдат осекся, не договорив. Тарус молча ждал.

— Мне… Нам лучше уйти отсюда прямо сейчас. Это… Это плохо кончится. Мне никогда еще не было так паршиво…

— АКТИВИЗИРУЙ ЗАЩИТУ! — Голос Карпура резко отдался в наушниках, заглушив все остальное. — ОТСТАВИТЬ СОПЛИ! ПРИКАЗ — ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОИСКА ВРАГА. ВЫПОЛНЯТЬ!

Видимо, сразу после этих слов скафандр солдата немедленно сделал ему подобающую инъекцию. Тарус почувствовал это, будто на себе. И боль — не от инъекции, совсем неведомая, хотя уже знакомая — вдруг пронзила все его существо.

Но он еще контролировал свои действия. Отряд приблизился к колонне почти вплотную. Да, температура ее уж точно была высокой: тепловые датчики скафандров чуть ли не зашкаливало.

Тарус смотрел на белую желобчатую поверхность. Ему вдруг показалось, что она дышит, едва заметно расширяясь и сжимаясь, словно гигантское легкое.

И тут он утратил контроль над своими действиями.

Тарус закрыл глаза и шагнул вперед. Даже ничего не видя, он знал, куда идет. И знал, какие образы обрушились сейчас на его мозг.

Ненависть. Боль. Смерть.

Страх.

Он вскрикнул и отстранился. Нет, только начал отстраняться — потому что тональность образов вдруг изменилась.

Странная дрожь. Мягкое прикосновение. Теплый свет.

И белая пелена, стремительно отталкивающая его прочь.

Его действительно что-то отринуло.

Лежа на спине, Тарус открыл глаза. Белый столп перекрывал все поле зрения, но это было неважно. Он видел.

А еще он слышал. На этот раз совершенно обычным образом: через скафандровую связь. Слышал звуки боя.

…Они все сражались друг с другом, каждый — с каждым. Разрядники били в броню скафандров, в упор — и броня не держала такие попадания. Почти рядом с Тарусом рухнул один из солдат, прожженный насквозь. Миг спустя прямо на них свалился еще кто-то — и он тоже был убит.

Тарус уже понял, что происходит, но все-таки огляделся по сторонам в поисках Врага. Но не было перед их отрядом врага иного, чем сам их отряд.

Когда он сумел встать на ноги, ему осталось только одно: бежать. Не от боя. Бой уже завершился. Просто — бежать, прочь от этого места. Мимо десантных модулей — один из них осел набок, еще дымится, — мимо лежащих меж ними тел… мимо, мимо… в открывающуюся перед ним пустоту…

Он пришел в себя от боли. Но это была обычная боль: киберврач, видимо, закончив необходимые процедуры, уже втягивал манипуляторы.

Тарус приподнял голову. На нем не было боевого скафандра, на нем вообще ничего сейчас не было. Он лежал на узкой койке госпитального отсека.

— Ты очнулся. — Голос принадлежал медицинскому киберу, и это был не вопрос, а утверждение. — Оставайся лежать. Осмотр еще не завершен.

Сканер вновь прошелся вдоль его тела. Затем Тарус ощутил прикосновение инъектора.

— Вставай. Можешь одеваться.

На этот раз голос был человеческим. Один из госпитальных техников небрежно отстранил кибера.

— Ты здоров. Вот, держи заключение, — он протянул Тарусу прямоугольник карточки.

— Все в порядке? — эту фразу Тарус сумел произнести самым обычным голосом.

— Да, все. Только на ментальном уровне какие-то небольшие помехи — ну да, это наверняка остаточные явления после контакта с… С той штукой. Скоро стабилизируется. Через стандартные сутки будешь как новенький, хоть снова в десантный рейд.

— Спасибо…

Тарус вышел из госпиталя. Теперь куда? Наверное, в жилой сектор? Да, «небольшие помехи» — это слабо сказано: он вообще едва соображал.

Первым, кого Тарус увидел в спальне, был Горан. Он лежал на застеленной койке и глядел в потолок. Нет, не глядел: глаза Горана были закрыты.

Тарус прошел мимо, опустился на соседнюю койку. Горан даже не шевельнулся.

В последний раз они говорили… Перед самым рейдом? Нет, перед прошлым рейдом. Горан уже давно начал замыкаться в себе, Тарусу так толком и не удалось его разговорить, понять, что с ним происходит. Карпуру — тоже. Карпур, впрочем, и не пытался, у него были иные методы: просто Горан раз за разом назначался «добровольцем» в очередной рейд. Кроме последнего…

— Ты единственный, кто уцелел, — Горан произнес это шепотом, почти не размыкая губ. — Почему?

— Не знаю. Вообще ничего не знаю, что там произошло. И не хочу узнавать… — Тарус помедлил. — Но, наверное, этого мне не миновать, — добавил он неохотно.

Горан кивнул, точно услышав подтверждение своим мыслям:

— У тебя был контакт с Врагом. И ты остался жив. Конечно, Карпур пошлет тебя туда снова: у него ведь тоже выхода нет…

— Он полагает, я лучше других сумею противостоять Врагу?! — Тарус приподнялся на локте. — Только потому, что мне случайно удалось выжить?

— «Случайно»! — передразнил его Горан. — Чем-то ты, видно, все-таки отличаешься от остальных, если ты вернулся, а они…

— Отличаюсь? — Тарус немного помолчал. — И ты знаешь чем? — спросил он после паузы.

— Догадываюсь. Может, тем, что к тренировкам под Усилением ты относишься довольно халатно, уж я-то знаю. А может, тем, что украдкой ведешь дневник. Не дергайся: об этом тоже знаю я один…

На этот раз оба замолчали довольно надолго.

— Как только это закончится — то есть не рейды, а вся экспедиция, — произнес Тарус с деланым равнодушием, — я постараюсь перевестись в другой отряд. Это сложно, но… может выйти. Думаю, тебе тоже стоит попытаться.

— Ты что, всерьез надеешься выбраться отсюда? — Голос Горана тоже был как бы равнодушным. — Ну-ну. Те, из первого крейсера, тоже так думали. И где они сейчас?

Тарус рывком сел на койке. Поймал взгляд Горана (глаза у того наконец были открыты). Усталый, старый не по возрасту взгляд…

У него самого, надо полагать, взгляд теперь не лучше.

— Слушай… А ты когда-нибудь видел Врага? То есть не на экранах мониторов, хотя бы даже скафандровых, а по-настоящему?

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что я не уверен… Не уверен, что он существует вообще.

Тарус сказал это — и осекся. Не надо бы говорить о таких вещах вслух, даже здесь, даже тихо! В принципе, Карпур, конечно, может отследить любой разговор на корабле. Другой вопрос — делает ли он это…

— Нет, не видел, — Горан по-прежнему говорил самым обыденным тоном. — И ты знаешь, почему. Десантный скафандр для таких разглядываний не очень приспособлен.

— Вот именно. Никогда не задумывался, почему?

— Случалось задумываться. Впервые — пару лет назад, во время одного десанта, вроде бы совершенно рядового. Не с вами: я тогда был приписан к другому кораблю. При высадке меня сильно отнесло в сторону, да еще приземлился я неудачно, повредив скафандр, а потом долго шел к своим через тамошние джунгли. И когда наконец добрался до них — все уже были мертвы.

— Бывает…

— Да, бывает. Но именно из-за поломки скафандра я словно бы увидел их смерть… ну, другими глазами. Да, раздробленные тела, оторванные руки, кровь — но… В общем, ничего похожего на действие оружия Врага, зато очень похоже на действие нашего оружия. Так я ни в чем тогда и не разобрался.

— А потом?

— Что — «потом»? Потом я установил маячок и два дня ждал возле… возле той бойни. Потом спустился корабль. Потом меня перевели на этот крейсер. Потом, я слышал, ту планетку вообще уничтожили в ходе боевых действий. «Потом»! Спросишь тоже…

Горан снова замолчал.

8.

Когда начался бой, Ча-ма-Ча воспринял его всем своим существом. Импульсы боли. Импульсы энергии — энергии разрядов оружия, уходящей, ускользающей энергии жизни из пробитых тел…

Несколько разрядов пронизали и тот участок пространства, где находилось сейчас его коллективное тело. Импульс боли — но не смерти. Он уменьшил чувствительность и вообще несколько переориентировал естество, сразу став менее уязвимым.

Одно из существ оказалось совсем рядом с ним. Оно не стреляло; и оно стоило того, чтобы сосредоточиться на нем, позабыв об остальных.

Обширное, открытое для контакта сознание. Сложный комплекс воспоминаний в глубине.

Существо приблизилось вплотную. Протянуло руку к его оболочке, коснулось ее.

Торопливая, лихорадочная сумятица мыслей и чувств. Ча-ма-Ча принял ее всю разом, такой, как она есть, почти не разбираясь. Лишь некоторые из чувств, продублировав, отослал назад.

И тут оно закрылось.

Ча-ма-Ча не стал преодолевать блок. Он отстранился, позволив существу вернуться на привычный для того уровень восприятия.

Что оно не замедлило сделать.

Ча-ма-Ча тоже не медлил. Свое тело он начал трансформировать уже через миг после того, как чужак отпрянул.

9.

Приказ был отдан.

Они сидели, пристегнувшись к креслам, когда корабль утратил сцепление с грунтом. Грохот старта. Натужная дрожь, проходящая сквозь броню крейсера, через переборки, по телам людей…

Они отделились от планеты. И, кажется, всего несколько секунд спустя крейсер неподвижно завис над белой колонной. Конечно, ее не было видно с орбиты.

Тарус сидел на своем положенном месте, чуть впереди Горана. Представить себе, что они только что вели между собой такие беседы, сейчас было решительно невозможно. Тарус уже и сам сомневался, был ли этот разговор вообще.

Когда вибрация прекратилась, группа Таруса собралась у десантного люка. Их было шестеро. Горан в число этой шестерки снова включен не был.

А вот кто был включен, так это Виллар. «Один из образцовых солдат». Во всяком случае, капитан, на похвалы обычно не щедрый, несколько раз высказался именно так.

— Ну что, прогуляемся снова? Или ты уже нагулялся в прошлый раз?

Это был явный вызов, но Тарус на него не ответил. Вот уж чего ему сейчас не хватало для полного счастья — так это сцепиться с Вилла-ром.

— Чертов туман, — водитель транспортера ругнулся сквозь зубы. — Только по радару и ориентироваться.

— Слышать меня вам, парни, туман не мешает? — голос Карпура прогрохотал в замкнутом пространстве транспортера, как взрыв.

— Никак нет! — дружный отклик шести глоток.

— Отлично. Указания прежние. Рассредоточиться, занять позиции на дальних рубежах — и немедленно открыть огонь. Конец связи.

Серый, клубящийся, бесформенный туман вокруг.

Транспортер резко затормозил.

— Мы на месте, — сказал водитель с ноткой удивления.

Координаты были правильными. Вот только колонна исчезла. Там, где ей полагалось быть, сейчас влажно поблескивало тридцатиметровое в окружности пятно осветленного камня.

Подбитые, уничтожившие друг друга боевые машины. Тела солдат.

Но никаких признаков Врага.

Взгляд капитана Тарус и в обычное время вряд ли смог бы выдержать. А теперь — тем более.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал. — На лице Карпура не отражалось никаких эмоций. — Поэтому давай сразу перейдем к тому, чего не знаю я. А я не знаю, почему и как ты выжил во время прошлого рейда. Вдобавок не получив ни единого ранения. Итак?

— Никак нет, мне…

— Подробней!

— Мне нечего добавить к моему отчету. Я ведь все сообщил еще тогда, сразу. Зачем мне что-то скрывать?

— Именно это, — Карпур положил ему руку на плечо, — меня и интересует. — Ты что, меня за идиота держишь? И ты, и твой дружок Горан? Кто из вас предатель? Или вы оба?

Тарус молчал. Это не могло ему помочь; возможно, в его теперешнем положении это вообще была наихудшая стратегия. Но он действительно не знал, что сказать.

— Мне противно тебя видеть. Убирайся!

Вот этой команды Тарус ожидал меньше всего. Особенно когда уже было произнесено слово «предатель».

Он лежал на своей койке так, как вчера лежал Горан. Только с открытыми глазами.

Ни о чем не хотелось думать. В голову приходили не мысли, а воспоминания. Давние. Или последних дней.

Гигантский белый столб… исходящий от него жар (или тепло?)… смертоносное оружие, безошибочные попадания… Разорванные тела. Кровь. Голос капитана, выкрикивающий приказы… приказ…

— Подъем! Встать, живо!

Это был не Карпур, но — Клее, тоже «один из образцовых».

Тарус вскочил — и тут же хлесткий удар опрокинул его поперек койки.

— Это только начало, скотина! Мы тут погибаем, а ты рта не можешь открыть?!

Удар в лицо. Еще удар.

Кровь.

Тарус не успел парировать очередной выпад — и повалился снова. Встать он сумел с трудом, и о серьезной защите после этого уже не могло быть и речи.

Через несколько секунд Клее поймал его на удушающий захват. Свободной рукой Тарус дважды ударил противника в голову — но тот не ослабил зажим.

— …Оставь. Может, он действительно не знает. Или не помнит.

— Да брось! Давно уже надо было выколотить из него всю правду!

— Это никогда не поздно. И всегда получается.

(Уже можно дышать. Отступает боль в шее, тьма перед глазами.)

— Итак, начнем. — (Чей это голос? Виллара?) — Сам расскажешь или тебе помочь?

— Я… я не знаю, что это было, — едва просипел Тарус. — Просто все внезапно начали стрелять друг по другу и…

Виллар без замаха ударил его под ребра. Тарус, согнувшись, осел на пол.

— Ничего поумнее придумать не мог? — Клее резко пнул его ногой. Виллар повторил этот удар, и некоторое время они словно соревновались.

Звук открывающейся двери. Каскад ударов прекратился.

Горан стоял на пороге и, остолбенев, наблюдал за происходящим.

— Что уставился? Заходи. Видишь, с твоим дружком произошла неприятность. Он, кажется, с кровати упал? Так ведь, Тарус?

Клее двинулся вперед.

Сейчас облака расступились, и капитан, стоя перед главным монитором, мог видеть лик планеты. Сплошная пустыня.

Если через пару дней ситуация не прояснится, он отдаст приказ ее уничтожить. Подобные приказы отдаются не так уж часто: за свою жизнь ему случалось делать это лишь однажды. Но тогда не было другого выхода. Сейчас, кажется, тоже не будет…

Какое-то движение, тень его, будто бы скользнуло по пустыне. Карпур тут же дал максимальное увеличение — но ничего не увидел. Только бег отдельных облаков над бескрайней равниной.

Он опустился в кресло. Нервы шалят? Или что-то действительно там было?

Если даже так — скорее всего, это проделки ветра. Ветра, щебня и песка.

Прежде все было ясно. Враг, мишень… Всегда находилось что-то, во что можно стрелять.

А самая неразрешимая проблема сейчас — почему сразу двое из его бойцов… притом ведь отнюдь не худших бойцов…

И что теперь с ними делать? Энцефалокоррекция? Поздно: надо было сразу, едва лишь они стали на этот свой путь… Что, кстати, за путь? Неважно — все равно он идет поперек приказов.

Значит — ликвидация.

…Нет, на этот раз движение ему не почудилось. И это — «телесное» движение, не песок ветром гонит.

Шестым, двадцатым чувством Карпур ощутил: сейчас Враг нанесет удар. Но нигде не было Врага.

Или…

Да, по пустыне скользнула тень. Потом — еще одна.

Дьявол, да что же это творится с детекторами движения, отключились они, что ли? И что случилось с вахтенной сменой у резервных мониторов? Неужели надежда только на собственные глаза и руки?!

Ну, глаза и руки не подведут…

Энергоразряд с шипением прошил атмосферу — и пустыня под ним словно вскипела. Прямо из ее гладкой шкуры ползли, дыбясь, вершины холмов (пусковых шахт?); недра их распахивались, и выныривающие оттуда бронированные гиганты (существа? боевые машины?), отрываясь от земли, сразу устремлялись к кораблю…

Он стрелял. Он включил сирену тревоги, которая тоже почему-то не сработала автоматически. И он вскрикнул, когда один из объектов, пораженный бронебойным разрядом, вдруг взорвался прямо перед экраном, словно перед самым лицом.

Горан продержался против Клеса не дольше, чем Тарус. Через несколько секунд он уже лежал на полу.

Виллар, похоже, не сомневался в результате. Настолько, что даже позабыл о Тарусе. Не совсем — но достаточно, чтобы проглядеть его бросок.

Он еще только поворачивался, а Тарус уже стоял у оружейного шкафа. И малый разрядник был у него в руке.

— Отпустить! — скомандовал он, наведя ствол на Клеса.

Да, об оружии они не подумали. Но ведь и Тарус о нем до этой минуты не думал: здесь, во внутреннем пространстве корабля, на оружие распространялось полное табу.

— Отойди к стене. И ты тоже. Или мне придется стрелять.

Клее расцепил руки. Встал. И медленно пошел — не к стене, а на Таруса.

— Стрелять? Да, теперь тебе придется стрелять, цыпленок. Вот сюда, — он картинно приложил руку к левой стороне груди. — Или…

Сирена. Сирена боевой тревоги. Все четверо разом замерли, на миг забыв о вражде. Но система оповещения молчала. А ведь никогда не бывало так: капитан всегда отдавал приказ по боевому распорядку на корабле сразу после сигнала тревоги… а чаще — еще до объявления общей тревоги…

В любом случае не настолько они перестали быть врагами, чтобы эти двое могли просто броситься по своим местам (в конце концов, боевой распорядок действует и без капитанских уточнений), а Тарус столь же просто позволил им это сделать. Или все-таки…

Оказалось — не «или». А еще оказалось, что слишком много внимания он отдал Клесу, позабыв о втором.

Бросок. Удар по руке. Выбитый разрядник летит на пол — и через секунду вслед за ним валятся сцепившиеся в ближней схватке десантники, причем Виллар оказывается наверху.

— Давай, Клее!

И тот подхватил оружие. А поскольку рядом с ним сейчас поднимался на ноги Горан, то направил ствол на него. И тут же нажал на спуск.

Прежде чем упасть, Горан замер на полудвижении, словно изумленный тем, что произошло. Грудь его превратилась в сплошную рану.

Тарус вскрикнул, будто разряд пробил его самого. Одновременно с этим по сети оповещения донесся почти такой же вскрик: не команда, а именно возглас, короткий и яростный. Голос капитана.

Словно и его в этот миг насквозь пробил разряд…

Невероятным усилием Тарус перебросил Горана через себя. И тут крейсер тряхнуло по-настоящему — так, будто сразу несколько орудийных разрядов прошли через его броню.

Он захлопнул за собой люк скафандрового отсека.

Как он попал сюда? Этот участок пути стерся из памяти. Вот он прихрамывает сейчас, но следствие это той схватки или его зацепило уже после, в одном из корабельных коридоров?

Он знал, что творится сейчас в этих коридорах.

Скафандровый отсек защищен лучше многих. Даже если случайный разряд ударит в створку люка — то, пожалуй…

Осознанно, объединяя усилия, никто сейчас не будет взламывать люк. А когда минует вспышка самоистребительного безумия — наверное, и некому будет.

У их предшественников — точно некому было.

Тарус судорожно втянул в себя воздух. И тут же подумал, что кислорода в отсеке может и не хватить надолго — особенно если центральная система воздухоснабжения вскоре откажет. А она откажет.

Он расслабил мускулы и приготовился к длительному ожиданию.

…Он бежит, бежит изо всех сил, а стадо цвильтеров (что им надо? они же травоядные — только что паслись себе мирно на краю дальнего поля), громко топоча и щелкая роговыми захватниками, гонится за ним. Сколько ему лет сейчас? Не вспомнить. Он маленький. Над ним — небо родной планеты, два ее солнца. Перед ним — машинный лагерь, там роботы, туда надо успеть, цвильтеры ведь остерегаются машин…

Как видно, не все. Он успел спрятаться за роботами, но один из цвильтеров, свирепо щелкая, преследовал его и в пределах лагеря. Он подхватил с земли обломок какого-то рычага, замахнулся, но захватники с лязгом сомкнулись на стали и вырвали из мальчишеских рук импровизированное оружие.

А потом цвильтер упал — раньше, чем мальчик услышал выстрел. Он лежал на земле, совсем не страшный, не очень большой, и розовая жидкость струилась по его короткой шерсти.

Отец стоял у ограды с дымящейся винтовкой в руках, что-то кричал («…Цел? Ты цел?»), и лицо его искажала тревога — но Тарус не слышал его. Он потрясенно смотрел на лежащего перед ним зверя — такого маленького, такого нестрашного… такого неживого…

Он осторожно приоткрыл люк. Вслушался в тишину, всмотрелся в темноту.

Потом включил скафандровый прожектор. Первое, что увидел в его луче, — труп одного из десантников, лежащий поперек коридора. И стены, черные от горелой органики, испещренные выбоинами попаданий.

Поворот. Следующий коридор. Луч света скользит по его стенам, тоже черным от гари.

Боевая рубка. Люк выбит направленным взрывом, внутри — кровавое обугленное месиво. Нога оскальзывается в кровавой луже — Тарус, падая, едва успел выставить руки. Лицом к лицу, забралом шлема к лицу трупа, он столкнулся с Карпуром. С тем, что осталось от Карпура.

Он побежал. Голова капитана уставилась ему в спину остекленевшим взглядом.

Вот наконец аварийный выход — и ведущий к нему трап не поврежден. Только ступив на него, Тарус смог унять бешено колотящееся сердце.

За люком была…

Планета. Пустыня. И исполинский белый столб, белая колонна, пульсирующая, растущая буквально на глазах. Вот так: ничего больше нет. Только он и белая колонна. И мертвый корабль за спиной.

Он сел прямо на землю, спиной прислонившись к мертвой корабельной броне. Успокоил дыхание.

Потом он направился к колонне.

…Вытянув руки, он вошел в нее — так, как входят в туман. Но это был не туман, а клубящийся свет. Распался боевой скафандр, не нужен он, исчез куда-то… свет вокруг… другие сознания, другие сущности вокруг…

И он отдался Единению.


Перевели с немецкого Григорий и Михаил ПАНЧЕНКО


Франц Роттенштлйнер
PHANTASTIKSTRABE

________________________________________________________________________

Продолжая серию обзоров национальной НФ, сегодня предлагаем статью о современном бытовании фантастики в объединенной Германии, подготовленную для нашего журнала известным австрийским критиком и литературоведом, возглавляющим один из самых популярных европейских критико-библиографических журналов о фантастике «Quarber Mercur».


В отличие от фзнтези, которая по-прежнему широко издается и пользуется популярностью, научная фантастика в нынешней Германии находится в состоянии затяжного кризиса.

Сегодня эту литературу регулярно выпускают лишь три издательства. Прежде всего, это «Неуnе», которое всегда лидировало на немецком НФ-рынке, а сегодня почти наполовину сократило свой ассортимент, и «Bastei-Lubbe», а также издательство «Argument», которое в своей серии «Социальные фантазии», выходящей под издательской маркой «Ariadne», не только переиздает классику жанра (обычно хорошо отредактированную и в новых переводах), но дает дорогу новым произведениям немецких авторов.

В недавнем прошлом на рынке НФ плодотворно функционировали «Goldmann», «Кnаur», «Moewig» и «Suhrkamp». Последнее, в частности, издавало «Фантастическую библиотеку», более 300 выпусков которой редактировал автор этих строк.

В 1980-х годах даже апологеты «серьезной» литературы (например, «Suhrkamp») нередко продавали тиражи в 8—10 тысяч экземпляров за два-три года. Некоторые книги становились бестселлерами. Например, было время, когда первую десятку возглавляли «Звездные дневники» С. Лема, собравшие тираж & 165 тысяч экземпляров. В издательстве «Неупе», специализировавшемся на массовой литературе, нормальными считались тиражи 15–20 тысяч, а самыми продаваемыми авторами были классики англоязычной НФ: Джон Браннер, Фрэнк Херберт, Энн Маккэфри, Робеет Силверберг, Айзек Азимов и Артур Кларк.

В наши дни тиражи научно-фантастических книг в мягкой обложке редко превышают несколько тысяч экземпляров, а время пребывания книги на прилавке магазина значительно сократилось. Иными словами, практически исчезло то, что называлось backlist[3]. Значительно уменьшился интерес даже к тем произведениям, которые написаны «по мотивам» популярных телесериалов и игр (таких, как целые библиотеки для фанатов «Star Trek» или «Battletech»). А ведь еще недавно подобные издания обычно выходили тиражами 30–40 тысяч и зачастую коммерчески «вывозили» издательские эксперименты с более сложной литературой. Сегодня же сложилась катастрофическая ситуация. Как, впрочем, и с фантастической литературой малых форм: когда-то писатель и редактор Вольфганг Йешке собирал многочисленные объемные антологии (в которых, кстати, печаталась научная фантастика из стран Восточной Европы), но в 2002 году он вышел на пенсию, а больше в Германии этим заниматься некому.

Тем не менее количество выпускаемых изданий по-прежнему велико и, казалось бы, прямо противоречит тому, о чем говорилось выше. Неутомимый хроникер немецкоязычной НФ, библиограф Герман Урбанек в последнем выпуске ежегодной антологии издательства «Неупе» («Неуnе SF Jahr 2003») приводит следующие цифры: в 2000 году вышло 1986 книг, в 2001-м — 2029, а в 2002-м — 1901, из них 1966 — в мягкой обложке. Впрочем, библиограф учитывал весь спектр фантастики: и НФ, и фэнтези, и литературу ужасов, причем как немецких, так и зарубежных авторов со всего мира. Увы, как раз выпуск НФ неуклонно сокращается из года в год.

Что касается специализированных научно-фантастических журналов, то в Германии их жизнь никогда не складывалась столь успешно, как в США или Великобритании. Прекратил «бумажное» существование и перешел в «онлайновый астрал» «Alien Contact», прошедший путь от гэдээровского фэнзина до солидного полупрофессионального издания. Правда, сегодня неплохо расходится другой журнал — «Nova» (его редактируют Рональд Хан, Г. У. Моммерс и Михаэль Иволяйт), ориентированный на оригинальную немецкую НФ.

Основу научно-фантастической литературы, издающейся сегодня в Германии, составляют, как нетрудно догадаться, произведения хорошо известных английских и американских авторов. Переводы с других языков чрезвычайно редки, хотя «Неуnе», к примеру, в своей серии классики научной фантастики совсем недавно выпустило исправленный и дополненный вариант «Града обреченного» Аркадия и Бориса Стругацких. В прошлом переводная продукция выходила в основном в «Suhrkamp» (где были изданы практически полные собрания сочинений братьев Стругацких и Станислава Лема) и в «Неупе». Сегодня же книжные прилавки завалены томами Брюса Стерлинга, Уильяма Гибсона, Иэна Бэнкса, Стивена Бакстера, Аластера Рейнольдса, Питера Гамильтона, Роберта Силверберга, Орсона Скотта Карда, Джека Вэнса, Вернора Винджа, Грега Игана, Кима Стэнли Робинсона.

Если же говорить о национальной научно-фантастической литературе в целом, то приходится признать: она никогда не играла значительной роли в Германии. Часто переиздавали (и в ФРГ, и в ГДР) классика Курда Лассвица (1848–1910), однако рекордсменом по переизданиям по сей день остается другой классик жанра — Ганс Доминик (1872–1945). В 1920–1930~х годах он написал серию тяжеловесных и часто откровенно националистических «тех-но-утопических» романов, полных шпионских страстей и политических интриг, сплетающихся вокруг какого-нибудь очередного невероятного технического изобретения. Несмотря на архаизм подобных произведений, многие поклонники фантастики и в наши дни зачитываются Домиником, видя в нем великого пророка, что, конечно, сильно преувеличено.

Среди живых ветеранов немецкоязычной фантастики по-прежнему в строю Герберт Франке (р. 1927), в свое время написавший ряд впечатляющих романов на тему виртуальной реальности. Любопытную эволюцию проделали два других мэтра — Т. Р. Р. Мельке (р. 1940) и Ганс Кнайфель (р. 1936), которые в новой литературной ситуации вдруг переквалифицировались в более или менее успешных авторов исторических романов.

А вот уже упоминавшийся Вольфганг Йешке (р. 1936), обладая несомненным талантом стилиста, к сожалению, сам писал и пишет до обидного мало, предпочитая публиковать коллег-фантастов в издательстве «Неуnе», где он три десятилетия редактировал НФ. В сборнике рассказов Йешке «Путешественник во времени» (1970) представлены практически все популярные темы жанра. Отдельно стоит выделить более поздний рассказ писателя «Король и кукольник» (1976), переработанный позже в радиопьесу и представляющий собой элегантную притчу на тему путешествий во времени. Два научно-фантастических романа Йешке — «Последний день творения» (1981) и «Мидас» (1989) — были даже изданы на английском. Один из последних романов этого талантливого автора — «Глаз Мрамона» (1994) — своего рода космическое барокко с хорошо выписанными образами героев, подвергнутых биологической трансформации.

В редакторской ипостаси Йешке пытался продвигать на рынок романы немецких писателей-фантастов, но в подавляющем большинстве эти книги оказывались скверно написанными декларативными «трактатами» (обычно на тему политики), и реакция читателей была резко отрицательной. Издательство оказалось завалено письмами с требованиями уволить редактора, печатавшего «ужасную немецкую фантастику» вместо того, чтобы издавать «прекрасную американскую».

Сегодня ситуация изменилась к лучшему. По крайней мере, в Германии есть несколько писателей-фантастов, добившихся читательского успеха. Что касается качества родной литературы — а его, понятное дело, оценивает не массовый читатель, а критики, — то, по их мнению, в ряде случаев новая фантастика на немецком языке не уступает лучшим образцам англо-американской НФ.

Среди авторов, пришедших в литературу на рубеже 1970—1980-х годов и продолжающих активную творческую деятельность, назовем Райнера Эрлера (р. 1933), одного из первопроходцев в немецкой НФ жанра научного триллера. По основной профессии Эрлер — режиссер кино и телевидения, постановщик ряда фильмов. Успех к нему пришел после публикации романа «Делегация» (1973), который он написал на основе сценария своего одноименного телефильма. Сюжет, густо замешанный на теориях скандально известного Эриха фон Дэникена, вращается вокруг поисков следов посещения НЛО.

Солидная германская газета «Die Welt» ставит Райнера Эрлера в один ряд с Майклом Крайтоном, однако на поприще литературной фантастики он так и не добился большой популярности, хотя и был удостоен множества литературных премий. Но в первую очередь, Эрлер известен, конечно же, как создатель документально-художественных теле-и кинолент, многие из которых можно отнести к фантастическому кинематографу (например, «Плоть», ставшая основой для НФ-романа о торговле человеческими органами; а также «Голубой дворец», «Плутоний» и другие).

Из новых имен следует выделить Андреаса Эшбаха (р. 1959), который начал с рассказов и радиопьес, а в 1995 году выпустил роман «Плетущий волосяной ковер», являющий смесь космической оперы, сказки и триллера. В другом футуристическом триллере Эшбаха, романе «Солнечная станция» (1996), рассказывается о попытке арабских террористов захватить японскую орбитальную станцию, чтобы с помощью установленного на ней «лучевого оружия» шантажировать правительства западных стран. Однако настоящим бестселлером стал роман «Видео Иисуса» (1998), успешно экранизированный на телевидении. Сюжет этого увлекательного произведения строится вокруг обнаруженного в недалеком будущем таинственного артефакта, который при ближайшем рассмотрении оказывается… видеокассетой с пленкой, снятой в древней Палестине и запечатлевшей несколько часов из подлинной жизни Христа! Одних эти кадры потрясли, других же, наоборот, оставили равнодушными. За сенсационной пленкой охотятся и американский телемагнат, мечтающий продать ее Ватикану, и сама католическая церковь — с целью, соответственно, подальше запрятать взрывоопасный видеоматериал, а еще лучше — уничтожить его. Следуя заветам Великого Инквизитора из романа Достоевского, церковь, на протяжении многих веков создававшая определенный «имиджа Спасителя, оказалась не в восторге от появления на пленке «живого» Иисуса, разрушающего канонический образ.

Среди других романов Эшбаха выделяются «Звезда Келвиттца» (1999), в котором инопланетяне посещают Землю накануне Миллениума, и «Поиск» (2001) — масштабная космическая опера, в которой описаны последние дни умирающей империи, озаботившейся поиском своих «корней». В 2003 году у талантливого немецкого писателя вышло сразу два романа — «Последний вид» и «Экспоненциальный сдвиг». Любопытно, что последнее произведение, герой которого просыпается после комы и обнаруживает вокруг незнакомый мир, представляет собой образец экспериментальной интеллектуальной прозы, но первоначально публиковалось с продолжением в консервативной массовой газете «Frankfurter Allgemeine Zeitung!».

Обстоятельно разрабатывает научно-фантастические темы и Маркус Хаммершмитт (р. 1967). Он начинал публиковаться в издательствах «Неуnе» и «Suhrkamp», теперь же является постоянным автором серии «Социальные фантазии» гамбургского издательства «Argument».

Творческий диапазон этого автора достаточно широк: он пишет радиопьесы, выступает со статьями и поэтическими произведениями, а также участвует в разнообразных мультимедийных проектах. Хаммершмитт хорошо знаком с современной литературой, а спектр его интересов простирается от естественных наук до философии, изобразительного искусства, музыки (включая преломления всего перечисленного в масс-культуре), в чем легко убедиться, познакомившись с его рассказами и романами. Так, в рассказе «Вторая попытка» выстроена альтернативная история, в которой, как в коллаже, перемешано все: истории различных персонажей, пересказанные с иных точек зрения, обрывки сводок новостей, аллегории, детские сказки, философские афоризмы, закрученный боевик и, казалось бы, абсолютно чуждые ему медитативные рефлексии. В основе же сюжета — предположение, что лунная одиссея 1967 года потерпела неудачу, и лишь спустя 100 лет человечество предприняло следующую попытку высадиться на Луне.

Первые три книги Хаммершмитта были изданы в серии «Фантастическая библиотека» издательства «Suhrkamp». Дебютный сборник рассказов «Стеклянный человек» вышел в 1995 году, за ним последовала книга «Ветер» (1997), состоявшая из двух коротких романов (в заглавном описано путешествие-сон по «другой» Германии, чья экономика базируется на альтернативных источниках энергии), и наконец, в 1998 году увидел свет роман «Цель», в котором автор критикует идеи использования космоса в военных целях. В более поздних романах Хамершмитт обращается как к традиционной космоопере («Опал», 2000), так и к более оригинальным сюжетам. В «Цензоре» (2001) потомок древних майя с помощью удивительных биотехнологических экспериментов оживает в «балканизированной» Испании недалекого будущего, распавшейся на несколько крошечных государств. В романе «Полиигра» (2002) читателя ждет еще одна альтернативная история, в которой Германия объединилась, но не вследствие краха ГДР, а наоборот, потому, что ГДР поглотила ФРГ! Автор несомненно обладает хорошим «историческим слухом», и подобно англичанину Роберту Харрису, автору знаменитой альтернативной истории о победе нацистов во второй мировой войне («Фатерлянд»[4]), Хаммершмитт успешно использует прием политического детектива. Разве что несколько разочаровывает финал романа, в котором все произошедшее объясняется путешествием в компьютерной виртуальной реальности.

Долгое время фэн, редактор и фантаст Герд Фрей (р. 1966) руководил фэн-клубом «Andymon» в ГДР. Первые рассказы этого автора увидели свет в антологии «Долгая дорога к Голубой звезде» (1990) издательства «Neues Leben». В том же году Фрей совместно с Харди Кеттлицем основал фэнзин «Alien Contact». Значительную часть журнальной площади занимали рассказы самого Фрея. В жанровом отношении они очень разнообразны («твердая» НФ и киберпанк, космоопера и фэнтези) и по-прежнему в числе самых читаемых.

Дебютный авторский сборник «Пьяное солнце», выпущенный берлинским издательством «Shayol», по итогам читательского голосования на сайте Phantastik.de был выдвинут на премию German Phantastik Preis как лучший авторский сборник 2002 года.

Молодой и плодовитый Михаэль Маррак (р. 1965) больше тяготеет к фэнтези, но пишет и научную фантастику. Дебютный роман фантаста «Город жалоб» (1997) представлял собой мрачную фантасмагорию, путешествие по кошмару, вызывающему ассоциации с дантовским Адом, хотя критика отметила, что для молодого автора сам процесс «плавания по адским волнам» куда интереснее, чем загадочная, так и не открывшаяся цель этого странного путешествия. Еще больший резонанс вызвал его роман «Лорд Гамма»

(2000), хотя, на мой взгляд, это всего лишь упражнение в абсурдизме в духе «Доклада о Вероятности А» Брайана Олдисса. Явно не самостоятелен и следующий роман — «Имагона» (2002), навеянный творчеством Лавкрафта: тот же враждебный космос, изматывающий человеческий разум бесконечными загадками, не имеющими разгадок для рационального ума. Но Маррак, в отличие от большинства подражателей Лавкрафта, сумел не только тонко уловить настроение и дух его причудливой вселенной, населенной Старшими Богами и чудовищами, но и искусно перенести ее в современность.

Если на поле научной фантастики только Эшбаху удалось добиться реального коммерческого успеха, то в жанре фэнтези это оказалось по силам сразу нескольким авторам. Так, покойный Михаэль Энде (1929–1995) убедительно доказал, что фантазии для детей, такие, как «Момо» (1973) или «Бесконечная история» (1979), могут становиться даже международными бестселлерами. На сугубо «масслитовском» уровне трудится (иногда в соавторстве с женой Хайке) Вольфганг Хольбейн (р. 1953), зарекомендовавший себя мастером «поточного» производства бестселлеров. Начинал Хольбейн с «грошовых романов», но затем совершил настоящий прорыв романом «Луна с отметиной» (1983), завоевавшим первую премию на конкурсе австрийского издательства «Ueberreuter». С тех пор Хольбейн регулярно поставляет на рынок романы, диапазон которых распространяется от фантастики для детей до космоопер, литературы «меча и волшебства» и романов ужасов. Один из романов Хольбейна, «Врата друидов» (1993), не только занял первые строки в таблице бестселлеров, но и на протяжении целого квартала лидировал в списках книжного клуба издательского концерна-гиганта «Bertelsmann» — честь, которой редко удостаивалось произведение этого жанра.

Другой коммерчески успешный автор — Кай Майер (р. 1960), подобно Марраку, отказывается признавать какие-либо жанровые ограничения и с подчеркнутым эклектизмом мешает исторические факты и персонажей со своими собственными фантазиями, мифами и эзотерикой, собранной из разных эпох и разных культур. В результате получается абсолютно невероятная мешанина, однако порой она выглядят достаточно убедительно, несмотря на свою эпатажность и научную дикость. Первый настоящий успех к писателю пришел после издания романа «Духовидец» (1995). В основе сюжета — очередная фантазия на тему реальной истории: действие разворачивается в Веймарской республике, где знаменитые столпы немецкой культуры, братья Гримм, как заправские детективы расследуют загадочное убийство Фридриха Шиллера. В 1997 году, вышел роман-продолжение — «Зимняя принцесса». С тех пор плодовитый автор написал много книг, наполненных эзотерикой, фольклором, бессмертными персонажами, чародеями, тайными обществами, демонами. Майер переиначил историю гаммельнского крысолова («Крысолов», 1995), пражского Голема («Пожиратель теней», 1996) и прочих чудовищ, пришедших из тьмы веков — в романах «Алхимик» (1998) и его продолжении «Бессмертная» (2001), «Богиня пустыни» (1999), «Дом Дедала» (2000) и «Обет» (1998). Но наибольший успех достался трилогии о «Растекшейся королеве» — «Растекшаяся королева» (2001), «Окаменевший свет» (2002) и «Остекленевшее слово» (2002). Кроме того, перу Майера принадлежит серия детской фэнтези, изданная в Германии тиражом более 100 тысяч экземпляров и переведенная во многих странах, включая Россию.

Особого разговора заслуживает специфический немецкий феномен под названием «Перри Родан». Серия «журнальных» книг о приключениях американского героя-супермена была начата в 1961 году двумя авторами — Карлом Шером (1928–1991) и Кларком Дарльтоном (псевдоним Вальтера Эрнстинга, р. 1920). С тех пор серия превратилась в самый успешный коммерческий проект издательства «Pabel/Moewig» и одну из самых успешных научно-фантастических серий в мире. Пережив множество переизданий, дешевые еженедельные брошюрки, общее число выпусков которых превысило 2200, а совокупный тираж достиг сотен миллионов экземпляров, прозвучали заключительным аккордом некогда чрезвычайно популярной немецкой разновидности «грошовой литературы» (SF-«Hefte»). «Перри Родан» переведен на многие языки мира и в конце концов начал выходить в виде полноценных книг (недавно увидел свет уже 83-й том).

Сегодня над очередными приключениями Перри Родана без устали трудится целая команда авторов — австриец Эрнст Влчек (р. 1941), Роберт Фельдхофф, известная американская писательница, автор романов фэнтези Сьюзен Шварц и Уве Антон (р. 1956). А ранее на этой золотой жиле подвизались другие «старатели»: Вильям Фольц (1938–1984), Курт Мар (он же Клаус Манн, 1934–1993), уже упоминавшийся Ганс Кнайфель, Г. Эверс (р. 1930) и Г. Фрэнсис (псевдоним Ганса Францисковски, р. 1936). Чтобы окончательно запутать библиографов, добавлю, что, кроме основной («книжно-журнальной») серии о Перри Родане, в настоящее время существует еще и независимая книжная серия «Перри Родан» издательства «Неуnе», число выпусков которой достигло трех сотен.

Несомненным явлением последних лет стало возникновение целых небольших специализированных издательств, переиздающих прочие аналогичные «дешевые» серии. Так, недавно под издательскими логотипами «Hansjoachim Bernt», «Blitz», «Zaubermond» и другими начали выходить книги о приключениях Рена Дарка — конкурента Перри Родана, созданного в 1966–1969 годах Куртом Брандом (1927–1991), который до этого, кстати, написал около 40 романов о Перри Родане.

Тиражи этих изданий порой достигают 20 тысяч экземпляров, а своим вторым рождением подобные серии обязаны развитию новых издательских технологий: сегодня можно сравнительно дешево и качественно печатать книги даже небольшими тиражами. Тем более, что существуют сегменты книжного рынка, где именно небольшие издательства имеют все шансы на успех.

Одним из таких перспективных сегментов является «литература ужасов», почти исчезнувшая из ассортимента крупных издательств. Успешнее других в этом направлении продвинулся Франк Феста, основавший одноименное издательство. По правде говоря, нынешняя Германия не богата авторами, возделывающими поля хоррора: это уже упоминавшийся Михаэль Маррак, Мальте Шульц-Зембтен и Михаэль Зифнер.

Получила развитие критическая литература о фантастике. Например, берлинские полупрофессиональные издательства «Shayol» и «Alien Contact» выпустили ряд заметных литературно-критических и справочно-библиографических книг: обстоятельную «Библиографию научной фантастики и фэнтези, опубликованных в Германской Демократической Республике» Ганса-Петера Ноймана, работы Эрика Симона, книгу о феномене Перри Родана.

В завершение хотелось бы сказать несколько слов о немецком фэндоме. К сожалению, движение любителей фантастики также переживает не лучшие времена: сегодня ядро его составляет всего несколько сот фэнов. Научно-фантастический клуб Германии (SFCD) насчитывает в своих рядах около 300 членов и выпускает журнал «Andromeda» и бюллетень «Andromeda Nachrichten». Примерно столько же человек состоит в аналогичном Клубе фэнтези (EDFC) в Пассау. В издаваемом ими журнале «Fantasia» публикуются как рассказы, так статьи и рецензии, а кроме того, клуб время от времени выпускает справочно-библиографические и критико-публицистические книги.

С 1997 года клуб возобновил издание литературно-критического журнала «Quarber Mercur». Мне это особенно приятно отметить, поскольку я был редактором «Quarber Mercur» (тогда он печатался на ротапринте) еще в 1963–1995 годы. После 1995-го журнал почти на два года прекратил существование. Кстати, мой первый номер был целиком посвящен советской фантастике. Избранные материалы «Quarber Mercur» составили одноименный сборник, изданный в 1979 году в «Suhrkamp», а Эрик Симон составил библиографию первых 84 выпусков журнала (в настоящее время ее можно приобрести на CD-ROM’ax в том же клубе EDFC). Начиная с 1969 года, в журнале постоянно сотрудничал Станислав Лем, среди его публикаций — предварительные наброски того, что впоследствии превратилось в фундаментальное исследование «Фантастика и футурология». А в последних выпусках напечатаны переводы нескольких российских статей о творчестве братьев Стругацких.

Наконец, в Германии выходят десятки фэнзинов (в широком диапазоне — от серьезных до откровенно фэновских), у большинства из которых, увы, недолгий век. И хотя ежегодно проводятся конвенты, в целом фэндом представляет собой тесный и весьма ограниченный круг общения, несоизмеримый с числом фанатов того же Перри Родана, сериала «Star Trek» или ролевых игр. Собственно, чего еще можно ожидать в стране, где рынок научной фантастики по-прежнему невелик, а сам жанр не пользуется особой популярностью у широкой читающей публики?


Перевел с английского Михаил КОВАЛЬЧУК


ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

________________________________________________________________________

На этот раз в качестве экспертов мы пригласили критиков, которые, что называется, «в теме». Поскольку статья Ф. Роттенштайнера — не первый материал, посвященный европейской НФ, вопрос был поставлен шире: как вы думаете, почему европейская фантастика с ее богатой родословной и традициями сегодня пребывает в коматозном состоянии?


Владислав ГОНЧАРОВ:

Во-первых, что считать «коматозным состоянием»? Европейская фантастика не существует или она нас не интересует? Это ведь две разные вещи. Европейцев, насколько я могу судить, не интересует фантастика российская — но ведь это не значит, что у нас фантастики нет или она пребывает в коме. В конце концов, давно стало общим местом, что Европа является культурной провинцией заокеанской державы, а фантастика — один из неотъемлемых (и, замечу, не худших) элементов американской культуры.

Думаю, что к проблеме кризиса европейской фантастики надо подходить дифференцированно. В разных странах он проявляется совершенно по-разному. К примеру, английская фантастика жива, здорова и умирать не собирается. Да, благодаря одному и тому же языку она очень сблизилась с фантастикой американской — но все же творчество таких авторов, как Артур Кларк, Майкл Муркок, Джон Браннер, Брайан Олдисс, Брайан Стэйблфорд, Танит Ли, имеет сугубо британский, я бы даже сказал — именно европейский колорит (да вся «Новая волна» родилась именно в Англии, так что неизвестно, кто чьей провинцией является!). Эрик Фрэнк Рассел, даже живя в Америке, в своем творчестве остался типичным англичанином.

Теперь посмотрим на другие страны. В Испании фантастика всегда пребывала в зачаточном состоянии — на мой взгляд, во многом благодаря режиму Франко, который в «общекультурном» отношении был куда страшнее, чем сейчас принято представлять. Напротив, в Италии фантастика традиционно понимается как неотъемлемый элемент Большой литературы, а чистая НФ носит в заметной степени маргинальный характер. Куда мы отнесем Умберто, Эко, Итало Кальвино? Ведь в мэйнстрим они тоже не попадают, ибо мыслят так же, как мы, фантасты, не сковывая свой творческий эксперимент рамками общепринятой литературной традиции.

Восточная Европа… Скажем честно — в Венгрии, Чехословакии, Румынии, Болгарии своей национальной фантастики практически не существовало, невзирая на такие имена, как Лайош Мештерхази, Йозеф Несвадба, Павел Вежинов. Но это именно фигуры, а короля делает свита… А вот в Польше и помимо Лема существовало целое созвездие авторов — и существует сейчас! О кризисе польской фантастики можно говорить лишь в той же мере, что и о кризисе фантастики российской. Да, есть засилье переводной НФ и штампов англо-американской фэнтези. С ним борются, ищут новые пути, что-то пишут, издают, ругаются, проводят конвенты. В общем, жизнь!

О том, что происходит во Франции, я знаю меньше — но как раз сейчас издательство, где я работаю, готовит переводы двух фэнтезийных романов Фабриса Колена. Время от времени в России продолжают выходить книги Франсиса Карсака, Жерара Клейна, супругов Хеннеберг. То, что издатели предпочитают печатать «доконвенционку», — проблема чисто финансовая: за них не надо платить отчисления автору. Кстати, немцев у нас тоже время от времени переводят — того же Герберта Франке, Вольфганга Хольбайна, сериал о Перри Родане. В самой Германии фантастов, естественно, гораздо больше — там выходят журналы, проводятся конвенты и ролевые игры, вручаются премии.

Проблема мне видится в другом. Дело в том, что Европа как цивилизация в XX веке прекратила свое развитие — в отличие от Америки, России, чуть позже — Японии, а сейчас — Китая (чья фантастика, кстати, нам практически неизвестна — хотя вот у меня валяется где-то парочка китайских фэнзинов…). Фантастика же является инструментом исследования неведомого, запредельного, поэтому она куда больше востребована в упомянутых странах. Торможение поступательных тенденций в обществе знаменуется усилением «охранительных» мотивов в фантастике: вместо интереса к неведомому начинает доминировать страх перед ним. Утопия сменяется антиутопией, поиск — бегством. Практически все творчество того же Герберта Франке состоит из антиутопий.

В последние два десятилетия похожая ситуация наблюдается в российской фантастике, ее признаки уже заметны и в фантастике американской. Вряд ли это справедливо называть «коматозным состоянием». Кризисом — безусловно. Но при кризисе требуется врач, исследователь, а не патологоанатом.


Вл. ГАКОВ:

Собственно, почему только европейская фантастика? На мой взгляд, вся европейская культура (рискнуть еще обобщить — вся европейская цивилизация) медленно, но верно деградирует. Давится прессом, имя которому — потребительское общество с его специфическим эрзацем культуры, масскультом. Американская тоже, но это не столь заметно, поскольку в Новом Свете никогда особенно не комплексовали насчет «недостатка культурки» — тамошние творцы всегда предпочитали сообщать: «Я продал книгу», а не говорить по-европейски: «Я написал книгу».

Помнится, еще Юлий Иосифович Кагарлицкий в середине 1970-х четко сформулировал определение потребителя: «Потребитель — это не тот, который потребляет, а тот, кто ничего больше не умеет и не желает, кроме как потреблять» (за точность цитаты не ручаюсь, но суть примерно такая). Пока у мира была альтернатива, другой идеал общества (чтобы не употреблять скомпрометированное слово «коммунизм», сошлюсь на понятный читателям журнала пример — общество «Полдня XXII века» Стругацких), была и другая фантастика. Не только советская, но и европейская. Не обязательно «коммунистическая», но во всяком случае — идейная, антибуржуазная, будоражащая общественное мнение, вместо того чтобы его ублажать и убаюкивать. Как только альтернатива исчезла, ухнула вместе с известно чем, фантастике ничего не оставалось, как окончательно уйти «на рынок». Превратиться в разновидность массовой культуры — в «литературу сытых». Говорю, разумеется, о преобладающей тенденции — счастливые исключения не в счет, погоды они не делают; к тому же есть существенное различие между романом, рассказом и короткой повестью: в двух последних писатели не видят рыночного продукта, а потому пытаются «держать марку».

По нынешним представлениям, ничего дурного в масскульте нет: «народ хочет именно этого — надо удовлетворять их культурные запросы!». Однако в сфере масскультуры, как в сфере технологичной, конвейерной, тон задавали и продолжают задавать американцы. На этом поле с ними сражаться на равных трудно. И западная культура, в которой были свои оттенки — «европейская», «американская», — с потерей общей перспективы неизбежно превратилась в единую нивелированную масскультуру. По сути — американскую. Никого же не заботит, где конкретно шьются джинсы «Levi’s» или собираются «форды» — в Германии, Малайзии или России; продукт-то все равно известно чей.

Просто в фантастике это особенно заметно. Пока мир выбирал из двух вариантов воображаемого будущего — условно говоря, «американского» и «нашего» (речь не о борьбе двух социальных систем, одна из которых была капиталистической, а вторая — неведомо чем, а о борьбе общественных идеалов, надежд и ожиданий), а Европа, условно говоря, была и против нас, и против слишком уж сильно напиравшей Америки, фантастика, как чуткий социальный барометр, показывала «бурю» — в смысле бурления мыслей, столкновения точек зрения и т. п. Европейская фантастика, оставаясь «западной», в то же время была и четко социальной, часто — антибуржуазной. Американская, кстати, в бурные 1950—1960-е в лучших своих образцах — тоже. Как только на обозримое будущее остался один-единственный вариант развития, барометр, естественно, устремился к значению «Великая сушь». Американская фантастика спокойно и прагматично переключилась на массового потребителя и благодаря тому, что рынок широкий и «богатый», процветает в этом качестве. Европейская же, потеряв былые антибуржуазность и иконоборчество, но не имея американских денег и американского прагматизма, заметно «провисла». Как, впрочем, и европейская культура вообще, да и европейская политика, европейское самосознание…


Глеб ЕЛИСЕЕВ:

Европейскую научную фантастику, как сколько-нибудь заметное и серьезное художественное явление, создал Г. Уэллс. Именно он заложил «стандарт» признаков хорошей НФ-литературы: наличие оригинальной НФ-идеи, социальная заостренность, выверенный стиль… «Планка художественности» для фантастики Европы с самого начала была «задрана» слишком высоко, что поставило ее в менее выгодное положение по сравнению с заокеанской «сестрой».

В США же быстро возникла фантастика «второго уровня» — сугубо развлекательная, истинным прародителем которой был Э. Р. Берроуз. К тому же в Штатах сложились и условия, поддерживающие существование подобной НФ, — система дешевых «пальп-журналов», которые могла покупать не слишком обеспеченная и не слишком утомленная образованием публика. В Европе ничего подобного не наблюдалось. Здесь не было ни возможностей для массового производства НФ, ни традиций развлекательной фантастики. Да и своеобразный литературный «истеблишмент» европейских государств (по меткому выражению М. Берга — «литературократия») в 20—30-е годы фантастику напрочь отвергал, считая ее либо низкопробным чтивом, либо странной блажью известных мастеров (поэтому, например, оказался фактически не замечен гениальный О. Степлдон, на идеях которого позднее десятилетиями паразитировали западные фантасты). Кроме того, «читательский базис» в Европе всегда был уже, чем в США, где литература, изначально воспринимавшаяся как бизнес, ориентировалась не на элитные слои, а на максимально широкий охват потребителей.

A потом на европейских землях и вовсе наступили черные времена второй мировой войны, по ходу которой худшие образцы апокалиптической фантастики выглядели сочинениями оптимистов, не снимавших розовых очков. Массам стало не до фантастики.

После окончания войны ситуация только ухудшилась. Европейская культура, оказавшаяся моральным банкротом в годы мировой бойни, теперь шла на выучку к торжествующим американским союзникам. Новая массовая литературы Европы формировалась по образцам из США (вплоть до того, что французские журналы «Фиксьён» и «Галакси» оказывались почти клонами американских «F&SF» и «Гэлакси», порою просто перепечатывая их содержание). Исчезли даже воспоминания о какой-то (потенциально возможной) альтернативной европейской фантастике. И в итоге западноевропейская НФ просто не вынесла конкуренции со стороны заокеанской соперницы, которая поставляла отличную научно-фантастическую литературу, да еще и в огромном количестве (учитывая запасы времен «Золотого века»). А поскольку собственной традиции массовой НФ в Западной и Центральной Европе так и не возникло, писатели учились на американских образцах, и в результате вторичность многих французских или западногерманских писателей откровенно бросалась в глаза. Поэтому читатель, конечно, мог просмотреть новый роман С. Буля или с зевотой полистать очередной выпуск «Перри Родана», но все равно предпочитал А. Азимова или К. Саймака. Да оно и понятно — зачем нужны копии (хоть и с элементами национального колорита), если можно насладиться исходными образцами-оригиналами?

Европейская НФ умерла, толком не родившись, вовсе не из-за особой бездарности местных фантастов. Ее прикончили трагические превратности истории да могущество и разнообразие американской НФ-литературы. □

Кен Уортон
ПРАКТИЧЕСКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ

Иллюстрация Сергея ШЕХОВА

Чарлз размышлял: «Дефект топологии поверхности. В этом все дело…» Пузырьки в его бокале с пивом поднимались из самых разных мест, но Чарлз заметил, что основные центры их образования были локализованы в четырех точках. Очевидно, решил он, незаметные невооруженным глазом дефекты стекла и послужили своего рода катализаторами процесса выделения пузырьков газа. Непонятно было только, что именно определяло математически четкий ритм появления очередной грозди золотисто-желтых пузырьков, которые, дозрев, отрывались от стекла и устремлялись к поверхности тонкой жемчужной нитью. Какое-то движение привлекло его внимание, и Чарлз, оторвавшись от созерцания пива в бокале, поднял голову. По направлению к его столику неуверенно двигалась молодая женщина. С ней было что-то не так — Чарлз понял это практически мгновенно, однако прошло добрых три секунды, прежде чем он сообразил, в чем дело. Женщина шла вперед, нащупывая дорогу тонкой белой тростью.

Слепая женщина здесь, в этом баре? Да как она сюда попала? Должно быть, подумал Чарлз, здесь ей так же неуютно, как и ему. Шум и толчея всегда были ему не по душе, а ведь он был зрячим, и ему не приходилось прокладывать себе путь в толпе собравшихся в баре студентов с помощью белой тросточки. Бедняжка, подумал он, увидев, что женщина наткнулась на очередную группу завсегдатаев и остановилась. Студенты, увлеченные беседой, состоявшей, главным образом, из односложных восклицаний, едва слышных за рвущимся из динамиков кантри, не замечали слепую, и она неловко топталась на месте.

Забыв о пиве и пузырьках, Чарлз наблюдал за незнакомкой со своего места в углу зала. На вид ей было лет тридцать или чуть больше — сказать точнее невозможно из-за больших темных очков, скрывавших глаза. Какой-то молодой человек, подойдя к незнакомке сзади, наклонился и что-то сказал ей на ухо, но лишь когда она ответила, Чарлз сообразил, что они пришли сюда вместе. Это обстоятельство несколько остудило его интерес, но прежде чем Чарлз успел отвернуться, молодой человек ловко ввинтился в толпу и исчез, бросив свою спутницу на произвол судьбы.

Чарлзу стало жаль слепую, и он огляделся по сторонам в поисках незанятого столика. Но единственное свободное место оказалось за его столом, да и то только потому, что Чарлз сидел, положив на соседний стул ноги.

Он еще немного поколебался, не зная, как поступить. В конце концов, женщина пришла в бар не одна, и если бы он заговорил с ней, это могло быть превратно истолковано. Но с другой стороны, незнакомка стояла от него в каких-нибудь пяти футах и выглядела такой одинокой и растерянной…

— Прошу прощения, мэм, — сказал, а вернее, прокричал Чарлз. — Не хотите ли присесть?

Она ответила не сразу, и Чарлз готов был сдаться, когда женщина наконец повернулась в его сторону.

— Простите, это вы мне? — Голос у нее был приятным, мягким, без малейших признаков тягучего южного акцента, и Чарлз сразу подумал, что она, наверное, нездешняя. Память на лица у него была не очень хорошей, но университетский городок Оберн невелик, и Чарлз почти не сомневался, что никогда прежде ее не видел.

— Я… гм-м… — Только сейчас Чарлз заметил, что незнакомка очень хороша собой. От этого ему тотчас стало не по себе, но отступать было поздно. — Д-да, — ответил он запинающимся голосом. — Здесь как раз есть свободное место… — И Чарлз поспешно снял ноги с сиденья.

Женщина шагнула в его сторону и почти сразу нащупала спинку стула свободной рукой.

— Вот это? — спросила она, глядя в пространство поверх головы Чарлза.

В ответ он кивнул, но сразу спохватился.

— Да, правильно, — подтвердил Чарлз. — Просто удивительно, как хорошо вы… — «ориентируетесь», хотел сказать он, но запнулся и мысленно обругал себя за глупость.

Женщина ничего не сказала. Садиться она тоже не торопилась — только прислонила свою тросточку к столу, и Чарлз почувствовал себя еще более неловко. Он понимал, что должен что-то сказать, но не знал, какие слова будут уместны.

— Мне кажется, — промолвил он наконец, — для вас здесь слишком, гм-м… многолюдно.

Незнакомка мягко улыбнулась.

— Я знаю, но мой брат настоял…

— Так это был ваш брат? А я подумал… То есть мне показалось…

— Нет, это мой младший братишка. Он учится на последнем курсе. Вы, наверное, тоже студент?

Чарлз слегка откашлялся. Неужели у меня такой молодой голос? — подумалось ему.

— Нет, я преподаватель, профессор.

— Ах вот как? Значит, здесь все-таки иногда учатся? А послушать Томми, можно подумать, будто здесь только пьют пиво да играют в футбол!

Чарлз улыбнулся, неожиданно осознав, что, глядя на незнакомку, не испытывает обычного смущения. Однажды секретарша декана физического факультета сказала ему, что, разговаривая с женщинами, он никогда не смотрит им в глаза, и Чарлз запомнил эти слова. С его точки зрения, это был серьезный недостаток. Впрочем, он тут же подумал, что разговор со слепой женщиной, наверное, не считается. Кроме того, на незнакомке были зеркальные темные очки, в которых он мог разглядеть только собственное вытянутое отражение.

Между тем настал его черед что-нибудь сказать, а Чарлз снова не мог придумать ничего интересного. В замешательстве он сделал большой глоток из своего бокала.

— Заранее прошу прощения, — сказала женщина, — но мне почему-то кажется, что и вам здесь не очень-то уютно.

Чарлз едва не подавился пивом. Как эта женщина могла так быстро «вычислить» его, даже не видя?

— Вообще-то вы правы, но сегодня особенный день. Я решил отпраздновать одно важное событие, — сказал Чарлз, справившись с секундным замешательством. — Я только что отправил в препринт свою статью. Пока она находится на университетском сервере, но уже завтра утром появится в Сети.

— И чему же посвящена ваша статья, если не секрет?

— Э-э-э… — Чарлз снова замялся, не зная, стоит ли пускаться в подробности. — Никакого секрета, конечно, но… Видите ли, в статье речь идет о некоторых физических проблемах, которые…

— Значит, вы — профессор физики? Скажите, вы теоретик или экспериментатор?

Чарлз несколько раз моргнул. Как правило, когда он признавался, что преподает физику, на лице его собеседника появлялось выражение скуки и/или испуга. Реакция незнакомки оказалась приятным исключением из общего правила.

— Я занимаюсь теорией, — ответил он. — Если точнее, то я специализируюсь на теории струн[5].

— Как любопытно! Впрочем, мне казалось, в последнее время это называется как-то иначе. Или я ошибаюсь?

— Простите, а вы… вы тоже занимаетесь наукой?

Она рассмеялась, очень заразительно и вместе с тем женственно, и покачала головой. Ее темно-русые прямые волосы до плеч слегка заколыхались, и Чарлз снова поймал себя на том, что он откровенно любуется ею.

— Нет, я журналист, занимаюсь популяризацией науки. Несколько лет назад я написала небольшую статью по теории струн для одного научно-популярного журнала. Ее напечатали, но я, откровенно говоря, так и не разобралась, в чем суть этой теории. Боюсь, мне это просто не по силам.

Чарлз пожал плечами.

— Кто знает, быть может, концепция одиннадцати измерений дастся вам проще, чем мне — человеку, который привык к обычному трехмерному миру.

— Надеюсь, вы не станете выкалывать себе глаза, чтобы решить эту проблему?

Чарлз едва не рассмеялся, но вовремя сдержал себя, и из его горла вырвался только сдавленный звук, похожий на кашель. На всякий случай он кашлянул еще несколько раз, но его собеседницу это не обмануло.

— Не смущайтесь, — сказала она с улыбкой. — У меня есть чувство юмора.

— Да? Это… хорошо. Я хочу сказать, вы не…

— Меня зовут Элис, — представилась женщина, избавив его от необходимости подбирать какие-то вежливые слова.

— Чарлз.

— Расскажите, Чарлз, кто первым высказал идею о том, что кроме трех привычных измерений могут существовать другие? По вашим словам, их одиннадцать… Признаюсь откровенно, с моей точки зрения, это больше похоже на какую-то умственную мастурбацию, чем на науку.

Чарлз был рад, что Элис слепа и не может видеть его вспыхнувших щек.

— Ну, началось-то все с Эйнштейна. Вскоре после того, как он разработал свою релятивистскую теорию, в которой установил соотношение между временем и пространством, некто Теодор Калюзо решил шутки ради разработать теорию относительности для пространства, имеющего четыре пространственных измерения.

— Странные у вас, физиков, шутки, — вставила Элис и озорно улыбнулась.

— Не могу не согласиться. У нас свои причуды… — К примеру, такие, как сегодня, выходы «в люди». Чарлз отваживался на что-либо подобное всего несколько раз в год, буквально силком вытаскивая себя из кабинета, хотя и знал, что в их захолустье встретить нового человека практически невозможно. Но сегодня ему повезло. Он встретил незнакомку — да какую! Молодую, красивую женщину, которая к тому же интересовалась теоретической физикой. Или, если точнее, не питала к ней отвращения. Это было настолько необычно, что Чарлз преисполнился поистине небывалого воодушевления.

— Проведя необходимые математические расчеты, — с жаром продолжал он свой рассказ, — Калюзо получил несколько уравнений, которые, казалось, не имели никакого отношения к специальной теории относительности. Скорее, они напоминали формулы, описывающие, гм-м… электрический заряд. Выглядели эти уравнения довольно убедительно, но вот беда — не укладывались в рамки господствовавшей в те времена теории строения материи. Последовали новые разработки, расчеты, и сейчас большинство физиков считает, что пространственных измерений может быть не менее одиннадцати.

— Не многовато ли? — Элис с сомнением пожала плечами. — Впрочем… И что, для каждого нового измерения существует своя формула, свое уравнение?

— Думаю, можно сказать и так… В общих чертах.

— Ну а зачем нужно столько измерений? Ведь, насколько я знаю, существует четыре основных типа физических взаимодействий, верно? Неужели для каждого из этих новых измерений удалось вывести соответствующие законы?

— Работа пока далеко не завершена, но у нас уже есть первые достижения.

— Но зачем это нужно? Зачем вам… или нам одиннадцать измерений?!

Чарлз снова машинально пожал плечами.

— Дело не в том, что они кому-то нужны, просто они есть, и их — одиннадцать. Или, может быть, десять; именно столько измерений способен описать имеющийся в нашем распоряжении математический аппарат. Впрочем, я, кажется, понимаю вас. Соответствующие уравнения настолько сложны, что любой теоретик предпочтет с ними не связываться. Тем не менее моя статья, о которой я упоминал, как раз касается одного из этих измерений. Понимаете, у теории струн есть одна пренеприятная особенность — она обосновывает существование магнитных монополей.

— Моно… Как вы сказали, это называется?

— Монополь — это тяжелая субатомная частица, обладающая уникальными магнитными свойствами. Она монополярна — отсюда ее название. Грубо говоря, это крошечный магнит, у которого есть только отрицательный или только положительный полюс.

На лице Элис появилось задумчивое выражение.

— Да-да, — проговорила она, — помнится, я что-то такое слышала,

— Все это — чистая теория, разумеется, — добавил Чарлз. — Еще никто никогда не выделил магнитный монополь, однако их существование вытекает из уравнений, описывающих семи- или восьмимерное пространство. И от этого, увы, никуда не деться!

— Любопытно… — протянула Элис, и хотя Чарлз не был уверен, что она говорит искренне, ему оставалось только продолжить лекцию.

— Еще несколько лет назад, — сказал он, — некоторые ученые отказывались признавать существование монополей. Они считали, что предсказанные теорией свойства этих частиц противоречат факту существования гравитонов, но моя статья как раз показывает, что одно вовсе не исключает другого. Все дело в ортогональной топологии…

— Ах вот ты где! — прогремел над самой его головой чей-то бас, и Чарлз невольно вздрогнул. Подняв глаза, он увидел брата Элис, который, держа в каждой руке по бокалу пива, наклонился к их столику.

— Познакомься, Томми, — спокойно сказала Элис. — Это Чарлз. Он преподает в твоем университете физику и был так любезен, что пригласил меня за свой столик.

Томми кивнул.

— Я вижу, ты зря времени не теряешь, сестренка! Уже начала охоту за материалом для очередной статьи, так? — сказал он с ухмылкой, и Чарлз невольно отметил его сильный южный акцент, практически отсутствовавший у сестры. — А я нашел ребят! Они стоят у…

— Стоят?!.. — перебила Элис, не скрывая своего ужаса. — Нет уж, лучше я останусь здесь, если Чарлз не возражает…

Чарлз кивнул, стараясь не смотреть на братца Элис.

— Да, разумеется… То есть я хотел сказать, что нисколько не возражаю. Напротив, я буду очень, э-э-э… рад.

— Ну, как хотите, — заявил Томми, ставя один бокал на стол перед Элис. — А я пойду к ребятам. Если нам удастся занять столик, мы тебя позовем. — И с этими словами он снова исчез в толпе.

— Томми неплохой парень, — негромко сказала Элис. — Только слишком разбрасывается, никак не может выбрать что-то одно. Впрочем, я готова спорить, что на ваших лекциях он не был ни разу.

— Увы, нет, — ответил Чарлз, хотя по совести сказать, он понятия не имел, так ли это на самом деле. — Но в сообразительности ему не откажешь — ваш брат сразу понял, что вы ищете материал для новой статьи или книги.

Элис лукаво улыбнулась, и Чарлз в очередной раз подумал, что она очень красива. Вот еще бы она хоть на минутку сняла свои дурацкие очки!

— Боюсь только, — со вздохом добавил он, — в данном случае вам не повезло. Положения теоретической физики с их сложным математическим аппаратом вряд ли заинтересуют неподготовленного читателя.

— Я это понимаю, — кивнула Элис. — Но я никогда не боялась трудностей. Скорее, наоборот — чем сложнее задача, тем сильнее мне хочется ее решить. Конечно, популяризовать вашу математическую абстракцию гораздо труднее, чем, к примеру, астрофизику, которая предполагает богатый иллюстративный материал в виде эффектных снимков. Легко писать и о вещах, которые — пусть в очень отдаленном будущем — могут найти широкое практическое применение. К сожалению, теория струн не отличается наглядностью и не имеет утилитарного значения, так что мне, конечно, придется поломать голову, как лучше ее подать.

— Да, — подтвердил Чарлз и кивнул. — Я и сам никогда не думал о том, какое практическое применение может иметь моя работа. Скорее всего — никакого. Теория струн настолько далека от практики, насколько это возможно для естественных дисциплин. Дальше физика кончается — и начинаются самая настоящая метафизика и философия…

При этих словах улыбка Элис несколько поблекла, и хотя Чарлз не часто общался с популяризаторами науки, ему стало ясно, что писать о его работе Элис, скорее всего, не будет. Это его огорчило, хотя он и не мог понять — почему.

— Разумеется, — быстро добавил он, — мои последние слова не означают, что теория струн не может иметь вообще никакого применения. Просто я об этом не думал. Знаете, в ближайшее время я попробую взглянуть на проблему с этой точки зрения; быть может, мне что-нибудь придет в голову, и тогда вы сумеете написать о теории струн действительно интересную статью. Я же буду только рад посвятить вас в… технические подробности…

— Мне бы не хотелось затруднять вас, Чарлз, — несколько поспешно заявила Элис. — По правде сказать, это не так уж важно. Уверяю вас, у меня есть о чем писать — о той же астрофизике, например.

— А вдруг мне удастся найти что-нибудь интересное, какие-то практические аспекты?

Несколько мгновений Элис размышляла, потом неуверенно кивнула.

— Спасибо, Чарлз, — сказала она. — Это было бы очень мило с вашей стороны… — Она продиктовала ему адрес своей электронной почты, и Чарлз — специально для Элис — медленно повторил цифры вслух, притворившись, что записывает, хотя и запомнил их с первого раза.

— Значит, договорились… — Чарлз быстро огляделся по сторонам словно в поисках темы для продолжения беседы. — Кстати, вы еще не рассказали, как начали писать на научные темы.

В ответ Элис улыбнулась, поудобнее откинулась на спинку стула и начала рассказ…

Два часа спустя Чарлз выходил из бара в довольно сильном подпитии. С Элис он расстался пять минут назад, но уже испытывал сильнейшее желание позвонить ей. К счастью, девушка дала ему только номер своей электронной почты; как ни пьян был Чарлз, все же он понимал: на данном этапе телефонный звонок может все испортить. Зато он дал ей номер своего сотового телефона…

Посмеиваясь над собственной глупостью, Чарлз достал из сумки мобильник и включил. Не прошло и десяти секунд, как аппарат разразился громкой трелью.

Дрожащими от волнения пальцами Чарлз нажал кнопку приема.

— Алло?

— Доктор Моффит? — Голос был мужской, незнакомый, и Чарлз не сдержал вздоха.

— Да, слушаю. Кто это говорит?

— Мне необходимо срочно встретиться с вами, доктор Моффит. — Мужчина говорил быстро, напористо, словно заранее отметая все возражения. На заднем плане раздавался какой-то шум, словно говоривший находился на оживленной улице. — Сегодня вечером, — добавил мужчина непререкаемым тоном. — А пока отзовите вашу статью. И как можно скорее, доктор, это очень важно!

Чарлз остановился и несколько раз моргнул, силясь понять, о чем, собственно, речь.

— Какую статью? — спросил он наконец.

— Ту, которую вы намерены опубликовать в Сети. Я готов заплатить вам десять тысяч долларов, если вы немедленно уберете ее с сервера. Не исключено, что впоследствии вы получите дополнительное вознаграждение.

— Это ты, Ричард? — осторожно спросил Чарлз. — Что за дурацкие шутки?

— Меня зовут Питер Афеян, и это вовсе не шутка, — сказала трубка. — Я бизнесмен, доктор Моффит, и моя компания крайне заинтересована в том, чтобы ваша статья не стала достоянием широкой публики. Как видите, мы даже готовы вручить вам солидную сумму за ваше… за отказ от публикации.

Теперь Чарлз был абсолютно уверен, что стал объектом какого-то не слишком умного розыгрыша.

— Должно быть, произошла ошибка, и вам нужен совсем другой Моффит, — сказал он. — Меня зовут Чарлз, Чарлз Моффит, и я занимаюсь…

— …теорией струн, — закончил Питер Афеян. — Я знаю, профессор. Я еду к вам из Атланты и уже пересек границу штата. У вас я буду минут через десять. Давайте встретимся в кампусе и поговорим подробнее…

Чарлз фыркнул.

— Вы действительно хотите заплатить мне десять тысяч долларов за то, чтобы я…

— За вашу статью, профессор. Вы должны отозвать ее как можно скорее.

— Но я поместил ее на университетский сервер уже несколько часов назад. Конечно, в Сеть она попадет только завтра, но…

— Я все понимаю, доктор. И тем не менее материал еще не поздно убрать. На данный момент его видели всего несколько человек, но когда он попадет в Сеть и будет разослан по десяткам электронных адресов… Вы должны понимать, что на счету каждая минута! Прошу вас, доктор Моффит, сделайте, как я вам сказал, и уверяю вас — вы не пожалеете!

Чарлз поглядел в сторону университетского городка и озабоченно нахмурился.

— Вы сказали — десять тысяч? Но как я могу быть уверен…

— Деньги при мне, наличными, — быстро сказал Питер Афеян.

Чарлз колебался еще несколько мгновений, потом махнул рукой.

— Ладно, — ответил он. — Встретимся через десять минут у здания физического факультета.

Последние слова Чарлз произнес слегка заплетающимся языком. Наверное, подумалось ему, подобные решения лучше принимать на трезвую голову, но как изменить положение, он не знал.

— Договорились, — бросил Афеян и дал отбой.

Несколько мгновений Чарлз тупо разглядывал молчащий телефон; он был убежден, что произошло какое-то недоразумение. Но, с другой стороны, если это все же не розыгрыш и не шутка, он может получить кругленькую сумму, равную его двухмесячной зарплате, за какую-то паршивую статью, в которой и было-то всего страницы полторы…

Сорвавшись с места, он неуклюже потрусил к университетскому городку.

Чарлз был всего в трех кварталах от здания физического факультета, когда ему вдруг вспомнилось одно обстоятельство. Сегодня пятница, а по пятницам — накануне субботнего футбольного матча — на площади перед физическим факультетом собирались толпы болельщиков.

И он не ошибся. Стоянка была полностью забита микроавтобусами и прицепами; несколько машин, которым не хватило места, стояло на ближайшем газоне. По неудачному стечению обстоятельств здание физического факультета располагалось вблизи стадиона — подлинной святыни Обернского университета, и в дни, когда там шла игра, факультетские преподаватели предпочитали держаться подальше от своих рабочих мест.

Приблизившись, Чарлз увидел, что двое парней в майках болельщиков мочатся на стену физического факультета. Это была освященная временем традиция, и мокрые следы на штукатурке указывали, что эти двое не были единственными ее приверженцами. На стоянке между машинами стояло по меньшей мере пять десятигаллонных бочонков с пивом, вокруг которых собрались снедаемые жаждой студенты. Из окон автобусов и фургонов доносилась громкая музыка (из каждого — своя), но никто пока не танцевал.

Чарлз подошел еще ближе и стал высматривать среди болельщиков человека, который бы выглядел здесь посторонним. Довольно скоро в густой тени у подъезда факультета он заметил чей-то темный силуэт.

Стараясь справиться с волнением, Чарлз зашагал в ту сторону. Судя по двубортному костюму и дорогому кожаному кейсу, который этот человек держал в руках, это мог быть только Афеян, но Чарлз никак не мог решиться заговорить первым. Что-то в облике незнакомца было неправильным, неуместным. Возможно, впрочем, все дело было в густых, черных усах, резко выделявшихся на бледном лице Афеяна.

— Доктор Моффит? — Мужчина протянул Чарлзу свободную руку.

— Это я вам звонил.

Чарлз машинально ответил на рукопожатие, одновременно отметив странный акцент бизнесмена.

— Может быть, вы все-таки объясните, в чем дело? — спросил он.

— Что такого было в моей статье…

— Прошу прощения, доктор Моффит, но пока я не могу этого сделать. Возможно, в будущем нам придется обратиться к вам за помощью; тогда, разумеется, мы введем вас в курс дела. Но лично я считаю, что в этом не будет нужды. На нас работают несколько квалифицированных специалистов-теоретиков, которые вполне способны…

Несколько специалистов-теоретиков?!.. Чарлз озадаченно покачал головой. Частная корпорация, финансирующая чисто теоретические изыскания — это лежало уже в плоскости фантастики. Если в физике и существовала область, не имеющая абсолютно никакого практического применения, то это была именно теория струн.

Между тем Афеян наклонился к нему и слегка приоткрыл кейс. Он оказался битком набит двадцатидолларовыми купюрами.

— Боюсь, вам все же придется уплатить с этой суммы подоходный налог, — сказал он извиняющимся тоном. — Мы оформили эти деньги как гонорар за научную консультацию. Соответствующий договор вы найдете на дне кейса.

Чарлз быстро оглянулся через плечо и убедился, что никто из футбольных болельщиков не следит за ними.

— Значит, я должен всего лишь убрать статью из Сети, и вы отдадите мне этот портфель? — уточнил он. Сделка все еще казалась ему слишком выгодной, чтобы в ней не было никаких подводных камней.

— Совершенно верно, — подтвердил Афеян. — С вашего позволения, я подожду здесь. Надеюсь, вы сумеете произвести все необходимые действия из своего кабинета?

— Наверное, сумею, — подтвердил Чарлз. — Я, знаете ли, еще никогда не отзывал своих статей и плохо представляю, как это делается.

— Тем не менее вы обязаны попытаться. — Афеян жестом указал ему на двери факультета. — И прошу вас, поспешите: нельзя терять время.

Чарлз неуверенно кивнул, потом достал свой ключ и, войдя в здание, аккуратно запер за собой дверь. Ему не хотелось, чтобы Афеян увязался за ним, к тому же существовала опасность, что в аудитории ворвутся пьяные футбольные болельщики.

Как он и ожидал, в коридоре на третьем этаже было пусто — никому из преподавателей не хотелось оказаться здесь в долговременной осаде. В здании вообще никого не было, за исключением, быть может, нескольких студентов-выпускников, задержавшихся, чтобы довести до конца дипломные эксперименты, но большая часть физических лабораторий находилась на первом этаже.

Наконец Чарлз добрался до своего кабинета и медленно открыл дверь. При этом он старался не шуметь, словно проделывал что-то в высшей степени противозаконное.

Компьютер на его столе был включен, и Чарлз удивленно замер на пороге. Он всегда — буквально всегда — выключал его перед уходом. Но даже подумать, что это может означать, Чарлз не успел. Он как раз собирался зажечь свет, когда ему в затылок уперлось что-то холодное и твердое. Не иначе — ствол пистолета. Чарлз почему-то был уверен, что не ошибся, хотя ему никогда не приходилось оказываться в подобных переделках.

— Не двигаться, — услышал он за своей спиной грубый мужской голос.

Чарлз подчинился, чувствуя, как страх ледяной волной разливается по членам. Обладатель пистолета бесшумно закрыл за ним входную дверь и запер ее на замок. Затем он подтолкнул Чарлза к компьютеру.

— Садись.

Чарлз едва мог пошевелиться — так он был напуган, но в конце концов ему удалось выполнить требование неизвестного.

— Послушайте, — начал он, — это…

— Заткнись. Ты сегодня отправил на сервер одну статью. Так вот, сейчас ты уберешь ее оттуда, понятно?

Это заявление разозлило Чарлза настолько, что он почти забыл о своем страхе. Несомненно, неизвестный был подручным Афеяна. И он пробрался в кабинет, чтобы проследить за действиями Чарлза.

— Я как раз собирался это сделать, — огрызнулся физик. — И нечего размахивать тут пистолетом! Из-за вас у меня чуть сердце не остановилось.

С этими словами он слегка повернул голову и украдкой поглядел на нападавшего. Неизвестный походил на студента и выглядел совершенно обыкновенно. В глаза бросались только длинные, светлые волосы, которые вполне могли оказаться париком. Не обыкновенными были пистолет да еще черные кожаные перчатки, но, поразмыслив, Чарлз решил, что в данном случае все это, скорее, уместно.

— Уберите-ка ваш пистолет, — резко сказал он, — и дайте мне сделать все необходимое.

Вместо ответа незнакомец с угрозой приподнял оружие, и Чарлз невольно задумался, уж не совершил ли он роковую ошибку (в его по прежнему полупьяном состоянии это было не мудрено). На что он вообще рассчитывал, когда разговаривал таким тоном с вооруженным гангстером? Но уже в следующую секунду ствол пистолета опустился, и Чарлз повернулся к компьютеру.

Процесс оказался несколько более сложным, чем ему представлялось. Соединившись с сервером, Чарлз обнаружил, что должен «объяснить причины отзыва опубликованных в Сети материалов». Как это сделать, не выставив себя полным идиотом, он не знал, но, немного поразмыслив, сослался на только что выдуманную им «серьезную ошибку в уравнении номер 2». Затем он отправил сообщение и повернулся к незнакомцу.

— Ну вот, — сказал он. — Готово. А теперь объясните, так ли уж необходимы были ваши угрозы?

— Может быть, и нет, — ответил незнакомец. — Но мы хотели действовать наверняка.

— Гхмф! — Чарлз раздраженно фыркнул. — Ладно, вы получили, что хотели, а теперь выкатывайтесь из моего кабинета. — И он потянулся к своей сумке.

Таинственный блондин, однако, не спешил «выкатываться».

— Ты — первый, — отрезал он. — И запомни: я буду за тобой следить, так что если попробуешь выкинуть какой-нибудь фортель, ты покойник. Если попытаешься снова опубликовать свою статью…

— Погодите, кажется, я догадался! — перебил Чарлз. — Я покойник?..

— Точно. — Незнакомец схватил Чарлза сзади за воротник и рывком заставил подняться. — Выходим через задние двери.

«Через задние двери?» — удивился Чарлз.

— Но послушайте, мне сказали… — Пистолет чувствительно ткнулся ему в ребра, и Чарлз осекся. Значит, понял он, деньги служили только приманкой. Афеян вовсе не собирался ему платить!

— Вокруг здания собралось несколько тысяч студентов, — напомнил он незнакомцу, когда они уже спускались вниз. — Мне достаточно только закричать…

— Именно поэтому ты пойдешь вперед и пойдешь один, — перебил тот. — Я за тобой. Когда окажешься снаружи, шагай прочь от здания. Если попробуешь свернуть или привлечь внимание, я выстрелю тебе в спину. И не останавливайся, пока не дойдешь до дороги.

Они уже были у дверей черного хода, и Чарлз подумал, что все происходит слишком быстро, чтобы он сумел сориентироваться.

— Но зачем? — спросил он. — Или Афеян должен за мной следить?

Блондин только кивнул в сторону двери.

— Марш. И помни, что я сказал!

Чарлз пожал плечами и, отперев дверь, вышел на крыльцо. Он был почти уверен, что наткнется на толпу студентов, но ему не повезло. Очевидно, все болельщики собрались на стоянке возле бочонков с пивом, задний двор оказался пуст. Только в кустах у стены факультета кто-то ворочался и стонал, но Чарлз сомневался, что человек, которого так сильно тошнит, способен прийти ему на помощь.

Чарлзу отчаянно хотелось предпринять что-то умное, неожиданное, но в голову ничего не лезло. Волей-неволей приходилось выполнять полученные инструкции, и, спустившись с крыльца, Чарлз быстро зашагал прочь от здания. На Сэмфорд-драйв он повернул налево и в том же темпе двинулся к своей машине, припаркованной в конце улицы. На ходу он несколько раз оглянулся через плечо, но за ним никто не шел (Чарлз, во всяком случае, никого не заметил). Это, однако, нисколько его не успокоило. Напротив, он занервничал еще больше. В конце концов, неведомым врагам вовсе не обязательно было преследовать его по пятам — они могли просто поджидать жертву у машины.

При мысли об этом Чарлз похолодел от страха и невольно замедлил шаг. Машиной пользоваться нельзя — это было ясно. Но как тогда добраться домой? Если он пойдет пешком, это займет не менее получаса, зато преследователи вряд ли ожидают от него чего-либо подобного.

Приняв решение, Чарлз стремительно перебежал перекресток (едва не угодив при этом под колеса микроавтобуса) и свернул на самую темную улицу. Там он снова остановился и, убедившись, что его по-прежнему никто не преследует, торопливо зашагал вперед, крепко прижимая к груди сумку.

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы прийти в себя. Сначала его мысли в беспорядке перескакивали с одного на другое, и Чарлз думал то о деньгах, то о мужчине с пистолетом, то об Элис, то снова о напавшем на него незнакомце. Но в конце концов он успокоился и спросил себя, что же все-таки такого было в его статье? Неужели ему посчастливилось открыть нечто грандиозное? От гордости у Чарлза даже слегка закружилась голова, но он сумел обуздать свое тщеславие. Теория струн просто не могла иметь никакого практического значения, и Чарлз знал это лучше, чем кто-либо другой.

Он находился всего в одном квартале от своего дома, когда заметил впереди вспышки красного и синего света. Чарлз узнал машину шерифа и поспешно юркнул в густую тень деревьев. Машина стояла напротив его небольшого четырехкомнатного коттеджика; дверь дома была распахнута настежь, и в проеме виднелся силуэт какого-то мужчины. Соблюдая максимальную осторожность, Чарлз приблизился еще на несколько шагов и убедился, что это был шериф собственной персоной. «Откуда он узнал?» — подумал Чарлз.

Физик уже собирался покинуть свое укрытие, когда в дверях появился второй человек. Ошибки быть не могло — Чарлз узнал Питера Афеяна и отпрянул в спасительную темноту.

Что это значит, подумал он и поморщился. Шериф и этот тип — вместе?.. Но что Афеян ему наплел? А может, они действуют заодно? В голове Чарлза промелькнуло несколько версий — одна нелепее другой. Неужели шериф и Афеян вступили в преступный сговор? За свою жизнь Чарлз посмотрел достаточно фильмов, чтобы знать: если богатый преступник подкупает копов, герою остается рассчитывать только на себя. Вспомнились ему и угрозы блондина q пистолетом, и Чарлз принял решение немедленно скрыться.

Но куда он спрячется? Вернется в бар? Запрется в гимнастическом зале? Все это было невероятно глупо. То же самое относилось и к домам его коллег — преподавателей физического факультета. Никого Чарлз не знал, во всяком случае — достаточно близко, и сейчас пожалел о том, что вел слишком замкнутый образ жизни. Теперь, когда ему потребовалась помощь, профессор остался совершенно один.

Впрочем, почему один?.. Ведь он только что познакомился с очаровательной молодой женщиной! В первые мгновения идея показалась ему блестящей, но Чарлз быстро прогнал ее, понимая, что в нем говорят гормоны, а не разум. Кроме того, он даже не знал, в каком отеле остановилась Элис.

«А сколько в городе отелей? — спросил себя Чарлз пару минут спустя. — Фамилию Элис я знаю, она есть в адресе электронной почты. Если проверить книги регистрации постояльцев…»

Нет, глупо, снова прервал он себя. Глупо, глупо, глупо! Он не станет разыскивать Элис сегодня, даже если от этого будет зависеть его жизнь.

Двери лифта университетской гостиницы отворились, и оттуда показалась белая тросточка Элис, а затем в фойе вышла и она сама. На ней было что-то вроде темно-бордового спортивного костюма. Лицо Элис показалось Чарлзу бледным и взволнованным.

— Я здесь! — позвал он сиплым шепотом из своего укрытия между кабинками платных таксофонов. — Спасибо, что спустились… Мне, право же, очень не хотелось вас беспокоить, но…

— Да что стряслось? — Элис повернулась в его сторону, но не двинулась с места. — Когда вы звонили, у вас был такой голос… И почему вы думаете, что я сумею чем-то вам помочь?

— Ничего не случилось, но… Мне просто нужно где-то отсидеться, чтобы меня не нашли. Хотя бы одну ночь… Не могли бы вы снять для меня комнату в этом отеле — под своим именем, разумеется? А деньги я вам верну.

Элис слегка нахмурилась.

— Честно говоря, Чарлз, — промолвила она, — мне не хочется лезть неизвестно во что. Может быть, вы меня все-таки просветите?

Чарлз быстро оглядел пустынный вестибюль и вкратце пересказал Элис недавние события. Это заняло у него не больше двух минут.

— Мне кажется, вы напрасно не обратились в полицию, — откровенно сказала Элис, когда он закончил. — Чего вы надеетесь добиться в одиночку?

— Я… пока не знаю. Мне необходимо хотя бы несколько часов, чтобы собраться с мыслями. Быть может, мне удастся понять происходящее, и…

— …И для этого вам нужен номер в отеле. — Элис тяжело вздохнула. — О’кей, пусть будет по-вашему.

Через двадцать минут Чарлз уже лежал поверх покрывала- на кровати в своем номере. Резкий телефонный звонок заставил его подпрыгнуть. Кто мог узнать о его убежище?

Он снял трубку, но из предосторожности не стал ничего говорить.

— Алло, Чарлз? Это Элис.

Чарлз облегченно вздохнул.

— Я так и думал, что это вы!..

— Знаете, Чарлз, я тут размышляла о вашей статье и о том интересе, который она вызвала.

— Но ведь вы же не знаете ее содержания! — удивился он. — Я рассказал вам только о…

— …монополях. О магнитных монополях. Что если кому-то удалось их получить, и теперь эти люди стремятся сохранить все в тайне?

Чарлз улыбнулся.

— Боюсь, вы ошибаетесь. В моей статье вовсе не говорится о том, как можно получать монополи. Работа посвящена взаимодействию монополей и гравитонов, причем большую часть занимают математические выкладки.

— Знаете что, Чарлз? Мне кажется, вы слишком сосредоточились на деталях и за деревьями не видите леса. Попробуйте-ка взглянуть на картину в целом. Что в вашей статье нового — такого, чего мир до вас еще не знал?

«На картину в целом?..» — удивился Чарлз. Когда он был студентом, почти то же самое говорил ему сосед по общежитию, но как Элис могла об этом узнать?

— Послушайте, вы не понимаете… — сказал он. — Магнитных монополей на самом деле нет — ученые долго их искали, но так и не нашли. Но даже если бы кому-то удалось получить монополь, скрывать это совершенно незачем. Эти элементарные частицы не могут иметь никакого промышленного применения.

— Вы говорите — их искали… — перебила Элис. — А вы не могли бы рассказать — как?

— Ну… — замялся Чарлз, изо всех сил напрягая память. — С помощью железных ловушек, например. Теоретически, монополи должны улавливаться и накапливаться ферромагнетиками. Но если нагреть железо до точки фазового перехода второго рода, монополи начинают выделяться. В свое время физики истратили на такие ловушки уйму высокосортного железа, но успеха так и не добились. Железные болванки нагревали непосредственно над детекторами элементарных частиц, но все без толку.

Последовала коротенькая пауза, в течение которой Чарлз успел подумать о том, что ему, наверное, не стоит относиться к идеям Элис так враждебно. В конце концов, она же только хотела ему помочь!..

— Минуточку, Чарлз… — проговорила Элис задумчиво. — Мне кажется, вы упоминали гравитоны. Если не ошибаюсь, это кванты гравитации, верно? Скажите, к какому выводу вы пришли в своей статье? Как именно гравитоны связаны с монополями?

— Мне удалось доказать, что они вполне могут сосуществовать в рамках одной теории. Иными, словами, наличие одних не исключает присутствия других, если только допустить, что они топологически ортогональны.

— А нельзя сказать попроще, чтобы я поняла?

— Если они не… взаимодействуют друг с другом, — уточнил Чарлз, подавив еще один приступ раздражения.

Элис неожиданно рассмеялась.

— Ну вот, видите, как все просто!.. Ну же, Чарлз, неужели вы не понимаете?

— Нет, это вы не понимаете, — возразил Чарлз и насупился. — Это чистая математика, которая не может…

— Как и предсказывала ваша теория, монополи выделялись из нагретого железа, просто экспериментаторы не сумели их обнаружить, — перебила Элис.. — В опыте, который вы сейчас описали, детектор находился под ловушкой. А вы в своей статье доказали, что монополи не взаимодействуют с гравитонами, то есть на них не влияет сила тяжести. Вы нашли, в чем был главный изъян эксперимента!

Чарлз так удивился, что не сумел даже рта раскрыть. Монополи не опускаются вниз под действием гравитации? Да, возможно, так оно и есть. Именно об этом была его статья — о том самом лесе, который он не сумел разглядеть за частоколом абстрактных математических формул и построений. Действительно, согласно теории, монополи имели весьма значительную массу покоя, но поскольку гравитация на них не влияла, в дело должны были вступить другие силы, к примеру — магнитные поля… Да-а, похоже, эксперименты по выделению монополей изначально были обречены на неудачу.

— Прежде чем позвонить вам, — продолжала Элис, — я связалась с одной своей подругой и попросила порыться в моем компьютере. Я хотела вспомнить, писала ли я когда-нибудь о монополях. Эллен отыскала только одно упоминание об этих частицах в небольшом материале о шаровых молниях.

— О шаровых молниях? — К Чарлзу наконец вернулся дар речи. — Я всегда считал, что эти штуки из той же области, что и НЛО, маленькие зеленые человечки и лох-несское чудовище.

— Нет, шаровые молнии реально существуют, хотя их природа до сих пор не выяснена. Есть более десяти тысяч документально зафиксированных свидетельств с подробным описанием этого явления. Любопытно, что все свидетельства почти не отличаются друг от друга, хотя большинство людей мало что знает о шаровых молниях. Установлено, что их появление почти всегда связано с обычной молнией. В девяноста процентах случаев они представляют собой плавающий в воздухе шар, который движется вдоль электрических проводов и способен проходить сквозь застекленные двери и окна…

— Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете? Как шаровые молнии связаны с монополями?

— Этого я не знаю. В моей статье упоминается, что кто-то когда-то выдвинул гипотезу — дескать, природу шаровых молний можно объяснить при помощи монополей. Вот я и подумала: если энергию действительно можно собрать в небольшой шар…

Вот оно, практическое применение, подумал Чарлз, на которого ум и сообразительность Элис произвели сильное впечатление.

— К сожалению, шаровая молния никак не может состоять из монополей, — возразил он. — Ведь это субатомные частицы! Как, скажите на милость, можно предполагать…

— Вы обращаетесь не по адресу, Чарлз, — мягко остановила его Элис.

— Гм-м… — Чарлз поднял голову и скосил глаза в сторону окна. Он уже обратил внимание, что отель находится прямо напротив главной обернской библиотеки. Интересно, шериф догадается устроить ему засаду в книгохранилище? Пожалуй, нет. Чарлз, во всяком случае, готов был рискнуть.

— Знаете, Элис, мне нужно срочно просмотреть кое-какие материалы, — сказал он. — Если я сумею найти то, о чем сейчас подумал, можно мне будет ненадолго зайти к вам? Я, правда, не знаю, в каком номере вы остановились…

Элис помолчала.

— Так уж и быть, заходите. Только сначала постучите в стенку.

— Как — в стенку? — не понял Чарлз.

— А вот так… — Раздавшийся вслед за этим громкий стук заставил Чарлза подпрыгнуть.

— Вот это да! У вас, должно быть, потрясающий слух!

— Нет, Чарлз, слух у меня нормальный — быть может, лишь немного острее, чем у обычных людей. А вычислить местоположение вашего номера оказалось совсем нетрудно — для этого не нужно быть талантливым математиком.

Немного подумав, Чарлз позволил себе рассмеяться. И впервые за много лет почувствовал, что смеяться ему приятно.

— Это невероятно!.. — пробормотал Чарлз, входя в номер Элис. В руках он держал свежую ксерокопию журнала «Проблемы современной физики», от которой, судя по всему, был не в силах оторвать взгляд. — Просто фантастика! Эта статья появилась еще в 1990 году, и с тех пор на нее никто не ссылался!

Контекстный поиск по словам «монополь» и «шаровая молния» дал только одно стопроцентное попадание — небольшую, но весьма содержательную статью, опубликованную российским физиком Коршуновым. Чарлз прочел ее пять раз подряд, и с каждым разом смысл собственного открытия становился ему все яснее.

— Не хотите рассказать поподробнее? — спросила Элис и, неуверенно повернувшись, медленно пошла обратно в спальню.

— Да, конечно, извините. В этой статье предсказывается поведение магнитных монополей в азотной атмосфере.

— В азотной?

Чарлз пожал плечами.

— С точки зрения физика, атмосфера Земли является именно азотной. Кислорода в ней значительно меньше, хотя, с точки зрения количества, он и идет вторым. Фактически, это примесь, как и другие газы.

— Надеюсь, борцы за чистоту окружающей среды никогда об этом не узнают. Страшно подумать, что может получиться, если вы и вам подобные возьмутся за разработку экологического законодательства. Не сомневаюсь, что первым пунктом в вашем законе будет борьба за очистку нашей замечательной азотной атмосферы от всяких там примесей!

— В данном случае, — вежливо, но твердо возразил Чарлз, — термин «азотная атмосфера» является ключевым. Общеизвестно, что монополи вызывают распад протонов и нейтронов…

— Уверяю вас> этот факт далеко не так широко известен, как вы, очевидно, полагаете, — снова перебила Элис, осторожно опускаясь на край кровати. — Я, во всяком случае, никогда об этом не слышала.

— Ну хорошо, примите мое утверждение за аксиому. — Чарлз украдкой вздохнул. — В своей статье мистер Коршунов описывает, что, по его мнению, произойдет, если магнитный монополь вызовет распад одного протона в ядре атома азота, состоящего из семи протонов и семи нейтронов. После взаимодействия ядра с монополем образуется тринадцать нуклонов, некоторое количество побочных продуктов распада и изрядное количество энергии!

— Но… — Элис слегка наморщила нос.

— Нет, сначала выслушайте меня, не перебивайте. По расчетам мистера Коршунова, этой энергии достаточно, чтобы не только полностью разрушить ядро, но и сообщить каждому нуклону заряд порядка трех миллионов электрон-вольт. Шесть оставшихся протонов начнут двигаться в разные стороны, ионизируя окружающий воздух. Любопытно, что, так сказать, радиус действия протонов с зарядом три миллиона электрон-вольт в нашем обычном воздухе составляет пятнадцать сантиметров. Между тем средний диаметр описанных очевидцами шаровых молний составляет около тридцати сантиметров. — Чарлз слегка улыбнулся. — Не нужно быть талантливым математиком, чтобы поделить тридцать пополам и получить те же пятнадцать сантиметров!

— Погодите немного, Чарлз, не так быстро! — Элис сделала ему знак помолчать и некоторое время сидела неподвижно..

— Что-то здесь не сходится, — произнесла она наконец. — Предположим, как вы и говорили, монополь способен расщепить ядро атома азота и ионизировать воздух в радиусе пятнадцати сантиметров. Но, как утверждают очевидцы, шаровые молнии появляются в результате воздействия обычной молнии или электрической искры… Как быть с этим обстоятельством? Мне кажется, оно не укладывается в вашу теорию.

Улыбнувшись, Чарлз опустился на противоположный конец кровати.

— Коршунов пишет и об этом, — сказал он. — Азот — газ, а не химический элемент — является диамагнетиком, поэтому магнитный монополь не может даже приблизиться к молекуле N2, не говоря уже о том, чтобы внедриться в нее. Электрический разряд превращает молекулы в атомы, а атомы азота наделены парамагнитными свойствами. Монополь сам притягивает их, после чего начинается цепная реакция.

Элис медленно кивнула.

— Что ж, возможно, шаровые молнии часто движутся вдоль проводов именно под воздействием магнитного поля. И если вы не ошиблись насчет взаимодействия гравитонов и монополей, шаровые молнии должны не опускаться на землю, а парить в воздухе. Понятно также, откуда эта способность проходить сквозь стекло — ведь если мы предположили верно, шаровые молнии состоят из субатомных частиц.

— Все это может означать только одно, — заявил Чарлз, мрачнея.

— Монополи действительно существуют, и компании Афеяна удалось получить по крайней мере один. Я только не пойму, зачем он им понадобился?

— Как насчет дешевой энергии? — быстро спросила Элис. — Нескольких монополей вполне достаточно, чтобы получить шаровую молнию.

— Вот именно — нескольких! Согласно расчетам мистера Коршунова, выделение энергии составляет всего-то девяносто киловатт на каждый монополь. Возможно, в камере с высоким давлением энергоотдачу можно повысить, но не намного. В любом случае, на то, чтобы изменить мир, этой энергии не хватит.

— Итак, мы имеем устройство, которое способно преобразовывать массу в энергию, но не слишком быстро. А что если использовать его в двигателях космических кораблей?

Чарлз потрясенно уставился на нее.

— Боже мой, Элис, неужели вы и об этом писали?! Хотелось бы знать, в каких еще областях вы ориентируетесь…

— Во многих, но, к сожалению, не так свободно, как бы мне хотелось. Однако не отвлекайтесь. Представьте себе искусственный спутник: достаточно одного монополя и крошечного баллона с атомарным азотом, и спутник можно снабжать энергией буквально столетиями! А если в нашем распоряжении окажется несколько монополей, на их основе можно создать двигатель и для межзвездных перелетов!

— Не стоит шутить такими вещами, Элис, — с легким упреком заметил Чарлз.

— А я вовсе не шучу, — возразила девушка. — Судя по всему, с точки зрения эффективности, это устройство ничем не хуже аннигиляционного двигателя, использующего антиматерию. Впрочем, если монополь пока существует в единственном числе, его обладатели не станут торопиться и запускать свое сокровище в космос. Я уверена; монополь можно использовать и иным способом. Даже многими способами. А как вы считаете, Чарлз?

— Я… — Честно говоря, физик пока не знал, как еще можно использовать монополи. Но ему отчаянно хотелось не сплоховать перед Элис и доказать, что он не глупее ее, поэтому он начал размышлять вслух.

— Допустим, — проговорил он, — у нас есть малогабаритный источник нейтронов и протонов высокой энергии, которые движутся достаточно плотным потоком… Знаю! Ядерная медицина! Я уверен, что с помощью монополей можно будет производить дешевые радиоизотопы буквально в каждой больнице. Одно это позволит сэкономить сотни миллионов долларов!

Элис согласно кивнула, и Чарлз сразу воспрял духом. Он уже давно не чувствовал себя так хорошо. Кажется, он нашел ту, о которой мечтал много лет — умную, красивую женщину, которой нет никакого дела до его внешности. Да и Элис он, похоже, начинал нравиться.

— Вот черт!.. — Выражение лица Элис вдруг сделалось очень серьезным. — Вы сказали — радиоактивные изотопы?..

Чарлзу потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, какая мысль пришла ей в голову. А когда он это понял, его воодушевление сразу испарилось.

— О, черт!.. — повторил он следом за ней.

Они обсуждали возникшую проблему еще целый час, но так ни к чему и не пришли. Каждый раз, когда Чарлзу казалось, что он отыскал в базовой теории какой-то изъян, не позволяющий использовать монополи для производства плутония, Элис удавалось найти способ обойти препятствие.

Низкая выходная мощность такой энергетической установки, сказала она, легко может быть компенсирована за счет использования урана. В этом случае на каждый поглощенный нейтрон приходится несколько высвобожденных. Достаточно иметь в распоряжении хотя бы один монополь, чтобы превратить любой подвал в любом городе Земли в эффективную атомную электростанцию. Между тем международная практика последних лет ясно показывала, что контроль даже за обычными ядерными реакторами — задача чрезвычайно сложная. Учет же миниэнергостанций на основе магнитных монополей представлялся делом и вовсе невыполнимым.

— Ну ладно, допустим, с помощью монополей можно получать плутоний, — подвел итог Чарлз. — И мне кажется, что среди прочего данный факт означает следующее: этот так называемый Афеян никакой не бизнесмен и никакой компании у него нет. — Ученый припомнил неестественно густые усы Афеяна и невольно подумал, что именно так должен выглядеть настоящий международный террорист. — Впрочем, — добавил Чарлз, — пусть он сказал мне чистую правду. Но и в этом случае его компания просто продаст технологию тому, кто больше заплатит.

Почему-то это последнее соображение напугало его сильнее, чем мысль о том, что Афеян может принадлежать к подпольной террористической организации.

— Что будем делать? — спросил Чарлз.

Элис сосредоточенно поглаживала лоб и щеки кончиками пальцев.

— Ты сказал, что видел возле своего дома шерифа. Значит, Афеян обратился в местную полицию. Теперь тебе придется сделать ответный ход. Может быть, стоит обратиться в отделение ФБР в Атланте?

Чарлз машинально кивнул. Нечто подобное приходило в голову и ему.

— Признаться, я тоже об этом думал, только не знаю, как это сделать. Звонить туда, конечно, нельзя… — Перед его мысленным взором снова возник пистолет в руке неизвестного блондина, и Чарлз с трудом сдержал дрожь. — Если Афеян узнает, что я сообщил о нем властям, я — покойник, — процитировал он нападавшего. — Поехать в Атланту на своей машине тоже рискованно — сообщники Афеяна, несомненно, за ней наблюдают.

— Ты мог бы отправиться со мной на автобусе-«челноке», который возит пассажиров из Оберна в аэропорт Атланты, — предложила Элис. — Я уезжаю завтра сразу после игры.

— После игры? — удивился Чарлз. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить забитую прицепами стоянку возле физического факультета. — Разве ты собиралась на стадион?

— Томми обещал все мне объяснить, если я чего-нибудь не пойму.

— Элис пожала плечами. — Он уже давно мечтал затащить меня в вашу глушь…

«В вашу глушь»… Чарлз почувствовал, как у него упало сердце. Несколько часов назад, когда они с Элис сидели в баре, она кое-что рассказывала ему об Атланте, и Чарлз решил, что она там живет. Но теперь он сомневался. Несмотря на то, что Атланта находилась за границей штата и даже относилась к другому часовому поясу, до нее было всего сто миль по шоссе. Далековато, конечно, но не слишком. Всего полтора часа на машине или два на автобусе. Но Элис ехала не в Атланту, а в аэропорт, очевидно, собираясь куда-то лететь; следовательно, она все-таки была из какого-то другого города. Завтра они попрощаются, и он никогда больше ее не увидит. Если только…

— Что ж, — быстро сказал Чарлз, — мне нравится эта идея. Автобус до аэропорта останавливается у отеля?

— Да, в пять часов вечера.

— Отлично, я буду готов. Но сначала мне нужно кое-что сделать…

На следующий день стояла настоящая футбольная погода: с ясного неба вовсю светило солнце, но благодаря умеренному северному ветру было достаточно свежо. Чистый, прохладный воздух, врывавшийся в открытое окно, благотворно подействовал и на Чарлза; он чувствовал себя отдохнувшим и бодрым, хотя прошедшей ночью спать ему почти не пришлось.

Когда со стадиона донеслись звуки фанфар, возвещающие о начале предыгрового эстрадного шоу, Чарлз уже смешался с толпой болельщиков, собравшихся на площадках у здания физического факультета. Ярко-красная майка и такое же кепи с эмблемой университетской команды обошлись ему в кругленькую сумму наличными, однако Чарлз не заботился об экономии. Сейчас ему важно было остаться неузнанным.

Сложнее всего оказалось преодолеть те сорок — пятьдесят футов, что отделяли его от дверей факультета. Болельщики двигались мимо них, и Чарлз старался держаться в самой гуще потока, дожидаясь подходящей возможности. Он всерьез опасался, что люди Афеяна могли наблюдать за зданием.

Удача улыбнулась ему, когда матч уже начался. С десяток студентов, отделившись от толпы, поднялись на крыльцо и принялись топтаться перед входом, заглядывая в полупрозрачные дверные панели. Чарлз поспешил присоединиться к ним.

— Заперто, — сказал один студент.

— Но, Алекс, мне обязательно надо пописать! — капризно сказала его подружка.

— Одну секундочку, друзья… — Чарлз, на ходу доставая ключ, протолкался к двери и одним движением отпер замок. Через несколько секунд вся группа ввалилась в вестибюль.

— Когда будете уходить, просто захлопните дверь, — предупредил студентов Чарлз и, повернувшись к лестнице, вприпрыжку помчался вверх по ступеням.

У дверей своего кабинета Чарлз, однако, остановился и, нервно облизнув губы, несколько раз вздохнул. То, что произошло здесь накануне вечером, все еще было слишком свежо в памяти. И тем не менее он надеялся на удачу. В конце концов, чтобы исполнить задуманное, ему понадобится несколько минут.

Его компьютер все еще оставался включенным, но на этот раз Чарлз приступил к работе, только убедившись, что за дверью и за шкафом никто не прячется.

Он едва не опоздал на автобус. Покинув здание физического факультета, Чарлз еще долго бродил по запруженным болельщиками центральным улицам кампуса. Лишь в четверть пятого он не спеша отправился обратно к отелю. Еще издали он увидел припаркованный перед подъездом аэропортовский автобус-«челнок». Придав своему лицу самое независимое выражение, Чарлз зашагал к нему. Он был почти у цели, когда на дорожке перед ним затормозила полицейская машина.

Остановившись в нескольких ярдах от машины, Чарлз как можно ниже опустил голову, надеясь, что козырек кепи скроет его лицо. Краешком глаза он с беспокойством следил за тем, как грузный помощник шерифа, кряхтя, выбирается на тротуар. Тем временем у автобуса показались Элис и ее брат. Одной рукой Томми поддерживал сестру под локоть, в другой нес ее чемодан. Поставив багаж на мостовую, он помог девушке подняться в автобус.

От волнения у Чарлза пересохло во рту. Спасение было в двух шагах, но дорогу загораживала полицейская машина.

К счастью, помощник шерифа не заметил Чарлза, своевременно укрывшегося за одной из колонн, что поддерживали полукруглый козырек подъезда. Захлопнув дверцу машины, он зашагал ко входу в отель.

Чарлз оставался в своем убежище до последней секунды. Только когда автобус уже трогался, он ринулся к нему, отчаянно размахивая руками.

— Огромное спасибо! — Поднявшись в салон, Чарлз поблагодарил водителя и бросил быстрый взгляд в сторону Элис. По ее губам скользнула легкая улыбка — несомненно, она узнала его голос. Кроме них в автобусе была только одна пассажирка — незнакомая пожилая женщина. Она сидела рядом с Элис, и Чарлзу ничего не оставалось, как пройти в конец салона. Плюхнувшись в кресло, он осторожно отодвинул закрывавшую окно занавеску.

Через большое окно на первом этаже отеля Чарлз увидел помощника шерифа. Тот стоял у стойки регистрации и что-то говорил дежурному клерку, который, в свою очередь, показывал пальцем на отходящий автобус. Помощник шерифа начал медленно поворачиваться. Чарлз хотел отпрянуть или задернуть занавеску, но не смог пошевелиться, словно загипнотизированный. Их глаза встретились.

Черт!..

В конце концов Чарлз все же сумел отвернуться от окна, хотя и знал, что слишком поздно.

Автобус, набирая скорость, покатился вперед и свернул на Колледж-драйв. Чарлзу стоило огромного труда не обернуться, хотя он был почти уверен, что помощник шерифа бросился к своей машине. В данной ситуации физик мог только молиться, чтобы все обошлось.

— Я рада, что ты успел, — сказала Элис, полуобернувшись в его сторону.

Чарлзу очень хотелось рассказать ей все: что он делал в своем кабинете на факультете, как он рад снова видеть ее, а главное — что его все-таки заметил помощник шерифа, но он заставил себя прикусить язык. Ведь враги идут по следу. Еще немного, и полиция остановит автобус, арестует его под каким-нибудь выдуманным предлогом и передаст в руки Афеяна. А если обнаружится причастность Элис, ее тоже могут задержать. Не исключено, что их обоих убьют, скажем, при попытке к бегству.

— Прошу прощения, мэм, — ответил он деревянным голосом, — но вы, вероятно, приняли меня за кого-то другого.

Элис удивленно вскинула голову, собираясь возразить, но вовремя осеклась.

— Извините, сэр, — проговорила она, отворачиваясь. — Кажется, я действительно ошиблась.

Поездка проходила в тягостном молчании. Они уже удалились от Оберна на достаточно большое расстояние, и Чарлз, так и не услышав позади воя полицейских сирен, подумал, что ему все-таки удалось обвести преследователей вокруг пальца. Он даже решил, что не будет большого вреда, если они с Элис перекинутся парой слов, но осторожность взяла верх, и Чарлз смолчал. Он и сам еще не чувствовал себя в полной безопасности; кроме того, полиция могла допросить водителя автобуса. Нет, лучше уж немного потерпеть, подумал он, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза и попытался расслабиться.

— Куда вас доставить? — спросил водитель, когда автобус въехал на территорию аэропорта. Элис и ее соседка попросили высадить их у офиса авиакомпании «Дельта». Чарлз тоже сказал, что его это устраивает, но в глубине души немного приуныл. Авиакомпания «Дельта» была одной из самых крупных, ее самолеты летали во все концы страны. Попробуй найди, куда отправилась Элис!.. Нет, ему нужна более точная информация.

— Если не секрет, куда вы летите? — спросил он у соседки Элис, когда автобус остановился у офиса «Дельты».

— В Чикаго, — ответила та. — А вы?

— В Сан-Франциско, — солгал Чарлз. — Ну а… вы, мэм? Куда вы отправитесь дальше?

Элис повернулась к нему, и Чарлзу показалось — она старается подавить улыбку.

— Никуда. Я живу в Атланте, а здесь встречаюсь с подругой.

Чарлз возликовал, на миг забыв об опасности. Значит, Элис все-таки из Атланты! Теперь он был почти уверен в своем успехе. Только бы добраться до местного отделения ФБР, прежде чем его настигнут головорезы Афеяна.

Дверь автобуса отворилась, и в салон вошли двое мужчин в строгих темных костюмах и черных очках.

— Доктор Чарлз Моффит? — сказал один из них, предъявляя значок в кожаном футляре. — ФБР. Будьте добры следовать за нами.

Чарлз внимательно разглядывал обоих и пытался определить, настоящие перед ним агенты или поддельные.

— Куда это? — спросил он с подозрением.

— Наш офис в деловом центре города, — ответил фэбээровец.

— А если я откажусь?

Агент наградил его зубастой улыбкой и слегка покачал головой.

Чарлз вдруг заметил, что вторая пассажирка пытается отодвинуться от него и агентов как можно дальше.

— Ну что ж… — Чарлз резко выдохнул воздух, стараясь совладать с нарастающей паникой. Он мог либо удариться в бегство, либо броситься на агентов и попытаться проложить путь к свободе силой, но ему хватило здравого смысла не делать ни того, ни другого.

В поисках выхода он украдкой посмотрел на Элис, но она сделала вид, будто они не знакомы. Ах, если бы он мог подбодрить ее хотя бы улыбкой!..

— В таком случае я готов, джентльмены, — сказал Чарлз и встал с кресла. — Идемте. У меня такое чувство, что нам нужно о многом поговорить.

Комната для допросов, куда привели Чарлза, несколько успокоила его. Должно быть, решил он, серые бетонные стены и привинченные к полу железные стулья нужны для того, чтобы оказывать психологическое давление на закоренелых преступников. В этой комнате ничего подобного не было. Возле аккуратного деревянного стола стояли удобные мягкие кресла, а на оклеенных светлыми обоями стенах висело несколько натюрмортов.

— На мой взгляд, — сказал Чарлз агентам, — фрукты — это действительно неплохо. Это, знаете ли, расслабляет, создает уютную, комфортную… — Он не договорил, потому что в комнату для допросов вошел Афеян.

— Вот черт!.. — вырвалось у Чарлза.

— Я тоже рад вас видеть, — отозвался тот, и Чарлз машинально огляделся по сторонам, словно надеялся увидеть вторую дверь, через которую мог бы удрать.

— У вас ничего не выйдет! — поспешно заявил физик, отступая на шаг назад. — Я не единственный, кто знает о… об этой проблеме. Сегодня днем я разослал несколько электронных сообщений своим коллегам. Убив меня, вы ничего не добьетесь!

Афеян прищурился и опустился в кресло.

— Прошу вас, доктор Моффит, присаживайтесь, и давайте начнем с самого начала, — сказал он. — А именно со вчерашнего вечера.

Чарлз опустился на стул.

— Что вас интересует? — сухо спросил он.

— Почему вы не взяли деньги?

— Ха! Как будто вы не знаете!.. — Чарлз позволил себе саркастически ухмыльнуться.

— Вы догадались, что я никакой не бизнесмен?

— Ага, вы признались! Кто же вы на самом деле, мистер Афеян?

Афеян выдержал крохотную паузу, и Чарлз почувствовал, что его сердце готово выскочить из груди.

— Я представитель Министерства энергетики. Вам приходилось слышать о Комиссии по ядерной регламентации?

Чарлз недоверчиво рассмеялся.

— Значит, вы из Министерства энергетики?.. Тогда зачем вам понадобилась эта… это прикрытие?

— У нас имелись свои причины.

— Хотелось бы знать, какими причинами вы руководствовались, когда подослали ко мне в кабинет наемного убийцу с пистолетом.

Афеян удивленно уставился на физика. Он явно не понимал, о чем речь, и Чарлз почувствовал, как в душе у него зашевелилось нехорошее подозрение. Неужели он опять упустил какую-то часть общей картины?

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Афеян, выкладывая на стол свое удостоверение и значок, — что когда вы поднялись к себе в кабинет, вас поджидал кто-то еще?

Чарлз внимательно изучил документы, затем перевел взгляд на двух фэбээровцев в поисках подтверждения. Он все еще сомневался, опасаясь ловушки, хотя это и было маловероятно. В конце концов, он находился в офисе одного из самых уважаемых правительственных агентств.

Потом ему вдруг пришло в голову, что Афеян мог и не лгать. Ведь не исключалось, что сразу две группы людей независимо друг от друга были заинтересованы в том, чтобы его статья никогда не увидела свет. Одной из этих групп было правительство, несомненно, весьма обеспокоенное перспективой широкого распространения устройств, использующих ядерную энергию. На кого же, в таком случае, работал длинноволосый блондин?

— Похоже, мистер Афеян, вы не единственный, кто хотел бы замолчать мое открытие, — сказал наконец Чарлз.

— Кто еще обращался к вам с просьбой отозвать статью? — спросил тот.

— Вряд ли это можно назвать просьбой, — ответил Чарлз и вкратце рассказал о происшествии. Когда он закончил, Афеян куда-то позвонил по сотовому телефону и приказал срочно отправить в Оберн бригаду криминалистов.

— Проклятье! — воскликнул он, выключая аппарат. — Мы должны были узнать об этом раньше!

— Думаю, этот парень еще не наделал столько плутония, сколько ему нужно, — легкомысленно заметил Чарлз и осекся, заметив выражение лица Афеяна. Тот мельком взглянул на обоих фэбээровцев, и агенты быстро вышли из комнаты.

— Что вам известно? — без обиняков спросил Афеян, когда они остались одни, и Чарлз тут же пожалел о сказанном. Дернуло же его раскрыть рот!

— Я не собираюсь вам ничего говорить, — ответил он как можно тверже. — И вообще, я требую адвоката.

Афеян недовольно поморщился.

— Вы спрашивали, зачем мне понадобилась легенда… Так вот, она требовалась именно затем, чтобы помешать вам понять подлинное значение вашего открытия. Что ж, видно, придется оформить вам допуск к сверхсекретным документам… — Он снова достал телефон, открыл крышку и стал набирать номер, потом что-то вспомнил и опять поморщился.

— Эти послания по электронной почте, о которых вы упомянули… Надеюсь вы не… Не могли же вы, в самом деле…

Чарлзу даже не пришлось ничего говорить — выражение лица выдало его с головой.

— Господи Иисусе! — Афеян вскочил и, с силой ударив кулаком по столу, наклонился к Чарлзу. — О чем вы только думали, Моффит?! Сколько сообщений вы отправили? Кому? Мне нужны имена и адреса всех, посвященных в это дело.

Чарлз тоже поморщился, но взгляда не опустил.

— Нет, — твердо сказал он. — Я ничего не скажу.

Афеян еще сильнее наклонился вперед, так что его агрессивно торчащие усы оказались в считанных дюймах от лица Чарлза.

— Вы даже не представляете, в какую игру ввязались! — прошипел он. — Да вас просто раздавят!

— Ничего у вас не выйдет, — отрезал Чарлз с уверенностью, какой сам от себя не ожидал. — Вы не сможете засекретить мое открытие, Афеян. Человек, который поджидал меня в кабинете, помните?.. Вот вам доказательство, что информация стала известна третьим лицам. Именно они, эти лица, стараются сохранить в тайне мои расчеты. Посмотрите, что получается, Афеян: те, от кого бы вам хотелось скрыть это открытие, о нем уже знают, а те, кто мог бы применить его с пользой для всего человечества, понятия о нем не имеют. Неужели вы не догадываетесь, какие фантастические перспективы сулит практическое применение магнитных монополей? Моя теория позволяет…

— Над этой проблемой уже работают десятки наших ученых-физиков, — мрачно вставил Афеян.

— Десятки? — Чарлз рассмеялся. — Да вам понадобятся не десятки, а тысячи специалистов в самых разных областях, потому что возможности монополя поистине безграничны! Вот почему сегодня я отправил всем моим знакомым копию своей статьи, статью Коршунова о возможной природе шаровых молний, а также мои тезисы, касающиеся перспектив ядерной энергетики, и попросил их опубликовать все это, если я вдруг куда-то исчезну.

— Вы глупец, доктор, — устало выдохнул Афеян, возвращаясь в свое кресло.

— Возможно, — согласился Чарлз. — Но монополи — это не только ядерное оружие. Пора научиться различать лес за деревьями.

Чарлза продержали в офисе ФБР еще час, но в конце концов отпустили — похоже, его страховка с электронными посланиями все-таки сработала. Возможно, агенты начнут рыться в его компьютере или следить за Чарлзом, но сейчас он был свободен. Впрочем, никакого особенного торжества он не испытывал и поэтому покидал приемную на первом этаже, почти не глядя по сторонам. В результате он едва не проскочил мимо Элис, которая ждала его на низенькой банкетке напротив столика секретарши. Белая тросточка лежала у девушки на коленях. Когда Чарлз остановился напротив, Элис подняла голову и повернулась в его сторону.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

Услышав его голос, Элис наградила Чарлза лучезарной улыбкой.

— Я подумала, что ты можешь заблудиться. У нас в Атланте, особенно в центре, это довольно просто. — Она протянула вперед руку, и Чарлз помог ей подняться. При этом Элис оказалась совсем близко от него, но Чарлз и не подумал отстраниться.

— Честно говоря, я действительно не знаю, куда идти, — сказал он.

— И мне, безусловно, нужен проводник.

Элис неожиданно сняла очки, и Чарлз впервые увидел ее глаза — большие, темно-карие, и хотя взгляд их был слегка расфокусирован, они показались ему прекрасными.

— Тебе не кажется, — спросила она, глядя куда-то сквозь него, — что из нас бы получилась неплохая команда?..


Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

Филип Плоджер
ЛАКИ ЛЮК

Иллюстрация Владимира ОВЧИННИКОВА

Лаки не хотел просыпаться. Но все же проснулся. И, как часто бывает, Сон этой ночи оказался куда более заманчивым, чем перспектива надвигавшегося дня. Он глубже ввинтился в одеяло, натянул на голову вторую подушку в надежде, что, как следует укрывшись, снова забудется. И увидит Сон.

Но нет. Ледяной воздух обжег ноздри и вновь вернул к действительности, окунув в сознательное существование. Насильно.

Лаки открыл глаза. Светящиеся цифры радиочасов показывали половину седьмого. На улице все еще темно, как и полагается в зимнее декабрьское утро. Отопление включится только через полчаса. Руководство колледжа Святого Иуды не считало нужным зря тратить тепло на дортуары студенческого общежития.

Лаки перевел взгляд на второй источник света. Окна из свинцового стекла служили рамами для далеких гор. К западу, на фоне темного неба, едва различались гигантские глыбы песчаника, слегка мерцавшие в сероватых отблесках раннего рассвета.

Местные называли их Спящими. Ничем не выдающаяся парочка огромных каменных кочек, выросших вдоль ничем не выдающегося отрезка Аппалачей. А между ними — неровная, извилистая борозда. Перевал Спящих. Довольно легкий трехчасовой подъем от границы кампуса — и ты на перевале, откуда ничего особенного не видать и некуда особенно идти, разве что одолевать милю за милей неровной, поросшей щетинистым кустарником местности, тянущейся до дальнего склона. Самое что ни на есть подходящее место рождения для Лаки Сайтса, профессионального студента и выдающегося мечтателя.

Лаки подтянул колени к груди, стараясь сберечь тепло собственного тела. Он знал, что завтра после занятий совершит очередное паломничество к этому месту. Постарается сгрести еще немного мусора с пола укромной пещеры, выискивая сам не зная что. И останется в пещере на ночь. Раскинет лагерь в ожидании точного момента зимнего солнцестояния, отчасти боясь, отчасти надеясь на очередной зимний буран, которыми «славились» Спящие. И возможно, в очередной раз потерпит неудачу в тайном бесконечном квесте. Потом спустится вниз, как раз успев к последней паре, и проведет очередное одинокое Рождество в колледже Святого Иуды.

Что ж, по крайней мере большинство кретинов разъедутся по домам, где найдут себе новый объект для насмешек в виде младших братьев и сестер.

Чертовски заманчивый способ встречать свой двадцать первый день рождения, подумал он.

Интересно, Люк пойдет туда в этом году? Может, он сдался и оставил все надежды?

И это опять вернуло его к Сну.

Прошлой ночью Сон был хорошим. Ничего не скажешь, очень хорошим. Ее звали Мирв. Дочь кожевника, только что вошла в возраст. Пухленькая, аппетитная и немного застенчивая, она сильно стеснялась в свой первый раз. Но Люк был к ней добр. И опытен. Во второй раз она была более агрессивной. В третий, всего какой-нибудь час назад, она оказалась наверху, в позе наездницы. Бедра Лаки все еще покалывало в последнем пароксизме чужого наслаждения.

И все же… Все же, уплывая в Сон, Лаки чувствовал: Люк мрачен. По крайней мере, мрачен, насколько позволяла беззаботная натура. Чего-то не хватало в его жизни, и он это понимал. При всем артистизме в постели какая-то часть души оставалась необъяснимо отстраненной.

Лаки задумался. Люку, конечно, тоже исполнится двадцать один в день солнцестояния. В его обществе совершеннолетие наступало в восемнадцать, так что для него день рождения не имел такого значения, как для Лаки. Но все же и его ждали перемены. Ученичество Люка заканчивалось. Скоро придется выбрать между жизнью столяра и одновременно полноправного партнера своего опекуна и наставника Кериса — или… чем-то другим. Скоро придется выбрать между женитьбой на Керив, дочери Кериса, такой уютно-теплой — или… чем-то еще.

Лаки знал, что Люк не находит себе места. Как бы ни был он счастлив в своем цветнике пасторальных развлечений, все же завидовал миру куда более богатому и разнообразному, в котором жил Лаки. Он хотел рыться в библиотеке колледжа, бороздить интернет, водить машину, путешествовать самолетом. Но все эти вещи были лишь предметом его собственных снов, точно так же, как Мирв и ее товарки, похоже, населяли исключительно сны Лаки. Точнее сказать, Сон.

Лаки почти ничем не мог поспособствовать Люку в его жажде путешествий. По крайней мере, сейчас. И не сможет, пока они вновь не обнаружат проход между их различными мирами.

Если он существует. Если Люк и его мир существуют. Если он нечто большее, чем невротическая фантазия, лелеемая сиротой, в жизни которого так мало света.

Но дальше этого его мысли не шли. Не смели идти.

Нет, только не начинай заново. Он должен оказаться реальным.

Чем может Лаки помочь на этот раз? При всех поверхностных различиях они оба были слишком похожи.

Чего бы я захотел, будь на месте Люка?

Ответ вырвался из подсознания, такой уверенный и быстрый, что он удивился. Элуин. Они с Люком выросли вместе. Лежали на берегу, щека к щеке, изучая головастиков, старательно повторяли новые танцевальные па, строили фантастические планы на будущее. Раздельное будущее. Несколько лет назад ее семья переехала на ферму, в другой конец долины, и теперь Люк редко с ней виделся. Бывало, она прохаживалась насчет его беспутных выходок, правда, всегда беззлобно. Он так же добродушно подшучивал над ее буколическим уединением.

Но Лаки знал, что отношения Люка с Элуин были глубже и значительнее, чем с кем бы то ни было. Куда глубже, чем с Керив, с которой Люк был почти помолвлен. Во всяком случае, так считали все в деревне.

Возможно, даже к лучшему, что эти двое разлучились, прежде чем успели ранить друг друга романтическими бреднями юности. Элуин была уверенной в себе молодой женщиной с постепенно растущей и укреплявшейся репутацией Целителя. Достойная спутница. Именно в такой нуждался Люк.

Может, она была тем самым недостающим звеном, которое подарит Люку душевный покой.

Лаки пытался не концентрироваться на своей давней влюбленности в вышеупомянутую особу. К чему? Она всего лишь девушка его мечты. Фигурально выражаясь.

Не думай об этом.

Он снова взглянул на радиочасы. Шесть пятьдесят пять. Принять душ, позавтракать, двадцать минут на выполнение математического задания высшей категории сложности. В восемь — обязательное посещение церковной службы.

Лаки вздохнул. Времени ни на что не хватает!

Он откинул одеяла — и тут приветливый шум в отопительных батареях ознаменовал приближение тепла. Лаки продолжал лежать неподвижно, разрываясь между долгом и желанием.

Черт!

Ладно, обойдется без душа и завтрака. Математика только в одиннадцать. Он может закончить домашнее задание после девяти. Но в часовню хочешь не хочешь успеть нужно. Если он опоздает, будет ему выволочка от Гривза, и притом не впервые. А в этом семестре ректор, похоже, взялся за него всерьез.

Он поставил будильник на семь пятьдесят пять и включил радио на полную громкость. Кто знает, может, он и проснется вовремя.

Потом Лаки отправился в Сплетение. Сплетение оказалось легким, одним из самых легких, какие только можно представить. Все же восстановление будет стоить ему около часа бессознательного состояния — божеская цена за привилегию валять дурака с теорией вероятности, пусть даже в соседней вселенной, пусть даже в самых ничтожных мелочах. По сути, нельзя говорить всерьез о реальном расходе энергии. Стежок тут, складочка там, и дело сделано. Достаточно простора, чтобы без помех добиться желаемого, не насилуя при этом принцип неопределенности Гейзенберга.

Если вы все же осуждаете или придираетесь к Сплетению вообще и в целом, то, скорее всего, с точки зрения эстетики. Там все построено на банальных замыслах, дурных сюжетах, deux ex machina, пусть и самом крошечном. Словом, тех приемчиках, к которым прибегает писатель, когда впереди маячит тупик. Почему вдруг именно эта девушка просыпается утром с мыслями именно об этом парне? Случайный взгляд на расческу с поломанными зубьями. Пора покупать новую. Все равно последующие несколько дней в доме делать нечего. Родители будут счастливы дать ей отдых от домашних дел. Ни больных, ни умирающих, так что навещать некого. Достаточно веская причина, чтобы совершить незапланированную поездку и заглянуть к другу детства.

Довольно неуклюжий предлог для того, чтобы свести молодых людей и подтолкнуть к действию.

Но Лаки вошел в Сплетение. Плевать на эстетику его вмешательства, особенно если учесть, что сюжет собственной жизни был до невозможности безотрадным. Поэтому Лаки вошел в Сплетение, Сплетение совпадений.

Люк не хотел просыпаться. Но все же проснулся. Как часто случалось, Сон прошлой ночи оставил тревогу на душе и все же безотчетно заинтриговал. Рядом лежала Мирв, наконец-то насытившаяся своим первым вхождением в женскую зрелость и теперь наслаждавшаяся несказанной роскошью — возможностью спать, сколько захочется. Люк, свернувшись калачиком, прижимался всем телом к ее спине. Он хмелел от аромата ее белых волос.

Милая девчушка, но резковата. Ей пальца в рот не клади, и именно это впечатление Люк находил весьма освежающим, сравнивая новую подругу с местными девицами. Он старательно избегал подсчета или классификации своих побед, хотя Лаки без всяких просьб часто выполнял за него и то, и другое. И все же в Мирв было нечто особенное, успокаивающее и манящее одновременно. Может, именно ее следует рассматривать (и одновременно воспитывать) как будущую жену.

Он нахмурился. Лаки прав. Люк и сам чувствовал собственную отрешенность. Вряд ли он окажет женщине добрую услугу, привнеся в брак всего лишь часть самого себя. Чего-то не хватает. И возможно, не хватало всегда, просто до последнего времени это не играло роли.

Мирв пошевелилась и улыбнулась в его объятиях. Он прикусил ей ушко. Она, извиваясь змейкой, ловко высвободилась и с гортанным смехом повернулась к нему лицом. Их взгляды встретились, но она тут же опустила глаза. Теперь наступил самый деликатный момент. Однако Люк знал, что делать.

Он приподнялся, стараясь не сорвать одеяло, которое Мирв натянула до подбородка, снял цветной халат с намеренно низко вколоченного колышка, вручил ей и с улыбкой отвернулся к стене.

Его неизменно изумлял резкий переход от ночной полной раскованности к дневной девической скромности, но он научился смиряться с этим. И сейчас едва расслышал произнесенные шепотом слова благодарности за длинное и теплое одеяние.

Что же, комната действительно выстыла за ночь. Пора топить печку.

Он натянул другой, куда менее нарядный халат и принялся за работу. Мирв уже исчезла в соседней комнате.

Жилище Люка славилось среди деревенских девушек многими примечательными особенностями, если не считать главной ценностью самого Люка. Одной из этих особенностей были удобства, для пользования которыми не было нужды мчаться на улицу. Другой — душ (с горячей водой!). И хотя в этот час вода наверняка будет едва теплой, все же в стране уличных уборных, ночных горшков и умывальных тазиков подобные вещи считались вершиной роскоши. И Люк в этой самой роскоши жил.

К невероятной гордости своих односельчан, Люк оборудовал подобным образом два номера в ближайшей гостинице, но, как ни странно, только немногие путники соглашались переплачивать за обслуживание по последнему слову комфорта. Большинство считало новшества чересчур разнеживающими и губительно действующими на самодисциплину. Мало того, до сих пор никто из деревни не последовал примеру Люка, что казалось тому уж совершенной дикостью. Все восхищенно ахали и охали, но втайне соглашались с пуритански настроенными путешественниками.

Зато ночные гостьи Люка не отличались аскетизмом, и Мирв не была исключением.

Накрывая на стол, он слышал, как она, напевая, плещется под теплой моросью. И, как всегда, старался не размышлять об относительной привлекательности его постели, с ним самим в этой самой постели, или его ванны.

Молоко, фрукты, хлеб, мед, холодная густая овсянка с комочками изюмин. Никакого низкокалорийного йогурта. Его общество — тяжкий физический труд, где даже дочка преуспевающего кожевника сжигала не менее трех с половиной тысяч калорий. Люк знал, какой именно завтрак требуется для возмещения энергии, потраченной за ночь активных упражнений.

Мирв, похоже, была всем довольна. Она появилась из ванной в облаке влаги, кутаясь в халат и расчесывая волосы. Ее дубовая расческа с длинной тонкой ручкой была одним из его новейших «изобретений», почерпнутых из Сна, вместе со смывным клапаном и отстойниками. И имевшим куда больший успех, судя по неизменному проценту продаж за последние пять лет. Керис был очень доволен.

Мирв поцеловала любовника в щеку, позволив заодно мельком увидеть изгиб голой груди, и тоже уселась за стол.

Пока они мирно ели, он не сводил с нее глаз. Лаки она тоже понравилась. Во всяком случае, это следовало из его предрассветного Сна. Хороший знак. При всей своей застенчивости и неопытности с женщинами Лаки неплохо разбирался в людях.

Люка вовсе не одолевали бесчисленные сомнения и неуверенность в себе, терзавшие Лаки. Он знал, что и Лаки, и его странный альтернативный мир были реальными, точно так же, как знал, что его собственная мать родилась в том мире. Люк был уверен в своих возможностях, но оказался слишком здравомыслящим человеком, чтобы даже подсознательно гордиться перед соседями теми чудесами, о которых узнал от матери или почерпнул из Сна.

Не только расческу или смывной туалет. Его дневники включали все, что могла вспомнить мать о первичной медицинской практике или английской лексике, неизвестных в его мире, но вполне обычных в мире Лаки. Там содержались сведения об Эвклидовой геометрии, Ньютоновых законах механики и теории вероятности, усвоенных из Снов о Лаки, выполнявшем домашние задания. Иногда Лаки неделями не спал, бесконечно повторяя выводы частной и общей теории относительности, чтобы Люк на следующее утро смог понять основные принципы. Он и понял. Кое-что.

Однако отчетливо сознавал: в мире, где никто не ведает об электричестве, Эйнштейном ему не быть.

Люк нервно откашлялся. Мирв, взглянув ему в лицо, поспешно отложила ложку. Люку отнюдь не была свойственна задумчивость. И работа мысли, отразившаяся на лице любовника, привела девушку в замешательство.

— Э… я тут подумал, — пробормотал он, вертя ложку. — Как, по-твоему, из меня выйдет хороший муж?

Искреннее изумление молнией озарило ее лицо и тут же исчезло, сменившись бурей других эмоций, неразгаданных Люком. Ее глаза буквально ввинчивались в его физиономию в поисках тех тонких, почти незаметных намеков-сигналов, которые так хорошо умеет читать большинство женщин и так редко — мужчины.

Последовала долгая пауза.

— Сначала я хочу понять, куда именно ты клонишь? — спросила подруга настороженно, но довольно благодушно.

— Ну… видишь ли… не секрет, что у меня… э… было много девушек.

Никакой реакции.

— Но я… э… не буду же я вечно молодым.

Молчание. Похоже, помогать ему она не собирается.

— Словом, пора подумать о будущем.

Наконец до нее дошло, или она так посчитала. Потому что улыбнулась, как всегда, зазывно и взяла ею за руку.

— О, я пока не стала бы волноваться. В округе еще полно девушек, которые не прочь провести ночку-другую с Люком Столяром.

Заговорщическая ухмылка.

— Если никого не можешь вспомнить, я готова составить длинный список.

Лукавое молчание.

— Согласна даже вставить туда свое имя и прийти еще на одну ночь, если не возражаешь, конечно.

Милая манящая улыбка чуть дрогнула. Осмелившись предложить себя, пусть и не впрямую, Мирв рисковала получить отказ.

Но Люк остался совершенно безразличным к смелому ходу девушки, поскольку услышал то, чего больше всего боялся. Ее попытка ободрить его возымела обратный эффект. Лицо его омрачилось.

Мирв прикусила губу и, инстинктивно сообразив, что делать, оттолкнулась от стола. Подошла к Люку, уселась к нему на колени, сжала ладонями лицо и погладила по щеке.

— Похоже, я не так выразилась. Нельзя ли вернуться к началу и попробовать снова?

Подняв голову, она заглянула ему в глаза, улыбнулась и чмокнула в губы.

Но Люк вздохнул.

— Нет, ты права. Я только и гожусь на то, чтобы переспать с девчонкой, а надолго меня не хватает.

Очередная пауза.

— Знаешь ведь, что Керив выйдет за тебя, — заметила она безучастно.

Пауза.

— И станет хорошей женой.

Снова вздох.

— Да, знаю. И вся чертова деревня тоже знает.

И, покусав губы, Люк добавил:

— Нет, не то чтобы я сомневался. Наоборот, она мне нравится. Симпатичная девушка. Да вот только…

— Да вот только, — пропела Мирв, — хотел бы я чего-то большего, но не знаю, чего именно. Может, страсти недостаточно. Может, мы устанем друг от друга через несколько лет и несколько детишек. Может, для меня найдется кто-то лучше.

Взгляд исподлобья.

— Как эта… как ее там? Дочь кожевника. Ах да, Мирв. Бьюсь об заклад, было бы неплохо испробовать ее в постели. А потом еще и…

Кривая улыбочка.

— Ну, как я, попала?

— Почти в цель, — глуповато ухмыльнулся Люк. — Не знал, что ты читаешь мысли.

— Не читаю. Но часто болтаю с другими девушками, и все мы повторяем эту литанию три-четыре раза в месяц. Жаль, что вы, парни, так и не научились обсуждать действительно важные дела, — пояснила Мирв, взъерошив его волосы. — Ты должен быть польщен, что почти все мы примеряем тебя к себе. Сам знаешь, что тебе завидуют парни по всей долине.

— Знаю. И польщен.

Пауза.

— Но, в сущности, меня беспокоит не это.

Пауза.

— В браке есть вещи, действительно имеющие значение.

— Какие именно? Дети, возможно? Вы, парни, всегда больше всего заботитесь о продолжении рода.

Она погладила его по лбу. Почти по-матерински.

— Что же, для тебя это не проблема. Ты ведь уже успел сделать не меньше трех ребятишек, так ведь?

Люк едва не уронил ее с колен.

— Ты это серьезно?

Мирв уставилась на него какими-то новыми глазами. Словно поняла что-то.

— Знаю, что твоя мать была чужачкой. Но ты-то прожил здесь всю жизнь. Ты, конечно, слышал, как говорят на свадьбах: невеста выбирает первый танец, жених получает все остальное.

— Ну… да, однако всегда понимал это буквально. Не хочешь же ты сказать…

Мирв открыто ухмылялась такой наивности.

— Но мужья…

— Мужья в этих местах — парни практичные. Многие невесты идут под венец беременными, но незамужних матерей почти не бывает. Растить детей одной чертовски тяжело.

Обольстительно поерзав у него на коленях, она хихикнула и прижалась теснее. Но Люк все еще потрясенно хлопал глазами.

— Я действительно не знал. То есть думал, что у вас, девчонок, есть свои секретные средства от зачатия, передаваемые от матери к дочери, или что-то в этом роде.

Он покачал головой:

— Уж кому бы, кажется, лучше знать, чем мне, но я всегда предполагал, что если женюсь на Керив, все рожденные дети будут моими.

— Да, что касается Керив, тут ты прав. Но я не стала бы ручаться за остальных, — бросила Мирв и, замолчав, снова погладила его по лбу. Уже не совсем по-матерински. Вскинула голову. Обшарила глазами его лицо.

— Мне нужно сказать тебе две вещи, и ты должен выслушать обе, прежде чем ответить.

Настал его черед насторожиться. Он медленно кивнул:

— Ладно.

Глубокий вздох.

— Вещь первая: Джейно, сын мясника, дважды просил выйти за него. Когда попросит в третий раз, я соглашусь.

Люк сглотнул. Снова наклонил голову. Ничего не сказал.

— Вещь вторая: надеюсь, прошлой ночью мы сделали малыша. Если это так, мы с Джейно вырастим его как нашего общего.

Длинная пауза. Очень тихо:

— А если нет, я бы очень хотела попробовать еще раз, прежде чем выходить за Джейно.

Люк больше не притворялся, что как-то контролирует ситуацию.

— Э… по рукам.

Потом:

— Можно спросить, почему?

— Потому что ты самый удачливый сукин сын, которого я видела в жизни! Какая-то часть этой удачливости непременно должна перейти к твоему ребенку, а может, и ко всей семье.

Облако белых, еще влажных после душа волос окутало его лицо.

— Кроме того, похоже, я тебя люблю. Даже если муж из тебя выйдет никудышный.

Теперь она целовала его долго и страстно, прежде чем встать и уронить халат на пол. Он следил за ней, не в силах шевельнуться, пока она собирала вещи и бесстыдно, даже гордо, натягивала перед ним каждую одежку. Каким-то образом он понимал, что их отношения — это отношения равных.

Она поцеловала его в щеку и ушла.

Только гораздо позже Люк вспомнил конец утреннего Сна. Лаки опять рисковал в своем обычном стремлении позаботиться о задушевном дружке. Что ни говори, а было бы неплохо снова повидаться с Элуин, но Люк сомневался. Он, кажется, не чувствовал, что Элуин возместит ему то, чего недоставало в жизни. И в который раз заподозрил Лаки в вульгарном подсматривании. Но поспешно выбросил из головы мысль, как предательскую.

К чести Люка, тревожился он искренне. И с радостью согласился бы пожертвовать частью своей баснословной удачи, если бы Лаки хоть немного больше пекся о собственном счастье.

А Лаки мчался на девятичасовые занятия. И хотя пытался стороной обойти церковь, из которой еще выходили припозднившиеся студенты и преподаватели, нельзя было терять ни минуты. Поэтому пришлось подойти слишком близко. На его пути выросли двое верзил, Салливан и Макензи.

— Ректор хочет тебя видеть.

Говорил Салливан. Макензи обеспечивал зловещий оскал.

Лаки попытался обогнуть громил. Макензи двинулся ему наперерез, протягивая мясистую ручищу.

— Сейчас, — заявил Салливан.

— Ну спасибо, что сказал, Салли, — кивнул с издевательским чистосердечием Лаки.

Салливан угрожающе скривился.

Очевидно, наскоро изобретенное уменьшительное имя ему не понравилось.

Черт! Теперь Лаки никак не успеть к звонку. А профессор Фрейзер просто помешан на пунктуальности.

Лаки растянул рот в улыбке и отправился к административному зданию.

Сходство с муравейником было несомненным. Здесь все еще царила суета, не успевшая улечься после утренней службы. Мужчины расходились по кабинетам с чашками кофе в руках. Те, кто выполнял реальную работу — в основном, женщины средних лет, — возобновляли прерванные занятия за письменными столами, ксероксами и принтерами в открытой рабочей зоне.

Энджи, что-то энергично печатавшая, подняла глаза, заслышав шаги Лаки. Она охраняла дверь ректора все шестнадцать с чем-то лет — сколько Лаки себя помнил. Достаточно давно, чтобы между ними завязались сложные, хотя и сдержанные отношения.

Он показал на дверь. Она кивнула, давая понять, что знает о вызове, и указала на маленький неудобный диванчик. Значит, придется торчать здесь неопределенно долго. От пятнадцати минут до часа.

Ректор оптимизировал собственный распорядок дня за счет остальных, если не считать крупных спонсоров и рассерженных родителей.

Лаки свел брови, словно желая спросить: «В чем дело?».

Энджи пожала плечами, давая понять, что не знает. Однако ее встревоженный взгляд говорил: что-то их ряда вон выходящее. Будь осторожен!

Как большинство служащих колледжа Святого Иуды, она ощущала ответственность за воспитанника-сироту. Но также, подобно большинству, не считала нужным слишком явно это показывать.

Решив, что безмолвный разговор закончен, Люк уселся на обтянутый пластиком диван в стиле датского модерна, реликт шестидесятых, и вытащил тетрадку с заданием по математике. Журнальный столик был чересчур низким. Но Лаки уже привык. По крайней мере хоть одно обязательство сегодня выполнит!

Но и этому не суждено было случиться.

— Привет, Лаки!

Он поднял глаза и чуть съежился под сиянием улыбки вызывающе здоровой молодой девушки. Диана Куэйл. Капитан женской футбольной команды. Два года назад помогала организовать экскурсионный клуб. Специализация — биология. Он часто сталкивался с ней по дороге к Спящим. Она всегда приветственно помахивала Лаки рукой и даже находила время переброситься двумя-тремя словами, прежде чем вечно окружающие девушку друзья увлекали ее прочь.

— Как дела, Диана? — ответил он, широким жестом предлагая ей вторую половину пластикового диванчика.

— Ты тоже пропустил службу?

Она села примерно на фут ближе к нему, чем полагалось «своему парню». Кроме того, от нее пахло тонкими духами. Лаки испытал знакомый приступ проклятой неловкости.

— Да… но… У меня остался еще один законный пропуск.

Краткий момент паники.

— По крайней мере, мне так кажется.

— Счастливчик!

Она прикрыла рот рукой и хихикнула над ненамеренным каламбуром[6].

— Похоже, половине футбольной команды грозят неприятности. В пятницу фургон Гвен сломался по пути домой с финального матча. Мы позвонили в колледж, даже взяли справку у механика, но и это не помогло! У Гривза в самом деле оса в… э… я хотела сказать, он действительно намеревается внедрить новую церковную политику, — сообщила Диана, нервно глядя на приятеля.

— Думаю, он, как всегда, желает нам добра, — пояснил Лаки с наигранной искренностью и, встретив понимание во взгляде Дианы, продолжил: — Похоже, в своем религиозном рвении он не забывает о возможности накопать побольше денежек для Святого Иуды. Уверен, попечители будут вдвойне довольны.

Диана наморщила нос.

— Да. Мать убьет меня, если придется все лето готовиться к переэкзаменовке. А Кристи уже планировала провести лето в Европе. Она вне себя от горя. — Диана подалась вперед и заговорщически прошептала: — Не думаю, что многие из старшеклассниц могут позволить себе дополнительное обучение. Некоторым, возможно, придется уйти без степени. Кошмар!

Лаки кивнул. Он помнил, как протестовали студенты в прошлом сентябре, когда Гривз объявил новые строгие правила. Главный удар пришелся по женской футбольной команде, поскольку по пятницам у них частенько были выездные игры.

Диана подвинулась еще ближе.

— Слушай, может, сумеешь замолвить словечко перед Гривзом? В конце концов, он практически твой отец.

— Опекун. Мой официальный опекун. Не отец, — неприветливо проворчал Лаки, и Диана мгновенно отпрянула. — Прости, — поспешно сказал он. Раскаяние мигом вытеснило застенчивость. — Знаешь, мне никогда не удавалось в чем-то убедить Гривза. Иногда он благодетельствует мне по каким-то своим мотивам, но чаще всего эти одолжения выходят мне боком. Меня просто ненавидят из-за особого отношения ректора.

Девушка посмотрела на собеседника каким-то новым взглядом и произнесла тихо:

— О, мне ужасно жаль. Правда, жаль.

Она положила руку ему на колено. Всего на секунду. Но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы приступ застенчивости вспыхнул с новой силой.

В самом дальнем уголке мозга сформировался некий зародыш идеи. Но Лаки промолчал, не осмеливаясь снова заговорить.

Молчание длилось целую вечность.

Его нарушила Диана:

— А знаешь, мне исполняется двадцать один сразу после Рождества! Это означает, что все старшие члены команды имеют право встретить Новый год, как нормальные люди. Представляешь, возвращаемся пораньше и идем в бар. Родители Кристи говорят, что вся наша компания может завалиться к ним на уик-энд.

В тон ей:

— Звучит неплохо. Удача не приходит одна. Мне и самому через пару дней будет двадцать один.

Он изо всех сил старался выражаться приветливее, приглушать прорывавшиеся в голосе сухие нотки.

— Правда?

Лаки бесстрастно смотрел на нее. Все в кампусе знали историю Лаки Сайтса, рожденного в метель и в самый сочельник принесенного в город единственным уцелевшим родителем.

— Слушай, не хочешь присоединиться? — Она снова хихикнула. — Наверное, не к вечеринке у Кристи, но, может, пошатаемся с девчонками по барам? — Пауза. — Или даже успеем перекусить, прежде чем начнется толкотня.

Слова Дианы прозвучали в душе Лаки аккордом божественного вдохновения. Эта девушка, очень милая и довольно привлекательная, приглашает его на свидание. Мало того, легкая неуверенность в голосе подсказала ему, что девушка напряженно ждет согласия.

Но тут его вдруг поразила внезапная тишина. Сразу с полдесятка женщин прекратили печатать и перелистывать бумаги, явно желая услышать ответ.

«Этим людям я действительно небезразличен».

Осознание этой простой истины пробудило так долго дремавшую уверенность в себе.

Он старательно формулировал небрежный ответ, когда дверь кабинета ректора приоткрылась. Гривз поймал взгляд Лаки, приглашающе взмахнул ладонью и закрыл дверь.

— Э… потом договорим — пробормотал Лаки. Ему удалось даже вымучить беззаботную улыбочку.

Гривз сидел за столом, изучая лежавший перед ним документ. Лаки не потрудился прочесть, что в нем написано. Он знал: это очередная западня. Проведя в битвах с ректором целую жизнь, Лаки слишком хорошо изучил все его приемчики. Боковой столик служил местом хранения боеприпасов. Сегодня там лежало несколько бумажных листков, повернутых текстом к нему. Он успел увидеть достаточно, чтобы понять: день действительно выдался не из лучших. И Энджи не зря волновалась.

— Здравствуй, Лаки. Ну, как ты?

— Гм… в порядке, полагаю.

Это что-то новенькое. Гривз не любитель болтать о пустяках и никогда не позволяет собеседнику выбрать тему. В обществе Гривза ты говоришь о том, что интересно Гривзу. Точка.

— Сегодня утром тебя не было в церкви.

— Я проспал.

— Похоже, в последнее время это случается все чаще.

— Правда? Мне так не кажется. В этом семестре я головы не поднимаю. Вы. же знаете, я сдал последние экзамены и разослал необходимые бумаги, чтобы в январе пойти в магистратуру.

— Да, конечно.

Опасный знак. Гривз всегда говорит «конечно», когда собирается возразить. Откуда ждать атаки на этот раз?

— Ты, конечно, знаешь, что здесь, в Святом Иуде, мы весьма серьезно относимся к посещению церковных служб.

— Да, сэр. Думаю, все уже как нельзя лучше осведомлены о вашей новой политике.

Гривз нахмурился.

— Политика здесь присутствует исключительно по необходимости, чтобы помочь возрождению духа. Истинной общиной становится только та, которая воистину разделяет общие ценности.

Вещая, Гривз всегда впадал в высокий стиль, грешивший повторами и витиеватостью выражений.

— Да, сэр.

Единственный по-настоящему безопасный ответ.

Гривз поднял с бокового столика первый лист.

Залп номер один. Товсь!

— Заметив сегодня утром твое отсутствие в церкви, я послал за тобой Макалистера.

Эту жабу? Какого черта?!

— Э… вы очень внимательны, сэр, но вряд ли это было так уж необходимо. Я ведь просто проспал.

— Макалистер утверждает, что твое радио работало на полную громкость. Даже из-за двери все было слышно.

Гривз помедлил, словно решил сначала прочитать документ.

— Он клянется, будто стучал, что было сил, но не смог тебя разбудить.

Гривз положил бумагу и поглядел на Лаки поверх очков для чтения.

Мостит бумажную дорожку. Но для чего?

— Похоже, я здорово устал, — объяснил Лаки с легкой улыбкой, решив, что ректор напрашивается на ответный залп. — Вы всегда требуете, чтобы мы хорошенько высыпались, и, не сумев оторвать голову от подушки, я понял, что надо бы получше отдохнуть сегодня утром. — И чтобы окончательно добить врага, добавил: — Насколько я знаю, ваша политика допускает определенное количество пропусков утренней службы, и, кажется, у меня еще остался один. Если, конечно, мои подсчеты верны.

Гривз аккуратно положил бумагу в правый верхний угол стола, хлопотливо подровнял стопку. И поднял с бокового столика еще один листок.

Залп номер два. Товсь!

— Да… конечно. И в самом деле, один пропуск у тебя еще есть.

Он сделал вид, что внимательно изучает отчет о посещаемости.

— Хотя мы не слишком жалуем студентов, которые работают по минимуму.

Для пущего эффекта два последних слова были произнесены с соответствующей долей презрительной жалости.

— Вы довольно часто высказываетесь подобным образом в связи с низкой академической успеваемостью, сэр, и я вполне с вами согласен. Но мои оценки, надеюсь, показывают, что я всегда делаю больше… минимума.

Ужасно трудно не передразнить его. И Лаки не смог воспротивиться соблазну сделать многозначительную паузу в конце фразы.

В кабинете повисло молчание. Его нарушил голос ректора:

— Итак, у тебя остался один законный пропуск, но ты уведомил меня, что намерен проигнорировать две церковных службы в январе. Как ты собираешься это уладить?

Снова каменный взгляд поверх очков для чтения.

— Простите, сэр, но я думал, что мы уже обо всем договорились. Колледж всегда освобождал старших студентов от дополнительных нагрузок, давая им время на собеседования в магистратурах при условии, что это не помешает выпускным экзаменам. Вы уже два месяца знаете о моей предстоящей поездке на Итаку.

Гривз так же аккуратно положил второй листок поверх первого и возился еще дольше, выравнивая всю стопку. Лаки давно подозревал, что у ректора садистские наклонности. В подтверждение этих наблюдений Гривз взял следующий листок, поднес к глазам и принялся изучать.

— Да, конечно. В прошлом мы так и поступали.

Легкое ударение на «прошлом».

— Но, боюсь, теперь наша политика несколько изменилась.

На этот раз Гривз вручил листок Лаки, очевидно, требуя немедленного прочтения. Это, разумеется, была выдержка из последнего свода правил для студентов, касающаяся обязательного посещения церкви.

Залп номер три. Товсь!

— Как видишь, в списке просто перечислены службы и минимальное количество посещений каждой из них.

Ректор снова принял облик Поборника Строгой Дисциплины.

— Тебе следует тщательнее планировать свой распорядок дня, Лаки.

Он определенно наслаждается произведенным эффектом.

Студент наскоро пробежал глазами правила в поисках выхода.

— Раньше я, как известно, делал для тебя исключения, Лаки.

Гривз любил повторять его имя, словно накликая на Лаки невезение. Навлекая неудачу.

— Как твой опекун, я иногда разрываюсь между желанием действовать в твоих интересах и при этом не забывать о благе колледжа.

Гривз помолчал, словно давая Лаки возможность поблагодарить благодетеля.

Молчание.

— В конце концов, правила… э… есть правила, — заикаясь, докончил он.

— Да, сэр.

И только.

Лаки нашел выход, но пока не собирался его обнародовать. Пусть Гривз выложит карты на стол. Может, тогда станет ясно, к чему он клонит. А пока пусть считает, что загнал свою жертву в угол.

Гривз выразительно пожал плечами и поднял следующий листок бумаги.

Залп номер четыре. Товсь!

— Если ты все же не будешь настаивать на этой… э… необдуманной поездке на Итаку, еще не все потеряно.

И снова нос в бумагу. Делает вид, что читает.

— Профессор Фрейзер любезно составил программу аспирантского курса, которую, по его мнению, ты найдешь достаточно перспективной.

Он поднял глаза. Лаки терпеливо выжидал.

— Как я уже упоминал раньше, мы уверены, что ты сможешь получить степень магистра в рамках университетской системы штата. Тебе есть над чем поразмыслить.

Гривз протянул было программу занятий, но, увидев в руках Лаки прежний листок, немедленно передумал. Лаки искренно забавлялся происходящим. Его совершенно не интересовало, что там наизобретал Фрейзер по его поводу.

— Собственно говоря, сэр, об этом я не имею ни малейшего понятия. Вы постоянно намекаете мне, что трастовый фонд моего отца почти истощен, но я все еще не знаю деталей. Во всяком случае, недостаточно хорошо, чтобы строить какие-то расчеты.

Гривз что-то невнятно проворчал, явно стараясь перехватить инициативу.

Лаки поспешил направить беседу в более безопасное русло.

— Но, как я уже объяснял несколько раз, пришла пора покинуть эти места. Я уже одолел дошкольное обучение, школу, колледж. Жил здесь с детского сада. Более того, прошел все математические и физические программы, которые мог предложить колледж. При всем уважении к профессору Фрейзеру мне необходимо расширять горизонты. Что же касается денег, я решил, что смогу сам оплатить свое обучение в магистратуре. Руководство Корнелла заверило меня: я вполне подготовлен к должности ассистента и имею право на бесплатное проживание, если, разумеется, результаты собеседования их удовлетворят. Каково бы ни было состояние моих финансов, я сумею обойтись.

Гривз, помрачнев, уселся за стол и надолго замолчал. Наконец снова взял со стола отчет о пропущенных Лаки церковных службах и водворил на место программу занятий. И даже не попытался выровнять новую стопку.

Вот это да! Похоже, Лаки действительно ухитрился вывести старика из равновесия!

— Значит, ты извещаешь меня о том, что не намерен выполнить норму посещений церкви в этом семестре?! И готов нести ответственность за последствия, которые, несомненно, скажутся на твоей университетской карьере?

— Собственно, сэр, я ничего подобного не говорил. И даже не намекал. Вопрос о посещении церкви не имеет ничего общего с моим намерением поступать в Корнелл после окончания колледжа в июне этого года.

Всего лишь легчайший упор на последние слова. Едва заметный привкус* вызова.

Снова гримаса. На этот раз еще мрачнее. Снова пауза. На этот раз еще длиннее.

Гривз почти нехотя поднял последний листок.

Вот оно. Готовьтесь к абордажу!

— Ах, да, кстати… я тут вспомнил…

Уж слишком у него беспечный тон.

Берегись!

— Следует заплатить за обучение вовремя, если хочешь посещать занятия в следующем семестре.

На этот раз он передал некий документ, едва взглянув на Лаки.

— Давай сначала покончим с этим, чтобы рассмотреть кое-какие… креативные решения той проблемы, которую ты сам себе создал.

Это было письмо, адресованное поверенным колледжа. Только на сей раз послание было гораздо короче и обезоруживающе туманно. Все, что требовалось от Лаки — подпись.

Лаки покосился на ректора, но тот по-прежнему разыгрывал безразличие. При всем своем равнодушии к чувствам окружающих Гривз нюхом чуял всякий признак неуверенности. И всегда взимал определенную дань, чтобы каким-то образом смягчить эту неуверенность. Всегда.

Но раньше до Лаки не доходило, что Гривз намеренно выводил людей из равновесия, чтобы содрать с них эту дань. Раньше. До этого момента.

«Почему он так хочет, чтобы я остался? Мое обучение и плата за него не так уж важны для колледжа, даже при наличии креативной подкладки».

Нет, тут какая-то тайна!

— Насколько я помню, за обучение нужно платить только в конце января.

При необходимости Лаки мог изображать безразличие не хуже Гривза.

— Э… да, но…

Казалось, послышался скрежет шестеренок.

— Но ты знаешь, как неповоротливы эти адвокаты! Не можем же мы задерживать плату только из-за твоего особого положения, верно?

Точное попадание, неохотно признал Лаки, прежде чем несколько раз перечитать два коротких предложения. И поразмыслить.

Письмо давало Гривзу неограниченное право распоряжаться средствами Лаки. Даже временные выплаты не определены! И не требуется никаких объяснений для снятия денег со счета.

«И после моей подписи не оставлено места для даты!»

Возможно, всему причиной стала уверенность, полученная в общении с Дианой и женщинами в приемной. Возможно, приближающийся день рождения, столь же символичный, сколь важный, с точки зрения закона. Но на этот раз у Лаки не было настроения вилять. Гривз сделал свой ход слишком поспешно. И воспользовался негодным оружием. Залп получился холостым.

— Простите, сэр, но я не могу подписать это прямо сейчас.

Он подчеркнуто старательно сложил письмо, прежде чем сунуть в нагрудный карман.

Гривз уставился на свои стиснутые, едва заметно дергавшиеся руки.

— Да, конечно. Но ты знаешь, что это создаст немало трудностей для некоторых очень занятых людей.

— Вполне вероятно. Но, думаю, мне давно уже пора взять на себя ответственность за собственное будущее. Пожалуй, стоит позвонить… — он снова развернул письмо и прочитал название юридической фирмы, — этим Бартлеби и, Сомсу. Попрошу назначить мне время для беседы по поводу состояния моего трастового фонда. И обязательно извещу вас о дате встречи, на случай если вы тоже захотите присутствовать.

Гривз был явно и окончательно выбит из колеи. Он, по всей видимости, настолько привык манипулировать напуганным одиноким ребенком, что не сумел вовремя заметить, когда тот повзрослел. И теперь лихорадочно искал выход.

Наконец Гривз схватил перо, как будто незамеченное Лаки, и снова поднял отчет о посещаемости.

— Что ж, если ты не изменишь своих планов, я буду принужден зафиксировать твое намерение грубо нарушить школьную политику посещения церковных служб.

— В таком случае, — улыбнулся Лаки, — я счастлив уведомить вас, что собираюсь компенсировать январский пропуск службы посещением церкви в канун Нового года.

Он встал, подхватив с пола сумку для книг.

— О чем ты говоришь? Школа в каникулы закрыта.

Лаки небрежно, если не сказать грубо, потянулся за лежавшим на столе расписанием церковных служб.

— Может, это и так, сэр, но в правилах говорится иное. Послушайте, что тут написано: «Посещение церкви обязательно весь декабрь по утрам в понедельник, за исключением первого понедельника после Рождества, и по всем пятничным вечерам, исключая сочельник». И поскольку тут нет специальной записи о кануне Нового года, думаю, он тоже считается обязательным.

— Но это очевидная ошибка, недосмотр! — почти взвизгнул Гривз.

— Ни от кого не ожидают посещения церкви в праздники!

— Однако я собираюсь в церковь. И некоторые из моих друзей тоже. Мало того, я намереваюсь привести девушку, — почти развязно сообщил Лаки. — И, по-моему, не стоит изменять расписание на этом этапе, сэр. Слишком поздно. В конце концов, правила есть правила.

И впервые в жизни Лаки вышел, не дожидаясь, пока его отпустят.

Диана подняла глаза от замусоленного «Космополитена». При виде беспечной улыбки Лаки, скука во взгляде уступила место изумленному восхищению.

— Итак, на чем мы остановились? Как насчет ужина у «Сейди» в канун Нового года? Скажем, в шесть часов? А потом можем пойти в церковь (многозначительный кивок) для укрепления духа, прежде чем ударить по барам.

И еще громче, чтобы слышали навострившие уши женщины:

— Ты, конечно, захочешь рассказать подругам по команде о посещении церкви в канун Нового года. Уверен, они, скорее, предпочтут пойти на службу, чем провести следующее лето в Святом Иуде.

Истолковав ошеломленный взгляд Дианы как согласие, он кивнул, подмигнул Энджи и исчез.

Элуин щебетала что-то насчет сломанной расчески. Люк изо всех сил старался изобразить интерес, однако то и дело уносился куда-то мыслями. Он знал почти все, что она скажет в следующую минуту: знакомое ощущение после регулярных вмешательств Лаки. И пытался не давать волю угрызениям совести. Кроме того, он чувствовал растущую пропасть между собой и Элуин. Трудно упрекнуть ее в склонности к пустой болтовне, значит, она тоже старается возродить былую близость. Правда, уж очень сильно отвлекает мельтешение остальных обедающих. Каждый считает своим долгом кивнуть или помахать Элуин, хотя немногие отваживаются сунуться в тихий уголок, где сидят они с Люком.

— Поэтому я опрокинула на ее голову овсянку и подожгла дом.

— Прости?..

Сухая усмешка.

— Значит, мне наконец удалось привлечь твое внимание?

Поразительные серо-зеленые глаза, россыпь веснушек, густые золотистые волосы с оттенком платины. Эти глаза все еще сохраняют прежний блеск, смягченный преждевременной печалью и мудростью. Глаза Целительницы.

За долю секунды Люк увидел Элуин ребенком, женщиной, старухой, безмятежно прекрасной в любом возрасте. Сердце пропустило удар.

— Я пыталась рассказать тебе о будущем ребенке Кандры. Пока ты сегодня трудился над ножками для стола, я сделала пару визитов на дом. Без приглашения.

Очередная сухая усмешка.

— Вероятно, ты не знаешь, что обоим деревенским целителям сейчас не до пациентов. Один болен, второй отправился на другой конец долины навестить родственников. Хорошо еще, что я здесь.

Люк пожал плечами и улыбнулся, признав свою неосведомленность.

— Так или иначе, а это ее первенец, и она ужасно нервничает. Нужно сказать, не без причины.

Люк вопросительно вскинул брови.

— Женщины в ее роду все узкобедрые, рожают тяжело. И точно, мне пришлось поворачивать младенца. У Кандры все саднит, и возможно, она до сих пор проклинает меня, но теперь роды должны пройти благополучно.

— Значит, сегодня тебе придется быть рядом с ней? — не сдержав разочарования, выпалил Люк.

— Нет, но я обещала взглянуть на нее после ужина. Она родит не раньше завтрашнего дня, да и то в лучшем случае. Дети являются на свет, когда сами захотят, и ни минутой раньше.

Элуин прервала свое повествование ровно настолько, чтобы подобрать подливу кусочком хлеба. Ее руки, мозолистые от тяжелой крестьянской работы, все еще были изящными.

— Хотелось бы мне быть таким же уверенным в выборе профессии.

— Ты превращаешь дерево в прекрасные и практичные вещи. Все так говорят.

Грустная улыбка.

— Но ты не так меня понял. В нас, целителях, меньше уверенности, чем смирения. Мы делаем все, что можем, и уповаем на лучшее. Очень многое зависит от удачи!

Люка снова укололо чувство вины, а мысли вновь попытались вырваться на волю. Он взял себя в руки. Сейчас не время предаваться горьким размышлениям, тем более что Элуин рядом.

Но Элуин, как часто бывало в прошлом, спасла его. Отодвинула миску, вытерла руки и лукаво ухмыльнулась.

— Вот и ужину конец. А теперь расскажи, чем ты так озабочен. Ты ни разу не поддел меня за последние два часа. Теряешь хватку!

Люк умел флиртовать не хуже, чем делать мебель. Поэтому, расплывшись в привычной улыбке, уже хотел было достойно ответить, но вовремя сдержался. Не с этой женщиной. Не сегодня.

Серьезно, даже чуть мрачно:

— Видишь ли, по правде говоря, сам не знаю, чего боюсь больше: твоего согласия или отказа.

Поднятые брови.

— М-м-м… пожалуй, стоит принять это как комплимент.

В голосе слышалось нечто большее, чем кокетство.

— А если я скажу «нет», чего ты боишься?

Он заставил себя взглянуть в эти серо-зеленые глаза, рискуя утонуть.

— Я знал тебя всю свою жизнь. Иногда как друга. Иногда как сестру. — И, немного подумав, добавил: — Иногда даже как вторую мать, а иногда как Целительницу. Но сейчас гляжу на тебя, слышу твой голос, и единственное, чего я хочу, — быть с тобой. Всегда.

Лицо Люка озарила чуть глуповатая улыбка.

— Знаю, звучит по-идиотски, но это чистая правда. Я действительно хочу быть с тобой сегодня ночью.

В этот момент в зале материализовался хозяин гостиницы. Собрал посуду и наполнил чаши сидром. Люк уже достаточно выпил, чтобы распустить язык. Приятный шум в голове — это неплохо, но ему не хотелось выставить себя дураком. Не с этой женщиной. Не сегодня.

— Хорошая речь, — заметила Элуин. — Может, я ошиблась, и ты не теряешь своей хватки.

Склонив голову набок, она откинулась на спинку стула.

— А если я скажу «да»?

— Не хочу рисковать, потеряв тебя, как друга, сестру, мать и/или Целительницу.

Она потянулась к нему и взяла за руку:

— Весьма мало шансов на это, о друг, брат, дитя и/или пациент, — заверила она, лениво массируя костяшки его пальцев. — Ты нуждаешься в друге, чтобы потолковать по душам? В сестре? Матери? Целительнице?

— Никак не соображу. Знаю только, что вдруг возникла тысяча вопросов — и ни одного ответа.

— Прости, я не даю ответов. Зато могу снабдить полезной информацией, что позволит многое увидеть в истинном свете.

— Идет!

Длинная пауза.

— Мне придется кое-что сделать, и очень скоро. И хотя это правильно и необходимо, все же не могу решиться.

— А может быть, это не так уж правильно и необходимо, по крайней мере для тебя? Так в чем же дело?

— Срок моего ученичества подходит к концу, и Керис хочет взять меня в партнеры.

— И что тут такого? Ты любишь работать по дереву, и Керис человек хороший. Однако ты еще не готов осесть. В тебе кипит жажда приключений. Охота к перемене мест, которая сожрет тебя заживо, если ее не удовлетворить. Почему бы тебе не выпросить у Кериса небольшой отпуск, прежде чем станешь его партнером?

— По-твоему, он согласится?

— Лучше спроси себя, будешь ли ты счастлив, если он согласится.

Люк неожиданно почувствовал, как упала с плеч свинцовая тяжесть, о существовании которой он раньше и не подозревал.

— Да, пожалуй, так я и сделаю. Прямо на душе легче стало. Спасибо.

— Не за что. Но смотри, я бесплатно не работаю. С тебя тоже возьму гонорар. Разотрешь мне ноги. Только хорошенько.

Люк вопросительно изогнул бровь.

— Разве ты не знаешь, сколько времени я провожу на ногах? — сказала она. — Такая уж моя доля. Ну что, продолжим?

Люк кивнул:

— Второй вопрос куда сложнее. Все ожидают, что я женюсь на Керив. Собственно говоря, так бы и следовало поступить.

— Но ты ее не любишь.

— Это вовсе не так! — поспешил оправдаться Люк. — Она мне симпатична. И мы прекрасно подходим друг другу.

— Она тоже тебя не любит.

— Это Керив тебе сказала?

— Не в таких выражениях, но да.

Пауза.

— Послушай, Люк, всякие отношения предполагают наличие определенного расстояния между людьми. У тебя и Керив это расстояние равняется длине вытянутой руки или еще больше. Вы можете пожениться. Можете иметь детей. Будете добры друг к другу и мирно доживете до старости. И оба будете жаждать большей близости, чем способны дать друг другу. С другими партнерами вы будете чаще ссориться и кричать, но и смеяться тоже больше. И испытывать подлинную страсть.

Элуин скрестила руки на груди.

— Итак, что ты ценишь больше: комфорт или страсть?

Молчание. Потом:

— Черт, ты и вправду хороша!

— Означает ли это, что я заработала массаж спины?

Люк с улыбкой кивнул. Над этим, пожалуй, стоит призадуматься.

Он долго размышлял в молчании. Элуин терпеливо ждала. Обеденный зал постепенно опустел, но хозяин все же поддерживал огонь в очаге для двух последних гостей. Слишком многим он им обязан, чтобы жалеть каких-то дров!

— Самое последнее и, пожалуй, самое сложное, — объявил наконец Люк, — отчасти потому, что тут замешана и ты.

Элуин вздохнула, но терпеливо выждала, пока он снова заговорит.

— Видишь ли, я чувствую, что мне действительно пора жениться, но одновременно ощущаю какую-то незавершенность. Словно во мне чего-то не хватает, — признался Люк и, пожав плечами, добавил: — Прости, что не могу лучше объяснить. Я ищу жену не для того, чтобы заполнить пустоту. Скорее, наоборот. Просто надеюсь: если найду ту самую, единственную, это ощущение уйдет. Или я, может быть, сам научусь заполнять пустоту.

Она уже знала, что последует дальше.

— Кто-то… то есть нет… я подумал… ну… а вдруг, та самая, единственная — это ты?

Он поднимает голову и смотрит на нее. Не умоляюще. Просто смотрит.

Элуин делает глубокий вздох. Потом другой.

— Думаю, самая большая услуга, которую я смогу оказать тебе — это перечислить все причины, по которым я, скорее всего, не смогу выйти за тебя.

— Валяй, — говорит он.

— Прежде всего, ты слишком удачлив. Чертовски удачлив.

Люк растерянно хлопнул глазами. Чего-чего, а такого он никак не ожидал. И попытался было возразить, но она приложила палец к его губам.

— Я знаю, многие считают тебя чем-то вроде талисмана и поэтому не видят, как влияет на тебя эта самая удачливость. Смотри сам: ты родился в метель, погубившую твоего отца, и все же выжил. Твоя мать исчезла, когда тебе было всего пять, но и это тебя не подкосило. Ты вел себя так, словно она просто отправилась путешествовать и может вернуться в любую минуту.

Люк неловко заерзал. Она попала почти в десятку. Ужасающе близко к правде. Или к тому, что, как он надеялся, было правдой.

— И вся твоя жизнь — цепочка счастливых случаев. Твой приемный отец был самым добрым человеком во всем городе и к тому же лучшим мастером во всей долине. А теперь самые хорошенькие девушки едва не дерутся за право оказаться в твоей постели. И ни одна не ныла, не цеплялась за тебя, когда приходила очередь другой. И ни один рассерженный поклонник не пытался наутро разделаться с тобой. Ш-ш-ш, молчи.

А Люк и не знал, что сказать.

— Если ты чувствуешь себя незавершенным, Люк, это потому, что в тебе есть незавершенность. Тебе не хватает тех шрамов и разочарований, которые день за днем накапливаются у остальных. И это не слишком полезно для* тебя.

Элуин покачала головой.

Не знаю, почему тебе так везет. Может, в тебя влюбилась какая-то маленькая древесная фея и повсюду следует за собой, рассыпая у твоих ног волшебные дары?

Люк снова заерзал. Если бы она только знала!

— Но я не завидую тебе, как многие из моих знакомых. И считаю, что рядом с тобой довольно опасно находиться. Опасно потому, что ты до сих пор не научился осторожности, как мы, простые смертные.

Ее слова ранили, но Люк был полон решимости держаться до конца.

— Прости, — осеклась Элуин. — Кажется, меня немного занесло. Уж слишком болезненная тема. Слишком долго мне хотелось высказаться.

— Да ладно! Рано или поздно, все равно пришлось бы это услышать.

Они немного помолчали. Огонь постепенно умирал.

— Следующий пункт. Ты чересчур скрытен. Можно подумать, где-то на стороне ты ведешь совершенно другую жизнь, о которой никому ничего не известно. И так было, сколько я себя помню.

Люк замер, потрясенный. За всю свою жизнь он рассказал о Сне только однажды. Только одному человеку. И это стоило ему матери. Она поверила ему. Как и отец — Лаки. Оба отправились на поиски друг друга через проход, где когда-то разлучились. И больше не вернулись. Лаки и Люк судорожно цеплялись за призрачную надежду, уверяя себя, что родители все-таки соединились в какой-то уютной третьей вселенной, и в один прекрасный день все четверо окажутся вместе. Но, кроме них, ни одна живая душа не была посвящена в тайну. И оба воображали, будто сумели хорошо скрыть Сон от посторонних.

Но не от таких, как Элуин.

— Пожалуйста, пойми, — продолжала она, грустно улыбаясь, — когда ты здесь, ты в самом деле здесь. Ты умеешь заставить девушку почувствовать себя самой неповторимой во всем мире. Хотя бы на минуту. А потом… потом снова ускользаешь куда-то, в какое-то непонятное место.

Длинная пауза.

— Хотя я и не завидую твоей удачливости, все же признаю, что ревную тебя к той, другой жизни. Не хотела бы стать твоей женой и постоянно состязаться с кем-то или чем-то.

Еще одна пауза.

— Честно сказать, не желала бы такой участи ни одной женщине.

Люк коротко кивнул. Ее глаза настойчиво обшаривали его лицо.

Но он еще не был готов поделиться своей тайной. Даже с этой женщиной. Даже сегодня.

Элуин устало вздохнула.

— У меня остался только один пункт из списка, зато самый важный, — начала она, но тут же заколебалась, пристально разглядывая свои руки. — Трудно сказать, сколько раз я влюблялась в тебя. Но ты, похоже, так ни разу и не заметил.

А он еще думал, что на сегодня с него достаточно сюрпризов! И ничто уже не сможет его потрясти!

Теперь Элуин улыбалась, но в глазах стояли слезы.

— Помню, как в десять лет я рыдала по вечерам, пока не усну. Так хотелось быть твоей девушкой! Но тебе был нужен только приятель, так что я стала лучшим приятелем.

Тихий всхлип.

Люк протянул ей салфетку.

— Помнишь, когда нам было двенадцать, — шмыгнула она носом, — мы учились целоваться, как взрослые?

Улыбка и кивок.

— Два дня ушло, чтобы подначить тебя на этот небольшой эксперимент. Я думала, что умерла и попала на небо. А ты посчитал, что меняться слюнями уж очень противно.

Элуин громко высморкалась. Но даже при этом ухитрялась выглядеть очаровательной.

— От дальнейшего перечисления я тебя избавлю. Но все продолжалось, пока мы не переехали на ферму. Думала тогда, что мне не жить. А мать, откровенно говоря, облегченно вздохнула. Для несчастной любви нет лучшего лекарства, чем разлука.

Она поймала его взгляд. Удержала. Серо-зеленые глаза затуманились недоумением и благоговением.

— Иногда, глядя на тебя, Люк, я вижу того, прежнего, чудесного мальчишку. Временами застенчивого, временами любопытного, временами игривого. Он так отчаянно хочет, чтобы его любили, и в ответ готов на любые жертвы. И большую часть своей жизни я была в него влюблена.

Благоговение уступило место печали и боли. Недоумение оставалось.

— Но потом он куда-то ушел. Остался Люк очаровательный, или Люк умный, или просто Люк-счастливчик. С ним по-прежнему весело. По-прежнему легко. Его по-прежнему можно любить. Но больше как брата или приятеля. А может, мимолетного любовника.

Она глубоко вздохнула.

— И именно поэтому я, возможно, не выйду за тебя замуж. В нашем союзе будет больше ссор и слез, чем смеха и страсти. Я не принесу пользы ни тебе, ни людям, которые смотрят на меня как на Целительницу. Поэтому я, пожалуй, обойдусь парнем, который не будет прижимать меня к себе так крепко, как бы хотелось.

Обаятельная улыбка, притушенная преждевременной мудростью и печалью.

Люк наконец сообразил, что делать.

Обошел стол, сгреб подругу в охапку и сел, не выпуская из рук. Она уже плакала навзрыд. Горько. Предаваясь тоске. Добиваясь катарсиса, которого интуитивно ищут маленькие дети, но, взрослея, не могут достичь.

Люк нежно ворковал, гладил ее щеки, потихоньку укачивал. Слезы сменились икотой, потом вздохами, потом легким ровным дыханием сна.

И все это время Люк ощущал растущий душевный подъем. Элуин деспотична. И читает Люка, словно открытую книгу. Видит каждый недостаток, который он годами скрывал.

Она и Лаки видела. Непонятно как, но видела.

И все же он никоим образом, ни за что на свете не ощущал в душе и тени ревности. По крайней мере сейчас, когда наконец понял, с чего начать собственное исцеление.

Элуин пошевелилась и открыла глаза. Комнату освещали только слабые отблески почти погасших углей.

— Уже поздно. Мне нужно повидать Кандру, — пробормотала девушка, выпрямляясь.

— Конечно. Не возражаешь, если я тоже пойду?

Элуин мягко освободилась из объятий Люка и взъерошила его волосы.

Ответ ее лучистых глаз Люк истолковал как «да».

Лаки проснулся от едва слышного стука. Но все тут же стихло. Радиочасы показывали десять вечера. Генератор «белого» шума разбрызгивал по комнате успокаивающие звуки. Несколько часов назад он вершил свою обычную магию, погрузив Лаки в Сон гораздо раньше обычного. Во Сне он увидел почти всю сцену ужина Люка и Элуин.

Теперь не мешало бы все это обмозговать.

Постукиванье повторилось, едва слышное даже теперь, когда он бодрствовал.

Лаки выключил генератор и потянулся за халатом.

Кто это может быть, черт возьми?

Порядочно раздраженный, он рывком распахнул дверь.

У него была лучшая комната в кампусе. Одна-единственная на всем верхнем этаже ближайшего к лесу общежития. Дверь пожарного выхода у подножья лестницы надежно отмечала границу его личных владений, состоявших из комнаты, лестничной площадки и личной ванны. До того как Гривз отдал его первокурснику Лаки, этот «люкс» предназначался капитану команды по бейсболу.

Восседавший на верхней ступеньке Макалистер что-то царапал в маленькой, скрепленной спиралью записной книжке, положив ее на колено. При звуке открывающейся двери он нервно дернулся, запоздало пытаясь спрятать книжку.

Сердито:

— Какого дьявола тебе надо?

— Привет, Лаки.

Он все еще безуспешно и бессмысленно пытался спрятать книжку.

Лаки смотрел на него в упор. Пусть подергается.

— И?

— Я… я только хотел проверить, все ли у тебя в порядке.

Жалкая улыбочка.

— А что со мной может случиться? — осведомился Лаки, вскинув брови. — И с каких это пор тебе не наплевать, жив я или умер?

Жалкая улыбочка приобрела отчетливо злобный оттенок, прежде чем Макалистер успел взять себя в руки.

— Ректор Гривз просил меня время от времени… то есть… проверять, как ты тут.

Злобная ухмылка вернулась и на этот раз открыто.

— Думаю, он волнуется за тебя.

Какого черта? Сукин сын что-то замышляет, но что именно?

Вслух:

— Моя благодарность ректору.

Преувеличенно учтивый поклон.

— Можешь уведомить его, что я уже лег спать. Завтракать буду примерно около восьми, поскольку до одиннадцати у меня нет занятий. Если он или ты пожелаете присоединиться, буду очень рад.

Он повернулся и стал закрывать дверь.

— Заметано, Лаки.

Без всяких претензий на вежливость.

Сбегая по ступенькам, он бросил через плечо:

— Уда-а-чи!

Чистая издевка.

Лаки, хмурясь, захлопнул дверь. Насчет самого Макалистера он не беспокоился. Все знали, что он трус, даже его приятели, которые терпели его присутствие. Но, как большинство трусов, он обнаруживал свои истинные чувства только будучи уверенным в полной безнаказанности. Макалистер что-то знал, иначе не посмел бы злорадствовать.

Откуда ждать удара на этот раз?

Лаки чувствовал, что полностью застрахован от происков Гривза. Звонок Бартлеби и Сомсу сразу поставил его в разряд молодых людей, вполне подготовленных к управлению собственными делами. Они назначили встречу в понедельник, сразу после рождественского уик-энда. Теперь, когда дело начало раскручиваться, Гривз вряд ли сможет ему воспрепятствовать.

Звонок также на многое открыл студенту глаза. К удивлению Люка, его немедленно соединили с самим Джастином Сомсом. И Люк, объяснив свои намерения, снова поразился теплому приему.

— Что же сынок, — сказал Сомс, — я рад, что ты наконец готов принять на себя эту обязанность. Саймон, наверное, из лучших побуждений не вводил тебя в курс юридических формальностей. И это несколько осложняло нам жизнь, во всяком случае, последние годы. Мистер Гривз, вероятно, уже сообщил тебе следующее: ты должен незамедлительно принять несколько важных решений, касающихся пожертвования колледжу, а также твоего наследства и остальной части отцовского состояния. Уверен, что твой отец, благослови Господь его душу, будет спать спокойно, если сын примет непосредственное участие в распоряжениях.

Люку отчаянно хотелось спросить, сколько же денег задействовано во всей этой истории, но он из осторожности промолчал. Какова бы ни была сумма, ясно, как день: она куда больше, чем намекал Гривз все эти годы. Не менее ясно, что Гривз хотел удержать контроль над деньгами, причем на срок куда больший, чем полагалось по закону.

Все знали: Гривз жил крайне скромно. Почти аскетично. Вероятно, деньги ему требовались не для себя. Его жизнью был Святой Иуда, и поддерживать существование колледжа в эпоху экономической нестабильности стало для ректора предметом особой гордости. А возможно, и одержимостью. Если так, то старика еще можно понять. Почти.

Но последние слова Сомса перевернули все.

— О’кей, Лаки, счастливого Рождества. Утром в понедельник первым делом выну из хранилища отцовские бумаги. Готовься к многочасовому чтению. До чего же этот человек любил писать! До встречи.

И он повесил трубку.

Ректору Саймону Гривзу за многое придется ответить.

Люк пересек темную комнату и выглянул в окно. Ночь была безоблачной. Хотя не слишком холодной. Звезды, проплывая мимо Спящих, весело ему подмигивали. Такая погода должна продержаться до самого Рождества.

Он постоял у окна, чтобы унять гнев. Нужно взять себя в руки. Ведь он ни за что не проникнет в многоцветный гобелен последнего Сна, покуда нервы сжигает злоба. Значит, следует подождать.

Прошло десять минут. На небе проявилась дюжина новых звезд.

И Лаки постепенно успокоился.

Люк и Элуин скоро выйдут от Кандры. Как поступит девушка? Вполне возможно, она переночует в гостинице и притом одна. Элуин все еще колебалась. Люку никак нельзя обращать в свою пользу обычную неуверенность, слабость. Но если девушка придет к нему, приняв твердое решение, с открытым сердцем, Люк распахнет ей объятия. Однако Лаки не мог предсказать, каким будет ее приговор.

Потребность вмешаться была почти непреодолимой. Еще сегодняшним утром Лаки не стал бы колебаться. Но он принял близко к сердцу сказанное Элуин за ужином. При том, что намерения Лаки были самыми лучшими, все эти годы он пагубно влиял на Люка. Фермер может молиться о дожде, родитель может желать счастья ребенку, игрок может скрещивать пальцы на удачу, но никто из просителей не желает, чтобы удачи сыпались на него непрестанно и в невероятных количествах. Это серьезное испытание даже для самой сильной души.

Еще две звезды подмигнули Лаки. И тогда он решился. Ничего особенного Люку не сделается еще от одного поцелуя Фортуны, Этот последний, малый дар от Лаки вполне годится, чтобы отметить поворотный пункт в двух судьбах, которые были ему столь дороги. Лаки знал: то, что Элуин любила так горячо, на самом деле — часть Люка, часть, которая, вне всякого сомнения, сильно напоминала Лаки, но не была его сутью. Счастье Люка — это счастье Лаки. Так было, есть и будет.

Он сбросил халат и лег. Нет смысла заводить будильник. У него полно времени, чтобы восстановиться. Завтра он посетит единственное на этот день занятие, соберет снаряжение и отправится в холмы. С Гривзом и его махинациями разберется позже.

Потом Лаки вошел в Сплетение. Сплетение оказалось умеренно сложным, если, разумеется, оценка была правильной. Восстановление, скорее всего, будет стоить двух часов бессознательного состояния, и дело сделано! Он не станет никого принуждать: совесть никогда такого не позволит, — но постарается дать химии секса все возможные шансы на существование. Законы теории вероятности можно немного подправить, но вряд ли стоит ломать.

Кто способен измерить глубину женской прихоти? Говорите, что хотите, по поводу романтики: женщины — существа куда более упрямые и своевольные, чем мужчины, если речь идет о долгосрочных отношениях. Говорите, что хотите, по поводу генетической привлекательности, но женщины всех форм и видов соединяются с мужчинами по собственным, недоступным последним причинам. Говорите, что хотите, по поводу произвольности решений, принятых в последнюю минуту, — неумолимость потребности лежит в основе большинства связей между женщиной и мужчиной.

И хотя Лаки достаточно хорошо это понимал, его романтическая душа на каком-то уровне отказывалась так жестко и бестактно выступать в роли сводника.

Но Лаки вошел в Сплетение. Сплетение прихотей и капризов.

Люк сидел у окна. Окно из свинцового стекла служило рамой для далеких гор. К западу, на фоне темного неба едва различались гигантские глыбы песчаника, слегка мерцающие в сероватых отблесках раннего рассвета.

Местные называли их Спящими. Ничем не выдающаяся парочка огромных каменных кочек, выросших вдоль ничем не выдающегося отрезка Восточных Гор. А между ними — неровная извилистая борозда. Перевал Спящих. Довольно легкий трехчасовой подъем с окраины деревни — и ты на перевале, откуда ничего особенного не видать и некуда особенно идти, разве что одолевать милю за милей неровной, поросшей щетинистым кустарником местности, тянущейся до дальнего склона. Самое что ни на есть подходящее место рождения для Люка Столяра, профессионального краснодеревщика и выдающегося мечтателя.

Люк смотрел на горы не с такой вышины, как Лаки, да и находился в полумиле дальше к северу, чем Лаки. Дом стоял на реке как раз пониже водопада, чтобы лесопилка могла забирать воду для колеса. В мире Лаки природа давно уже была покорена. Река, бегущая вдоль шоссе, например, была загнана в дренажную трубу. К счастью для романтической души Люка, он ничего не знал о подобных преобразованиях.

— Ты рано проснулся.

Элуин подошла сзади и положила руки ему на плечи. Она замерзла и накинула халат Люка, но не позаботилась его запахнуть, ничуть не стыдясь собственной наготы. Ничего не скажешь, здорово же он расстроился, если, вскочив с постели час назад, машинально натянул нарядный гостевой халат!

Он накрыл ее ладонь своей, легонько сжал. И только тогда она заметила его блеклый взгляд.

— Выглядишь так, словно только что потерял лучшего друга.

— Может, так оно и есть, — пробормотал он туманно.

— Ну, если вообразил, будто потерял друга во мне, можешь не волноваться, — заверила она, чмокнув его в макушку. — Это тот дом, где я хочу быть. Именно здесь. С тобой. Прямо сейчас.

— Спасибо.

Она уселась рядом на скамью и наконец соизволила закутаться в халат: из окна сильно дуло. Положила его руки себе на колени.

— Итак, ты готов обсудить эту тему.

— Наверное, придется. Я в долгу перед тобой… и перед кое-кем еще, — с грустной улыбкой признался Люк. — Жаль, что прошлой ночью не смог поговорить с тобой более откровенно.

— Мы и так перебрали кучу тем. Куда уж больше!

Он снова уставился в окно.

— Многое из того, что я должен рассказать, покажется тебе совершенно бредовым. Боюсь, ты примешь меня за безумца.

— А ты попробуй.

Люк продолжал пялиться в окно, словно завороженный Спящими. Элуин терпеливо ждала. Наконец он заговорил — мягко, почти отвлеченно.

— А если я признаюсь, что мои отец с матерью родились в другом Мире? Месте, поразительно похожем на это: те же горы и реки… и все же, совершенно ином месте. Там гораздо больше народа… Шестирядные дороги, прекрасно вымощенные, а по ним мчатся машины, которые могут доставить тебя отсюда в город всего за несколько часов. А другие машины способны летать не только между городами, но и через океаны… Есть и машины, которые запоминают все на свете и говорят с другими машинами, чтобы помочь тебе получить сведения даже с другого конца света.

Он резко повернулся к ней. Окинул взглядом — отчасти молящим, отчасти вызывающим. Но Элуин серьезно кивнула:

— Люк, я читала «Целебник» твоей матушки. Я помню ее странный акцент. Видела одежду, которую она хранила с того времени, когда впервые привела тебя в деревню, ее украшения, невероятно искусной работы, и крохотные часы на запястье… И мне легче поверить, что ты пришел из того другого мира, чем неуклюжим сказкам, которые она плела, когда наконец усвоила наш язык.

Полуулыбка.

— Ну что же, это уже начало. И не такое плохое. Но я все еще не подверг окончательному испытанию твою доверчивость.

Он снова отвернулся к окну.

— Мой отец был кем-то вроде ученого. Он исследовал пути прохождения звезд по небу и движение планет вокруг Солнца. И хотя люди уже успели получить невероятное количество сведений обо всех этих вещах, он считал, что узнал нечто совершенно новое. По его теории, где-то должен существовать еще один мир, подобный нашему, а также есть места и определенные периоды времени, когда ты можешь пройти из одного мира в другой. Вероятнее всего, эти периоды времени наступают, когда Солнце и Земля выстраиваются определенным образом, как, например, в самый длинный день года или самую длинную ночь.

— То есть дни летнего и зимнего солнцестояния, или зимнего и летнего равноденствия. Завтра, например.

— Именно. Но самое сложное — найти подходящее место. Моя мать разработала лучший метод поисков. Вернее, сразу два. — Люк отнял руку, чуть повернулся и многозначительно поднял палец: — Во-первых, нужно найти места, где люди затрудняются правильно измерить землю. Видишь ли, вокруг таких мест, то есть ворот в другие миры, действительность как бы немного искажена, и поэтому, промеряя расстояние несколько раз, никогда не получишь одинакового результата. Далее, важно определить места, где в дни солнцестояний бывает какая-то странная погода. Вообрази, что может произойти, когда между двумя мирами открывается дыра, причем в одном мире погода теплая и солнечная, а в другом — бушует метель. Буме — и посреди солнечного дня начинается снежная буря! Бывает и хуже, особенно если ты специально выискиваешь странности, поскольку даже жаркий влажный и холодный сухой воздух могут, смешавшись, привести к неприятностям.

— Итак, твои родители нашли место, отвечающее обоим критериям, и это где-то здесь неподалеку.

— Верно! — кивнул он, показывая на Спящих, но мгновенное оживление увяло, и взгляд снова помрачнел.

— Они пришли сюда в канун зимнего равноденствия, когда мать была на. сносях и дохаживала последние дни. Ну, ты помнишь, какая она была. Собственно говоря, если отец собирался искать выход в другой мир на горном перевале в день зимнего равноденствия, то и мать была не из тех, кто покорно останется в гостинице ждать мужа. Поэтому она отправилась с ним. В пути их внезапно настигла метель.

Люк зажмурился.

— В деревне знают, что через два дня она сумела спуститься сюда, полузамерзшая, с новорожденным на руках. Позже она рассказывала, что они с отцом потеряли друг друга, а потом у нее начались схватки. Но, разумеется, ни словом не обмолвилась, что оказалась не в своем мире.

Настала очередь Элуин пристально рассматривать Спящих.

— Всему этому вполне можно поверить. Но готова побиться об заклад, что самое невероятное еще впереди.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал запястье.

— Ты поистине необыкновенная женщина.

Элуин расплылась в улыбке, показав хорошенькие ямочки.

— Сколько я себя помню, мне снился этот Сон, — продолжал Люк.

— Собственно говоря, я называю его Сном с большой буквы. Он гораздо более живой и реальный, чем сновидения. И всегда об одном и том же человеке.

— Человеке?

— Да. Этот парень очень на меня похож… и в то же время совершенно другой. Во сне я делю с ним его подлинную жизнь, а он — со мной. По крайней мере, так я понял из Сна. Он живет в том мире, из которого пришли мои родители, и зовут его Лаки, что значит «удачливый, счастливчик».

— Как интересно!

— Да, и знаешь что? История рождения Лаки ничем не отличается от моей. Его родители поднялись на перевал, попали в метель, только на этот раз вниз спустился отец с крошечным сыном на руках. Утверждал, что жена отдала ему ребенка, попросив перепеленать и закрыть своим телом от жестокого ветра. Снег бил в лицо с такой силой, что в двух шагах ничего не было видно. Они нашли убежище в крохотной пещерке, жену он так больше и не увидел. Два дня он якобы лихорадочно разыскивал ее и, наконец, опасаясь за жизнь ребенка, решил спуститься на равнину.

— И ему поверили?

— Судя по показаниям свидетелей, все были глубоко убеждены в их искренней взаимной любви.

Элуин принялась изучать свои руки.

— До чего замечательно!

— Ты права, — кивнул Люк и, покачав головой, пояснил: — В детстве все кажется новым и необычным. Ты не понимаешь, что столкнулся с неординарным явлением, пока не усвоишь, какие события — обыденные для окружающих. Только в пять лет я сообразил, насколько удивителен мой Сон. И сразу же рассказал о нем матери.

— А Лаки — отцу.

Девушка снова просияла своими ямочками, зная, что попала в точку.

— Тогда мать и поведала мне о том, что произошло, хотя ее воспоминания, прямо скажем, были немного путаными. Родить ребенка без всякой помощи, в зимнюю вьюгу и тут же потерять мужа — испытание весьма нелегкое, даже для самой волевой женщины. Кроме того, в зоне прохода между мирами бушуют вихревые потоки, поэтому не всегда ясно, в каком именно мире ты находишься в данный момент, и подобные вещи могут сбить с толку. В одном варианте она родила и отдала ребенка мужу. В другом — родила и позвала мужа, который так и не ответил.

— Значит, вы близнецы?

— Вполне возможно. Мать не могла сказать точно, носила ли она близнецов, но ты помнишь, какой она была большой и сильной.

— И в следующее солнцестояние твои родители попытались воссоединиться. Надеюсь, им это удалось?

— Не знаю. Отец Лаки исчез, когда сыну было пять с половиной лет, примерно в то же время, когда пропала мать. На перевале в тот день разразилась небывалой силы гроза, причем в обоих мирах.

Люк едва сдержал слезы и, шмыгнув носом, признался:

— Знаешь, нам с Лаки ужасно хочется верить, что они все еще живы и вместе… где-то там.

— Возможно, в каком-то третьем мире?

— Ну да. Если есть два, почему не может быть третьего? Или миллионного?

— В самом деле, почему?

Несколько минут они сидели молча, держась за руки.

— А чем занимается твой Лаки? Тоже столяр?

— Ну уж нет, — улыбнулся Люк. — Он все еще ходит в школу.

— Все еще?

— В его мире это вполне обычная вещь. Там нужно и можно многому учиться, если, разумеется, есть желание. Лаки изучает те науки, которые когда-то изучал наш отец. Например, законы движения планет. И теорию вероятности.

— Теорию вероятности?

— Это такая штука, напоминает игру. Очевидно, наш отец — до исчезновения, конечно — успел выиграть целое состояние. У него был настоящий талант. Думаю, именно завихрение вероятностей вокруг прохода каким-то образом обострило его способности, точно так же, как и связало нас с Лаки. Отец оставил достаточно денег, чтобы Лаки приняли в школу, заботились и обучали…

— Значит, Лаки интересуют азартные игры.

Люк неловко поежился, предвидя, что дальнейшие объяснения будут не из приятных.

— Не совсем.

Он не мог заставить себя взглянуть ей в глаза.

Она молча наблюдала за ним. По мнению Люка, наблюдение длилось чересчур долго.

— М-м-м… рискуя испортить идеальную репутацию провидицы, все же попытаюсь высказать совершенно нелепую догадку… Скажи, имеет ли Лаки какое-то отношение к твоей невероятной удачливости?

Черт, опять она бьет наповал.

— Он называет это Сплетением. Такая штука… не совсем понятная мне, но все, что он способен сделать в своем мире, влияет на то, что происходит в моем. Представления не имею, как именно это срабатывает, но потом он каждый раз долго приходит в себя.

Люк по-прежнему не мог смотреть ей в глаза.

— Чаще всего это всякие пустяки, вроде того, что мяч должен упасть строго по одну сторону от черты, и тогда ты выигрываешь, или по другую, но тогда ты проигрываешь. Или кто-то мысленно подбрасывает монетку и решает дать заказ именно тебе, а не кому-то другому…

Элуин продолжала спокойно созерцать его. Потом так же спокойно отняла руку.

— Или какой-то деревенской девчонке, которую ты едва знаешь, неожиданно взбредет в голову залезть к тебе в постель?

По ее внезапно лишившемуся всяких эмоций голосу было трудно что-то понять.

Робко:

— Д-да.

— Или старый друг ни с того ни с сего вдруг решит нанести тебе визит? Или, может, решится еще кое на что?

Насчет второго Люк не был особенно уверен, но мог предположить, что именно проделал Лаки прошлой ночью.

Потерянно:

— Да.

Она в упор уставилась на него. Лицо непроницаемое, глаза — как два кинжала.

— Прослушай, Элуин, я…

Она повелительным жестом подняла руку.

— Брось. Можешь не разглагольствовать. Я сделала то, что сделала. По своей воле. И если получила тычок-другой… что ж, я знала, на что иду. — Она по-прежнему не сводила с него взгляда. — И вовсе не это меня беспокоит.

Удивленно:

— Разве нет?

Элуин подалась вперед, ожидая, пока он наконец посмотрит ей в глаза.

— Итак, что ты собираешься сделать взамен?

— Ты о чем?

— Для своего лесного духа. Для парня, который рассыпает у твоих ног волшебные дары, хотя каждый раз при этом долго приходит в себя. Чем ты ему отплатил?

Люк заерзал, отчаянно желая отвести взгляд, пялиться, куда угодно, только не в эти пронизывающие серо-зеленые глаза.

— Ну… я… то есть…

— Попробую предположить еще раз. Ему позволено наблюдать. Занять место в зрительном зале и любоваться Люком, его завоеваниями и идиллическими развлечениями.

Ответа ей не требовалось. Достаточно было увидеть лицо Люка.

— Однако это вполне справедливо, потому что ты имеешь полное право подглядывать, как развлекается он. Скажи, Люк, а Лаки часто делит с тобой свои забавы?

— Нет. Говоря по правде, до сих пор жизнь у него была весьма скверной.

— И тебе никогда не приходило в голову, что и ему, возможно, не помешало бы немного помощи с твоей стороны? Что и ты, вероятно, обязан ему хотя бы чем-нибудь?

Грустно, покаянно:

— Нет, признаюсь, я как-то не думал об этом.

Беспомощное пожатие плеч:

— Мы всегда были друг для друга именно тем, кем были. И никак иначе.

Элуин откинулась назад. Наставительно-строгое выражение лица изменилось на задумчивое.

— Прошлой ночью я несколько отклонилась от цели. Сказала, что ты чувствуешь себя незавершенным, потому что тебе не хватает тех шрамов и разочарований, которые день за днем накапливаются у других. Это отчасти верно, но только сейчас я поняла, в чем главная причина. Думаю, пришла пора платить по счетам.

Взгляд Люка из покаянного снова стал унылым.

— Ты права, — пробормотал он, смаргивая непрошеные слезы. — Теперь ты знаешь, почему мне всю жизнь везло.

Глубокий вздох:

— И даже знаешь имя парня, в которого влюблена по-настоящему.

Растерянный взгляд Элуин. Утвердительный кивок Люка.

— Но худшее еще впереди. Сейчас объясню. Когда живешь с чем-то всю свою жизнь, не замечаешь этого, пока оно не исчезает. Я всегда предполагал, что мы с Лаки можем ощущать присутствие друг друга только тогда, когда один спит, а другой бодрствует. Но несколько часов назад я проснулся от кошмара. Думал, что задохнусь. Правда, тут же сообразил: это переживания не мои, а Лаки. С тех пор мне не удается почувствовать его ни во сне, ни наяву. Впервые в моей жизни его здесь нет. И я боюсь.

Элуин коснулась своих губ, неожиданно осознав весь ужас сказанного. Вот и еще одно. Нечто недоступное ее искусству Целительницы.

— Утром ты заметила, что я выгляжу так, словно потерял лучшего друга. Это верно. И сейчас слишком поздно платить ему за все, что он сделал для меня.

Лаки барахтался в море ваты. Она забивала его глаза, уши, наполняла рот отвратительной сухостью, смягчить которую не было ни сил, ни возможности. Какой-то невежественный демон попытался напихать ваты ему в мозг, забив ершиком для прочистки труб пушистые шарики прямо в ноздри, но, не довершив работу, ушел на перекур.

Ему хотелось стереть эту гадость с лица, но руки отказывались двигаться. Нахлынувшая паника спалила часть ваты. Усилием воли Лаки вынудил себя расслабиться. Добиться некоторого подобия спокойствия.

Думай, черт возьми! Как я попал сюда?

Последним счастливым воспоминанием была сцена из Сна. О нагой Элуин, свернувшейся калачиком в объятиях Люка. О почти детском удовлетворении, разлившемся по ее прекрасному лицу. Потом Люк тоже задремал, и занавес опустился.

Да, это действительно было здорово.

Потом… потом… в дверь вроде бы стучали. Или нет?

Трудно сказать.

Он снова заснул.

Потом какой-то шорох.

Кто-то пробрался в его комнату.

В крови взыграл адреналин, но прежде чем он успел шелохнуться, лицо накрыла тряпка. Он знал этот лабораторный запах. Хлороформ.

Лаки попытался вырваться, вдохнуть воздуха, но тут же обмяк.

И пустота.

Какой-то посторонний гул постепенно преобразовался в неясное бормотание, из которого выделились отдельные слова. Вата в ушах постепенно испарялась. Тон разговора был уже вполне ясен: посетители, беседующие у постели спящего пациента. Лаки старательно играл свою роль в драме, надеясь, что и владельцы голосов не подкачают.

— …Пытался, насколько мог, быть ему отцом. Но вы знаете, как с ним бывает тяжело.

Это, конечно, Гривз.

— Уверена, вы желали ему добра.

Энджи. Всего лишь чуточку более искренне, чем произнес бы эти слова сам Лаки.

— Больше всего меня начали тревожить постоянные смены настроения. Сейчас он подавлен, а через секунду — возбужден. Депрессия сменяется агрессивностью. Видели, в кого он превратился, когда выходил вчера из моего кабинета?

Вчера. Всего лишь вчера. Хотя, судя по тому, как ему паршиво, вполне можно предположить, что он валяется тут целую вечность.

Неохотно:

— Д-да, он казался более развязным, чем обычно. Мы все это заметили.

Вдохновленный Гривз окончательно разошелся:

— А потом он стал бросать совершенно параноидальные обвинения. Должен сказать, его недоверие ранило меня в самое сердце. И это после всего, что я для него сделал! После всего, что мы в Святом Иуде сделали для него.

Молчание.

— Подозреваю, что он занялся самолечением, когда больше не смог контролировать смену настроения, — продолжал Гривз. — Почти все, что мы нашли в его комнате, — это наркотики. Мы так и не узнали, сколько фенобарбитала он принял прошлой ночью, но анализ крови показал опасный уровень.

Сожалеющее прицокиванье языком.

— Хорошо еще, что Макалистер и пара его приятелей по общежитию решили проследить, какой образ жизни ведет их товарищ. Тогда и выяснилось: он спит целыми днями и ночами. Мы рисковали потерять способного студента.

Первая ошибка.

— Но имеем ли мы право держать его связанным и под замком?

Снова Энджи. Если у нее и возникли какие-то сомнения, она слишком умна и осмотрительна, чтобы обсуждать их с Гривзом. Но и подавить материнские инстинкты тоже не сумела.

— Мальчик никогда не был склонен к насилию.

— Энджи, дорогая, вы должны помнить, о чем говорится в программе перевоспитания детей, злоупотребляющих наркотическими веществами. Как только они встали на эту дорожку, приходится проявлять твердость. В противном случае вы только толкаете их на путь дальнейшего саморазрушения. Кроме того, мы продержим его в таком состоянии всего лишь до завтра.

Завтра? А что будет завтра?

— Похоже, он приходит в себя.

Лаки, должно быть, нахмурился или дернул носом, когда она смотрела в его сторону.

Что ж, время второго акта.

Он издал соответствующие звуки пробуждения в голливудском стиле. Открыл глаза.

Солнце как раз садилось далеко к югу от Спящих. Почти как во время солнцестояния. Впрочем, сейчас это вряд ли имеет значение.

Энджи, встревоженно улыбаясь, наклонилась над ним. В лицо Лаки лезла дурацкая маленькая медсестринская шапочка, из тех, которые теперь уже никто не носит. Ну да, конечно, она же еще и ночная сиделка в лазарете. В маленьких частных школах весь персонал выполняет две-три обязанности, словно стараясь всячески оправдать скромное повышение жалованья. Ее муж служил ночным сторожем: в подвальном этаже у них была маленькая квартирка. Когда-то он был звездой бейсбола, но слава его скоро угасла. Неудачник люто ненавидел Лаки.

— Как ты себя чувствуешь, Лаки?

Искреннее участие.

На заднем фоне нетерпеливо пофыркивал Гривз.

К своему удивлению, Лаки обнаружил, что. может говорить, пусть и не слишком внятно. Вата во рту потихоньку растворилась. Осталось только ощущение, что там переночевал невероятно неряшливый верблюд.

— Немного кружится голова, — прокаркал он. — Воды, если можно.

Энджи метнулась в ванную, молниеносно вернулась с кувшином и стаканом. Люк благодарно осушил его, ухитрившись при этом почти ничего не пролить.

Комната постепенно приобрела знакомые очертания и оказалась одним из изоляторов в конце коридора. Единственная комната с зарешеченными окнами и замком, который нельзя открыть изнутри. Студенты называли ее одиночкой.

— Спасибо Энджи, — лицемерно поблагодарил Гривз. — А теперь позвольте мне поговорить с мальчиком.

Она отступила к двери ванной, явно не собираясь уходить. Гривз вызверился на нее, но Энджи стояла насмерть. Поняв, что не переупрямит женщину, Гривз пожал плечами.

— Ну, Лаки, похоже, на этот раз ты слишком далеко зашел, понадеявшись на удачу.

Значит, он в присутствии Энджи решил говорить обиняками. Но Лаки уже успел разгадать его намерения. С таким же успехом ректор мог толковать со стенкой.

— Вчера я пытался дать тебе отеческое наставление, но, боюсь, ты слишком молод и горяч, чтобы слушать. Разумеется, и я был недостаточно терпелив.

Молчание.

— Сам понимаешь, мы можем удержать тебя от худшего. Но прежде ты должен признать, что нуждаешься в помощи, иначе мы вряд ли сумеем тебе помочь. Сотрудничество и совместные усилия всегда лучше принуждения.

Равнодушный взгляд в потолок.

Ректор кипел от злости, и Энджи пришлось поспешно выступить вперед, чтобы он не набросился на беспомощного Лаки.

— Ну, молодой человек, ситуация такова: завтра утром вас осмотрят два доктора, которые, я уверен, придут к очевидному соглашению и подпишут необходимые бумаги. Мой брат разработал весьма эффективную программу реабилитации наркоманов. Уж он-то сумеет тебе помочь.

Улыбка лишенная всякого тепла.

— А теперь предлагаю опомниться и хорошенько подумать, какой ты хочешь видеть свою жизнь в обозримом будущем. И учти, выбор у тебя крайне ограничен.

С этими словами он устремился к двери и яростно дернул ручку. К сожалению, драматический эффект был несколько испорчен: дверь оказалась запертой. Пришлось ждать, пока Энджи позвонит мужу и попросит их выпустить.

Лаки был в отчаянном положении. Мало того, что его привязали к кровати, выставили наркоманом, ловко подстроив ложное обвинение, так еще через несколько часов упекут в самую ужасную из всех возможных тюрем. Там его могут держать бесконечно, одурманив какой-нибудь пакостью, и при этом читать лицемерные проповеди о вреде наркотиков. И каждое унижение, каждая пытка будут применяться исключительно Для-Его-же-Пользы.

Ну а Гривз тем временем будет безраздельно распоряжаться богатством, которое оставил сыну Джон Сайте.

Плана у Лаки не было. Умолять Энджи смысла не имело. Даже если он сумеет ее сломить, злобный муженек ни за что не выпустит жертву из здания. Парень в ловушке.

Люк проснулся в темной комнате. Последнее, что он помнил, перед тем как заснуть, была Элуин, растиравшая ему виски и что-то тихо напевавшая.

Он стал было уверять, что никогда не спит днем, и, уж конечно, не сегодня, но она одним взмахом руки отмела его возражения.

— Ты уверяешь, что он еще жив. Значит, ты должен узнать, что с ним случилось. И конец дискуссии.

Девушка занавесила окно одеялом, помогла ему раздеться, а потом наградила таким расслабляющим массажем, какого ему в жизни не доводилось испытывать.

Люк с трудом поднялся, спотыкаясь, пересек комнату, сорвал одеяло. Ночь. Вернее, начало вечера, судя по количеству пешеходов и приглушенным звукам, доносившимся со стороны гостиницы. Приглушенным. С неба падал снежок, несильный, но равномерный.

Он зажег свет. К халату была пришпилена записка.

«Пошла проверить, как там Кандра. Скоро вернусь. Люблю».

Подписи не было, да и к чему?

Он хотел поговорить с Элуин о Лаки, но это не к спеху. Опасения Элуин относительно тяжелых родов Кандры подтверждались с каждым новым посещением.

День выдался чертовски суматошным. Элуин нежная, любящая превратилась в Элуин безжалостного погонялу. Люк хотел одного: свернуться калачиком в постели и скорбеть о потере родственной души, но она ничего не желала слышать. Он обязан поговорить с Керив, он обязан поговорить с Керисом, и немедленно. Слишком долго он заставил их дожидаться ответа.

Подруга смягчилась ровно настолько, чтобы позволить ему наскоро принять душ и позавтракать.

Керив была в магазинчике. Стирала пыль с товара и с присущей ей аккуратностью раскладывала новые образцы.

— Доброе утро, Люк. Хорошо спал?

Полушутливая улыбка. Она всегда говорила так, когда знала, что ночь он провел не один. И если даже и ревновала, то очень умело это скрывала.

— Доброе утро. Мне нужно поговорить с тобой.

Керив чутко уловила его тон. Поджатые губы, вскинутые брови, задумчивый кивок. Кажется, она уже знала, о чем пойдет речь. Поэтому спокойно отложила метелку и составила вместе два стула, что, по ее суждению, обеспечивало нужную степень близости.

— Ладно, выкладывай.

Люк был полон решимости не мямлить и не увиливать. Прежде всего он не желал выслушивать очередную нотацию от Элуин. Но понимал также, что некрасиво водить Керив за нос.

— Я.люблю тебя, Керив. Но жениться не хочу.

Пауза.

— Честно говоря, вряд ли сейчас из меня выйдет достойный муж для кого бы то ни было… но я постараюсь исправиться.

Снова холодный кивок.

— Спасибо, Люк. Я тоже тебя люблю. И должна признать, давно уже ожидала услышать нечто в этом роде. Ничего, все в порядке.

Она похлопала его по коленке.

— Знаешь, я действительно рада, что у вас с Элуин все получилось. Она действительно нуждается в тебе.

Голова Люка пошла кругом. Неужели все, буквально все знают о его жизни больше, чем он сам?

— Не уверен, что у нас так уж все получилось. Она продолжает объяснять мне все мои недостатки.

Небрежный взмах рукой:

— Кто лучше ее может это сделать?

Керив глянула ему в глаза. Строго. Хотя губы улыбались.

— И насколько она точна?

Люк, в свою очередь, улыбнулся и отвел взгляд.

— Должен признать, почти всегда попадает в яблочко. Похоже, весь вчерашний день я постоянно получал уроки скромности, причем из различных источников.

Он попытался не думать о Лаки.

— Скромность полезна для души. Постарайся к этому привыкнуть.

Улыбка не дрогнула, но словно немного ужесточилась.

«Ладно, я этого ожидал».

— Мне просто хочется, чтобы ты знала: мы расстаемся не из-за Элуин. И сказал тебе чистую правду: не думаю, что стану хорошим мужем и для нее!

— Ну так стань хорошим.

Теперь раздражение ощущалось еще отчетливее. Люк изумленно уставился на девушку. Керив взяла его руку, чтобы смягчить удар.

— Люк, ты чудесный парень. Но не всегда будешь оставаться центром Вселенной.

Для пущей убедительности она встряхнула его руку.

— Элуин любит тебя, Люк, всегда любила. Похоже, это знают все, кроме тебя. И теперь она нуждается в тебе или, по крайней мере, в том человеке, которым ты можешь стать.

Люк кивнул. Снова кивнул. Ему пора повзрослеть. И больше тут сказать нечего.

Керив подошла к нему и обняла, сначала нежно, потом почти свирепо. Он ответил тем же. Она прижалась к нему щекой. Мокрой щекой.

— Ты, конечно, уже решил идти к отцу, но дай мне поговорить с ним первой.

Щекой она ощутила его кивок.

Снег хлестал в окна: очевидно, ветер усиливался. Может, стоит поискать Элуин?

Достаточно ли тепло она одета?

Из раздумья его вывел голос Кериса:

— Заходи, сынок.

Несмотря на уже поседевшие виски, он все еще полон энергии.

Керис похлопал по стулу, стоявшему рядом с конторкой, на кото-, рой уже ожидали небольшая стопка счетных книг и заполненный цифрами листок бумаги.

— Простите за Керив, сэр, — пробормотал он, садясь.

— Не стоит волноваться, — отмахнулся Керис. — Поверь, она скоро утешится.

И, подавшись вперед, заговорщически подмигнул:

— Между нами говоря, я насчитал не меньше троих, которые ждут не дождутся, пока ты уберешься с их дороги. Ей понравится стать королевой бала, хоть и ненадолго. К сожалению, я примерно знаю, кто станет моим будущим зятем. Редкостный зануда, хуже чирья в заднице, но Керив скоро сделает из него человека, не сомневайся.

Люк и не думал сомневаться. Керису можно доверять. Он прекрасный знаток человеческой натуры. Не говоря уже о том, что еще и любящий отец. На душе стало полегче.

— Ты пришел вовремя. Твоя мать просила меня поговорить с тобой в двадцать первый день твоего рождения, который, как я припоминаю, будет завтра.

Керис принялся перечислять имущество, которое сохранял для Люка все эти годы. Прежде всего деньги. Мать оставила изрядную сумму, несмотря на низкие доходы Целителей. Все записано в самой маленькой счетной книге. Его ученическое жалованье, тщательно подытоженное в другой книге, положено в банк. Чуть большее жалованье, которое он стал получать с восемнадцати лет, скрупулезно занесено в ту же самую книгу. Доля прибыли от новых изделий, предложенных Люком, также старательно отражена в третьей книге. С каждой новой строчкой Люк ощущал, как растет его состояние. Общий итог ошеломлял. Бережливый человек мог прожить на такие деньги десяток лет, не ударив пальцем о палец.

— Сэр, вы ничего мне не должны. В конце концов, я был всего лишь подмастерьем.

— И чертовски хорошим, я бы сказал, — благожелательно улыбнулся Керис.

— Но вы взяли меня к себе и воспитывали как собственного сына. И я наверняка должен вам что-то за еду, одежду и кров.

— Ты делал свою долю работы, и нужно заметить, немалую. Ты был хорошим мальчиком и прекрасным компаньоном. Вполне достаточная плата.

Снова благожелательная улыбка. Керис, очевидно, был очень доволен собой.

Люк поколебался. Но мысль об очередной нотации Элуин перевесила.

— Я искренне ценю ваше великодушие, сэр. Трудно высказать, как я вам благодарен. Знаю, вы ожидаете, что я стану вашим партнером. И поэтому на душе моей тяжело. Но я должен сказать правду.

Керис ответил ободряющим взглядом.

— Сэр, я чувствую, что нуждаюсь в чем-то вроде отпуска, перед тем как приняться за дело. Я хочу путешествовать. Очень хочу. Не знаю зачем. Может, для того, чтобы немного повзрослеть. Не могу представить никого другого, с кем хотел бы работать все последующие годы, но просто не готов начать прямо сейчас.

— У-у-ф! — с преувеличенной досадой выдохнул Керис. — И это все? Я уж боялся, что ты собираешься податься в конкуренты и открыть магазин на другой стороне улицы!

Похоже, он и в самом деле почувствовал облегчение!

— Впрочем, даже если и так, вряд ли я имею право тебя осуждать. Ты бы в два счета заткнул меня за пояс. — И, хлопнув Люка по плечу, добавил: — Хочешь погулять? Можешь начинать прямо с завтрашнего дня. Ты и раньше в свой день рождения уходил в горы. Черт, да иди прямо сейчас. Товара у нас хоть отбавляй, к тому же я и сам подумывал закрыть мастерскую на праздники зимнего равноденствия.

Очередная приветливая улыбка.

— Если будешь готов вернуться к работе — в следующем месяце, в будущем году, когда угодно, — мы будем здесь на месте ждать тебя.

Люк взял руку старика в свои.

— Спасибо, сэр, — пробормотал он, борясь со слезами.

Керис что-то пробурчал, сделав вид, будто выравнивает стопку книг, и резко сменил тему:

— Керив сказала, что теперь вы с Элуин вместе. Давно пора, черт побери, если хочешь знать. Повезло тебе! Впрочем, ты всегда был везунчиком.

— Вы так великодушны, сэр, и не держите на меня зла…

Керис мгновенно стал серьезным.

— Сынок, давай посмотрим на вещи с другой точки зрения. Я вижу, сколь упорно ты стараешься стать взрослым. Сегодня ты вел себя по отношению к Керив и ко мне как порядочный человек. Ты всерьез заботишься о своем будущем. Но настала пора подумать и о той общине, которая заботилась о тебе всю твою жизнь. Пора взять на себя свою долю обязанностей.

Задумчиво:

— Время от времени в наших местах появляется женщина с воистину широкой душой. Такой была твоя мать, Джиллиан. Такова и Элуин. И неудивительно, что обеих тянуло к Целительству. — Он грустно взглянул на Люка. — Это занятие отнимает очень много сил и крайне важно для общины. Люди платят Целителю, они безмерно благодарны ему за помощь, но часто этого не хватает для поддержания редкого дара. Целитель сгорает молодым, если рядом с ним нет надежного умного друга.

Люк вспомнил сверкающие серо-зеленые глаза, затуманенные преждевременной печалью.

— Нравится тебе или нет, но ты — лучший спутник Элуин. Ты хороший человек, но этого недостаточно. Союз с Элуин потребует от тебя громадного напряжения сил, большой душевной работы. Только не робей.

Керис сжал его руку и улыбнулся.

— Путешествуй, сколько хочешь, броди по разным местам, смотри на мир. И береги себя, чтобы оказаться достаточно сильным для тех, кому надо подставить плечо. А потом тащи свою задницу обратно и женись на своей избраннице. Клянусь, что после этого твоей удачливости хватит на всю вашу совместную жизнь.

Грустные размышления Люка оборвал порыв ледяного ветра, принесший с собой снежный вихрь. На улице похолодало еще больше.

Элуин с усилием захлопнула дверь, стряхнула снег и принялась разматывать шарф и расстегивать плащ. Люк подскочил, чтобы помочь, и, обняв ее, прижал к себе. Элуин дрожала в ознобе.

— Ах, как хорошо. Может, стоит время от времени выходить из дома, а потом возвращаться.

Она почти жадно поцеловала его. Он сжал ее подбородок, провел по щеке пальцем.

— Как там Кандра?

— Не слишком хорошо, но пока держится.

Она сунула замерзшие руки ему под рубашку и лукаво усмехнулась, когда он подпрыгнул.

— Малыш еще не родился, а уже озорничает, — объявила она, но тут же встревоженно нахмурилась. — Если ребенок не появится на свет сам, мне придется вмешаться, а это довольно опасно.

Ее ладони постепенно согревались у него на груди. Их взгляды встретились.

— А что случилось с Лаки?

— Боюсь, тоже ничего хорошего.

Озноб у нее прекратился, но она все еще ежилась от холода. Он толкнул Элуин на постель, снял туфли, сначала с нее, потом свои, и прижался к ней всем телом. Она не протестовала.

Пришлось немало потрудиться, чтобы объяснить подробности нелегких испытаний Лаки: наркомания и принудительное лечение были слишком чуждыми для Элуин понятиями.

— Запереть человека в тюрьму, держать в одурманенном состоянии, и все во имя излечения привычки к наркотикам?

Она снова вздрогнула, на этот раз не от холода, и погладила его лицо.

— А ты вынужден переживать это вместе с ним. Бедный мой!

— Но Лаки так просто не сдастся. Гривз стремится только к контролю над его деньгами.

— Ты видишь какой-нибудь выход для Лаки?

— Вижу, хотя…

Девушка вскинула голову, взглянула в его лицо и все поняла.

— Люк, это может быть опасным.

— Знаю. Но пора начинать платить по счетам.

Элуин отстранилась от него, снова погладила по щеке.

— Чем я могу помочь?

— Если я все сделаю правильно, то некоторое время пробуду без сознания. Не знаю, как долго. Несколько часов. Ты должна следить, чтобы я дышал, поскольку у меня нет опыта Лаки.

— Я сделаю все, что смогу.

Долгий поцелуй.

— Увидимся на другой стороне.

Потом Люк вошел в Сплетение. Сплетение должно было оказаться трудным даже для Лаки, с его многолетней практикой. Для Люка это был акт отчаяния. Он понятия не имел, что сотворит с ним Сплетение, добьется ли он успеха? Но он просто не мог оставить Лаки в беде, не попытавшись изменить его участь.

Что бы там ни писали в приключенческих романах, но заключенным редко удается сбежать от своих тюремщиков. Кроме того, Лаки стал жертвой человека решительного, обладающего значительной властью и, по-видимому, полным отсутствием совести и моральных принципов. Каковы шансы на то, что хорошо смазанная дверь, закрытая второпях, не захлопнется? Или на то, что обычно исполнительная сиделка не задержится, разговаривая по телефону, вместо того, чтобы проверить, как ведет себя требующий постоянного присмотра пациент? Или, что крайне подозрительного по натуре ревностного служаку-тюремщика отвлечет таинственный шум, причем как раз в нужное время? Слишком сложно надеяться на нечто подобное, и даже сказочный герой вряд ли способен совершить этот подвиг без надлежащей подготовки.

Но Люк вошел в Сплетение, Сплетение невероятностей.

— Тебе ничего не нужно, Лаки? Может, еще воды?

Над ним наклонилась Энджи, в глазах которой светились жалость и сочувствие. Лаки понял, что пребывал в тяжелом, полном кошмаров Сне. Только один раз лучик надежды посветил ему из того самого Сна.

Спасибо, Люк, каким бы образом это ни обернулось.

— Мне ужасно хочется в туалет.

Ему даже не было нужды изображать страдание в лице и голосе.

Энджи болезненно поморщилась. Поколебалась. И наконец потянулась к пряжке ремня, которым был привязан Лаки.

— Спасибо, Энджи, — кивнул он. Еще чуть-чуть — и он свободен. Осторожно согнул и разогнул руки. Чуть затекли, особенно левый бицепс. Должно быть, из-за укола. Лаки помассировал предплечье.

— Найдешь пижаму, халат и тапочки в ванной, дорогой. Я скоро вернусь.

Она вытащила кусочек картона из-под защелки, открыла дверь и торопливо вышла. Лаки прислушался, ожидая щелчка. Тишина.

Хорошо бы припереть дверь, пока замок не передумал оставаться открытым. Но Энджи, должно быть, неподалеку. Теперь, когда туалет всего в двух шагах, мочевой пузырь властно заявил о себе. И Лаки сдался.

Выбросил мыло из коробочки, сплющил ее и, вооруженный собственным вариантом «обманки», подкрался к двери. Осторожно опустил ладонь на ручку.

Не толкай. Просто тяни.

Он сжал ручку и дернул. Замок бесполезно щелкнул железным зубом, но дверь не успела захлопнуться. Лаки привалился к косяку и громко выдохнул. Потом осторожно подложил картонку на место и закрыл дверь.

Теперь побыстрее переодеться в пижаму и халат. Не слишком надежная защита в декабрьскую ночь, но все же лучше, чем нижнее белье.

Тонкие шлепанцы, конечно, тут же промокнут. Но это неважно. Пора уходить.

И тут Лаки заметил на комоде блокнот. Должно быть, Энджи оставила. Лукавая мысль осенила его. Он схватил ручку, вырвал из блокнота листок и написал:

«Ректор, я решил прогуляться и, как вы советовали, прийти в себя. Прочистить голову. Скоро вернусь. Счастливого Рождества. Лаки».

Повосхищавшись собственной сообразительностью и количеством нюансов и полутонов, которое ухитрился вложить в короткий текст, Лаки положил записку на подушку, снова приоткрыл дверь, прижав обманку, и вышел, тихо закрыв дверь. Щелчок.

После чего Лаки оторвал кусочек картона, свернул и поглубже забил в скважину.

Это их задержит. Хотя бы на некоторое время.

Его уверенность в помощи Люка росла, но все же осторожность не помешает.

Лаки бесшумно прокрался через темный коридор, прислушиваясь к малейшему шуму. Может, это Энджи говорит по телефону?

Вниз по ступенькам — за угол. Где-то возле поста охранника бормотало радио, но в остальном все было тихо. Наконец Лаки, набравшись храбрости, дерзко вышел с парадного входа. Но подняться к себе не осмелился. А вот шкафчик в подвале сулит кое-какую надежду.

Он скользнул в обшарпанную дверь, рискнул включить свет. Нужно еще набрать комбинацию цифр, порыться в вещах, захватить рюкзак, приготовленный к походу в день солнцестояния. Настоящий сундук с сокровищами, в виде спального мешка и плиток гранолы[7]. Но ему нужна одежда потеплее. Лучшее, на что он мог рассчитывать — это спортивные штаны и тонкая бейсбольная куртка. И — о чудо из чудес — чьи-то поношенные мокасины.

Лаки натянул штаны и куртку поверх пижамы, подумал и снова надел халат.

Не слишком стильно, но сойдет.

Лаки выскользнул из подвала и направился было к лесу, но поколебался. Стоит ли? Прятаться в лесу означает всего лишь оттягивать неизбежное. Ему необходим союзник.

Он помчался к ближайшей автозаправке. Там, между мужским туалетом и воздушным насосом, угнездилась будка телефона-автомата с редчайшим сокровищем — никем не тронутым телефонным справочником. Лаки принялся лихорадочно перелистывать страницы, пока не дошел до Сомса.

Слава Богу, его номер включен в справочник!

Только с третьей попытки ему удалось правильно набрать номер своей телефонной карты. Дар Лаки запоминать цифры был серьезно подорван оставшимися в мозгу комками ваты. Наконец он услышал длинные гудки. Кто-то взял трубку.

— Сомс у телефона.

— Мистер Сомс, это Лаки Сайте.

Довольно долгое молчание.

Потом настороженно:

— Лаки, откуда ты звонишь?

— Неважно. Скажу только, что недавно сбежал из изолятора.

Молчание.

— Мистер Сомс, я не наркоман.

— Тебе будет сложно это доказать, Лаки. Мистер Гривз позаботился прислать копию твоего анализа крови и список наркотических средств, якобы изъятых из твоей комнаты.

— Я не проглотил ни одной таблетки добровольно. Мало того, не имею привычки вообще принимать лекарства. Думаю, мне не стоит объяснять, насколько легко подсунуть кому-то наркотик.

Пауза. Смешок.

— Ты, случайно, не готовишься в юристы, сынок?

— Нет, сэр.

— Ну так подумай об этом. Еще не слишком поздно.

Кажется, он начинает смягчаться.

— Мистер Сомс, когда я звонил вам вчера, мы не договорились о деталях. И теперь я хотел бы спросить, какова общая стоимость имущества, оставленного отцом.

Очередная пауза.

И наконец:

— Примерно восемьдесят миллионов долларов.

Лаки едва не уронил трубку.

— Однако не все предназначено тебе. Около половины уйдет различным благотворительным организациям. По твоему усмотрению, конечно.

Мозг Лаки боролся с остаточным действием снотворного. Как можно привлечь Сомса на свою сторону или хотя бы уговорить оставаться нейтральным?

— Позвольте мне, во-первых, сказать: вот это да! И во-вторых, поймите, я не хочу никого обвинять, но мне кажется, некие заинтересованные стороны предпочитают, чтобы я вопреки воле отца так и не получил контроль над своими деньгами.

Пауза.

— Сэр, мне действительно нужен совет умного человека, как лучше выбраться из этого переплета.

— Вероятно, я могу это сделать, хотя бы на основании того, что теперь ты мой клиент. Знаю, Джек Сайте хотел бы именно этого. Он был хорошим человеком. Но прежде всего хочу, чтобы ты знал: я не из тех адвокатов, которые вертят законом, как хотят. Если судья потребует выдать тебя и я буду знать твое местонахождение, мне придется исполнить свой долг.

— Я ни за что не стал бы склонять вас к бесчестным поступкам, сэр.

Длинная пауза.

Смешок.

— Если сможешь скрываться до назначенной на понедельник встречи, я, пожалуй, попробую прояснить некоторые детали и одним выстрелом убить несколько зайцев. Не удивлюсь, если одним таким зайцем окажется твой опекун из колледжа Святого Иуды.

— И я не буду сидеть сложа руки. Но каковы шансы на то, что в понедельник я сумею пройти последние два квартала до вашего офиса?

— Здравая мысль. Что ж, я замолвлю словечко перед Джо Мэлони, шефом полиции. Мы с Джо частенько играли в покер с твоим отцом. На твое счастье, он иногда позволял нам выигрывать.

Громкий смешок.

— Не знаю, как и благодарить, сэр.

— Благодарить будешь, когда все закончится. В понедельник нас ждет кровавая битва. Эту историю с наркотиками нелегко будет опровергнуть.

— Понимаю.

— Благослови тебя Господь и веселого Рождества. Смотри, не замерзни. Удачи тебе.

Щелчок.

Лаки снова направился к лесу. Нашел широкую утоптанную дорожку, ведущую мимо самых дальних построек к подножью холмов. Вскоре он уже взбирался извилистой пешеходной тропой наверх, к Спящим. И хотя было темно, он хорошо знал этот путь и мог пройти маршрут с закрытыми глазами. С каждым шагом голова все больше прояснялась.

Он добрался до самой вершины и оказался на перевале. Чуточку подальше, к северу от тропы, зияла разинутая пасть пещеры. На старых фотографиях присутствовал еще и нависающий сверху широкий карниз, увитый толстыми лозами, придающий всему природному образованию вид просторного крытого крыльца. Но теперь от всего этого уже почти ничего не осталось, кроме груд щебня, усеявшего площадку перед пещерой. Очевидно, карниз в обоих мирах разрушило ударом молнии в тот судьбоносный день, когда родители пришли к воротам. Если молния и не убила их, возможно, обломками завалило проход, и это помешало их возвращению. Ни ему, ни Люку не удалось обнаружить никаких следов прохода, несмотря на многодневные раскопки.

Он вошел внутрь, пробрался в часть пещеры, посещаемую только опытными туристами. Скинул рюкзак, расстелил спальный мешок. В его распоряжении были полная фляжка воды и полноводный ручей поблизости. При наличии солидных запасов плиток гранолы и мюсли он вполне может провести здесь несколько дней почти в комфорте.

Если, конечно, погода не испортится.

Даже полностью одетый, он зябко поеживался в своем спальнике. И, засыпая, пытался не думать о снежных бурях в дни солнцестояния. Может, если забыть о метели, то и она оставит его в покое.

Эта суеверная стратегия сработала всего на несколько часов. Лаки проснулся от глухого воя. Температура падала. Мокрый снег бил в лицо. Он забрался поглубже в спальник, накрыл клапаном лицо, понимая, что это вряд ли его спасет. Он еще успел задаться вопросом, удастся ли Гривзу завладеть его деньгами, если Лаки умрет здесь, на вершине холма. Но тут же отбросил эту мысль. Сейчас игра шла на выживание.

Люк проснулся, дрожа от холода. Элуин немедленно оказалась рядом. Как все матери и сиделки, она даже во сне остро ощущала малейшие изменения в состоянии подопечного.

— Люк, что с тобой? — допрашивала она, пытаясь согреть его своим телом.

Озноб медленно унимался. Люк открыл глаза. Большая часть эффектов Сплетения уже рассеялась, но он все еще не пришел в себя и плохо ориентировался в пространстве. Он. сел. Элуин, встревоженно хмурясь, изучала его лицо. Ждала.

— Я вызволил Лаки из заточения. Это хорошая новость. Однако заключение сменилось смертельной опасностью.

Он ткнул пальцем в окно, за которым возвышались Спящие. Там завывала буря, забившая стекло снегом.

— Он где-то там и медленно замерзает, — вскричал Люк и ринулся на другой конец комнаты. Там он открыл шкаф и принялся выбрасывать вещи. Варежки, шерстяные одеяла, веревку, поношенные, но еще крепкие снегоступы. Потом нашел рюкзак и начал беспорядочно набивать его всякой всячиной.

— Люк, что это ты затеял?

Немного испуганно.

Решительный блеск в глазах Люка.

— Собираюсь подняться на Спящих, разумеется. На этот раз я должен найти чертов проход. Проникну в тот мир и помогу Лаки пережить шторм.

— Ты выглядывал на улицу? Снегу нанесло на фут. В холмах, должно быть, еще хуже. А ветер! Тебе никогда туда не добраться.

— Но попробовать-то я могу? Пожалуйста, не пытайся меня остановить.

Элуин решительно скрестила руки на груди:

— А ты? Попытаешься остановить меня, если пойду с тобой?

Люк остолбенел.

— Конечно, попытаюсь.

Мягко:

— Ты Целительница. И нужна здесь куда больше, чем я. Забыла о Кандре?

Пауза.

— Если не вернусь, пожалуйста, передай Керису: я просил отдать тебе все, что он сберег для меня. Он поймет.

К его удивлению, она не стала ни отказываться, ни рассыпаться в благодарностях.

— Ладно. Но прежде всего тебе необходимо взять себя в руки. Успокойся. И давай я помогу тебе уложить вещи. Возьми еды. Какая от тебя будет польза Лаки, если ты плохо подготовишься?

Очень тихо:

— Или мне.

Люк, глубоко вздохнув, кивнул, соглашаясь.

Час спустя он уже был экипирован и направился к двери. Попрощались. Оба знали, что, как это ни жестоко, он, возможно, не переживет бури.

Трехчасовой подъем — приятная прогулка. Именно так считали местные жители в прохладные осенние деньки. Спроси об этом зимой — и получишь совершенно иной ответ.

Люк смог преодолеть подъем всего за четыре с половиной часа.

В отчаянии он выкрикивал в крутящуюся белую пустоту имя Лаки, пока усталость не бросила его на колени, измученного, охваченного сокрушающим страхом поражения.

Всего в нескольких ярдах и паре вселенных от него Лаки заворочался в спальном мешке. Он больше не чувствовал пальцев ног. И, подышав на руки, больше не мог превратить онемение в боль. Он слишком утомился, чтобы дрожать. Из Сна он узнал, что Люк пытается до него добраться.

Так близко… и так далеко.

Но если остался хоть какой-то выход, он готов попытаться. Может, он сумеет помочь Люку найти ворота в его мир, даже если тот придет слишком поздно, к холодному телу. Все равно это будет победа.

Потом Лаки вошел в Сплетение. Самое трудное из всех, которое он когда-либо придумывал, тем более, что его тогдашнее физическое состояние было несравнимо с теперешним. Он был измотан до такой степени, что, хотя мог приблизительно представить себе цену, которую придется платить, ум отказывался охватить все возможные последствия. На этот раз ему не помогут никакие игры с теорией вероятности. Ее придется попросту измочалить.

Каковы шансы на то, что Люк сможет найти проход, остававшийся скрытым от них все эти годы упорных поисков?

Лаки даже не пытался выяснить число возможных ответов. Он и без того мог достаточно точно определить возможность успеха. Нулевая! Его талант ко всему относиться несерьезно наконец нашел подобный себе.

И все же Лаки вошел в Сплетение. Отчаянно, но с тенью надежды схватил ниточку шанса обеими руками и рванул изо всех сил. Итак, Лаки вошел в Сплетение. Сплетение чудес.

Люк заставил себя встать.

Думай, черт возьми!

Буря бушевала в этом мире, пробираясь в мир Лаки. И среди всех этих вихрей и противотоков где-то должна существовать общая тенденция.

Он натянул снегоступы и стал топтаться у входа в пещеру, пытаясь обнаружить отклонение направления ветра. Ничего. Или… если и существует смещение… то наверняка вверх.

Люк поковылял по тропинке, проходившей рядом с пещерой, отыскивая дорогу на ощупь, когда слой снега оказывался слишком толстым. Он вспомнил о корявой сосне на маленьком пригорке. Да, вот она. Ее можно взять за исходную точку его системы координат.

Он размотал веревку, крепко привязал к дереву, обмотал остальное вокруг пояса, чтобы измерять расстояние, и принялся спускаться к пещере по расходившимся веером дугам.

Слишком долго. Не успею.

Для следующей попытки он размотал еще шесть футов веревки, но забыл об осторожности, приближаясь к краю разбитого карниза. С размаху ступил на продуваемый ветром лед. Поскользнулся и упал. И покатился по скользкому склону, сам не зная куда. С лихорадочной поспешностью намотал веревку на руку, чтобы хоть немного задержать падение, но карниз закончился раньше, чем он думал. Люк полетел в крутящуюся белую пропасть и, конечно, чудом попал в проход.

Веревка туго натянулась. Он повис, слегка раскачиваясь. Боль пронзила перехваченную веревкой руку. Люк поспешно размотал веревку, закрученную вокруг пояса. Поймал ее ногами и стал подтягиваться, пока не освободил руку.

Уже лучше.

Только тогда он огляделся. Вернее, попытался.

Неизвестно, что он ожидал увидеть, но все было не так. Голова Люка шла кругом, пока альтернативные миры сражались за власть над этими перекрестками в пространстве и времени, причем каждое Сплетение могло похвалиться богатой тканью, свитой из победителей и побежденных.

Его мать писала о сбивающем с толку завихрении вероятностей вокруг прохода. Теперь он понимал, что она имела в виду.

Он пытался найти мысленный якорь. Якорь, за который можно уцепиться, остановив бешеное верчение. Сам он, с высокой степенью вероятности, вполне реален. Как и веревка, на которой он висел. И она, вполне возможно, протянулась назад, в его мир. А вот куда она спускалась ниже… это уже дело другое. Сейчас все выглядело так, словно он падал… нет, туда не надо.

При этой мысли вид сменился на более благоприятный. Все равно что повернуть голову вокруг оси, о существовании которой он до сих пор не подозревал.

Он повернул голову, и земля где-то под ним превратилась в поросший мхом камень. Постепенно он уловил суть трюка. Снова повернулся и увидел несущуюся куда-то снежную стену. По какой-то, совершенно непонятной причине этот мир ощущался, как его собственный. Он сделал мысленную зарубку, отметив, где находится.

Снова повернулся и увидел тянувшиеся к нему изогнутые ветви. Поспешно повернулся к месту, которое считал домом.

Но где среди всех этих вероятностей находился дом Лаки? Он мог искать целую вечность, но так и не найти. Наверное, потому что, не имея достаточно опыта, не умел, подобно Лаки, сплетать благополучный исход или, подобно отцу, определять выигрышную комбинацию. Ему необходим ориентир.

Ну конечно, снег!

Люк подтянулся по веревке, пока не увидел летящий снег. Слегка повернулся и увидел чуть пониже море снега. Еще раз. Снега все больше. Опля, перелет!

Скрупулезно, дюйм за дюймом, он следовал за бурей, в ее буйстве между двумя мирами, Метель окутала его, поползла по веревке…

…черт, а вдруг это обморожение… проклятая дешевка — эта бейсбольная куртка, вместо того, чтобы выпускать их с меховой подкладкой… какого дьявола Люк до сих пор где-то шляется…

Мысли, хоть и почти неразличимые, все же обрушились на мозг.

«Я его нашел!»

Люк с невероятной скоростью съехал по веревке вниз. Приземлился в снегу, скрывавшем предательские камни. Прорвался сквозь сугробы, разрезая снег, цепляясь за веревку, как за спасательный круг, пока не добрался до маленького клена, росшего в мире Лаки, у входа в пещеру. Крепко привязал веревку к дереву. И только потом отправился искать Лаки.

На ходу он пытался вспомнить напутственную лекцию Элуин, которой она разразилась, пока укладывала его рюкзак. Она вдалбливала ему свойства каждого бальзама и настоя. Но это ничуть не замедлило скорости, с которой он возводил брезентовый щит. Все лекарства — потом. Главное сейчас — установить защиту от ветра, за которой могли бы скрыться они оба. Недаром Элуин начала свою речь с того же, чем потом закончила:

— Согрей его и держи в тепле.

Самым трудным было выделить мысли Лаки. Они мешались с его собственными.

Щит был наконец поставлен. Люк пробрался в пещеру и прижался всем телом к Лаки. И последний промелькнувший в мозгу обрывок мысли, прежде чем сначала Лаки, а потом и он сам погрузились в Сон, был:

…давно бы, черт возьми, следовало появиться…

Следующие несколько часов они засыпали и вновь просыпались. Лаки был истощен физически и умственно, после его отчаянного путешествия в Сплетение. Все же появление Люка и дополнительное тепло его тела совершили маленькое чудо. Лаки несколько раз просыпался от боли в оттаявших конечностях. При этом Люк тоже неизменно приподнимал голову. Тщательно накладывал мази и бальзамы, полный решимости не подвергаться упрекам Элуин, если та вздумает проверить результаты его усилий.

— Что бы ты ни делал, никогда не растирай обмороженную плоть.

Он повторял ее мантру, чтобы сосредоточиться на главном и не слышать отзывавшихся эхом мыслей Лаки.

Буря улеглась, но, хотя ветер дул слабее и снег валил уже не так густо, холод по-прежнему был лютый.

Они долго-долго смотрели друг на друга, пытаясь не думать, правда, без особого успеха.

После целого ряда провалившихся экспериментов они наткнулись на весьма эффективный трюк. Если каждый выражал мысли на родном языке другого, отраженные звуки оставались под контролем. Это даже дало им обоим шанс поработать над своим словарем и произношением. Мгновенная обратная реакция в виде мысли, возвращенной носителем родного языка, оказалась великолепным учебным пособием.

Они выползли из своего кокона в сумеречный свет. Веревка по-прежнему была на месте и держалась крепко. Они нашли место для лагеря, лучше защищенное от бурь, и развели костер в глубокой яме. Разделили плитки гранолы и воду. По настоянию Люка снова проверили руки и ноги Лаки, наложили еще немного мази. Всего один слегка обмороженный палец на ноге, но и тот скоро заживет. Элуин была бы довольна.

Но под всей этой бурной деятельностью скрывались невысказанные мысли, незаданные вопросы. О проходе. О том, как долго он останется открытым. О способах классифицировать и отметить каждый из множества альтернативных миров, лежащих перед ними. О родителях. О том, где они могут быть. И самый настоятельный вопрос, требующий ответа: «Почему мы такие?».

Возможно, сначала он пришел в голову Лаки. Во всяком случае, именно он сделал первый шаг. Приблизившись к костру, он выбрал камешек, покрытый многолетним слоем сажи, и плотно прижал к нему большой палец, оставив четкий отпечаток. Люк последовал его примеру, повторив процесс. Рядом с отпечатком Лаки появился еще один. Потом он долго изучали результат в мигающих отблесках огня.

Отпечатки были абсолютно идентичны.

Годы тревог, сомнений, размышлений выкристаллизовались в один очевидный вывод. Лаки, трудолюбивый Лаки, который не мог двух слов связать в присутствии девушек. И Люк, обаятельный малый, живущий настоящим. Общие черты, прорезавшиеся в одном, но так и не расцветшие в другом. Недаром оба ощущали некую незавершенность. Теперь они понимали причину.

По какой-то прихоти вероятностей, возможно, из-за некоей короткой временной петли, один ребенок, появившись на свет, отправился в путь сразу по двум дорогам. Последние двадцать один год они существовали в различных мирах, выглядели как разные люди, и при этом каждый был словно не вполне цельным. Не вполне определившимся. И сквозь все эти годы, через множество различных миров их соединяла таинственная связь эмбрионального начала. Они были сиамскими близнецами, сросшимися не телами, а душами.

Всю ночь они без конца обсуждали и истолковывали ту ситуацию, в которую их угораздило попасть. Ни один хирург не смог бы их разделить. Ни одна Целительница не смогла бы сделать их единым целым. На двоих у них имелись задатки одного порядочного человека, но не было инструкций, как распределить эти качества и дублировать уже имеющиеся. Все эксперименты придется проводить самим, на себе, действуя как одно целое.

К утру, когда небо прорезала тонкая серая полоса, они пришли к общему решению. Все должно быть сделано в границах зоны прохода, разбухшей после бури, где не всегда ясно, в каком именно мире ты находишься в любую данную минуту. То есть в том месте, где они родились.

Они расстелили спальные мешки, снова поставили брезентовый щит как преграду от последних всплесков вьюги. Забрались внутрь и обнялись — возможно, в последний раз.

Потом Лаки/Люк вошел в Сплетение. Ни один не мог точно сказать, кто может выжить, а кто — умереть. Либо оба, либо никто. Самый безумный из шансов расколол их надвое сразу после рождения, оставив каждого мучительно незавершенным, причем самым трудноопределимым образом. Оба были готовы рискнуть всем, ради этого ощущения принадлежности к человечеству, ускользавшего от них всю предыдущую жизнь.

Жизнь сама по себе невероятна. Может, пара счастливых случаев и несколько миллиардов лет естественного отбора, привели к появлению жабы или муравейника. Шесть футов ДНК, скрученной и заключенной в ядро человеческой клетки, составляют аккуратную выкройку для ногтей, селезенки или мозга. Но где в этом лабиринте цехов по выработке протеина находится рецепт самосознания? Быть живым — уже большая удача, чудо. Сознание того, что ты жив, пересекает невидимую границу между обыденностью и чудом.

Но Лаки/Люк вошел в £плетение. Каким бы ни был исход, это все же лучше, чем многие годы жизни порознь и все же не порознь; отдельно, но одинаково. Лаки/Люк вошел в Сплетение. Сплетение душ.

Лаки Люк снял снегоступы на краю деревни. Какое облегчение — шагать по утоптанному снегу после трудного спуска с Перевала Спящих. Начинало светать, но улицы все еще оставались пустыми. Последняя ночь праздника зимнего равноденствия всегда выдавалась самой буйной. Сегодня был один из тех редких дней, когда вся деревня отсыпалась после вчерашнего.

Он поставил снегоступы перед дверью и тихо вошел. Никого.

Неужели она ушла?

Нет. Сумка Элуин по-прежнему стояла в углу. Поверх лежала какая-то одежда. Может, Элуин вызвали к больному? Или она тоже отдыхает у подруги после веселой вечеринки?

Он обошел комнату, бережно прикасаясь к вещам. Такие знакомые — и одновременно такие новые.

Подбросил дров в огонь. Потом отправился в бойлерную и взбодрил нагреватель. Вернувшись, Элуин наверняка захочет принять горячий душ.

И, повинуясь неожиданному импульсу, отправился в мастерскую.

Оказалось, у каждой породы дерева — свой запах. Необработанные поленья аккуратно сложены на полках. Вдоль стены выстроились станки. Лаки Люк поднял выброшенный кленовый чурбачок и заправил в токарный станок. Выбрал резец, запустил маховое колесо и принялся увеличивать обороты.

Работать педалью оказалось сложнее, чем он ожидал, но в конце концов удалось приспособиться. Он настроил резец, прибавил скорость… и резец застрял в дереве.

Попробуем еще раз.

Через двадцать минут упорной тренировки он уже мог выточить вполне приличную ножку стола. Его весьма несовершенное умение постепенно начинало приходить в соответствие с богатым запасом знаний.

— А я думала, ты собирался хорошенько отдохнуть, прежде чем вернуться к работе.

В дверях стояла Элуин с привычно скрещенными на груди руками.

Как давно она наблюдает за ним?

Элуин медленно двинулась к нему, не сводя глаз с вьющейся под резцом стружки. На ножке все еще белели неровные зазубрины.

— Похоже, тебе и впрямь нужно потренироваться, — критически заметила она, хотя лицо оставалось бесстрастным. Станок замедлил ход. Остановился. Никто не шевельнулся.

Лаки Люк хотел коснуться ее: она стояла так близко. Но все, на что он оказался способен, это оценивающий взгляд исподлобья. Ее волосы повисли унылыми прядями, лицо побледнело, под глазами — мешки. От нее несло потом и мускусным запахом последа. Она была прекрасна.

— Как Кандра? — только и сумел выдавить он.

— Устала. И ее дочь тоже. Но обе живы и отдыхают, благодаря не столько мне, сколько счастливому случаю.

Она специально подчеркнула последнее слово или ему только показалось?

Она продолжала изучать ножку стола и даже медленно обошла столяра, чтобы получше присмотреться.

— А чем обернулся твой поход?

По-прежнему бесстрастно. Все еще не глядя ему в глаза.

— Мы нашли проход. Пережили бурю. Узнали кое-что совершенно поразительное по поводу невероятного сходства между нами. Причем, как внешнего, так и внутреннего.

Он осмелился посмотреть на нее. Она ответила косым взглядом.

— Кроме того, мы обнаружили, что не можем долго оставаться в одном мире.

Задумчивый кивок.

— И, как я полагаю, ты подхватил этот легкий акцент после двух дней болтовни на английском. Выговор почти как у твоей матери.

Лаки Люк вовремя сообразил, что ему лучше промолчать. И постараться не обращать внимания на растущую боль в области сердца.

И тут она набросилась на него.

— Итак, объясни: каким образом вы решали, кто из вас по какому холму спустится? Взвесили все «за» и «против»? Подбросили монетку?

Эти изумительные серо-зеленые глаза пылали гневом. И обидой.

— Ну-ка, расскажи, как ты очутился тут, со мной, а он — в другом мире.

Он печально взирал на нее.

Так близка и так далека.

Полуобреченно, полувызывающе:

— Не знаю. Думаю, тебе лучше звать меня «Лаки».

Гнев в глазах рассеялся. Обида осталась.

Прежде чем она успела что-то сказать, он вытащил из кармана письмо, написанное на маленьких листочках, вырванных из его походного блокнота.

Она почти нерешительно взяла его, развернула, прочитала: сначала быстро, потом помедленнее, потом еще раз, совсем медленно.

— Ты знаешь, о чем он пишет?

— Нет. Он ухитрился скрыть это от меня, хотя до сих пор не пойму, как именно. Но могу предположить. Прости. Мне очень жаль, но ему действительно понадобилось увидеть мой мир. А мне действительно понадобилось оказаться здесь.

Он подождал, пока она прочтет письмо. На глазах у нее медленно выступили слезы. Так же медленно покатились по щекам. Ему страшно хотелось утешить ее. Так сильно, что он осмелился коснуться ее плеча. Она оцепенела. Он немедленно отдернул руку, изо всех сил стараясь подавить обиду.

— Мне следовало ждать от него такого поступка. — Она сунула письмо в карман платья, яростно вытерла глаза и выпрямилась.

— Чертовски безответственный малый.

— Должен сказать в его защиту, что он рискнул своей жизнью, чтобы спасти мою. И принял на себя мои неприятности в другом мире, те самые, к которым я не вполне подготовлен. Его ждет затяжная война.

Он снова посмотрел ей в глаза.

— За последние два дня он здорово повзрослел. Вернее, мы оба. И оба искренне сожалеем, что ранили тебя.

— Поэтому все обернулось так, что ты получаешь девушку?

— Да, я бы хотел, чтобы все так обернулось. Но ничего не принимаю, как должное. Я знал тебя много лет, Элуин. Знал чудесную малышку, иногда застенчивую, иногда любопытную, иногда игривую. Знал девушку, которая так страстно хочет, чтобы ее любили, и в ответ готова стать любящей, верной и преданной. И эту девушку я любил большую часть своей жизни.

На какое-то мгновение она показалась… беззащитной, даже уязвимой. Его сердце замерло. Но тут в ней снова вскипел гнев.

— И это ставит тебя в выгодное положение, не так ли? Потому что мне о тебе ничего не известно. Может, ты и похож на Люка, но все же остался Лаки. И мы оба это знаем.

Он нежно улыбнулся.

— Собственно говоря, теперь я Лаки Люк. И он тоже. Надеюсь, со временем ты поймешь, что это означает. Например, два дня назад я бы не смог так говорить с тобой. Теперь даже смею надеяться, что ты дашь мне шанс.

Она долго рассматривала его, прежде чем пожать плечами и грустно улыбнуться.

— Что же, Лаки Люк, добро пожаловать в мой мир. Это лучшее, что я могу сейчас сказать. Итак, с чего начнем?

— Я бы предложил душ и отдых. Мы оба грязны, как черти, и измучены. Уступаю тебе очередь на душ и постель. Ты нуждаешься и в том, и в другом куда больше меня.

— Ты и сам едва на ногах стоишь. И это твоя постель, что бы ни значило определение «твой» в этой безумной ситуации.

Элуин слегка наклонила голову:

— Или, может, предпочел бы разделить со мной душ и постель?

— Этого я хотел бы больше всего на свете, но не сейчас. Твое сердце противится…

Элуин едва заметно расслабилась, Он понял, что выдержал первое испытание. Первое из многих.

В нескольких милях и паре вселенных отсюда другой Лаки Люк сонно заворочался в спальном мешке. И проснулся с улыбкой.

Можно сказать, начало положено.

Утро выдалось холодным, но ясным. Метель окончательно улеглась. Он сравнительно легко сможет продержаться до утра понедельника, когда спустится с холмов.

Ему все еще было немного не по себе при мысли о том, какую тяжесть он взвалил на себя. Скоро он с головой погрузится в перипетии высоких финансовых материй и юридического крючкотворства: предметы полностью чуждые его буколическому воспитанию. Окружающие наверняка удивятся его легкому акценту и заметят странное отсутствие многих необходимых знаний и умений. Но он хорошо вооружен соответствующими воспоминаниями, отпечатками пальцев и ДНК. Плюс полное отсутствие фенобарбитала в крови.

Это собьет их со следа.

Он с нетерпением ждал новогоднего путешествия по пабам вместе с Дианой. И поездки на Итаку. И последнего, самого легкого семестра в колледже, который поможет ему набрать скорость. К тому времени, как он и его двойник вновь сойдутся в день летнего солнцестояния, оба сумеют получить немало новых впечатлений. А впереди еще целая жизнь, чтобы успеть исследовать новые миры.

Но прежде всего ему следует заплатить кое-какие долги. Эти двое уже на пути к счастливой жизни, но их ближайшее будущее крайне шатко и полно опасностей. Придется пройти через серьезные ссоры, разногласия и скандалы, прежде чем они будут вознаграждены смехом и страстью, которые так жаждут разделить. Немного удачливости помогут им миновать самые гибельные места.

Лаки Люк поглубже зарылся в спальник и натянул клапан на лоб для пущего тепла.

Потом Лаки Люк вошел в Сплетение. Он знал, что оно должно изменить его до самого основания, точно так же, как он умел изменить других, пусть и в мелочах. Но еще он знал, что легко сможет заплатить назначенную цену. И поэтому без сомнений или колебаний обманывал и обходил вероятности ради высшей цели.

Если самосознание — нечто вроде чуда, значит, познание другого «я» — превыше всех чудес на свете. Если готовность пожертвовать собой ради блага другого достойна восхищения, то взаимная готовность — превыше всяческого восхищения. В одинокой Вселенной, тюрьме рода человеческого, многолетнее дружеское общение — вещь почти невероятная.

Но Лаки Люк вошел в Сплетение. Добровольно, с радостью, он неразделимо совьет судьбы двух душ, которые были и будут ему ближе всего на свете. Поэтому Лаки Люк вошел в Сплетение. Сплетение любви.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА


ВИДЕОДРОМ


ЧУДО-РЫБА ИЗ РЕКИ ВОСПОМИНАНИЙ

________________________________________________________________________

Название «Крупная рыба» наводит на мысль об акулах-мутантах или нью-йоркской мафии. Но в новом фильме Тима Бартона нет ни того, ни другого.


Экранизировать роман Дэниела Уоллеса собирался Спилберг. Что более чем понятно: сочетание сентиментальности с философией, тема «взрослого как ребенка», эффект проникновения сказки в провинциальный быт — это его излюбленная стихия. Но, без преувеличения, на этом же помешан и Бартон. Так что после отказа Спилберга его претензии на «Крупную рыбу» сочли самыми основательными.

Следуя за Уоллесом, Бартон перенес на экран два мира. Первый — фотографически реальный (пусть и в голливудском понимании этого слова) мир сегодняшней Америки, где на глазах своего сына и жены умирает от рака пожилой коммивояжер Эдвард Блум (его играет звезда британского кино 60-х Альберт Финни). Второй — условный и многослойный, замысловато сочетающий в себе ирреальность фэнтези, эксцентрику комического телешоу и историческую фактурность ретродрамы. Мир этот не что иное, как воспоминания Блума о его детстве и молодости, пересказанные не один десяток раз истории и байки: о безудержном росте его детского организма, о встречах с ведьмой и великаном, о зачарованном городке Спектре, о работе в цирке и о парашютном десанте в Корее… И — самое главное — о гигантской рыбе, которую он пытался поймать на наживку из обручального кольца.

В какой-то момент эти рассказы так приелись, что Блум-младший (Билли Крадап) даже разозлился на отца и три года не виделся с ним. Но, обнаружив его на пороге смерти, понял, что истории отца — не надоедливая склеротическая болтовня, а что-то вроде продления нашей жизни в каком-то особом измерении, возможность мгновенно телепортировать себя в «Зазеркалье», где ты живешь в согласии с миром и не испытываешь разочарований, где вечно молод и ты сам (а в этой ипостаси Эдда Блума сыграл Эван Макгрегор), и твоя возлюбленная (Элисон Ломан, имеющая удивительное сходство с Джессикой Лэнг, играющей ту же героиню в зрелых летах).

Столица бартоновского «Зазеркалья» — это, конечно, Спектр, городок-мираж, где трава так шелковиста, что жители ходят босиком, «где все вкуснее, и даже вода — сладкая». Своими опрятными особнячками и чистотой нравов Спектр напоминает Плезантвилль из одноименного фильма Гэри Росса. Но есть одно кардинальное отличие: не в пример Россу, Бартон относится к своему чудо-городку без сарказма и издевки. Даже допуская мягкую иронию, режиссер не перестает утверждать, что на экране — светлая обитель его ностальгии, проекция воспоминаний детства и воображения художника.

Признаться, нечто подобное мы уже видели в «Эдварде Руки-Ножницы». Вспомните пастельных цветов домики, идеально подстриженные газоны и фланирующих по улице красавиц в опереточных нарядах… Чуть-чуть — и мы ступим на территорию кича, глянцевых «кинокартинок» с поющей Дорис Дэй. Но Бартон до кича никогда не опускался. Когда юный Эд Блум высаживает под окном своей будущей жены целую лужайку канареечно-желтых нарциссов или (бывает же такое!) изображает инверсионным следом самолета на голубом небе пронзенное стрелой сердце, это забавно, это дань постмодернистской пародии, но не кич.

Другой типично бартоновский ход — это нестрашные страшилища. Великан (поначалу заросший волосами монстр, впоследствии застенчивый гигант, некто вроде контуженного баскетболиста), одноглазая болотная ведьма (Хелена Бонэм-Картер), владелец цирка — он же оборотень (Дэнни Де Вито) могут встать в затылок за Битлджюсом, Эдвардом Руки-Ножницы и Белой Лугоши из «Эда Вуда». В воспоминаниях Блума-старшего нет злых героев — ни реальных (разве что бывший одноклассник, посягающий на руку и сердце Сандры), ни фантастических. Одноглазая ведьма мудра и добродетельна. Оборотень в обличье черного волка бегает за палкой, как фокстерьер, а приняв свой человеческий вид чешет босой ногой за ухом. Даже мерзкие прыгающие пауки из лесной чащобы кусают не больнее комаров. Ограбление банка, в котором по чистой случайности принимает участие Блум, выглядит попросту смешным и кончается конфузом: в огромном сейфе лежит только забытый кем-то портфель с несколькими мелкими купюрами.

В великанах, ведьмах и оборотнях Бартона есть немало схожего с героями гротесков раннего Терри Гиллиама, но нет тех низких страстей и пороков, по которым и бьет «брандспойт» черного юмора. Если страшилища у Бартона не злобны, то уроды — просто прекрасны. Сиамские близнецы, две китайские певицы кабаре на одной паре ног, вполне вписались бы в труппу цирка уродов из классического хоррора Тода Браунинга 1932 г. («Уроды»), однако в фильме Бартона они вызывают улыбку и симпатию.

За виртуальный мир, в котором нет зла, насилия и навязчивых кошмаров, режиссер едва заслуживает упрека. Но, возможно, его упрекнут в другом. Обставляя мир воспоминаний Эда Блума, Бартон почти не придавал значения каким-то знаковым событиям и фигурам, символизирующим эпоху. Единственное яркое исключение — это эпизод с войной в Корее, когда прыгнувший с парашютом Блум приземляется за сценой полевого армейского клуба, где идет концерт для китайских солдат. Эта прекрасная вставка могла бы украсить олтменовский «M.A.S.H.» или «Форрест Гамп» Земекиса. Кстати, Земекис, показывая прошлое через призму ностальгических воспоминаний, тоже трактует его как некую фантастическую реальность (это не только «Гамп», но и «Назад в будущее»), но для него куда больший интерес представляют реальные приметы эпохи (одежда, автомобили, музыка, газетные заголовки, физиономии президентов), которые он с удовольствием обыгрывает в ироническом контексте.

Для воспоминаний Блума-Бартона ни Чак Берри, ни Никсон, ни Армстронг на Луне ровным счетом ничего не значат. В лучшем случае за кадром звучит несколько характерных для эпохи мелодий, да сам главный герой отпускает длинные волосы и густые бакенбарды (надо понимать, живет в начале 70-х). Но в целом мир прошлого — это условное художественное пространство, решенное не в стиле 50-х, 60-х или 70-х, а в стиле Тима Бартона. Главным символом любой эпохи является белый домик с зеленой лужайкой и дощатым забором. Что же касается обыгрывания деталей, то здесь Бартон забавляется традиционной для Голливуда игрой в самоцитаты. Герой Дэнни Де Вито так же, как мэр Хэллоуин-тауна («Ночь перед Рождеством»), носит огромную остроконечную шляпу. Юный Эд Блум представляет на ярмарке научных изобретений машину для приготовления завтрака — точно такую же, какую мы могли видеть в «Большом приключении Пи-Ви». А став коммивояжером, он продает наборы домашних инструментов, укрепленных на металлической «руке» — прямая отсылка к «Эдварду Руки-Ножницы»! Можно не сомневаться, что наблюдательный взгляд уловит и что-то из «Бэтмена», «Сонной лощины» или «Битлджюса»…

Тема воспоминаний (точнее, воспоминаний как особого рода фантазий) неизбежно приводит к сравнению Бартона с Феллини. Если к тому же учесть, что несколько ключевых эпизодов «Крупной рыбы» связано с цирком, то такое сравнение вовсе не покажется притянутым «за уши». И для Бартона, и для Феллини цирк является метафорой фантастического «мира наоборот» — мира клоунов, которые должны паясничать и смеяться, когда их одолевает меланхолия (в этом смысле владелец цирка Амос Кэлловэй — вполне феллиниевский персонаж). Мира, где, как во сне, не действуют обыденная логика и закон земного притяжения. Последнее у Бартона подтверждается самым буквальным образом: попав в цирк, Блум исполняет роль «живого ядра», взлетая с космической скоростью в воздух. Кроме того, он кладет голову в пасть льву и… убирает навоз за слонами. Заметим, что все это делается не просто «из любви к искусству», а с целью разузнать хоть что-нибудь о девушке своей мечты, которая впоследствии и станет его женой. В общем, все как в сказке — чтобы узнать дорогу к счастью, надо поработать у волшебника.

Переклички с Феллини угадываются и в эпизоде посещения дома одноглазой ведьмы. Затаив дыхание, группа подростков приближается к жилищу женщины, которая наводит страх на всю округу. Можно вспомнить, что в самом знаменитом фильме Феллини «Восемь с половиной», мальчишки точно так же подкрадывались к лачуге Сарагины — огромной толстухи, слывущей среди ребятни ведьмой. Вот только у Феллини все оборачивается бурлеском (улыбающаяся Сарагина исполняет перед восхищенными ребятами танец «мамбо»), а Бартон решает свой эпизод в духе сказки — правда, сказки для взрослых, с философским подтекстом. В незрячем глазу ведьмы отразится момент твоей смерти. Эту тайну открывают для себя осмелевшие ребята, в том числе и Эд Блум.

Говоря высоким слогом, встреча с Сарагиной открывает феллиниевским мальчишкам тайну Эроса, а встреча Эда Блума и его сверстников с одноглазой ведьмой посвящает их в тайну Танатоса. Вообще, эрос, эротическое пульсируют в мире воспоминаний Феллини (будь то «Восемь с половиной» или «Амаркорд»), как живая горячая кровь. В мире воспоминаний Блума-Бартона эрос проскальзывает лишь намеком, мимолетным видением. Однажды юный Блум видит со спины обнаженную девушку в реке, в другой раз ее же силуэт проплывает мимо стекла его машины, утонувшей в потоках дождевой воды во время невероятного ливня. Но, как бы то ни было, эрос в форме плотского, чувственного, соблазнительного для фантазий Бартона не актуален. В городке Спектр (не в пример феллиниевскому «Городу женщин») этой темы, похоже, вообще не касаются. А влюбленность Эда Блума в Сандру возвышенна и чиста, как горный родник. Есть, правда, в фильме один эпизод, который мог бы меня опровергнуть. Немолодой и тяжело больной Блум принимает ванну. В это время к нему с грустной улыбкой подходит жена, сбрасывает туфли и тоже оказывается в ванне. Не знаю насчет 67-летнего Финни, но одно присутствие Джессики Лэнг — одной из красивейших актрис Голливуда — могло бы сделать эту сцену очень эротичной. При единственном условии — если бы Бартон попросил актеров раздеться. Купание же героев в «полном прикиде» можно объяснять каким-то особенно тонким и зашифрованным замыслом режиссера, в противном случае мы имеем просто плохо продуманный и неуклюже поставленный эпизод.

…Вот такая у Бартона «Крупная рыба» — без терри-гиллиамовского «черного юмора», без феллиниевского эроса. Нужна ли она нам, в России, такая? Ради ностальгии? Но у нас своя ностальгия. Наши сладкие воспоминания связаны не с белыми домиками и выровненными, как по линейке, газонами. Наверное, чтобы ответить на этот вопрос утвердительно, надо досмотреть фильм до конца. Не пересказывая финал, скажу только, что в нем раскрывается секрет отражения в глазу болотной ведьмы — секрет смерти Эда Блума. Добавлю, что эта сцена смерти — смерти без привычных для массового кино выстрелов, взрывов и истошных воплей — заставляет задуматься о серьезных и важных вещах. Если после просмотра мы можем позволить себе такую роскошь, как мысли о вечном и непреходящем, значит, фильм Тима Бартона адресован и нам.


Дмитрий КАРАВАЕВ


РЕЦЕНЗИИ

АГЕНТ КОДИ БЭНКС 2: ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ — ЛОНДОН (AGENT CODY BANKS 2: DESTINATION LONDON)

Производство компании Metro-Goldwyn-Mayer, 2004.

Режиссер Кевин Аллен.

В ролях: Фрэнки Муниз, Энтони Андерсон и др.

1 ч. 40 мин.

________________________________________________________________________

Благородная Америка продолжает спасать мир от гибели. Для этого ЦРУ готовит агентов с малолетства. Родители юных шпионов не подозревают о том, чем занимаются их чада летом — ведь в родительский день лагерь-трансформер преображается из тренировочной базы в обычное место отдыха. Под лагерем, глубоко в тверди, находится еще более секретная база, где разработан чип, позволяющий полностью контролировать человека на расстоянии. Схему чипа похищает один из инструкторов детского лагеря и бежит в Лондон. С гнусной целью — изготовить чипы и имплантировать их в зубы глав стран «восьмерки», собравшихся в Альбионе на саммит. Чтобы не позволить предателю стать властелином мира, за ним в британскую столицу под видом юного музыкального гения вынужден последовать самый крутой из юных шпионов — Коди Бэнкс…

Спасение мира само по себе стало дремучим штампом. Насмешки над чопорной Англией — тоже (впрочем, как и издевательство над поведением безбашенных американцев в Старом Свете). Да и вообще фильм полон штампов. Что, как ни странно, делает его весьма «смотрибельным» для разных возрастов. Взрослые воспринимают ленту как пародию на жанр «бондианы» в целом, к тому же не лишенную самоиронии — что не совсем типично для американского кино. А тинейджеры будут довольны обилием трюков и погонь, модными музыкальными темами и ровесником-суперменом (точнее, супербоем). И не могут не сопереживать законспирированному Коди Бэнксу, которого родители и брат считают неудачником, даже отбирают у парня перочинный ножик: мол, порежешься. А вскоре этот «нескладеха» победит врага рода человеческого в рыцарском зале, используя все возможные виды холодного оружия.

Впрочем, под конец фильма родители все-таки подарят шестнадцатилетнему Коди ножик — так что будем ждать очередного продолжения. Хотя многолетняя судьба бондианы приключениям агента Коди Бэнкса не грозит. Или в Голливуде создадут «вечного тинейджера», меняя подрастающих актеров, как меняли стареющих Бондов?

Тимофей ОЗЕРОВ

РАССВЕТ МЕРТВЕЦОВ (DAWN OF THE DEAD)

Производство компаний Universal Pictures, Strike Entertainment и New Amsterdam Entertainment Inc., 2004.

Режиссер Зак Снайдер.

В ролях: Сара Полли, Винг Рэймс, Джейк Уэбер и др.

1 ч. 37 мин.

________________________________________________________________________

В 1968 году Джордж Ромеро снял «Ночь живых мертвецов» — ленту, моментально получившую статус культовой. А позже выпустил «Рассвет мертвецов» и «День мертвецов» — фильмы, хотя и не снискавшие подобного успеха, но все же замеченные поклонниками этого жанра. Ромеро был чуть ли не первым, кто до колик напугал зрителя «Восставшими из мертвых», живописуя молчаливых, тупых и злобных персонажей. Это уже потом появились всякие хеллрайзеры, сгоревший и возродившийся из пепла Фредди с улицы Вязов и видеоклип Майкла Джексона, бодро отплясывающего в красной курточке и белых носочках… Но пионером был Ромеро. Он не разъяснял обстоятельств появления монстров, он просто снимал качественное динамичное кино, активно используя методы документальных съемок, отчего его ленты были по-настоящему страшными. Причем в его историях социальная сатира играла не последнюю роль.

Позже этот прием — ходячие трупы и выжившие люди в закрытом помещении — использовался неоднократно. Из недавних примеров: Лондон после заражения вирусом («28 дней спустя») или Мила Йовович, убивающая мерзких тварей («Обитель Зла»), Обстоятельства меняются, а зомби все ходят по матушке-земле…

Зак Снайдер решил двинуться проторенным путем. Он чуть переделал базирующийся на оригинальной идее Ромеро сценарий и снял свою версию «Рассвета». С немногословным шкафоподобным полисменом (брутальный Винг Рэймс), громко визжащей медсестрой (С. Полли) и простой русской девушкой Людой (И. Коробкина), родившей от афроамериканского бандита маленького зомбика — за что они вдвоем и получили по выстрелу «в тыкву» (головы лопались с похожим звуком). Полтора часа попыток уничтожить несметные полчища ходячих трупов с разлагающимися телесами закончились, в общем-то, ничем. Фильм снят невероятно скучно, ни одной характерной роли! Ни одной мысли, за которую можно было бы ухватиться. Ни толики юмора. Лишь вопли «стреляй в башку!» и галлоны кетчупа, брызжущие в диафрагму кинокамеры…

Алексей АРХИПОВ

ТАЙНОЕ ОКНО (SECRET WINDOW)

Производство компаний Columbia Pictures и Pariah Entertainment Group, 2004.

Режиссер Дэвид Кепп.

В ролях: Джонни Депп, Джон Туртурро, Тимоти Хаттон и др.

1 ч. 46 мин.

________________________________________________________________________

Писатель Морт Рэйни, мучительно переживающий развод с супругой и увязший в творческом кризисе, забывает о невзгодах, когда на пороге его дома появляется Джон Шутер (Дж. Туртурро), обвиняющий его, автора бестселлеров, в банальном плагиате. В своих требованиях Шутер — вылитый латентный психопат — не остановится ни перед чем…

Власть литературы неоднократно раскрывалась в экранизациях Кинга: власть над читателем — в «Мизери» (1990), над писателем — в «Темной половине» (1993). Последняя лента (творение режиссера Джорджа А. Ромеро) фактически стала одной из лучших экранизаций Кинга. В ней, кстати, главную роль сыграл Тимоти Хаттон, который в «Окне» появляется в эпизодической роли любовника бывшей жены Рэйни.

Что же касается этой ленты, то великолепная актерская работа Джонни Деппа (эдакая помесь безумных «Страха и ненависти в Лас-Вегасе» и интеллектуальных «Девятых врат»), пожалуй, единственная причина, по которой стоит посмотреть фильм.

Хотя кто-то, возможно, и придет в состояние восторга: «Тайное окно» — почти дословная киноверсия не самой, к сожалению, лучшей повести Кинга «Потаенное окно, потаенный сад». Изменены лишь мелочи: кота заменили собачкой и поменяли пол страхового агента (феминизм, что ж поделаешь). А в остальном… увы, не «Сияние», не «Кэрри». Ленте далеко и до «Зеленой мили», и еще до дюжины перенесенных на экран книг «короля ужасов».

Основной недостаток картины в том, что, несмотря на буквальный «пересказ» повести, мотивация претензий героя Туртурро и страха перед ним Морта Рэйни, а также смысл хитросплетений сюжета для зрителя, не знакомого с первоисточником, так и останутся неясными. А ведь для интерпретации Стивена Кинга, согласитесь, это важно. Неистовые фэны писателя, несомненно, выберут сам фильм и его создателя Дэвида Кеппа мишенями для стрел злословия. Финал триллера, так мистически красиво поданный Кингом, превратился в банальнейшую концовку рядового ужастика, снятого для псевдоинтеллектуалов.

Вячеслав ЯШИН

ВЕЧНОЕ СИЯНИЕ СТРАСТИ (ETERNAL SUNSHINE OF THE SPOTLESS MIND)

Производство компаний Focus Features и Anonymous Content, 2004.

Режиссер Мишель Гондри.

В ролях: Джим Керри, Кейт Уинслет, Кирсен Данст, Элайджа Вуд и др.

1 ч. 48 мин.

________________________________________________________________________

Он очень застенчив, она немного чокнутая. Они неожиданно встретились. Все великолепно, мир вокруг совершенен. Но настанет день, и кто-то из них скажет в сердцах: «Лучше бы я никогда тебя не знал!». Так бывает. И хочется забыть навеки все, что с тобой происходило — забыть, как дурной сон. Начать жизнь сначала, с чистого листа. Фильм с многовариантным переводом названия (буквально: «Вечное сияние безупречного разума») в противовес известному блокбастеру Верхувена можно было назвать без затей: «Забыть все».

Влюбленный Джоэл (Керри) внезапно узнает, что в клинике «Лакуна» его подруга Клементина (Уинслет) удалила из памяти все воспоминания об их непростых отношениях. В отчаянии он встречается с доктором-экспериментатором, требуя удалить Клементину из своей памяти. Но поскольку воспоминания Джоэла исчезают в обратной последовательности — от болезненного разрыва к более счастливым временам, — внезапно разуму вновь открывается суть их ранних отношений. Джоэл пытается прекратить процедуру. Он сопротивляется доктору Мирзвяку, преследующему его сквозь дебри воспоминаний…

Рваный и нервный монтаж спутанных реальностей, роскошные спецэффекты (стираемые воспоминания и видимые сны), отменная игра актеров… В особенности лента будет любопытна тем, кто хронически недолюбливает Джеймса Юджина Керри за его вычурную придурковатость. Оной тут нет и в помине, как и его фирменных кривляний и гримас — в этой драматической роли потрепанный, с неожиданно тоскливыми глазами актер куда более убедителен, чем в «Шоу Трумана».

Все сценарии-головоломки Чарли Кауфмана — и «Адаптация», и «Быть Джоном Малковичем» — странны, забавны и спорны. В отличие от темы принудительной амнезии в экранизациях Ф. Дика (древний «Вспомнить все» и недавний «Час расплаты»), картина Мишеля Гондри вышла глубоко эмоциональной и трогательной — о том, что близко каждому из нас. О природе и превратностях любви. И о том, что мы нуждаемся друг в друге, даже когда близость разрушает счастье.

Вячеслав ЯШИН

БЛУБЕРРИ (MIKE BLUEBERRY EXPANDED REALITY)

Производство TF1 Films, 2004.

Режиссер Ян Кунен.

В ролях: Венсан Кассель, Майк Мэдсен, Джульетт Льюис, Темуера Моррисон, Николь Хилтц, Чеки Карио и др.

1 ч. 59 мин.

________________________________________________________________________

Во французском кинематографе сегодня наблюдается явный подъем дорогостоящих проектов. Трилогия «Такси», «Видок»… После успешного опыта экранизации графических романов Р. Госсини и А. Удерзо «Астерикс и Обеликс» французы решились дать экранную жизнь второму по популярности национальному комиксу «Лейтенант Блуберри». Именно эта серия, впервые появившись в 1963 году в журнале «Pilot», принесла известность Жану Жиро, спустя 10 лет вдохнувшему новое звучание в броское имя «Мебиус». Правда, в титрах фильма имена создателей персонажа (вторым «отцом» Блуберри был сценарист Жан-Мишель Шарли) почему-то даже не упомянуты.

В основе сюжета — противостояние полицейского Майка Блуберри и его заклятого врага Блонта, некогда ставшего причиной гибели возлюбленной Майка. Блонт охотится за главным достоянием загадочного племени индейцев — мистической силой, позволяющей человеку стать почти всемогущим. Блуберри, мучимый болезненными воспоминаниями, в свою очередь, охотится за Блонтом. Но сразиться двум противникам предстоит не в «реале», а в некоем «запределье», «виртуальном пространстве», созданном индейским шаманом. Выйти оттуда может только один. Если в графическом варианте истории мистика присутствовала где-то на заднем плане, то в экранизации превратилась едва ли не в основную движущую силу сюжета.

«Блуберри» абсолютно выбивается из эстетики кинокомикса. Здесь слишком мало драйва и слишком много «раздумчивых» пауз, погружений в психологию героя, психоделических исследований его подсознания. Демонстративная претензия на интеллектуальность серьезно вредит фильму — финальное путешествие в «запределье», где Блуберри постигает свою душу, свои страхи, настолько затянуто, что даже вызывает зевоту. Кажется, французы, дорвавшиеся до компьютерных технологий, решили «оттянуться» по полной программе, и десять минут экранного времени зрителю приходится медитировать под кислотный видеоряд.

Юрий КОРОТКОВ


БЛИЗКИЕ КОНТАКТЫ С ЛИТЕРАТУРОЙ

________________________________________________________________________

Что такое — быть сценаристом фантастического фильма? Как чувствуют себя писатели, чье творчество «препарируют» кинематографисты? Почему фантасты иногда берутся за написание сценария? Об этом рассказывает киновед.


У истоков сценарного деда в фантастическом кинематографе стояла начинающая немецкая писательница Теа фон Харбоу, которая придумывала в 20-30-е годы приключенческие фантазии («Индийская гробница»), мистические притчи («Усталая смерть»), мифопоэтическую фэнтези («Нибелунги»), социальные антиутопии («Метрополии «Завещание доктора Мабузе»), ленты о космических путешествиях («Женщина на Луне»). Справедливости ради надо сказать, что все эти сценарии были реализованы ее мужем Фрицем Лангом. После прихода к власти нацистов пути супружеской четы резко разошлись, и фон Харбоу больше не интересовалась нереальным и загадочным.

У американцев же сценаристом-«прародителем» сразу нескольких киножанров оказался драматург и писатель Джон Болдерстон, который в 30-е годы был причастен к таким классическим и этапным кинопроизведениям, как «Дракула», «Франкенштейн», «Мумия» и «Невеста Франкенштейна». В начале 50-х годов, когда в США были особенно сильны антикоммунистические настроения, его привлекли к созданию фантастической картины с двусмысленно звучащим названием «Красная планета Марс».

Сценарий подчас оказывался настолько интересен, а созданный на его основе мир настолько зрелищен, что это даже подвигало писателей взяться за перо уже после выхода фильма. Классический пример — «2001: Космическая одиссея». Вопреки распространенному мнению, именно творение Стенли Кубрика натолкнуло известного фантаста Артура Кларка на мысль о написании одноименного популярного романа и двух его продолжений. Первоосновой фильма был всего лишь рассказ под названием «Часовой». В этом действительно редком случае кинематограф смог реально обогатить литературу.

Нередко писатели сами садились за сценарии к собственным произведениям. И даже обращались к режиссуре, видимо, полагая, что смогут лучше преподнести на экране собственные литературные идеи. Стивен Кинг, самый экранизируемый из ныне живущих авторов, несколько раз скандалил с постановщиками, убирал в знак протеста свою фамилию из титров, а в результате снял плохонькую картину «Максимальное ускорение» — и больше уже никогда не пытался вступить на режиссерскую стезю. Точно так же и Уильям Питер Блэтти, первым из сочинителей мистической литературы отмеченный «Оскаром» в 1973 году за сценарий фильма «Изгоняющий дьявола», написанный на основе собственного романа, потом сильно пожалел о позднем (в возрасте 62 лет) режиссерском дебюте в «Изгоняющем дьявола 3» по книге «Легион». И каких только собак не навешали на несчастного писателя, взявшегося не за свое дело! Английский мастер «страшных историй» Клайв Баркер тоже довольно быстро потерял вкус к кинематографу, ограничившись постановкой трех фильмов «Восставший из ада», «Ночное племя» и «Повелитель иллюзий».

Несколько успешнее сложилась режиссерская карьера американского писателя Майкла Крайтона, который не удовлетворился тем, что в 1971 году в Голливуде экранизировали его фантастический роман «Штамм Андромеда». Он тоже поставил ряд фильмов — «Мир Дикого Запада», «Кома», «Человек-компьютер» и «Короткое замыкание», самым интересным из которых был, пожалуй, первый. В фильме задолго до появления виртуальной реальности обыгрывалась идея компьютерного аттракциона, из-за сбоя в программе превратившегося в настоящую угрозу. Позже, вернувшись в литературу, Крайтон развил практически ту же мысль в своем бестселлере «Парк юрского периода», экранизированном Стивеном Спилбергом. Однако на этот раз автор предпочел устраниться от чересчур суетливого и треплющего нервы кинематографа, выбрав тишину и спокойствие писательского труда.

Казалось бы, что мешало всем вышеупомянутым писателям (и чаще всего — неудачливым режиссерам) продолжать деятельность в кино в качестве сценаристов? Но, видимо, менее хлопотно и более выгодно просто продать Голливуду права на экранизацию, получив кругленькую сумму, а уж дальше «киношники» пусть творят, что хотят. Впрочем, Крайтон однажды не выдержал, посмотрев материал исторической фантазии «13-й воин», отснятый Джоном Мактирненом, и взялся за срочный перемонтаж, хотя мало что смог исправить.

Но, естественно, подавляющее большинство фантастических фильмов поставлено по материалу, предложенному «чистыми» сценаристами. Однако их легион насчитывает немного людей, которых можно было бы причислить к адептам фантастики. Как правило, сценаристы, сочинившие нечто фантастическое, легко переключаются на иные жанры. К тому же нередко сами режиссеры выдумывают для себя сверхъестественные и невероятные истории, порой привлекая в качестве «одноразовых помощников» профессиональных мастеров пера. А те, в свою очередь, стараются не задерживаться в сценаристах, мечтая переквалифицироваться в постановщики.

Среди редких приверженцев жанра выделяется имя Дэвида Уэбби Пилза, сценариста «Блейд-раннера». Он также приложил руку к фантастическим картинам «Левиафан», «12 обезьян» и «Солдат» (а в «Крови героев» оказался и режиссером). Судя по названным произведениям, его бросает из стороны в сторону — от фильмов ужасов к антиутопии, от явно зрелищных опусов, рассчитанных на широкую аудиторию, к более интеллектуальным творениям. Например, «12 обезьян» Терри Гиллиама имеет отправной точкой весьма оригинальную французскую ленту «Взлетная полоса» Криса Маркера.

Еще один сценарист, которого можно причислить к адептам, носит имя Дэн О'Бэннон. Прежде чем принять участие в создании сценария знаменитого фантастического фильма ужасов «Чужой», пятью годами ранее он опробовал практически ту же сюжетную конструкцию в пародийной малобюджетной ленте «Темная звезда» Джона Карпентера, снятой по мотивам их же рассказа, сочиненного еще во время учебы в колледже. Для О'Бэннона и в дальнейшем словно не будет никакой разницы между дорогостоящим голливудским («Голубой гром» и «Вспомнить все») и менее затратным независимым кино («Жизненная сила», «Захватчики с Марса», «Возвращение живых мертвецов», «Крикуны», в последнем он выступил и в качестве режиссера). В небольших проектах куда определеннее чувствуется пристрастие сценариста к черному юмору, натуралистическим подробностям.

Недавно скончавшийся Джефри Боум был заметной фигурой в этом недлинном ряду поклонников фантастики. Его наиболее известная работа — сценарий к фильму «Мертвая зона» по роману Стивена Кинга. Снискала определенную популярность и фантастическая комедия «Внутренний космос», а лента «Заблудшие парни» — наполненный странноватым юмором рассказ о группе молодых парней, превратившихся в вампиров — тоже не без успеха была встречена зрителями. Хорошо известны его фильмы «Индиана Джонс и последний крестовый поход» и «Фантом», которые обладают чертами приключенческих фантазий, что сближает их с комиксами.

Брюс Джоэл Рубин, второй из сценаристов, кто удостоился «Оскара» за мистическое произведение — мелодраму «Призрак», присутствует в титрах и более фантастических картин «Мозговая атака» и «Сокрушительный удар» (в нашем прокате — «Столкновение с бездной»). С другой стороны, Рубин не потерял интереса к теме запредельного существования человека — «Подруга после смерти» и «Лестница Иакова». И не избежал искуса присоединиться к создателям развлекательной сказочной семейной комедии «Стюарт Литтл 2».

Эд Соломон участвовал в написании сценариев «идиотских молодежных комедий» с элементами фантастики — «Билл и Тед: Приключение на «отлично», «Билл и Тед: Мнимое путешествие», «Мама и папа спасают мир», затем занялся перенесением на экран популярной видеоигры «Супербратья Марио». Следующей ступенью в голливудской иерархии стало для него участие в создании суперзрелищной фантастической комедии «Люди в черном». Но огромный кассовый успех отнюдь не помешал сценаристу поработать над более скромным проектом «С какой ты планеты?».

Дин Девлмн, начинавший как актер, а затем подвизавшийся в качестве продюсера, является сценаристом фантастических лент «Универсальный солдат», «Звездные врата», «День Независимости» и «Годзилла». Уже по названиям ясно, что Девлин предпочитал совместную деятельность с режиссером Роландом Эммерихом, все очевиднее склоняясь в сторону мультибюджетных суперпостановочных зрелищ. Хотя на новом фильме-катастрофе «Послезавтра» их союз уже распался.

Согласитесь, что приведенный список сценаристов, которые регулярно трудятся на ниве кинофантастики, совсем невелик. Размывание жанровых и иных границ приводит авторов ко все более очевидной всеядности — никто не хочет замыкаться в рамках определенного жанра и сочиняет порой прямо противоположные по стилистике произведения.

Сергей КУДРЯВЦЕВ

Максим Форост
ЕЩЕ ОДИН ВЕЧЕР ЭКОДЕНДРОНА

Иллюстрация Андрея БАЛДИНА

Мир сжался, будто взведенная кем-то пружина, и вдруг распрямился — гулко, радостно, как перекаты грома при вспышке молнии. Звездная радиация, нарастая, захватывала собой всю округу. Я резко пробудился, уже предощущая ее пока едва осязаемый жар. Белый кристаллический наст на грунте под ее воздействием вспучился, треснул — и оплыл, растекся, шумно впитываясь.

Я жадно пил. Я распрямил все члены, затекшие за время сна. Жизненные соки потекли во мне с болью — выше, выше, по всему моему телу. Последние дни мне стало так тяжело просыпаться… Я дико хотел пить и вонзался глубже и глубже в сладчайший, полный живой влаги грунт.

Питающие меня отростки так чувствительны! Они трепещут, переплетаются в глубине грунта. Я уже проснулся. Я почувствовал все мои сочлены, разнесенные по площади моей биозоны. Где-то глубоко в грунте, между ледяной водой и мною, я уловил вечную, живую, содрогающуюся под моими рецепторами Корнесферу. И вот теперь уже самой Корнесферой я ощутил сотни и сотни, а после и тысячи собратьев. Вся наша терразона проснулась.

Корнесфера донесла чужой мыслеголос. Я ощутил, почувствовал его в себе. Это была Йеэлль… Не знаю, почему она все время мучает меня. Мне и так уже стало тяжело по утрам…

«Йизстрик, привет. Ты уже работаешь?» — это она мне.

Я не ответил. Стремительно росла радиация. Мне даже казалось, что я чувствовал, как она пульсирует периодическими всплесками. Мне стало больно. Я мысленно охнул. Жгучая резь. От радиации моя кожа лопалась и вспухала почечными наростами, пока Йеэлль без умолку бормотала что-то про Бваом-Бвунгха и конференцию. Я не понимал. Мне было стыдно общаться: опять лучшая часть моих почек взорвалась и раскрылась фруттогенными органами, цветами, инструментом плодородия и воспроизводства. Я задохнулся. Пережил шок, истому, боль. Охнул. Успокоился. Звездная радиация омывала мои тела.

Вот отпустило. Я отцвел. Каждый из моих сочленов завязал в себе свое же геннорекомбинированное продолжение. Так что там говорила Йеэлль? Еще одна конференция? Снова заявление ученого… Из оставшихся почек я развернул побеги моей вегетации и фолиосистему. Я раскрыл кроны на моих сочленах! Я — экодендрон!

Ох… С фолиосистемой я теперь чувствовал, как часто мелькает светотьма — средний диапазон радиационного спектра. Вот свет. Вот тьма. То тепло, то холод. Поток лучей, будоражащий и щекочущий. Отдохновение, вегетативный рост. Родная планетка бешено вертится, подставляя своей звезде бока. Всего пять-семь мельканий светотьмы, и моя фолиосистема окрепла. Я — экодендрон!

Экодендроны шумели, сотрясали своими мыслегласами всю Корнесферу. Живая Корнесфера дрожала и колыхалась, пересылая микроволнами наши мысли и чувства. После Большой Ночи мы радовались, будто не всего одну ночь, а сотни Больших Дней не общались. Как же! Ведь наша полоса, наша терразона проснулась! Хотя Эукалиптос, по-моему, и в самом деле счастлив. Он, правда, живет в той терразоне, где радиация почти постоянна, а экодендроны не спят вообще. Еще был Масличник. Он, как всегда, суетился и плоско шутил. Мы иначе и не зовем его, кроме как по сальному прозвищу. Жеманная Биттцза вертелась над микроволнами чужих чувств и вечно мешала разговорам своим кокетством. Позже всех явился мыслеглас Вьязттополя.

Как ни странно, я не сержусь на Вьязттополя, хотя к нему и ушла моя Йеэлль. Вьязттополь — старый солдат. Он выстоял всю Войну, а я не держал да и не держу на него зла, потому что его мыслеглас всегда весел, общителен и много смеется. Это не первая конференция после Войны. Корнесфера уже гудит от напряжения — микровибрацию я чувствовал даже макушками моих крон. Все знали, о чем заявит сегодня Бваом-Бвунгх, и только удивлялись, почему ученый молчит вот уже более сорока Больших Дней. Экодендроны успели оценить его благородство — он давал своим оппонентам время на подготовку.

Бваом-Бвунгх наконец выступил. Ведущий специалист Джангьлей, сверхдержавы Востока и Юга. Крупнейший умозрительный химик и исследователь неорганики. Он более сорока Больших Суток назад подвергся прямому физическому воздействию. С высоты, из нижних воздушных слоев, его опылили токсичными дефолиантами, в результате чего он утратил всю фолиосистему до последнего листика. Химик еле выжил, а полностью оправился лишь на третий-четвертый Большой День, с трудом развернув себе новые кроны. Он чудовищно истощал, поскольку более трех Больших Суток не был в состоянии питаться звездной радиацией, и в конце концов физически утратил до тридцати пяти процентов сочленов своего организма. Случившееся он расценивал как покушение на его жизнь и обвинял в организации нападения сопротивленцев Дальней Еэуропбы, так и не признавших нового мирного договора.

Я буквально осязал, как над макушками наших крон пронеслись циклоны, гигантские вращающиеся воздушные массы. Мое дыхание ненадолго сбилось. Как оскорбление либо как провокация стали восприниматься в последние Сто Дней такие обвинения в предумышленном покушении. Мелькала светотьма — раз, другой, третий, циклоны неслись один за другим, и каждый последующий заметно тяжелел от паров влаги, исторгнутой листвой западных экодендронов.

Наконец, обвинение Бваом-Бвунгха было поддержано Большой Тайгкхой. Я только досадливо хмыкнул: сверхдержава Востока и Севера не бросала своих прежних союзников. Где-то уже обрушились ливневые потоки, где-то назрел избыток электрического потенциала и взорвались гиперразряды молний.

«Бваом-Бвунгх, ответьте! — это кто-то из Еэуропбы осмелился подать мыслеголос: — Что служило средством доставки дефолианта? Полагаю, у вас было время это определить. Циклоны нижних воздушных слоев? Пары грунтовых вод и речных водопотоков?»

«Низшие, — у Бваом-Бвунгха непередаваемый акцент, как у всех экодендронов Джангьлей — он говорит очень влажно, душно, с какой-то колеблющейся дымкой в голосе. — Дефолианты были доставлены целенаправленной миграцией Низших».

Здесь Дальняя Еэуропба действительно умолкла. Я бы на их месте не позволил себе так явно выражать волнение. С севера шел холодный фронт воздуха, а истерически исторгнутая листвой влага могла кристаллизоваться и больно ударить нам же по нашим фолиосистемам. Я горько хохотнул. Надеюсь, этот мой мыслеглас уловили только мои ближайшие соседи. Наш регион — мы ведь входим в Ближнюю Еэуропбу — теперь старательно помалкивал в знак солидарности с метрополией.

«Бваом-Бвунгх, ответьте! Эти Низшие были «окольцованы» либо иным образом помечены? Вы сумели определить источник их миграции?»

«Разумеется! — (Ах, как самодовольно влажен его голос! Я отчего-то равно недолюбливаю официальный истеблишмент как Тайгкхи и Джангьлей, так и Еэуропбы). — Это миграционный поток Трансокеании. Низшие прибыли из северной зоны опеки сверхдержавы Ссейлвы-Аммозсонкх».

Атмосферное затишье висело над континентом примерно шесть-семь мельканий светотьмы. От безветрия у меня даже затекли некоторые из моих сочленов. К счастью, скоро донеслось официальное совместное заявление Еэуропбы и Ссейлвы-Аммозсонкх:

«Организованного воздействия на Низших с целью побудить их к насильственной миграции сверхдержавами Запада и Дальнего Запада не проводилось. Неконтролируемым группам сопротивленцев подобные биопланетарные технологии в настоящее время недоступны».

По-моему, на этом официальная часть конференции и кончилась. Экодендроны, по всей видимости, спокойно постановили, что с ученым произошел несчастный случай. Нечто вроде самоинициативной активности Низших.

Мне тогда стало жаль старика. Я помнил, как до Войны держал перед ним экзамены. Я прямо к нему обратился и спросил его:

«Эти Низшие, почтенный Бваом-Бвунгх, были какого рода? Наверное, это бобвры?» — у нас в Еэуропбе (да и в северной Ссейлве) это самый неприятнейший тип Низших.

«Йизстрик? A-а, это ты… Я узнал твой мыслеглас в Корнесфере. Это были лльюдьи, Йизстрик!»

«Лльюдьи? — я растерялся как студент-любимчик, вдруг не сдавший зачета. — Разве они уже способны к самоорганизации?»

«Так решили на конференции!» — сарказм Бваом-Бвунгха был столь влажен и душен, что я, наверное, не выжил бы с ним в одной терразоне.

Я и не вспомнил бы об этом заявлении старого химика — мало ли конференций было в послевоенные дни! — если бы в самый пик дневной жары этих же Больших Суток не случилась та мелкая досадная неприятность, которую часто зовут пожаром. Инфрасветовая активность, а проще говоря, тепловые лучи звездной радиации достигли предела силы. Послеутренние осадки и бесконечные циклоны иссякли, на полконтинента расселась масса с высоким давлением, почвы пересохли, и, как порой случается, загорелись торфяники.

Мой ближайший сосед Озсинникг от боли вопил по Корнесфере на весь мир. Залежь торфа горела прямо в его биозоне. Озсинникг был сам виноват, в жару он пересушил собственный грунт и доигрался, — но осязать Корнесферой его вопли не было мочи. Долгие мгновения — дюжину мельканий светотьмы! — торфяник полыхал по всему региону. Дым переполнил атмосферу, затянул все небо и наполовину скрыл нашу звезду с ее пиковой дневной радиацией. Капризная Биттцза страдала и задыхалась в дыму, моля нас сделать хоть что-нибудь. На какой-то миг Озсинникг даже потерял сознание: ветви с его фолио-системой бессильно повисли. Горели его почвы, грибница-симбионт, верхние корни. Даже моя милая Йеэлль не выдержала и выкрикнула с самого Улралля, с предместий Тайгкхи, своим тенисто-свежим голосом:

«Спасите же, спасите его, наконец!»

Мы спасали. Мы усиленно тянули корнями грунтовую воду и отдавали ее листвой в надежде, что в воздухе образуется клуб пара, и прольются дожди. К сожалению, даже в Джангьлях еще не знают, как мгновенно тушить пожары. А уж там-то, в благополучном обществе, где пожары сделались излишне частыми по причине, как я думаю, безответственности жизненно успешных экодендронов, в избытке имели возможность набраться опыта в пожаротушении. Торфяник угас сам собой. Озсинникг скоро оправился. Вот с этого времени экодендроны и стали поговаривать между собою, что отдельные микроочаги пожара, по слухам, якобы тушили маленькие шустрые лльюдьи.

Послушав раз-другой своих соседей, из тех, что сами, по их словам, невооруженным умом наблюдали, как лльюдьи самоинициативно гасят огни, я разыскал по Корнесфере Ввалддая, старого моего приятеля. Ранее, еще прежде Войны, мы были крепко дружны, а сам Ввалддай служил тогда советником-представителем всей Ближней Еэуропбы. После Мира он, однако, отошел от всех дел и стал до болезненности малообщителен. Мне показалось, что я порой улавливал его мыслегласы на последней конференции, и поэтому обратился к нему без предисловий:

«Что же? Ты теперь и в самом деле думаешь, что Низшие — разумны так же, как и мы?»

«Низшие? — Ввалддай прошелестел вяло, лениво и тенисто. Впрочем, не глухоманно, а, я бы даже сказал, по-заповедному ухоженно. Такие же нотки уже давно нездорово мелькают в голосе, например, у Биттцзы. — Какие именно? Бобвры? Заййтцы?»

«Разве бобвры гасят пожары?»

На самом деле Ввалддай пребывает в сильной зависимости от этих лльюдьи. Не до такой степени как невпопад хохочущая Биттцза, но и эта зависимость, на мой взгляд, сродни галлюциноманной. Биологи убеждают, что лльюдьи как организмы зависят от мельканий светотьмы и, якобы, сообразуют с ними свои биоциклы. Эти существа моносоматичны, они имеют всего по одному организму, живущему чрезвычайно недолго — редко более ста Больших Дней. Их теллумы — это примитивные тела, нерасчленимые даже на корни и ветви. Чаще всего у них по пяти псевдоветок: по две опорных, две орудийных и по одной цефалической с какими-то жизненно важными органами. Ввалддай исхитрился приучить к себе этих существ.

Существа возникали то в самой биозоне Ввалддая, то около нее. Они были биоактивны, жизнедеятельны, как-то влияли на экосистему. Ввалддая начал привлекать подобный симбиоз. Некоторые экодендроны из традиционалистов из-за этого стали обходить стороной его мыслеглас в Корнесфере. Мне кажется, Ввалддай своего добился: с ним перестали разговаривать о Войне и предвоенной политике. Лльюдьи управляют его сочленами: какие-то удаляют и сносят, какие-то подсаживают и приживляют. Ввалддай раз выговорился мне, что среди молодых и активно вегетирующих сочленов эти лльюдьи, якобы, освобождают ему грунт от паразитарного подлеска. Особенно заботливы они, по его словам, в той микротерразоне, где грунтовые воды прорвались в мегапоток Воолгкха… Мне это противно. Какое-то в этом есть извращение, и скоро Ввалддай станет таким же, как Хабрикосс или Масличник. Впрочем, раньше такой сделается красотка Биттцза — ей, бедняжке, приходится жить возле их термидтника, прямо в крупнейшем обиталище этих существ.

«Так что же это, Ввалддай, объясни мне? Это высшая дрессура — приманивать к себе лльюдьи и дозволять им коверкать свой организм? — сознаю, я был излишне резок оо старым приятелем. — Может, лльюдьи теперь таким образом самоактивизируются?» — щадя его, я подсказал ему ответ на мой нетактичный вопрос.

«Лльюдьи не идут на информационно-чувственный контакт с эко-дендронами, если ты спрашиваешь меня об этом, — мыслеглас у Ввалддая такой, будто ему вечно щекотно от истекающей из грунтовых вод Воолгкхи. — Если хочешь больше узнать о лльюдьи, то прямо спроси о них у Хабрикосса или у Масличника».

Мне стало стыдно за свои слишком громкие мысли. Я не ожидал, что Корнесфера уловит их и передаст так подробно. Мне пришлось развивать тему и объясняться:

«Хабрикосс и Масличник первыми позволили этим существам сменить себе все сочлены на мало акклиматизированные, хрупкие и слабые. Раньше всех — когда Война еще только начиналась! Теперь сочлены у них стоят рядочками, стволы вульгарно побелены, а лльюдьи разгуливают в них целыми стаями и… и… — я преодолел правила приличия, этот последний остаток довоенного воспитания, и закончил мысль: — Собирают с них плоды. Развешивать напоказ, на каждой ветви, свои… свои…»

«Йизстрик! Да ты ханжа и моралист, как все мелколиственные! — расхохотался мыслеглас Ввалддая. — Ты не презираешь, ты просто побаиваешься плодовых. Это симбиоз, Йизстрик, обыкновенный симбиоз!»

Я не стал продолжать разговор с Ввалддаем. Я бы не хотел, чтобы таким симбионтом вдруг сделалась глупенькая Биттцза. А тем более Йеэлль с ее независимым характером и аналитическим умом. Хотя… Йеэлль как-то обмолвилась… Некоторой своей частью она уже произрастает в каких-то «линейных подсадках» молодых еллей и соссен. В Войну я тоже утратил все свои дуббы, заменил их берреззой, оссинной, но на этом успокоился.

«Эй, эй!» — кто-то звал меня по Корнесфере. Я сразу узнал мыслеглас Вьязттополя и внутренне вздрогнул. Я не хотел говорить с ним именно сейчас, когда я разволновался, и мои мысли лежали открытые, как на поверхности листа. Наверное, я ревновал к Вьязттополю. Ревновал, что его, а не меня, предпочла Йеэлль, что готова принять в себя не мои, а его частицы, и что теперь его, Вьязттополя, семена, пахнущие асфальтом и угарным газом, летят над макушками моих крон в циклонах, чтобы упасть в почву на Улралле и прорасти в Йеэлли. Тогда они смогут понимать и чувствовать друг друга без Корнесферы…

«Здорово, друг», — я прятал подлинные мои мысли за радушием так же, как шум ветра прячется за шорохом листвы на ветвях.

«Мне послышалось — или ты всерьез заинтересовался Низшими?»

«Не всеми, — я вяло оправдывался, — а только теми из них, что стали сверху распылять дефолианты».

«Ха! — Вьязттополь нервно хохотнул. — А может, Низшие, как и мы, между собой воюют. Одни затаиваются под фолиосистемой, другие их отлавливают и распыляют дефолианты. Каково тебе? Впрочем, тебя не удивишь, ты же работаешь на Тайгкху!..»

«Сюжет для мыслетриллера в жанре бредоабсурда», — так я прокомментировал.

«На Тайгкху, на победителя! — Вьязттополь не унимался. — Спроси же у них про лльюдьи, они тебе расскажут! — Без всякой моей провокации его прорвало на откровенность: — Как я ненавижу этих мелких, отвратительных Низших существ! Они ворвались в меня как полчища бобвров и термидтов, сгубили и уничтожили мои дуббравы и соссны. Они насадили во мне топполя и вяззы, чтобы им легко дышалось в пыльной тени. Еле живой, я смог прорасти в этих насаждениях, я живу среди этих существ, а они нагородили во мне и вокруг меня свои каменные обиталища. Я — бывший вольнорастущий смешанный бор! — сделался рабом даже большим, чем Хабрикосс, который публично занимается плодоношением! — (Меня покоробила солдатская грубость Вьязттополя, но я стерпел). — Эти подсадки, побелки, подкормка — я же целиком завишу от них, а они, они каждую Большую Ночь нарочно подмешивают в кристаллический наст соли и реагенты, чтобы я по утрам травился ими».

«Ты только успокойся, Вьязттополь. И не испаряй столько влаги, — передал я ему как можно теплее и примирительнее. — От твоей влаги скоро из воздуха пройдут осадки. А я всего лишь спросил, могут ли некоторые Низшие быть так же разумны, как и мы, экодендроны».

Вьязттополь, по-моему, уже не мог успокоиться:

«О да, лльюдьи разумны, как мы, это же видно невооруженным умом! Их обиталища менее функциональны, чем термидтники, сменные покровные ткани менее надежны, чем ракковины оттшщельников, а псевдосоциальная организация размыта и расплывчата в сравнении с пбчеллиным ульем — все это несомненные признаки разумности, кто бы с этим спорил, только не я! Чувствуешь меня, Йизстрик? Я же не издеваюсь. Экодендроны не строят обиталищ, поэтому мы и способны на взаимодействие и взаимочувствование. Лльюдьи — почти как мы: лишены жесткой системы, что могла бы ограничить их поведение, они потрясающе разумны нам на горе… Но, Йизстрик, поразмысли, существа, которые живут всего сто Больших Дней, разве дотянут умом хотя бы до зачаточного интеллекта экодендрона-проростка?»

Большой День явно клонился к вечеру. Жара спадала. В мелькании светотьмы звезда поднималась каждый раз все ниже и ниже, а тепловая часть ее радиации казалась ослабевшей, остывшей, грустной.

«Знаешь, — Вьязттополь замешкался, — я порой слежу за ними. Ну, как бы наблюдаю. Поверишь? Их мельтешение, оказывается, не так хаотично, как у пылинок в воздухе. Одни и те же особи регулярно шустрят при свете на один конец обиталища, а ближе к тьме — на другой, и так пять мельканий светотьмы подряд, и все строго, целенаправленно. После еще два мелькания движутся беспорядочно, как им придется, и снова пять мельканий светотьмы — упорядоченно, в одну и ту же микрозону. Что бы это означало, а, Йизстрик?»

«Наверное, жесткая система инстинктов, — я поспешил его успокоить. — Ты был прав. Низшие — вряд ли разумны».

К вечеру усилились циклические токи воздуха, которые мы зовем ветрами. Что ж, я, кажется, обильно прирос — и в высоту, и территориально — за этот очередной никчемный Большой День, потонувший в разговорах. Я спохватился, что не выполнил предписанную на сегодня норму — я же по-прежнему работал на Тайгкху в ее так называемом «транспортировочном корпусе». Не тратя больше времени, я что было сил вытянул максимум воды из почвенного грунта со всеми ионами и минеральными солями и отдал ее через листву в воздух — всю, без остатка. Я ловко воспользовался ветром: циклон подхватил эту почвенную геобиохимию и унес на восток, в Тайгкху. Я позлорадствовал — созерцательным ученым Тайгкхи надолго хватит пищи для размышлений о причинах столь резкого колебания химического состава почв и воздуха Ближней Еэуропбы.

Транспортировочная работа скучна. Считается, что попутно можно заниматься наукой и делать открытия в физике, созерцая течение грунтовых вод и умозрительно моделируя процессы вязкости, текучести и летучести паров. Наша наука умозрительна, отвлеченна и созерцательна. Так работают все экодендроны, хотя каждому из нас более всего на свете интересны лльюдьи и только лльюдьи. Просто мы не догадываемся в этом самим себе признаться.

Я признался. Но только одной Йеэлли. Иногда Йеэлль хорошо меня понимает. Она знает, что по вечерам я льщу себя мыслью о собственном великом открытии. Звездная радиация угасала, я плодоносил. Вздох — и семечки моих беррезз и оссинн схвачены циклоническим током воздуха и унесены прочь. Я бы, конечно, мечтал, чтобы мои частицы улетали на Улралль, к Йеэлли. Умница Йеэлль уловила мое настроение и ловко вышла из ситуации. Она связала меня с Кьедрпихтхом. Своим голоском, чуть колким, как у всех хвойных, студено-тенистым и вечнозеленым, Йеэлль объяснила: Кьедрпихтх — глава ее ведомства. Он почетнейший ученый во всей созерцательной биологии и специализируется на Низших, особенно — на осмыслении существ лльюдьи. Йеэлль твердо посоветовала мне накопить побольше материала, прежде чем заняться самостоятельным созерцанием.

Гм… Честно говоря, этот ее величайший мыслитель пересказал мне то, что и так известно среди экодендронов любому младенцу-проростку.

У Кьедрпихтха был очень колкий и сыпучий мыслеглас — как сброшенная хвоя. Даже тон и тембр были горько-сладкие, с характерным смолистым вкусом и запахом. Кьедрпихтх оказался настолько стар, что отчетливо помнил расцвет «Ледникового периода» — так специалистами зовется эра глобальной кристаллизации вод. Экодендроны в то время воздействовали на среду, чтобы изменить ее климат на благоприятный. Они насыщали почву азотом и тяжелыми элементами, воздух — кислородом и озоном, их листья не отражали, а поглощали звездную радиационную энергию, чтобы, лежа на грунте, возвращать земле накопленные калории.

«О! — восклицал теперь Кьедрпихтх. — Это был эпохальный проект, работа всех времен и эр!» Результат превзошел ожидания: климат так изменился, что кристаллический панцирь полностью расплавился. Обнажение земляного грунта дало незапланированный побочный эффект: активизировались Низшие, тела которых способны питаться лишь готовой органикой, а заметнее всех выделились те из них, кого мы называем теперь «лльюдьи». В ту пору мы даже посчитали их полезными: организуя свое питание, эти существа, сокращали численность вредных бобвров и заййтцев.

За несколько тысяч Больших Суток до мировой Войны, когда уже сформировались пять наших сверхдержав — Тайгкха, Джангьли, Авфхрика, Еэуропба и Ссейлва-Аммозсонкх, — правительства Тайгкхи и Джангьлей стали готовить существ лльюдьи к использованию в военном проекте. Кьедрпихтх, рассказывая об этом, так густо зашуршал мыслегласом, что я заронил в себя семя подозрения: не он ли сам, первоклассный биолог и геобиохимик, был генеральным биоконструктором проекта. В начале Войны экодендроны востока за несколько Больших Десятидневок так радикально изменили климат своих терразон, что пересохли грунтовые воды и реки. Не вынеся условий засухи, лльюдьи потекли своей биомассой через весь континент на запад, во влажные терразоны. Это событие мы до сих пор зовем Великим Трансрайонированием Низших из Аозсии в Еэуропбу и далее в Авфхрику.

Биологическое оружие было эффективным. Трансрайонированные лльюдьи организовывали жизненную среду, несовместимую с иными биоформами. Менялись целые ландшафты. Экодендроны запада гибли целыми террарегионами. Выжившие, как Вьязттополь и Биттцза, оказались скованными термидтниками из асфальта, камня и брикетов обожженной глины. К концу Войны социальная система экодендронов Еэуропбы и Северной Авфхрики была деструктурирована. К несчастью, этот процесс стал неконтролируемым. В последние двести— триста Больших Дней биомасса лльюдьи по причинам внутренней избыточности принялась «рикошетить» по терразонам Глубинной Авфхрики, а после по Джангьлям, Тайгкхе и Ссейлве. Возвратная реколонизация существ лльюдьи привела к катастрофе и к распространению биосреды Низших на все без исключения терразоны планеты.

В сложившейся ситуации победители первыми предложили Мир и стабилизацию климата планеты. Мирный Договор действует уже почти сто Больших Дней. До стабилизации планетарного климата еще далеко. Идет подготовительная стадия, и заметны лишь судорожные скачкообразные колебания температур, внезапные образования тайфунов и обильные непредсказуемые вьюги из замерзших частиц влаги. До сих пор самопроизвольно возобновляются точечные удары подвижных масс лльюдьи по целым биорегионам, причем как в Тайгкхе и Джангьлях, так и в нейтральной Ссейлве.

Уловив момент, я выспросил у Кьедрпихтха, кто именно изучает сегодня причины самоактивации существ лльюдьи.

«Эта информация полезна для темы моего исследования», — добавил я с ходу, хотя на самом деле гипотеза, как свежая тема моих будущих созерцаний, взбрела мне на ум в эти самые мгновения. По вечерам, после рабочего дня, я вообще на диво талантлив и подаю незаурядные надежды!

Мыслеглас маэстро Кьедрпихтха потянул время, демонстрируя значимость, потом сообщил мне имя Зекфоййи, мыслителя из Ссейлвы-Аммозсонкх и видного «биоматематика». Никогда не слышал о такой науке. Не скрою, я был удивлен. Я еле дождался вечера, чтобы начать проверять те мысли, что пришли мне на ум во время разговора.

Когда сделалось прохладно, а мои стволы и ветви с избытком накопили глюкозы, когда моя фолиосистема высохла и пожухла, а черешки листьев здорово зудели, готовые обломиться, тогда я связался с ученым Зекфоййей. В его полушарии — в Центральной Ссейлве — теперь как раз начиналось утро. Связь через океан была ужасной, в Корнесфере царили шумы и помехи, но Зекфоййя сменил гнев на милость, когда я назвался работником Кьедрпихтха и бывшим аспирантом Бваом-Бвунгха. После дюжины моих комплиментов его ученому авторитету Зекфоййя был склонен болтать, по-моему, до самого полудня.

«Биоматематика — это прорыв в фундаментальной науке! — сообщал он мне с потрясающим акцентом, интонации которого сочно похрустывали, подобно мясистым листьям суккулентов. — Впервые в науке экодендронов мы идем на эксперимент, то есть на попытку информационного обмена с иной природой. Мы транслируем существам лльюдьи математические последовательности и надеемся рано или поздно наблюдать их реакцию. Активный отклик на геометрические соотношения, логарифмические зависимости, прогрессии и число «л» был бы косвенным признаком их интеллекта».

«Подлинный интеллект, — уверял меня Зекфоййя, — распознает наши трансляции в векторах движения циклонов, в прогрессиях ветра, в пропорциональности антициклонов. Мы формируем погодные условия. Наш проект запустил перманентные пассаты и муссоны. Циклоны на терразонах Еэуропбы движутся параллельно и сонаправленно. В их периодичности сокрыты математические закономерности, выраженные двоичными, десятичными и шестнадцатеричными системами счета. С помощью Тайгкхи и Джангьлей мы добились пульсации объемов соленых озер континента. Кхазспий и Аарралл теперь мелеют и снова заполняются водой с циклами в два либо в три периода по 365,25 Больших Дней. Вы же понимаете значимость этого числа для лльюдьи: столько мельканий светотьмы включают в себя одни Большие Сутки».

«Неужели у лльюдьи десятичная система исчисления? — я оценил их находчивость. — Видимо, по числу их орудийных псевдоветочек?»

«Вы мыслите в верном направлении! — похвалил Зекфоййя. — Но должен вас разочаровать, хоть вы и ученик Бваом-Бвунгха. Никакой осмысленной реакции со стороны лльюдьи за три тысячи Больших Дней наблюдения не последовало. Одно время мы всерьез полагали, что их ответ — это пульсирующая озоновая дыра. У нее, знаете ли, правильные пропорции, основанные на числе «я», и тенденции к переменному росту и уменьшению. Но, увы, озоновая дыра оказалась лишь побочным результатом их бессознательной деятельности».

В поздний холодный вечер я наконец сбросил отслужившую фолио-систему. Обезвоженная листва пала на грунт, чтобы Большой Ночью мне и моим корням было тепло. К утру мой грунт станет от листвы только слаще. Кстати сказать, старый биоматематик не подтвердил и не опроверг мою бредовую гипотезу. Мысль, что взбрела мне на ум этим вечером, уже не отпускала меня. Низшие несомненно склонны к самоорганизации, а лльюдьи вообще во многом похожи на нас. Они редко целеустремленны, часто хаотичны в поступках, импульсивны в мелочах, безответственны в важном, анархичны во внутривидовом устройстве — словом, как мы, экодендроны.

Старик Зекфоййя и его школа ошибаются. Здоровый разум и не должен реагировать на абстрактные прямые и векторы… Овальная озоновая дыра действительно была осмысленным ответом… Я уже засыпал, размышляя об этом сам с собою.

Внезапно разбуженный, я нашел внутри себя, в самой моей биозоне, одного из лльюдьи. Он находился во мне уже несколько мельканий светотьмы, что, по их меркам времени, довольно долго. Лльюдьи производил шум. Я имею в виду те резкие колебания воздуха, за миг до которых он вскидывал свои псевдоветви и чем-то грохотал. Остро пахло продуктами горения селитры. После этого кусочки металла вонзались в некоторые мои тела. Было больно. На вкус я определил, что это — свинец. Целые стаи Низших, хлопоча, взлетали с ближайшего пруда. Я подумал: лльюдьи привлекает к себе мое внимание?

Я стал наблюдать за ним. В чем-то я понимаю Вьязттополя — следить за ними интересней, чем за мурраувьями. Существа лльюдьи, как установили ученые, двудомны, наподобие тел облеппиххи. Этот, по-моему, еще не имел завязей, следовательно, был мужской особью. Он сходу отсек от моего тела четыре опоры и шустро соорудил на них колеблемое на ветру жилище. Я не успел даже понять, чем и как он отсекал эти опоры — кальциевыми дентиновыми выростами, как делают бобвры, или псевдоорганическим образованием вроде «бензплы-држба».

Много суетясь и по-прежнему грохоча, лльюдьи двигался по моей биозоне кругами. В мгновения тьмы он усаживался на одном месте и огнем прожигал в траве овальные либо эллиптические прожоги. Позже лльюдьи пропал. Как уллидтка, он утащил на себе свое жилище, но прежде закинул в мой подлесок те самые три опоры и еще обломок четвертой. Обломок, как я заметил, составлял примерно одну седьмую своей прежней длины. Я думал… Я же сообщал, что по вечерам я поразительно догадлив… Меня осенило: я наблюдал круги, овалы и эллипсы, а этот лльюдьи оставил мне число «л» — 3 целых опоры и еще почти 141 тысячную!

Я успел пометить, «окольцевать», контактера-лльюдьи семечками моих беррезз. Как я и предположил, он отправился на восток, в Мозсктву, ближайший мегатермидтник. Несколько Больших Дней назад особи этого термидтника соорудили на части моей биозоны свои жилища и высадили непристойные плодовые деревья. Если сегодняшняя особь действительно контактер, то он появится среди этих жилищ и завтрашней весной. Я буду снова наблюдать за ним, я его запомнил.

Полагаю, теперь я могу сформулировать мою гипотезу. Завтра, весной, я, скорее всего, буду снова ленив и безынициативен, а сейчас — сейчас мой вечер. Я полагаю, что Низшие — это начальный этап эволюции. Сотни эпох назад, наверное, уже жила цивилизация интеллектуальных Низших. Она перестроила свой мир под себя, породила Корнесферу — способ эмоционально-рассудочного взаимообщения — и эволюционировала в Высших, в нас, экодендронов, существ полисоматичных, многотелесных. Я успел осмыслить все это и снова заснуть, сладко передумывая вновь и вновь мою занимательную догадку. Завтра я, пожалуй, расскажу ее Йеэлли…

Посреди Большой Ночи я на мгновение опять был грубо разбужен юркими существами лльюдьи. На сей раз это оказалась целая стайка из полутора десятков шустрых молодых особей. Я прикинул: им было не более 15–20 Больших Дней отроду. Спросонья я соображал туго: сокодвижение в моих телах прекратилось, а холодный наст — ночная кристаллизованная влага — сковал мою биотерриторию, комьями висел на системе вегетации и мешал сосредоточиться. Я только отметил, что юные особи заскочили в мою биозону как раз со стороны тех самых новых минитермидтников.

Сначала я полагал, что существа просто резвились. Подобное происходило теперь каждую полночь, и я даже подумывал, что это их ритуал, вроде брачного роения оос и пбчелл. Не понимаю только, зачем для роения им всегда требуется один из моих сочленов — молодая, но крепкая елль. В этот раз существа сцепились псевдоветвями и краткую долю мгновения бешено вились вокруг одной такой елли.

— Снвымгодм! — воздух резко заколебался от их выкриков, после чего существа пропали.

Ученые говорят, что лльюдьи общаются между собой простыми акустическими сигналами. Тогда что это было — «снвымгодм»? Их самоназвание? На кристаллическом насте остались их четкие отпечатки, образующие правильную, идеальной формы окружность. Мой разум легко различал ее геометрическую гармонию, почти постоянный радиус, число «л» в длине цепочки следов. Кажется, ритуал оказался еще одной попыткой контакта.

Уже засыпая, я твердо решил, что завтра, едва начнется весна, я пожертвую своими принципами и прорасту на прежней моей территории среди жилищ лльюдьи. В этих садах, на этих неприличных плодовых деревьях, на этих ябблоннях я буду плодоносить всеми своими новыми ветвями. Я уже решил: я принесу им 31415 плодов ябблонни! Число «71», помноженное на десять тысяч. Если они подлинно разумны, если догадка моя хоть в чем-то справедлива, то они, лльюдьи, непременно сложат плоды вместе и сосчитают!

Это будет наш первый осознанный инфоконтакт. Вот только интересно… А способны ли лльюдьи к такому же взаимодействию между собой, как мы, экодендроны. □

Геннадий Прашкевич
ПОДКИДЫШ АДА

Иллюстрация Игоря ТАРАЧКОВА

МЕРТВЫЙ ГОРОД
1.

На седьмом витке сорвало центральный слипс — процессы пошли обвально. На девятом — взрывом разнесло кормовую часть корабля. Зеленые заросли под кораблем накрыло чудесным снежным зарядом выброшенных в атмосферу микроскопических вольфрамовых спиралей.

«Еще, ещеГде ты этому научился?..»

Интерпретации перехваченная информация не поддавалась. Выпучив сайклы, Аххарги-ю держался. Он успел обозначить контуры будущего существования: сущность — тен отстрелило в районе северного полюса над белыми ледяными островками, сущность — лепсли развеяло над зеленым массивом тропиков. Электромагнитные сигналы, беспорядочно колеблющие мембраны отбора, вряд ли стоило относить к системным. Зеленая планета не относилась к мирам, облагороженным разумом. Перехваченные сигналы вполне могли прорваться из будущего. Даже из чрезвычайно далекого будущего. На таком подходе настаивал, например, контрабандер нКва, заподозренный в Ошибке. Потому Аххарги-ю и отправился на зеленую планету, а нКва разместили под охраной на одном уединенном коричневом карлике. Единственными соседями контрабандера были теперь Козловы — шумная, хамоватая, неопрятная триба, из-за которой, собственно, разгорелся весь сыр-бор.

С мягким шипением обломки корабля сгорели в атмосфере.

Бесшумный взрыв вспугнул не вовремя проснувшегося ленивца. Зверь вскрикнул и разжал длинные когти. За многие миллионы лет пронзительный страшный свет впервые выделил в джунглях каждое растение, выбелил жирную почву, смял гнилые кочки, влажно шевельнул раздутыми воздушными корнями. Воздушной волной вдавило в раздавшийся влажный подлесок грандиозные облака москитов, сорвало тучи листвы, горячим вздохом опалило перевившиеся по стволам лианы. Сбитые лепестки орхидей окрасили реку почти по всему течению. Черви в моментально прогревшемся иле замерли, рыбы застопорили движение плавников.

После такой чудовищной вспышки ливень показался черным.

Успеть войти в живое чужое тело! — вот главное, о чем помнил Аххарги-ю, расчетливо расправляя спутавшиеся щупальца. Вне сущностей — тен и — лепсли азотно-кислородная среда была для него убийственной. Если в течение короткого времени не попасть в какое-то из местных живых тел, гибели не миновать. Можно окислиться. Можно превратиться в беспорядочное облако оплавленных вольфрамовых спиралей. Можно превратиться в медлительно размышляющую скалу.

Аххарги-ю не нравились все варианты.

_ Сущность — ю сама по себе не может противостоять энтропии. Следовало срочно спрятаться в одной из местных живых форм. В миллионную долю секунды, пока чужой мир насквозь, как рентгеном, просвечивало звездной вспышкой, Аххарги-ю успел рассмотреть мутную реку, зеленые душные заросли, сплошной массой заполняющие пространство до самого горизонта, а на широкой, поблескивающей под Солнцем протоке — два связанных цепями плавающих сооружения. Одно — латинской косой оснастки, другое — ощетинившееся, как сороконожка, обломками весел. Над выгнутыми бортами вспухали плотные клубы порохового дыма, звучали хлопки выстрелов. Двуногие запаленные существа с хриплым ревом карабкались по веревочным лестницам, глухое эхо отражало дикие голоса. На носу судна, сохранившего косой парус, на длинном бушприте раскачивалась над волной понурая человеческая голова. Возможно, своеобразное проявление каких-то неизвестных обрядов, решил Аххарги-ю. В отчете контрабандера такие штучки упоминались.

Двуногие с хрипом карабкались на высокий борт, прыгали на палубу, густо залитую кровью. Они задыхались. Они возбужденно орали. Они наносили и отражали удары. Рявкнула, но тут же умолкла пушка. Обжигаясь дымным воздухом, давясь его горячими влажными струями, Аххарги-ю неясным облачком поплыл к оборванному, нелепо перекошенному существу. Оно особенно активно хрипело, пытаясь прорваться на шканцы. Одна нога у него была деревянная, но это не мешало ему махать топором, подавая пример приятелям.

Локация ничего не прояснила.

В голове одноногого никаких особенных мыслей не водилось.

Нельзя же считать мыслями опосредованные воспоминания о некоем чудесном «Альманахе». По-видимому, прыгающие по палубе существа умели переносить некоторые свои мысли на грубый материальный носитель. Впрочем, пес, помочившийся на чужой кустик, тоже переносит некоторую примитивную, но вполне понятную мысль (метит территорию) на материальный носитель (кустик). «Альманах», почему-то возникший в смутном сознании одноногого, являлся такой меткой. Он не только ему запомнился. Он помогал ему в определенной последовательности запоминать дни недели и месяца, таблицы приливов и отливов, полезные астрономические данные и вычисления, даже необычные предсказания, подтвержденные грубыми гравюрами. «Приснившаяся виселица означает беспорядок в душе. Еще — указание на близкие неприятности». «Не стоило нападать на «Делисию», — беспокойно металось в голове одноногого. — Все-таки двадцать пушек… И королевский обученный экипаж… Куда против них с такими придурками?.. Правда, на посудине, которую мы срубили, не выйдешь в море…»

Скачущие мысли одноногого о разуме говорили не больше, чем умение вирусов проникать в структуры, жизненно необходимые для собственного развития.

«Ну да, потопленная «Жемчужина»… — металось в голове одноногого. — Нам еще припомнят коммандера Тиззарда… Умирая, он так и сыпал проклятьями… Испанский пинк «Орел»… Мы сожгли его в бухте Всех Святых… — Мысли одноногого казались Аххарги-ю страшно однообразными… — Бригантина «Сара»… Пущена на дно в устье Ориноко вместе с капитаном Стаутом, привязанным к мачте… Уолтеру и не снилось, что случится с одним из его людей… Шлюп «Бентворт»… Весь экипаж в трюме… Зря они вышли из Бристоля в пятницу на тринадцатое… Тут некого винить. Тут не мы виноваты… Барк «Картерет»… Топить его было ошибкой… Мы могли оставить экипаж в трюме, как сделали со шлюпом «Олень»… Кто мог знать, что он набит бочками с порохом… Наконец, галера капитана Крейда, так удачно перехваченная в устье реки, но тут же потерянная по небрежности перепившихся приватиров… Мы ждали в этой индейской деревушке почти полгода… Индейцы охотились и собирали плоды, а, женщины составили с приватирами как бы новые семьи… И тут «Делисия»… Двадцать пушек… Не спешить… Виселица просто так не снится…»

Стремительный топор так и блестел.

В ничтожные отрезки времени одноногий успевал поставить перед собой столько полей защиты, что Аххарги-ю, зависший над мокрой палубой неким неясным, размазанным в пороховом дыму облачком, просто не успел втянуться в чужое сознание. Торопясь, задыхаясь в опасной для него среде, он успел только повторить очертания капитана Морта — решительного джентльмена в удобном камзоле с позументами, в белом парике, в чулках, плотно облегающих ноги. Короткими ударами шпаги капитан оттеснял нападавших и громко призывал команду сбросить нежданных оборванцев с борта шлюпа.

Двадцатипушечная «Делисия» вошла в устье реки всего сутки назад.

От индейца, пойманного на берегу при наборе пресной воды, капитан Морт узнал, что в крошечном поселке уже полгода прячется команда затонувшего на реке приватирского судна. Из обломков, выбрасываемых течением на берег, негодяи даже сумели построить небольшое судно. «Бато, — объяснил индеец капитану, хотя речь шла все-таки о лодке, а не о какой-то там долбленой пироге. — Злой дух Даи-Даи вселился в плохих людей. Они всех убьют».

Подумав, капитан Морт решил сам захватить пиратов.

«Каждое лицо, — сурово напомнил он команде, — если возьмет в плен любого пирата на море или на суше или убьет такового при сопротивлении, при предоставлении необходимых доказательств умерщвления, будь то ухо, нос или другая часть тела, получит за убитого соответствующее вознаграждение. За командира — сто фунтов, за рулевого, боцмана или плотника — сорок, за всех прочих — по десяти. Так сказано в Морском уставе, и если кто забыл эти простые слова, я напомню их вам завтра, когда развешаем негодяев по реям».

«Боже, храни королеву!» — дружно ответила команда.

Но капитан Морт хотел убедиться в их решительности. Он не первый год бороздил южные моря и знал, с какими людьми обычно приходится иметь дело. «Если вы забыли Морской устав, — сурово напомнил он, — знайте, что для труса преждевременная смерть ни в коем случае не будет единственным наказанием. Я знаю, что порок вам привычен, вы ежедневно в нем упражняетесь. Только истинная служба Господу и королеве может вас спасти». И столь же сурово напомнил, что трусов и отступников ждет вовсе не рай, а кипящее озеро расплавленной лавы. И поведут их в рай не при свете корабельного фонаря, а при мерзких отсветах свечей, вылитых из человечьего жира. Звук адского потрескивающего огня, сурово напомнил капитан Морт, любого заставит трепетать, ибо как можно богобоязненному человеку жить при вечном пламени? «Трусость и грех — есть главное унижение человеческой натуры. Господь и королева этого не терпят».

И яростно указал шпагой на голову голландского приватира, месяц назад отделенную от тела и очень уместно украсившую бушприт «Делисии». Голландец попал в руки капитана Морта при потоплении шлюпа «Южная орхидея». Ничего личного.

Первое превращение Аххарги-ю не удалось.

Он промахнулся. Он не вошел в сознание капитана.

Хуже того, он возник рядом с джентльменом, как некое его идеальное отражение, как чудесный материальный двойник — богатые, но частично уже сорванные позументы, шпага, струйки пота из-под белого парика, полосатые чулки, сломанный в крике рот, исторгающий богохульства. Одноногому с топором пришлось бы совсем плохо, поскольку капитан Морт умело загнал его в угол между фальшбортом и надстройкой, однако появление двойника пусть на секунду, но ошеломило капитана. Не имея времени осознать суть случившегося, он просто пронзил своего двойника шпагой. Видимо, он не считал такие происшествия добрыми и не хотел, чтобы второй капитан Морт принялся командовать. Аххарги-ю даже вскрикнуть не успел: стремительная шпага проделала в двойнике такую дыру, что удержаться в чужом теле оказалось невозможно.

Тогда Аххарги-ю вошел в сознание канонира Джеббса.

Умело орудуя банником, черным от гари (им недавно прочищали ствол пушки), канонир Джеббс видел спрятавшегося за бухтой троса черного мальчишку — ефиопа, снятого капитаном Мортом с борта потопленного гвинейца, под черным гафелем доставлявшего невольников к берегам Америки.

Маленький ефиоп стонал.

Он стонал не от ран. Ему было страшно.

Он совершенно не понимал белых людей. Он совершенно не понимал событий, в которые вовлекла его судьба во время той последней несчастной прогулки по родному гвинейскому берегу. Ему почему-то казалось, что это из-за него разные белые люди так неутомимо ссорятся, стреляют и убивают друг друга. Он никак не мог взять в толк, что в нем такого хорошего, раз эти странные белые ради него забывают сон и отдых?

Аххарги-ю тоже ничего не понимал.

Кто-то ударил его сзади кортиком. А выстрел сразу из двух пистолей довершил дело.

Банник с грохотом покатился по окровавленным доскам. Отброшенный выстрелом канонир ужаснул маленького ефиопа не меньше, чем недавнее появление капитанского двойника. А вновь выброшенный из чужого тела Аххарги-ю почувствовал удушье. Мембраны отбора жгло, сайклы слезились. Чтобы не сгореть в слишком активной для него среде, Аххарги-ю, не раздумывая, вошел в тело только что убитого обрушившимся обломком реи корабельного плотника.

Нападавшие и отбивавшиеся оцепенели.

Они впервые видели, как поднимается на ноги труп, у которого надежно проломлена голова, а обе ноги выше и ниже колен перебиты картечью. Отрубленная кисть руки валялась на просмоленных досках палубы, левый вытекший глаз плотника ничего не видел, зато правый вращался. Он ужасно подмигнул остолбеневшему капитану Морту и попытался что-то крикнуть, может даже: «За королеву!». Но для пущей надежности корабельного плотника коротким копьем тут же пришили к планширу, чтобы впредь никогда не вытворял такого.

Аххарги-ю растерялся.

На протяжении двух минут его трижды выбивали из чужих тел.

В этом мире явно не любили двойников, это он понял. Так же не любили и покойников, это он тоже понял. Контрабандер, кстати, упоминал схожие случаи. Однажды он, например, сам пытался притвориться Козловым. Хотел почувствовать их отношение к жизни, а получилась какая-то чепуха. Сперва его крепко прижали лицом к мутному зеркалу, а потом били бутылками.

Вся триба.

Как с ума сошли.

Но так оно и должно происходить, помнил Аххарги-ю.

Ведь существа, не ступившие на тропу разума, боятся отражений.

Они сердятся, увидев свое отражение в зеркале или в тихой воде, и всегда ведут себя в этих случаях агрессивно. Неясной оставалась лишь суета, царящая на палубе «Делисии». Картечь, шпаги, топоры… Может, они размножаются делением?.. Аххарги-ю опять нырнул в искалеченное, пришитое копьем к борту тело корабельного плотника. Аххарги-ю за считанные доли секунды успел нарастить покойнику казавшуюся ему нужной массу. Раздробленные ноги мертвеца вдруг будто распухли, грудь сильно выпятилась. Искалеченный мертвец вызывающе возвысился над дерущейся толпой, а рваные клочья дыма, окутавшие палубу, придали ему непомерно грозный вид. Конечно, несколько избыточные уши… Но они помогали улавливать беспорядочные сигналы… «Еще, еще… У тебя так сладко получается…» Обозленная душа плотника путалась в оплывающем сознании, что-то там выскребала, ругалась, никак не хотела отправляться к вонючим серным озерам. В принципе, Аххарги-ю ничего не имел против симбиоза, но пуля, выпущенная одним из оборванцев, в панике бегущих с палубы «Делисии», окончательно вышибла из плотника душу.

Времени не было.

Аххарги-ю впрыгнул в боцмана.

2.

Чужие волосы падали на глаза, потная кожа чесалась.

Зато Аххарги-ю получил передышку. Он дышал полной грудью.

В усталом и потном теле боцмана атмосферный кислород уже не опалял его жгучими факелами. Теперь Аххарги-ю мог внимательнее рассмотреть существа, к которым попал. На скользкой палубе, среди хрипа и рева, в плотном пороховом дыму, под звон железа и сумасшедшие выкрики происходил, возможно, самый обычный процесс деления, но Аххарги-ю сбивало с толку то обстоятельство, что количество существ почему-то уменьшилось.

И двигаться они стали быстрее.

Добравшись до индейского поселка, схватили немного вещей, что-то из еды и сразу двинулись по заросшему берегу, боясь погони. При этом сумеречное сознание боцмана до предела было насыщено всевозможными знаниями о его пыхтящих спутниках и всех их прародителях по седьмое, а то и по девятое колено. Вряд ли знания боцмана были точны, вряд ли указанные им прародители могли длительное время существовать при столь ужасных физических и моральных недостатках, но боцману, видимо, особой точности и не требовалось.

Аххарги-ю сразу выделил главное.

Например, длинный жилистый человек в кожаных штанах и в грязном шейном платке охотно отзывался на имя Нил. Когда-то он жил в Дублине. Точнее, даже не в самом Дублине, а в одном из его пригородов с непристойно длинным, непроизносимым названием. Но Нил и не произносил его никогда. На это у него имелись веские причины. Кровь, которую Нил неосторожно размазал по лицу, к счастью, не была его собственной; просто в горячке боя он кого-то не совсем неудачно ткнул ножом. Сейчас, торопясь как можно быстрее уйти от брошенной на берегу полузатонувшей лодки, в которой они сами и наделали дыр, Нил страстно желал оказаться в родном пригороде, хотя ничего, кроме петли и плачущих родственников, его там не ожидало.

Это, кстати, злило его даже больше, чем неудачный абордаж «Делисии».

Вторым был Сэмуэль Бут, ранее житель Чарльзтауна. Как все опытные приватиры, он любил хватать чужое и страшно не любил терять. Сегодня ему как раз не повезло: он ничего не добыл и потерял палец. Можно было считать, что Бут отделался легко, но все равно потеря пальца его угнетала. Спеша за Нилом, он время от времени для верности поддавал ногой маленькому ефиопу, ножом-мачете прорубающему тропу. Покинув ненавистную «Делисию» маленький ефиоп восторженно вскрикивал. Все это несколько облегчало страдания Бута.

Длинноволосое существо на деревянной ноге звалось Джоном Гоутом.

Оно жевало табак, злобно сплевывало и изрыгало проклятья на нескольких языках.

Джону Гоуту тоже не нравились спутники, но и об оставшихся на палубе «Делисии» он нисколько не жалел. Он хорошо знал, что виселица никогда не снится просто так. Водянистый взгляд его засасывал, словно морская пучина. Пробираться по каменистому, неровному, кое-где заиленному и густо заросшему папоротником берегу было очень непросто, — одноногий здорово отставал. Деревянная нога цеплялась за камни, оставляла след, похожий на отпечаток копыта.

Оглядываясь, Сэмуэль Бут, ругался и клал крест здоровой рукой.

Сканируя сознание одноногого, Аххарги-ю никак не мог получить отчетливую картинку.

Ну да, чужие корабли, ужас.

В неразумных существах много ужаса.

Хотя Джону Гоуту явно везло. Так считал он сам.

Когда-то ядром ему оторвало ногу, но он выжил. С деревянной ногой не очень побегаешь, Джон Гоут пристроился к канонирам. Никто не знал настоящего его имени, но он поворачивал голову на оклик «Джон». Неважно, что на этот оклик поворачивали головы многие приватиры, Джон часто успевал повернуть голову первым. За потерянную ногу он имел право получить пятьсот реалов или трех рабов. Боясь слишком быстро пропить так дорого доставшееся ему золото, Джон Гоут выбрал рабов, но пропил он их еще быстрее, чем пропил бы деньги.

Даже оловянную кружку пропил.

Кстати, Джон Гоут, тогда еще совсем молодой и, разумеется, двуногий, простым матросом служил на борту английского фрегата «Месть». Однажды адмирал Томас Хоуард ушел в море, намеренно оставив названное судно наедине с «Двенадцатью Апостолами» испанцев в бухте Ачибо. Личные счеты с капитаном «Мести» привели английского адмирала к такому неразумному решению: ведь при выходе из Плимута сама королева Елизавета ласково пожелала удачи и безопасности всем английским кораблям, как если бы сама находилась на борту одного из них. Долгое время считалось, что экипаж фрегата полностью погиб в неравном бою, но Джону Гоуту повезло: пули в него не попали, акулы не тронули, а пленил его лично дон Антонио де Беррео. Он неплохо относился к пленнику, надеясь выгодно его продать. Он даже угощал пленника вином, непременно напоминая: вино любого может превратить в скота, оно отравляет дыхание, нарушает естественную температуру тела и деформирует лицо.

Сам он пил ровно столько, сколько считал нужным.

Обычно на седьмой чаше смуглое лицо дона Антонио деформировалось, и он начинал рассказывать своему пленнику о далеком, затерянном в джунглях городе. Там все сделано из золота и драгоценных камней, вытирал дон Антонио потный затылок. Там короля купают в хрустальной ванне, а потом из специальных тростниковых трубок с ног до головы осыпают желтым порошковым золотом. А в саду, рассказывал дон Антонио, вытирая большим платком потное лицо, растут золотые деревья. Дыхание дона Антонио становилось отравленным. И птицы, и ветки, и трава в саду, сообщал он, все — золотое. От таких слов естественная температура тела у дона Антонио еще сильней поднималась. Только ручей в саду, делал он небольшую скидку, течет самый обычный.

Воду ведь не сделаешь золотой.

У названного испанца Джон Гоут многому научился.

Например, пить и буянить, а также петь песни на разных языках.

Косые латинские паруса теперь не пугали Джона Гоута, как не пугали его и никакие другие, как бы они ни выглядели на морской глади. Когда Джону Гоуту оторвало ядром ногу, он сразу сказал себе: некоторым повезло еще меньше. Когда на дырявой галере его занесло на мутные просторы Ориноко, он сразу себе сказал: в таких глухих дырах надеяться нужно только на себя. Местные жители всегда будут убегать от ужасного одноногого человека, а королевские суда — неустанно преследовать. Он понимал, что даже маленький ефиоп не оставляет ему места в будущем. Особенно в джунглях, где погибают и более приспособленные.

Один только боцман не испытывал сомнений.

Много лет он мечтал, как в море, окунуться в джунгли.

В сумеречную душную бездну, густо оплетенную лианами, расцвеченную орхидеями, в паутинные болота, в гниль, в ядовитые туманы тянули боцмана яркие воспоминания об одном умирающем упрямом человеке, на которого он три года назад случайно наткнулся в глухой индейской деревушке. Приватирский барк «Три грации» встал на кренгование возле безымянного островка. Время от времени боцман охотился на глупых лабб и акури, похожих на одичавших поросят. Он не считал грабежи плохим делом, поэтому основательно почистил и попавшуюся на пути индейскую деревушку. Кроме нескольких золотых вещиц он нашел в одной хижине умирающего белого. Вообще-то волков не должно быть много, считал боцман. И успокоился только после того, как уверился, что неизвестный действительно умирает.

Кровь и деньги обычно связаны, но в данном случае неизвестный бродяга, порк-ноккер (старатель), как он сам назвался, умирал сам по себе. Господь, создавая живые существа, отлично знал, кто Кому пойдет в пищу, поэтому боцман и не мучил себя сомнениями. Под именем Беннет он когда-то служил правительственным осведомителем на Барбадосе и многому там научился. Ему нравился Барбадос, и он никогда бы не уехал с острова, не привлеки однажды его внимание заезжий англичанин. Весь в голубом шелку, в полосатых шерстяных чулках, в парике, при шпаге — настоящий джентльмен, и в кошельке у него водились настоящие фунты. К несчастью, ограбленный оказался личным гостем губернатора, — пришлось бежать с острова. Шлюп «Винсент» под командованием капитана вен Кези в течение почти полутора лет успешно гонял испанских морских торговцев, но в один вовсе не прекрасный день на траверзе мыса Одд наткнулся на военные корабли. В плену боцман провел ровно год. И почти весь год таскал тяжелые ящики с золотом и серебром через влажные болотистые перешейки Самарги. Однажды боцман решился на побег, и он ему удался. Умирая от раскаленных укусов мух кабури, злобно перебирая четки, вырезанные из душистого дерева пальмисте (он сорвал их с зарезанного им солдата), боцман сумел добраться до неизвестного берега.

Порк-ноккер, на которого боцман наткнулся в глухой индейской деревне, оказался на редкость неразговорчивым, но боцмана это не смутило. Он умел разговорить и не таких. Путь, подсказанный искателем алмазов и золота, навсегда запечатлелся в его сознании. Аххарги с некоторым изумлением всматривался в мысленную карту. Досконально известно, что на планетах, подобных Земле, существа, не достигшие истинного разума, обладают особым искусством оставлять тайные знаки. Например, метка росомахи никогда не пустит конкурентов на занимаемую ею территорию, а медведь, оставивший царапины на высоком дереве, может не беспокоиться за свой участок. Всматриваясь в мысленную карту, запечатленную в смутном, но уверенном сознании боцмана, Аххарги-ю чувствовал странную, не поддающуюся анализу тревогу.

Порк-ноккер, сумевший вырваться из зеленого ада, многое знал.

Сотрясаясь в приступах лихорадки, он рассказал о желтом золоте, прозрачных алмазах и волшебных кристаллах горного хрусталя. Когда боцман подпалил порк-ноккеру пятки, тот вспомнил о чудесных бериллах. Задыхаясь от боли, проваливаясь в бессознание и снова из него всплывая, порк-ноккер подтвердил свои же слова о том, что он действительно побывал в некоем мертвом городе. На океанском побережье любят поговорить о заброшенных древних городах, но мало кто сам решается оставить линию прибоя. Чтобы добраться до угрюмого зубчатого хребта и перевалить на другую его сторону, хрипло утверждал порк-ноккер, подбодренный шеффилдской волнистой сталью боцманского ножа, нужно выйти точно на речку, течение которой само вынесет тебя к мертвому городу.

Это нелегко.

Надо уметь ориентироваться.

«Знаешь, чем я займусь однажды? Ну, когда меня от моря начнет тошнить?» — не раз спрашивал боцман Джона Гоута, с которым почти подружился в совместных плаваниях.

Джон, конечно, знал, но всегда отвечал: «Не знаю».

«Хорошим делом, — подмигивал боцман, пробуя на пальце остроту ножа. — Очень хорошим делом». И видя, что одноногий показывает заинтересованность, настороженно оглядывался: «Видел когда-нибудь настоящий алмаз?».

«Нет, только стекляшки».

Тогда боцман снова оглядывался.

Только убедившись, что они одни, он извлекал из потертого кожаного пояса, подвязанного на животе, сверкающий безупречный восьмигранник. Зачарованный острым холодным огнем камня Джон Гоут (не в первый раз) спрашивал: «Тебе подарил его тот порк-ноккер?».

«Ну да».

Боцман никогда не выдавал деталей.

Чаще всего он преподносил вечерние беседы с порк-ноккером как маленькое волшебное чудо, которое он всего лишь слегка оттенил раскаленным в огне ножом. Известно, что порк-ноккеры молчаливы, значит, приходится развязывать им языки. Даже умирая, тот тип сперва не хотел объяснить, как легче добраться до мертвого города. А когда все-таки объяснил, боцман зарезал порк-ноккера, потому что тот с ног до головы был покрыт страшными язвами и мог умереть в любой момент.

В течение трех лет боцман пытался отыскать двух таинственных женщин, с которыми порк-ноккер вроде бы вернулся из мертвого города. Эти женщины сперва помогали спутнику, а потом бросили, увидев, что он умирает. Боцмана не интересовало, каким образом женщины оказались в джунглях, почему помогали порк-ноккеру, а потом бросили его, главное, эти женщины могли помнить дорогу к мертвому городу.

К счастью, узнал боцман, обе попали в руки англичан и были приговорены к смерти.

Наверное, было за что. Так о них говорили. Когда суд спросил, может ли хоть одна из них объявить что-то такое, отчего смертный приговор не стоит приводить в исполнение, одна из женщин указала на свой оттопыренный живот, а вторая бессмысленно забормотала что-то про большие богатства, спрятанные в лесах. Но о богатствах бормочут многие, особенно те, у кого и пенни в кармане нет, поэтому приговор оставили в силе. А оттопыренный живот вообще никого не удивил, ведь для своего спасения каждый старательно использует все доступные средства.

«У тебя только один алмаз?»

Боцман хмуро качал головой: «Только один».

Порк-ноккер вроде бы нес из мертвого города много камней, а также большое блюдо из чистого золота. А те две женщины несли меч, рукоять которого была густо усыпана рубинами и алмазами.

Но теперь проверь!

Зато боцман твердо верил: дорогие вещи и камни прекрасно снимают с человека грехи — даже самые черные. Он знал: дорогие вещи и камни дают возможность, сменив имя, профессию, национальность, мирно благоденствовать в тех странах, где люди не догадываются о существовании пиратов и приватиров. «Порк-ноккер спрыгнул с ума, — объяснял он одноногому. Он не боялся Джона Гоута, потому что считал себя сильнее. — Порк-ноккер спрыгнул с ума… Ну там… блеск ножа… запах гари…» Но и в этом состоянии порк-ноккер, оказывается, успел рассказать боцману про ужасных идолов из чистого золота, про множество чудесных золотых дисков и полумесяцев тончайшей работы, украшавших дворцы мертвого города. «Сегодня только я знаю путь в джунглях, — говорил боцман. — Порк-ноккер умер, а тех подлых женщин повесили. Господу угодно было указать мне путь к мертвому городу, но я не такой дурак, чтобы рисовать карту и таскать ее при себе. Поэтому карта хранится вот здесь, — он грубо стучал себя кулаком по голове. — Уж сюда-то никто не залезет».

В этом он ошибался.

Аххарги-ю четко видел мысленную карту боцмана: уединенные протоки и реки, мерзкие мутные болота, в которых с хлюпаньем возятся аллигаторы, зубчатые каменистые хребты, покрытые лохмами туманов, холодные ревущие водопады, темное ущелье — все совсем такое, каким запечатлелось в памяти порк-ноккера, а потом перешло в память боцмана.

Аххарги-ю четко видел тропу, теряющуюся в непроходимом подлеске.

Оттого что ржавая вода там пробивалась небольшими ручейками сквозь нездоровую болотистую почву, местность перед мертвым городом кишела многими ядовитыми червями и змеями. А на ветках деревьев, низко нависающих над прозрачными ручьями, росли шершавые, как бы закаменевшие устрицы.

3.

Костер разожгли только к вечеру.

Все понимали, что капитан Морт не оставит беглецов в покое.

Если не сегодня, то завтра лодки рванут вверх по реке, чтобы найти и уничтожить бежавших приватиров. Никто не хотел, чтобы его голова болталась под бушпритом «Делисии». А характер капитана Мор-та был всем хорошо известен. Этот джентльмен не знал пощады, поэтому Бут, Нил и ефиоп следовали за боцманом, даже не спрашивая, куда он их ведет.

Но на привале Нил заговорил об оставленной деревне.

— Там сейчас люди капитана Морта, — покачал головой Сэмуэль Бут, неодобрительно разглядывая нагноившуюся рану. Палец, отрубленный клинком, ныл. Вот нет его, а ноет. Бут с ума сходил от ноющей боли. Он искал ссоры.

— У тебя лицо исцарапано…

Ничего не значащими словами он как бы подчеркивал никчемность ирландца.

Вот у меня только девять пальцев, как бы подчеркивал Бут, но я шел первым, рубил тяжелым мачете подлесок, а на моем лице ни одной царапины. Получалось, что он — Сэмуэль Бут, ранее житель Чарльзтауна — знает и море, и джунгли. Он хорошо ходит и по воде, и по суше. А кое-кто… Будто черви… Кольчатые или пресноводные.

Ирландец благоразумно отмалчивался.

Он много чего нахлебался в жизни и знал, что ссориться с приятелем — последнее дело. К тому же он не собирался нагружать свои мозги проблемами Бута. Отрубили палец — терпи. Вон Джон Гоут ползет по тропе на одной ноге и не жалуется. Ну, капитан Морт взял верх, так бывает. Но мы ушли, мы пока живы.

Так и должно было произойти.

Двуногие непременно должны были схватиться.

В своем отчете контрабандер нКва особо подчеркивал их полную несовместимость. Аххарги-ю помнил эти страницы. К тому же неразумность обитателей земли не раз уже подтверждалась самыми нелепыми поступками трибы Козловых, живших в самом тесном симбиозе с сохатыми и кобыленкой, которую они почему-то называли казенной.

Рано или поздно обитатели Земли перебьют друг друга. Значит, переправить часть такой активной биомассы в другие миры — спасти ее.

Так утверждал знаменитый контрабандер, и Аххарги-ю склонен был верить другу милому. Его собственное вхождение в чужую жизнь рассчитано на несколько местных столетий, — этого должно хватить для внимательного просмотра земной истории трибы. Конечно, Аххарги-ю прекрасно понимал, что без сущностей — тен и — лепсли его миссия обречена на провал: он не выживет в слишком активной для него атмосфере.

Как это ни парадоксально, но спастись ему помогут эти беспокойные существа.

Ну да, они агрессивно настроены даже друг против друга, но без них он не вернет потерянные сущности. А без сущностей — тен и — лепсли он очень быстро потеряет последние силы и окислится.

Сумеречное сознание боцмана радовало Аххарги-ю.

Очень простое, оно не мешало определять нужное направление.

Немного мыслей о жратве, немного беспокойства о приватирах, попавших в руки капитана Морта, раздражение, вызванное ноющим Бутом, но над всем этим — огромное, неуклонное, непобедимое желание добраться до мертвого города.

Можно было подумать, что боцман тоже хочет добраться до сущности — тен.

Но боцмана привлекало нечто другое: металлы, которые он почему-то считал редкими, камни, которые тоже к редким не отнесешь. Включившийся адаптер защищал Аххарги-ю от местных запахов и шума. Благодаря адаптеру сигналы сущности — тен теперь доносились особенно отчетливо, в отличие от очень слабых сигналов сущности — лепсли.

Увеличение чувствительности вело к сбоям.

«…всей недвижимости у него теперь — могила деда на Украине…»

Наверное, все эти довольно бессмысленные электромагнитные волны прорывались из будущего. Они вряд ли принадлежат потомкам существ, так увлеченно занимавшихся делением на палубе залитого кровью шлюпа.

«…переступите через ложное чувство стыда… всем униженным и оскорбленным… доминирующая госпожа…»

«…целые лежбища лесбиянок…»

Если принять за основу мысль о непременном возникновении разума на тех планетах, где появляются к тому условия, можно подумать, что возможный будущий разум выберет на Земле чисто тупиковый технократический характер.

Впрочем, это из области гипотез.

Да и чего другого ждать от существ, которые вместо того, чтобы освоить изящное искусство регенерации, вытесывают из деревяшек нелепые подобия утерянных конечностей.

— …а как там с должком, а? — неприятным голосом спросил Бут.

— Эй, боцман, как там у нас с должком?

В эти дела Аххарги-ю сразу решил не вмешиваться.

Он радовался, что попал в самое сильное тело. В этом была некая гарантия. Он не ждал от нервных существ никаких особенных проявлений интеллекта, — у них свои игры. Конечно, и Сэмуэль Бут, и боцман отлично знали: никакого такого должка не существует. Бут придумал должок, боцман знает, что он все придумал.

Не стоит беспокойства. Право, не стоит.

— …ты должен помнить, Нил, — злобно заметил Бут, обращаясь теперь к ирландцу. Он сильно хотел ссоры. — Ты должен помнить, Нил, что при последней дележке боцман тайком забрал завитой судейский парик…

Приватиры сидели на высоком каменном берегу.

Костерчик потрескивал, зеленая стена джунглей тяжело нависала над мутным течением реки. Уступ за уступом — жирная растительная масса. Одноногий так пока и не появился. У него были, конечно, определенные преимущества перед остальными — например, ядовитая змея вряд ли станет кусать деревянную ногу, а если укусит, можно тут же затоптать гадину, но зато такая нога проваливается во влажную почву, застревает между камнями.

— …ты должен помнить, Нил. Тот судейский парик…

Ирландец покачал головой. Ни при каком раскладе он не мог представить Бута в завитом судейском парике. Дело все равно кончится дракой, считал он. Ну да, у Сэмуэля палец дергает резкой болью. Такое не каждый умеет выдерживать. Он даже хотел посоветовать прижечь рану, но рана была открытой, и совет мог обидеть Бута.

— …а я так скажу, Нил, — в свою очередь, заметил боцман и выразительно выложил на камень перед собой тяжелый нож из волнистой шеффилдской стали. Рукоять отлита из меди, удобно обмотана полосками кожи. — Я тебе так скажу, — боцман расстегнул пояс и его тоже бросил на камень. — Этот червь, — он кивнул в сторону Бута.

— Он все придумал. Тот парик я даже не видел. Помню, что завитой, но и все. Я даже в руках его не держал…

Боцману тоже хотелось ссоры.

— …в кудрявом парике, Сэмуэль, ты походил бы на овцу.

Лучше бы боцман признал себя должником. Аххарги-ю, как и все, понимал, что все это — игра неразумных. Но Сэмуэль Бут, неожиданно оскорбясь, левой рукой очень ловко выхватил из-за пояса заряженный пистоль и выстрелил в грудь боцмана.

Ощущение оказалось сильным.

Будто у Аххарги-ю разом вырвали из рук сенсорное управление.

Он напрасно пытался оживить зависшую программу. И в без того смутном сознании боцмана ужасным образом смазались очертания до того вполне различимой мысленной карты. Тающие видения возникали и гасли, как пузыри в закипающей воде. Адаптер Аххарги тоже давал явственные сбои, «…кто в армии служил, тот в цирке не смеется…» Размылся и исчез дивный образ огромного золотого блюда.

Раздался всплеск. Сознание боцмана окончательно затуманилось и погасло.

Аххарги-ю растерялся. Из отчета контрабандера нКва он помнил, что существа Земли часто сами не отдают отчета в своих поступках. Обычно они поступают так, как может получиться. Действуют на них не столько зачатки разума, сколько физический подогрев или охлаждение. Химическое, впрочем, тоже. В принципе, поведение земных неразумных сил как-то можно предугадать, но Аххарги-ю оказался не готов к этому. Находиться в сильном теле боцмана ему нравилось. Он привык к мысли, что такое сильное тело без особых проблем подчиняет себе все другие тела. А этот глупый Сэмуэль Бут все испортил.

Тело боцмана медленно опускалось на дно.

В облако мелких пузырьков, поднимающихся к поверхности, легко сносимых течением, ввинтилась крупная рыба, улыбнулась и укусила мертвого боцмана за нос. Это было так унизительно, что сущность — ю с долгим стонущим звуком вырвалась из мутной воды и расплылась легким невидимым облачком в активном колючем воздухе.

В тот же момент в воду упал Сэмуэль Бут.

Он даже не вскрикнул. Так и упал с пистолем в руке.

Напрасно, очень даже напрасно Сэмуэль Бут, сердитый приватир, бывший житель Чарльзтауна, наклонился над обрывом. Не надо было ему прослеживать последний путь боцмана. Перепуганный маленький ефиоп тоже не потерял ни секунды. Он знал, что следующим в реке окажется он или ирландец. Скорее всего — именно он. Так зачем же ждать этого?

Кислотная атака ошеломила Аххарги-ю.

Он вошел в трепещущее, как пламя свечи, сознание ефиопа.

Может, в таком маленьком черном теле удастся путешествовать без ссор?

Ирландец тоже не походил на слишком агрессивное существо, но, кажется, он одобрил, поведение ефиопа, а это настораживало. До Аххарги-ю вдруг дошло, что путь к сущности — тен вовсе не случайно совпадал с мысленной картой убитого боцмана. Кто-то должен знать дорогу к мертвому городу, иначе до него не добраться. Облако микроскопических вольфрамовых спиралей густо засорило затерянные в джунглях руины, но чтобы до них добраться, надо было знать путь.

Аххарги-ю обрадовался появлению одноногого.

Длинные волосы Джона Гоута делали его похожим на лесного зверя, но Аххарги-ю отчетливо видел, что только одноногий знает, куда и зачем шел боцман. Глаза Джона Гоута слезились от усталости, он зло сплевывал, но появление его открывало новые перспективы.

— Как тебя звать?

Отдуваясь, Джон Гоут устроился на камне, на котором несколько минут назад сидел боцман. Взгляд быстрый и водянистый, как пучина морская. Взгляд перебегал с ефиопа на ирландца и опять на ефиопа. Нож боцмана он поднял и нежно вытер пучком выдранной из-под ног травы. Задавая вопрос, обращался к ефиопу, потому ефиоп и ответил: «Абеа?». На его языке это означало: «Ну, как ты?». Но Джон Гоут решил, что ефиопа так зовут, и задал ему другой вопрос:

— Они ушли?

Даже ирландцу стало интересно, как в такой ситуации поступит маленький трусливый ефиоп. Поэтому он не выругался, когда Джон Гоут наклонился над обрывом, предупреждающе не кашлянул. Он все равно не верил в будущее Джона Гоута. Не желал ему ничего плохого, но зачем мучиться? Пусть умрет сразу. На борту барка — да, жизнь одноногого имела некоторый смысл, даже в абордажном бою. Но кто слышал про человека, который прошел джунгли на одной ноге?

Один толчок, и все проблемы одноногого будут решены.

Так подумал и Аххарги-ю, устраиваясь удобнее в испуганном ограниченном сознании маленького ефиопа.

Но они недооценили богатый опыт Джона Гоута.

Прежде чем наклониться над обрывом, помощник канонира невыразимо ловким движением ухватил маленького ефиопа за шею и вжал черное изумленное лицо во влажную грязь.

Ефиоп никак не мог вырваться. Жидкая грязь лезла в глаза, в рот, в нос. Он захлебывался и пускал пузыри. Он вырывался, но боялся застонать, вскрикнуть. И все время, пока одноногий неторопливо разглядывал с обрыва затонувшие тела своих недавних спутников, ничто, кроме этого животного фырканья, мелкой возни и всхлипывания, не нарушало установившейся в джунглях тишины.

Удовлетворившись увиденным, Джон Гоут живой ногой отшвырнул ефиопа в грязь и удобно уперся в голую черную грудь ногой деревянной. Кстати, она была подкована железом.

— Они упали туда сами, Нил?

— Да нет, — благоразумно ответил ирландец.

— Помогли друг другу?

— Ну да.

— А ефиоп?

— Ты не ошибешься, если поддашь ему.

Подняв с камня нож боцмана с медной, удобно обтянутой полосками кожи рукоятью, одноногий точным движением срубил ефиопу маленькое скрученное трубкой ухо, оставив небольшой, сразу окровавившийся обрубок.

— Зачем тебе два уха? — утешил он ефиопа. — Если понадобится, я буду приказывать громко.

И кивнул:

— Набери в горсть пепла и затри рану.

Сознание ефиопа тоже смутилось. Но это хорошо, что я вошел в его сознание, решил Аххарги-ю. Одноногому придется помогать, делать это лучше извне. До мертвого города одноногий теперь доберется, я ему помогу. Это хорошо, что карта боцмана так удивительно совпадает с нынешним нахождением сущности — тен. Конечно, ефиопа придется кормить, охранять, даже, может быть, подталкивать к нужным тропам, но ефиоп молод, у него есть силы. Он не сильно смел, но способен на некоторые решения.

О Ниле Аххарги-ю не думал.

Ирландец не представлял для него никакого интереса.

Не думал он и о капитане Морте. Он один тут знал, что капитан Морт не мог организовать погоню. В самом начале нападения негодяев на «Делисию» капитан Морт отправил одного своего человека в крюйт-камеру. Не очень умный, но верный негр с многочисленными шрамами на голове от сабельных ударов. Все сражение негр провел в крюйт-камере с дымящимся трутом, бережно укрытом в металлической кружке. Он не хуже капитана знал, как ужасно приватиры обращаются с пленниками. Он был готоб выполнить страшный наказ капитана Морта, если бы приватиры захватили «Делисию», но, к счастью, сражение закончилось победой королевского экипажа. Однако когда усталый капитан Морт наклонился над люком и приказал негру погасить трут, верный негр в сильнейшей радости от такой чудесной вести тут же решил сплясать джигу и уронил тлеющий трут на пол крюйт-камеры.

Взрыв шлюпа видели изумленные индейцы.

Темная ночь опустилась на реку. Завопили в лесу недорезанные леопардом обезьяны. С кривой гринхарты, оглядываясь, стеснительно спустился на землю ленивец, передними лапами обхватил теплый ствол и напорол такую кучу, какая разумным существам присниться не может. Потерпите-ка неделю, переползая с ветви на ветвь, заботясь об опрятности своей территории. Говорят, ленивцы так глупы, что цепляются за сук даже тогда, когда этот сук срублен, зато ни один листок заселенных ленивцами деревьев не испачкан нечистотами.

Аххарги-ю чувствовал: дело налаживается наконец.

А значит, он выручит контрабандера из неволи.

4.

Под утро одноногий увидел сон.

Страшный ледяной берег, с обрывов сеет снежная крупа.

Небо низкое, белесое. Никаких растений, ручей промерз до дна, птиц нет. Никакой радости в мертвых изгибах камня, в ледяных наростах. Зачем такой страшный край, если жить нельзя в нем?

Невыразимым образом обожгло сердце. Проснулся.

Светлый нежный туман легонько стлался над темной рекой, цеплял заросшие густо берега. Но не входил в наклоненные к воде заросли, не сливался с ними, а так и плыл по течению, следуя всем, даже ничтожным изгибам.

Маленький ефиоп тоже открыл глаза.

Хотел сразу закричать и не смог: будто некое лицо, даже похожее на человеческое, уставилось на него из тумана со всей полнотой власти и грозным величием. Понимал, что никакого нет лица, слабым ветерком это водит нежные струи тумана, взлохмачивает, меняет очертания, но от простых мыслей еще явственнее ощущал чужой взгляд и не закричал только потому, что в какой-то момент стало казаться: это он сам так грозно и величественно смотрит из тумана.

Маленький, с блестящей кожей, вспотев, увидел завозившегося в гамаке одноногого.

Подумал: вот возьми нож и заколи, чтобы не мешал. Но что-то подсказало маленькому ефиопу, что делать этого не следует. Может, ухо отрезанное подсказало.

А тут плеск воды. Свет утренний.

Вот только что одноногий спал, а теперь держит ефиопа за голое скользкое плечо, бросает отрывисто: «Живем грешно… Как звери…». Будто правда жалеет о чем-то таком, «…за лесом, — говорит, — горы…» Водянистыми глазами ведет на проснувшегося ирландца: «В горах нет духоты…».

Ирландец кивнул.

Аххарги-ю никому ничего не подсказывал, только следил за словами, как они складываются в определенном порядке. Видимо, контрабандер нКва прав. Для межзвездного сообщества существа Земли могут представлять только чисто эстетический интерес. Неразумные, они по воле инстинкта бросаются даже на собственную тень, распаленный инстинкт ведет их к гибели. Неистовая триба Козловых, несомненно, находится с ними в родстве.

Последний раз Аххарги-ю видел нКва на Плутоне.

Время от времени в Граничных шлюзах устраивают облавы. Там, на Плутоне, нКва и задержали с большим грузом. Известность контрабандера вовсе не делала его неприкосновенным. Тем более, что триба Козловых, помещенная в изолятор вместе с сохатыми и казенной кобыленкой, неистово шумела, требовала свободы и различных гражданских прав. Все до одного Козловы — от мала до велика — кидались на каждое смутное движение, любую тень за невидимым F-стеклом принимали за начальство. «Смотрите, — жаловались, — нас до чего довели!» И гадили прямо во дворе, на глазах межзвездных инспекторов, чтобы начальники видели их якобы вынужденную неопрятность. А самые наглые повторяли: «Мы тут при чем? Ивана дерите!».

Жаловались: это именно Иван отправился рубить жерди.

А навстречу рогатые вылетели — глаза красные. Кобыленку чуть не оприходовали казенную. Дважды два — четыре, знаем мы эти налитые кровью глаза! Правильно Иван схватился за топор. Нестерпимо такое для нас, Козловых!

Галдели, прижимали приплюснутые носы к невидимому У-стеклу. Кто-то чертил на невидимой плоскости пифагоровы штаны. Дескать, но пасаран! Не путайте нас с сохатыми. И с кобыленкой казенной мы совсем не в той связи, которая вам кажется. Зачем вы вообще там Высшему Существу врете, что мы якобы симбионты, что речь идет только о коллективном спаривании?

Несут чепуху, непристойными жестами показывают: кранты вашему контрабандеру!

Спасая друга милого, Аххарги-ю упирал на Красоту. В Комиссиях всех уровней твердил одно неустанно: стремление к Красоте — фундаментальное свойство природы. Большой Взрыв, например, сорвал аплодисменты у Высшего Существа сиянием своим. А те же многоклеточные существа с Земли? Разве не ими радовал нКва блистающие миры межзвездного сообщества? Да, расправлял лоснящиеся щупальца, сверкал сайклами на членов самых разнообразных комиссий, друг милый нКва вывез с Земли множество живых видов. Но опытный контрабандер никогда не тронет даже самое ограниченное, самое презренное существо, если точно не определена тупиковость его эволюционного развития. Никогда нКва не покушался, например, на иктидопсисов или на тупайю. Они вымерли сами по себе, успев дать начало более перспективным видам. Но зачем, скажем, жалеть трилобитов? Глаза фасеточные, у некоторых — на стебельках. Выбросят такие глаза наружу, а сами зарываются в ил, переживают: вот, дескать, их путь не ведет к храму. Полмира отдашь за прелестную тварь. Или цефалоподы! До их появления на Земле было так тихо, как в томных прокисших живых болотах Мегары. А цефалоподы сразу привнесли крутую динамику в отношения, хотя и их путь ни к чему особенному впереди не вел.

Опытный контрабандер непременно оставляет на обработанных им планетах какое-то количество четких окаменелых отпечатков. Если когда-нибудь на таких планетах завяжется разумная жизнь, легко будет, изучив корни, построить все древо предполагаемых предков. Вы только взгляните на ископаемые богатства, оставленные нКва на Земле! Сколько фантазии, какая игра ума! Да и сама по себе неутомимая деятельность контрабандера привела к заметному смягчению нравов, к явственной новой вспышке интереса к Красоте, к тайнам прошлого. Эта глупая триба Козловых, эти неопрятные симбионты, ничем не отличается от стаи стервятников или от косяка сельдей. У них нет никакого будущего — ни у них самих, ни у их казенной кобыленки, ни у сохатых. Он, Аххарги-ю, докажет это, если его отправят на Землю. Он лично пытался проверить указанных симбионтов на разумность. В виде еще одной кобыленки (со стороны) входил за невидимое У-стекло. Так ему там без всяких просьб сразу доверху наливали огромное деревянное корыто бурого напитка, от которого косеют сайклы. Мембрану нижнего тела давит томительно, начали вдруг нравиться налитые кровью глаза сохатых…

Нет уж! Еле вырвался.

5.

Большая плоскодонка бато вынырнула из тумана.

Одноногий громко свистнул. Его не сразу, но услышали.

Бронзовокожий индеец в бато, бесшумно работавший веслом, мог, конечно, не подгонять лодку к берегу. Маленький ефиоп и его оборванные спутники никак его не пугали, однако злой дух Дай-Дай мог наказать. Ведь индеец не знал, откуда пришли чужие люди. Может, их подослал Мэйдагас — тоже нехороший дух, дышащий как женщина. Мэйдагас силой и хитростью увлекает людей на глухую поляну, там превращает в дерево. Вот почему так страшно перешептываются в ночи деревья. К тому же в бато, как бы успокаивая индейца, скрестив худые, покрытые шрамами ноги, сидели три человека — совсем в обыкновенном рванье, с открытыми головами. Только на одном была некая дырявая круглая шляпа. Солнце людей, похожих на разбойников (чиклеро), не тревожило. Они плыли в бато и молча радовались тишине, наверное, не знали, что существуют еще какие-то другие радости.

Услышав свист, никто не сказал ни слова, но индеец увидел выражение их глаз, поэтому подогнал плоскодонку к берегу.

— Ховен…

Этим подчеркнул молодость ефиопа.

Места в плоскодонке было достаточно, чтобы посадить случайных попутчиков, но мужчина в дырявой шляпе махнул рукой только черному. Других брать на борт лодки оборванцы явно не собирались. Да и то верно, зачем стае свободных птиц калеки? Так, наверное, они решили, увидев деревянную ногу Джона Гоута.

Но одноногий с таким решением не согласился.

Непостижимо быстрым движением он оттолкнулся от каменистой почвы и упал на дно бато, повалив индейца, приткнув нож к его морщинистой бронзовой шее.

Индеец вскрикнул.

Страшным показался ему прыжок.

— Умеешь говорить с ними? — спросил одноногий, дыша, как Мэйдагас.

Индеец кивнул. Очень боялся. Нельзя так ловко прыгать, имея деревянную ногу.

— Тогда скажи всем, — сказал одноногий, не убирая ножа от трепещущего под ним бронзового горла, — что нам надо вверх по реке. Скажи им всем, — указал Джон Гоут ножом на трех молчаливых мужчин, — что мы торопимся. Пусть берут весла. С этой поры они тоже будут грести, как ты, — объяснил он, высмотрев на дне бато два запасных весла. — С этого часа они будут грести, сменяя друг друга.

Наступила тишина.

У ефиопа остекленели глаза.

Ирландец, споро перебравшийся в бато, почмокал губами и приткнул свой нож к спине одного из молчаливых мужчин. Как-то это у него ловко получилось. Мужчины, правда, не проявили видимого испуга, гордо выпрямились. А один негромко возразил одноногому по-испански, что грести веслом будет индеец, а они не будут — у них руки иначе устроены.

Тишина от этих слов не рассосалась.

Кивая головой, как лошадь, испанец в шляпе объяснил, что с этого часа грести с индейцем будут не они, а наоборот — черный и Нил. Так они поднимутся до одного затерянного на реке поселка, возьмут у местных индейцев какие-то особенные припасы, а потом снова спустятся вниз по течению. Вот вас двоих, указал испанец на Нила и одноногого, мы, наверное, убьем, а маленького ефиопа продадим на военный корабль. «Ховен… — одобрительно качнул он шляпой. — Совсем молодой…» Может, продадим и индейца. В такой вот последовательности.

Длинная речь утомила говорившего.

Он мелко перекрестился: все будет так.

Тогда одноногий встряхнул застонавшего индейца и заставил его сесть на плоском дне лодки. Индеец сразу залепетал, причудливо мешая разные слышанные им слова. Неизвестно, что говорил, но ирландец и Джон Гоут так поняли: индеец умоляет их не делать ничего такого, что может огорчить гостей.

Гостями индеец называл испанцев.

Все видит злой дух Даи-Даи, лепетал индеец.

Не надо говорить гостям ничего лишнего. Они хорошие, добрые люди, но могут рассердиться. Приехали с острова Исла-дель-Дьяболо, так сами говорят. На руках и на ногах следы железа, но они хорошие, набожные люди. Даже не били меня, сказал индеец, только поочередно спали с моей женой и забрали провизию. За желтым мысом, взяв свое, они непременно меня отпустят, объяснил индеец. А жена мне родит сильного сына.

— Со следами железа на руках и ногах, — по-испански добавил одноногий.

— Чиклеро?

Мужчина в шляпе кивнул.

Они не считали разбой плохим делом.

Да, они — разбойники, кивнул тот чиклеро, который был в шляпе, но это их кормит. Ничего другого они не умеют делать. Почему не уважать дело, которое хорошо кормит, правда? Они равнодушно смотрели на Нила, ефиопа и одноногого. Они никем, кроме черного, нисколько не заинтересовались. У туземцев с Мадагаскара, знали они, в отличие от привезенных из Гвинеи, волосы всегда длинные и кожа не блестит, как черный янтарь. Значит, маленький черный из других мест, его можно продать выгодно. Утверждая заведенный ими порядок, испанцы равнодушно потребовали сдать им ножи и взять наконец весла. «Твоя деревянная нога будет крепко упираться в дно бато», — пошутил испанец в шляпе.

Одноногий запыхтел.

Оттолкнув индейца, он на четвереньках, припадая на вытянутую деревянную ногу, пополз к главному чиклеро. Наверное, сам решил отдать ему нож, который держал в зубах. Вспомнил страшные косые латинские паруса, вспомнил друзей благородного дона Антонио, на «Двенадцати апостолах» забивших пустыми бутылками квартирмейстера с «Джоаны». Но когда чиклеро равнодушно протянул за ножом тонкую руку с бледными следами железа на запястье и выше, одноногий одним ударом отсек ему кисть.

Никто не вскрикнул.

— Как он теперь будет грести? — испугался индеец.

— Мы с ним договоримся.

— Они хотели остаться в поселке… Построить большой деревянный дом, — бормотал индеец. Он все еще хотел, чтобы никто не дразнил чиклеро. — Они хотели ловить всяких диких животных и продавать их другим белым людям, приплывающим с восхода… Или менять диких животных на таких вот… — кивнул он в сторону маленького ефиопа.

Орлиный нос индейца печально обвис.

Сбросив обмершего, смертельно бледного испанца в воду, одноногий, пыхтя, оттолкнул бато от берега. За низкой кормой вода сразу вскипела. Сотни пираний искусным подводным разворотом отсекли закричавшего чиклеро от близкого берега. Поплыла дырявая шляпа, вода окрасилась кровью.

Три весла ударили враз.

Бато послушно скользнула под нависавшие с берега воздушные корни.

Пахло орхидеями, звенели москиты. Как огонь, жгли маленькие мухи кабури.

Одноногий ни на что теперь не обращал внимания. Он жевал табак, отнятый у индейца, и размышлял о том, как много обманчивого в испанцах. Когда-то благородный дон Антонио де Беррео научил его правильно относиться к вину. Вино отравляет дыхание, нарушает естественную температуру тела, деформирует лицо. Когда-то дон Антонио рассказал ему про мертвый город, в котором все из золота и драгоценных камней. Короля там после купания в хрустальной ванне из специальных тростниковых трубок осыпают порошковым золотом, чтобы сверкал, как статуя, а в саду растут особенные деревья. Листья, птицы на ветках, желтая трава на земле — все в том саду золотое.

6.

На седьмой день пути вверх по реке Джон Гоут приказал спрятать бато в зарослях.

Продуктов осталось совсем немного, одноногий значительно поглядывал на обезоруженных испанцев. С его главенством они, не смирились, но и сопротивляться уже не могли. Долгая каторга, служба на галерах, унижения тюрем сделали чиклеро выносливыми и терпеливыми. Вскидывая головы, они смотрели на небо, все плотнее и плотнее затягивающееся низкими тучами.

Индеец тоже беспокойно вертел головой.

Тучи несло так низко, что их можно было коснуться вытянутой рукой.

Идти по ручью, заменившему затопленную тропу, было трудно. Но никаких троп тут не было, и направление Джон Гоут определял по магнитной игле, принадлежащей ирландцу. Илистое дно ручья на несколько дюймов засыпало прелыми листьями, сапоги тонули в чавкающей вонючей массе.

«Я очень старый… — бормотал индеец, осторожно погружая в ил большие босые ступни. — Нельзя подниматься в горы… Там лес и камни… Там темные ущелья… Там живут эвиапанома — люди, у которых волосы, всего только один пестрый клок, растут позади между лопатками… Там за скалами прячется Мэйдагас… Он хитростью и силой увлекает людей на глухие поляны и превращает их в деревья… Если такое дерево рубить, оно стонет… А на берегах узких быстрых ручьев поют птицы, и каждый камень обещает быть алмазом… Я знаю…»

Если бы гости или ужасный одноногий спросили индейца, как надо правильно поступать, он бы ответил, что правильнее всего — вернуться. Он напомнил бы, что надвинулся сезон дождей. Через несколько дней, напомнил бы индеец, весь этот лес зальет водой, даже возвышенности. Тут нельзя будет лечь на землю без опасности утонуть. Даже в гамаках можно будет утонуть, так высоко поднимется вода. Будут вырваны корни, нигде не останется ни одного сухого места. Даже незатопленного места не останется. Чиклеро бегут от тех, кто держал их в железах, но можно считать, что они от них уже убежали, здесь их никто не догонит. И два белых и черный с ними тоже убежали, это так. Теперь про них все забыли, можно вернуться. Если поспешить, то можно успеть. Вот-вот, может, через день-два хлынут ужасные проливные дожди. Даже птицы и звери надолго уходят из лесов, когда начинается сезон ливней.

Индеец утирал ладонью мокрое от духоты лицо.

Жалел он только ефиопа. Раньше он никогда не видел таких маленьких черных людей с приплюснутым носом и кудрявых. Если бы они вернулись по мутной, вспухающей под дождями реке, его жена могла бы понести от такого интересного черного человека. Родился бы сильный сын. Брызги воды, пыльца с растений красиво подкрасили ефиопа, навели смутные пятна на блестящие лицо и плечи. Индеец нисколько не жалел белых, но страшно жалел, что черный умрет вместе с ними.

— Абеа?

Индеец кивал.

А испанцы посматривали на маленького ефиопа с тайным страхом.

Они надеялись только на чудо, ведь ничто другое человеку в такой стране помочь не может. Оба с затаенным страхом прислушивались к тишине джунглей. Чтобы отвлечь их от ненужных мыслей, Джон Гоут у костра пересказывал некоторые слова боцмана. Правда, тучи теперь ползли так низко, что голова кружилась от быстроты их движения. У чиклеро были темные сморщенные лица, как подгнившие тыквы. Гладкие волосы, такие же черные, как глаза, они подвязывали грязными ремешками. Грязь въелась во все складки кожи, от зубов остались неровные корешки. Широкие вывернутые ступни в мозолях, голени в рубцах и шрамах от тяжелых желез. Чиклеро ни от кого не скрывали, что ждут чуда. Они послушно шли за неутомимым одноногим, оглядывались на мрачного ирландца, но верили только в чудо. Они верили, что рано или поздно дотянутся ножами до горла своих врагов. К словам Джона Гоута о мертвом городе они отнеслись без особого интереса, но если человек на деревянной ноге легко проходит там, где они сами с трудом пробираются, такого человека следует слушать.

Ворочаясь в гамаке, сплетенном из травы типишири, один чиклеро случайно взглянул на уснувшего ефиопа. По голому блестящему плечу бежал ядовитый муравей туке. Сбросить такого нельзя — успеет укусить.

Увидев, что Джон Гоут проснулся, чиклеро молча приложил палец к губам.

Теперь они вместе смотрели за тем, как ядовитый туке сердито бежит по голому плечу ефиопа, быстро перебирая рыжими злыми ножками. Пробежав нужный ему путь, туке суетливо перебрался на черную шею, близко к бьющейся под потной кожей жилке, и чиклеро, как и Джон Гоут, стали ждать, когда случится укус и маленький ефиоп задергается в конвульсиях. Наверное, он даже не успеет сказать: «Абеа?». Когда ефиоп умрет, подумал чиклеро, я дотянусь ножом до одноногого. Господь лучше знает, когда нам надлежит действовать. Если я сейчас так думаю, значит, мысли эти мне подсказывает Господь. Жалко, что аллигаторы не смогут обглодать одноногого целиком, подумал он. Например, деревянную ногу унесет течением. Потом по Ориноко нога уплывет в океан. Как бы сама по себе…

А там…

Кто знает?

Найдя такое на берегу, дети могут придумав много интересных историй…

— Его не укусят, — догадался одноногий.

Чиклеро кивнул. Это сам Господь не помог ему.

Аххарги-ю с удивлением изучал сознание одноногого.

Кажется, Джон Гоут всерьез уверился в том, что идет по джунглям сам — Божьей милостью. Кажется, он всерьез уверился в том, что это его собственные силы помогают ему проламывать колючие кусты, рубить ветки мачете. О сущности — ю Джон Гоут не имел никакого понятия, потому и уверовал в свою силу.

Никакого разума. Поведение всех этих существ говорит только о прихотливо перепутанных инстинктах. Они даже не могут договориться друг с другом. Они сожгли корабль, на котором могли покинуть топкие нездоровые берега. Они бросили лодку и по пояс идут в илистой воде. Правда, подумал Аххарги-ю, наши пути пока совпадают. В мертвом городе, обретя сущность — тен, я доберусь и до сущности — лепсли. А там весь мир вновь откроется предо мной. Я буду первым, кто обнимет свободного контрабандера. А неистовую трибу Козловых мы с нКва, другом милым, продадим в черные недра звезды Кванг.

7.

После нескольких раздумчивых дней, смутных и душных, хлынул дождь и шел не останавливаясь.

Потемнело.

Змея свесит голову с мокрой ветки — без угрозы. Папайя уронит плод.

Во влажной зелени мелькнет россыпь алых и белых орхидей. Выглянет в просвет глупая обезьяна. Смутится, поняв характер одноногого.

В долгом переходе ефиоп так устал, что уснул под папоротниками.

От непрерывного кипения влаги в листве, в ветвях, в прибитой траве это не спасало, но он и не искал убежища. Просто спал сидя, скрестив ноги, как, наверное, привык в далекой Африке. Индейцу, прислонившемуся к мокрой пальме, в какой-то момент показалось, что голые плечи, грудь, даже лицо ефиопа покрылись серыми пятнами. Они как бы смещались, меняли свои места. Двигались, словно сумеречные тени.

И не пятна это вовсе, вдруг судорожно понял индеец.

Особый вид пауков. Живут под папоротниками в гнездах, подобно птицам.

Все живое в джунглях знает о седых пауках, никто к гнездам не приближается. Но ефиопа привезли из-за Большой воды, гораздо большей, во много раз, бесконечно большей, чем даже устье реки в разлив. Ефиоп знать не знал о седых пауках, укус которых причиняет ужасную боль, отнимает сознание, приводит к смерти. Поэтому ничего такого не чувствовал. Сам спал, а пауки ползали по черной откинувшейся голове, забивались в кудрявые волосы, щекотали ноздри, короткий обрубок уха, суетливо перебегали с плеча на руки, скрещенные на голой груди, и ниже — по животу к ногам. Даже под веком прикрытого глаза на блестящей влажной черной щеке приютился паук с нежными седыми полосками на сложных суставах коленчатых мохнатых ног. Будто ждал, когда приподнимется веко — хотел заглянуть в глаз ефиопа. Ранки долго не заживают, пока укушенный не умрет.

Может, ефиоп уже мертв?

Но нет. Черный потянулся. Вздыхая, вытянул руку.

Один паук не удержался, упал на спящего чиклеро. Наверное, укусил сразу, потому что мокрая груда лохмотьев с легким стоном подергалась-подергалась и затихла. Чиклеро даже вскочить не смог, остался лежать под мрачным дождем. Рассказывают, что существуют люди, совсем нечувствительные к ужасным паучьим укусам, но чиклеро к ним явно не относился.

Умер сразу.

А вот ефиоп, открыв глаза, встряхнулся.

Только тогда второй чиклеро закричал, глядя на вспухший труп своего товарища. В такой стране нельзя выжить без чуда, даже, может, без целой серии чудес, так можно было понять крик чиклеро. Вот он жив, его никто не кусал, дождь идет, небо мрачное, в движении туч, а ему — страшно.

И весь день этот, так нехорошо начавшийся, чиклеро тащился рядом с одноногим.

Старался не обгонять его, по каковой причине оба они сильно отстали от Нила, индейца и ефиопа. Зато все живое — опасное, хищное, бежало от тяжелой поступи Джона Гоута, боялось деревянной ноги. Чиклеро держался рядом, рубил кусты тяжелым мачете, которое ему наконец доверили. Один товарищ достался хищным пираньям, второго укусил ядовитый паук, третьему почему не доверить нож?

Чиклеро оглядывался с испугом, ступал след в след.

Совсем недавно был убежден, что именно маленький ефиоп и одноногий умрут первыми, а теперь…

8.

Стоянку порк-ноккера нашел индеец.

Прорубившись сквозь папоротник, в мутной завесе дождя увидел раскисшую поляну и человеческие кости в траве — раздробленные, перебитые.

Подтянувшийся к индейцу Джон Гоут с некоторым, самому непонятным разочарованием убедился наконец, что боцман не врал. Порк-ноккер действительно ходил в мертвый город. Может, не только он. В мокрой траве, в белых камнях, отмытых разлившимся ручьем, валялась глиняная кружка с отбитой ручкой, с отчетливо выдавленной на днище буквой W.

Мрачные сумерки.

Стена темных перистых папоротников.

Смутно, в разводах низко плывущих туч проглядывали снежные горы.

Они потрясли Джона Гоута своей ужасной массивностью, неприступным видом. Пересекая поляну, вдруг натолкнулся на два человеческих скелета. Они до сих пор были надежно прикручены к стволу сломанной грозой пальмы и чисто обмыты ливнями. Два белых опрятных черепа валялись в некотором отдалении, и одноногий подумал, что порк-ноккер, наверное, был не до конца честен с покойным боцманом: те две женщины, скорее всего, не попали в руки правосудия. Послушно несли дорогой груз до этой поляны, а здесь что-то случилось. Что-то, заставившее порк-ноккера привязать спутниц к пальме.

Большое блюдо из золота валялось в траве.

Оно тускло поблескивало, и вскрикнув, чиклеро жадно обнял его.

Так обнимают жену после долгого путешествия — с нежностью, забыв все обиды.

Но в черных глазах горел огонек безумия. Ведь рядом с тяжелым блюдом торчал из земли золотой меч с рукоятью, густо усыпанной алмазами. Даже в сумерках непрекращающегося дождя, в нежных пузырях парного тумана обмытые ливнями камни на рукояти волшебно мерцали, пускали алые и зеленые искры, поражающие холодом и ясностью. Чувствовалось, что этот свет исходит из невиданной глубины. Никто бы в трезвом уме не кинулся в схватку с таким мечом, но чиклеро грозно вцепился в украшенную камнями рукоять. Даже Аххар-ги решил, что возникнут сложности.

Разумеется, теперь уже не для контрабандера.

Свобода другу милому обеспечена. Мало ли что некие электромагнитные сигналы все еще пробивают защитное поле адаптера. «Еще, еще… Где ты этому научился?..» Этого мало для истинного разума. Это не подтверждение, даже не показатель. Суетные существа Земли пока что не догадываются о самых главных свойствах Вселенной. Какая Красота? Даже друг с другом они находятся в противоречивых отношениях. Прав, много раз прав друг милый: к этим двуногим следует относиться только как к предмету торга.

Аххарги-ю радовался пониманию.

Он необыкновенно остро ощущал близость сущности — тен.

Глазами маленького ефиопа он смотрел на чиклеро, безумно приплясывающего под пальмой. Серые тени ливня безостановочно гуляли над залитой водой поляной, то ослабевая, то вновь усиливаясь. В руке безумца поблескивал меч, в другой руке, как щит, мерцало тяжелое золотое блюдо. Чиклеро знал, что большое богатство снимает тяжесть с грешников. Господь многое отпускает, если делишься со священниками. Чиклеро торжествовал. Большое богатство — спасительная вещь! Только оно дает чудесную возможность, забыв старое имя, благоденствовать в какой-нибудь далекой стране, расположенной далеко от моря. В стране, жители которой даже не догадываются о существовании морских грабителей. Если сосед богат и гостеприимен, зачем рыться в его прошлом?

Чиклеро хотел в такую страну.

Он невнятно, но грозно вскрикивал.

Он видел теперь, что одноногий не врал, заманивая их в джунгли.

Он верил теперь, что где-то рядом есть мертвый город, в котором много золотого оружия; в котором в темных нишах веками стоят языческие идолы из чистого золота; в котором подвалы доверху засыпаны драгоценными камнями. Но он никуда больше не хотел идти. Одноногому пришлось ударить чиклеро, чтобы тот немного пришел в себя.

А дождь лил и лил.

Он лил мерно, лил неутомимо.

В мокрой траве нашлась глиняная разбитая трубка.

Рядом валялась пустая бутылка толстого зеленоватого стекла, красиво затканная изнутри мохнатой плесенью. Когда ирландец ткнул ее носком сапога, донышко отвалилось, наружу хлынула целая армия бледных сердитых насекомых.

Обнаружились и вбитые в землю колья.

Одни повалились, совсем сгнили. На немногих устоявших болтались клочья истлевшей парусины. Покоробленный деревянный ящик, заляпанный бурыми листьями, показался Джону Гоуту крепким, но развалился в труху при первом прикосновении. В днище изъеденной ржой жестяной кружки зияли три удлиненных дыры, как от удара ножом. Это всем показалось странным: зачем портить вещь, которая всегда может пригодиться.

Дождь еще усилился, когда ефиоп нашел мелкий алмаз.

Конечно, камешек не шел ни в какое сравнение с алмазом, припрятанным одноногим, но ефиоп обрадовался: «Абеа?».

И улыбнулся так широко, что чуть не вывихнул челюсть.

Аххарги-ю внимательно присматривался к не совсем ясной для него суете двуногих существ. Почему-то общеизвестная форма углерода их сильно возбуждала. Он никак не мог понять — почему? В пищу чистый углерод не годится, хотя широко распространен на Земле. Он в воздухе, в воде, в горных породах. Приятен вид почти идеально построенного трехмерного полимера, но что в этом такого особенного?

Аххарги-ю не понимал.

Ему не нравились человеческие тела.

Гноящиеся поры на исцарапанной коже, мокрые грязные волосы, облепляющие голову, легко устающие мышцы, царапины, ноющие синяки. Если бы не сущность — ю, питающая чужую мускулатуру, все давно погибли бы в джунглях, особенно одноногий. Они живы только благодаря мне. Чтобы никто не умер, ефиоп дважды в день незаметно касается людей маленькой розовой ладошкой.

Аххарги-ю улыбался.

В своих планах он совсем не принимал во внимание чиклеро и индейца.

А ирландец привлекал его только тем, что носил с собой магнитную стрелку.

Все трое — чиклеро, ирландец, Джон Гоут — жили смутно, как многие другие животные. В их сумеречном сознании время от времени проносились видения Господа и Святой Девы, но это не имело никакого отношения к Высшему Существу. Вполне можно осознать тот простой факт, что тебе плохо, что тебе хочется хорошего, что тебя тянет к чудесному удовольствию обильной еды, но это еще не разум. Животное плачет, испытывая боль, оно хохочет, как сумасшедшее, в погоне за самкой, но никогда не ужасается приятно при виде свинцовых несущихся над джунглями туч, тяжко напитанных водой и убийственно трепещущим электричеством. Смерть не восхищает его. Ни одно животное Земли не бросается счастливо в водную бездну или под зеленый пучок разрядов, разрывающих жирную тьму.

Я спасу контрабандера.

Я вытащу друга милого из темниц уединенного коричневого карлика.

Шумная триба Козловых никогда больше не вернется на Землю, с улыбкой решил про себя Аххарги-ю. Их темное сознание — приговор для них. Мы продадим этих суетных существ вкупе с сохатыми и казенной кобыленкой в те звездные миры, в которых всегда нравятся существа с такими низкими толстыми лбами. А одноногого выставим отдельным лотом, потому что существа столь низкого сознания крайне редко научаются подменять потерянные органы таким странным образом.

Тростники.

Мокрые веера пальм.

Длинные листья отставали в стремительном движении от несущихся по небу туч.

Незаметно исчез, растворился в дождях чиклеро. Может, запомнил путь к поляне, на которой лежали золотой меч и тяжелое блюдо. Аххарги-ю, томясь близостью потерянной сущности, счастливо обозревал залитый темным, ни на секунду не приостанавливающимся ливнем горизонт. Он видел на много миль кругом. Он видел вздувающуюся бурую реку. И мутные потоки, заливающие гнилые леса. И мокрых зверей, бегущих в сторону гор. И птиц, нахохлившихся на ветках.

Редко в небе вдруг раздувало звездные угольки, дождь тут же их гасил.

Маленький ефиоп и Джон Гоут, наклонившиеся над найденным камнем, казались Аххарги-ю мелкими и незаметными. Скоро я передам сообщение контрабандеру, и тогда нКва, сплясав танец свободы, получит право заполнить все удобные места уединенного коричневого карлика чудесными живыми спорами. Они будут оставаться неоплодотворенными до окончательной реабилитации.

Но этого ждать недолго.

9.

Продуценты и деструкторы.

Разумный мир делится на продуцентов и на деструкторов.

Все остальное — вне разума, хотя любая отдельная деталь мира может даже бессознательно подчеркнуть Красоту. Пучок орхидей, провисший с мокрой ветки… Излучина реки, взбухшая, мохнатая от раскачиваемых течением тростников… Или алмазный блеск на перепаде валов в лунном свете…

Аххарги-ю видел на много миль кругом.

Снежный перевал. Душные провалы джунглей.

Шум ливня. Треск молний, притягиваемых сущностью — тен.

В каждом голосе, в каждом звуке прорывался животный страх. Здесь все всего боялось. Аххарги-ю и сам бы боялся, если бы не адаптер.

С мокрых веток сыпались муравьи.

Индеец знал, что злой дух Даи-Даи перекусывает горло заблудившимся путешественникам, но муравьи казались ему страшнее. И до смерти пугал ефиоп, не обращающий внимания на огненные укусы.

Вздыхая, переводил взгляд. Удивился бы, узнав, о чем думает одноногий.

О тех несчастных думал Джон Гоут, которые не смогли пересечь окровавленную дымную палубу «Делисии». О деревянной ноге, которая неимоверно отяжелела. О том, что туман вдруг превращается в колеблющееся неузнаваемое лицо, взирающее с высоты во всей грозной полноте власти и ужасного величия.

Давно шли по колено в воде.

Глупые рыбы, распространяясь в новом пространстве, терялись от чудесного удовольствия жить. Тыкались носами в кожу, пощипывали волоски. Тьму разрывали молнии, как в такую же ночь, когда он оставил на берегу у костерка в пещере младшего брата, совсем несмышленыша. До боли в глазах всматривались в ревущее море, пытались понять, кто там просит помощи выстрелами из пушки? В ночь перед штормом мальчишкам все время снился чужой человек с бычьими рогами — совсем нехороший знак. Не ходить бы тогда на море, не тащить малого с собой. Но когда волнами начало выбрасывать на берег всякие богатые вещи, обо всем позабыл. То бочонок, который не сразу выкатишь на берег, то обломок стеньги с запутавшейся рваниной парусов, то вещи, о назначении которых не знал.

В свете луны показалось севшее на мель судно.

Людей не видно. Всех, наверное, посмывало за борт.

Забыл обо всем, поплыл к неизвестному кораблю. А вдруг кто-то там остался, лежит израненный? Воды никогда не боялся, но так замерз, что, поднявшись на борт и никого там не найдя, дрожал, рукой не мог двинуть. Хлебнул из плоской фляги, валявшейся в тесной каюте капитана. Потом еще хлебнул, сбросив мокрое, заворачиваясь в чужие одежды, опять хлебнул.

И проснулся от смеха.

Оказывается, спал сутки.

За это время искалеченный бурей корабль приливом вынесло в море.

Два человека в париках разговаривали над мальчишкой не по-человечески.

Позже узнал, что попал на бригантину какого-то английского купца. Привыкнуть, правда, не успел: на третий день низкую бригантину взяли на абордаж пираты датчанина Енса Мунка. Вот он, чужой человек с бычьими рогами! Ни в чем тот сон не обманул: на каком-то острове страшный датчанин продал случайного мальчишку некоему человеку, отправлявшемуся в тропические моря. Уже оттуда попал на борт фрегата «Месть». В ночном бою один только остался жив.

В пушечном дыму, под рваными парусами.

10.

У влажной земли стелился туман.

Он заполнял низины, скрывал опасные провалы.

Полумертвые от ливня, духоты и усталости шли. Полумертвые, как казалось одноногому. Бог хранит, думал. Не жаловался. Не хотел дразнить судьбу, дивился: идет на одной ноге, а чиклеро пропал. Значит, не всегда обилие ног помогает. В минуты прояснения с тоской оглядывался на встающие над джунглями мокрые скалы. В одном месте невысокое дерево манцилин привлекло внимание райскими яблочками. Ирландец жадно потянулся к ветке. «Не ешь, — предупредил индеец. — Кто съест такое, испытает жар и жажду. Цвет кожи изменится».

Нил яблок не брал. Просто отломил ветку.

Сок, похожий на инжирное молоко, попал на руку.

Стало жечь кожу, вся покрылась бледными пузырями. Глаза блестели, просил пить. Протягивал дрожащие, как у старика, руки, ловил дождь, все равно просил пить. Три дня совсем почти ничего не видел, пришлось вести за руку. Одноногий даже хотел посадить ирландца, как медведя, на веревку, но веревки не нашлось.

Толкал перед собой, нагрузив вещи. Если умрет, — не так обидно, считал.

Под непрерывным дождем над разливающимися мутными потоками угрожающе наклонялись огромные стволы с гнилой сердцевиной — чудовищная скрипучая гнилая масса, всегда готовая с шумом рухнуть. Москиты облепляли голову, плечи, но вдруг исчезали, как вспугнутые злым духом. Может, так и было. Столетние деревья, как в болезненных язвах — в струпьях грибка, в бледной гнили. Со стволов соплями оползает кора, из черной грязи у корней с печальным звуком выдувались разноцветные пузыри, лопались, оставляя радугу и дурной запах.

Когда перевалили низкий отрог хребта, плотно укутанный моросящим серым туманом, небо очистилось, блеснули забытые голубые пятна. В поломанных тростниках крутилась вода, бесчисленные протоки сбивали с правильного направления.

Липкий ил, теплая зловонная жижа.

А одноногому которую ночь снился голый ледяной островок, посеченный злобным колючим ветром.

Зачем такой сон? Что бы значило?

Злой дух Даи-Даи сердился. Дождь опять лил с неслыханной яростью.

Вода теперь хлестала отовсюду, рвалась из-под ног, обдавала теплой гнилью. Мелкие озерца сливались в единое неукротимое пространство. Идти становилось все труднее, уставали срывать пиявок с исцарапанных голых ног. Время от времени ефиоп розовой ладошкой незаметно касался особенно уставших, — тогда начинали сильней дышать.

А ночью разразился настоящий потоп.

Свет заглядывающей в провалы Луны остро ломался на несущихся струях.

Вода текла повсюду. Она была везде. Вверху, внизу — везде вода. Присесть на корточки нельзя, течение сбивает. Раскаты грома перекатывались в ночи, бешено несущуюся воду высвечивали дергающиеся молнии. Пытаясь перебраться через слишком стремительный ручей, одноногий неловко полз по стволу гнилой моры. Кора слоилась, отставала, хищно обнажала сопливую гниль. Индеец едва успел ухватить одноногого. А ухватив, с испугом смотрел на мелькающие впереди розовые ступни маленького ефиопа. Не понимал, почему такие розовые? Почему не искусаны, не изрезаны в кровь? Так, качая головой, рассеянно ступил на возвышающуюся над землей кочку. Из кочки, как черная жидкость, как кипящая смола, излилась струя муравьев понопонари. Пламень ада лизнул индейца, впился в ноги, в руки, в глаза. Индеец закричал, забился в воде, как рыба. Муравьи сразу потеряли к нему интерес.

— Почему ты не помог индейцу?

Ефиоп улыбнулся:

— Абеа?

11.

Дождь еще усилился.

Чешуйчатые гринхарты, красно-коричневые уаллабы, пурпурен в размокшей густой листве, моры с плоскими, как доски, чудовищными корнями-подпорками, даже прибитый водой подлесок — все стремилось вверх, к невидимому небу, прочь от затопленной земли.

Даже магнитная игла свихнулась.

Ирландец знал, что магнитную иглу впервые применил некий Гойя из городка Мальфи, того, что в Неаполитанском королевстве. Правда, некоторые утверждают, что таковую иглу привезли из Китая, но это неважно. Себастьян Кэбот сумел ее усовершенствовать, установил главные значения некоторого обязательного отклонения от верного направления на север. Нил никогда раньше не слышал, что магнитная игла может крутиться так, будто сторон света уже нет.

Но она крутилась, не желала остановиться.

Когда вышли к плоскому озеру, дождь умерил силу, зато тяжкая духота сгустилась невыразимо. Среди ленивых тростников поднялись нежные растения, похожие на ризофору. Тяжелым духом цветов, может, умерших, понесло от замерших джунглей. В тихой воде отразились источенные временем высокие каменные стены, сложенные из ровных плит. Может, когда-то стояли тут и деревянные дома, но древоточцы все пожрали, а труху разнесло ветром. Так подумал ирландец, поглядывая на деревянную ногу Джона Гоута. И еще подумал: почему ее не пожрали? И почему так странно вспыхивают камни в ручье? Алмазы здесь можно, наверное, собирать руками.

Будто для встречи — на каменной стене, прихотливо расцвеченной мхами, показались индейцы.

Сперва двое, потом еще один.

Никакого оружия, плетеные набедренные повязки, мускулистые тела натерты красной и желтой красками. Ниже голых коленей пестрели ленточки, сплетенные из травы, а под удлиненными мочками покачивались крылья черных жуков.

Индейцы были спокойны. Наверное, они заранее знали все, что может случиться.

Одноногий тяжело опустил руку на плечо Нила: не хотел, чтобы ирландец боялся. Видно, что не один только порк-ноккер добирался до этих мест. Четыре оборванных злых человека, уже и не похожие на людей, вышли из-за скалы. Они не стеснялись своего грязного тряпья, зазубренных мачете. Скулы подвело. Увидев нож в руке одноногого, переглянулись.

— Инглиз?

Джон Гоут кивнул.

Этим кивком он подтверждал: да, мы — инглиз. Мы прошли сквозь лес. И спросил, в свою очередь:

— Говорят, здесь много золота?

Спрашивая, он опустил нож к бедру, чтобы лезвие шеффилдской волнистой стали сладко блеснуло.

— Вас трое? — спросил старший.

Если бы не кривые длинные губы, этот старатель выглядел бы красивым. Но длинные губы придавали его лицу нечто лягушачье. Среди испанцев вообще много таких, которые вполне могли бы считаться красивыми, если бы не длинные губы.

— Нас много, — ответил Джон Гоут.

— Где же они?

— В лесу.

— Идут сюда?

— У них мушкеты и даже пушки, — подтвердил Джон Гоут, чуть отставляя деревянную ногу. — Скоро придут, — подтвердил он, не уточняя срок.

Оборванцы переглянулись.

Конечно, они не поверили одноногому.

Можно пройти сквозь джунгли в сезон ливней даже на деревянной ноге… Может быть, может быть… Вот Джон Гоут прошел… Но пушки… Но мушкеты…

Старший старатель выругался.

Это было длинное ругательство, составленное из невообразимой смеси грубых английских, испанских и индейских слов. Так говорят на Тортуге, поэтому одноногий еще больше насторожился.

— Вы пришли за золотом?

Джон Гоут осторожно кивнул.

— И за камнями, которые блестят?

— Ну да. Говорят, здесь много таких, да?

— И за всякими серебряными безделками?

— Ну да. Это верное понимание.

— А что вы дадите взамен?

— У нас ничего нет.

— А твой нож?

Водянистые глаза Джона Гоута стали совсем бесцветными, как алмаз в воде:

— Нож я не могу отдать. Он мой.

— Как вы сюда добрались?

— Пересекли лес.

— Через перевал?

— Мы прошли его.

— На такой вот ноге?

Джон Гоут кивнул. Он не хотел спорить.

— Мы ничего вам не дадим, — решил старший старатель. — Ни алмазов, ни золота.

Все выглядели сильно истощенными, но их было четверо, и все вооружены зазубренными мачете.

— Но ведь камней и золота здесь много.

— Так много, что вам не унести и малой части, — подтвердил старший. — Но как ты на одной ноге пришел к городу? — упрекнул он Джона Гоута. — И покачал головой: — Я не знаю, как ты пробирался через лес, но отсюда ты не уйдешь. Ты никогда больше не увидишь реку. — Он действительно не понимал, как это можно в ужасный сезон ливней пересечь джунгли на одной ноге. — Тебе, наверное, помогает дьявол, — догадался он. — Но отсюда ты не вернешься.

— Чего вы хотите?

— Нож и негритенка.

— Зачем вам негритенок?

— Он понесет груз. Он много может нести?

— Много.

— Ну вот, клянусь дьяволом, мы договорились, — лениво сплюнул старший.

Как молчаливые индейцы на стене, он тоже обо всем знал заранее. Четыре тяжелых зазубренных мачете подсказывали ему правильную правду.

— У тебя только одна нога, — сказал он Джону Гоуту. — Зачем тебе богатства? Отдай нож и негритенка, и мы сразу уйдем. У нас все готово для того, чтобы уйти отсюда. Мы давно ждали кого-то, кто бы помог нам. Если хочешь, мы убьем тебя и твоего приятеля, — дружески кивнул старший старатель. — В мертвом городе жить нельзя. Даже дрова золотые. Мы отламывали золотые яблоки и ветки, но сад большой, можете сами проверить. Если договоритесь… — он кивнул на стоящих высоко на стене индейцев. — Они, наверное, вас пропустят…

И метнул мачете.

Зазубренный нож попал Нилу в висок.

Еще два мачете полетели в одноногого. Он, конечно, был бы убит на месте, но произошло чудо, о котором мечтали покойные чиклеро. Руки ефиопа стремительно и страшно вытянулись, как мягкие ленты только что сгустившегося латекса, и на лету перехватили ножи.

Старатели попятились.

— Клянусь дьяволом, мы не будем брать этого негритенка!

— У вас есть продукты? — спросил одноногий, ища пульс у навзничь опрокинувшегося ирландца.

— Совсем немного.

— Отдадите нам все продукты, — угрюмо сказал одноногий, отпуская тяжелую, уже холодеющую руку Нила. Он старался не смотреть на оборванных старателей, потому что страстно хотел убить их. — И понесете наш багаж к реке.

В конце концов, решил он, проще будет убить старателей на реке.

— Абеа?

Джон Гоут обернулся.

Ефиоп глянул в его водянистые глаза.

Как всегда, он ничего не сказал, но по странному, как бы ввинчивающемуся в сознание взгляду одноногий понял, что чудо произошло. Это так. И будет много золота и алмазов. А старатели послушно понесут груз. Если Джон Гоут не сможет идти сам, они понесут его на плечах или на носилках.

Так он подумал.

А ефиоп сошел с ума.

Бросив пойманные мачете, он упал в жидкую грязь.

Он вскрикивал и бился, как в конвульсиях. Он всхлипывал, он так стонал, что один из старателей заплакал. Он катался, расплескивая грязь, и, весь вывозившись, со стоном бросился в озеро, распугав массу ядовитых змей и взмутив чистую воду. Фонтаны донного ила стремительно поднялись над поверхностью. Ефиоп всплывал и вновь уходил под воду, смертельно пугая старателей.

Только молчаливые индейцы на стене ничему не дивились.

Всех сковало дыхание сущности — тен.

ХОЛОДНАЯ ЧАСТЬ АДА
1.

К зиме немец загнал Семейку в самые низы реки Большой Собачьей.

Спускаться ниже было опасно — люди замерзнут. Там ни дров, ни еды, ни зверя, даже лихого. Морозы стеклили мелкую воду у берега, стреляли рвущейся голой землей, на перекатах звенели льдинки. На тяжелом округлом коче — судне, приспособленном для плаваний даже среди льдов — Семейка добрался до уединенной протоки, хитро закрытой с одной стороны скалами, с другой имевшей выход на сен-духу — темное, уже высветленное снежком пространство тундры. Ждали, что немец до настоящих морозов спустится к крепостце, всяко укрепили подход, выставили в сторону реки пушку. Но вместо судов со стрельцами до ледостава течением принесло плот. На нем виселица. На веревке истлелый мертвец, умело расклеванный стервятниками. А у ног мертвеца — заледенелый от страха и холода обыкновенный казенный дьяк, крепко скрученный, но почему-то не повешенный. Вороны пытались клевать и дьяка, но он махал свободной рукой, тем и остался жив.

Дьяка притащили к Семейке.

Семейка, рябой, волосатый, совсем лев, немного только попорченный оспой, в плотном кафтане, недавно отнятом у приказчика в остроге, насупил брови:

— Воровал?

— А как без этого?

Ноги дьяка не держали, пришлось откармливать.

Как рождественскому гусю проталкивали в горло жеваное мясо.

Скоро задышал, приноровился к белому винцу. Глаза ожили, стали смотреть живей, приглядываться.

Назвался Якунькой.

Снова приволоченный к Семейке охотно рассказал об ужасном военном немце, о наглых приготовлениях стрельцов, о скорой погоне, о многих пушках, якобы доставленных морем аж из самого Якуцка.

На такие слова казаки, помогавшие разговору, осердились.

Хотели убить Якуньку, но тот слезно попросил винца и, выдув махом чуть не большую кружку, заговорил совсем иначе. Никого пушками не пугал, не указывал на особенные таланты военного немца, не повторял, что немец приглашен и отправлен в Сибирь специально принять командование над разбойниками и ворами в пользу России. Под видом некоего комплимента стал даже называть Семейкиных людей товарищами. Чтобы подтвердить, что с немцем не в дружбе, показал украденный нож. У самого немца украл! А когда вязать стали, объяснил, что ножа под кафтаном не заметили. «Это и хорошо, — радовался, — а то висел бы». Правда, плот неудобный, от двух висунов мог перевернуться. «Привяжите его покрепче, — якобы приказал немец, — пусть скажет ворам, что приду скоро».

— Думает поймать нас? — заинтересовался Семейка.

— Не знаю, — обреченно покачал головой дьяк.

Волнистая шеффилдская сталь ножа, литая медная рукоятка, удобно обернутая полосками кожи, понравилась Семейке. Дьяку, выдувшему еще одну кружку белого, нож не вернул.

Но как бы восхитился:

— Ну, ты монстр!

2.

Со слов дьяка выяснилось следующее.

Три года назад он, казенный дьяк Сибирского приказа Якунька Петелин, проделал с военным немцем весь долгий путь от Варшавы до Москвы.

Немец дьяка принял поначалу холодно — как царского соглядатая. Но потом привык, не чинился, сажал за стол. Страшный, жилистый, в зеленом немецком камзоле, в парике, а глаза глубокие, водянистые, как течение на глубоком месте. Устроится на скамье, вытянет перед собой негнущуюся деревянную ногу, обтянутую немецким чулком, и смотрит грозно. Опасаясь пронизывающего взгляда, Якунька напивался до такой степени, что причинял людям неприятности. А немцу про все в России рассказывал с ужасными преувеличениями. Люди — богатыри. Ломают руками подкову, зубами перекусывают пятак. Москва такая большая, что иностранцы в ней могут заблудиться. Тогда живут по подворьям у разных людей, пока свои не узнают. Считал: раз молодой государь пригласил, то надо немцу знать, что Москва такая большая. А что навозные кучи в каждом переулке, что все помои вылиты в лужи перед домами — это ничего. Звон малиновый над Москвой — для истинных христиан. А если дальше идти… Если идти по России… И не смей думать, какая большая!.. Одна река за другой, одна гора за другой, и Бабиновская дорога. На ней каторжные в железах. Наладились в Сибирь.

Есть такие реки, где пройти невозможно, только зимой.

А зимой морозы лютые, воздух от них тверд, как масло. Не запалишь костерка — задохнешься. Тут же мелкие пигмеи щебечут в снегах, как снегири, закутавшись в пестрые птичьи перья. На некоторых расстояниях живут в ледяных домиках стеклянные люди, лишенные дара речи. «Вот как твой ефиоп». А у других дикующих другие баснословные свойства: впадают в спячку. «И не смотри, дядя, — якобы добавлял монстр, совсем уже не боясь немца, — не смотри, дядя, на то, что ничего вкусней зайчатины они в жизни не едали, вещи у них богатые — мяхкая рухлядь».

Согласно традициям, посольский обоз не торопился.

Пусть иностранцы видят — какой простор, сколько птиц в небе!

Время от времени подъезжали местные люди, спрашивали что-нибудь. Предлагать боялись — государем запрещено. Потом появлялись новые.

А посольский поезд тянулся и тянулся по бесконечным равнинам.

Зачем иностранцу спешить? В Россию нельзя нырять, как в холодный омут.

Конечно, дождь.

Конечно, бедные избы.

Конечно, бабы в платках, повязанных через грудь крест-накрест.

Над ветхими кровлями — золотушные петушки. В углу постоялого двора сломанная оглобля. Косолапый смотритель глядит так, будто сейчас заплачет. Вот зарезал бы, а нельзя. Потому и мучается.

От села Заречного, что в тридцати двух верстах от Москвы, шли почти месяц.

— Неужто месяц? — дивился Семейка, играя отнятым у дьяка ножом.

— Не меньше.

— Я бы такового вашего вожатого повесил.

…Сворачивали в леса, стояли над темными осенними озерами, в грязи так страшно утопали, что даже до Москвы доходили слухи о якобы пропавшем обозе. Дважды отбивались от разбойников. В белом плотном дыму скакали всадники, вскрикивали ужасно. Но грязь лошадям по брюхо — сильно не разгонишься.

«Майн Гатт!» — бормотал немец, моргал водянистыми глазами. А дьяку слышалось: «Мой гад!». Терялся в догадках.

В некоторых селах водил одноногого в корчму.

Некоторое время мечтал перепить, но после трех драк понял — не сможет.

Тогда смирился. Стал объяснять назначение жизни. Немец вытянет по скамье негнущуюся деревянную ногу, обтянутую полосатым немецким чулком, корчмарь тут же с уважением подставит дополнительную скамеечку. На немце военный кафтан зеленого цвета, на поясе нож с медной рукоятью, при живой ноге — маленький ефиоп. Якунька прямо терялся: вот как жизнь складывается! Ефиоп, правда, смотрел на него без особенных проблесков сознания, только иногда спрашивал: «Абеа?». Не желая прослыть дураком, Якунька кивал: «А как же!».

Падал снег.

Подмораживало.

Москву почти видно, пахнет дымом, а дойти никак не могли.

Обдавало снежной крупой. Военный немец редко выходил из громоздкого, с черным кожаным верхом возка. А если выходил, оставлял за собой след копыта. Видно, что человек прошел, а след не человеческий. Якунька от этого тревожился, расспрашивал про дальние края, нагло врал, что только на Руси есть порядок. Вот украл, к примеру, тебе и вырвут клещами ноздри.

Богобоязненный народ, хвалил.

А сам внимательно поглядывал на немца, хотел догадаться: зачем такой страшный понадобился в России?

Известно, молодой царь любит немцев.

Всех зовет, кто умеет махать мечом или читать карту.

Свой народишко упрям: учиться не хочет. Одним уже порвали ноздри, другие еще прячутся по лесам. Бегали при Софье, бегали при Алексее Михайловиче, бегали даже при Грозном царе, так что считают: и сейчас можно. Обычно отсиживаются в темных лесах. Мерзнут, голодают. Когда совсем рассердятся, выскочат с криком, отнимут у проезжего какую еду, бедное борошнишко. Есть такие дороги, там разбойников больше, чем царских слуг. Только когда стрелецкий тысячник Пыжов прошел с пушками — многие бежали в Сибирь. А туда за ними людей не пошлешь — изменят.

Да и зачем посылать людей на восток в вечные льды?

Зачем вести долгие обозы, гнать каторжников, содержать ямы, чистить волоки — охранять границу, которой, в сущности, нет? На огромном отдалении и лик государев выглядит не так грозно.

3.

В посольском дворе в Китай-городе — в доме на три этажа с башенками и узкими балкончиками — военный немец прогуливался в кафтане сером и с позументами. В широких штанах, на одной ноге полусапожек гармоникой.

Подолгу смотрел с балкончика в глубину квадратного двора с глубоким колодезем посредине. Бормотал: «Майн Гатт!».

Ефиоп тут же отвечал: «Абеа?».

Снаружи почти как человек, только щеки, как уголь, и глаза сверкают.

Маленький ростом, а ел ужасно. Много и скоро ел. Лебедя к столу подавали с уксусом, с солью, с перцем, так ефиоп ножом отхватывал куски так, будто торопился, что сейчас все встанут и уйдут.

И как бы призывал всех уйти.

Якунька даже утешал:

— Сиди, дядя!

Старый боярин Трубецкой, самим государем назначенный быть при немце, смотрел на черного с упреком. Ни о чем таком не спрашивал. Только раз, губу оттопырив, гордость врожденную переборов, спросил:

— Бреешь бороду?

Какая там борода?

Но немец ответил за ефиопа в утвердительном смысле, потому князь кивнул: «И это по-нашему». Видно было, что боится молодого царя до судорог. При нем ведь сейчас больше иноземные офицеры, драгуны, рейтары. А свои — купчишки, всякие дьяки безродные, мелкий подлый народ, пронырливые откупщики. Слухи ходят, что скоро в приказах нерадивых подьячих будут накрепко привязывать к скамьям веревками. Чтоб работали в меру сил.

Вздыхал.

Вспоминалась жизнь при Алексее Михайловиче.

При Тишайшем царе вставал с восходом солнца. Долго расчесывался, пятерней трогал бороду, смотрелся в тусклое зеркальце, засиженное мухами. Поохав, омыв лицо, отправлялся во дворец. Там время проводил неспешно — по старинным московским часам. К вечеру, притомившись, шли в церковь.

Все неторопливо. Все с уважением.

А ныне в дворцах иноземцы, как козлы, пританцовывают.

На них нитяные полосатые чулки, башмаки с пряжками, парики короткие.

А то строгий указ вышел: «По примеру всех христианских народов — считать лета не от сотворения мира, а от рождества Христова в восьмой день спустя, и считать новый год не с первого сентября, а с первого генваря сего 1700 года». И тем же указом сурово стребовано, чтобы в знак нового столетнего века в полном веселье друг друга поздравлять с новым годом. По всем улицам у ворот учинять украшения из срубленных деревьев и веток сосновых, еловых, можжевеловых. Людям скудным — и тем хотя бы какую ветку ставить над воротами. А по дворам палатных, воинских и купеческих людей обязательно чинить стрельбу из небольших пушечек или ружей, даже жечь смоляные бочки.

Задымили Москву.

От боязни всего иностранного князь бледнел.

Истинное уважение требует неторопливости, а молодой царь — длинный, дергающийся, вихлястый, не терпит медлительности. Может париком при всех отхлестать. Помня это, князь Трубецкой, садясь с немцем за стол, выкладывал перед собой длинный список «здоровий», чтобы ничего и никого не пропустить. Пили с немцем так истово, будто винцо для того дано, чтобы поскорей повалить человека под стол. Произнося что-то, князь машинально поглаживал пальцами обритое лицо, поглядывал на одноногого с отчаянием. Вот уселся, выставил деревяшку. Совсем черная, в царапинах там, где выглядывает из-под штанины. Видно, что побывала в воде, в огне — везде побывала. С тайным страхом думал: просто так человек ногу не потеряет, значит, было где потерять. Опять же отстреленную ногу просто так к телу не приставишь, значит, было чем заплатить.

И имя нечеловеческое — Джон Гоут.

Говорят, отличился во многих сражениях.

А теперь вот приглашен для отправки в Сибирь — там навести порядок.

С некоторых пор на восточной окраине воры и разбойники, как псы, висят на ободранном подоле государева кафтана. Обозы стали приходить пустые. От чюхчей, от одулов, от шоромбойских мужиков и олюбенцов вместо чудесной мяхкой рухляди везут никому не нужных искалеченных стрельцов. В Разбойном приказе одно время думали: это вдруг забаловали дикующие. Но поймали одного вора — свой! Поймали другого — свой! Третьего поймали, все полны удивления — опять свой! Из беглых. Говорит по-русски, знамение кладет, ругается — совсем озлобился. На дыбе, отхлестанный огненным веничком, признался в воровстве, рассказал, что за рекой Леной, в лесах и ниже — в плоской сендухе, все равно богатой песцом и соболем — заправляет теперь некий Семейка. Тоже из беглых. Рябой. Жил на севере, был взят в стрельцы, службу оставил самостоятельно. Баловал в российских лесах, ушел в Сибирь. Государя совсем не признает, говорит — заменили государя немцы, не будем такому служить, наоборот, будем жить свободно! Всем объявил войну.

А гарнизонов на дальних реках мало.

Пошлешь кого воевать Семейку, он к нему и перекидывается.

Якунька глазел то на князя, то на немца. Прислушивался. Пил как монстр. Незаметно пинал под столом маленького ефиопа.

«Абеа?»

«А то!»

Чтобы угадать понимание старого князя, как бы понравиться, трогательно шептал новоманерные вирши. «Часто днями ходит при овине, при скирдах, то инде, то при льне; то пролазов смотрит нет ли в тыне и что делается на гумне…»

Когда дошло, что вирши не цепляют князя, стал жаловаться на всякие случаи. Признался, например, что год назад бежал от одной лукавой девки. Теперь живет дьяком, дрожит каждый день, что вредная девка крикнет на него слово.

Но всю правду старался не говорить.

Зачем говорить всю? Часть правды — тоже правда.

Загадочно намекал, что год назад часто бывал по делам в доме одного важного человека. Там и увидел круглую карельскую девку, она обстирывала весь дом. Ноги тоже круглые, хоть верхом садись, скачи в дозор.

Ну и случилось.

«Вся кипящая похоть в лице его зрилась… — доверительно шептал.

— Как угль горящий, все оно краснело… Руки ей давил, щупал и все телоА неверная о том весьма веселилась…»

Понятно, нашептывал это девке.

А та от смущения вся налилась кровью, сквасилась. Стала много молчать, только краснела. А потом, дура, решила накрепко привязать приказного дьяка к своей бедной юбке!

— Майн Гатт!

(Дьяку так и слышалось: «Мой гад!».)

— Майн Гатт! Вышли за мысы… Испанский пинк встретили… Забрали — солонину, хлеб… Ром забрали, черную патоку… А чтобы произвести хорошее впечатление, отдали взамен бухту старого троса.

Якунька восхищенно каменел.

«Чтобы произвести хорошее впечатление…»

— Я тоже хотел воевать, — доверительно признавался, когда слуги уносили вконец сморившегося от выпивки старого князя. — Когда бежал от карельской девки, в корчме встретил офицеров молодого царя. Понравился им ростом, силой, — приврал, — особенной легкостью ума. Так напоили, дядя, что не поверишь, очнулся только в крепости. Подполз к открытой двери, увидел: во дворе палками бьют рекрута. Спина так зачесалась, что преодолел крепостные сооружения, широкий ров.

— Майн Гатт!

Немец задумчиво чесал негнущуюся деревянную ногу.

— Майн Гатт! Взяли с одного потопленного барка дюжину телячьих шкур… Всего-то хотели пошить чехлы для пушек… А когда погнались за нами, — немец не уточнял, кто за такими осмеливался гоняться, — учинили в своем флаге «женскую дыру» и весело махали руками…

«Вся кипящая похоть в лице его зрилась…»

Нравились дьяку прельстительные слова. Не знал, не догадывался, в голову не приходило, что Аххарги-ю из бездн черных глаз ефиопа видит его насквозь.

Видит вирши, видит жадность.

Видит перепутанность скудных мыслей.

С одной стороны, как бы побольше сожрать с богатого стола; с другой, какие-то томления — слова, к столу непричастные. Мысленные валы огненные. Катятся, как в аду. Ад ведь такое место, где купаться никто не хочет…

Аххарги-ю чудился в этом как бы намек на что-то высокое, но все портила простая, ничем не прикрытая мысль Якуньки: как удачнее провести немца?

Может, ефиопа отнять? Зачем ефиоп такому военному немцу?

А он, Якунька, водил бы черного на веревке по базарам и площадям.

Всегда имел бы свой кусок хлеба. И правду легче искать, когда черный ефиоп, как коза, на веревке. Люди обязательно покупаются на особенное. Такого или сжечь на костре, или мне отдать, намекал немцу. Конечно, только мысленно намекал, вслух — боялся. Ты вот мне отдай ефиопа, мысленно намекал, не зная, что Аххарги-ю все равно все видит. Я пойду с черным по сибирским городам просить милостыню. (Аххарги-ю тревожно задумывался.) Не знаю, что это за ефиоп такой у тебя? (Аххарги-ю непонимающе пучил сайклы.) Прямо подкидыш.

Трудно жить, жаловался немцу.

Вот он, Якунька Петелин — казенный дьяк посольского приказа, а имеет в день на пропитание так мало, что от слабости двоится в глазах. Приходится таскать птицу из чужих дворов. Чтобы вести записи, отливает из охотничьей дроби свинцовые палочки. Тайком перо дерет с чужих гусей — с той же целью.

Спрашивал, загибая пальцы:

— Дрова на всю зиму — надо? Новый парик — надо? Книги ученые — надо?

— То-то ученость проглядывает! — грубо указывал немец на дыру в кафтане.

— Нет, это глупость заглядывает, — обижался Якунька. Но на всякий случай переводил разговор на ефиопа: — Наверное, большой преступник был? Вон как ухо неровно подрезано.

«Чтобы произвести приятное впечатление…»

— Ведь каких только страшных гнусностей не наколобродит такое вот черное существо, — догадывался, давал понять, что все понимает. — Души у него точно нет. Язычник. Привык жить молчком. Это я, — умно жаловался, — как тот Аристотель, учусь отвечать на любые, даже каверзные вопросы.

— Майн Гатт! — вел свое немец.

(Якуньке слышалось: «Мой гад!».)

— Одного человека привязали к брашпилю и закидали пустыми бутылками… Весь порезался…

Якунька млел. Это какого такого одного человека?

Он про Аристотеля да про высокие материи, а немец человека — бутылкой.

От смущения лез рукой за пазуху — предлагал немцу пробирные весы. Украл, конечно. Одноногий цредложение отклонял, но Аххар-ти-ю, сканируя неглубокое сознание дьяка, натыкался на новую необычную мысль: получив за украденное немного денег, в ближайшем времени изобрести бы что-то такое, чтобы сам князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский ахнул и доложил молодому царю. Изумить, скажем, зажигательным инструментом — катоптрикодиоптрическим.

Это еще не разум, качал головой Аххарги-ю.

Это еще только смутные затемнения примитивного первичного сознания, не больше.

Отчетливо видел, что никакой высокой печалью не отмечено дерзание дьяка. Не тяготило его сознание одиночества во Вселенной. Киты, отлежав бока, тяжело ворочались под плоской землей в океане, трясли на столе посуду, дьяку и это было нипочем. Он, наверное, скоро драться начнет, верно угадывал Аххарги-ю.

А потом обязательно украдет что-нибудь.

4.

«Вся кипящая похоть в лице его зриласъ…»

Так шептал, а сам думал про карельскую дуру прачку.

Стишок Якунька сочинил, впрочем, наблюдая за военным немцем и бледной польской княжной, поселенной с отцом в том же посольском дворе. Со времен путешествия по России чувствовал, что ефиоп не просто находится при одноногом — они как-то особо связаны. Втайне дивился невозмутимости немца. Смотрел, как вечерами с одного балкончика тот переходил на другой. Стоял, упершись в пол деревянной ногой, а бледная княжна на другом балкончике всем телом прижималась к холодному камню стен, будто никого не видит.

А глаза бесстыдные.

У немца — водянистые, а у княжны — бесстыдные.

Как бы не замечали друг друга, но дьяк чувствовал что-то такое. Даже не удивился, услышав однажды ночью голоса за стеной, шепот. Не беден военный немец, подумал, если может шептаться с польской княжной. Мало ль, что одноног! Любой вид можно поправить золотом.

А княжна бедна.

Пан отец не просто так привез к московитам.

Непременно надеется на щедрый дар судьбы, никак не догадывается про дорожное амурное приключение. Как бы нечаянно проходя мимо комнаты военного немца, Якунька чуть толкнул дверь.

Не заперта.

Глянув вовнутрь, под чуть светящую лампадку, немало изумился: почему стоны за стеной, почему шепот, если немец спит? Вон слышно: дышит под лоскутным одеялом, как ни в чем не бывало.

Побежал обратно — к себе.

Прильнул к стене плоским опытным ухом. Ну, точно стоны!

Как так? Вернулся к приоткрытым дверям — спит немец. В свете лампадки видно: у кровати нагло поставлена деревянная нога. Добежал обратно: шепот за стеной, княжна сладко стонет. Как так? От досады крестным знамением смахнул выглянувшего из-под оконного карниза черта. Да так ловко его смахнул, что с небес донеслось сладостное: «Ага!».

Стал следить.

Сострадал за отца княжны.

Вот привез пан ко двору чистую дочку. Имел явный умысел породниться с каким русским князем или боярином. У русских добра немерено, горшков с золотом закопано по подклетям уйма! Хоть век могут лежать. А вот никакая девка, даже польская, так долго не цветет.

Следующей ночью Якунька чуть с ума не сдернулся.

Все молитвы забыл от увиденного. Одна только крутилась в голове — от укушения гада. Ее повторял, верил, что Господь поймет. Сам видел собственными глазами, как из комнаты польской княжны под самое утро на одной ноге, будто грач, выпрыгнул военный немец. Кафтан, как на лешем, запахнут левой стороной наверх. Без парика, бритый. «Майн Гатт!» (Якунька, конечно, услышал: «Мой гад!».) Как понять? Ведь в то же самое время тот же сердитый немец крепко спал на кровати. Деревянная нога на полу. Шахматы и нож на столе.

Ну как такое понять?

С одной стороны — спит, с другой — заставляет княжну стонать.

Прибежав к себе, Якунька опять приник к стене опытным плоским ухом.

А из комнаты княжны все те же сладкие стоны. Будто там военных немцев полно. И все шепчут, разгорячась. И все как бы совсем хорошо там. Вот как бывает, удивился дьяк.

А княжна — бледная. Линялые голубые глазки.

«Коров доить не умеем?» — днем подкатывался к ней.

По казенной должности имел право задавать такие вопросы. Не дурнине учил. Но княжна все понимала по-своему. Краснела. Видно, что добродетель ее щедро сдобрена пороком. Разозлясь, хотел заподозрить княжну в шпионаже, крикнуть слово и дело, но вовремя одумался. Поручил девке из польской прислуги за небольшие деньги подробно докладывать всякое такое из тайной жизни госпожи. Та стала докладывать. И так оказалось, что девка эта сама каждую ночь слышит сладостные стоны, даже завидует, видя стонущую княжну.

А рядом-то никого нет!

Рядом-то никого нет в постели!

На ловкие расспросу княжна по секрету призналась девке, что правда видит прельстительные сны. Будто каждую ночь спит с военным немцем.

«Ну, с этим…»

«С одноногим?» — ужаснулась девка.

«А чем от того хуже?» — покраснела княжна.

И все бы хорошо, да осенью старый пан отец, представляя дочку, в царевом присутствии имел смелость неумеренно похвалить ее чистоту. Молодой царь грубо засмеялся: «Сам вижу. Пусть рожает. Будет сын, запишем в гвардию».

Пан даже оглянулся: ему ли такое говорят?

Призванная к ответу, не застегнутая, с тугим животиком и так густо набеленная, будто лицо обсыпали мукой, дочка призналась-таки в чудесном чуде: вот снился-снился ей военный немец, она и понесла. На Библии клялась, что ничего другого с немцем не было, только сны. Несчастный отец и готов был смириться с чудом, но больно уж весомо тяжелела княжна.

Пришлось рожать.

Подругам и девкам повторяла — чудо.

Все кивали согласно, но жгли изучающими взглядами: в кого малыш?

В Кракове, куда вернулась, прогнанная отцом, в бедном, пронизанном сквозняками замке постоянно играла музыка.

Княжна плакала и раскаивалась. Ничего не могла понять.

Не знала ведь, что и немец не подозревает того, что в жилистом его теле, забывшемся в крепком сне, как в некоем волшебном костюме, навещал жаждущую польскую княжну Аххарги-ю, неимоверно усиленный сущностью — тен, так счастливо найденной в мертвом городе.

Княжна закидывала руки, ноги, стонала и обнимала воздух.

Боялась, конечно. Просыпалась от сладости. Казалось, будто на самом деле наклоняется над нею военный немец, шепчет всякое. Правда, сам Аххарги-ю этот шепот как раз считал глупостью. Ну, правда. Начнут с приятного цвета лица, а закончат какой-нибудь непристойностью. Умилительно шепчутся про цветочки, а руки ищут свое.

Ну, как зверьки прямо.

5.

Возвращение с Земли Аххарги-ю собирался отметить роскошным аукционом.

Нежные доисторические твари из архейских морей — такие нежные, что не умеют даже в мягчайшем иле оставить видимые отпечатки. Пестрый архиоптерикс, клубок перьев, только притворяющийся птицей. Коацерватный кисель, пленительно переливающийся при свете особых сагентных ламп. Сказочный индрик-зверь, объедающий самые высокие деревья. Панцирная рыба, которой тесно в ее броне. Даже саблезубая кошка-тигр на четырех лапах. Даже шумная триба Козловых — в окружении сохатых и казенной кобылы.

Симбионтов, решил, пустим отдельно.

Особенно самок, про которых рассказывал дьяк.

От самок жарко, рассказывал Якунька военному немцу. Особенно в Сибири. По дыханию, как в сильный мороз, сразу определишь, где прячется — так горяча. Сканируя сумеречное сознание дьяка, Аххарги явственно видел, что при некотором желании вполне мог Якунька совершить большое открытие. Например, догадаться о чувствительной красоте, отмечающей все самое важное. Но совершил Якунька малое: сообразил наконец, как ловчей упереть у военного немца нож. Так что контрабандер на уединенном коричневом карлике мог отдыхать спокойно: наивные предположения его оппонентов о зачатках разума на Земле пока ничем не подтверждались. Зверь может украсть, зверь может загрызть другого зверя, но никогда один зверь не обратит внимание другого, скажем, на высокую небесную механику. Или на то, как крутятся звезды, падают метеоры, а ночь сменяет день. Или на то, как растут горы, сохнут моря, огонь обгладывает сухие равнины.

Биомасса слепа.

Есть только инстинкт и хитрость.

Летучая мышь никого не научит тонкостям эхолокации, электрический скат не станет крутить динамо перед разинувшей зубастый рот акулой, серебристая кета не поведет косяк к той единственной речушке, в которой только и привольно метать икру.

«К берегам мужицкой музикии…»

Аххарги-ю видел: одноногий сердится на поэзию.

Это его радовало. Одноногий и нужен был, чтобы по неосторожности где не убили ефиопа. За несколько лет привык к черному ловкому телу. К сдержанности привык. Иначе бросил бы немца. От сильного пьянства мысли бывшего приватира Джона Гоута измельчились, как рябь на осенней воде. Толстому купцу из Голландии, оказавшемуся за одним столом, расчувствовавшись, продал маленького ефиопа. Купец нуждался в черном мальчике — подавать кофий, набивать трубку, дивить людей.

Аххарги-ю возмутился.

Сущность — тен, возмутясь, выбросила облако особенных флюидов.

Голландский купец ни с того, ни с сего начал заговариваться. Уходил в кривые грязные переулки Москвы, смиренно толковал с прохожими. Стал бесплатно раздавать товары, пока не спохватились компаньоны.

Ну, а ефиоп ушел. Снова сел при деревянной ноге.

А немец только пыхтел. Поощряемый ловким дьяком, ничего не помнил о пьяных ночных деяниях. Только про себя немного дивился: отчего это вдруг нежное лицо ефиопа теперь подпорчено злобой?

Впал в сумеречное состояние. Сам не понимал, что делает.

Второй раз продал ефиопа, на этот раз какому-то человеку из поляков.

Пан от важности надулся, хотел черного сразу зарубить, чтобы показать гонор, но сущность — тен не желала с таким смиряться: вновь выбросила облако особенных флюидов. Отчего пан все так же важно вышел на площадь перед корчмой, перед случайными людьми переломил саблю. Важно поклялся: «Теперь уйду в монастырь, черти снятся». Потом публично проклял отцов иезуитов и начал утверждать, что знает главную истину. А черного отпустил.

Получался какой-то неразменный черный.

Осердясь на такое, немец посадил неугомонного на чепь.

Аххарги-ю и этого не потерпел: заставил ефиопа перекинуться в сучку.

Когда пьяный немец вышел на крылечко выкурить трубку, то сразу увидел непонятное: неловко карабкается на дерево черная сучка. Со страху, видимо. Чувствуется, что не умеет этого делать, а вот карабкается, звенит чепью. А за деревянным забором визжат и крутятся местные кобели.

Немец даже сплюнул.

Непристойно сучке, пусть и черной, карабкаться на дерево.

Успокоился, только когда на густых ветках принял ефиоп прежний вид.

Это и Якунька видел. Не поверил. Вздыхая, постоял рядом, с надеждой спросил:

— Вот почему у немца нос большой?

Догадавшись, что ответа Джон Гоут не знает, сам подсказал:

— Потому, что воздух бесплатный.

А в корчме, улучив момент, деревяшкой для натягивания париков очень ловко ударил по голове попавшего под руку приказчика. «Чтобы произвести хорошее впечатление…»

Драка приятно заняла зрителей. Многие вскочили, чтобы лучше видеть.

Дьяк, длинный, как мельница, громко выл и крутил руками. Сперва как бы показывал, что со всеми сделает, когда до всех дорвется. Потом наконец ворвались караульные — человек пять, грузные, мокрые с дождя. Им от души хотелось топтать живое. «Ну, станешь ли еще песенки сочинять?..»

6.

…Ах, ночь.

…Ледяной ветер завывал, подрагивали стены.

— Это домовой скулит на холоду, дядя, — печально признался Якунька. — Вот вы тут среди льдов избы ставили. А валенок к порогу кто нес? Роняли?

Семейка удивился:

— Роняли.

— Отшибли нутро родимому.

Семейка еще больше удивился.

Никогда не думал, что домовому можно что-то отшибить.

Даже не думал, что в Сибири могут водиться домовые. Они ведь, в сущности, совсем как русские старички — русый волос в скобку, тельце в пушку. Зачем такому в Сибирь? Здесь хватает дикующих. Они в звериных шкурах с головы до ног. Увидят, любопытствуют:

«Ты пришел?»

Ответишь:

«Ну, я».

«Что видел?» — спросят.

«Ну, многое видел».

«Что слышал?»

«Ну, тоже многое».

Тогда садятся, чай пьют.

И вообще, как могли завезти домового в сендуху, если только и делаем, что бегаем от военного немца?

Летом на самом быстром месте реки, где вход сразу в три стремительные протоки, немец специально выставил заметный шест с веткой на верхушке, отклоненной в одну сторону. Как бы особенный указатель — куда плыть. Поймал Семейкиных лазутчиков, выглядывавших путь, все у них выведал и повесил на дереве. А на указанном быстром месте выставил указатель.

Семейка не сомневался: свои указывают.

К счастью, первой пошла лодка с двумя гребцами.

Пронесло ее под каменистыми утесами, резко развернуло и стало бить о заднюю сторону тех же самых утесов — разворачивающимся, пенным, кипящим, как в котле, течением.

В другой раз вышли к опасному перекату.

В таких местах кормщик вообще не отрываясь должен глядеть на стрежень.

Как начнет река менять цвет, как пойдет длинными серыми струями, так непременно править в сторону, где пена темней. Кто ж знал, что хитрый немец выставит на скалу голую дикующую девку? Развеселили ее белым винцом и вытолкали на скалу: вот спляши для вора!

Чуть не угробили коч.

Хорошо, Семейка успел дать кормщику по голове, чем привел в чувство.

Все лето военный немец грамотно гонял воров по сендухе. Уходили от него и сушей, и водой, но немец все время затевал хитрости. Один раз по неизвестному волоку перетащил лодки и незаметно вышел Семейке в тыл. Ударила пушка — ядро страшно сдавило воздух. В другой раз едва ушли с зеленого островка, на котором неудачно решили отсидеться. Если по-русски, то и отсиделись бы. Слали бы вестников друг к другу, переругивались, переманивали людей. А немец — нет! Не хотел терять времени. Все три пушки ударили по острову, калеча редкие деревца, которым еще расти и расти.

Какой тут домовой? Какой валенок? Сто раз затоптали бы в суете.

И так все лето. Не присядешь, не отдохнешь, того смотри набегут стрельцы!

Это только по словам глупого Якуньки получалось, что военный немец преследует якобы не воров, а казенного дьяка за то, что тот спер у него нож.

— Вот утони я, — хвалился наглый Якунька, — немец и остановился бы. Может бы, совсем ушел. А так не отстанет. Ни за что. Зиму пересидит в острожке, а летом все одно — догонит.

— Так может, тебя утопить?

— Ты что! Ты что! Наоборот, приюти меня. Я полезен.

— Чем? — как в сказке спросил Семейка.

Дьяк не ответил.

…Летом было, отбивались в устье реки.

…Снизу и сверху выскочили лодки. На них стрельцы.

…Одноногий их многому научил. Будто всю жизнь так делали — лезли на борт злые, ножи в зубах, дым от пистолей. Запах крови и страха прогнал с берегов птиц. Часть царских холопов сбросили в воду, пусть придут в чувство в ледяной воде. Другую часть оттолкнули в лодках шестами. Немец на одной ноге стоял на борту своего севшего на мель коча (тем и спаслись), кричал обидное.

Семейка довольно морщил побитое оспой лицо.

Пусть мы в сендухе, да все в соболях, а молодой царь в бедном борошнишке.

Ишь, военного немца на нас послал! Вот и ходи теперь в холодном немецком камзоле. Может, уже и нет царя. Ходят слухи, что подменили его в Голландии. Вместе с глиняной трубкой. Теперь Россию, как кочергой, со всех сторон шурудит немец, черт, ада подкидыш. Вот и в Сибирь прислал такого же. А разве сибирский снег потерпит отпечаток чертова копыта?

Так и решил: оживем к весне, обманным путем подпалим немецкое стойбище. Чтоб ни один стрелец не ушел. Кто выскочит из огня, тех на рогатины.

В который раз вспомнил про Алевайку.

Оставил чудесную девку другу приказчику.

Слезно просил, прощаясь: «Вернусь, Иван, храни девку. Припас беру, пищаль, зелье пороховое. А ты пользуйся девкой, пока нет меня. Сытая, сам видишь, бока круглые. Оставляю трехсвечник с зеркальцем. Пусть смотрится. Обману немца, вернусь. Мы и не с такими справлялись. Девка при тебе не заскучает, знаю. Вон у тебя какая печь с вмазанными изразцами — такие издалека везут. Крылатые кони летят по сини. В тепле девка долго не сносится».

Думал, так будет, только одноногий переиначил.

Войдя в острог, беспощадно сжег избы установленных розыском воров, разметал строения. Друга приказчика — за тесную дружбу с ворами — повесил на невысокой ондуше. На ней шишечки, как узелки,

— много навязано. Оказалось, невысокая. Поставили приказчика на колени, чтобы задохнулся скорей. А девку Алевайку, лицо лунное, рогатые брови, немец возит при себе как приманку.

Беда ведь не по лесу ходит, она всегда среди людей.

Когда-то родилась Алевайка от веселого удинского казака. Потом его зарезали шоромбойские мужики, а мать дикующая тихонечко умерла. Получились у Алевайки длинные глаза и лицо тугое, как гриб — земная губа. Совсем молодой приютил девку Семейка, вырастил. Всегда теперь грудь крест накрест шалью перевязана — бабы научили. Дышит туманно.

А сама ничего не боится.

В этом даже немец убедился.

Однажды рассказал ей про голову человека, поднесенную одной царевне на блюде, Алевайка оживилась, подвигала рогатыми бровями:

«Такое хочу».

«Да зачем тебе?»

Пожаловалась: «Семейка меня за деньги оставил приказчику».

«Я ж повесил приказчика».

«Теперь Семейку хочу».

«А мертвецов разве не боишься?»

Когда казенный дьяк передал все это Семейке, тот только сжал губы плотно. Господь знает, как ему поступать. Конечно, нехорошо: у немца одна нога, а живет с чужой девкой, нас называет ворами, гоняется с пушками. А все потому, что в Разбойном приказе жестокий князь-кесарь настрого приказал нанятому за деньги немцу сыскать того Сеньку — вора и разбойника. А то, видите ли, захватил многие сумы медвежьи с мяхкой рухлядью, считай, вся прибыль ясачная прошла у царя меж пальцев. Без всякого снисхождения приказал князь-кесарь повесить самых злых прямо при дороге. А не будет дороги, то при реке. А не будет реки, где угодно!

В длинных переходах Разбойного приказа коптили свечи.

Скрипели перьями сумрачные дьяки и приказные, боялись, что их тоже пошлют в Сибирь. Пройдет азиат в халате, за окошком проскрипит обоз с пропалой рыбой. По стене зеленые пятна — плесень, с улицы — блеянье, мык. Под такой шум князь-кесарь Федор Юрьевич прямо приказал привезти вора Сеньку в Москву в железной клетке, чтобы показать всему народу. Царскую волю следует честь.

А ведь с чего началось воровство?

У казенных анбаров в Якуцке стоял в карауле служилый человек Семейка Козел. С ним был Лазарь, этот без фамилии. Отошел в сторону, а тут явился посыльный от воеводы. Потребовал выдать у караульного Козла припас для какого-то залетного гостиного гостя. «Давай ключи!» Чуть не в драку. Казаки два года ничего не видели, а этому — выдай сразу!

Идти за ключами Семейка отказался.

Гостиный гость вызвал своих людей, пригрозил именем стольника и воеводы Пушкина Василия Никитича. А Семейка все равно отказался. «Вот не пущу к анбарам, — грозно сказал, — никого, пока нам, служилым, не выплатят содержание! И хлебное, и соляное, и денежное». Самого воеводу, явившегося на шум, ухватил за груди, отпихнул прочь.

Конечно, набежали воеводские люди.

Отбившись обухом, Семейка опять схватил стольника и воеводу за груди, поволок из сеней на крыльцо. А там уже десятники, промышленники, гостиной сотни люди. «Не дадим себя больше бить! Уйдем, — закричал Семейка, — в сендуху!» Прямо в лицо обомлевшему воеводе крикнул: «До смерти тебя, может, и не убьем, но длинные руки пообломаем!».

Так взяли припас и три коча.

Хорошие кочи. Проверенные. В каждый погрузилось почти по двадцать человек.

Днища округлые, не страшно войти и в льды — выдавит наружу, как яйцо. На палубах кочка — специальный ворот, с помощью которого снимают судно с мели. Канаты — ноги — от борта до высоких мачт. Уже через три дня, спускаясь по реке, разгромили встречных воеводских людей. Еще через три месяца — у богатого промышленника Язева, возвращавшегося с Алдана, обобрали паруса и снасти. Младшему Язеву, схватившемуся за нож, сломали руку. А там добрались до ясачной рухляди. Много чего взяли за два года вольницы.

Если бы не немец…

Этот — прижал. Не оторвешься.

Глубокой осенью, гонимые жестоким немцем, прошли старую Го-лыженскую протоку и остановились в глухом месте. Пойди сыщи последний оставшийся коч среди многих островов и речек. Поставили четырнадцать изб и баню. Вместо стекол натягивали на крошечные окошечки налимью кожу, вместо дверных ручек привязывали ремешки. Умудрились вытащить судно на берег — почистили обросшее днище, залатали квадратный парус, сменили мачту.

Приходили дикующие в меховых рубашках — омоки и одулы.

Кричали строго с того берега: «Нанкын толухтат!» («Теплого дня!»).

Им тоже отвечали, но близко не подходили: люди какие сердитые. Таких даже бить страшно. Один казенный дьяк Якунька не стеснялся спросить, что у дикующих есть особенное? Отвечали: ничего. Только горшки. Хвосты собольи замешиваем в глину, прочные горшки получаются.

Вот дождемся весны…

Обойдем снегами городище немца, ударим первыми…

Черного ефиопа, про которого рассказывал дьяк, пустим в прорубь, пусть налимы удивятся. Всех побьем, кого найдем. Остальных простим. Среди снегов город поставим с веселыми заставами. Кругом — в рогатинах и в высоких сигнальных башнях, чтоб никакой немец больше не пришел. Сибирь велика. От рыбы кипит река, зверя много. Такой веселый построим вертоград, чтобы даже месяц в небе без какого ущерба! Даже дикующих привлечем. Заметил, что говорит вслух, только услышав Якуньку, охотно подхватившего:

— …ими торговать станем.

— Дурак! У немца научился?

— Да ты что? Ты что? — рвался Якунька. — Я по небогатому уму.

— Где немец ногу потерял?

— Говорит, ядром оторвало.

— А мне говорили, заспал в теплом зимовье, — не поверил Семейка. — Лежал на печке, а нога и выскользни в приоткрывшееся окошечко. Мороз сильный. Так отморозил ногу, лежа на горячей печи, что отнять пришлось.

— Твоя правда.

7.

В разгар морозов перед острожком, занятым стрельцами и казаками, снова стали появляться дикующие. Совсем бесхитростные. Одно на уме: «Что видел? Что слышал?». Сильно дивились отпечатку деревянной ноги. Дивились, почему у рта мохнатые (так русских называли из-за их бород) рубят избы, когда удобнее ставить урасу? И ондушу — печальное дерево зачем валят? Чтобы вырасти выше человека, ему много лет надо. Качали головами: у рта мохнатые уйдут, их избы все равно упадут. Лето придет, мерзлота ходить будет — упадут. Тут целые берега падают летом в реку.

Бесхитростные, дивились.

Немец тоже дивился, привыкнуть не мог.

Считается, что приходишь в совсем новые места, что никто до тебя сюда не заглядывал, пустыня от края до края, а на третий день в особенно пустом месте нашли старое костровище. Промерзлые угольки, пенек рубленый. Дикующие подтвердили: одно время приходил бородатый, мохнатый у рта, брал соболя. Взамен ничего не давал, только дрался.

Пришлось зарезать.

Немец такое считал справедливым.

Девке Алевайке рассказал, как в южном море под звездами за такое вот («Казну грабят!») за борт бросил на веревке человека ногами вверх, чтобы захватывал жадным ртом воду. Спорили, сумеет ли ухватить рыбу ртом? Так он ухватил.

Алевайка широко раскрывала глаза.

Немца слушала, а обижалась на Семейку.

Мучил ее вопрос: сколько денежек, какой припас взял за нее Семейка с приказчика?

— Майн Гатт! У боцмана Плесси на плече обнаружили знак дьявольский. Алое кольцо и как бы черная роза с кровью. Спрашивали по-доброму: откуда знак? Он не знал. Повесили.

Алевайка еще шире раскрывала глаза.

Обижалась на одноногого — какие страсти!

Ходила с ним к дикующим. Те чувствовали родство. Протягивали руки. Особенно к немцу, чтобы убедиться, что он тоже человек. Вот идет, оставляет круглый след. На деревянной ноге нельзя ходить по снегу, а он идет, подпрыгивает, будто его неведомая сила ведет, как шамана. Привел в сендуху стрельцов в шапках. Зачем? Сгинут. Дикующим в голову не могло придти, что потому и дали немцу стрельцов, чтобы не вернулись в Москву. Когда-то убежали из войска с литовского рубежа, государь справедливо решил: зачем такие в России?

Вот и повернул их в Сибирь.

Злые, порченые, ничему не верят. Щепоть для них — кукиш Богу.

Но на дыбу в Разбойный приказ не хотят, в Сибири, считают, все же повеселее. Это князь-кесарь дышал немцу в лицо чесноком: «Привезешь вора Сеньку в клетке?».

«А то!»

Морозы.

Томился.

Магнитная игла, как привязанная, день и ночь указывала в сторону глухой протоки, занятой ворами — Семейкиными людьми.

Аххарги-ю тоже томился.

Сайклы резало от сияния снегов.

Всего тут ничего до этой проклятой Голыженской протоки, такое же пустое место, как вся сендуха, только мороз велик и люди сердитые. Не погонишь тычками в спину. Лопалась земля от лютого холода, бежали по мертвым льдам черные трещины. Живое дерево раздирало до вершины от корня, в смутном воздухе стоял гул.

Но сигналы сущности — лепсли шли ровно.

А немца успокаивала девка.

Совсем дикая, а чему-то научена. Все сама схватывала. Вскормлена русской бабой в русской избе, в сердце — жалость. Жалела, например, повешенного приказчика: считала, что повесили человека не по делу. Да и не успела вытрясти из него, какие такие денежки дал за нее Семейка? На самого Семейку еще больше сердилась: вот оставлял ее приказчику только на год, а сам где бродит?

Всю ломало от любопытства: сколько за нее взял?

Сильно бы обиделась, если б мало.

От надоедливых мыслей ласкалась к немцу, как зверенок. Искала особенного взгляда, ждала весны. В нечаянном жесте, в словечке, оброненном вдруг, проскальзывало в военном немце что-то непостижимо знакомое. Так по сендухе идешь и видишь: нежность травки, толстый гриб, все обычное — болотца, озерца. По бережкам травка растет — вышиной в четверть аршина, листы круглые, стебелек тонок. Морошка да эта травка, вот и жизнь спасена. Идешь — обычно все.

И вдруг — гриб особенный…

Или звезда встанет так, как до того ни разу не видела, больно уколет сердце…

Прижимая руки к теплым грудям, прислушивалась к скрипу снега. Думала (сканировал сознание девки Аххарги-ю), что у рта мохнатые, совсем как звери — охотятся друг на друга. Хотела немца и одновременно хотела, чтоб вернулся Семейка. Понимала, что так не бывает. Терялась от противоречивости.

Среди ночи проснется, дышит.

Невидимый ефиоп посапывает в углу на нарах, как черный мальчик в тулупе.

Темно, смутно. В сердце обида, страшно радовавшая Аххарги-ю. Сама себя спрашивала: зачем такой большой мир? Откуда приходят у рта мохнатые? Почему все так, как имеется? Отчего летучая мышь носится так, будто в том ее личная заслуга? Наконец, для чего ее, нежную Алевайку, одноногий гладит по черным прямым волосам, а государевых приказчиков вешает?

Чувствовала смутно: все это и с нею связано.

Семейка на глухой протоке думал примерно так же.

Кругом страна такая, что со страху одного дня не проживешь.

Когда в страхе уходили от немца через горы, олешки на перевалах ломали ноги, падали в ледяные щели. За пазуху кафтана заткнув теплые рукавицы, Семейка горячо дышал на озябшие пальцы. Уйти от стрельцов, иначе всех перебьют. Морозный туман плыл над снегом. От мехов щеки горели. Дым костров, звериные оболочки. А ночью из светящегося тумана — взгляд. Ну, как бы взгляд. Пойми такое! Будто из кристаллического тумана все в инее смотрит некое лицо — со всей полнотой власти и грозным величием.

Падал снег — пушистая вода. Под ногами становился твердым.

Военный немец копытил снег, пытался догнать казаков. Семейку Козла обещал лично ободрать кнутом, голого выставить на лед протоки, облить водой, чтобы стеклянная статуя стояла неподвижно до весны, утверждая безвыходность любого греха.

Правда, и Семейка не дурак. В свою очередь, обещал отстегнуть немцу деревянную ногу, принародно сжечь на его же спине. Ишь, бляжий сын! Подкидыш ада. Взгляд водянистый.

Якунька тоже нашептывал: этот немец не простой.

Сам де рассказывал по дороге в Москву, что не с одного вора кожу спустил.

Якобы от души вешал англичан на реях. Португальцев жег, заперев в трюме барка. Топил голландцев. Про испанцев — только рукой махал. «Майн Гатт! У марселей отдали по одному рифу, спустили стаксели, грот-тресель взяли на гитовы. Ни один галеон не ушел». А теперь шел по Сибири — крики, несло паленым. Жгли всех, кого находили нужным. Маленький ефиоп ласково спрашивал: «Абеа?» («Ну, как ты?») — и мешал сабелькой угли под ногами привязанных к ондушкам людей.

Ада подкидыш.

Серой от него несло.

Конечно, Господь, создавая живое, заранее знал, кто кому пойдет на корм. Но ведь тоже — как? Немец, к примеру, летом поймал одного Семейкиного человечка, прочел ему что-то вслух по бумажке и привязал к сухому стволу над муравейником. Ну и пусть, ну и оставь, коль так дело решилось, не ставь свечей из человечьего жира, как в аду. А ефиоп, говорят, ко всему прочему просто голыми розовыми ладошками рылся в муравейнике, сердил насекомых.

Аххарги-ю радовался: не разум!

Радовался, что скоро вытащит друга милого с уединенного коричневого карлика.

Знал теперь точно: в природе разумное от неразумного отделяет единственно только чувство красоты — вне всяких инстинктов. Вот дикующие любят одиночество. Для них простор всего дороже. Сендуха большая, уйдут за горизонт — забудут семью. Если потом встретят — начинают жить, как с новой.

Пахнет кровью. Олешки мекают, крутит пурга. Чучуна — совсем дикий человек — выскочит. Дикующий на корточках сидит у небольшого костра, в глазах